Будущему — Лили, Алану, Леноре, Джейсону.

Пусть ваши жизни будут наполнены чудом.

Irvin D. Yalom

LYING ON THE COUCH

Эрнесту нравилось быть психотерапевтом. День за днем пациенты открывали ему самые сокровенные тайники своей жизни. День за днем он успокаивал их, утешал их, прогонял отчаяние. А его за это обожали, холили и лелеяли. И платили ему, не без этого. Хотя Эрнест часто думал, что, не нуждайся он в деньгах, он бы занимался психотерапией на благотворительных началах.

Счастлив тот, кто любит свою работу. Эрнест, разумеется, понимал, что ему повезло. Более того, он понимал, что на него снизошло благословение. Он нашел свое призвание и мог со всей уверенностью заявить, что находится именно там, где должен быть, — на пике своего таланта, интересов, страстей.

Эрнест не был религиозным человеком. Но каждое утро, когда он открывал регистрационную книгу и видел имена восьми-девяти дорогих его сердцу людей, с которыми ему предстояло провести этот день, его охватывало чувство, назвать которое он мог лишь религиозным. В такие моменты его охватывало непреодолимое желание рассыпаться в благодарностях — кому-то, чему-то, что привело его на верный путь.

Бывало, по утрам, вглядываясь в небеса над Сакраменто-стрит, в утренний туман, он представлял, как в неверном свете утра перед ним проходят его предшественники-психотерапевты.

«Спасибо, спасибо вам», — прошептал бы он. Он благодарил их всех — всех целителей, врачующих отчаяние. В первую очередь — прародителей, чьи неземные силуэты были едва различимы: Иисус, Будда, Сократ. Далее — чуть более отчетливые образы отцов-основателей: Ницше, Кьеркегор, Фрейд, Юнг. Ближе — старшее поколение терапевтов: Адлер, Хорни, Салливан, Фромм и милое улыбчивое лицо Шандора Ференци.

Несколько лет назад они откликнулись на его отчаянную мольбу, когда после практики в лечебнице он повел себя как любой полный амбиций молодой нейропсихиатр и занялся нейрохимическими исследованиями, обещавшими большое будущее и море возможностей для личностного роста. Прародители знали, что он сбился с пути. Его место было не в научной лаборатории. И не на раздаче лекарств в психофармакологии.

Они послали к нему вестника — забавного, курьезного посланника власти, — чтобы вернуть его на предназначенный ему путь. До этого дня Эрнест не знал, почему он решил посвятить себя психотерапии. Но он помнил, когда принял это решение. Он помнил этот день со всей ясностью. Прекрасно помнил он и посланника. Это был Сеймур Троттер, человек, которого он видел лишь однажды, но который изменил его жизнь раз и навсегда.

Шесть лет назад председатель кафедры назначил Эрнеста на прохождение практики в Стэнфордском комитете этики клинической медицины, и первым дисциплинарным иском, с которым ему пришлось работать, было дело доктора Троттера. Сеймур Троттер был патриархом психиатрии и бывшим президентом психиатрической ассоциации семидесяти одного года от роду. Он был обвинен в сексуальных домогательствах к своей тридцатидвухлетней пациентке.

В то время Эрнест был помощником профессора, четыре года назад закончившим учебную практику в лечебнице. У него была постоянная работа в сфере нейрохимических исследований — и ни малейшего представления о мире психотерапии. Именно поэтому он не понимал, почему именно ему поручили работать с этим случаем, а произошло это именно потому, что никто другой за него не взялся бы: любой психотерапевт со стажем в Северной Каролине благоговел перед Сеймуром Троттером — и боялся его.

В качестве места для проведения интервью Эрнест выбрал строгий административный кабинет больницы и приложил все усилия к тому, чтобы выглядеть официально. В ожидании доктора Троттера он поглядывал на часы, перед ним лежала папка с иском, но он не открывал ее. Чтобы остаться беспристрастным, Эрнест решил беседовать с обвиняемым, не имея никакой исходной информации, что позволило бы ему выслушать историю из его уст без каких бы то ни было предубеждений. Он ознакомится с содержанием этой папки позже и, если возникнет такая необходимость, назначит вторую встречу.

Он слышал стук, раздающийся в холле. Доктор Троттер слеп? Его никто об этом не предупреждал. Стук, сопровождаемый шарканьем, приближался. Эрнест встал и вышел в холл.

Нет, он не слеп. Калека. Доктор Троттер ковылял по коридору, неловко балансируя между двумя тростями. Согнувшись, он широко расставлял трости, держа их практически на вытянутых руках. Его крепкие, сильные подбородок и скулы были в хорошей форме, но все остальное пространство было покрыто морщинами и старческими пятнами. Кожа на шее собралась в крупные складки, из ушей выбивались пучки белой поросли. Но годы не могли взять свое — что-то юное, даже мальчишеское осталось в этом человеке. Что же это? Может, волосы — ежик густых седых волос — или одежда — синяя джинсовая куртка поверх белого свитера с высоким горлом.

Знакомство прошло в дверях. Доктор Троттер сделал два нетвердых шага, вдруг вскинул свои трости, бешено завертелся и, словно по чистой случайности, спланировал прямо на свой стул.

«О-па! Что, удивился?»

Эрнест не мог позволить себе сойти с намеченного пути. «Доктор Троттер, вы понимаете, для чего нужно это интервью и почему я записываю его на пленку?»

«Я слышал, что руководство госпиталя собирается представить меня к награде как лучшего сотрудника месяца».

Эрнест не ответил. Он не отрываясь смотрел в его огромные круглые очки.

«Простите, я знаю, что у вас есть работа и вам надо ее выполнять, но, когда размениваешь восьмой десяток, начинаешь смеяться над такими вот удачными приколами. Да, на прошлой неделе пошел семьдесят второй год. А вам сколько лет, доктор?.. Я забыл, как вас зовут. Каждую минуту, — произнес он, постучав себя по голове, — дюжины нейронов коры головного мозга вылетают наружу, словно дохнущие мухи. Самое забавное в этом то, что я опубликовал четыре работы по болезни Альцгеймера — разумеется, уже не помню где, но в хороших журналах. Вы знали об этом?»

Эрнест покачал головой.

«Итак, вы не знали, я забыл, так что мы с вами в одной лодке. Знаете, что самое классное в болезни Альцгеймера? Ваши новые знакомые оказываются вашими старыми друзьями, и вы сами можете класть себе подарки под елку».

Эрнеста все это раздражало, но он не смог сдержать улыбку.

«Итак, ваше имя, возраст, мировоззренческая позиция?»

«Доктор Эрнест Лэш, а остальное, доктор Троттер, скорее всего на данный момент к делу не относится. Нам сегодня предстоит много работы».

«Моему сыну сорок. Вы не старше его. Я знаю, что вы выпускник Стэнфорда. Слышал, в прошлом году у вас были серьезные выступления. Вы хорошо справились. Очень четкое изложение материала. Сейчас психофармакология на волне, не так ли? И как же вас сейчас учат психотерапии? Вас вообще этому учат?»

Эрнест снял часы и положил их на стол. «Когда-нибудь, в другой раз, я с радостью представлю вам копию стэнфордского расписания, но сейчас, доктор Троттер, прошу вас, давайте приступим к делу. Пожалуй, лучше всего, если вы сами расскажете мне о миссис Феллини».

«Ладно, ладно, ладно. Вы хотите, чтобы я был серьезен. Вы хотите, чтобы я рассказал вам свою историю. Садись, паренек, и слушай мою историю. Начнем с начала. Было это года четыре назад — как минимум четыре года назад…Я потерял все свои записи об этой пациентке… что говорится об этом в вашей папке, когда это было? Что? Вы не читали материалы дела. Лень? Или пытаетесь избежать ненаучной непредвзятости?»

«Прошу вас, доктор Троттер, продолжайте».

«Первый принцип интервью — создать теплую атмосферу доверия. Вы справились с этой задачей настолько искусно, что теперь мне намного легче говорить с вами об этих болезненных и неприятных вещах. О, это вас трогает. Будьте поосторожнее со мной, доктор Лэш, я сорок лет читал лица. У меня это очень хорошо получается. Но если вы больше не будете меня перебивать, я начну. Готовы?

Несколько лет назад — скажем, около четырех лет — женщина, Белль, вошла в мой кабинет, я бы даже сказал, втащила себя — или вволокла. Да, лучше так. Вволокла — есть такой глагол? Лет тридцать пять, из хорошей обеспеченной семьи — шведско-итальянской, — в депрессии, на улице лето, а она в блузке с длинными рукавами. Явно резала себе вены, все запястья в порезах. Доктор Лэш, если летом человек носит одежду с длинными рукавами, трудный пациент, можете не сомневаться: перед вами любитель резать вены или колоть наркотик. Привлекательная, с потрясающей кожей, чарующие глаза, элегантно одетая. Настоящий класс, но на грани упадка.

Большой стаж саморазрушения. Сами понимаете: наркотики, все попробовала, ничего не пропустила. Когда мы встретились впервые, она опять начала пить и колола героин. Но так никогда и не привыкала к наркотикам по-настоящему. Как-то ей это удавалось — есть такие люди, — но она работала над этим. Не обошлось и без пищевого расстройства. В основном анорексия, но бывали и приступы булимической рвоты. Я уже говорил о том, что она резала вены, — все руки, запястья сплошь покрыты шрамами: ей нравилась боль, нравилась кровь, только в эти мгновения она чувствовала себя живой. Пациенты твердят об этом постоянно. Полдюжины госпитализаций — краткосрочных, она выписывалась через пару дней. Вся больница радовалась, когда она выписывалась. Она была настоящим специалистом, гением прямо-таки по части беспорядков. Помните «Игры, в которые играют люди» Эрика Берна?

Нет? Это, наверное, было до вас. Боже святый, я чувствую себя стариком. Хорошая штука — Берн был умный малый. Прочтите, такое не должно забываться.

Замужем, детей нет. Она не хотела их заводить, говорила, что этот мир — слишком жуткое и гадкое место, чтобы приводить сюда детей. Хороший муж, отвратительные отношения. Он очень хотел детей, из-за этого постоянно были стычки. Он был банкиром, занимался инвестициями, как и ее отец, вечно в разъездах. Через несколько лет семейной жизни его либидо умерло — или переключилось на зарабатывание денег: он хорошо зарабатывал, но ему никогда не удавалось сорвать по-настоящему большой куш, как ее отцу. Дела, дела, дела, спал с компьютером. Может, его он и трахал, кто знает. Но Белль он не трахал, это уж точно. По ее словам, он годами избегал ее. Может быть, потому, что злился из-за того, что у него не было детей. Трудно сказать, на чем держался их брак. Он был воспитан в семье последователей «Христианской науки»[1] и отказывался пройти курс семейной терапии или какой-либо другой психотерапии. Но она говорила, что никогда по-настоящему не настаивала на этом. Посмотрим. Что еще? Направляйте меня, доктор Лэш.

Предыдущие терапевты? Хорошо. Важный момент. Я всегда задаю этот вопрос в первые полчаса. Непрекращающийся курс терапии — или попытки терапевтического воздействия, — начавшийся еще в подростковом возрасте. Прошла через руки всех женевских терапевтов, ездила в Цюрих к психоаналитикам. Училась в американском колледже, в Помоне, переходила от терапевта к терапевту, причем с большинством из них дело ограничивалось единственным сеансом. На трех-четырех терапевтах она застревала по нескольку месяцев, но ни с кем не получалось ничего путного. Белль была — и остается — очень свободолюбивой. Никто не может быть достойным ее или по крайней мере подходящим. У каждого терапевта находился какой-то недостаток: слишком формальный, слишком помпезный, слишком критичный, слишком снисходительный, слишком деловой, слишком холодный, слишком озабоченный диагностикой, слишком зависимый от стереотипов. Психиатрическое воздействие? Психологическое тестирование? Поведенческие протоколы? Забудьте! Все это советуют, и всех она сразу же отбраковывала. Что еще?

Почему она выбрала меня? Замечательный вопрос, доктор Лэш. Конкретизирует беседу и ускоряет процесс. Мы скоро сделаем из вас психотерапевта. У меня было такое ощущение, еще когда я слышал ваши выступления. Хорошая голова, острый ум. Это было видно по тому, как вы преподносили материал. Но что мне понравилось больше всего, так это то, как вы докладывали о случаях, с которыми работали, особенно то, как вы позволяете пациентам воздействовать на вас. Я увидел в вас полный набор нужных инстинктов. Как говорил Карл Роджерс, «не теряйте время на обучение терапевтов, лучше посвятите это время их отбору». Я всегда считал, что в этих словах большая доля правды.

Итак, на чем я остановился? А, как она вышла на меня. Ее гинеколог, которого она обожала, в свое время был моим пациентом. Он сказал ей, что я правильный парень, не трепач и берусь за любые случаи. Она нашла меня в библиотеке, и ей понравилась моя статья пятнадцатилетней давности, в которой я рассматривал предложение Юнга относительно изобретения нового терапевтического языка для каждого отдельного пациента. Знаете эту статью? Нет? «Журнал ортопсихиатрии». Я пришлю вам копию. Я зашел даже дальше, чем Юнг. Я предложил изобретать новый вид терапии для каждого отдельного пациента, предложил со всей серьезностью относиться к идее уникальности каждого пациента и разрабатывать для каждого из них свой уникальный психотерапевтический метод.

Кофе? Да, я пожалуй, не откажусь. Черный. Благодарю вас. Так что вот как она нашла меня. Доктор Лэш, следующее, о чем вы должны меня спросить? Зачем? Именно. Именно об этом. Такой вопрос всегда надо задавать новому пациенту, если вы хотите, чтобы ваша работа была продуктивной. Ответ такой: опасные сексуальные выходки. Это понимала даже она сама. Она всегда вытворяла что-то подобное, но сейчас это начинало переходить все возможные пределы. Представьте, на скоростном шоссе она пристраивалась рядом к грузовику или трейлеру — достаточно высокому для того, чтобы водитель мог видеть, что происходит в салоне ее машины, — задирала юбку и мастурбировала — на скорости восемьдесят миль в час. Безумие. Потом она поворачивала, и, если водитель следовал за ней, она останавливалась, забиралась к нему в кабину и делала ему минет. Смертельный номер. И таких случаев тьма. Она настолько не контролировала себя, что, когда уставала, отправлялась в какой-нибудь низкопробный бар Сан-Хосе, иногда там тусовались чикано, иногда черные, и снимала кого-нибудь. Она получала кайф от опасных ситуаций, когда ее окружали незнакомые мужчины, потенциальные насильники. Опасность исходила не только от мужчин, но и от проституток, которые приходили в бешенство оттого, что она занималась их делом и уводила их клиентуру. Они грозились убить ее, так что ей приходилось кочевать с одного места на другое. А СПИД, герпес, безопасный секс, презервативы? Как будто она ничего обо всем этом не слышала.

Так что приблизительно в таком состоянии была Белль, когда мы начали работать с ней. Представляете себе ситуацию? У вас есть какие-нибудь вопросы или мне можно продолжать? О’кей. Итак, каким-то образом во время первой нашей встречи я прошел все ее испытания. Она вернулась во второй раз и в третий, так что мы начали курс терапии, встречаясь по два, а иногда по три раза в неделю. Целый час я самым подробным образом расспрашивал ее о работе с предыдущими терапевтами. Эта стратегия всегда очень полезна при работе с трудными пациентами, доктор Лэш. Узнайте, как они ее лечили, и старайтесь не повторять их ошибок. Выкиньте из головы эту чушь о том, что пациент не готов к терапевтическому воздействию! Это терапевтическое воздействие не готово к пациенту. Но для того чтобы быть способным изобрести новую терапию для каждого пациента, вы должны быть смелым и креативным.

Белль Феллини не была тем пациентом, с которым можно было работать при помощи традиционных техник. Если бы я продолжил играть свою нормальную профессиональную роль: собирал информацию, рефлексировал, эмпатировал, интерпретировал… пф! Она бы сбежала. Поверьте мне. Sayonara[2]. Auf Wiedersehen[3]. Именно так заканчивались ее отношения со всеми терапевтами, которые ей попадались, причем многие из них были на хорошем счету. Знаете эту старую шутку — операция прошла успешно, но пациент скончался.

Какими методиками пользовался я? Боюсь, вы перестали меня понимать. Моя методика состоит в том, чтобы не придерживаться ни одной методики! Я не умничаю, доктор Лэш, это первое условие качественной психотерапии. Если вы станете терапевтом, вы тоже будете следовать этому правилу. Я пытался быть более человечным и менее механистичным. Я не составляю систематизированные терапевтические планы — после сорока лет практики вы бы тоже не стали этим заниматься. Я доверяю своей интуиции. Но вам, как новичку, это не подходит. Оглядываясь назад, я понимаю, что самым удивительным аспектом патологии Белль была ее импульсивность. У нее появляется желание — бинго! Она начинает делать все для его осуществления. Помню, я хотел повысить ее толерантность[4] к фрустрации. Это была моя начальная точка, моя первоочередная, а может — и основная цель терапии. С чего же мы начали? Без своих записей мне трудно вспомнить, с чего все начиналось, — столько лет прошло.

Я же говорил вам, что я потерял их. Вижу сомнение на вашем лице. Записи пропали. Исчезли, когда я переезжал из офиса в офис два года назад. Вам ничего не остается, кроме как поверить мне на слово.

Главное, что мне запомнилось из этого начального периода, так это тот факт, что дела шли намного лучше, чем я мог представить. Не знаю почему, но я сразу приглянулся Белль. Вряд ли это заслуга моей ослепительной внешности. Мне как раз сделали операцию на катаракту, так что мои глаза выглядели отвратительно. Да и моя атаксия[5] особой сексуальности к моему облику не прибавляет. Это наша семейная мозжечковая атаксия, если хотите знать. Прогрессирующая. Я еще похожу на своих двоих годик-другой, а потом три-четыре года посижу в инвалидном кресле. Cest la vie.

Полагаю, я подкупил Белль тем, что обращался с ней как с личностью, с человеком. Я поступал именно так, как вы поступаете сейчас, и я, доктор Лэш, очень рад, что вы действуете так же. Я не читал ни одну ее карту. Я взялся за это дело вслепую, хотел иметь совершенно свежий, незатуманенный взгляд на вещи. Белль никогда не была для меня диагнозом: ни пограничным состоянием, ни пищевым расстройством, ни компульсивным антисоциальным расстройством. Так я отношусь ко всем своим пациентам. Надеюсь, я не стану диагнозом для вас.

Считаю ли я необходимым ставить диагноз? Ну, я знаю, что все вы, теперешние выпускники, да и вся психофармакологическая промышленность только этим и живете. Психиатрические журналы переполнены бессмысленными рассуждениями о нюансах диагностики. Это все будет забыто. Я знаю, некоторые психозы нуждаются в диагностике, но в повседневной психотерапии роль диагностики невелика — а то и негативна. Вы никогда не задумывались над тем, что поставить пациенту диагноз при первой встрече легко, но чем лучше вы его узнаете, тем задача становится сложнее? Спросите об этом любого опытного терапевта в частной беседе, и он скажет вам то же самое! Иными словами, уверенность обратно пропорциональна осведомленности. Такая вот наука, ага?

Я пытаюсь объяснить вам, доктор Лэш, что я не просто не поставил диагноз Белль, я и не мыслил такими категориями. Я и сейчас не думаю. Несмотря на все случившееся, на все, что она сделала, я так не думаю. И я думаю, что она знала об этом. Мы были всего лишь двоими людьми, вступающими в контакт. И мне нравилась Белль. Всегда нравилась. Очень! И она это знала. Может, в этом все дело.

Белль не была хорошим пациентом для разговорной терапии — ни для одной ее разновидности. Импульсивная, предпочитающая действия размышлениям, неспособная к интроспекции, к свободным ассоциациям; собственный внутренний мир ее совершенно не интересовал. Она никогда не справлялась с традиционными терапевтическими заданиями, такими, как самоисследование, инсайт, что только понижало ее самооценку. Вот почему терапия всегда оказывалась неэффективной. И вот почему я был уверен в необходимости направить ее внимание в иное русло. Вот почему мне пришлось изобрести новый терапевтический подход специально для Белль.

Например? Хорошо, я приведу вам пример. Это произошло в самом начале терапии, на третьем или, возможно, четвертом месяце. Тогда я вплотную занимался ее самодеструктивным сексуальным поведением и расспрашивал ее о том, что ей действительно нужно от мужчин, в том числе и от первого мужчины в ее жизни — ее отца. Но я старался впустую. Она наотрез отказывалась говорить о прошлом — слишком много говорила об этом с другими терапевтами, заявила она. Еще она была уверена в том, что раскапывание могил прошлого служит лишь благовидным предлогом для того, чтобы снять с себя ответственность за собственные поступки. Она прочла мою книгу по психотерапии и цитировала по ней мои же слова. Меня это бесило. Когда пациенты начинают сопротивляться, цитируя твои собственные книги, можешь считать, что тебя взяли за жабры.

На одном из сеансов я попросил ее рассказать какую-нибудь детскую мечту или сексуальную фантазию, и в конце концов, чтобы посмешить меня, она пересказала одну повторяющуюся фантазию, которая была у нее лет в восемь-девять: на улице страшный ливень, она входит в комнату, замерзшая и вымокшая до нитки. Там ее ждет пожилой мужчина. Он обнимает ее, снимает промокшую одежду, вытирает огромным теплым полотенцем, поит горячим шоколадом. И я предложил ей разыграть сценку: сказал ей, чтобы она вышла из кабинета и вошла обратно, притворяясь, что промокла и замерзла. Я, разумеется, опустил сцену с раздеванием, принес из ванной внушительных размеров полотенце, хорошенько вытер ее — все это без всякого сексуального подтекста, как и было всегда. Я «высушил» ее волосы, после чего закутал ее в полотенце, усадил на стул и приготовил чашку растворимого горячего шоколада.

Не спрашивайте, почему я решил проделать это именно тогда. С таким большим стажем практики, как у меня, начинаешь доверять своей интуиции. И этот случай изменил все. Какое-то время Белль не могла произнести ни слова, в ее глазах стояли слезы, а потом она разрыдалась, как дитя. Белль никогда, никогда не плакала у терапевтов. Ее сопротивление как рукой сняло.

Что я имею в виду под исчезновением сопротивления? Я имею в виду, что она стала доверять мне, поверила в то, что мы с ней находимся по одну сторону баррикад. Технический термин, доктор Лэш, обозначающий этот феномен, — «терапевтический альянс». После этого она стала настоящим пациентом. Она смело делилась важной информацией. Она начала жить в ожидании следующего сеанса. Терапия стала центром ее вселенной. Снова и снова она повторяла, как много я для нее значу. И все это — через каких-то три месяца.

Не слишком ли много я значил для нее? Нет, доктор Лэш, терапевт не может значить для пациента слишком много в самом начале терапии. Даже Фрейд пользовался стратегией замены психоневротического состояния на невроз переноса — это эффективнейший способ, помогающий взять под контроль деструктивные симптомы.

Это привело вас в замешательство. Ну что обычно происходит, когда пациент становится одержим терапевтом? Он подолгу размышляет над каждым сеансом, ведет бесконечные воображаемые диалоги с терапевтом между сеансами. Со временем на место симптомов приходит терапия. Иными словами, пациентом перестают управлять внутренние невротические факторы, и он начинает меняться под воздействием требований терапевтических отношений.

Нет, спасибо, кофе достаточно, Эрнест. Но вы не обращайте внимания, пейте. Вы не возражаете, если я буду называть вас Эрнестом? Хорошо. Итак, чтобы добиться результатов, я решил воспользоваться ее состоянием. Я сделал все, что мог, чтобы стать для нее максимально значимым. Я отвечал на все без исключения вопросы о своей жизни, я поддерживал то, что было в ней позитивного. Я рассказывал ей, насколько она умна и красива. Я ненавидел то, что она делает с собой, и прямо, без обиняков ей об этом заявлял. Мне было нетрудно: все, что от меня требовалось, — говорить правду.

Вы спрашивали меня, какой методикой я оперировал. Может, лучшим ответом на этот вопрос будет следующее: я говорил правду. Со временем я стал играть более важную роль в ее фантазиях. Она подолгу рассказывала о своих фантазиях, касающихся нас обоих, — как мы просто проводим время вместе, обнимаемся, я играю с ней, словно с ребенком, кормлю ее. Однажды она принесла в кабинет баночку желе «Jell-O», ложку и попросила меня покормить ее, что я и сделал, вызвав бурную радость.

Звучит вполне невинно, правда? Но я знал, еще в самом начале, что за всем этим неясно вырисовывается тень. Я знал это, я знал это, когда она рассказывала, как она возбудилась, когда я кормил ее. Я знал это, когда она рассказывала о том, как она подолгу плавает в каноэ, по два-три дня в неделю, только чтобы побыть в одиночестве, плыть по воде и наслаждаться фантазиями обо мне. Я знал, что рискую, но это был просчитанный риск. Я хотел позволить сформироваться позитивному переносу, который мог бы впоследствии использовать для борьбы с ее саморазрушительными тенденциями.

И через несколько месяцев я стал играть такую большую роль в ее жизни, что получил возможность добраться до ее патологии. Для начала я занялся вопросами жизни и смерти: ВИЧ, сцены в барах, шоссейный ангел милосердия, практикующий оральный секс. Она сдала кровь на ВИЧ — отрицательная реакция, слава богу. Я помню, как мы в течение двух недель ждали результатов анализа. Надо сказать, что переживал я не меньше ее.

Вам когда-нибудь приходилось работать с пациентом, ожидающим результатов анализа на ВИЧ? Нет? О Эрнест, этот период ожидания — непаханое поле возможностей. Вы можете использовать его для того, чтобы провести по-настоящему серьезную работу. Несколько дней пациенты проводят лицом к лицу со своей собственной смертью, возможно, первый раз в жизни. В это время вы можете помочь им исследовать список приоритетов и внести в него изменения, сделать основой их жизни то, что имеет реальное значение. Я иногда называю это терапией экзистенциального шока. Но не в случае Белль. Ее это не беспокоило. Просто отказывалась верить. Как и большинство пациентов, склонных к саморазрушению, она была уверена в собственной неуязвимости — умереть она могла лишь от собственной руки.

Я рассказал ей о ВИЧ, о герпесе, которого, что удивительно, у нее тоже не оказалось, о безопасном сексе. Я рассказал ей о более безопасных местах, где можно подцепить мужчину, если уж ей обязательно надо это сделать: теннисные клубы, собрания Ассоциации родителей-учителей, читальные залы книжных магазинов. Белль была неподражаема, она была способна назначить тайное рандеву совершенно незнакомому красавцу за каких-то пять-шесть минут, причем в десяти футах могла в этот момент находиться ничего не подозревающая жена. Должен отметить, я завидовал ей. Большинство женщин не ценят свое счастье в этом плане. Можете представить себе мужчину — особенно такую старую развалину, как я, — проделывающего что-то подобное с такой легкостью?

Поразительным качеством Белль при всем том, о чем я уже рассказал вам, была ее абсолютная честность. На первых двух сеансах, когда мы решали, что будем работать вместе, я поставил основное условие терапии — стопроцентная честность. Она должна была сообщать мне обо всех значимых событиях, происходящих в ее жизни: употребление наркотиков, импульсивные сексуальные выходки, порезы, рвота, фантазии — обо всем. Иначе, сказал я ей, мы только потратим время зря. Но если она делится чем-то со мной, то может с полной уверенностью рассчитывать на меня — я помогу ей справиться с этим. Она дала мне это обещание, и мы скрепили этот контракт церемонным рукопожатием.

И, насколько мне известно, она свое обещание сдержала. На самом деле это было частью моего метода, потому как, если бы в течение недели произошли какие-либо серьезные срывы, например, она порезала себе руки или отправилась в бар, я бы проанализировал их до мельчайших подробностей. Я настоял бы на глубоком и длительном исследовании всех происшествий, имевших место незадолго до срыва. «Прошу вас, Белль, — говорил я, — я должен услышать все, что происходило до этого, все, что может помочь нам понять, почему это произошло: как вы провели утро, о чем вы думали, что чувствовали, о чем мечтали». И Белль оказывалась припертой к стенке: она хотела поговорить о множестве других вещей, и ей ужасно не нравилось тратить значительную часть сеанса на подобные разговоры. Только это помогало мне держать ее импульсивность под контролем.

Инсайт? Не самый частый гость в терапии Белль. О, она начала понимать, что чаще всего ее импульсивным срывам предшествует ощущение омертвелости и опустошенности и что риск, порезы, секс, кутежи были попыткой заполнить себя чем-то или вернуть себя к жизни.

Но чего Белль никак не могла понять, так это абсолютной бесплодности этих попыток. После каждой из них наступал обратный эффект, так как далее следовало появление острого чувства стыда и новые, более отчаянные — и более саморазрушительные — попытки почувствовать себя живой. Белль с каким-то невероятно бестолковым упорством не желала понимать, что ее поведение влечет за собой определенные последствия.

Так что на инсайт надеяться не приходилось. Мне нужно было предпринять что-то другое, и я испробовал все, что есть в книгах и чего в них нет, чтобы сдержать ее импульсивность. Мы составили список ее самодеструктивных видов поведения, и она дала согласие не совершать ничего из того, что записано в этот список, не позвонив предварительно мне и не предоставив мне шанс отговорить ее. Но звонила она редко, потому что не хотела посягать на мое личное время. Где-то в глубине души она была уверена, что моя преданность на самом деле ничего не стоит, что я скоро устану и избавлюсь от нее. Мне никак не удавалось ее переубедить. Она просила дать ей какое-нибудь конкретное напоминание обо мне, чтобы она могла иметь его при себе. Это помогло бы ей контролировать себя. «Выберите что-нибудь из того, что есть в офисе», — сказал я ей. Она сняла с моей куртки шейный платок. Я отдал платок ей, но перед этим написал на нем слова, представлявшиеся мне важными:

Последние пять лет три дня в неделю Джастин Астрид начинал свой день с визита к доктору Эрнесту Лэшу. Сегодняшнее утро началось точно так же, как и семьсот предыдущих: в 7.50 утра он вошел в здание в викторианском стиле на Сакраменто-стрит, выкрашенное в приятные глазу розовато-лиловый и красновато-коричневый цвета, миновал вестибюль, поднялся на второй этаж, вошел в слабо освещенную приемную Эрнеста Лэша, пропитанную густым, насыщенным ароматом жаркого по-итальянски. Джастин вдохнул аппетитный аромат, налил себе кофе в чашку японского фарфора, вручную расписанную орнаментом из плодов хурмы, сел на жесткий зеленый диван и открыл спортивный раздел «Сан-Франциско кроникл».

Но Джастин не мог читать о вчерашнем бейсбольном матче. Не сегодня. Произошло кое-что очень важное, так что и обстановка требовалась торжественная. Он закрыл газету и уставился на дверь кабинета Эрнеста.

Ровно в восемь утра Эрнест убрал папку Сеймура Троттера в картотеку, пролистал карту Джастина, прибрался на столе, сунул газету в ящик стола, спрятал кофейную чашку, встал и, перед тем как открыть дверь, обернулся и оглядел кабинет. Никаких следов обитания человека. Хорошо.

Он открыл дверь, и пару мгновений мужчины смотрели друг на друга. Лекарь и пациент. Джастин с «Кроникл» в руке, газета Эрнеста спрятана в глубине ящика стола. Джастин в темно-синем костюме и итальянском шелковом полосатом галстуке. Эрнест в темно-синем блейзере и цветастом галстуке от Либерти. У обоих около пятнадцати фунтов лишнего веса, у Джастина они ушли в подбородки и щеки, а у Эрнеста — в переваливающийся через брючный ремень живот. Джастин носил закрученные вверх, тянущиеся к носу усы. Ухоженная борода Эрнеста была самой опрятной чертой его внешности. На живом, подвижном лице Джастина выделялись тревожные, бегающие глазки. Эрнест носил тяжелые круглые очки и мог долгое время не моргать.

«Я ушел от жены, — сказал Джастин, устроившись на своем стуле. — Вчера вечером. Просто взял и ушел. Провел ночь с Лаурой». Он произнес все это спокойным, бесстрастным голосом, после чего замолчал и уставился на Эрнеста.

«Вот так просто?» — тихо спросил Эрнест.

«Вот так просто, — улыбнулся Джастин. — Когда я понимаю, что нужно делать, я время зря не теряю».

Последние несколько месяцев юмор прочно обосновался в их разговорах. Обычно Эрнест это только приветствовал. Его супервизор, Маршал Стрейдер, говорил, что появление в терапии шутливых эпизодов — хороший знак.

Но Эрнест не шутил, когда говорил «вот так просто». Заявление Джастина ввергло его в полное смятение. Он был взбешен! Пять лет он лечил Джастина — пять лет рвал жилы, пытаясь помочь ему бросить жену. А сегодня он между прочим сообщает ему, что ушел от нее.

Эрнест вспомнил первый сеанс Джастина и первые его слова: «Помогите мне развестись!» Несколько месяцев Эрнест тщательно исследовал ситуацию. И в конце концов пришел к выводу: Джастин должен развестись. Это был один из самых нездоровых браков, которые Эрнесту доводилось видеть. И потом, за пять лет Эрнест испробовал все известные ему психотерапевтические методики, чтобы помочь Джастину вырваться из этого ада. Ничего не получилось.

Эрнест был упрямым терапевтом. Никто никогда не мог упрекнуть его в том, что он работает вполсилы. Большинство коллег считали его слишком активным, слишком амбициозным в терапии. Супервизор постоянно пытался осадить своего подопечного: «Тпру, ковбой, помедленнее на поворотах! Подготовь почву. Ты не можешь заставить человека измениться». Но в конце концов даже Эрнесту пришлось признать свое поражение. Ему всегда нравился Джастин, он не переставал надеяться, что его жизнь когда-нибудь переменится к лучшему, но со временем Эрнест уверился в том, что он никогда не сможет бросить жену, что ему так никогда и не удастся сдвинуть его с места, — слишком глубоко разрослись корни, и Джастин так и будет мучаться с опостылевшей женой до конца дней своих.

Эрнест начал ставить перед Джастином более скромные терапевтические цели: по возможности усовершенствовать неудачный брак, достичь большей самостоятельности в профессиональной деятельности, развить лучшие коммуникативные способности. Эрнест мог справиться с этим не хуже, чем любой другой терапевт. Но ему было скучно. Терапия становилась все более предсказуемой; не происходило ничего неожиданного. Эрнест скрипел зубами и старался не уснуть, прячась за стеклами очков. Он перестал обсуждать Джастина со своим супервизором. Он уже подумывал предложить Джастину перейти к другому терапевту и представлял его реакцию.

И вот сегодня Джастин приходит и беспечно бросает, что бросил жену.

Эрнест, пытаясь скрыть бушующие эмоции, вытащил из коробки салфетку и начал протирать стекла очков.

«Расскажите мне об этом, Джастин».

Плохой ход. Он сразу это понял. Он надел очки и сделал в блокноте пометку: «Ошибка — попросил дать мне информацию — контрперенос?»

Потом он пройдется по этим пометкам с Маршалом, супервизором. Но Эрнест и сам понимал, что глупо вытягивать информацию из пациента. Почему он должен уговаривать Джастина рассказывать дальше? Нельзя давать волю любопытству. Невоздержанный — вот как назвал его Маршал пару недель назад. «Тебе нужно научиться ждать, — сказал бы Маршал. — Джастину должно быть важнее рассказать тебе об этом, чем тебе это услышать.

А если он решит не говорить тебе ничего, ты должен поднять вопрос о том, почему он приходит к тебе, платит тебе, но утаивает от тебя информацию».

Эрнест знал, что Маршал прав. Но правильность техник его не волновала — это был необычный сеанс. Спящий Джастин проснулся и ушел от жены! Эрнест посмотрел на своего пациента; ему показалось или Джастин и правда казался сегодня более сильным? Ни подобострастных кивков, ни сутулости, ни нерешительности, ни извинений за газету, которую он уронил на пол около своего стула. Он даже не вертелся на стуле, пытаясь сделать так, чтобы белье не жало.

«Ну… хотелось бы, конечно, чтобы было о чем рассказать, — все прошло так легко и просто. Словно на автопилоте. Я просто сделал это. Просто взял и ушел». Джастин замолчал.

И снова Эрнест не сдержался: «Что вы еще можете сказать, Джастин?»

«Это все из-за Лауры, моей юной подруги».

Джастин редко говорил о Лауре, но каждый раз, когда упоминал ее, он называл ее своей «юной подругой». Эрнеста это раздражало. Но он не подал виду и промолчал.

«Знаете, я проводил с ней много времени. Наверное, я мало рассказывал вам об этом. Не знаю, почему я не говорил с вами о ней. Но я встречался с ней почти каждый день. Мы обедали вместе, или ходили гулять, или шли к ней домой, чтобы пошалить в постели. Наши отношения становились все ближе, мне было так хорошо с ней. А потом, вчера, Лаура прямо сказала: «Джастин, пора тебе перебираться ко мне».

И знаете что, — продолжал Джастин, поправляя кончик усов, щекочущий ему нос, — я подумал, что она права. Действительно пора».

Лаура говорит ему бросить жену, и он бросает жену. Эрнест вдруг вспомнил статью о брачном поведении рыб, обитающих в коралловых рифах. Ихтиологи могут с легкостью определить доминирующего самца или самку: они просто наблюдают за самкой в движении и видят, как она заметно нарушает плавательные паттерны большинства самцов — всех, кроме доминирующего. Вот она, разрушительная сила женской красоты, — что у людей, что у рыб! Это ужасно! Лаура, вчерашняя студентка, просто сказала Джастину, что пора уходить от жены, и он послушался ее. А он, Эрнест Лэш, талантливый, исключительно талантливый психотерапевт, убил пять лет, пытаясь выманить Джастина из-под крыла жены.

«А потом, — продолжал Джастин, — в мой последний вечер дома, Кэрол только упростила мою задачу, показав во всей красе свой несносный характер. Она начала нападать на меня за то, что меня нет. «Тебя нет даже тогда, когда ты здесь, — говорила она. — Придвинь свой стул к столу. Почему ты всегда так далеко? Поговори с нами! Посмотри на нас! Когда ты последний раз заговаривал со мной или с детьми? Где ты? Твое тело здесь, а тебя самого здесь нет!» А потом, после ужина, когда она, гремя тарелками, убирала со стола, она сказала: «Я вообще не понимаю, зачем ты утруждаешь себя и приводишь свое тело домой».

И тут, Эрнест, я вдруг все понял. Кэрол права. Она абсолютно права. Зачем мне утруждать себя? Я сказал себе это еще раз: «Зачем я утруждаю себя?» А потом я просто сказал ей: «Кэрол, ты права. В этом, во всем остальном — ты совершенно права. Я и сам не знаю, зачем я утруждаю себя и прихожу домой. Ты абсолютно права».

И, не говоря ни слова больше, я пошел наверх, упаковал все, что смог, в первый попавшийся чемодан и вышел из дома. Я хотел взять с собой больше вещей, вернуться за вторым чемоданом. Вы же знаете Кэрол — она раскромсает и сожжет все, что осталось. Я хотел вернуться и забрать компьютер; она разобьет его. Но я понимал: сейчас или никогда. Стоит мне вернуться в дом, сказал я себе, и я пропал. Я себя знаю. И я знаю Кэрол. Я не смотрел по сторонам. Я просто шел, только прежде чем захлопнуть за собой входную дверь, я крикнул через плечо — не знаю, где была Кэрол с детьми: «Я тебе позвоню». А потом я удрал!»

Все это время Джастин сидел, сильно подавшись вперед. Он сделал глубокий вдох, в изнеможении откинулся на спинку стула и сказал: «Вот, собственно, и весь рассказ».

«Это произошло прошлым вечером?»

Джастин кивнул: «Я отправился прямиком к Лауре, и мы всю ночь не размыкали объятий. Боже, как трудно было оторваться от нее утром! Вы даже не представляете, чего это мне стоило!»

«Попытайтесь объяснить», — сказал Эрнест.

«Знаете, когда я начал пытаться оторваться от нее, у меня вдруг возник образ делящейся амебы. Я не думал об амебах с тех самых пор, как мы в школе проходили их на уроках биологии. Мы, словно две половинки амебы, медленно разлеплялись, и вот между нами осталась лишь тоненькая ниточка. А потом чпок — очень болезненный «чпок» — и мы разделились. Я встал, оделся, посмотрел на часы и подумал: «Через каких-то четырнадцать часов я снова буду лежать в постели в объятиях Лауры». Потом я пошел сюда».

«Эта сцена, которая произошла между вами и Кэрол прошлым вечером, — вы столько лет боялись этого. Но сейчас вы явно находитесь в прекрасном расположении духа».

«Я уже говорил, что мы с Лаурой прекрасно подходим друг другу, мы отличная пара. Она ангел, мне ее сам бог послал. Сегодня днем мы пойдем искать квартиру. У нее есть небольшая студия в Рашен-Хилл. Из окон открывается восхитительный вид на Бей-Бридж. Но нам там слишком тесно».

Бог послал! Эрнест едва сдержался, чтобы не съязвить.

«Вот если бы я встретил Лауру несколько лет назад! — продолжал Джастин. — Мы с ней обсуждали, сколько сможем позволить себе платить за квартиру. По дороге сюда я подсчитал, сколько я потратил на терапию. Три раза в неделю в течение пяти лет — сколько это получается? Семьдесят, восемьдесят тысяч долларов? Не принимайте это на свой счет, Эрнест, но я не могу не думать о том, что было бы, если бы я познакомился с Лаурой пять лет назад. Может, я еще тогда расстался бы с Кэрол. И закончил терапию. Может, я сейчас искал бы квартиру с восемьюдесятью тысячами долларов в кармане!»

Эрнест почувствовал, как лицо его заливает краской. Слова Джастина звенели в его ушах. Восемьдесят тысяч долларов! Не принимайте это на свой счет, не принимайте это на свой счет!

Но Эрнест ничем не выдал своих чувств. Он не отвел глаза, не сказал ни слова в свою защиту. Не стал говорить и о том, что пять лет назад Лауре было лет четырнадцать, а Джастин и подтереться не был способен, не спросив разрешения у Кэрол, не мог прожить и полудня, не позвонив терапевту, не мог сделать заказ в ресторане, не посоветовавшись с женой, не мог одеться утром, если она не выкладывала вещи, которые он должен надеть. Тем более его счета оплачивала жена, а не он сам — Кэрол зарабатывала в три раза больше мужа. Если бы не пять лет терапии, у него в кармане лежали бы восемьдесят тысяч долларов! Черт побери, пять лет назад Джастин даже не мог самостоятельно решить, в какой карман положить деньги!

Но Эрнест оставил свои мысли при себе. Он гордился своей сдержанностью — это верный признак профессиональной терапевтической зрелости. Вместо этого он невинно поинтересовался: «Вы постоянно пребываете в таком хорошем настроении?»

«Что вы имеете в виду?»

«Я хочу сказать, что это важное событие в вашей жизни. И вы наверняка испытываете целую гамму чувств по этому поводу».

Но Джастин вел себя не так, как хотелось Эрнесту. Он с неохотой делился информацией, держался отстраненно, недоверчиво. Эрнест понял, что ему следует сфокусироваться не на содержании, а на процессе — на отношениях между терапевтом и пациентом.

Процесс — чудодейственный амулет психотерапевта, который всегда помогает спасти зашедший в тупик сеанс. Это самый действенный производственный секрет терапевта, это то, что делает общение с терапевтом качественно иным и значительно более эффективным, чем разговор с близким другом. Умение сфокусироваться на процессе — на том, что происходит между терапевтом и пациентом, — это самое ценное, что Эрнест получил от Маршала, своего супервизора, и самое ценное, что он, в свою очередь, давал своим ученикам, когда сам выступал в качестве супервизора для терапевтов-резидентов. С годами он пришел к пониманию того, что процесс — это не только амулет, к которому можно обратиться в критических ситуациях, но самое сердце терапии. Одно из самых действенных упражнений, которому научил его Маршал, заключалось в том, чтобы обращаться к анализу процесса, как минимум, три раза в течение сеанса.

«Джастин, можем мы посмотреть, что сегодня происходит между нами?» — предложил Эрнест.

«Что? Что вы имеете в виду — «что происходит»?»

Опять сопротивление. Джастин прикидывается дурачком. Но, подумал Эрнест, возможно, бунт, пусть даже пассивный, — не такой уж плохой знак. Он вспомнил, сколько времени они боролись с ужасающим подобострастием Джастина, все те сеансы, в течение которых они пытались справиться с привычкой Джастина извиняться за все и ни о чем не просить: он не жаловался даже на бьющие в глаза солнечные лучи и не мог поинтересоваться, нельзя ли опустить шторы. Памятуя все это, Эрнест должен был бы аплодировать Джастину, поддержать его решительность. Сегодня ему нужно было превратить твердолобое сопротивление Джастина в открытое выражение эмоций.

«Я хотел спросить, какие чувства вы испытываете, разговаривая со мной сегодня? Что-то изменилось? Вам так не кажется?»

«А вы что чувствуете?» — вопросом на вопрос ответил Джастин.

Ага, еще один ответ не в духе Джастина. Декларация независимости. Радуйся, подумал Эрнест. Помнить, как ликовал Джузеппе, когда Буратино научился ходить?

«Справедливый вопрос, Джастин. Я чувствую себя отстраненным, забытым, словно у вас произошло что-то важное… Нет, не так. Скажем иначе: словно вы позволили случиться чему-то важному, но вы не хотите делиться этим со мной, словно вы не хотите быть здесь сейчас, словно вы не хотите впускать меня».

Джастин кивнул: «Именно так, Эрнест. Совершенно верно. Я действительно чувствую именно это. Я действительно избегаю вас. Я хочу чувствовать себя так же хорошо. Я не хочу, чтобы мне портили настроение».

«А я испорчу вам настроение? Я попытаюсь лишить вас этого ощущения?»

«Вы уже пытались это сделать», — сказал Джастин, глядя Эрнесту прямо в глаза, чего никогда не делал.

Эрнест вопросительно поднял брови.

«А разве не этого вы добивались, когда спросили, всегда ли у меня теперь хорошее настроение?»

У Эрнеста перехватило дыхание. Ого! Джастин бросает ему полноценный вызов! Может, терапия наконец-то все-таки пошла ему на пользу! Теперь пришла очередь Эрнеста строить из себя дурачка: «Что вы имеете в виду?»

«Разумеется, у меня не всегда хорошее настроение. Я бросил Кэрол, ушел из семьи, и у меня внутри бушует целая буря эмоций. Разве вы не понимаете? Как вы можете не знать этого? Я просто взял и оставил все: мой дом, мой лэптоп «Тошиба», моих детей, мою одежду, мой велосипед, мои ракетки для ракетбола, мои галстуки, мой телевизор «Мицубиси», мои видеокассеты, мои диски. Вы же знаете Кэрол: она ничего мне не отдаст, она все уничтожит. О-о-о-о… — Лицо Джастина исказилось, и он скорчился, прижав руки к животу, словно от удара. — Я чувствую боль. Я даже могу потрогать ее — видите, как она близко. Но сегодня, хотя бы сегодня, я хочу позабыть обо всем, хоть на несколько часов. А вы не хотите этого. Создается впечатление, что вы даже не рады, что я все-таки ушел от Кэрол».

Эрнест был поражен. Неужели он так выдал себя? Как бы повел себя в такой ситуации Маршал? Черт, Маршал не оказался бы в такой ситуации!

«Так ведь?» — повторил Джастин.

«Вы полагаете, — елейным голосом произнес Эрнест, стараясь говорить спокойно, — что я не рад вашему прогрессу?»

«Рад? Я не вижу, чтобы вы были рады», — ответил Джастин.

«А вы? — так же ласково спросил Эрнест. — Вы рады?»

Джастин прекратил сопротивляться и оставил тон Эрнеста без комментариев. Все, хватит. Эрнест нужен ему. И Джастин капитулировал: «Рад? Да. И напуган. И настроен весьма решительно. И не знаю, что делать дальше. Все смешалось. Теперь самое главное — не возвращаться. Я вырвался, и теперь самое главное — остаться на свободе. Навсегда».

Все оставшееся до конца сеанса время Эрнест пытался исправить свои ошибки, всячески подбадривая и поддерживая своего пациента: «Стойте на своем… помните, как долго вы мечтали об этом, как долго вы шли к этому шагу… вы действовали в своих интересах… возможно, это самый важный поступок, который вы совершили в своей жизни».

«Должен ли я вернуться домой и обсудить все это с Кэрол? Мы прожили вместе девять лет, мне кажется, я обязан сделать это».

«Давайте представим себе эту ситуацию, — предложил Эрнест. — Что произойдет, если вы сейчас вернетесь, чтобы поговорить с Кэрол?»

«Бойня. Вы знаете, на что способна эта женщина. Что она способна сделать со мной. И с собой».

Эрнесту не нужно было напоминать. Он прекрасно помнил случай, о котором Джастин рассказывал ему год назад. В воскресенье на завтрак должны были прийти коллеги Кэрол, и они с детьми поехали за покупками. Джастин, в чьи обязанности входила готовка, хотел приготовить копченую рыбу, рогалики и лео (копченая лососина, омлет и лук). Слишком вульгарно, сказала Кэрол. Она и слышать об этом не хотела, несмотря на то что, как напомнил ей Джастин, большинство ее коллег были евреями. Джастин решил не сдаваться и начал поворачивать к гастрономии. «Нет, не позволю, ты, сукин сын!» — закричала Кэрол и вцепилась в руль, пытаясь развернуть машину обратно. Сражение в потоке автомобилей закончилось тем, что они въехали в припаркованный мотоцикл. Кэрол вела себя словно дикая кошка, разъяренная росомаха. Эта неуравновешенная женщина тиранила мужа своей непредсказуемостью и иррациональностью. Эрнест помнил еще одно автомобильное приключение, о котором Джастин рассказывал пару лет назад. Теплым летним вечером они с Кэрол пошли в кинотеатр и поспорили, какой фильм смотреть. Она хотела «Иствикских ведьм», а он — «Терминатора-2». Она повысила голос, но Джастин, которого на той неделе Эрнест призывал отстаивать свои права, не хотел уступать. В конце концов Кэрол распахнула дверь — они снова ехали по оживленной трассе — и сказала: «Ты — жалкий недоносок, я не собираюсь и дальше терпеть твое общество». Джастин схватил ее, но она вцепилась ногтями в его предплечье и, выпрыгивая на дорогу, оставила на коже четыре глубокие алые бороздки.

Выскочив из машины, которая ехала со скоростью пятьдесят миль в час, Кэрол пробежала, покачиваясь, метра два и наткнулась на припаркованный автомобиль, перелетев через его крышу. Джастин остановил машину и побежал к ней, расталкивая толпу, которая уже успела собраться у места происшествия. Она лежала на асфальте, неподвижная, но спокойная: чулки разорваны, коленки в крови, ссадины на руках, локтях и щеках, явный перелом запястья. Остаток вечера был кошмаром: «Скорая помощь», приемное отделение, унизительные расспросы полицейских и врачей.

Это было сильнейшее потрясение для Джастина. Он понимал, что даже с помощью Эрнеста ему не удастся справиться с Кэрол. Она ни перед чем не останавливалась. Этот прыжок на ходу из автомобиля сломил его. Он не мог противоречить жене, не мог бросить ее. Она тиранила его, но он нуждался в таком тиране. Даже если они расставались хотя бы на одну ночь, он места себе не находил от беспокойства. Каждый раз, когда Эрнест предлагал ему в качестве мысленного эксперимента представить себе, что он бросает жену, Джастина охватывал ужас. Разрыв с Кэрол, казалось, был невозможен, немыслим. До тех самых пор, пока не появилась Лаура — девятнадцатилетняя, красивая, наивная, искренняя, хрупкая, дерзкая и не боящаяся тиранов.

«Так как вы считаете, — повторил свой вопрос Джастин, — должен ли я вести себя как мужчина и обсудить все с Кэрол?»

Эрнест обдумал свой ответ. Джастину нужна женщина-лидер. Может, он просто сменил одну на другую? Не станет ли его новый роман через несколько лет напоминать прежний? Но как бы то ни было, жизнь с Кэрол превратила Джастина в мумию. Возможно, вырвавшись от нее, он, пусть даже короткое время, станет восприимчив к терапии.

«Мне действительно нужен ваш совет».

Эрнест, как и любой другой терапевт, не любил давать советы. Это был безвыигрышный вариант: если совет оказывался действенным, это инфантилизировало пациента; если нет, терапевт выглядел полным идиотом. Но на этот раз у Эрнеста не было выбора.

«Джастин, я думаю, что встречаться с ней сейчас — не самое удачное решение. Пусть пройдет время. Ей нужно взять себя в руки. Возможно, вам стоит встретиться в кабинете психотерапевта. Я могу помочь вам в этом, но, как мне кажется, лучше будет, если я порекомендую вам семейного терапевта. Я не имею в виду тех, с кем вы уже работали. Знаю, они не смогли вам помочь. Попробуем обратиться к кому-нибудь еще».

Эрнест знал, что Джастин не воспользуется этим предложением: Кэрол всегда саботировала работу с семейными терапевтами. Но содержание — сам совет, который он дал Джастину, — значения не имело. Значимым на данном этапе был только процесс: отношения, читаемые между строк, поддержка, которую он оказывал Джастину, как он заглаживал вину за свои ошибки, как выравнивал сеанс и возвращал ему утраченную силу.

«Если вам будет плохо, если у вас появится необходимость поговорить со мной до следующего сеанса, звоните мне», — добавил Эрнест.

Хороший ход. Это успокоило Джастина. Эрнест вернул себе былой авторитет. Он спас сеанс. Он знал, что супервизор одобрит его технику. Но сам он не был доволен. Это позор. Грязь. Он не был честен с Джастином. Они не были настоящими в общении друг с другом. А ведь именно это он ценил в Сеймуре Троттере. Можете говорить о нем все, что угодно, — и, видит бог, сказано было немало, — но Сеймур знал, как быть настоящим. Он до сих пор не мог забыть, как спросил у Сеймура, какой методикой он пользуется, и услышал в ответ: «Моя методика состоит в том, чтобы не придерживаться ни одной методики! Я говорю правду».

Когда сеанс подошел к концу, случилось нечто необычное. Эрнест всегда признавал необходимость физического контакта с пациентами в ходе каждого сеанса. Обычно они с Джастином обменивались рукопожатиями в конце сеанса. Но не сегодня: Эрнест открыл дверь и сухо кивнул Джастину на прощание.

Полночь. Джастин Астрид отсутствовал всего четыре часа, когда Кэрол Астрид начала вычеркивать его из своей жизни. Она начала с кладовой, со шнурков Джастина и пары фестонных ножниц, а закончила через четыре часа, на чердаке, вырезая большую букву «Р» из надписи «Рузвельтская средняя школа» на его тенниске. Все это время она переходила из комнаты в комнату, методично кромсая одежду Джастина, его фланелевые простыни, тапочки с меховой отделкой, коллекцию жуков под стеклом, дипломы средней школы и колледжа, его коллекцию порнофильмов. Фотографии из летнего лагеря, где он и его коллега-консультант стоят в окружении своих подопечных восьмилеток, фотографии школьной команды по теннису, фотография с выпускного бала: Джастин и его подружка с лошадиным лицом — все это было изрезано на куски. Потом она нашла альбом с их свадебными фотографиями. Благодаря острому как бритва ножу, который использовал их сын при сборке моделей самолетов, скоро ничто не напоминало о присутствии Джастина в Сент-Маркс, модном местечке в Чикаго, где проходили епископальные бракосочетания.

Она вырезала из свадебных фотографий и лица его родителей. Если бы не они и не их пустые обещания больших-больших денег, она бы, наверное, никогда не согласилась выйти замуж за Джастина. Не видать им внуков как собственных ушей. А вот и брат Джеб. Как попала сюда его фотография? Кэрол изрезала и ее. Не нужен он ей. И все фотографии родственников Джастина: кретины, облепившие столы, жирные, ухмыляющиеся, тянут бокалы со своими идиотскими тостами, тычут в камеру своих недоумков-детей, ковыляют к танцплощадке. К черту их всех! Через несколько секунд все напоминания о Джастине и его семье полетели в камин. Теперь ее свадьба, как и ее супружеская жизнь, обратилась в прах.

В альбоме осталось только несколько ее фотографий, снимки ее матери и нескольких друзей, в том числе Нормы и Хитер, ее коллег-юристов, которым она собиралась позвонить утром. Она долго смотрела на фотографию матери. Как ей нужна сейчас ее помощь! Но ее мать давно умерла, уже прошло пятнадцать лет с тех пор, как ее не стало. Ее не стало еще раньше. Рак легких постепенно запускал свои щупальца в каждую клеточку ее тела, и Кэрол стала матерью для своей матери, охваченной смертельным ужасом.

Кэрол вырвала страницы с нужными ей фотографиями, разорвала альбом и тоже бросила в камин. Но тут же передумала — если сгорит белая пластиковая обложка, ее восьмилетние близнецы могут наглотаться ядовитого дыма. Она выхватила остатки альбома из огня и отнесла в гараж. Позже она упакует весь мусор и вернет Джастину.

Продолжаем. Рабочий стол Джастина. Ей повезло: был конец месяца, и Джастин, который работал бухгалтером в принадлежащей его отцу сети обувных магазинов, принес бумаги домой. Все документы — гроссбухи и платежные ведомости — пошли под нож. Кэрол знала, что самая важная информация хранится в его ноутбуке. Первым желанием было разбить его молотком, но она одернула себя: компьютер стоимостью пять тысяч долларов может ей пригодиться. Можно же просто уничтожить все файлы. Она попыталась добраться до документов, но Джастин заблокировал доступ к информации паролем. Этот ублюдок еще и параноик! Ладно, она спросит у кого-нибудь совета. А пока она заперла ноутбук в свой кедровый сундучок. «Не забыть поменять замки во всем доме», — подумала она.

На рассвете она в третий раз проведала близнецов и упала в постель. Детские кроватки были завалены куклами и мягкими игрушками. Глубокое, спокойное дыхание. Такой невинный, мирный сон. Видит Бог, она завидовала им. После трех часов беспокойного сна она проснулась от боли в челюстях — так она скрежетала зубами. Сжав щеки ладонями, она медленно открывала и закрывала рот. Слышалось похрустывание.

Она посмотрела на пустую половину кровати, где обычно спал Джастин, и прошептала: «Сукин ты сын. Ты не стоишь моих зубов!» Потом, дрожа от холода, она села в кровати, обхватив колени, и стала думать, где он теперь. Слезы, сбегавшие по щекам и капающие на подол ночной рубашки, испугали ее. Она вытерла залитое слезами лицо и уставилась на свои мокрые пальцы. Кэрол была очень энергичной женщиной, способной на быстрые решения и решительные действия. Интроспекция никогда не приносила ей облегчения, и тех, кто прибегал к ней, как, например, Джастин, она считала малодушными трусами.

Но делать больше было нечего: она привела в негодность все, что осталось от Джастина, и теперь на нее навалилась такая тяжесть, что она не могла даже пошевельнуться. Но дышать она могла и, вспомнив некоторые дыхательные упражнения из занятий йогой, она сделала глубокий вдох и на выдохе медленно наполовину выпустила воздух. Потом она сделала еще неполный вдох, выдохнула половину — и так несколько раз. Стало легче. Она перешла к другому упражнению, которое рекомендовал ее инструктор по йоге. Она представила, что ее разум — это сцена, а она сидит в зрительном зале и отстраненно наблюдает за шествием своих мыслей. Никакого эффекта, только вереница неясных болезненных ощущений. Их надо как-то уловить и разобрать. Но как? Казалось, только все вместе они имеют какое-то значение.

В ее мозгу возник образ: лицо человека, которого она так ненавидела, чье предательство оставило глубокий след в ее душе, — доктор Ральф Кук, психиатр, которого она посещала в центре психического здоровья при колледже. Чисто выбритое розовое лицо, круглое, как луна, с тонкими светлыми волосенками. Она пришла к нему на втором курсе из-за Расти — парня, с которым она встречалась с четырнадцати лет. Расти был ее первым бойфрендом и целых четыре года избавлял ее от досадной необходимости искать кавалера для свиданий, для похода на выпускной вечер, а позже и сексуальных партнеров. Вслед за Расти она поступила в университет Брауна, записалась на те же предметы, что и он, поменялась комнатами с другой студенткой, чтобы жить в общежитии рядом с ним. Но, возможно, она слишком на него насела: в конце концов Расти начал встречаться с другой. Новая пассия Расти была симпатичной девушкой, наполовину француженкой, наполовину вьетнамкой.

Никогда в жизни Кэрол не было так плохо. Сначала она держала все в себе: рыдала по ночам, отказывалась есть, пропускала занятия, гоняла на машине как сумасшедшая. Потом дала выход своей ярости: она устроила погром в комнате Расти, раскромсала колеса его велосипеда, выследила его новую подружку и начала изводить ее. Однажды она пришла в бар, где они сидели, и вылила на парочку кувшин пива.

Сначала все было хорошо. Завоевав ее доверие, доктор Кук помог ей оплакать эту потерю. Ее боль, объяснял он, была вызвана столь сильным стрессом, что с потерей Расти открылась незаживающая рана, полученная в детстве: потеря отца. Ее отец был одним из «пропавших на Вудстоке»: когда ей было восемь лет, он поехал на фестиваль в Вудстоке и больше не вернулся. Поначалу он присылал ей открытки из Ванкувера, Шри-Ланки и Сан-Франциско, но потом оборвалась и эта ниточка, связывающая ее с отцом. Она помнила, как ее мать рвала и жгла отцовские фотографии и одежду. После этого мать больше никогда не говорила об отце.

Доктор Кук утверждал, что расставание с Расти черпает силу в расставании с отцом. Кэрол не соглашалась, говорила, что у нее не осталось никаких приятных воспоминаний об отце. Может быть, осознанных воспоминаний и нет, говорил доктор Кук, но готова ли она утверждать, что нет забытых воспоминаний о том, как он заботился о ней? А отец из ее фантазий и снов — любящий защитник, к которому всегда можно обратиться за помощью, которого у нее никогда не было. Она тосковала об отце, и расставание с Расти прорвало плотину, сдерживающую поток боли.

Доктор Кук также помог ей посмотреть на ситуацию в перспективе, предложив оценить расставание с Расти в перспективе всей ее жизни: ей было всего девятнадцать, воспоминания о Расти скоро сотрутся из ее памяти. Через несколько месяцев она и думать о нем забудет; через пару лет у нее останутся лишь смутные воспоминания о симпатичном молодом человеке по имени Расти. В ее жизни появятся другие мужчины.

На самом деле другой мужчина уже появлялся: заговаривая ей зубы, доктор Кук тайком пододвигал свой стул все ближе и ближе. Он уверял Кэрол, что она привлекательная, очень привлекательная женщина, держал ее за руку, когда она плакала, крепко обнимал ее в конце сеансов, утверждал, что такая очаровательная женщина без труда сможет вскружить голову другим мужчинам. «Я говорю о себе», — сказал он и сообщил, что его тянет к ней.

Для рационализации своих действий доктор Кук обратился к теории: «Для вашего исцеления, Кэрол, прикосновения просто необходимы. Расставание с Расти раздуло непотухший костер ранних, довербальных потерь, так что и терапевтический подход строится на невербальном подходе. Вы не можете поговорить с памятью своего тела — их можно только убаюкать, успокоить телесным контактом».

Успокоение телесным контактом скоро перешло в успокоение сексуальным контактом, имевшим место на печального вида потертом кашанском[10] ковре между двумя их стульями. С того момента сеансы шли по налаженной схеме: несколько минут рассказа о происшествиях за неделю, сочувственные «ш-ш-ш» доктора Ральфа (она никогда не называла его по имени), далее — исследование симптомов — навязчивые мысли о Расти, бессонница, анорексия, неспособность сосредоточиться, и в конце концов — повторение интерпретации: столь бурная реакция на расставание с Расти черпает силу в уходе отца из семьи.

Доктор Кук был профессионалом. Кэрол успокоилась, чувствовала, что о ней заботятся, — и была благодарна за это. А потом, где-то за полчаса до окончания сеанса, доктор Кук переходил от слов к делу. Например, во время проработки сексуальных фантазий Кэрол он говорил, что некоторые фантазии необходимо реализовать; или в ответ на ту злость, которую Кэрол направляла на мужчин, он утверждал, что его профессиональный долг — доказать ей, что не все мужчины — подонки; или когда Кэрол говорила, что кажется себе некрасивой, что она не может нравиться мужчинам, он отвечал, что может лично доказать, что она в корне не права, что он сам не может устоять перед ее очарованием. Еще был такой вариант: Кэрол начинала рыдать, и он говорил: «Эй, ну что ты. Поплакать, конечно, полезно, но давай я лучше обниму тебя».

Как бы ни развивался их диалог, остаток сеанса проходил по одному и тому же сценарию: он сползал со стула на потертый персидский ковер и протягивал к ней руки, приглашая последовать его примеру. Несколько минут уходили на объятия и ласки, потом он протягивал ей разноцветные презервативы и предлагал выбрать, какой ей больше нравится. Возможно, эта нехитрая процедура помогала ему поверить, что она контролирует ситуацию. Потом Кэрол вскрывала упаковку, натягивала презерватив на его эрегированный член — того же цвета, что и его чисто выбритые розовые щеки. Доктор Кук всегда играл пассивную роль: он лежал на спине, позволяя Кэрол забираться на него и самой контролировать ритм и глубину сексуальных танцев. Возможно, это было очередным приемом, с помощью которого он убеждал себя, что она несет ответственность за происходящее.

Помогли ли ей эти сеансы? Кэрол думала, да. Каждую неделю в течение пяти месяцев Кэрол покидала его кабинет, зная, что о ней есть кому позаботиться. И, как и предсказывал доктор Кук, воспоминания о Расти и правда стерлись из ее памяти, вернулось спокойствие, и она снова начала посещать занятия в колледже. Все шло гладко до тех самых пор, когда после двадцати таких сеансов доктор Кук не объявил, что она совершенно здорова. Его работа на этом заканчивается, сказал он ей, и пришло время прекращать терапию.

Прекратить терапию! Его уход отбросил ее назад, к тому, с чего она и начала. Хотя она и не рассчитывала, что их отношения продлятся вечно, она никогда и представить себе не могла, что ее вот так выкинут за порог. Она каждый день звонила доктору Куку. Сначала он был радушен и ласков, но она продолжала звонить, и он стал резок и раздражителен. Он напомнил ей, что система студенческого здравоохранения предоставляет учащимся только краткосрочную терапию, и просил не звонить ему больше. Кэрол была уверена, что он нашел себе другую пациентку для терапии с применением сексуального подкрепления. Все было ложью, поняла она: его забота, его участие, слова о ее красоте. Он просто манипулировал ею, все это делалось для его удовольствия, а не ради ее пользы. Она не знала, как после этого можно верить людям.

Следующие несколько недель были кошмаром. Она отчаянно тосковала по доктору Куку, поджидала его у дверей офиса, чтобы вырвать у него хотя бы капельку внимания. Вечерами она накручивала диск телефона, набирая раз за разом его номер, или пыталась разглядеть его через прутья кованой железной изгороди, окружающей его огромный дом на Проспект-стрит. Даже теперь, спустя почти пятнадцать лет, она отчетливо помнила это ощущение: холодные витые железные прутья впиваются в ее щеки, а она наблюдает, как силуэты доктора Кука и его домочадцев перемещаются из комнаты в комнату. Скоро боль превратилась в ярость. Появились мысли о возмездии. Доктор Кук изнасиловал ее — он не применял физическую силу, но факт остается фактом: она была изнасилована. Кэрол обратилась за советом к молоденькой преподавательнице-практикантке, и та посоветовала ей отказаться от этой идеи. «У тебя нет доказательств, — сказала она. — Никто тебе не поверит. А даже если и поверит, только представь, какое унижение тебе придется пережить: ты должна будешь описать им, как происходило изнасилование, свою роль в нем, должна будешь объяснять, почему добровольно возвращалась к насильнику столько раз, неделю за неделей».

С тех пор прошло пятнадцать лет. Именно тогда Кэрол решила стать юристом.

На последнем курсе колледжа Кэрол проявила недюжинные способности в области политологии, и профессор, который вел курс, написал ей отличную характеристику и рекомендацию в юридический колледж, но при этом активно намекал ей, что рассчитывает получить вознаграждение сексуального характера. Ярости Кэрол не было предела. Поняв, что ощущение беспомощности и депрессия вернулись к ней с новой силой, она обратилась к доктору Цвейзунгу, психологу, занимающемуся частной практикой. Первые два сеанса с доктором Цвейзунгом были успешными, но потом он начал сильно напоминать ей доктора Кука: также придвигал свой стул ближе и постоянно говорил о ее красоте и привлекательности. На этот раз Кэрол не растерялась: она уже знала, как следует вести себя в подобных ситуациях. Она выбежала из офиса, крича что есть мочи: «Ты подонок!» Это был последний раз, когда Кэрол просила о помощи.

Она потрясла головой, пытаясь прогнать воспоминания. Почему она вдруг вспомнила об этих мерзавцах? Особенно об этом гаденыше — докторе Ральфе Куке? А потому, что пыталась разобраться в спутанных чувствах. Единственное, что она получила хорошего от доктора Кука, — это мнемоника для определения чувств, которая базировалась на основных четырех: боль, грусть, ярость, радость. Эта методика не раз ей помогала.

Она облокотилась на подушку и сосредоточилась: «Радость» она отмела сразу. Она уже давно ничему не радовалась. Теперь остальные три. «Ярость» — здесь все просто; это было знакомое чувство, ее родная стихия. Она сжала ладони и ясно и отчетливо почувствовала, как вздымается в ней ярость. Простая. Естественная. Она дотянулась до подушки Джастина и прошипела: «Мразь, мразь, мразь! Где, черт возьми, ты провел эту ночь?»

Кэрол знала и «грусть». Не очень хорошо, не совсем ясно, как некоего еле различимого призрачного спутника. Сейчас она острее, чем обычно, ощутила, что он был с ней всегда, потому что не смогла найти его в себе. Долгие месяцы она ненавидела утро: просыпаясь, она стонала при мысли о том, что ждет ее днем: слабость, тошнота, негнущиеся суставы. Если это была «грусть», то сегодня от нее не осталось и следа; сегодняшнее утро было другим: она чувствовала прилив энергии, злость. И ярость!

«Боль»? О боли Кэрол знала не так много. Джастин часто говорил о «боли», указывая себе на грудь, где он чувствовал тягостное давление тревоги и чувства вины. Но она нечасто сталкивалась с «болью» — и едва терпела тех, кто так же, как Джастин, жаловался на это.

Еще не рассвело, в комнате было темно. По дороге в ванную Кэрол наткнулась на кучу чего-то мягкого. Щелчок выключателя напомнил ей о резне, которую она учинила вечером. Пол спальни был завален обрезками галстуков и брюк Джастина. Она подцепила пальцем ноги отрезанную штанину и подбросила ее в воздух. Ей понравилось. Но галстуки — зря она их искромсала. У Джастина было пять любимых галстуков — он называл их коллекцией произведений искусства, — которые висели отдельно от остальных в замшевом чехле на «молнии», который она подарила ему на день рождения. Он редко носил свои драгоценные галстуки, только по особенным случаям, так что они прекрасно сохранились. Два из них он купил еще до их свадьбы — они поженились девять лет назад. Вчера Кэрол уничтожила все его обычные галстуки, а потом принялась и за «выходные». Изрезав на куски два из них, она остановилась, рассматривая любимый галстук Джастина: изящный орнамент в японском стиле вокруг восхитительного смелого цветка с лепестками цвета сочной лесной листвы. Глупо, подумала она. Она может использовать эти галстуки, чтобы причинить ему более сильную, более изощренную боль. Она заперла этот и еще два уцелевших галстука вместе с компьютером в своем сундучке кедрового дерева.

На входной двери магазина «Printers. Inc.» в Пало-Альто Эрнеста встретил плакат:

Д-р Эрнест ЛЭШ

ассистент профессора клинической психиатрии

(университет Сан-Франциско, Калифорния),

рассказывает о своей новой книге

«УТРАТА: ФАКТЫ, ФАНТАЗИИ, ФИКЦИИ».

19 февраля, 20.00–21.00.

После конференции автор подпишет книги.

Эрнест пробежался глазами по списку выступавших на прошлой неделе. Впечатляюще! Он путешествовал в хорошей компании: Элис Уокер, Эми Тэн, Джеймс Хиллмен, Дэйвид Лодж. Дэйвид Лодж — из Англии? И как это они его сюда заманили?

Зайдя в магазин, Эрнест подумал, знают ли покупатели, слоняющиеся по залам, что это он будет выступать здесь сегодня вечером. Он познакомился с Сьюзен, владелицей магазина, и принял ее предложение выпить по чашечке кофе в здешнем кафе. По дороге к читальному залу Эрнест осматривал полки в поисках новых книг своих любимых авторов. Большинство магазинов в качестве вознаграждения за труды позволяли выступающим выбрать себе книгу в подарок. О! Новая книга Пола Остера!

Его книжная меланхолия исчезла бесследно в считаные минуты. Кругом книги, взывающие к вниманию с огромных витрин, бесстыдно выставляющие напоказ радужные зеленые и красные обложки, грудой наваленные на полу в ожидании расстановки по полкам, падающие со столов, шлепающиеся на пол. У дальней стены магазина огромные курганы книг мрачно ожидали возвращения к своему создателю. Рядом стояли нераспечатанные коробки ярких, только что отпечатанных томов, жаждущие вырваться на волю.

Сердце Эрнеста дрогнуло при виде своего крошечного создания. Какая судьба уготована ему в этом океане книг, этому хрупкому существу, сражающемуся с бушующими волнами за свою жизнь?

Он вошел в читальный зал, где в пятнадцать рядов были расставлены металлические стулья. Здесь в центре внимания была выставлена его «Утрата: факты, фантазии, фикции»; рядом с возвышением шесть стопок, где-то около шестидесяти книг ждали своей очереди быть подписанными и проданными. Замечательно. Замечательно. Но какое же будущее ждет его книгу? Что будет через пару-тройку месяцев? Одна-две неприметные копии будут лежать под буквой «Л» в отделе психологической литературы или среди книг из серии «Помоги себе сам». А через полгода? Исчезнут! «Только спецзаказ; доставка в течение трех-четырех недель».

Эрнест понял, что ни один магазин не может вместить в себя все до единой книги, даже самые огромные. По крайней мере, что касается книг других писателей, он мог с этим смириться. Но в его голове не укладывалось, что придется умереть его книге! Книге, работе над которой он посвятил три долгих года, этим совершенным, отточенным предложениям и этому изяществу, с которым он брал читателя за руку и со всей осторожностью проводил через самые темные стороны жизни. Через год, через десять лет будут вдовы и вдовцы, миллионы людей, которым понадобится его книга. Истины, прописанные в ней, будут столь же непоколебимы и столь же актуальны, как и сейчас.

«Не путайте ценность с неизменностью — это прямой путь к нигилизму», — промурлыкал Эрнест себе под нос, пытаясь стряхнуть с себя грусть. Он вспомнил свой обычный катехизис. «Все проходит, — напомнил он себе. — Такова природа познания. Ничто не живет вечно. Неизменность иллюзорная, и придет день, когда от Солнечной системы останутся лишь руины». О да, ему стало лучше. Еще лучше стало, когда он вспомнил Сизифа: книга исчезает? Ну и что с того? Напиши новую! А потом еще и еще.

До начала оставалось целых пятнадцать минут, но посетители уже занимали места. Эрнест устроился в самом последнем ряду, чтобы просмотреть свои записи и проверить, правильно ли он разложил страницы после доклада в Беркли на прошлой неделе. Женщина с чашкой кофе в руках села через пару стульев от него. Какая-то сила заставила Эрнеста поднять глаза, и он увидел, что она смотрит на него.

Он присмотрелся и остался доволен результатом: привлекательная женщина с выразительными глазами, около сорока, длинные светлые волосы, крупные позвякивающие серебряные сережки, змеящаяся серебряная цепочка, черные чулки и ярко-оранжевый свитер из ангорской шерсти, героически пытающийся выдержать натиск груди. О, эти груди! Пульс Эрнеста пустился вскачь. Ему пришлось отвести взгляд.

Она смотрела прямо на него. Эрнест редко думал о Рут, своей жене, которая погибла в автокатастрофе шесть лет назад, но с благодарностью вспоминал один подарок, который получил от нее. Однажды, в самом начале их романа, когда они еще не перестали трогать и любить друг друга, Рут открыла ему страшную женскую тайну: как завоевать мужчину. «Это так просто, — сказала она. — Тебе нужно просто заглянуть в его глаза и задержать взгляд на несколько секунд. Вот и все!». Секрет Рут был весьма действенным: снова и снова он замечал, как женщины пытаются зацепить его. Эта женщина прошла тест. Он снова посмотрел на нее. Она так и не отвела глаза. Какие могут быть сомнения — эта женщина пытается соблазнить его! И, надо сказать, очень вовремя: его отношения с нынешней спутницей жизни быстро сходили на нет, и Эрнест изголодался по женской ласке. Но он все же с усилием сглотнул слюну и отважно отвернулся.

«Доктор Лэш?» — она наклонилась к нему и протянула руку. Он ответил на рукопожатие.

«Меня зовут Нан Свенсен», — она задержала его руку в своей на несколько секунд дольше, чем следовало бы.

«Эрнест Лэш». Эрнест пытался взять под контроль свой голос. Сердце колотилось, как отбойный молот. Он обожал сексуальные игры, но ненавидел первую стадию — ритуал, риск. Теперь он завидовал Нан: как хорошо она держится. Абсолютный контроль, полная уверенность в себе. Как же везет этим женщинам, подумал он. Нет необходимости завязывать разговор, нащупывать удобные темы, неуклюже предлагать выпивку, приглашать на танец или поддерживать разговор. Все, что им нужно, — это предоставить все своей красоте.

«Я знаю, кто вы такой, — сказала она. — Вопрос только в том, знаете ли вы, кто я».

«А я должен знать вас?»

«Я буду очень огорчена, если это не так».

Ее слова привели Эрнеста в замешательство. Он внимательно оглядел ее, стараясь не позволять своим глазам слишком долго задерживаться на ее груди.

«Думаю, мне придется получше и подольше присмотреться к вам. Позднее». — Он улыбнулся и бросил многозначительный взгляд на публику, быстро заполняющую зал, которая скоро призовет его.

«Возможно, имя Нан Карлин скажет вам больше».

«Нан Карлин! Нан Карлин! Ну конечно!» Эрнест взволнованно схватил ее за плечо. Ее рука дернулась, и кофе выплеснулось, залив сумочку и юбку. Он вскочил, неловко заметался по комнате в поисках салфетки и в конце концов вернулся с рулоном туалетной бумаги.

Пока она пыталась вытереть кофе с юбки, Эрнест пытался вспомнить все, что ему было известно о Нан Карлин. Она была одной из его первых пациенток десять лет назад, в самом начале практики в клинике. Руководитель курсов, доктор Молей, ярый приверженец групповой психотерапии, настоял на том, чтобы все его ученики организовали свои группы на первом же году практики. Нан Карлин была членом одной из этих групп. С тех пор прошло десять лет, но Эрнест сразу же все вспомнил. Нан тогда была очень полной: вот почему он не узнал ее сейчас. Еще он помнил, что она была очень стеснительной и имела склонность к самоуничижению. Ничего общего с этой женщиной с потрясающим самообладанием, которая сидела сейчас перед ним. Если он ничего не путал, в то время у Нан были большие проблемы в семейной жизни… да, именно так. Ее муж сказал ей, что уходит от нее, потому что она слишком растолстела. Он обвинил ее в нарушении супружеской клятвы, утверждая, что она преднамеренно позорит его, не прислушивается к его словам и умышленно уродует себя.

«Я не ошибаюсь? — ответил Эрнест. — Я помню, насколько робкой вы были в группе, как трудно было вытянуть из вас хотя бы слово. А еще я помню, как вы разозлились на того мужчину, его звали, кажется, Сол. Вы — очень аргументированно — обвинили его в том, что он прячется за своей бородой и забрасывает группу гранатами».

Эрнест распускал хвост, как павлин. Он обладал великолепной памятью, способной удержать в себе до мелочей и выдать даже через несколько лет все подробности относительно сеансов групповой и индивидуальной терапии.

Нан улыбнулась и энергично закивала. «Я тоже помню эту группу: Джей, Морт, Беа, Ириния, Клаудиа. Я пробыла в этой группе всего два или три месяца, потом меня перевели на Восточное побережье, но я думаю, что именно эта группа спасла мне жизнь. Этот брак сводил меня в могилу».

«Как приятно видеть, что у вас все наладилось. И что группа внесла в это свою лепту. Нан, вы выглядите потрясающе. Неужели и правда прошло десять лет? Честно, честно, это не терапевтические приемчики — кажется, тогда это было одним из ваших любимых словечек? — снова распустил хвост Эрнест. — Вы выглядите моложе, более уверенной, более привлекательной. Вы и чувствуете себя соответственно, не так ли?»

Она кивнула и коснулась его руки. «У меня все хорошо, очень. Я одинока, здорова, стройна».

«Я помню, вы всегда боролись с лишними килограммами!»

«Я выиграла эту битву. Я и правда стала совсем другой».

«Как вам это удалось? Может, мне стоит воспользоваться вашей методикой». Эрнест помял пальцами складку на животе.

«Вы в этом не нуждаетесь. Мужчинам повезло. Они спокойно носят на себе любое количество килограммов, их за это даже называют мощными, крепкими. А что касается моего метода… Если хотите знать, я попала в руки хорошего доктора!»

Эта новость неприятно удивила Эрнеста. «Все это время вы работали с терапевтом?»

«Нет, я хранила верность вам, мой единственный спаситель! — Она шутливо шлепнула его по руке. — Я говорю о докторе, пластическом хирурге, который смастерил мне новый нос и взмахнул своей волшебной липосакционной палочкой над моим животиком».

Зрители уже заполнили комнату, и Эрнест прислушался к представлению, которое заканчивалось знакомым «а теперь все вместе поприветствуем доктора Эрнеста Лэша».

Прежде чем подняться, Эрнест перегнулся через стулья, сжал плечо Нан и прошептал: «Я действительно очень рад вас видеть. Давайте продолжим наш разговор позже».

Он начал пробираться к возвышению, голова его шла кругом. Нан была прекрасна. Просто ослепительна. И в полном его распоряжении. Ни одна женщина никогда не давала ему понять так ясно, что он может получить ее. Нужно только найти ближайшую кровать — или кушетку.

Кушетку. Именно! Вот в чем проблема, напомнил себе Эрнест: десять лет назад или не десять, она все равно остается его пациенткой и «вход воспрещен». Это запретная зона! Нет, не остается — она была его пациенткой, подумал он, одним из восьми членов терапевтической группы в течение нескольких недель. Кроме сеанса предварительного отбора в группу, он, кажется, ни разу не встречался с ней один на один.

Да какая разница! Пациент есть пациент.

Всегда? И через десять лет? Рано или поздно пациент вырастает, становится совсем взрослым со всеми сопутствующими привилегиями.

Эрнест прекратил свой внутренний монолог и настроился на общение с публикой.

«Зачем? Зачем, дамы и господа, нужно было писать книгу об утрате? Посмотрите на отдел этого магазина, отведенный под книги об утратах и потерях. Полки ломятся от книг. Так зачем было писать еще одну?»

Даже произнося эти слова, он продолжал спорить с собой. Она говорит, что никогда не чувствовала себя лучше. Она не пациент психиатра. Она не обращалась к терапевту целых девять лет! Это прекрасно. Так почему же нет, Христа ради? Два взрослых человека, которые не против!

«Переживание утраты занимает особое место в ряду психологических проблем. Во-первых, она универсальна. Никому в нашем возрасте…»

Эрнест улыбнулся и заглянул в глаза доброй половине аудитории. В этом он был мастер. Он отметил сидящую в последнем ряду Нан улыбкой и кивком головы. Рядом с ней сидела привлекательная женщина сурового вида с короткими черными кудрями, которая, казалось, внимательно рассматривала его. Что, и эта женщина пытается обольстить его? Он перехватил ее взгляд. Она быстро отвела глаза.

«Никому в нашем возрасте не удается избежать утраты, — продолжал Эрнест. — Это универсальная психологическая проблема».

Нет, это проблема, напомнил себе Эрнест. Нан и я — это не двое взрослых, которые не против. Я слитком много о ней знаю. Она слишком много мне рассказала, поэтому чувствует необычайную привязанность ко мне. Помню, ее отец умер, когда она была подростком, и я занял его место. Вступив с ней в сексуальные отношения, я совершу предательство.

«Многие отмечают, что читать студентам-медикам лекцию о переживании утраты легче, чем о любом другом психиатрическом синдроме. Эта тема понятна студентам. Из всех психиатрических нарушений она больше всего напоминает медицинские заболевания, например инфекционные заболевания или физические травмы. Ни одно другое психическое нарушение не отличается наличием столь явного начала, конкретной, легко определяемой причины, логически предсказуемого течения, эффективного, ограниченного во времени терапевтического курса и четко выделенного однозначного финала».

Нет, спорил сам с собой Эрнест, за десять лет все долги уже выплачены. Может быть, когда-то она видела во мне отца. Ну и что с того? Тогда — это тогда, а сейчас — это сейчас. Она видит во мне умного, чуткого мужчину. Посмотрите на нее: она смотрит мне в рот. Ее тянет ко мне. Посмотри правде в глаза. Я чуткий. Я сильный. Я серьезный. Как часто одиноким женщинам ее возраста — да любого возраста! — попадаются такие мужчины, как я?

«Но, дамы и господа, тот факт, что студенты-медики жаждут легкой и немудреной диагностики и терапии, связанной с утратой травмы, не делает их проще. Попытка понять суть утраты через медицинскую модель влечет за собой потерю всего истинно человеческого в нас. Потеря — это не бактериальное заражение, она не похожа на физическую травму; душевная боль не схожа с соматическими дисфункциями; душа и тело — это не одно и то же. Сила, характер муки, которую мы испытываем, определяется не (или не только) характером травмы, но и смыслом оной. А смысл и составляет то различие между телом и душой».

Эрнест сел на своего конька. Он всмотрелся в лица слушателей, чтобы удостовериться в том, что их внимание приковано к нему.

Помнишь, прошипел Эрнест про себя, как она боялась развода из-за прошлого опыта с мужчинами, которые использовали ее как сексуальный объект, а потом просто шли дальше своей дорогой? Помнишь, какую опустошенность она ощущала? Если бы я провел с ней эту ночь, я бы сделал в точности то же самое — я бы стал еще одним мужчиной-эксплуататором из ее длинного списка!

«Позвольте мне привести пример важности «смысла» из данных моего исследования. Попробуйте решить вот такую загадку: две вдовы, недавно пережившие утрату, каждая из них прожила в браке сорок лет. Одна вдова сильно страдала, но постепенно вернулась к жизни, стала наслаждаться периодами спокойствия и даже — время от времени — счастья. Другой пришлось намного тяжелее: спустя год она впала в глубокую депрессию с суицидальными проявлениями, так что потребовалось длительное психиатрическое лечение. От чего может зависеть такая разница в исходе подобной ситуации? Вот в чем загадка. Теперь я дам вам небольшую подсказку.

Эти женщины были во многом похожи, но между ними было одно очень важное различие: характер семейных отношений. У одной женщины были неустойчивые, конфликтные отношения с мужем, у другой — любовь, взаимоуважение и качественный рост отношений. А теперь я хочу задать вам вопрос: кто из них кто?»

В ожидании ответа Эрнест снова поймал взгляд Нан и подумал: «Как я смогу узнать, что она чувствует себя опустошенной? Или используемой? А как насчет благодарности? Может, у наших отношений есть будущее? Может, ее сексуальные аппетиты столь же велики, как мои? Неужели я не могу расслабиться? Разве я обязан быть спасителем двадцать четыре часа в сутки? Если мне придется беспокоиться о каждом движении, каждом действии, каждом слове, у меня никогда ничего ни с кем не получится!»

Женщины, большие сиськи, секс… ты отвратителен, сказал он себе. Тебе что, больше нечем заняться? Ты не можешь подумать ни о чем более возвышенном?

«Да, вы абсолютно правы!» — сказал Эрнест женщине из третьего ряда, которая высказала свое предположение. «Именно так: женщина, конфликтовавшая с мужем, пережила свою трагедию более болезненно. Очень хорошо. Готов поспорить, вы уже читали мою книгу, а может, вы в этом и не нуждаетесь». Светящиеся обожанием улыбки зала. Эрнест проглотил их с жадностью и продолжил. «Но не кажется ли вам, что это противоречит здравому смыслу? Можно подумать, что женщина, брак которой сорок лет дарил ей любовь и радость, должна была переживать намного сильнее. В конце концов, разве не пришлось ей пережить огромную потерю?

Но, как вы и предположили, на самом деле результат бывает совершенно противоположный. Тому есть ряд объяснений. Думаю, «сожаление» в этом плане выступает как ключевое понятие. Представьте, какие мучения должны терзать женщину, которая где-то в глубине души чувствует, что потратила сорок лет жизни не на того мужчину. Так что горюет она не по своему мужу или не только по нему. Она оплакивает свою собственную жизнь».

Эрнест, увещевал он себя, в мире миллионы, биллионы женщин. Только в этом зале наверняка найдется с десяток женщин, которые бы не отказались провести с тобой ночь, если бы тебе хватило прыти заговорить с ними. Только держись подальше от пациенток! Держись подальше от пациенток!

Но она не пациентка. Она свободная женщина.

Тот образ тебя, который она создала себе и который видит перед собой до сих пор, не соответствует реальности. Ты помог ей; она верила тебе. Перенос был мощнейший. А ты пытаешься воспользоваться этим!

Десять лет! Перенос что, бессмертен? Где это написано?

Посмотри на нее! Она великолепна! Она обожает тебя. Когда еще такая женщина выделяла тебя из толпы и испытывала к тебе такие чувства? Посмотри на себя. Посмотри на свое брюхо. Еще пара фунтов, и ты не увидишь ширинку собственных брюк. Хочешь доказательств? Вот тебе доказательство!

Внимание Эрнеста было настолько рассредоточенно, что у него начала кружиться голова. Это состояние было ему прекрасно знакомо. С одной стороны, искренний интерес к своим пациентам, студентам, слушателям. С другой стороны — озабоченность глобальными вопросами бытия: развитие, сожаление, жизнь, смерть, значимость. Еще его тень: эгоизм и похоть. О, он был знатоком по части обучения пациентов использованию тени, подпитки ее силами: энергией, жизненной энергией, креативными способностями. Он знал все необходимые слова; ему нравилось изречение Ницше о том, что самые сильные деревья должны пустить корни глубоко, глубоко во тьму, глубоко в зло.

Однако эти прекрасные слова мало для него значили. Эрнест ненавидел свою темную сторону, ненавидел ее власть над ним. Он ненавидел рабство, ненавидел быть ведомым животными инстинктами, ненавидел быть слугой примитивного программирования. Сегодня как раз такой случай: его скотское сопение и кукареканье, примитивное желание соблазнения и обладания — что это, как не атавизмы со времен зарождения живого? А его страсть к женской груди, страсть мять ее и сосать. Патетика! Реликт из молочного детства!

Эрнест сжал кулак, впиваясь ногтями в ладонь, сильнее! Внимание! У тебя тут сто человек слушателей! Дай им все, выкладывайся по максимуму.

«И еще один момент относительно конфликтных супружеских отношений. Смерть замораживает их во времени. Они навеки остаются конфликтными, незавершенными, не приносящими удовлетворения. Вспомните о чувстве вины! Вспомните, как вдовцы и вдовы говорят: «Если бы я только….» Я полагаю, что именно поэтому люди так тяжело переносят внезапную утрату, например смерть в автокатастрофе. В этих случаях жена или муж не успевают сказать последнее прости, у них нет времени подготовиться — слишком много незавершенных дел, слишком много неразрешенных конфликтов».

Эрнест говорил, люди затихли, слушая. Он больше не смотрел на Нан.

«Позвольте мне задать вам последний вопрос, после чего мы перейдем к вашим. Задумайтесь на минуту над тем, как специалисты по психическому здоровью оценивают процесс переживания утраты супруга. Какая скорбь позитивна? Когда она проходит? Через год? Через два? Здравый смысл подсказывает, что скорбь проходит, когда человек, переживший утрату, смог достаточно отделиться от утраченного супруга и вернуться к нормальному функционированию, нормальной жизни. Но эта проблема не так проста, как кажется! Она значительно сложнее!

Одним из наиболее интересных открытий, сделанных в ходе моего исследования, стал тот факт, что значительная часть овдовевших супругов — около двадцати пяти процентов — не просто возвращаются к жизни или на прежний уровень функционирования, помимо этого происходит значительный личностный рост».

Эрнесту нравилась эта часть выступления; любая его аудитория находила ее значимой.

«Личностный рост — не абстрактное выражение. Я не знаю, как это можно назвать. Может, понятие «повышенное сознавание существования» лучше отражает суть данного явления. Я только знаю, что определенный процент вдов и некоторые вдовцы научаются относиться к жизни совершенно иначе. Они начинают совершенно иначе оценивать самоценность жизни. Появляются новые приоритеты. Как можно характеризовать это? Можно сказать, что они перестают обращать внимание на мелочи. Теперь они способны отказаться делать то, что им делать не хочется, они посвящают себя тому, что действительно имеет значение: любви близких друзей и семье. Они также учатся пить из родников своей креативности, чувствовать смену сезонов и красоту природы. Возможно, самым важным приобретением является пронзительное ощущение собственной конечности и, как следствие, умение жить в непосредственном настоящем, не откладывая жизнь на неопределенный момент в будущем: на выходные, на летний отпуск, на пенсию. Все это более подробно описано в моей книге, в том числе и причины и происхождение этого сознания.

А теперь я готов ответить на ваши вопросы». Эрнест любил отвечать на вопросы: «Как долго вы работали над этой книгой?», «Описания случаев в вашей книге реальны, и если да, то как вы решаете проблему конфиденциальности?», «Ваша следующая книга?..», «Насколько действенно терапевтическое воздействие при переживании утраты?» Вопросы относительно терапии всегда исходили от людей, переживающих личную утрату, и Эрнест прикладывал максимум усилий, чтобы отвечать на эти вопросы со всей возможной деликатностью. Так, он отвечал, что переживание утраты, по сути своей, ограничено во времени — пережившие утрату люди в большинстве своем приходят в норму как при терапевтическом вмешательстве, так и без него, причем нет никаких доказательств того, что те, кто пережили утрату и проходили впоследствии курс терапии, по истечении года чувствуют себя лучше, чем те, кто к терапевту не обращался. Но, чтобы не показалось, что он принижает значимость терапии, Эрнест поспешил добавить, что существуют доказательства того, что терапия может сделать первый после утраты год менее болезненным, а также неоспоримые доказательства эффективности терапевтического воздействия на людей, переживших утрату и испытывающих сильное чувство вины или злость.

Все вопросы были привычными и приличными — ничего иного от Пало-Альто он и не ожидал. Вопросы здешних слушателей разительно отличались от придирчивых, вызывающих раздражение вопросов, которые он выслушивал в Беркли. Эрнест посмотрел на часы, показал хозяйке, что он закончил, закрыл папку с заметками и сел. После формального выражения благодарностей от владельца магазина раздались громкие аплодисменты. Толпа покупателей его книг окружила стол. Подписывая книги, Эрнест любезно улыбался. Может, просто разыгралась фантазия, но ему показалось, что несколько привлекательных женщин посмотрели на него с интересом и задержали взгляд на пару секунд. Он не отреагировал: его ждала Нан Карлин.

Толпа понемногу рассосалась. Наконец он освободился и может вернуться к ней. Как все это устроить? Чашка капуччино в кафе книжного магазина? Или какое-нибудь не столь людное место? Или просто обменяться парой фраз в магазине и забыть обо всем? Что же делать? Сердце Эрнеста опять начало выпрыгивать из груди. Он оглядел комнату. Где же она?

Эрнест закрыл портфель и помчался искать ее в магазине. Ни следа Нан. Он просунул голову в читальный зал и осмотрелся. Он был пуст, только на том стуле, где раньше сидела Нан, он увидел женщину — стройная суровая женщина с короткими черными кудрями и злым, пронизывающим взглядом. Эрнест снова попытался заглянуть ей в глаза. И снова она отвернулась.

Пациент отменил визит буквально в последний момент, что подарило доктору Маршалу Стрейдеру целый час свободного времени перед еженедельной супервизорской консультацией с Эрнестом Лэшем. Отмена приема вызвала в нем смешанные чувства. Сила сопротивления пациента всерьез беспокоила его: он не поверил в малоправдоподобное оправдание — командировка, но внезапная свобода радовала его. Деньги он получит в любом случае: независимо от причины неявки он вышлет ему счет за этот час.

Ответив на письма и телефонные звонки, Маршал встал из-за стола, чтобы полить четыре бонсая, стоящие на деревянной полке за окном: снежная роза с чудесными хрупкими корнями, выступающими из земли (какой-то дотошный садовник посадил ее так, что она обвила корнями камень, а через четыре года так же тщательно камень удалил); искривленная сосна, которой было, как минимум, шестьдесят лет; рощица из пяти кленов и можжевельник. Ширли, его жена, провела все воскресенье, помогая ему придать форму можжевельнику, и теперь, после первой серьезной стрижки, он выглядел совсем иначе, словно ему было года четыре. Они удалили все отростки снизу двух крупных веток, растущих друг напротив друга, отрезали заблудившуюся ветку, растущую куда-то вперед, и превратили деревце в изящный неравносторонний треугольник.

Потом Маршал перешел к одному из своих самых любимых занятий: он развернул «Wall Street Journal» на таблицах сырьевых бирж и достал из бумажника два приспособления размером с кредитную карточку, при помощи которых он подсчитывал свои доходы: увеличительное стекло, чтобы читать напечатанные мелким шрифтом рыночные цены, и калькулятор на солнечных батарейках. Вчера рынок был ненасыщенным. Ничего не изменилось, за исключением позиции его самого крупного вложения — Silicon Valley Bank, акции которого он приобрел по совету своего бывшего пациента. Его акции поднялись на один и восемь; с его долей в пятнадцать сотен получалось почти семнадцать сотен долларов. Он поднял голову от таблиц и расплылся в улыбке. Жизнь хороша.

Достав самый свежий номер «Американского психоаналитического журнала», он пробежался глазами по содержанию, но тут же захлопнул его. Семнадцать сотен баксов! Боже правый, почему же он не купил больше? Откинувшись на спинку вращающегося кожаного кресла, он начал оценивающе изучать свой офис. Гравюры Хандертвассера и Шагала, коллекция винных бокалов восемнадцатого века со слегка изогнутыми, украшенными лентами ножками блистала в тщательно отполированной горке розового дерева. Особенно он любил три восхитительные стеклянные скульптуры работы Мюслера. Он поднялся, чтобы смахнуть с них пыль старой метелкой из перьев, которой отец чистил полки в своей крошечной бакалейной лавке на перекрестке Пятой улицы и улицы Р в Вашингтоне.

Большую коллекцию картин и гравюр он держал дома, но изящные бокалы для шерри и хрупкие шедевры Мюслера были неотъемлемым украшением офиса. Проверив сейсмоустойчивость стеклянных конструкций, он любовно коснулся своего любимого Золотого Кольца Времени — крупной, сияющей тончайшей чаши оранжевого стекла, чьи края напоминали крыши какого-то футуристического мегаполиса. Он купил ее двенадцать лет назад, но не проходило и дня, чтобы он не приласкал ее; ее совершенные очертания и удивительная прохлада чудесным образом успокаивали его. Не раз возникало у него искушение, только искушение, разумеется, предложить обезумевшему пациенту разбить ее и впитать ее прохладную, успокаивающую тайну.

Слава богу, ему удалось взять верх над желаниями жены и купить эти три произведения искусства. Это были его лучшие приобретения. И, возможно, последние. Работы Мюслера так сильно поднялись в цене, что следующая покупка стоила бы ему полугодичного заработка. Вот если бы ему уловить еще один рыночный взлет фондового индекса, как получилось у него в прошлом году, может быть, тогда — но, разумеется, его лучший «жучок» был еще слишком неуравновешен, чтобы можно было завершить терапию. Или, может быть, когда его дети закончат колледж и школу, но до этого момента придется ждать, как минимум, пять лет.

Три минуты двенадцатого. Эрнест Лэш, как обычно, опаздывал. Маршал был его супервизором последние два года, и, хотя Эрнест платил ему на десять процентов меньше, чем пациенты, Маршал всегда с нетерпением ждал этих еженедельных встреч. Эрнест был освежающим перерывом в его работе с клиническими пациентами — прекрасный ученик: целеустремленный искатель, способный, восприимчивый к новым идеям. Обладатель живого любопытства — и абсолютный невежда в психотерапии.

Эрнесту уже тридцать восемь — поздновато для супервизорского наблюдения, но Маршал считал это скорее его достоинством, чем недостатком. Во время практики в психиатрической клинике, которая закончилась около десяти лет назад, Эрнест наотрез отказывался приобретать какие-либо знания или умения из области психотерапии. Вместо этого, заслышав сладкое пение сирен биологической психологии, он посвятил себя фармакологическому лечению психических заболеваний, а после практики был приглашен принять участие в лабораторных исследованиях в области молекулярной биологии.

Эрнест был не одинок в своем увлечении. Большинство его сверстников направили свои стопы в том же направлении. Десять лет назад психиатрия оказалась на пороге важнейших биологических открытий в области биохимических причин психических расстройств, в психофармакологии, в новых имаджинарных методах исследования анатомии и функционирования мозга, в психогенетике. Предстояло открытие хромосомной локализации специфических генов, вызывающих основные психические расстройства.

Но эти новые разработки не увлекли Маршала. За свои шестьдесят три года он слишком долго проработал в психиатрии, успев пережить не один такой позитивистский взлет. Он помнил те волны близкого к экстазу оптимизма (с последующим разочарованием), сопровождавшие появление тофранила, психохирургии, милтауна, резерпина, ЛСД, торазина, лития, экстази, бета-блокираторов, занакса и прозака, и ничуть не удивлялся, когда биологизаторский ажиотаж начинал угасать, когда множество экстравагантных результатов исследования не получали подтверждения и ученые начинали понимать, что, вероятнее всего, им так и не удалось найти пораженные хромосомы, вызывающие искаженные мысли. На прошлой неделе Маршал присутствовал на спонсируемом университетом семинаре, на котором ведущие ученые представляли сенсационные данные своих исследований далай ламе. Он не был сторонником нематериалистических взглядов на мир, но ему доставила огромное удовольствие реакция далай ламы на представленные учеными новейшие фотографии отдельных атомов и их уверенность в том, что нет ничего вне материи. «А как насчет времени? — ласково спросил далай лама. — Вы уже видели его молекулы? И еще, пожалуйста, покажите мне фотографии самости, покажите мне вечную суть личности».

Проработав несколько лет в области психогенетических исследований, Эрнест разочаровался как в самих исследованиях, так и в научной политике и занялся частной практикой. Два года он проработал психофармакологом, выписывая всем пациентам лекарства после двадцати минут общения. Со временем — и в этом свою роль сыграл Сеймур Троттер — Эрнест начал осознавать ограниченность и даже вульгарность лечения всех заболеваний при помощи медикаментов и, пожертвовав сорока процентами дохода, мало-помалу переходил на психотерапевтическую практику.

Так что, думал Маршал, Эрнесту делает честь желание работать с экспертом в области психоанализа в качестве супервизора и намерение закончить институт психоанализа. Маршал содрогался при мысли обо всех тех психиатрах, психологах, социальных работниках, консультантах, которые занимаются практической психотерапией без специальной психоаналитической подготовки.

Эрнест, как обычно, ворвался в кабинет, опоздав ровно на пять минут, налил себе чашку кофе, упал в итальянское кресло Маршала, обтянутое белой кожей, и начал рыться в портфеле в поисках своих записей по клиническим случаям.

Маршал уже не спрашивал, почему Эрнест опаздывает. Он задавал этот вопрос месяцами, не получая удовлетворительного ответа. Однажды Маршал даже вышел на улицу и замерил путь от своего офиса до офиса Эрнеста. Один квартал, четыре минуты! Назначенная на 11.00 встреча Эрнеста с пациентом закончилась в 11.50, так что даже с посещением туалетной комнаты Эрнесту вполне должно было хватить времени, чтобы добраться сюда ровно в полдень. Но, утверждал Эрнест, обязательно возникают непредвиденные обстоятельства: пациент занял больше времени, чем было запланировано, пришлось ответить на телефонный звонок, Эрнест забыл свои записи, и ему пришлось бегом возвращаться в офис. Всегда находилась какая-нибудь причина.

И причиной этой было сопротивление. Платить немалые деньги за пятьдесят минут и систематически проматывать десять процентов этого времени и денег! Маршал был уверен, что все это является неоспоримым доказательством амбивалентности пациента.

Обычно Маршал был непоколебим в своем намерении досконально исследовать причины опоздания. Но Эрнест не был его пациентом. Вернее, не совсем. Супервизорство занимает ничейную землю между терапией и обучением. Были случаи, когда хорошему супервизору приходилось выходить за пределы материала разбираемого случая и углубляться в бессознательные мотивации и конфликты самого студента. Но существовали границы, заходить за которые супервизор не имел права, если, конечно, это не было специально оговорено в терапевтическом контракте.

Так что Маршал оставил опоздание Эрнеста без комментариев, но пообещал себе в любом случае закончить их пятидесятиминутную встречу точно вовремя — секунда в секунду.

«Нам надо столько всего обсудить, — начал Эрнест. — Даже не знаю, с чего начать. Сегодня я бы хотел поговорить о других проблемах. У тех двух пациентов, которых мы с вами ведем, Джонатана и Венди, ничего нового — обычные сеансы, у них все в порядке.

Я бы хотел рассказать вам о встрече с Джастином: здесь мы имеем основательный материал по контрпереносу. И еще о случайной встрече с моей бывшей пациенткой — вчера вечером в читальном зале книжного магазина».

«Как продается книга?»

«Она все еще выставляется в книжных магазинах. Ее читают все мои друзья. Еще я получил несколько хороших отзывов — один был напечатан на этой неделе в информационном бюллетене AMА[14]».

«Потрясающе! Это важная книга. Я собираюсь послать экземпляр своей старшей сестре, у которой прошлым летом умер муж».

Эрнест подумал, что с удовольствием предложил бы поставить автограф с небольшим личным посланием на этом экземпляре. Но слова застряли у него в горле. Предлагать такое Маршалу было бы самонадеянным нахальством.

«Ладно, приступим к работе. Джастин… Джастин… — Маршал пролистывал свои записи. — Джастин? Напомните мне. Это тот ваш давний обсессивно-компульсивный пациент? Тот, у которого масса проблем с женой?»

«Он самый. Я давно ничего не рассказывал о нем. Но, если вы помните, мы довольно тщательно следили за ходом терапии в течение нескольких месяцев».

«Я не знал, что вы до сих пор с ним работаете. Напомните мне, почему мы перестали разбирать этот случай на супервизорских консультациях?»

«Ну, если честно, то потому, что я потерял интерес к этому случаю. Мне было ясно, что он больше никуда не продвинется. Мы же на самом деле не проводили терапию, скорее осуществляли сдерживающую функцию. Но он все равно приходит ко мне три раза в неделю».

«Сдерживающее воздействие — три раза в неделю? Это интенсивное сдерживание». Маршал откинулся в кресле и уставился на потолок, как всегда, когда он внимательно слушал собеседника.

«Ну, меня это тоже беспокоит. Правда, я не поэтому решил поговорить с вами о нем сегодня, но, может быть, к этому мы тоже вернемся. Я никак не могу урезать его время — сейчас это три сеанса в неделю, а потом один-два телефонных звонка!»

«Эрнест, к вам есть очередь?»

«Небольшая. На самом деле один-единственный пациент. А что?» Но Эрнест прекрасно знал, к чему клонит Маршал, и не мог не восхититься тем, с какой уверенностью он задает сложные вопросы. Черт возьми, он крут!

«Ну, я полагаю, что многих терапевтов настолько пугает перспектива невостребованных часов, что они бессознательно стараются удержать своих пациентов в зависимом состоянии как можно дольше».

«Я не такой — и я не раз обсуждал с Джастином возможность сокращения нашего общения. Если бы я удерживал пациента в терапии ради своей записной книжки или бумажника, я бы плохо спал по ночам».

Маршал слегка наклонил голову, давая понять, что он удовлетворен ответом, по крайней мере на данный момент. «Несколько минут назад вы сказали, что вам было ясно, что он больше никуда не продвинется. Глагол в прошедшем времени. А теперь произошло нечто, что заставило вас пересмотреть свою точку зрения?»

Маршал был хорошим слушателем: запоминал все, что ему говорили. Эрнест с восхищением посмотрел на него: копна светлых волос, внимательные карие глаза, чистая, ровная кожа, тело, которое могло бы принадлежать человеку лет на двадцать моложе. Тело Маршала было под стать его духу — подтянутое, ни капли жира, крепкие мускулы. Он когда-то играл за команду Рочестерского университета в качестве защитника. Рукава пиджака тесно облегали его крупные бицепсы и веснушчатые предплечья — скала! Скалой он был и в своей профессиональной роли: подтянутый, уверенный, никогда не поддающийся сомнениям, всегда точно знающий правильный путь. Некоторые терапевты-преподаватели тоже были окружены аурой уверенности — уверенности, порожденной ортодоксальностью и убежденностью, — но никто из них не мог сравниться с Маршалом, никто не мог говорить с такой информированной и гибкой авторитетностью. Уверенность Маршала проистекала из какого-то другого источника, из некоей инстинктивной уверенности тела и разума, которая отметала все сомнения, которая неизменно обеспечивала ему немедленную и полную осведомленность в важных вопросах. С самой первой встречи, которая состоялась десять лет назад, когда Эрнест услышал лекцию Маршала по аналитической психотерапии, Маршал стал для него эталоном.

«Вы правы. Чтобы ввести вас в курс дела, мне придется вернуться немного назад, — сказал Эрнест. — Вы, наверное, помните, что в самом начале Джастин прямо попросил меня помочь ему уйти от жены. Вам казалось, что я оказался слишком сильно вовлечен в этот случай, что развод Джастина стал моей миссией, что я стал членом «комитета бдительности». Кажется, тогда вы назвали меня «терапевтически невоздержанным», помните?»

Разумеется, Маршал помнил. Он улыбнулся и кивнул.

«Ну, вы были правы. Я выбрал неверное направление. Все, что я ни делал, чтобы помочь Джастину уйти от жены, пошло прахом. Каждый раз, когда он был близок к осуществлению своего намерения, каждый раз, когда его жена говорила, что, может, им лучше расстаться, он впадал в панику. Я не раз боролся с искушением отправить его на госпитализацию».

«А его жена? — Маршал взял лист бумаги и начал делать заметки. — Простите, Эрнест, я не смог найти свои старые записи».

«А что его жена?» — спросил Эрнест.

«Вы когда-нибудь видели их вместе? Что она собой представляет? Она тоже работала с терапевтом?»

«Никогда ее не видел! Я даже не знаю, как она выглядит, но представляю ее демоном. Она не захотела прийти ко мне, говорила, что это у Джастина патология, а не у нее. И на индивидуальную терапию она не соглашалась — полагаю, по той же причине. Нет, здесь было что-то еще… Помнится, Джастин говорил мне, что она ненавидит мозгоправов — она лечилась у двух или даже трех терапевтов, когда была моложе, и каждый из них в конце концов склонял ее к сексу — или пытался склонить. Как вы знаете, мне уже доводилось работать с пациентами, пережившими насилие, и меня, как никого другого, возмущает это бессовестное предательство. Но если с одной и той же женщиной два или три раза случается что-то подобное… Я не знаю, может, имеет смысл разобраться с ее бессознательными мотивациями…»

«Эрнест, — энергично затряс головой Маршал, — это первый и последний раз, когда вы слышите от меня такие слова, но это как раз тот случай, когда бессознательные мотивации не имеют никакого отношения к делу! Когда происходит сексуальный контакт терапевта с пациенткой, мы должны игнорировать психодинамику и переключить все внимание исключительно на поведение. Терапевты, вступающие в сексуальные отношения со своими пациентками, всегда безответственны и деструктивны. Им нет оправдания — они не должны были этого делать! Возможно, некоторые пациенты испытывают конфликты в сексуальной сфере, возможно, они хотят соблазнить мужчину (или женщину), занимающего авторитетное положение или обладающего властью, возможно, они сексуально импульсивны, но ведь это именно то, в связи с чем они обращаются к терапевту. А если терапевт не понимает этого и не способен работать с этим, ему стоит заняться чем-нибудь другим.

Я уже говорил вам, — продолжал Маршал, — что я являюсь членом Государственной комиссии по медицинской этике. Так что прошлую ночь я провел за чтением дел, которые будут разбираться на ежемесячном заседании, которое состоится на следующей неделе в Сакраменто. Кстати, я собирался об этом с вами поговорить. Я хочу предложить вам отработать срок в этой комиссии. Мои три года истекают в следующем месяце, и мне кажется, что вы прекрасно справитесь. Я помню, какую вы заняли позицию при разборе того дела Сеймура Троттера несколько лет назад. Смелость, прямота и честность. Этот грязный старый подонок так затерроризировал всех, что никто бы не осмелился давать показания против него. Вы оказали огромную услугу психотерапии. Но что я хочу вам сказать, — продолжал Маршал, — сексуальные злоупотребления в отношениях терапевт — пациент приобретают масштабы эпидемии. Почти каждый день в газетах появляются статьи о новых скандальных случаях. Друг прислал мне одну статью из «Boston Globe», в которой говорилось о шестнадцати психиатрах, обвиненных в сексуальном злоупотреблении за последние несколько лет. Среди них были и довольно известные фигуры, например бывший председатель Тафте, один старший преподаватель психоанализа из Бостонского института. И разумеется, там упоминался случай Юлиуса Массермана, который, как и Троттер, когда-то занимал пост президента Американской психиатрической ассоциации. Только представьте себе, чем он занимался! Он давал своим пациентам пентотал натрия и занимался с ними сексом, пока они находились без сознания. Уму непостижимо!»

«Да, это поразило меня больше всего, — сказал Эрнест. — Мои соседи по комнате во время интернатуры посмеивались надо мной из-за того, что весь тот год я провел, вымачивая ноги, — у меня были огромные проблемы с вросшими ногтями, — за чтением «Принципов динамической психотерапии» Массермана. Это был лучший учебник, который мне приходилось читать!»

«Знаю, знаю, — ответил Маршал, — все эти падшие идолы. И ситуация ухудшается. Не понимаю, что происходит. Сегодня ночью я проштудировал обвинения в адрес восьми терапевтов — шокирующие, отвратительные вещи. Можете представить себе терапевта, который спал — и брал за это деньги! — со своей пациенткой на каждом сеансе два раза в неделю в течение восьми лет! Или детский психиатр, которого поймали в мотеле с пятнадцатилетним пациентом. Он был с головы до ног намазан шоколадным сиропом, а пациент его слизывал! Какая мерзость! Был и случай вуайеризма: терапевт, специализирующийся на работе с расщеплением личности, гипнотизировал своих пациентов, выводя на передний план самую примитивную личность и заставляя ее мастурбировать перед ним. В оправдание он приводил тот факт, что он никогда не прикасался к своим пациентам, к тому же, по его словам, это был верный терапевтический подход: сначала обеспечить субличностям свободное выражение в безопасной среде, после чего постепенно стимулировать проверку реальности и интеграцию».

«И при всем при этом возбуждаться, глядя на мастурбирующих пациентов», — вставил Эрнест, бросив украдкой взгляд на часы.

«Вы посмотрели на часы, Эрнест. Можете сказать это словами?»

«Ну, время идет, а я хотел рассказать вам кое-что о Джастине».

«Иначе говоря, может, вам бы и было интересно поговорить об этом, вы не за тем пришли. И вам бы не хотелось тратить на это время и деньги?»

Эрнест пожал плечами.

«Я угадал?»

Эрнест кивнул.

«Так почему бы не сказать об этом прямо? Это ваше время, вы за него деньги платите!»

«Да, Маршал, это все та же старая история — всем всегда угождать. Трепетать в благоговейном страхе».

«Чуть меньше страха и чуть больше непосредственности пошло бы на пользу нашему сотрудничеству».

Как скала, подумал Эрнест. Как гора. Вот такие короткие диалоги, по сути своей, не имеющие отношения к формальному обсуждению пациентов, приносили ему самую большую пользу. Эрнест надеялся, что рано или поздно ему удастся интернализовать психическую устойчивость Маршала. Он также взял на заметку ярое неприятие Маршалом сексуальных отношений между терапевтом и пациентом. Он хотел поговорить о дилемме, с которой он столкнулся, встретив Нан Карлин на выступлении в книжном магазине. Теперь он сомневался, стоит ли начинать этот разговор.

Эрнест вернулся к Джастину: «Итак, чем больше я работал с Джастином, тем больше убеждался в том, что все, чего нам удавалось добиться на сеансах, разбивалось в пух и прах дома, стоило ему вернуться к жене Кэрол, которая была самой настоящей мегерой».

«Я начинаю вспоминать. Это не у нее было пограничное состояние? Это не она выбрасывалась из автомобиля, чтобы не позволить ему купить рогалики?»

Эрнест кивнул: «Да, это Кэрол! Самая подлая, самая упрямая, самая несговорчивая дамочка, которую мне доводилось знать, пусть и не лично, и я надеюсь, что мы никогда не встретимся. Что касается Джастина, два или три года я успешно применял к нему традиционный подход: хороший терапевтический альянс, однозначная интерпретация его динамики, совершенная профессиональная беспристрастность. Но я все равно не мог сдвинуть этого парня с мертвой точки. Я перепробовал все, задал ему все необходимые вопросы: почему он женился на Кэрол? Какую выгоду он получает, поддерживая эти отношения? Почему он решил завести детей? Но ничего из того, о чем мы говорили, так и не отразилось в поведении.

Я понял, что все наши традиционные предположения о том, что правильная интерпретация и инсайт не могут не привести к внешним переменам, не работают. Я потратил несколько лет на интерпретацию, но Джастин, как мне казалось, страдал полным параличом воли. Может, вы помните, что, поработав с Джастином, я увлекся концепцией воли и начал читать все, что только мог найти на эту тему: Уильям Джеймс, Ролло Мэй, Ханна Арендт, Алан Уилз, Лесли Фарбер, Сильвано Ариети. Кажется, около двух лет назад я представил целостную концепцию паралича воли».

«Да, я помню вашу лекцию — это было хорошее выступление, Эрнест. Я до сих пор думаю, что вам стоит подготовить ее для публикации».

«Благодарю. У меня самого случился небольшой паралич воли, и я никак не могу закончить эту работу. Сейчас ее отодвинули на второй план два других проекта. Может, вы помните, я тогда говорил, что, если инсайт не запускает механизм воли, терапевт должен найти какой-то другой способ ее мобилизации. Я пытался убеждать: так или иначе, я начинал нашептывать ему на ушко: «Вам нужно попытаться». Я понял, о, я прочувствовал слова Алана Уилза о том, что некоторым пациентам стоит оторваться от кушетки и взять руль в свои руки.

Я пробовал визуализацию, — продолжал Эрнест, — и заставлял Джастина проецировать себя на будущее — десять, двадцать лет спустя — и представлять себя все также состоящим в этом смертоносном браке, представлять, как он будет сожалеть и раскаиваться в том, во что он превратил свою жизнь. Это не сработало.

Я превратился в тренера на ринге, я давал ему советы, натаскивал его, напоминал ему декларацию о свободе в браке. Но я тренировал боксера в полулегком весе, а его жена была тяжеловесом убойной силы. Ничего не помогало. Последняя соломинка, за которую я ухватился, был великий поход. Я уже рассказывал вам об этом?»

«Продолжайте; если я уже слышал об этом, я вас остановлю».

«Итак, года четыре назад Джастин решил, что будет здорово, если они всей семьей отправятся в поход. У него близнецы, мальчик и девочка, сейчас им лет восемь-девять.

Я поддержал эту идею. Все, в чем проскальзывала инициативность, приводило меня в восторг. Его не оставляло чувство вины за то, что он слишком мало времени проводит с детьми. Я предложил ему подумать, что с этим можно сделать, и он решил, что поход даст ему отличную возможность попрактиковаться в отцовстве. Я был в восторге, о чем не преминул ему сообщить. Но Кэрол не испытывала ни малейшего восторга! Она отказалась идти — без каких бы то ни было объяснений, просто явное упрямство — и запретила детям идти в поход с Джастином. Она не хотела, чтобы они спали в лесу, — у нее на все своя фобия, по полной программе: на насекомых, на ядовитые дубы, змей, скорпионов. Кроме того, она не могла оставаться одна дома, что странно, так как она совершенно спокойно отправляется в одиночестве в деловые командировки — она прокурор, жесткий судебный юрист. Джастин тоже не может оставаться один дома. A folie a deux[15].

Джастин, с активнейшей поддержкой с моей стороны, настаивал на том, что пойдет в поход, независимо от того, разрешит она ему это или нет. Теперь он начал бить кулаком по столу. «Молодец, молодец», — нашептывал я. Вот мы и сдвинулись с места! Она устраивала грандиозные скандалы, она подлизывалась, она торговалась, обещала, что если в этом году они поедут в Иосимити[16] и остановятся в отеле «Авани», то в следующем году она пойдет с ними в поход. «Никаких сделок, — натаскивал я его, — стой на своем».

«И чем все это кончилось?»

«Джастин удивил ее. Она сдалась и пригласила сестру, чтобы та побыла с ней, пока Джастин и дети будут в походе. Но потом включилась сумеречная зона… и начали происходить странные вещи. Джастин, ослепленный триумфом, начал переживать, что он находится не в такой уж хорошей физической форме для этой авантюры. Сначала необходимо сбросить вес — он поставил перед собой цель лишиться двадцати фунтов, а потом укрепить мышцы спины. Он начал работать над собой, преимущественно преодолевая сорок пролетов к своему офису и спускаясь вниз пешком. Во время одного из таких восхождений он начал задыхаться и прошел полное медицинское обследование».

«Результаты которого, разумеется, были неудовлетворительными, — вставил Маршал. — Я не помню, чтобы вы рассказывали мне эту историю, но можно догадаться, чем она закончилась. Ваш пациент начал испытывать сильное беспокойство относительно этого похода, у него не получалось сбросить вес, он был уверен, что его спина не выдержит такой нагрузки и что он не сможет должным образом позаботиться о детях. В конце концов у него начались полноценные панические приступы, и он расстался с идеей похода. Вся семья поехала в отель «Авани», и все в один голос удивлялись, как этому идиоту мозгоправу пришла в голову эта дурацкая идея с походом».

«Они поехали в «Диснейленд».

«Эрнест, эта история стара как мир. И ошибка эта стара как мир! Можете быть уверены, что столкнетесь с этим сценарием, когда примете симптомы семейной системы за симптомы конкретного индивида. И вот тогда вы сдались, да?»

Эрнест кивнул: «Тогда я переключился на сдерживание. Я понял, что до конца дней своих он не сможет выбраться из этой терапии, из этого брака, этой жизни. Вот тогда я и перестал обсуждать его случай на наших встречах».

«Но теперь мы имеем некое глобальное новообразование?»

«Да. Вчера он пришел и почти небрежно обронил, что расстался с Кэрол и переехал к женщине намного моложе ее — причем раньше он никогда мне о ней не говорил. Он приходил ко мне три раза в неделю и забывал рассказывать о ней!»

«Ого! Вот это уже интересно! Ну и?..»

«Ну, это был неудачный сеанс. Мы были совершенно рассинхронизированы. Все это время я был очень раздражен».

«Расскажите мне вкратце, что происходило во время сеанса, Эрнест».

Эрнест прошелся по основным моментам, и Маршал начал непосредственно с контрпереноса — эмоциональной реакции терапевта на пациента.

«Эрнест, давайте остановимся на раздражении, которое вызывает у вас Джастин. Представьте себе этот сеанс. Когда пациент говорит вам, что он бросил жену, какие чувства у вас это вызывает? Просто свободные ассоциации в течение минуты. Не пытайтесь придерживаться традиционного подхода — расслабьтесь!»

Эрнест собрал волю в кулак. «Ну, казалось, словно он не придавал значения, даже насмехался над годами нашего сотрудничества. Я столько лет горбатился ради этого парня, я все жилы из себя вытянул. Столько лет он мертвым грузом висел на моей шее… Это нечестно, Маршал».

«Продолжайте. Никто и не обещал, что это будет честная игра».

Эрнест пытался понять, что он чувствует. Море эмоций, но что можно рассказать Маршалу? Он не был пациентом Маршала. И он хотел, чтобы Маршал уважал его как коллегу — ему нужны были его подсказки, его помощь при поступлении в Институт психоанализа. Но он также хотел, чтобы его супервизор оставался его супервизором.

«Ну, я был в шоке. В шоке от того, что он бросил мне в лицо восемьдесят тысяч долларов, в шоке от того, что он так вот просто слинял от своей жены, не сказав мне ни слова. Он знал, сколько я сделал для того, чтобы он ее бросил. И даже не удосужился мне позвонить! А этот парень, между прочим, звонил мне из-за совершеннейших пустяков. И это еще не все! Он скрывал от меня существование другой женщины в своей жизни, и это тоже меня шокировало! А еще я был в шоке из-за того, что она, да и любая женщина могла лишь поманить пальчиком или помаячить своей маленькой дыркой, так, что он смог сделать то, на что мне за столько лет так и не удалось его сподвигнуть!»

«А что вы думаете о том, что он все-таки бросил жену?»

«Как бы то ни было, он сделал это! И это хорошо. Неважно, как, главное, что сделал. Но сделал он это неправильно. Какого черта он не мог сделать это так, как положено? Маршал, это безумие — примитивная штука, самый что ни на есть примитивный процесс. Мне трудно говорить об этом».

Маршал наклонился к нему и накрыл его руку своей, что было нехарактерно для него. «Поверь мне, Эрнест. Это и правда непросто. Ты прекрасно справляешься. Продолжай в том же духе».

Эрнесту стало легче. Удивительное дело — странный парадокс психотерапии и супервизорства: чем больше ты говоришь о вещах противозаконных, постыдных, дурных, скверных, тем большее вознаграждение получаешь! Но поток его ассоциаций замедлился: «Посмотрим, надо в этом разобраться. Меня взбесило то, что Джастин пошел на поводу у своего члена. Я желал ему добра, надеялся, что он сможет по-хорошему разобраться со своей драконихой. Эта его жена, Кэрол… это что-то».

«С чем она у вас ассоциируется? Давайте потратим на это одну-две минуты, не больше», — сказал Маршал. Это его обнадеживающее «одну-две минуты» было скорее поклоном в сторону супервизорства, чем частью терапевтического контакта. Четкое указание короткого промежутка времени ограничивало самораскрытие и позволяло Эрнесту чувствовать себя более защищенным.

«Кэрол?., нехороший человек… горгона Медуза… эгоистичная, злобная женщина на грани… острые зубки… глаза-щелочки… воплощение зла… самая отвратительная женщина, которую я когда-либо встречал».

«То есть вы все-таки встречались с ней?»

«Я имею в виду, самая отвратительная женщина, которую я никогда не встречал. Я знаю ее только со слов Джастина. Но за несколько сотен часов я узнал ее довольно хорошо».

«Что вы имели в виду, когда сказали, что он сделал это неправильно? А как правильно?»

Эрнест смутился. Он уставился в окно, стараясь не встретиться взглядом с Маршалом.

«Э-э-э… Могу вам сказать, как неправильно: неправильно выпрыгивать из постели одной женщины, чтобы сразу же запрыгнуть в постель другой. Посмотрим-ка… Если бы я хотел чего-то от Джастина, что бы это могло быть? Чтобы однажды, хотя бы однажды, он повел себя как мужик! И чтобы бросил Кэрол как мужик! Чтобы он решил, что это был не самый лучший выбор, не самый лучший способ провести свою единственную и неповторимую жизнь, — и просто собрал бы вещи и ушел. Навстречу одиночеству, навстречу необходимости разобраться с тем, что ты собой представляешь как человек, как взрослый человек, как отдельно взятое человеческое существо. То, что сделал он, — это патетика: снял с себя всю ответственность, вошел в транс, потерял голову от любви к девчонке со смазливой мордашкой — он говорит, что она «ангел небесный». Даже если на какое-то время это подействует, здесь нет никакого роста, он ни черта из этого не вынесет!

Вот так вот, Маршал! Плохо! И я не горжусь этим! Но если хотите примитивных проявлений, вот вам, пожалуйста. Тут этого полно — и на самой поверхности. Я и сам практически все понимаю!» Эрнест вздохнул и устало откинулся на спинку стула в ожидании реакции Маршала.

«Знаете, говорят, цель терапии заключается в том, чтобы стать собственным отцом и матерью. Сдается мне, что-то подобное мы можем сказать и о супервизорстве. Цель его заключается в том, чтобы стать супервизором самого себя. Так что… посмотрим, как вы себя видите».

Прежде чем заглянуть внутрь себя, Эрнест бросил взгляд на Маршала и подумал: «Быть собственным отцом и матерью, быть супервизором самому себе — черт возьми, он хорош».

«Ну, самое очевидное — это глубина моих чувств. Разумеется, я слишком сильно вовлечен. И это безумное негодование, собственничество — как он посмел принять решение, не проконсультировавшись предварительно со мной».

«Верно! — Маршал энергично закивал. — Теперь сопоставьте негодование с вашей задачей снизить его зависимость от вас и сократить количество часов».

«Понимаю я, понимаю. Противоречие очевидно. Я хочу, чтобы он отделился от меня, но, когда он начинает действовать самостоятельно, я прихожу в ярость. Это хороший знак — то, что он настаивает на праве иметь личную жизнь, даже если он скрывает от меня своих женщин».

«Не просто хороший знак, — сказал Маршал, — но и знак того, что вы провели хорошую терапию. Чертовски хорошую терапию! При работе с зависимым пациентом лучшее вознаграждение — бунт, а не заискивание. Получайте от этого удовольствие».

Эрнест был тронут. Он молчал, едва сдерживая слезы, переполненный благодарности, и пытался осмыслить услышанное. Он так много лет заботился о других, что отвык, когда кто-то заботился о нем.

«Что вы видите, — продолжал тем временем Маршал, — в своих комментариях по поводу того, как Джастину надлежало бы правильно обставить разрыв с женой?»

«Моя самонадеянность! Есть только одно мнение — мое мнение! Но это очень сильное чувство. Оно не исчезает и сейчас. Джастин разочаровал меня. Я желал ему большего. Знаю, я говорю как требовательный пациент!»

«Вы заняли столь непримиримую позицию в этой ситуации — настолько, что сами себе не верите. Зачем эти крайности, Эрнест? Что стало стимулом для этого? Какие требования вы выдвигаете к самому себе?»

«Но я верю в это! Он перешел из одной зависимости к другой, от жены — злой матери к матери-ангелу. Это любовное безумие, умопомешательство, — «ангелы с неба» — его засасывает блаженство, словно не до конца разделившуюся амебу, говорит он… все, что угодно, лишь бы не думать о своем одиночестве. И этот страх одиночества все эти долгие годы удерживал его в губительном браке. Я должен помочь ему понять это».

«Но не слишком ли круто вы берете, Эрнест? Не слишком ли вы требовательны? Полагаю, теоретически вы правы, но разве хоть один разводящийся пациент сможет соответствовать этому вашему стандарту? Вам требуется некий экзистенциальный герой. Это случается в романах, но, оглядываясь на годы своей практики, я не могу вспомнить ни одного пациента, который бы оставил свою жену таким вот благородным образом. Так что я повторю свой вопрос: что стало стимулом для этого? Приходилось ли вам переживать что-то подобное? Я знаю, что ваша жена погибла в автокатастрофе несколько лет назад. Но я почти ничего не знаю о том, как складывались ваши отношения с женщинами. Были ли у вас повторные браки? Разводились ли вы когда-нибудь?»

Эрнест покачал головой, и Маршал продолжал: «Скажите, если я буду задавать слишком много вопросов, мы перейдем грань между терапией и супервизорством».

«Нет, вы все делаете правильно. Никогда больше не вступал в брак. Моей жены, Рут, нет уже шесть лет. Но на самом деле наш брак перестал существовать задолго до этого. Мы жили в одном доме, но порознь, не расставаясь лишь потому, что нам было так удобнее. Уйти от Рут мне было слишком сложно, хотя я довольно быстро понял еще в самом начале — мы оба это поняли, — что мы не подходим друг другу».

«Давайте-ка вернемся к Джастину и вашему контрпереносу», — не отступался Маршал.

«Очевидно, что мне надо выполнять свою работу и надо прекратить требовать от Джастина, чтобы он работал за меня. — Эрнест посмотрел на помпезные позолоченные часы эпохи Луи XIV — только для того, чтобы в очередной раз вспомнить, что они выполняли исключительно декоративную функцию. Он взглянул на свои часы: — Осталось всего пять минут. Давайте обсудим еще один вопрос».

«Вы что-то говорили о выступлении в книжном магазине и случайной встрече с бывшей пациенткой».

«Нет, для начала скажите мне вот что. Меня интересует, должен ли я был откровенно признаться Джастину, что он вывел меня из себя, когда он прямо спросил меня об этом. Когда он обвинил меня в том, что я пытаюсь вернуть его на землю с небес его любовного блаженства, он был абсолютно прав — он все правильно понял. Полагаю, что, не подтвердив его верные наблюдения, я поступал антитерапевтично».

Маршал покачал головой: «Только подумайте, Эрнест, а что еще вы могли сказать?»

«Ну, можно было просто сказать Джастину правду — приблизительно то же самое, что я рассказывал вам сегодня». Так бы поступил Сеймур Троттер. Но Эрнест, разумеется, не стал говорить об этом.

«Как это? Что вы имеете в виду?»

«Сказать, что я невольно начал испытывать собственнические чувства; что я, возможно, ввел его в замешательство, поощряя его зависимость от терапии; а еще что я, вероятно, позволил некоторым своим личным проблемам исказить мое видение ситуации».

Маршал сидел, уставившись в потолок, но вдруг перевел взгляд на Эрнеста, ожидая увидеть на его лице улыбку. Но он не улыбался.

«Эрнест, вы это серьезно?»

«Почему бы нет?»

«Неужели вы не видите, что вы слишком вовлечены? Кто там говорил, что главное в терапии — быть абсолютно честным? Главное же, единственный смысл, вся соль терапии в том, чтобы действовать всегда на благо пациента. Если терапевты откажутся от структурных директив и решат работать так, как им хочется, как-то импровизировать, говорить правду, только правду и ничего, кроме правды? Только представьте себе такую картину — терапия превратится в хаос. Представьте себе генерала, который с перекошенным от ужаса лицом расхаживает перед войсками накануне сражения, ломая руки. Представьте, как вы говорите пациентке с острым пограничным состоянием, что, что бы она ни делала, ей предстоят еще двадцать лет терапии, еще пятнадцать срывов, еще десятки передозировок и порезов на запястьях. Представьте, что вы говорите пациенту, что вы устали, вам все надоело, что вы ничего не понимаете в терапии, что вам хочется есть, до смерти надоело его слушать или вам просто не терпится попасть на баскетбольную площадку. Три раза в неделю я в полдень играю в баскетбол, так что за пару часов до этого я уже весь в мечтах о бросках, прыжках и крученых мячах. Я что, должен обо всем этом рассказывать пациенту?

Разумеется, нет! — Маршал сам ответил на свой вопрос. — Я оставляю эти фантазии при себе. И если они начинают мне мешать, я анализирую свой контрперенос или делаю как раз то, чем вы занимаетесь сейчас, — и, должен заметить, делаю это хорошо: прорабатываю это с супервизором».

Маршал посмотрел на часы. «Простите, что я так разговорился. Наше время уже заканчивается — и в этом есть и моя вина, я слишком долго распространялся о комитете по этике. Давайте на следующей неделе я сообщу вам подробности относительно вашей работы в этом комитете. А сейчас, прошу вас, давайте потратим еще пару минут, и вы расскажете мне о том, как вы встретились в книжном магазине со своей бывшей пациенткой. Помню, вы ставили этот вопрос на повестку дня».

Эрнест начал собирать свои заметки и убирать их в портфель. «О, ничего драматического не произошло, но ситуация была интересная — это могло бы стать предметом оживленной дискуссии в институтской исследовательской группе. В самом начале вечера меня довольно активно взяла в оборот потрясающе красивая женщина, и я какое-то время отвечал ей, флиртовал. Она сказала мне, что она была моей пациенткой — недолго, очень недолго, десять лет назад, она была членом группы, которую я вел в первый год практики. Сказала, что терапия прошла успешно и что жизнь ее складывается просто замечательно».

«И?..» — спросил Маршал.

«Потом она предложила мне встретиться после моего выступления — просто выпить по чашечке кофе в кафе этого книжного магазина».

«И что вы сделали?»

«Отказался, разумеется. Сказал, что на вечер у меня назначена встреча».

«М-м-м-м… Да, понимаю, о чем вы. Ситуация и правда интересная. Некоторые терапевты, даже некоторые аналитики, наверняка бы выпили с ней по чашечке. Кто-то, может, скажет, что вы работали с ней недолго, тем более в группе, так что вы повели себя слишком ригидно. Но, — Маршал поднялся, показывая, что их встреча подошла к концу, — я считаю, что вы правы, Эрнест. Вы поступили совершенно правильно. Я поступил бы точно так же».

До встречи с пациентом оставалось еще сорок пять минут, и Эрнест отправился в долгую прогулку по Филлмор-стрит к Джапантауну. После встречи с супервизором он пребывал в несколько растрепанных чувствах, особенно его взволновало предложение Маршала войти в Государственную комиссию по медицинской этике, которое больше напоминало указ.

Маршал, в сущности, приглашал его присоединиться к профессиональной полиции. И если он хочет стать аналитиком, отказать Маршалу он не может. Но почему Маршал так на этом настаивает? Он не может не знать, что это не самая подходящая роль для Эрнеста. Чем больше он думал об этом, тем неспокойнее становилось у него на душе. Это не было невинным предложением. Вне всякого сомнения, Маршал посылал ему какой-то знак, некое закодированное сообщение. Может, «посмотри-ка ты сам, что ждет невоздержанных мозгоправов».

Успокойся, не нужно так преувеличивать, уговаривал себя Эрнест. Может, Маршал руководствуется исключительно благими побуждениями. Вероятно, работа в этой комиссии поможет ему поступить в Институт психоанализа. Даже если и так, эта идея Эрнесту не нравилась. Он был склонен стараться понять человека, а не осуждать его. В качестве полицейского ему приходилось выступать всего однажды, с Сеймуром Троттером, и, хотя вел он себя в той ситуации действительно безупречно, он решил для себя, что никогда больше не будет ни для кого судьей.

Эрнест посмотрел на часы. До прихода первого из четырех запланированных на день пациентов оставалось всего восемнадцать минут. Он купил пару твердых японских яблочек в бакалейной лавке на Дивизадеро и жадно съел их, пока бежал обратно в офис. Короткие перерывы на ленч, состоящий из яблок или моркови, были очередной попыткой сбросить вес. Из множества стратегий похудания ни одна не принесла результатов. К вечеру Эрнест успевал проголодаться так, что съедаемое им на ужин приблизительно равнялось нескольким походам на ленч.

Истина же была проста: Эрнест был обжорой. Он слишком много ел, и похудеть, просто иначе распределяя порции в течение дня, ему бы никогда не удалось. По теории Маршала (которую Эрнест на самом деле считал психоаналитическим бредом), он слишком по-матерински относился к своим пациентам, позволяя им высасывать из него все соки, а потому и объедался, пытаясь заполнить эту пустоту. На супервизорских консультациях Маршал неоднократно советовал ему меньше давать им, меньше говорить, ограничиваясь тремя-четырьмя интерпретациями в час.

Озираясь по сторонам — Эрнест не хотел, чтобы пациенты видели, как он ест, — он продолжал обдумывать встречу с супервизором. «Генерал расхаживает перед войсками накануне сражения, ломая руки»! Хорошо звучит. Все, что Маршал говорил с этим уверенным бостонским акцентом, звучало хорошо. Почти так же хорошо, как оксфордское произношение двух британских психоаналитиков на кафедре психотерапии. Он был поражен, как все студенты, в том числе и он сам, ловили каждое их слово, при том, что ему уже доводилось слышать, как кто-то из них излагал эту теорию.

Вот так и слова Маршала были хороши. Но что же он сказал на самом деле? Что Эрнест не должен раскрываться, что он должен скрывать все сомнения и неуверенность? И что касается генерала, ломающего руки, — что означает эта аналогия? Какое, черт возьми, отношение поле боя имело к нему и Джастину? Между ними что, идет война? Сам он генерал? А Джастин — солдат? Чистая софистика!

Опасные мысли приходили в его голову. Никогда раньше Эрнест не позволял себе так критично относиться к Маршалу. Он добрался до офиса и начал просматривать свои записи, готовясь к визиту пациента. Эрнест не позволял себе тратить время на личные переживания, когда пациент должен был вот-вот прийти. Еретические мысли о Маршале подождут. Одно из непреложных терапевтических правил Эрнеста заключалось в том, чтобы уделять пациенту сто процентов внимания.

Он часто цитировал это правило пациентам, когда они жаловались, что думают о нем гораздо больше, чем он о них, что он всего лишь друг, нанятый на час. Обычно он отвечал, что, когда он с ними, в «здесь и сейчас» терапевтического сеанса, он целиком и полностью принадлежит им. Разумеется, они думали о нем больше, чем он о них. А как иначе? У него было много пациентов, у них — всего один терапевт. Неужели учитель с его множеством учеников, многодетные родители находятся в иных условиях? У Эрнеста не раз было искушение сказать им, что он сам испытывал такие чувства к терапевту, когда был пациентом, но как раз такая откровенность вызывала жесткую критику Маршала.

«Бога ради, Эрнест, — говорил он. — Обсуди это с друзьями. Твои пациенты — профессиональные клиенты, а не твои друзья». Но в последнее время Эрнеста все больше беспокоил вопрос о различии профессионального и личного «я».

Неужели терапевт не может быть настоящим, таким, какой он есть, со всеми? Эрнест вспомнил о записи выступления далай ламы перед буддийскими наставниками. Кто-то из присутствующих спросил у него о кризисе наставничества и целесообразности структурированного свободного времени. Далай лама усмехнулся и спросил: «Будда отдыхает? Христос отдыхает?»

Вечером этого же дня, ужиная с Полом, своим старым другом, он вновь вернулся к этим размышлениям. Пол и Эрнест познакомились на шестом курсе, их дружба крепла в медицинском колледже и во время практики у Джона Хопкинса, когда они делили небольшой домик с белыми ступеньками в Маунт Верной-Плейс в Балтиморе.

Последние несколько лет дружили они в основном по телефону, потому что Пол, отшельник по натуре, облюбовал лесистый участок земли в двадцать акров на предгорье Сьерры в трех часах езды от Сан-Франциско. Они договорились проводить один вечер в месяц вместе. Иногда они встречались где-нибудь на полпути, иногда ездили друг к другу. В этом месяце была очередь Пола ехать к другу, так что они устроили ранний ужин. Пол никогда не ночевал вне дома; он всегда был мизантропом, что только усиливалось с возрастом, а в последнее время он испытывал острое отвращение ко всем кроватям, кроме своей собственной. Интерпретации Эрнеста относительно гомосексуальной паники и его же шуточки о том, что ему стоит возить с собой свои обожаемые простыни и матрас, Пол выслушивал с каменным лицом.

Эрнеста раздражала все усиливающаяся любовь Пола к самокопанию, так как ему в путешествиях не хватало компаньона, каким раньше был Пол. Пол был прекрасным специалистом в области психотерапии — он когда-то провел год на соискании в Юнгианском институте в Цюрихе, — но из-за его любви к сельской жизни денежные поступления от его старых пациентов сильно сократились. Основным источником его доходов была психофармакологическая практика в психиатрической лечебнице графства. Но истинной его страстью была скульптура. Работая со стеклом и с металлом, он переносил на графическую форму свои глубинные психологические и экзистенциальные проблемы. Эрнест больше всего любил работу, которую Пол посвятил ему: массивная глиняная чаша, внутри которой, вцепившись в огромный валун, стояла маленькая медная фигурка, с любопытством рассматривавшая что-то за пределами сосуда. Пол назвал ее «Сизиф, наслаждающийся видом».

Они обедали в «Граци», небольшом ресторанчике в Норт Бич. Эрнест приехал прямо из офиса в аккуратном светло-сером костюме и жилете в черно-зеленую клетку. Наряд Пола — ковбойские сапоги, клетчатая рубашка а-ля «Дикий Запад» и галстук «поло» с большим бирюзовым камнем — плохо сочетался с его острой профессорской бородкой и толстыми стеклами очков в тонкой оправе. Он напоминал нечто среднее между Спинозой и Роем Роджерсом[17].

Эрнест заказал себе плотный ужин, тогда как Пол, вегетарианец, к вящему неудовольствию официанта-итальянца, отверг все его заманчивые предложения и ограничился салатом и поджаренными маринованными цуккини. Эрнест, не теряя времени зря, вводил Пола в курс событий прошедшей недели. Макая в оливковое масло фокаччо[18], он рассказал о встрече с Нан Карлин в книжном магазине, после чего ударился в сожаления о трех женщинах, которых он упустил на этой неделе.

«Ты в своем репертуаре — ни одной юбки не пропускаешь! — заметил Пол, глядя на него сквозь толстые стекла очков и ковыряясь вилкой в салате радиччио. — Только послушай, что ты говоришь! К тебе подходит красивая женщина, и по той простой причине, что ты видел ее двадцать лет назад…»

«Не просто «видел», Пол; я был ее терапевтом. И это было десять лет назад».

«Ну десять лет. Она была членом твоей терапевтической группы, присутствовала на нескольких сеансах десять лет назад — черт возьми, сто лет назад! — и теперь у вас с ней не может быть иных отношений. Может, она страдает от сексуальной неудовлетворенности, и лучшее, что ты мог бы ей предложить, — это свой член».

«Прекрати, Пол, я серьезно говорю… Официант! Еще фокаччо, оливкового масла и кьянти, будьте добры!»

«Я тоже серьезно говорю, — продолжал Пол. — Знаешь, почему тебе не везет с женщинами? Амбивалентность. Целый океан, море разливанное амбивалентности. Каждый раз находится какая-нибудь причина. С Мирной ты боялся, что она в тебя влюбится и будет страдать. С этой, как там ее, в прошлом месяце, ты боялся, что она догадается, что тебя привлекает исключительно ее большая грудь, и будет думать, что ты используешь ее. С Марси ты боялся, что, если она хоть однажды покувыркается с тобой в постели, ее брак будет разрушен. Старая песня — слова разные, но мотив все тот же: леди обожает тебя, но ты проявляешь благородство, не ложишься с ней в постель, леди еще больше уважает тебя за это, после чего отправляется домой и ложится в постель с собственным вибратором».

«Я же не могу по желанию включать и отключать это. Я же не могу быть образцом ответственности днем, а ночью пускаться во все тяжкие».

«Пускаться во все тяжкие? Да что ты говоришь! Ты не можешь поверить в то, что десятки женщин не меньше нашего заинтересованы в случайных сексуальных связях. Я хочу сказать, что ты сам загнал себя в угол ханжеской добродетели. В твоих отношениях с женщинами присутствует лошадиная доза «терапевтической» ответственности, так что ты не даешь им того, что им, возможно, действительно нужно».

Пол попал в точку. Забавно, но в этом он вторил Маршалу, который уже давно говорил Эрнесту: нельзя узурпировать личную ответственность другого человека. Нельзя стремиться стать универсальной нянькой для каждого. Если ты хочешь, чтобы человек шел по пути личностного роста, помоги ему научиться быть себе и отцом и матерью. При всех мизантропических причудах Пола он был способен на проницательные и креативные инсайты.

«Пол, что-то я не припомню, чтобы ты стремился удовлетворить потребности сексуально неудовлетворенных женщин — пилигримов».

«Но я же не жалуюсь. Я не тот человек, который идет на поводу у своего члена. Уже нет, и я об этом не жалею. Стареть не так уж и плохо. Я как раз закончил оду «гонадной безмятежности».

«О-па! «Гонадная безмятежность»! Я прямо-таки вижу эту надпись на тимпане[19] твоей усыпальницы!»

«На тимпане? Хорошее слово, Эрнест. — Пол нацарапал это слово на салфетке, которую засунул в карман своей клетчатой байковой рубашки. Он начал писать стихи для каждой из своих скульптур и собирал интересные слова. — Но я не мертв, я просто спокоен. Умиротворен. И не собираюсь спасаться бегством от тараканов в моей голове. Значит, говоришь, женщина из книжного магазина, которая не против переспать с мозгоправом? Присылай ее ко мне. Гарантирую, что не буду выдумывать причины, мешающие мне лечь с ней в постель. Скажи ей, что она может рассчитывать на мужчину столь же просветленного, сколь и ненасытного».

«Я, между прочим, совершенно серьезно предлагал познакомить тебя с Ирен, с той опрятной женщиной, с которой познакомился по объявлению. Тебе правда это интересно?»

«Только если она будет довольствоваться тем, что получает, не будет носиться по моему дому и той же ночью отправится домой. Она может выжимать из меня все соки, кроме апельсинового по утрам».

Эрнест оторвался от своего супа с овощами, ожидая увидеть улыбку на лице Пола. Но Пол не улыбался. Только его глаза, увеличенные стеклами очков, неотрывно смотрели на Эрнеста. «Пол, нам надо с этим что-то делать — ты становишься непроходимым мизантропом. Еще год-другой, и ты переберешься в горную пещеру и повесишь на стене святого Джерома».

«Ты имеешь в виду святого Антония. Святой Джером жил в пустыне и общался с нищими. Я терпеть не могу нищих. А что ты имеешь против пещер?»

«Да ничего, в общем. Только насекомые, холод, сырость, темнота, множество ходов — черт возьми, это слишком серьезный проект для сегодняшнего вечера, особенно при полном нежелании пациента сотрудничать».

Подошел официант, прогибаясь под тяжестью заказанных Эрнестом блюд. «Позвольте мне догадаться, что кому. Телячья нога, тушенная в белом вине. Это, наверное, вам? — игриво спросил он, расставляя тарелки перед Полом. — А вы, — повернулся он к Эрнесту, — вам должны понравиться эти холодные овощи».

Эрнест рассмеялся: «Слишком много цуккини — я столько не съем! — Он поменял тарелки и принялся за еду. — Давай серьезно обсудим ситуацию с Джастином, — говорил он, отправляя в рот очередной кусок, — и рекомендации Маршала. Это действительно волнует меня. С одной стороны, Маршал знает, что делает. Я имею в виду, как бы то ни было, этот человек — настоящий профессионал своего дела. Психотерапевтической науке уже почти сто лет…»

«Науке? Ты что, шутишь? Черт побери, ты с тем же успехом можешь назвать наукой алхимию. Может, даже с большим основанием!»

«Ладно. Искусству терапии…» Пол нахмурился, и это не укрылось от Эрнеста. Он попытался поправиться: «Ну, ты понимаешь, о чем я, сфера деятельности, усилия, я только хочу сказать, что сто лет этим занимались многие умные люди. Фрейд, знаешь ли, не был тупицей или тугодумом — мало кто может с ним сравниться. И все эти психоаналитики проводили десятки, тысячи, десятки тысяч часов, выслушивая своих пациентов. Маршал утверждает, что не принимать во внимание накопленный ими опыт, начинать все с чистого листа, поступать так, как я, — это верх самонадеянности».

Пол покачал головой: «Не верь ему, все это чушь — будто слушание неизбежно приносит знание. Есть такие вещи, как неорганизованное слушание, конкретизация ошибки, выборочное невнимание, самореализующиеся пророчества — бессознательное стимулирование пациента на сообщение информации, которую тебе бы хотелось услышать. Хочешь сделать что-то интересное? Зайди в библиотечное книгохранилище, найди книгу девятнадцатого века по гидротерапии — не исторический обзор, а оригинальный текст. Я сам видел тысячи страниц, на которых давались подробнейшие инструкции — температура воды, длительность погружения, сила струи, оптимальное чередование холодной и горячей воды для каждого конкретного диагноза. Действительно впечатляюще, очень много материала, вполне научный подход — но не имеет абсолютно никакого отношения к реальности. Так что я не зацикливаюсь на «опыте поколений» или «традициях» и тебе не советую. На днях один эксперт по эннеаграммам привел в качестве аргумента утверждение о том, что учение об эннеаграммах уходит корнями в священные древнесуфийские тексты. Полагаю, этим он хотел сказать, что их следует воспринимать со всей серьезностью. На самом же деле единственное, о чем это говорит, — и ему не понравилось, что я высказал ему свое мнение по этому поводу, — так это о том, что давным-давно погонщики верблюдов, ведя мужские разговоры на кучах высохшего верблюжьего навоза, втыкали кнуты в песок и рисовали диаграммы личности».

«Странно… Интересно, почему он не оценил твое заявление?» — произнес Эрнест, подбирая остатки соуса толстым куском фокаччо.

«Знаю я, о чем ты думаешь, — продолжал Пол. — Абсолютная мизантропия, особенно в том, что касается экспертов. Я не рассказывал тебе, какое решение я принял на Новый год? Избавляться от экспертов — по одному в день. Это экспертное мнение — это одна большая шарада. Истина заключается в том, что мы частенько не понимаем, что творим. Почему нельзя быть настоящим, почему нельзя признать это, почему нельзя обращаться с пациентом по-человечески?

Я когда-нибудь рассказывал тебе, — продолжал Пол, — о том, как я лечился у психоаналитика в Цюрихе? Я попал к доктору Файферу. Ветеран психоаналитического движения был близким другом Юнга. К слову о самораскрытии терапевта! Этот парень рассказывал мне свои сны, особенно если в этом сне фигурировал я или если они имели хоть малейшее отношение к моей терапии. Ты читал «Воспоминания, сны, размышления» Юнга?»

Эрнест кивнул: «Да, чудная книженция. И нечестная».

«Нечестная? Это почему же? Поставь этот вопрос на повестку дня на следующий месяц. А сейчас скажи мне, помнишь ли ты его слова о раненом лекаре?»

«Что лечить может только раненый лекарь?»

«Этот старикан зашел еще дальше. Он утверждает, что идеальная терапевтическая ситуация возникает, когда пациент оказывается лучшим лекарством для душевных ран терапевта».

«Пациент залечивает раны терапевта?» — переспросил Эрнест.

«Именно! Только подумай, что это влечет за собой! Просто в голове не укладывается! И что бы ты там ни думал о Юнге, видит бог, он не был идиотом. Не уровня Фрейда, разумеется, но около того. Ну, многие из ближайшего окружения Юнга восприняли его слова буквально и, если в ходе терапии выплывали их собственные проблемы, начинали прорабатывать их. Так что мой аналитик не только рассказывал мне свои сны; при их интерпретации он уходил в самые интимные свои проблемы, однажды даже рассказывал мне о том, как испытывал ко мне гомосексуальное влечение. Я тогда пулей вылетел из его кабинета. Позже я выяснил, что моя волосатая задница его особенно не интересовала — он тогда активно совокуплялся с двумя своими пациентками».

«Научился он этому, разумеется, у своих старших товарищей», — заметил Эрнест.

«А как же, старина Юнг не испытывал ни малейших угрызений совести, соблазняя своих пациенток. В те годы психоаналитики были самыми настоящими хищниками, практически каждый из них. Отто Ранк спал с Анаис Нин, Юнг спал с Сабриной Спилрейн, а Тони Вулфф и Эрнест Джонс не пропускали ни одной юбки — им пришлось покинуть, как минимум, два города из-за скандалов на сексуальной почве. И разумеется, у Ференци плохо получалось держать руки подальше от своих пациенток. Пожалуй, единственный, кто не ввязывался в такие истории, был сам Фрейд».

«Может, потому, что он был слишком увлечен Минной, своей свояченицей?»

«Нет, я так не думаю, — отозвался Пол. — Нет никаких доказательств. Полагаю, Фрейд преждевременно пришел в состояние гонадного спокойствия».

«Как я вижу, влечение к пациенткам вызывает у тебя столь же сильные эмоции, как и у меня. Итак, что ты думаешь о моей ситуации — о той встрече с бывшей пациенткой в книжном магазине, о которой я тебе только что рассказывал?»

«Знаешь, что мне напомнила эта история? Мой дядя Моррис был евреем-ортодоксом и настолько ревностно относился к кошерной пище, что в некошерном магазине не мог съесть и сандвич: он боялся, что его нарезали тем же ножом, что и сандвич с ветчиной для предыдущего клиента. Есть ответственность, и есть фанатизм под маской ответственности. Черт возьми, я помню времена у Хопкинса, когда мы гуляли со студентками-медсестрами. Ты всегда быстро уходил и мчался назад к своим книгам или начинал ухаживать за самой невзрачной. Помнишь Матильду Порк? Мы еще звали ее Матильда Подпорка? Вот кого ты выбирал! А та красавица, которая бегала за тобой, а ты шарахался от нее, как от чумы. Как ее звали?»

«Бетси. Она казалась такой хрупкой — дунь и рассыплется. К тому же у нее был парень — полицейский детектив».

«Вот-вот, я об этом и говорю! Хрупкость, бойфренд — Эрнест, это ее проблемы, а не твои. Кто это увенчал тебя венком всеобщего терапевта? Но дай мне дорассказать тебе об этом докторе Файфере. На нескольких сеансах он менялся со мной местами».

«Менялся местами?»

«Самым натуральным образом. Иногда в самой середине сеанса он вставал и предлагал мне сесть на его стул, а сам садился на мой. Он начинал рассказывать о своих личных проблемах, связанных с той, о которой я ему рассказывал. Или объявлял о наличии у него сильнейшего контрпереноса и немедленно начинал его прорабатывать».

«Это часть юнгианской концепции?»

«В некотором роде да. Я слышал, что Юнг экспериментировал в этой области в работе со странным парнем по имени Отто Гросс».

«Есть какая-нибудь литература по этому поводу?»

«Не уверен. Знаю, что Френци и Юнг говорили о смене мест и экспериментировали с этим. Я даже не знаю точно, с кого все это началось».

«Ну и о чем же откровенничал с тобой твой аналитик? Приведи какой-нибудь пример».

«Лучше всего я помню историю, связанную с моей национальностью. Сам он не был антисемитом, но его отец, швейцарец, симпатизировал нацистам, чего он очень стыдился. Он сказал мне, что именно поэтому он женился на еврейке».

«И как это повлияло на ход терапии?»

«Да посмотри на меня! Приходилось ли тебе видеть человека более целостного?»

«Да, поработай ты с ним еще пару лет, сейчас бы уже замуровал вход в свою пещеру! Серьезно, Пол, к чему это привело?»

«Ты знаешь, как сложно заниматься поиском причин, но я уверен, что его откровение не оказало никакого отрицательного влияния на терапевтический процесс. В целом оно пошло на пользу. Это позволило мне чувствовать себя более свободно, позволило доверять ему. Помнишь, в Балтиморе я пытался ходить к двум или трем терапевтам, холодным, как рыбы, и ни разу не вернулся».

«Я был более восприимчивым. Первым моим аналитиком была Оливия Смизерт, и я провел с ней около шестисот сеансов. Она была обучающим аналитиком, так что я решил, что в таком случае она должна знать, что делает, и если у меня что-то не получается, то это моя проблема. Огромное заблуждение. Как бы мне хотелось вернуть себе эти шестьсот часов! Она ничего о себе не рассказывала. У нас ни разу не было момента честности».

«Знаешь, не хотелось бы, чтобы ты неверно понял наши отношения с Файфером. Откровения a la Suisse вовсе не обязательно оказываются правдой. По большей части ко мне они отношения не имели. Его тянуло на откровения приступами. Он не смотрел на меня, он сидел футах в десяти и вдруг выскакивал из своего кресла, как чертик из табакерки, и начинал говорить о том, как бы ему хотелось отрубить отцу голову или переспать с сестрой. После чего опять становился черствым и надменным».

«Меня больше интересует актуальная реальность взаимоотношений, — сказал Эрнест. — Помнишь, я рассказывал тебе о сеансе с Джастином? Он должен был догадаться, что я в обиде на него, что я чувствую себя униженным. Только подумай, в какой парадоксальной ситуации он оказался по моей вине: сначала я говорил ему, что цель терапии — перевести его на качественно иной уровень в отношениях с окружающими. Во-вторых, я пытаюсь установить аутентичные отношения с ним самим. В-третьих, возникает ситуация, когда он совершенно точно подмечает проблематичный аспект наших взаимоотношений. И я спрашиваю, как еще можно назвать это отрицание верного наблюдения, как не антитерапией?»

«Боже правый, Эрнест, не кажется ли тебе, что ты застрял на ничтожнейшем моменте в истории человечества? Знаешь, сколько у меня сегодня было пациентов? Двадцать два! И это при том, что я закончил пораньше, чтобы приехать сюда. Выпиши этому парню прозак и встречайся с ним по пятнадцать минут в две недели. Ты и вправду думаешь, что ему станет хуже от этого?»

«Ладно, забудь об этом, Пол, мы уже говорили на эту тему. Давай вернемся к моей проблеме».

«Ну давай. Проведи эксперимент. Поменяйся с ним местами во время сеанса и говори правду, только правду и ничего, кроме правды. Начни с завтрашнего дня. Говоришь, ты встречаешься с ним три раза в неделю? Ты хочешь отучить его от себя, развенчать свой образ в его глазах, отмести иллюзии? Так покажи ему свои слабые стороны. Чем ты рискуешь?»

«Возможно, будут проблемы с Джастином, кроме того, после стольких лет терапии кардинальное изменение методики собьет его с толку. Идеализация устойчива. Может также возникнуть обратный эффект: зная Джастина, можно предположить, что он может идеализировать меня еще сильнее за такую честность».

«Ну и что? Вот тогда-то ты и обратишь на это его внимание».

«Ты прав, Пол. На самом деле, по-настоящему я рискую не пациентом, а собой. Как я могу сделать что-то, что Маршал, мой супервизор, не приемлет? А я ни в коем случае не могу лгать супервизору. Только представь — платить сто шестьдесят долларов в час и врать».

«Может, ты уже достиг профессионального роста. Может, пришло время перестать учиться у Маршала. Может, он даже согласится с этим. Ты уже прошел стадию ученичества».

«Ха! Что касается психоанализа, я еще даже не начал! Мне нужно пройти полный курс психоаналитической подготовки, потратить на это четыре-пять лет — годы занятий, годы интенсивного супервизорского наблюдения за моими пациентами».

«Ну вот мы и решили, чем ты будешь заниматься остаток своих дней, — отозвался Пол. — Это ортодоксальный modus operandi[20]. Они несколько лет душат опасный, цветущий молодой мозг в куче навоза своих доктрин, пока он не перезреет, не зачахнет и не уйдет в семена. И вот, когда ветер сдувает последнюю одуванчиковую вспышку креативности, они присваивают вновь посвященному степень с уверенностью, что в своем слабоумии он увековечит их Святое писание. Вот как это работает, не правда ли? Любая инициатива обучаемого воспринимается как сопротивление, разве нет?»

«Что-то в этом роде. Разумеется, в интерпретации Маршала любой эксперимент будет отреагированием, или, как он говорит, моей терапевтической невоздержанностью».

Пол подозвал официанта и заказал себе эспрессо. «Терапевты давным-давно начали экспериментировать с самораскрытием. Я как раз начал читать новые клинические дневники Ференци. Очаровательно! Из всех близких соратников Фрейда один лишь Ференци нашел в себе смелость разработать более эффективную терапевтическую методику. Сам старик слишком большое значение придавал теории и слишком заботился о сохранении своего движения, чтобы уделять достаточное внимание результату. Кроме этого, как мне кажется, он был слишком циничен, чересчур уверен в непоколебимости человеческого отчаяния, чтобы ожидать реальных перемен после какой бы то ни было формы психологического воздействия. Так что Фрейд терпел Ференци, испытывал к нему некоторую симпатию, насколько он вообще умел симпатизировать. Он брал Ференци с собой на отдых и подвергал его психоанализу во время совместных прогулок. Но каждый раз, когда Ференци слишком далеко заходил в своих экспериментах, каждый раз, когда разработанные им процедуры грозили принести психоанализу дурную славу, Фрейд обходился с ним круто, очень круто. Есть письмо, где Фрейд поносит Ференци, говоря, что у того наступил третий пубертат».

«Разве Ференци не заслужил подобное обращение? Разве он не спал со своими пациентками?»

«Я не уверен. Это возможно, но мне кажется, что он преследовал ту же цель, что и ты, — стремился каким-то образом гуманизировать терапию. Прочитай эту книгу. Мне кажется очень интересным момент, посвященный «двойному» или «обоюдному» анализу, как он его называет. Один час он анализирует пациента, а следующий час пациент анализирует его. Я дам тебе эту книгу — когда ты вернешь мне предыдущие четырнадцать. И заплатишь штраф за то, что задержал их».

«Спасибо, Пол. Но у меня она уже есть. Стоит на полке, ждет своей очереди. Но твое предложение дать мне ее почитать… Я тронут, можно даже сказать, ошеломлен».

Двадцать лет Пол и Эрнест рекомендовали друг другу книги, в основном романы, но и специализированную литературу. Коньком Пола была современная проза, особенно те произведения, которые укрылись от взгляда или были отвергнуты нью-йоркским истеблишментом, тогда как Эрнест любил удивлять друга работами ныне покойных и порядком подзабытых авторов — Джозефа Рота, Стефана Цвейга, Бруно Шульца. Но книгами они не обменивались никогда. Пол вообще не любил делиться — даже едой, хотя Эрнесту всегда хотелось попробовать то или иное блюдо. Стены его дома были заставлены книгами, и он частенько неспешно просматривал их, с удовольствием вспоминая старинную дружбу с каждой из них. Эрнест тоже не любил давать книги почитать. Даже самые незначительные эпизоды он читал внимательно, с карандашом в руке, подчеркивая моменты, которые тронули его или заставили задуматься, чтобы впоследствии, возможно, использовать их в своих собственных произведениях. Пол разыскивал интересные поэтические слова и образы, Эрнест — идеи.

Приехав домой, Эрнест в течение часа изучал записи Ференци. Еще он задумался над комментариями Сеймура Троттера относительно роли правды в терапии. Сеймур говорил, что мы должны показать пациентам, что едим свою собственную стряпню, что чем более открыто, более естественно ведем себя мы, тем выше вероятность того, что пациенты последуют нашему примеру. Несмотря на общую неприязнь к Троттеру, Эрнест чувствовал, что что-то в нем есть от мудреца.

А что, если последовать совету Троттера? Раскрыться перед пациентом полностью? До рассвета Эрнест решился: он проведет эксперимент с использованием радикально эгалитарной терапии. Он будет абсолютно откровенен и преследовать будет одну лишь цель — установление аутентичных отношений с пациентом и признание того, что отношения сами по себе будут иметь терапевтический эффект. Никакой исторической реконструкции, никаких интерпретаций прошлого, никакого анализа психосексуального развития. Единственное, что удостоится его внимания, — это то, что происходит между ним и пациентом. И начнет он этот эксперимент немедленно.

Но кто же станет экспериментальным пациентом? Никто из тех, с кем он работал сейчас, не подходил на эту роль. Переход со старой методики к новой получится неуклюжим. Гораздо лучше начать все по-новому с новым пациентом.

Он взял свой блокнот, куда записывал время сеансов, и просмотрел расписание на следующий день. В десять утра приходила новая пациентка — Каролин Лефтман. Он ничего не знал о ней, за исключением того, что она решила обратиться к нему сама, прослушав его выступление в книжном магазине «Printers. Inc.» в Пало-Альто. «Итак, Каролин Лефтман, кто бы вы ни были, вас ожидает неповторимый терапевтический опыт!» — произнес он, выключая свет.

В 9.45 Кэрол была уже в офисе Эрнеста и, следуя инструкциям, полученным при записи, прошла в приемную. Кэрол специально приехала пораньше, чтобы у нее было несколько минут привести себя в порядок, успокоиться, повторить придуманную ею историю болезни и вжиться в роль. Она присела на тот же зеленый кожаный диван, на котором обычно сидел Джастин. Всего два часа назад Джастин беспечно взбежал вверх по ступенькам и плюхнулся на тот же самый диван, где сейчас сидела Кэрол.

Она налила себе немного кофе, не спеша выпила его мелкими глотками, а потом сделала несколько глубоких вдохов, «пробуя на вкус» приемную Эрнеста. «Так вот оно, — думала она, оглядывая комнату. — Вот то поле боя, где этот гнусный человек и мой муж так долго готовили против меня заговор».

Она пробежалась взглядом по обстановке приемной. Отвратительно! Липкие тканые портьеры на стенах, перекочевавшие сюда с ярмарки на Найт-стрит 60-х годов, древние кресла, любительские фотографии Сан-Франциско, среди которых — непременный снимок викторианских зданий на Аламо-сквер. Боже упаси еще раз увидеть домашние фото психиатра, подумала Кэрол. Она вздрогнула, вспомнив офис доктора Кука, как она лежала на этом драном персидском ковре, уставившись на фотографии туманных восходов Труро, пока доктор мял ее ягодицы своими ледяными руками и с безрадостным, приглушенным ворчанием впихивал в нее сексуальное подтверждение, которое, по его словам, было ей необходимо.

Она потратила около часа на одевание. Она хотела выглядеть чувственной, но при этом ранимой и трогательной. Шелковые брюки сменила длинная узорчатая юбка, легкую атласную блузку — красный кашемировый свитер. Наконец она остановилась на короткой черной юбке, узком рубчатом свитере, тоже черном, и простенькой витой золотой цепочке. Под свитером — новый с иголочки кружевной бюстгальтер с объемными чашечками, очаровательно поднимающий грудь, который она приобрела специально для этого случая. Не зря же она наблюдала, как Эрнест общался с Нан в книжном магазине. Только слепой идиот мог бы не заметить этот ребяческий интерес к грудям. Эта похотливая дрожь — и язык, постоянно облизывающий напряженные губы. Он практически нагнулся к ней и начал сосать. Хуже того, он держался настолько напыщенно и самоуверенно, что ему, наверное, никогда и в голову не приходило, что женщины замечают его плотоядные взгляды. Эрнест был невысокий, практически одного роста с Джастином, поэтому она надела туфли на плоской подошве. Она хотела было надеть черные узорчатые колготки, но передумала. Не сейчас.

Эрнест вышел в приемную и протянул руку: «Каролин Лефтман? Я Эрнест Лэш».

Каролина пожала его руку: «Доброе утро, доктор».

«Прошу вас, входите, — произнес Эрнест, указывая ей на одно из кресел, стоящих друг напротив друга. — Мы в Калифорнии, поэтому мы с пациентами называем друг друга по имени. «Эрнест» и «Каролин», вы не против?»

«Я постараюсь привыкнуть, доктор. Может быть, у меня не сразу получится». Она прошла в кабинет следом за ним, бегло осмотрев окружающую обстановку. Два дешевых кожаных кресла были повернуты на девяносто градусов, так, чтобы и доктору, и пациенту приходилось слегка поворачивать голову, чтобы увидеть друг друга. На полу лежал потрепанный поддельный кашанский ковер. А у одной стены стояла — замечательно! — обязательная кушетка, над которой висела пара дипломов в рамках. Корзина для бумаг была переполнена, и Кэрол разглядела несколько измятых, перепачканных салфеток — вероятно, прямо из Бургер-Кинг. Ветхая фанерная ширма неприятного желтого цвета стояла напротив заваленного беспорядочными грудами бумаг, книг и увенчанного огромным компьютерным монитором стола Эрнеста. Ни намека на эстетический вкус. Ни следа женской руки. Хорошо!

Кресло оказалось жестким и неудобным. Сначала ей не хотелось опускаться в него, и она подложила под себя руки. Кресло Джастина. Сколько часов — часов, которые она оплатила, — Джастин провел в этом кресле, поливая ее помоями? Она вздрогнула при мысли о том, как он и эта жирная скотина сидели в этом кабинете, голова к голове, плетя против нее интриги.

«Спасибо вам, что приняли меня так быстро. Мне казалось, что я стою на самом краю», — дрожащим от благодарности голосом произнесла она.

«Когда мы говорили по телефону, вы казались подавленной. Давайте начнем с самого начала, — отозвался Эрнест, доставая свой блокнот. — Расскажите мне все, что я должен знать. Из нашего короткого разговора я вынес только то, что у вашего мужа рак и вы позвонили мне после того, как услышали мое выступление в книжном магазине».

«Да. А потом я прочитала вашу книгу. Она оказала на меня сильное впечатление. По многим причинам: ваше сострадание, ваша чувствительность, ваш ум. Я никогда не испытывала особого уважения к терапии и к терапевтам, с которыми мне доводилось сталкиваться. За одним исключением. Когда я услышала вашу речь, меня охватило чувство, что вы, и только вы, можете мне помочь».

«О боже, — подумал Эрнест, — с этой пациенткой я собирался проводить терапию правды, устанавливать бескомпромиссно честные отношения, и вот, с самой первой минуты, — наифальшивейшее начало». Слишком хорошо он помнил, как сражался со своей тенью тем вечером в книжном магазине. Но что он мог сказать Каролине»? Не правду же, честное слово! Что его бросало туда-обратно между членом и мозгом, между похотливым влечением к Нан и мыслями о теме доклада и слушателях? Нет! Дисциплина! Дисциплина! Там и тогда Эрнест начал формулировать основные принципы своей терапии правды. Первый принцип: «раскрывайся настолько, насколько это будет полезно для пациента».

В соответствии с этим принципом Эрнест дал ей честный, но продуманный ответ: «Я могу дать вам два различных ответа на этот комментарий, Каролин. Естественно, мне приятны ваши комплименты. Но в то же время ваши слова о том, что я, и только я, могу помочь вам, вызывают у меня дискомфорт. Потому что я еще и писатель, и общественное мнение склонно считать меня мудрее и компетентнее в области терапии, чем я есть на самом деле.

Каролин, — продолжал он, — я говорю вам это на тот случай, если выяснится, что наше сотрудничество по каким-либо причинам оказывается не слишком плодотворным, и я хочу, чтобы вы знали, что существует огромное множество терапевтов не менее компетентных, чем я. Но позвольте заметить, что я со своей стороны сделаю все, что в моих силах, чтобы соответствовать вашим ожиданиям».

Эрнест почувствовал приятную теплоту в теле. Он был доволен собой. Неплохо. Очень неплохо.

Кэрол одарила его понимающей, восторженной улыбкой. «Нет ничего хуже, — подумала она, — чем пытаться втереться в доверие фальшивой скромностью. Напыщенный подонок! И если он так и будет через каждое предложение повторять «Каролин», меня стошнит».

«Итак, Каролина, давайте начнем с начала. Сначала — основные сведения о вас: возраст, семья, образ жизни, профессия».

Кэрол решила придерживаться середины между правдой и ложью. Чтобы не запутаться во лжи, она собиралась как можно более правдиво рассказать ему о своей жизни, искажая факты только по мере необходимости, чтобы не позволить Эрнесту догадаться, что она жена Джастина. Сначала она хотела назваться Кэролайн, но это имя казалось ей слишком чужим, и она остановилась на «Каролин» в надежде, что оно не слишком похоже на «Кэрол». Обман давался ей легко. Она снова бросила взгляд на кушетку. Это не займет много времени, подумала она. Возможно, сеанса два-три.

Она выложила свою заученную историю ничего не подозревающему Эрнесту. Она произвела все необходимые приготовления. Она сменила телефонный номер, чтобы Эрнест не заметил, что у нее тот же телефон, что и у Джастина. Чтобы избежать ненужных проблем при открытии счета на свою девичью фамилию, Лефтман, она заплатила наличными. Она подготовила рассказ о своей жизни, который был максимально приближен к реальности, чтобы у Эрнеста не возникло подозрений. Она сказала ему, что ей тридцать пять лет, она прокурор, мать восьмилетней дочери, девять лет прожила в несчастливом браке и ее муж несколько месяцев назад перенес радикальное хирургическое вмешательство по поводу рака предстательной железы. Рак рецидировал, и пришлось делать орхидэктомию[21], назначить гормональную и химиотерапию. Она также хотела сказать, что гормоны и удаление яичек сделало его импотентом, а ее привело к сексуальной неудовлетворенности. Но сейчас ей казалось, что для первого раза это слишком. Не стоит спешить. Всему свое время.

Вместо этого она решила сделать центральной проблемой их первой встречи свое отчаяние, вызванное ощущением того, что она в ловушке. Ее семейная жизнь, говорила она Эрнесту, никогда не приносила ей удовлетворения, и она серьезно думала о разводе, когда у мужа нашли рак. Когда страшный диагноз был поставлен, мужа охватило глубокое отчаяние. Он приходил в ужас при мысли, что будет умирать в одиночестве, и она не могла заставить себя поднять вопрос о разводе. Прогноз был неутешительным. Муж умолял ее не оставлять его умирать в одиночестве. Она согласилась и оказалась в ловушке до конца его дней. Он настоял на переезде с северо-запада в Сан-Франциско — поближе к раковому центру Калифорнийского университета. Так что пару месяцев назад она, расставшись с друзьями и оставив юридическую карьеру, переехала в Сан-Франциско.

Эрнест внимательно ее слушал. Он был поражен, насколько ее история напоминала историю вдовы, которую он лечил несколько месяцев назад. Эта учительница уже собиралась попросить мужа дать ей развод, но у мужа тоже обнаружили рак предстательной железы. Она пообещала ему, что не оставит его умирать в одиночестве. Но ужас ситуации заключался в том, что умирал он целых девять лет! Девять лет она ухаживала за ним, а рак потихоньку пожирал его тело. Ужасно! А после его смерти она не могла найти себе места от ярости и сожалений. Она отдала девять лучших лет своей жизни мужчине, которого не любила. Не это ли ожидало и Каролин? Сердце Эрнеста сжималось от сочувствия.

Он пытался проявить эмпатию, представить себя в ее ситуации. Он отметил сопротивление. Словно он нырял в холодный бассейн. Какая ужасная ловушка!

«А теперь расскажите мне, как это на вас повлияло».

Кэрол быстро перечислила симптомы: бессонница, тревожность, ощущение одиночества, приступы плача, ощущение безысходности. Ей было не с кем поговорить. Не с мужем же! Они никогда не разговаривали раньше, а сейчас пропасть, лежащая между ними, только увеличилась. Единственное, что ей помогало, была марихуана, и после переезда в Сан-Франциско она выкуривала по два-три косяка в день. С глубоким вздохом она замолчала.

Эрнест окинул Каролин внимательным взглядом. Грустная привлекательная женщина. Опущенные уголки ее губ превращали лицо в горькую гримасу. Большие, полные слез глаза; короткие черные кудри; длинная изящная шея; узкий свитер, обтягивающий аккуратные крепкие грудки, натянутый смело выступающими сосками; узкая юбка; черные трусики, промелькивающие, когда она медленно скрещивала свои стройные ноги. На какой-нибудь вечеринке Эрнест бы не смог пройти мимо такой женщины, но сегодня ее сексуальная привлекательность не трогала его. Еще в медицинском колледже он научился щелкать выключателем, отключая сексуальное возбуждение и даже интерес, работая с пациентами. Он целый день проводил осмотр в гинекологической клинике, не допустив не единой мысли о сексе, а вечером выставил себя полным идиотом, пытаясь забраться в трусы какой-то медсестре.

«Что я могу сделать для Каролин, — думал он. — Имеет ли ее проблема отношение к психиатрии? Может, она просто невинная жертва, оказавшаяся в ненужное время в ненужном месте. Будь она помоложе, она бы обратилась за утешением к своему священнику».

Может, именно такого рода утешение ему и стоило предложить ей. Вне всякого сомнения, у церкви стоит позаимствовать что-то из ее двухтысячелетней терапевтической практики. Эрнеста всегда занимал вопрос о подготовке священников. Насколько эффективно было то утешение, которое они давали людям? Где они учились этому? Курсы утешения? Курсы консультирования в исповедальне? Любопытство Эрнеста однажды заставило его начать поиски литературы, посвященной консультированию в католической церкви. Поиски оказались бесплодными. Потом он обратился с вопросом в местную семинарию и выяснил, что в расписании не была предусмотрена непосредственная психологическая подготовка. Однажды, оказавшись в заброшенном шанхайском соборе, Эрнест пробрался в исповедальню и полчаса просидел в кресле священника, вдыхая воздух католической церкви и бормоча снова и снова: «Ты прощен, сын мой, ты прощен!» Переполненный завистью, он вышел из исповедальни. Каким мощным оружием против отчаяния, достойным Юпитера, обладали жрецы; по сравнению с ними его светское вооружение, состоящее из интерпретаций и утешительных зелий, казалось совершенно ничтожным.

Вдова, которой он помог пережить горечь утраты и которая до сих пор иногда приходила к нему, чтобы привести в порядок свои чувства, однажды сказала, что он играет роль «сочувствующего свидетеля». Возможно, подумал Эрнест, эта роль — единственное, что он может предложить Каролин Лефтман.

Но может быть, и нет! Может, здесь открываются возможности для полноценной терапии.

Эрнест мысленно составил список вопросов, которые необходимо выяснить. Во-первых, почему у нее были такие плохие отношения с мужем до того, как у него обнаружили рак? Зачем десять лет жить с человеком, которого не любишь? Эрнест вспомнил свой несчастный брак. Если бы Рут не разбилась насмерть в своем автомобиле, смог бы он порвать с ней? Возможно, нет. Но все же, если семейная жизнь Каролин складывалась так неудачно, почему они ни разу не попытались пройти курс семейной терапии? И можно ли ее оценку брака принимать за истину в последней инстанции? Может быть, был шанс сохранить семью? Зачем им понадобилось переезжать в Сан-Франциско для лечения рака? Множество пациентов приезжают в раковый центр, проходят краткосрочное лечение и возвращаются домой. И почему она так смиренно отказалась от карьеры и друзей?

«Вы давно уже попали в ловушку, Каролин, сначала это был брак, теперь брак и моральные терзания, — предположил Эрнест. — Или брак против морали?»

Кэрол попыталась выдавить из себя кивок согласия. «О! Потрясающе! — подумала она. — Мне, наверное, стоит броситься на колени».

«Знаете, мне бы хотелось, чтобы вы ввели меня в курс дела, чтобы вы рассказали мне все о себе, все, что, по вашему мнению, я должен знать и что поможет нам понять, в чем суть затруднительной ситуации, в которой вы оказались».

«Нам», — подумала Кэрол. Хм-м-м, интересно. Они такие хитрые. Они так искусно подцепляют нас на крючок. Пятнадцать минут после начала сеанса — и вот уже «мы», «расскажите мне все»; «мы» уже, судя по всему, сошлись на том, что, если мы поймем, в чем суть моей «затруднительной ситуации», это и будет спасением. И ему нужно знать все-все-все. Он к тому же не торопится. И правда, зачем ему торопиться за сто пятьдесят долларов в час? Сто пятьдесят долларов чистыми, между прочим, никаких пятидесятипроцентных предоплат, никаких чиновников, комнаты для переговоров, библиотеки юридического персонала, даже секретаря нет.

Вернувшись мыслями к Эрнесту, Кэрол начала вспоминать свою историю. Правдивость — залог безопасности. Держаться в рамках. Разумеется, думала она, Джастин слишком эгоцентричен, чтобы подробно рассказывать терапевту о жизни своей жены. Чем меньше она будет лгать, тем убедительнее будут ее слова. Следовательно, за исключением того, что вместо юридического колледжа «Браун и Стэнфорд», в котором она училась, Кэрол назвала колледж «Рэдклифф», она просто рассказала Эрнесту о своем детстве, о фрустрированной, ожесточенной матери, преподавательнице начальных классов, которая так и не оправилась от удара, которым стал уход отца из семьи.

Воспоминания об отце? Он бросил их, когда ей было восемь. По словам ее матери, он сошел с ума в тридцать пять лет, влюбился в замызганную хиппушку, все бросил, несколько лет ездил за «Greateful Dead», после чего пятнадцать лет курил марихуану в коммуне хиппи в Сан-Франциско. Еще несколько лет он присылал ей поздравительные открытки на день рождения (без обратного адреса), а потом… ничего. До похорон матери. Тогда он внезапно вернулся, одетый так, словно время повернулось вспять, в поношенную униформу Хейт-Эшбери — стоптанные сандалии, потертые драные джинсы и выцветшую рубашку, утверждая, что только присутствие его жены все эти годы мешало ему исполнять свой отцовский долг. Кэрол отчаянно скучала по отцу, нуждалась в нем, хотела, чтобы он остался с ней, но начала сомневаться в его нормальности, когда во время службы на кладбище он прошептал ей, что ей необходимо немедленно выпустить наружу всю злость к матери.

Все ее иллюзии относительно возвращения отца окончательно развеялись на следующий же день, когда, запинаясь, яростно скребя вшивые космы и наполняя комнату зловонием от своих самокруток, он сделал ей деловое предложение, которое заключалось в том, что она должна передать ему полученное ею небольшое наследство, чтобы он вложил его в центральный магазин Хейт-стрит. Она отказалась. Он начал настаивать, что дом ее матери «по праву» принадлежит ему — пусть не «юридически», но по «закону человеческому», так как двадцать пять лет назад он внес за него первый взнос. Разумеется, она предложила ему удалиться (на самом деле она не стала говорить Эрнесту, что ее предложение звучало так: «Выметайся отсюда, ублюдок»). После чего ей, к счастью, никогда не приходилось с ним встречаться.

«То есть вы одновременно потеряли и отца, и мать?»

Кэрол смело кивнула.

«Братья, сестры?»

«Да, брат, на три года старше меня».

«Как его зовут?»

«Джеб».

«Где он сейчас?»

«В Нью-Йорке или Нью-Джерси, я точно не знаю. Где-то на Восточном побережье».

«Он не звонит вам?»

«И не надо!»

В резком ответе Кэрол прозвучала такая горечь, что Эрнест невольно вздрогнул.

«Почему не надо?» — поинтересовался он.

«Джеб женился в девятнадцать, а в двадцать один ушел на флот. В тридцать один он начал приставать к двум своим маленьким дочерям. Я была на суде: ему дали всего три года тюрьмы и позорное предписание суда. Ему запрещено жить ближе чем за тысячу миль от Чикаго, где живут его дочери».

«Посмотрим. — Эрнест сверился со своими записями и произвел несложные вычисления. — Он на три года старше вас… вам было где-то двадцать восемь… то есть это случилось десять лет назад. Вы не виделись с ним с тех пор, как его посадили?»

«Три года — это слишком короткий срок. Я назначила ему более длительное наказание».

«Какое?»

«Пожизненное!»

Эрнеста передернуло. «Пожизненное заключение — это очень долго».

«За преступление, караемое смертной казнью?»

«А что было до преступления? Вы сильно злились на брата?»

«Одной его дочери было восемь лет, другой десять, когда он изнасиловал их».

«Нет, нет, я имел в виду, злились ли вы на него до того, как он совершил это преступление».

«Одной его дочери было восемь лет, другой десять, когда он изнасиловал их», — сжав зубы, повторила Кэрол.

Тпру! Эрнест попал на минное поле. Он знал, что он проводит рискованный сеанс, о котором никогда не расскажет Маршалу. Он мог представить себе, какая критика его ждет: «Что, черт возьми, ты творишь? Выжимаешь из нее информацию о брате, а у самого еще нет даже приличной систематизированной истории ее жизни. Ты не выяснил ничего о ее супружеской жизни, а это заявленная ею причина ее прихода к тебе». Да, он прямо-таки слышал, как Маршал говорит ему все это. «Разумеется, в этом что-то есть. Но, Христа ради, можешь ты подождать? Запомни эту тему; вернись к ней в подходящее время. Опять твоя невоздержанность!»

Но Эрнест знал, что должен выбросить из головы мысли о Маршале. Он решил быть полностью открытым и честным с Каролин, а это требовало от него спонтанности; он должен был делиться с ней тем, что чувствовал, именно тогда, когда он это чувствовал. Никакой тактики, никаких «идей про запас», скрываемых от пациента. Его лозунгом на сегодня было «Будь собой. Отдавай себя».

Кроме того, Эрнест был восхищен внезапной вспышкой ярости Каролин — такой неожиданной, такой неподдельной. Сначала ему было трудно задеть ее — она казалась такой мягкой, такой слабой. А вот теперь он видел ее сущность — она ожила, ее слова и ее лицо говорили об одном. Чтобы установить контакт с этой женщиной, он должен сделать так, чтобы она оставалась такой, какая она есть. Он решил довериться своей интуиции и отдаться на волю эмоций.

«Вы злитесь, Каролин, — не только на Джеба, но и на меня».

Наконец-то, кретин, ты что-то понял, подумала Кэрол. Господи Иисусе, ты даже хуже, чем я думала. Немудрено, что ты так и не смог понять, что вы с Джастином сделали мне. Тебя даже не трогает мысль, что восьмилетняя девочка подвергается насилию со стороны отца!

«Прошу прощения, Каролин, что я задаю так много вопросов на эту деликатную тему. Возможно, я поторопился. Но позвольте мне быть честным с вами. Я пытался выяснить вот что: если этот варвар Джеб мог сделать это со своими маленькими дочками, что же он мог сделать со своей младшей сестренкой?»

«Что вы имеете в виду?..»

Кэрол опустила голову; ее вдруг охватила невыносимая слабость.

«Вы в порядке? Может быть, принести воды?»

Кэрол покачала головой и быстро взяла себя в руки.

«Простите, мне вдруг стало нехорошо. Не знаю, что это было».

«Как вы думаете?»

«Я не знаю».

«Не отпускайте это ощущение, Каролин. Сохраните его еще на пару минут. Это произошло, когда я спросил о вас и Джебе. Я думал о том, какой вы были в десять лет, как вы жили тогда с таким старшим братом».

«Я была консультантом на нескольких процессах по насилию над детьми. Это были самые жестокие процессы, которые мне доводилось видеть. Не только ужасные воспоминания, к которым приходится возвращаться, но и этот насильственный переворот в жизни семьи и все эти споры вокруг внушенных воспоминаний — это всегда тяжело. Думаю, я побледнела, представив, что мне пришлось пережить что-то подобное. Не знаю, это ли вы хотели от меня услышать, но если так, то я должна вам сказать, что сейчас я не могу вспомнить ни одной конкретной травмы, связанной с Джебом. Я помню только типичную ситуацию: он изводил меня точно так же, как любой брат младшую сестру. Но я должна отметить и то, что я мало что помню про свое раннее детство».

«Нет, нет. Простите, Каролин, я, наверное, недостаточно четко выражаю свои мысли. Я не имел в виду какую-нибудь серьезную детскую травму и связанный с ней посттравматический стресс. Вовсе нет, хотя не могу не согласиться с вами — сейчас модно говорить об этом. Я имел в виду совсем другое. Это не столь драматично, не столь явно, более типично. Можно сказать так: каково вам жилось, если приходилось большую часть времени проводить с безразличным или даже жестоким братом?»

«Да, да, теперь я вижу разницу».

Эрнест посмотрел на часы. «Черт возьми, — подумал он, — осталось всего семь минут. А сколько всего еще нужно успеть! Я должен начать разбираться в ее семейной ситуации».

Хотя Эрнест бросил лишь мимолетный взгляд на часы, это не укрылось от внимания Кэрол. Ее первая реакция была необъяснима: ей стало обидно. Но это быстро прошло. Только посмотрите на него! — думала она. Трусливый, жадный ублюдок высматривает, через сколько минут он сможет выставить меня за дверь и запустить счетчик на очередные сто пятьдесят долларов.

Эрнест прятал часы в глубине полки, где пациенты не могли их видеть. Маршал же, наоборот, держал на самом видном месте — на небольшом столике, который стоял между ним и пациентом. «Все должно быть по-честному, — говорил он. — Все знают, что пациент оплачивает пятьдесят минут моего времени, так зачем прятать часы? Если ты прячешь часы, ты притворяешься, что у вас с пациентом не профессиональные, а личные отношения». В этом весь Маршал: основательный, неопровержимый. Эрнест же убирал часы подальше.

Эрнест попытался за последние несколько минут добыть информацию о муже Каролин: «Меня поражает тот факт, что все мужчины, о которых вы говорили, мужчины, которые играли основную роль в вашей жизни, сильно разочаровали вас, причем разочаровали — это слабо сказано: отец, брат, муж, разумеется. Но про вашего мужа я пока почти ничего не знаю».

Каролин проигнорировала приманку, брошенную Эрнестом. У нее был свой план.

«Раз уж мы затронули тему значимых мужчин в моей жизни, которые разочаровали меня, я должна отметить одно важное исключение. Когда я училась в «Рэдклиффе», я была в ужасном психологическом состоянии. Хуже мне никогда не было. Я была в глубокой депрессии, ненавидела себя, чувствовала себя неполноценной, отвратительной. Последней каплей стало предательство Расти, с которым я встречалась со школы. Я пустилась во все тяжкие, много пила, употребляла наркотики, собиралась бросить колледж, думала даже о самоубийстве. А потом я попала к терапевту, доктору Ральфу Куку, и он спас мне жизнь. Это был удивительно добрый, ласковый и надежный человек».

«Как долго вы с ним встречались?»

«В качестве пациентки — полтора года».

«Было что-то еще, Каролин?»

«Я не совсем уверена, стоит ли говорить об этом. Мне действительно дорог этот человек, и я не хочу быть неправильно понятой». Кэрол достала салфетку и выжала слезу.

«Вы можете продолжать?»

«Ну… Мне действительно неудобно говорить об этом…

Я боюсь, вы осудите его. Мне вообще не стоило упоминать о нем. Я знаю, что терапия конфиденциальна. Но… но…»

«Каролин, вы хотите о чем-то меня спросить?» Эрнест хотел как можно скорее дать ей понять, что он — терапевт, которому она может задать любой вопрос и который на любой вопрос ответит.

Черт тебя побери, думала Кэрол, вне себя от бешенства. «Каролин, Каролин, Каролин». В каждую чертову фразу он должен вставлять «Каролин»!

Она продолжила. «Вопрос… Ну да. И не один. Во-первых, действительно ли это полностью конфиденциально? Никто об этом не узнает? И во-вторых, будете ли вы осуждать его или подводить под сложившиеся стереотипы?»

«Конфиденциально? Абсолютно. Можете на меня положиться».

Положиться на тебя? — подумала Кэрол. Ага, точно, как на Ральфа Кука.

«Что касается осуждения, я здесь для того, чтобы понять, а не чтобы судить. Я сделаю все, что в моих силах, и обещаю, что буду с вами полностью откровенен. Я отвечу на все ваши вопросы», — сказал Эрнест, вплетая в ткань первого сеанса нить решимости говорить правду.

«Хорошо, тогда я просто скажу. Доктор Кук стал моим любовником. Мы провели несколько сеансов, после чего он начал иногда обнимать меня, чтобы успокоить, и однажды это случилось — на том восхитительном персидском ковре, прямо на полу его кабинета. Это было лучшее, что со мной происходило. Не знаю, что еще можно сказать об этом, кроме того, что это спасло меня. Я приходила к нему каждую неделю, и каждую неделю мы занимались любовью, и вся боль, все страдания попросту исчезли. В конце концов он решил, что в терапии я больше не нуждаюсь, но мы оставались любовниками еще целый год. С его помощью я закончила колледж и поступила на юридический факультет. В самый лучший университет — Чикагский университет права».

«Ваши отношения прекратились, когда вы поступили в университет?»

«По большей части да. Но иногда, когда он был мне нужен, я летела в Провиденс, и он всегда ждал меня, всегда давал мне поддержку, в которой я нуждалась».

«Он все еще присутствует в вашей жизни?»

«Он мертв. Он умер рано, года через три после того, как я закончила юридический факультет. Думаю, я так и не научилась обходиться без него. Вскоре после этого я познакомилась со своим мужем, Уэйном, и решила выйти за него. Опрометчивое, поспешное решение. И не самое удачное. Может, мне так не хватало Ральфа, что я внушила себе, что вижу его в своем муже».

Кэрол взяла еще салфеток, опустошив коробку Эрнеста. Сейчас ей не приходилось выжимать из себя слезы; они текли сами по себе. Эрнест достал очередную коробку из ящика стола, оторвал пластиковую крышку, вытащил первую салфетку и передал ее Кэрол. Эти слезы поразили ее: собственная жизнь, представленная в таком трагическом и романтическом свете, повергла ее в смятение, и выдумка стала реальностью. Как это прекрасно — быть любимой таким великодушным, удивительным человеком; и как ужасно, как невыносимо — здесь Кэрол разрыдалась еще сильнее — никогда больше не видеть его, потерять его навсегда! Когда приступ мировой скорби миновал, Кэрол отложила салфетки в сторону и уставилась на Эрнеста, ожидая его реакции.

«Итак, я все вам рассказала. Вы не осуждаете его? Вы обещали сказать мне правду».

Эрнест чувствовал себя крайне неловко. Истина состояла в том, что этот покойный доктор Кук не вызывал у него сострадания. Он быстро перебрал возможные варианты поведения. «Не забудь: полная откровенность!» — напоминал он себе. Но решил пренебречь этим советом. Полная откровенность в данном случае не пойдет пациенту на пользу.

Впервые он столкнулся с сексуальными злоупотреблениями терапевтов во время беседы с Сеймуром Троттером. В течение следующих восьми лет ему доводилось работать с пациентами, у которых были сексуальные контакты с предыдущими терапевтами, и каждый раз последствия оказывались пагубными для пациента. И кто может сказать, как это все закончилось для Белль, если есть лишь одна фотография, на которой Троттер торжествующе поднимает руку к небу? Разумеется, суд постановил выплатить ей денежную компенсацию, но что еще? Разрушение мозга Сеймура прогрессировало. Возможно, через год-два ей пришлось постоянно заботиться о нем до конца его дней. Нет, нельзя сказать, что для Белль все это хорошо кончилось. Как и для всех пациентов, о которых он слышал. Но как бы то ни было, сегодня перед ним сидит Каролин, которая утверждает, что имела длительную сексуальную связь со своим терапевтом и это спасло ей жизнь. Эрнест был ошеломлен.

Первым его побуждением было оспорить заявление Каролин: возможно, перенос на доктора Кука был столь силен, что она не могла сказать правду самой себе. В конце концов, было ясно, что Каролин не была свободна. Пятнадцать лет спустя она все еще скорбит о нем. Более того, из-за романа с доктором Куком она неудачно вышла замуж, и последствия этого мучили ее до сих пор.

«Осторожно, — предостерег себя Эрнест, — не принимай поспешных решений. Займи позицию добродетельного праведника-моралиста, и ты потеряешь пациента. Откройся, попытайся войти в чувственный мир Каролин. И, главное, ни одного плохого слова в адрес доктора Кука». Маршал говорил ему об этом. Большинство пациентов испытывают сильную привязанность к терапевтам, с которыми вступали в сексуальные отношения, и им нужно время, чтобы избавиться от пережитков этой любви. Большинству пациентов-жертв сексуального злоупотребления приходится сменить несколько терапевтов, прежде чем они найдут того, с кем смогут работать.

«Итак, ваш отец, ваш брат и ваш муж в конце концов бросили или предали или обманули вас. А единственный мужчина, которого вы любили, умер. Иногда смерть тоже кажется предательством». Эрнест был крайне недоволен собой, этим терапевтическим клише, но в сложившейся ситуации это было лучшее, что он мог сказать.

«Не думаю, что доктор Кук испытывал особенную радость, умирая».

Кэрол сразу пожалела о своих словах. Не глупи! — обругала она себя. Ты хочешь соблазнить этого человека, обставить его, так какого черта ты взбрыкиваешь и бросаешься на защиту этого замечательного доктора Кука, который на самом деле лишь плод твоего воображения?

«Простите меня, доктор Лэш… то есть Эрнест. Я знаю, что вы не это хотели сказать. Думаю, что сейчас я очень скучаю по Ральфу. Мне так одиноко».

«Знаю, Каролин. Вот почему так важно, чтобы мы были близки».

Эрнест заметил, как расширились глаза Каролин. Осторожнее, осадил он себя. Она может подумать, что ты хочешь соблазнить ее. Он продолжал более формальным голосом: «И именно поэтому терапевт и пациент должны разобрать все, что появляется в их отношениях, — как, например, раздражение, которое я вызвал у вас пару минут назад». Хорошо, хорошо, значительно лучше, подумал он.

«Вы сказали, что будете со мной полностью откровенны. Кажется, я спрашивала, осуждаете ли вы меня или его».

«Вы хотите, чтобы я ответил на этот вопрос, Каролин?» Эрнест тянул время.

Боже правый! Я что, должна написать ему это большими буквами? — возмущалась Кэрол. «Вы осуждали нас? Что вы чувствуете?»

«По поводу Ральфа?» Еще одна отговорка.

Кэрол кивнула, беззвучно застонав.

Эрнест отбросил всю осторожность и выложил ей все как на духу. Почти. «Должен сказать, ваши слова вывели меня из равновесия. И, мне кажется, я действительно осуждаю его. Но я работаю над этим — я не хочу подавлять это в себе, хочу остаться полностью открытым перед вами.

Позвольте мне объяснить, почему это вывело меня из равновесия, — продолжал Эрнест. — Вы говорите, что он сильно помог вам, и я верю вам. Иначе зачем вам приходить сюда, платить мне большие деньги и не говорить правду? Так что я не сомневаюсь в искренности ваших слов. Но я не могу не обращать внимания на свои чувства — не говоря уже о специализированной литературе и единодушном признании выдающимися клиницистами данного факта, который заставляет меня думать иначе. А именно, я считаю, что сексуальные отношения между пациентом и терапевтом неизбежно оказываются деструктивными для пациента — а в конце концов и для терапевта».

Кэрол предусмотрела такой аргумент. «Знаете, доктор Лэш… простите, Эрнест… я скоро переучусь; я не привыкла воспринимать мозгоправов как реальных людей, к которым можно обращаться по имени. Они обычно прячутся за своими титулами. Они, в отличие от вас, обычно не отличаются такой честностью по отношению к самим себе. О чем это я… Ах да. Готовясь к встрече с вами, я взяла на себя смелость просмотреть в библиотеке вашу биографию: старая профессиональная привычка проверять мандаты врачей, которые будут выступать в суде в качестве экспертных свидетелей».

«И что?»

«И я узнала, что вы хороший специалист в области естественных наук и что вы опубликовали несколько отчетов по проведенным вами исследованиям в психофармакологии».

«И что?»

«Так как вы можете отвергать научные стандарты здесь? Только подумайте, на основании каких данных вы делаете выводы относительно Ральфа. Какие у вас свидетельства? Совершенно неконтролируемая выборка. Признайтесь себе — неужели она сможет пройти хоть какое-нибудь научное освидетельствование? Разумеется, имеющаяся в вашем распоряжении выборка пациентов, имевших сексуальные отношения со своими терапевтами, состоит из травмированных и неудовлетворенных — потому что именно они обращаются к вам за помощью. Но остальные — довольные клиенты, вроде меня, — они к вам не приходят, и вы даже не представляете, как их много. Итак, вы знаете только числитель — это те, кто обращается за терапевтической помощью. О знаменателе же — о тех пациентах и терапевтах, которые поддерживают сексуальные отношения, или о тех, кому это помогло, или о тех, на ком никак не отразился этот опыт, — вы не знаете ничего».

Впечатляюще, подумал Эрнест. Интересно видеть ее в профессиональной роли; не хотел бы я оказаться в зале суда в качестве противника этой женщины.

«Понимаете, о чем я говорю, Эрнест? Вы допускаете, что я могу быть права? Ответьте мне честно. Приходилось ли вам до меня видеть пациента, который не пострадал от подобного рода отношений?»

Он снова вспомнил Белль, пациентку Сеймура Троттера. Попадает ли Белль под категорию тех, кому это помогло? Снова в его мозгу появилась фотография Сеймура и Белль. Эти грустные глаза. Но, может быть, ей стало лучше. Кто знает, может, они оба выиграли от этого? Или улучшение было временным? Нет, в этом случае ни в чем нельзя быть уверенным, и меньше всего уверенности в том, как сложились их личные отношения. Эрнест уже давно задавался вопросом, когда же они приняли решение уехать на остров. Может, Сеймур в самом конце решил спасти ее? Или они сговорились еще раньше? Может, с самого начала?

Нет, эти мысли озвучивать не стоило. Эрнест выбросил из головы образы Сеймура и Белль и легонько покачал головой в ответ на вопрос Каролин. «Нет, Каролин. У меня никогда не было пациентки, которая бы не пострадала от этого. Но тем не менее ваше требование объективности имеет право на жизнь. Это поможет мне не быть предосудительным. — Эрнест демонстративно посмотрел на часы. — Наше время уже вышло, но мне бы хотелось прояснить пару вопросов».

«Разумеется», — обрадовалась Кэрол. Еще один хороший знак. Сначала он предложил мне задавать ему вопросы. Ни один уважающий себя мозгоправ на это не пойдет. Он даже намекал, что ответит на личные вопросы о своей жизни, — в следующий раз я это проверю. А теперь он нарушает правила, сильно превышая пятидесятиминутный лимит.

Она читала рекомендации АПА психиатрам о том, как избежать обвинения в сексуальном злоупотреблении: ставить четкие границы, избегать «скользких» тем, не называть пациентов по имени, начинать и заканчивать сеансы точно вовремя. Каждый случай сексуального злоупотребления, при разборе которого она выступала консультантом, начинался с превышения этого пятидесятиминутного лимита времени. Ага, подумала она, здесь промашка, там промашка, кто знает, к чему это нас приведет через пару сеансов?

«Сначала мне хотелось бы узнать, какие неприятные ощущения вы унесете домой после этого сеанса. Что вы можете сказать о сильных эмоциях, которые у вас вызвал разговор о Джеде?»

«Он не Джед, он Джеб».

«Простите. О Джебе. Когда мы говорили о нем, вы побледнели».

«Мне до сих пор немного не по себе, но я в порядке. Думаю, вы были близки к чему-то важному».

«Хорошо. Во-вторых, я бы хотел спросить вас о наших взаимоотношениях. Вы сегодня хорошо поработали, несколько раз шли на риск, посвятили меня в действительно важные проблемы. Вы доверились мне, и я ценю это доверие. Как вы думаете, мы сработаемся? Что вы чувствуете по отношению ко мне? Каково это — быть со мной такой откровенной?»

«Мне нравится работать с вами. Действительно нравится, Эрнест. Вы привлекательны, вы гибкий; с вами легко общаться, и вы обладаете удивительной способностью находить травмы, о которых я и не подозревала. Мне кажется, я попала в надежные руки. Вот ваши деньги. — Она вручила ему три пяти десяти долларовые банкноты. — Пока мои деньги переводят из Чикаго в Сан-Франциско, мне было бы удобнее расплачиваться наличными».

В надежные руки, думал Эрнест, провожая ее до двери. Но, кажется, говорят «в хорошие руки»?

Уже у двери Кэрол обернулась. В ее глазах стояли слезы. «Спасибо вам. Вас мне сам бог послал!»

Она наклонилась, легонько обняла удивленного Эрнеста и вышла.

Кэрол спускалась вниз по ступенькам, когда волна грусти нахлынула на нее. К ней вернулись нежеланные образы прошлого: они с Джебом дерутся подушками; с воплями скачут по родительской кровати; отец несет ее книги, провожая ее в школу; гроб ее матери уходит под землю; Расти, совсем еще ребенок, ухмыляется ей, вытаскивая ее книги из ее школьного ящика; ужасное возвращение отца; жуткий, протертый персидский ковер в кабинете доктора Кука. Она зажмурилась, пытаясь отогнать их. Потом ей в голову пришла мысль о Джастине, который в этот самый момент, быть может, идет где-то рука об руку с той другой женщиной. Может быть, даже где-то рядом. Она вышла из здания и огляделась. На Сакраменто-стрит Джастина не было. Был молодой привлекательный мужчина с длинными светлыми волосами в хлопчатобумажных брюках, розовой майке и свитере цвета слоновой кости, который проскочил мимо нее и понесся вверх, перескакивая через две ступеньки. Очередной сосунок в гости к Лэшу, подумала она. Уходя, она обернулась и бросила взгляд на окно Эрнеста. Черт возьми, подумала она, этот сукин сын пытается мне помочь!

Эрнест сидел за столом и делал записи по проведенному сеансу. В комнате еще долго стоял резкий цитрусовый аромат духов Каролин.

Проведя супервизорскую консультацию с Эрнестом, Маршал Стрейдер откинулся на спинку кресла, думая о победной сигаре. Двадцать лет назад он слышал, как доктор Рой Гринкер, известный чикагский психоаналитик, рассказывал о том, как провел год на кушетке у Фрейда. Это было в двадцатые годы, когда для того, чтобы стать признанным корифеем психоанализа, необходимо было совершить паломничество на кушетку мастера. В некоторых случаях это занимало пару недель, а если кто-то ставил своей целью совершить переворот в психоанализе — не меньше года. По словам Гринкера, Фрейд никогда не скрывал ликования, когда ему удавалось сделать удачную интерпретацию. А если Фрейду казалось, что интерпретация была чрезвычайно удачной, он открывал коробку дешевых сигар и предлагал пациенту раскурить «победную сигару». Эта его милая, наивная трактовка переноса вызвала у Маршала улыбку. Если бы он не бросил курить, он бы раскурил торжественную сигару после ухода Эрнеста.

Его молодой подопечный в течение последних нескольких месяцев справлялся со своими делами вполне успешно, но сегодняшний сеанс стал переворотным пунктом. Решение ввести Эрнеста в комитет по медицинской этике было самым настоящим откровением. Маршалу часто казалось, что эго Эрнеста было изрыто пустотами: он был претенциозен и импульсивен. Неуправляемые частицы его сексуального ид выскакивали наружу, как чертик из табакерки. Но самым худшим было его подростковое иконоборчество: Эрнест не слишком уважал дисциплину, разумный авторитет, знание, накопленное в веках упорными аналитиками, с которыми он вряд ли мог сравниться в проницательности.

А разве можно более эффективно справиться с иконоборчеством, думал Маршал, кроме как назначить Эрнеста на роль судьи? Гениально! Именно в таких случаях Маршалу недоставало толпы зрителей, которые бы смогли оценить произведение искусства, созданное им. Но Маршал собирался когда-нибудь (его список запланированных дел рос день ото дня) написать статью о недооцениваемом аспекте зрелости, а именно способности сохранять креативность годами, десятилетиями при отсутствии внешних наблюдателей. В конце концов, какие еще люди творчества — разве кто-нибудь до сих пор принимает всерьез заявление Фрейда о том, что психоанализ — это наука? — способны посвятить всю свою жизнь искусству, которое никогда никто не увидит. Только представьте себе, что Челлини создает серебряный потир небесной красоты и прячет его в подвале. Или Мюслер создает из стекла вершину изящества, а потом разбивает его в уединении своей студии. Ужасно! Разве «наблюдение», думал Маршал, не есть то не указанное в меню, но тем не менее важное питательное вещество, которое супервизорство предоставляет не совсем сформировавшемуся терапевту? Человеку необходимы годы подготовки, чтобы обрести способность творить без зрителей.

Так происходит и в жизни, раздумывал Маршал. Нет ничего хуже, чем жить скрытой от посторонних глаз жизнью. В своей психоаналитической практике он снова и снова замечал, что его пациентам его внимание необходимо, как воздух. В самом деле, потребность во внимании есть основной невоспетый фактор продолжительной терапии. Работая с пациентами над травмой утраты (и в этом он был согласен с наблюдениями Эрнеста, изложенными в его книге), он часто замечал, что они впадают в отчаяние, лишаясь зрителя: за их жизнью больше никто не наблюдает (если, конечно, они не верили в божество, которое на досуге отслеживало каждое их действие).

Но постойте! — подумал Маршал. Неужели творцы психоанализа работают в одиночестве? Разве их пациенты не есть их благодарные зрители? Нет, они не считаются. Пациент никогда не бывает достаточно беспристрастен. Он не способен заметить даже самые элегантные аналитические креативные решения! К тому же пациенты жадные! Только посмотрите, с каким аппетитом они обгладывают самые вкусные кусочки интерпретации, не бросив ни единого полного обожания взгляда на вместилище оной! А студенты и ученики? Разве они не зрители? Лишь некоторые студенты достаточно проницательны для того, чтобы уловить мастерство психоаналитика. Обычно они не постигают сути интерпретации; позже, когда они уже ведут собственную клиническую практику, месяцы, даже годы спустя что-то вспыхивает в их мозгу, и тогда внезапное озарение приносит им понимание, и дыхание перехватывает от изящества и величия искусства наставника.

Разумеется, это ожидает и Эрнеста. Придет время, когда придет и понимание, и благодарность. Принуждая его сейчас идентифицироваться с агрессором, я экономлю ему, как минимум, год аналитической подготовки.

Но он не торопился отпускать Эрнеста. Маршал собирался надолго оставить его при себе.

Вечером, проведя пять сеансов психоанализа, Маршал примчался домой, где его ждала лишь записка от Ширли, его жены, в которой она сообщала ему, что обед ждет его в холодильнике, а она ушла на выставку цветочных композиций и вернется около семи. Как всегда, она оставила ему икебану: в длинном трубчатом керамическом сосуде переплетались серые, угловатые, голые, загнутые книзу ветви бересклета. Один край этого сплетения украшали две лилии на длинных стеблях, повернутые в разные стороны.

«Черт бы ее побрал, — подумал Маршал, оттолкнув композицию с такой силой, что она едва не упала со стола. — Я сегодня провел восемь сеансов с пациентами и одну супервизорскую консультацию — это тысяча четыреста долларов, — а она не может накормить меня обедом только потому, что ужасно занята этими своими дурацкими икебанами!» Гнев, правда, отступил, когда Маршал достал из холодильника пластиковые контейнеры с обедом: гаспаччо, источающий сногсшибательный аромат, яркий разноцветный салат нисуаз с поперченным тунцом и фруктовый салат из манго, белого винограда и папайи, заправленный восхитительным соусом. К контейнеру с гаспаччо Ширли прикрепила записку: «Эврика! Наконец-то! Найден рецепт, сжигающий калории: чем больше ты ешь, тем костлявее становишься. Две тарелки — только смотри, не исчезни совсем». Маршал улыбнулся. Но улыбка сразу завяла. Он вспомнил другую шутку с исчезновением, которую Ширли сыграла с ним пару дней назад.

За едой Маршал изучал финансовые отчеты в «Examiner». Индекс Доу Джонса поднялся на двадцать пунктов. «Examiner», конечно, печатает только сводки на час дня, и к концу дня положение дел заметно изменилось. Но как бы то ни было, ему нравилось два раза в день просматривать сводки, так что итоговые данные он прочитает на следующее утро в «Chronicle». С замиранием сердца он набил на калькуляторе сведения о повышении всех своих акций и подсчитал дневную прибыль. Тысяча сто долларов — при том, что к закрытию торгов эта сумма могла увеличиться. Удовлетворение теплом разлилось по его телу, и он отправил в рот первую ложку густого темно-красного гаспаччо, усеянного мелкими блестящими зелено-белыми кубиками лука, огурцов и цуккини. Тысяча четыреста долларов с пациентов и тысяча сто — доход с акций. День удался.

Просмотрев спортивный раздел и сводку всемирных новостей, Маршал быстро переоделся и вышел из дома. Его страсть к спорту могла сравниться лишь со страстью к доходам. По понедельникам, средам и пятницам во время перерыва на ленч он играл в баскетбол в Христианском союзе молодежи. По выходным он катался на велосипеде, играл в теннис или ракетбол. По вторникам и четвергам он должен был найти время для аэробики — в восемь начиналось собрание в Институте психоанализа «Golden Gate», и Маршал вышел из дома пораньше, чтобы успеть дойти до института за полчаса быстрым шагом.

Маршал думал о намеченном на сегодня собрании, и возбуждение росло с каждым шагом. Сегодня его ожидало что-то особенное. Вне всякого сомнения, намечались поистине драматические события. Должна была пролиться кровь. О да, кровь — это было самое захватывающее действо. Никогда раньше он не улавливал так отчетливо все очарование ужаса. Карнавальная атмосфера публичных экзекуций древности, коробейники, торгующие игрушечными виселицами; возбужденный гул толпы и барабанная дробь, сопровождающие приговоренного к эшафоту. Казнь через повешение, казнь через обезглавливание, сожжение на костре, дыба и четвертование — только представьте человеческие члены, привязанные к лошадям, которых зеваки понукают, подгоняют, пришпоривают до тех пор, пока жертву не разрывает на четыре части, и все основные кровеносные сосуды одновременно взрываются фонтанами крови. Ужас. Но чей-то чужой ужас, ужас того, кто выставил на всеобщее обозрение сцену, где бытие переходит в небытие, то самое мгновение, когда душа и тело разрываются на куски.

И чем величественнее была жизнь, которую ждало уничтожение, тем сильнее было очарование ужаса. Во времена Царствования Террора, когда благородные головы слетали с плеч и из царственных торсов хлестала алая кровь, возбуждение должно было переходить все границы. Не меньший ажиотаж окружал те сакральные последние слова. Когда граница между бытием и небытием становилась почти осязаемой, даже вольнодумцы-атеисты переходили на шепот, прислушиваясь, стараясь разобрать последние слова умирающего, словно в тот самый момент, когда жизнь покидает тело и оно начинает превращаться в гору мяса, снисходит откровение, ключ к великим тайнам.

Маршалу вспомнился всплеск интереса к околосмертному опыту. Все знали, что это было чистой воды шарлатанство, но безумие продолжалось два десятка лет, и было продано несколько миллионов книг. Боже правый, подумал Маршал, сколько денег принес этот вздор!

Но на этот вечер не планировалось суда над цареубийцей. Намечалось кое-что получше: отлучение от церкви и изгнание. Подсудимым и верным претендентом на увольнение по причине разнообразных антианалитических проступков был Сет Пейнд, один из основателей института и главный инструктор по психоанализу. Подобного разбирательства не было с тех самых пор, когда Сеймур Троттер был изгнан за соблазнение пациентки.

Маршал знал, что на этот раз он сам находился в довольно щекотливом положении и что ему придется соблюдать особую осторожность. Все знали, что пятнадцать лет назад Сет Пейнд был его личным наставником и оказал ему огромную помощь как в личном, так и в профессиональном плане.

Но звезда Сета закатилась; ему было уже за семьдесят, а три года назад он перенес серьезную операцию рака легких. С присущим ему высокомерием Сет считал своей привилегией переступать все законы технологии и морали. Сейчас же болезнь и борьба со смертью лишили его последних остатков конформизма. Попирающая психоаналитическую мораль психотерапевтическая позиция и вопиюще скандальное поведение Сета вызывали шок и негодование его коллег. Но он оставался в седле: он обладал такой неотразимой харизмой, что журналисты и телевизионщики выбирали именно его для выступлений по всем сенсационным происшествиям, как то: влияние насилия на телеэкранах на детей, безразличие муниципального правительства к бездомным, отношение к попрошайкам, ограничения на ношение оружия, сексуальные похождения политических деятелей. По каждой из этих тем у Сета имелся наготове достойный освещения в прессе, зачастую скандально непочтительный комментарий. За последнее время это зашло слишком далеко, и действующий президент института, Джон Уэлдон, а также давние противники Пейнда наконец-то набрались смелости и выдвинули против него обвинение.

Маршал продумывал стратегию своего поведения: в последнее время Сет окончательно распоясался, беззастенчиво обирая и соблазняя своих пациенток, так что оказание ему сейчас поддержки равносильно для Маршала политическому самоубийству. Маршал знал, что он должен сказать свое слово. Джон Уэлдон рассчитывает на его помощь. Это будет непросто. Сет уже стоял одной ногой в могиле, но у него еще оставались союзники. На слушании дела будут присутствовать его бывшие пациенты и те, кого он лечит сейчас. В течение сорока лет он играл ведущую роль в интеллектуальных изысканиях института. Сеймур Троттер и Сет были единственными оставшимися в живых основателями института — если предположить, что Сеймур еще жив. Слава богу, за последние годы о Сеймуре не было никаких известий. Какой урон этот человек нанес репутации профессии! Сет же, с другой стороны, представлял собой актуальную угрозу, к тому же он отработал столько трехгодичных сроков в качестве президента, что власть придется буквально вырывать из его рук.

Интересно, думал Маршал, а сможет ли Сет существовать без института, который фактически стал частью его самого? Изгнание для Сета будет равносильно смертному приговору. Слишком жестоко! Сету стоило подумать об этом, прежде чем очернять доброе имя психоанализа. У Маршала не было выбора: ему придется проголосовать против Сета. Но Сет был его психоаналитиком. Как не показаться жестоким, как избежать славы отцеубийцы? Сложная ситуация. Очень сложная.

Самого же Маршала, казалось, ждала блистательная карьера в институте. Он был так уверен в своем абсолютном лидерстве, что единственное, что его заботило, так это вопрос о том, как бы ускорить процесс восхождения к вершине. Он был одним из тех немногих ключевых персонажей, которые пришли в институт в семидесятые, когда слава психоанализа шла на убыль и количество претендентов значительно снизилось. В восьмидесятые и девяностые ситуация изменилась, и желающих пройти семи— и восьмилетние курсы резко увеличилось. Так что в институте сформировалась бимодальная возрастная градация: были «старики», пожилые ученые мужи под предводительством Джона Уэлдона, объединившие усилия для свержения Сета, и некоторое количество новичков, некоторые — бывшие пациенты Маршала, получившие полноправное членство каких-то два-три года назад.

В своей возрастной группе у Маршала не было конкурентов: два наиболее перспективных члена группы скончались от сердечного приступа. На самом деле именно их смерть подтолкнула Маршала пройти интенсивный курс аэробного шунтирования коронарной артерии, состояние которой оставляло желать лучшего вследствие сидячего образа жизни практикующего психоаналитика. Единственными реальными соперниками Маршала были Берт Кантрелл, Тед Роллинз и Далтон Салц.

Берт был хорошим парнем, но политическое чутье у него отсутствовало полностью. Он скомпрометировал себя активным участием в проектах, не имеющих отношения к психоанализу, в особенности в проектах, связанных с оказанием терапевтической поддержки больным СПИДом. Тед был типичным неудачником: на обучение психоанализу ему потребовалось одиннадцать лет, и все знали, что ему удалось получить диплом исключительно благодаря усталости и состраданию психоаналитиков. Далтон не так давно с головой ушел в проблемы окружающей среды, так что больше никто из аналитиков его серьезно не воспринимал. Когда Далтон прочитал свой идиотский доклад по анализу архаичных деструктивных фантазий относительно окружающей среды — насилие над Матерью-Землей и мочеиспускание на стены нашего планетарного дома — первой реакцией Джона Уэлдона было: «Далтон, ты это серьезно или издеваешься над нами?» Но Далтон стоял на своем и, после того как все психоаналитические журналы отказались печатать этот доклад, отдал его в юнгианский журнал. Маршал знал, что все, что от него требуется, — это ждать и стараться не делать ошибок. Все эти три клоуна рыли себе могилы и без его помощи.

Но амбиции Маршала уводили его намного дальше простого президентства в Институте психоанализа «Golden Gate». Этот пост должен стать трамплином, с которого он попадет в общенациональную ассоциацию, может быть, даже станет главой Международной психоаналитической ассоциации. Время пришло: президентом МПА еще ни разу не становился выпускник университета с Западного побережья Соединенных Штатов.

Но была одна загвоздка: Маршалу были нужны публикации. Он не испытывал недостатка в идеях. Сейчас он работал с интересным случаем: у его пациента в пограничном состоянии был брат-близнец, шизоид, у которого на пограничное состояние не было и намека. Этот случай прямо соотносился с теорией зеркала и буквально просился на бумагу. Его идеи относительно первородного греха и наблюдающей казнь толпы приведут к глобальному пересмотру основ теории. Маршал знал, что идеи буквально переполняют его. Проблема была в другом: писать он не умел, и его неуклюжие слова и нескладные предложения не поспевали за полетом мысли.

И тут появляется Эрнест. В последнее время он начал раздражать Маршала: его инфантильность, импульсивность, твердолобая подростковая уверенность в том, что терапевт должен быть аутентичен и откровенен, стали бы серьезным испытанием для самого терпеливого супервизора. Но у Маршала были свои причины набраться терпения: Эрнест был наделен незаурядным литературным талантом. С клавиатуры его компьютера сходили самые изящные предложения. Сочетание идей Маршала с формулировками Эрнеста стало бы верным залогом успеха. И ему необходимо лишь обуздать нрав Эрнеста настолько, чтобы его приняли в институт. А уж склонить его к сотрудничеству над журнальными статьями или даже книгами будет несложно. Маршал занялся подготовкой почвы для этого, постоянно преувеличивая трудности, с которыми Эрнесту придется столкнуться при поступлении в институт, и значимость его, Маршала, поддержки. Благодарность Эрнеста не будет знать границ. Кроме того, по мнению Маршала, Эрнест был настолько честолюбив, что за возможность стать его соавтором ухватится обеими руками.

Приблизившись к зданию института, Маршал сделал несколько глубоких вдохов холодного воздуха, чтобы прочистить голову. Сегодня он должен быть в полной боевой готовности; этим вечером разгорится битва за власть.

Джон Уэлдон, высокий величественный мужчина за шестьдесят, румяный, с редеющими седыми волосами и длинной морщинистой шеей, на которой выступало внушительное адамово яблоко, уже стоял на кафедре в заставленной книгами комнате, которая служила как библиотекой, так и конференц-залом. Маршал оглядел забитую людьми комнату: казалось, здесь собрались все без исключения члены института. Кроме Сета Пейнда, разумеется, который уже имел длительный разговор с представителями подкомитета и которого специально попросили не присутствовать на этом заседании.

Кроме членов института, здесь сидели трое студентов-кандидатов, пациенты Сета, которых попросили прийти. Это был беспрецедентный случай. И они находились в отчаянном положении: если Сета уволят или изгонят или он просто потеряет статус инструктора психоанализа, годы, потраченные ими на аналитическую работу с ним, пойдут насмарку, и они будут вынуждены начать все заново с другим инструктором. Все трое ясно дали понять, что они отказываются переходить к другому аналитику, если это повлечет за собой отказ в зачислении в институт. Шли даже разговоры о формировании самостоятельного института. В таких условиях комитет правления, в надежде, что эти трое увидят, как Сет поступил с их лояльностью, пошли на чрезвычайный и в высшей степени рискованный шаг, позволив им присутствовать на собрании в качестве не имеющих права голоса участников.

Как только Маршал занял место во втором ряду, Джон Уэлдон, словно он только и ждал его появления, постучал лакированным молоточком, призывая собрание к порядку.

«Каждый из вас, — начал он, — имеет представление о цели данного чрезвычайного собрания. Нам сегодня предстоит решить болезненную проблему, и подойти к ее решению мы должны со всей серьезностью. Нам предстоит рассмотреть серьезные, очень серьезные обвинения, выдвинутые против одного из наших давних и почтенных членов, Сета Пейнда, и понять, какие меры должен предпринять институт, если это необходимо. Как было указано в письме, специальный подкомитет со всей тщательностью рассмотрел каждое из этих обвинений, поэтому я полагаю, что целесообразным будет перейти непосредственно к полученным им результатам».

«Доктор Уэлдон, процедурный вопрос!» Это был Терри Фуллер, дерзкий молодой психоаналитик, зачисленный всего год назад. Сет был его аналитиком.

«Слово доктору Фуллеру».

Уэлдон обращался к Перри Вилеру, семидесятилетнему, почти глухому психоаналитику, который исполнял обязанности секретаря и старательно записывал каждое слово.

«Разве мы можем рассматривать эти «обвинения» в отсутствие Сета Пейнда? Судебное разбирательство in absentia[22] не только противоречит морали, но и нарушает уставные нормы института».

«Я разговаривал с доктором Пейндом, и мы решили, что так будет лучше для всех, если он не будет присутствовать на сегодняшнем собрании».

«Поправка! Вы, а не мы решили, что так будет лучше, Джон», — прогремел сочный голос Сета Пейнда. Он стоял в дверях, обводя взглядом собравшихся, потом взял стул из последнего ряда и понес его к первому. По дороге он с нежностью похлопал Терри Фуллера по плечу и продолжал: «Я сказал, что подумаю над вашим предложением и сообщу вам о своем решении. А я решил, как видите, быть здесь, среди моих любящих собратьев и многоуважаемых коллег».

Рак заставил сгорбиться Сета, шести футов и трех дюймов роста, но он оставался внушительным, импозантным мужчиной с блестящей копной седых волос, загорелой кожей, тонким крючковатым носом и царственным подбородком. Он принадлежал к королевскому роду и в детстве воспитывался при дворе в Кипоче, провинции на северо-западе Индии. Когда его отец был назначен представителем ООН в Индии, Сет перебрался в Соединенные Штаты и продолжил обучение в Экзетере и Гарварде.

Боже правый, подумал Маршал. Прочь с дороги, теперь будет есть лев. Он изо всех сил вжал голову в плечи.

Лицо Джона Уэлдона побагровело, но голос его не дрогнул. «Я сожалею о твоем решении, Сет, и я искренне надеюсь, что и у тебя будут причины пожалеть о нем. Я просто пытался защитить тебя от тебя самого. Выслушивать подробное публичное обсуждение твоего профессионального и непрофессионального поведения будет унижением для тебя».

«Мне нечего скрывать. Я всегда гордился своей профессиональной деятельностью». — Сет окинул взглядом собравшихся и продолжил: — Если тебе нужны доказательства, Джон, я могу предложить тебе посмотреть вокруг. В этой комнате присутствует с полдюжины моих бывших пациентов и трое, с которыми я работаю сейчас; каждый — творческая, целостная личность, что делает честь его или ее, — он склонился в низком поклоне перед Карен Джай, одной из пациенток, — профессии — и свидетельствует об эффективности моей работы».

Маршал содрогнулся. Сет собирается усложнить все настолько, насколько это возможно. О боже, боже мой! Оглядывая комнату, Сет моментально поймал его взгляд. Маршал отвел глаза — и только для того, чтобы встретиться взглядом с Уэлдоном. Он закрыл глаза, сжал ягодицы и скукожился еще сильнее.

Сет продолжал: «Но что действительно будет для меня унижением, Джон, и в этом ты можешь со мной не согласиться, так это быть ложно обвиненным, возможно, оклеветанным и не приложить никаких усилий к тому, чтобы защитить себя. Давайте приступим к делу. В чем меня обвиняют? Кто меня обвиняет? Давайте выслушаем их всех по очереди».

«В письме, которое каждый из вас, в том числе и ты, Сет, получил из образовательного комитета, — ответил Уэлдон, — перечислены все нарекания. Я зачту весь список. Начнем с бартера: проведение терапевтических сеансов за оказание личных услуг».

«Я имею право знать, кто выдвигает каждое конкретное обвинение», — потребовал Сет.

Маршал вздрогнул. «Пришел мой час», — подумал он. Именно он поставил Уэлдона в известность об этих манипуляциях Сета. У него не было выбора, и он поднялся и заговорил со всей прямотой и уверенностью, на которые был способен:

«Я беру на себя ответственность за обвинение в бартере. Несколько месяцев назад у меня был пациент, профессиональный консультант по финансовым вопросам, и, когда мы обсуждали вопрос оплаты, он предложил обмен услугами. Наша почасовая оплата была одинакова, и он сказал: «Почему бы нам просто не обменять услугу на услугу, вместо того чтобы передавать из рук в руки деньги, подлежащие налогообложению?» Естественно, я отверг его предложение и объяснил, что такое положение дел по целому ряду причин саботирует терапию. На что он упрекнул меня в мелочности и ригидности, а также назвал имена двоих людей — одного своего коллегу и клиента, архитектора, которые вступили в бартерное соглашение с Сетом Пейндом, бывшим президентом Института психоанализа».

«Я готов подробно разобрать эту жалобу Маршала, но чуть позже, а пока нельзя не поинтересоваться, почему коллега, друг и, более того, бывший пациент не стал говорить об этом со мной, не обсудил этот вопрос со мной непосредственно?»

«Где это написано, — ответил Маршал, — что прошедший качественный курс психоанализа пациент должен во веки веков испытывать к своему бывшему терапевту сыновнюю любовь? Вы учили меня, что цель терапии и проработки переноса заключается в том, чтобы помочь пациенту отделиться от родителей, развить автономию и целостность».

Сет расплылся в широкой улыбке, словно отец, который первый раз проиграл ребенку в шахматы. «Браво, Маршал. И туше. Вы хорошо усвоили урок, и я горжусь вашим выступлением. Но неужели, несмотря на все наши усилия, после пяти лет психоаналитической чистки и полировки, уцелели очаги софистики?»

«Софистики?» Маршал упрямо рвался в бой. В колледже он был защитником, и его крепкие, сильные ноги заставляли отступать противников вдвое больше его. Вступив в противоборство, он никогда не сдавался.

«Не вижу никакой софистики. Должен ли я ради своего психоаналитического отца забыть о своей убежденности — убежденности, которую, я уверен, разделяют все здесь присутствующие, — в том, что бартерный обмен психоаналитических услуг на услуги личные недопустим? Недопустим в принципе. Он как нелегален, так и аморален: его запрещают законы налогообложения этой страны. Он противоречит методике: он разрушает перенос и контр-перенос. Его недопустимость лишь усиливается, когда услуги, оказываемые психоаналитику, носят личный характер: например, финансовое консультирование, которое предполагает осведомленность пациента в самых интимных подробностях вашего финансового положения. Или, как мне видится случай с пациентом-архитектором, разработка нового дизайна дома, при котором пациент получает подробную информацию о ваших самых сокровенных домашних привычках и предпочтениях. Вы скрываете свои ошибки за дымовой завесой обвинений в мою сторону».

На этом Маршал сел, довольный собой. Он не смотрел по сторонам. В этом не было необходимости. Он буквально слышал восхищенные вздохи. Он знал, что показал себя человеком, с которым надо считаться. К тому же он знал Сета достаточно хорошо, чтобы предсказать, что произойдет дальше. На любые нападки он отвечал ответным нападением, которое лишь еще больше расшатывало его позиции. В дальнейших разговорах о деструктивном характере поведения Сета не было надобности: теперь он сам выкопает себе могилу.

«Достаточно, — сказал Джон Уэлдон, постукивая молоточком. — Этот вопрос слишком важен для нас, чтобы позволить его обсуждению превратиться в свару. Давайте перейдем к повестке дня: систематическому обзору обвинений и обсуждению каждого из них в отдельности».

«Бартер, — сказал Сет, полностью проигнорировав комментарий Уэлдона, — отвратительное слово, инсинуация, предполагающая, что факт психоаналитического агапе есть нечто иное, нечто возмутительное».

«Что ты можешь сказать в защиту бартера, Сет? — поинтересовалась Олив Смит, пожилой психоаналитик, чьим основным притязанием на признание был факт благородного психоаналитического происхождения: сорок пять лет назад она была пациенткой Фриды Фромм-Рейкман, которая, в свою очередь, была пациенткой самого Фрейда. Более того, когда-то она дружила и переписывалась с Анной Фрейд, была знакома с некоторыми его внуками. — Очевидно, стерильные рамки, особенно в том, что касается оплаты, — это неотъемлемая часть психоаналитического процесса».

«Ты говоришь о психоаналитическом агапе так, словно этим можно оправдать бартерные сделки. Уверен, ты шутишь, — сказал Харви Грин, полный, самодовольный психоаналитик, который никогда не упускал случая внести какое-нибудь неприятное замечание. — Предположим, твоя клиентка — проститутка. Как тогда будет выглядеть бартерный обмен?»

«Продажное и оригинальное замечание, Харви, — отозвался Сет. — Правда, твоя продажность для меня, разумеется, не была открытием. Зато оригинальность, остроумие твоего вопроса меня действительно удивляют. Но как бы то ни было, вопрос совершенно бестолковый. Вижу, в институте «Golden Gate» поселилась софистика. — Сет бросил взгляд на Маршала и снова повернулся к Харви. — Скажи-ка нам, Харви, сколько проституток в последнее время были твоими клиентками? Может, с ними доводилось работать кому-нибудь еще? — Темные глаза Сета всматривались в лица собравшихся. — Сколько проституток, подвергнув себя глубокому психоанализу, могли бы продолжать заниматься проституцией?

Когда же ты наконец вырастешь, Харви? — продолжал Сет, получая явное удовольствие от этой конфронтации. — Ты подтверждаешь то, что я писал для «Международного журнала», а именно то, что мы, аборигены психоанализа, — какой там официальный термин вы, евреи, используете? Alte cockers! — должны в обязательном порядке проходить регулярные поддерживающие курсы психоанализа, скажем, каждые десять лет или около того. Мы фактически должны быть контрольными пациентами для кандидатов. Так мы сможем воспрепятствовать окостенению, что, несомненно, необходимо нашей организации».

«Регламент, — напомнил Уэлдон, ударив молоточком. — Вернемся к повестке дня. Как президент, я настаиваю…»

«Бартер! — продолжал Сет. Он повернулся спиной к кафедре и теперь стоял перед аудиторией. — Бартер! Какое преступление! Заслуживает смертной казни! Очень тревожный молодой архитектор, анорексик, с которым я проработал три года и практически привел его к кардинальному изменению характера, внезапно теряет работу из-за того, что фирму, где он трудился, поглотила другая компания. Ему понадобится год-два, чтобы утвердиться на позиции независимости. А тогда у него не осталось ни единого источника дохода. И как же я должен был поступить с позиций психоанализа? Бросить его? Позволить ему влезть в долги на несколько тысяч долларов, что для него было абсолютно неприемлемым? Я в то время по причинам, связанным с моим здоровьем, планировал пристроить крыло к своему дому, в котором был бы кабинет и приемная. Я искал архитектора. Ему нужен был клиент.

Решение — достойное, нравственное, с моей точки зрения, решение, за которое я не считаю нужным оправдываться ни перед этой, ни перед какой-либо другой аудиторией, — было очевидно. Пациент разработал проект моей новой пристройки. Проблема оплаты была решена, а мое доверие к нему оказало благоприятное психотерапевтическое воздействие. Я планирую описать этот случай: проектирование моего дома — отцовской берлоги — обеспечило ему доступ на самые глубинные уровни архаических воспоминаний и фантазий о его отце — доступ, который не могут обеспечить консервативные техники. Неужели я должен, неужели я когда-либо был должен получать ваше разрешение на креативный подход к терапии?»

С этими словами Сет с драматизмом оглядел зал, позволив взгляду задержаться на несколько мгновений на Маршале.

Ответить осмелился лишь Джон Уэлдон: «Границы! Границы! Сет, ты что, отказываешься признавать все устоявшиеся методики? Пациент изучает и проектирует твой дом? Ты называешь это решение креативным? Но я скажу тебе, и знаю, что все со мной согласятся: это не психоанализ».

«Устоявшиеся методики». «Не психоанализ», — передразнил Сет Джона Уэлдона, монотонно повторяя его слова тоненьким голоском. — Узколобое пищание. Неужели ты думаешь, что методики были выбиты в Моисеевых скрижалях? Методики придумали фантазеры-психоаналитики: Ференци, Ранк, Рейк, Салливан, Сирз. Да, и Сет Пейнд!»

«Добровольное провозглашение себя фантазером, — встрял Моррис Фендер, похожий на гнома лысый человечек с глазами навыкате, в огромных очках, чья голова сразу переходила в плечи, — представляет собой дьявольски эффективное средство сокрытия и рационализации всего многообразия грехов. Сет, твое поведение действительно сильно беспокоит меня. Оно порочит доброе имя психоанализа в глазах общества, и, честно говоря, я содрогаюсь при мысли о том, что ты обучаешь молодых аналитиков. Вспомни только свои статьи — например, твои прокламации в «London Literary Review».

Моррис достал из кармана несколько газетных страниц и дрожащими руками развернул их. «Вот здесь, — произнес он, потрясая перед собой газетой, — твой обзор переписки Фрейда и Ференци. Здесь ты публично заявляешь, что ты говоришь своим пациентам, что любишь их, что ты обнимаешь их, что обсуждаешь с ними интимные подробности своей жизни: грозящий тебе развод, твой рак. Ты называешь их своими лучшими друзьями. Ты приглашаешь их к себе домой на чашку чая, ты обсуждаешь с ними свои сексуальные предпочтения. Да, твои сексуальные пристрастия — это твое личное дело, и мы не будем здесь обсуждать их специфику, но зачем читателям, равно как и твоим пациентам, знать о твоей бисексуальности? Ты не можешь это отрицать. — Моррис снова потряс газетой. — Это твои собственные слова».

«Разумеется, это мои слова. Плагиат тоже входит в список обвинений? — Сет вытащил письмо из специального комитета и притворился, что внимательно изучает его. — Плагиат, плагиат — о, столько тяжких преступлений, такое разнообразие абсолютного зла, но плагиата нет. Хоть эта чаша миновала меня. Да, конечно, это мои слова. И я не отказываюсь от них. Существует ли связь более интимная, чем между психоаналитиком и пациентом?»

Маршал с интересом слушал. «Прекрасно, Моррис, — думал он. — Из тебя вышел отличный подстрекатель. Это первый твой умный поступок на моей памяти!» Космолет Сета был готов к взлету; еще немного, и он вырвется на орбиту саморазрушения.

«Да, — продолжал Сет. У него работало только одно легкое, и голос заметно сел. — Я не отрицаю, что самые близкие мои друзья — это мои пациенты. И это утверждение в той же мере относится ко всем вам. К тебе тоже, Моррис. Со своими пациентами я провожу четыре часа в неделю, обсуждая самые интимные темы. Скажите мне, кто из вас проводит столько же времени в такой же интимной обстановке с другом? Я могу ответить за вас: ни один, и, уж конечно, не ты, Моррис. Все мы знаем основные паттерны дружбы американских мужчин. Может, некоторые из вас — думаю, не многие, — раз в неделю обедают с друзьями, выкраивая для близкого общения тридцать минут между жеванием и заказом блюда».

Голос Сета заполнил зал: «Неужели вы будете отрицать, что терапевтический сеанс должен быть святилищем честности? Если вы называете пациентов своими ближайшими друзьями, так найдите в себе силы отбросить лицемерие и скажите им! А что с того, что они узнают интимные подробности вашей жизни? Никогда моя откровенность не становилась препятствием для психоанализа. Наоборот, она лишь ускоряет процесс. Может быть, из-за моего рака скорость стала особенно важна для меня. Единственное, о чем я сожалею, так это о том, что, для того чтобы понять это, мне потребовалось так много времени. Мои новые пациенты, которые присутствуют здесь, могут подтвердить, что мы продвигаемся вперед с огромной скоростью. Спросите их! Сейчас я уверен, что психоаналитическая подготовка не должна продолжаться больше трех лет. Ну же, дайте им слово!»

Маршал поднялся. «Я протестую! Это неуместный шаг, проявление невоздержанности, — вот опять это слово, его любимое слово! — так или иначе вовлекать ваших пациентов в это прискорбное обсуждение. Лишь воспаленный рассудок мог породить эту идею. Их мнение испытывает воздействие сразу двух факторов — переноса и личной заинтересованности. Вы спрашиваете их о скорости, о неряшливом экспресс-психоанализе — и, разумеется, они согласятся с вами. Разумеется, идея быстрой трехгодичной психоаналитической подготовки пришлась им по вкусу. А какому кандидату она бы не понравилась? Но мы упускаем из виду истинную проблему: вашу болезнь и то, как она сказывается на ваших воззрениях и вашей профессиональной деятельности. Как вы сами сказали, Сет, ваша болезнь заставляет вас торопиться, заканчивать терапию как можно быстрее. Все мы готовы отнестись к этому с пониманием и сочувствием. Болезнь вносит кардинальные изменения в ваши планы на будущее, вполне понятные изменения в данной ситуации.

Но это не значит, — со все возрастающей убежденностью в голосе продолжал Маршал, — что ваши новые перспективы, порожденные личными обстоятельствами, вы должны представлять студентам как психоаналитическую доктрину. Прости, Сет, но я должен согласиться с Образовательным комитетом в том, что пришло время поднять вопрос о твоем статусе преподавателя и о том, способен ли ты и дальше выполнять эту роль. Психоаналитическая ассоциация вряд ли может позволить себе игнорировать проблему преемственности. Если психоаналитики не могут с этим справиться, то как мы можем ожидать от организаций, которые обращаются за нашей помощью: корпораций, правительства, что они смогут наладить процесс передачи власти и ответственности от власть имущих стариков к новому поколению?»

«Мы, — прогремел Сет, — не можем также позволить себе игнорировать тот факт, что власть пытаются захватить посредственности!»

«К порядку! — стукнул молоточком Джон Уэлдон.

Вернемся к повестке дня. Специальный комитет довел до нашего сведения ваши публичные и опубликованные комментарии, которые подвергают критике и намеренно дискредитируют некоторые основополагающие положения психоаналитической теории. Вот, например, в одном из ваших последних интервью для журнала «Vanity Fair» вы высмеиваете теорию эдипова комплекса и называете ее «еврейской ошибкой», а далее заявляете, что это один из многих канонов психоанализа…»

«Разумеется, — отозвался Сет, оставив все попытки шутить, — разумеется, это еврейская ошибка. Нельзя возводить маленькую семейку венских евреев до семейного универсума, а потом пытаться решить в мировом масштабе проблему, которую одержимые чувством вины евреи не смогли решить для себя!»

Зал наполнился гулом голосов, несколько психоаналитиков пытались высказаться одновременно. «Антисемит!» — говорил один. Слышались и другие голоса: «…делает пациентам массаж», «…занимается с пациентами сексом», «…самовозвышение», «это не психоанализ! Пусть он делает что угодно, только не надо называть это психоанализом!»

Голос Сета перекрыл все остальные голоса. «Да, Джон, конечно, я говорил и писал все это. И от этих слов я не отказываюсь. Каждый из вас, где-то глубоко внутри, знает, что я прав. Семья Фрейда — маленькое еврейское гетто — это лишь крошечная частичка человечества. Например, возьмем культуру, к которой я принадлежу. На каждую еврейскую семью приходятся тысячи мусульманских семей. Психоанализу ничего не известно про разнообразие главенствующей роли отца, о глубинной бессознательной страсти к отцу, о желании вернуться в его покой и защищенность, о слиянии с отцом».

«Да, — отметил Моррис, раскрыв журнал. — Об этом вы говорите в письме к редактору «Современного психоанализа». Вы описываете интерпретации желаний молодого бисексуала, и я цитирую: «…которые представляли собой универсальное желание возвращения в первичную синекуру этого мира — отцовское чрево — прямую кишку». Вы, со всей вашей необычайной скромностью, называете ее — он продолжил чтение, — «трансформирующей продуктивной интерпретацией, которую полностью искажают расовые предрассудки психоанализа».

«Именно так! Но эту статью опубликовали только пару лет назад, а написал я ее шесть лет назад. И в ней изложено далеко не все. Это универсальная интерпретация. Она стала основой работы со всеми моими пациентами. Психоанализ — это не поле деятельности провинциальных евреев. Он должен признать и впитать в себя истины не только Запада, но и Востока. Всем вам еще предстоит узнать многое, и я сильно сомневаюсь как в вашем желании, так и в вашей способности воспринять новые идеи».

Первый решающий вызов бросила Луиза Сен-Клер, мягкая седовласая женщина-психоаналитик удивительной целостности. Она обратилась непосредственно к председателю: «Полагаю, я уже достаточно услышала, мистер президент, чтобы убедиться в том, что доктор Пейнд слишком далеко ушел от кодекса психоаналитического учения, чтобы нести ответственность за подготовку молодых специалистов. Я голосую за лишение его статуса инструктора психоанализа!»

Маршал поднял руку. «Я присоединяюсь».

Сет угрожающе поднялся и окинул присутствующих сердитым взглядом. «Вы отстраняете меня? Ничего большего от еврейской аналитической мафии я и не ожидал».

«Еврейской мафии? — переспросила Луиза Сен-Клер. — Мой священник потерял бы дар речи, услышь он ваши слова!»

«Еврейская, христианская — какая разница. Еврейско-христианская мафия. И вы думаете, что можете отстранить меня? Нет, это я вас отстраню. Я создал этот институт. Я и есть этот институт. И институт будет там, куда я пойду, а, поверьте мне, я ухожу». С этими словами Сет вскочил, схватил шляпу и пальто и шумно прошагал к выходу.

Рик Чаптон нарушил тишину, воцарившуюся после ухода Сета. Естественно, именно Рику, как одному из бывших пациентов Сета, предстоит наиболее остро ощутить на себе последствия его изгнания. Хотя он уже прошел полный курс обучения и стал полноправным членом института, Рик, как и многие, не переставал гордиться статусом своего учителя.

«Я хочу высказаться в защиту Сета, — сказал Рик. — События сегодняшнего вечера, их сущность и уместность вызывают у меня серьезные опасения. Не считаю я уместными и последние замечания Сета. Они ничего не доказывают. Это гордый человек, и он болен, и все мы знаем, что, когда на него оказывают давление, — а сегодня, как можно догадаться, давление было весьма интенсивным, — он начинает защищаться, становится высокомерным».

Рик на мгновение замолчал, чтобы свериться с карточкой три на пять дюймов, после чего продолжил: «Я хотел бы предложить свою интерпретацию сегодняшних событий. Я вижу, что теоретические воззрения Сета вызывают у многих из вас самодовольный гнев. Но я не уверен, что причиной тому стала именно суть интерпретаций этой проблемы, предложенных доктором Пейндом, а не их форма, видимость. Возможно, у многих из вас вызывают настороженность острота его ума, его вклад в наше дело, его литературный талант и, прежде всего, его честолюбие? Неужели члены института не испытывают зависти к тому, что Сет часто появляется на страницах журналов, газет, в телепрограммах? Можем ли мы стерпеть его диссидентство? Можем ли мы стерпеть того, кто бросает вызов ортодоксальной концепции, как Шандор Ференци бросил вызов психоаналитической доктрине семьдесят пять лет назад? Полагаю, что сегодняшняя полемика была направлена не на содержание аналитических интерпретаций Сета Пейнда. Обсуждение его теории фокусировки на отце — всего лишь отвлекающий маневр, классический пример замещения. Нет, это была вендетта, нападение прямое — и недостойное. Я уверен, что действительными мотивами происшедшего были зависть, защита ортодоксальной доктрины, страх перед отцом и боязнь перемен».

Ответил ему Маршал. Он хорошо знал Рика, так как в течение трех лет был его супервизором по одному из пациентов. «Рик, я уважаю твою смелость, твою лояльность и желание высказаться, но я не могу согласиться с тобой. Именно суть теоретических взглядов Сета вызывает мое наибольшее беспокойство. Он настолько далеко отошел от психоаналитической теории, что наш долг в этой связи — дифференцироваться, отделиться от него. Подумай только, о чем он говорит: стремление к слиянию с отцом, к возвращению в прямую кишку — отцовское чрево. Ну и ну!»

«Маршал, — возразил Рик. — Ты выдергиваешь из контекста одну лишь интерпретацию. Сколькие из вас делали такие вот идиосинкразические интерпретации, которые, будучи выхваченными из общего контекста, казались глупыми или недоказуемыми?»

«Может, ты и прав. Но не в отношении Сета. Он часто высказывался перед коллегами, перед широкой публикой, писал в своих статьях, что именно этот мотив ему представляется ключевой динамикой в анализе любого мужчины. Сегодня он ясно дал нам понять, что это не был единичный случай. Он назвал это «универсальной интерпретацией». Он хвастался тем, что всем своим пациентам он озвучивает именно эту опасную интерпретацию!»

«Правильно, верно!» Маршала поддерживал хор голосов.

«Опасную», Маршал? — В голосе Рика звучало недовольство. — Тебе не кажется, что мы принимаем это слишком близко к сердцу?»

«Нет уж, мы слишком спокойно к этому относимся. — Маршал повысил голос. Теперь он выступал в роли оратора, вещающего от лица института. — Неужели ты ставишь под сомнение первостепенное значение или возможности интерпретации? Представляешь ли ты себе, какой вред принесли эти интерпретации? Любой взрослый мужчина, который испытывает хоть малейшее желание вернуться на некую регрессивную стадию развития, хоть ненадолго вновь оказаться там, где его ждут покой и забота, слышит, что он, оказывается, мечтает о том, чтобы через отцовский анус забраться в чрево — в прямую кишку. Только подумай о ятрогенном чувстве вины, о страхе гомосексуальной регрессии».

«Полностью с этим согласен, — отозвался Джон Уэлдон. — Члены образовательного комитета единодушно настаивают на снятии с Сета Пейнда полномочий инструктора по психоанализу. Единственное, что удерживает их от полного исключения Сета Пейнда из института, так это его болезнь и его вклад в наше дело. Необходимо объявить общее голосование для всех членов института по принятию рекомендаций Образовательного комитета».

«Я голосую за», — произнесла Олив Смит.

Маршал поддержал ее, и предложение было принято единогласно всеми членами института, за исключением Рика Чаптона, который проголосовал против. Миан Хан, психоаналитик из Пакистана, который часто сотрудничал с Сетом, и четыре бывших пациента Сета воздержались.

Три пациента Сета, не имеющие права голоса, пошептались, и один из них заявил, что им нужно время, чтобы обдумать свои дальнейшие действия, но они как группа шокированы развитием событий. После чего они покинули комнату.

«Я не просто шокирован, — сказал Рик, который шумно собрал свои вещи и направлялся к выходу. — Это скандал — неприкрытое лицемерие. — Остановившись в дверях, он добавил: — Я согласен с Ницше в том, что единственная подлинная истина есть истина прожитая!»

«Что ты имеешь в виду в данном контексте?» — спросил Джон Уэлдон, призывая собрание к тишине стуком молоточка.

«Я хочу знать, действительно ли присутствующие согласны с Маршалом Стрейдером в том, что Сет Пейнд причинил огромный вред своим пациентам этими интерпретациями относительно слияния с отцом?»

«Полагаю, я могу высказаться от имени института, — ответил Джон Уэлдон. — Я утверждаю, что ни один достойный доверия психоаналитик не будет оспаривать тот факт, что Сет причинил значительный вред нескольким своим пациентам».

Рик, стоя в дверях, сказал: «Тогда вы должны понимать, о чем говорил Ницше. Если эта организация действительно и искренне верит в то, что пациентам Сета причинен сильный вред, и если в этой организации сохранилась хоть крупица честности, то вам остается лишь одно — то есть если вы хотите, чтобы ваши действия соответствовали нормам морали и права».

«И что же это?» — поинтересовался Уэлдон.

«Отзовите!»

«Отозвать? О чем ты?»

«Если, — отозвался Рик, — у «Дженерал моторе» и у «Тойоты» хватает честности и им не слабо — простите, дамы, я не могу подобрать политически корректного эквивалента, — отзывать бракованные машины, машины с дефектом, который в конце концов может стать причиной серьезных проблем для их владельцев, то ваш план действий предельно ясен».

«Ты хочешь сказать…»

«Вы прекрасно знаете, что я хочу сказать». Рик вылетел из зала, с грохотом хлопнув дверью.

Три бывших пациента Сета и Миан Хан ушли сразу за Риком. У дверей Терри Фуллер предостерег собравшихся: «Отнеситесь к этому со всей серьезностью, джентльмены. Возникла реальная угроза раскола».

Джон Уэлдон и без того понимал, что этот Исход приведет к серьезным последствиям. Последнее, что он хотел бы увидеть на своем веку, так это раскол и основание самостоятельного психоаналитического института. Подобное не раз происходило в других городах: после того как откололась Карен Хорни со своими последователями, a потом и интерперсоналисты во главе с Салливаном, в Нью-Йорке появилось три института. Такая же судьба постигла Чикаго, и Лос-Анджелес, и Вашингтонско-Балтиморскую школу. Это должно было произойти и в Лондоне, где десятилетиями последователи Мелани Клейн, Анны Фрейд и «серединная школа» — апологеты теории объектных отношений Фейрберна и Винникотта — вели непримиримую борьбу.

Институт психоанализа «Golden Gate» мирно просуществовал полвека, возможно, потому, что агрессия его членов была эффективно перенаправлена на более очевидных врагов: на сильный Юнгианский институт и ряд альтернативных терапевтических школ — трансперсональную, Рейхианскую, прошлых жизней, холотропного дыхания, гомеопатическую, Ролфинга, которые чудесным образом одна за другой возникали из горячих источников и бурных трений графства Марин. Более того, Джон понимал, что какой-нибудь ушлый журналист не откажет себе в удовольствии написать материал по поводу раскола института. Зрелище хорошо проанализированных психоаналитиков, неспособных ужиться друг с другом, которые встают в позу, борются за власть, сталкиваются по пустякам и в конце концов шумно расстаются, может послужить пищей для прекрасной литературной буффонады. Джон не хотел войти в историю как президент периода распада института.

«Отозвать? — воскликнул Моррис. — Такого никогда не было!»

«Чрезвычайные шаги в чрезвычайных ситуациях», — пробормотала Олив Смит.

Маршал не отрываясь следил за Джоном Уэлдоном. Перехватив едва заметный кивок в ответ на слова Олив, он воспользовался ситуацией.

«Если мы не примем брошенный Риком вызов — который, я уверен, скоро станет достоянием общественности, — то наши шансы заделать эту брешь равны нулю».

«Но отзывать, — не унимался Моррис Фендер, — из-за неверной интерпретации?»

«Не стоит недооценивать, Моррис, это серьезная проблема, — сказал Маршал. — Существует ли психоаналитическая техника более мощная, чем интерпретация? И разве не все мы сходимся во мнении, что предложенная Сетом формулировка опасна и неверна?»

«Она опасна потому, что она неверна», — заметил Моррис.

«Нет, — возразил Маршал. — Она может быть неверной, но пассивной — просто не дающей пациенту развития. Но эта не просто неверна, но и активно опасна. Только представь себе! Каждый его пациент-мужчина, который мечтает о поддержке, о человеческом общении, должен поверить в то, что испытывает примитивное желание забраться в отцовский анус, в комфорт его утробы. Это беспрецедентный случай, но я уверен, что нам следует предпринять что-то для защиты его пациентов». Быстрый взгляд убедил Маршала в том, что Джон не только поддерживает его позицию, но и ценит ее.

«Матка — прямая кишка! Где он только набрался этого дерьма, этой ереси, этой… этой… этой белиберды?» — воскликнул Джекоб, свирепого вида психоаналитик с обвисшими щеками, двойным подбородком и огромными седыми бровями и бакенбардами.

«Он говорил, что взял это из своей практики, из анализа Аллена Джейнвея», — ответил Моррис.

«Но Аллен умер три года назад. Знаете, Аллен никогда не вызывал у меня доверия. У меня нет доказательств, но его женоненавистничество, его щегольство, все эти банты, друзья-гомосексуалисты, этот кондоминиум в Кастро, опера как сосредоточие всех интересов…»

«Давайте не будем уходить от темы, Джекоб, — перебил его Джон Уэлдон. — На данный момент нас не интересуют ни сексуальные предпочтения Аллена Джейнвея, ни самого Сета. Нам нужно быть с этим очень осторожными. Если общественность решит, что мы осуждаем или даже увольняем члена института только потому, что он гей, то, с учетом сложившейся ситуации, это будет для нас политической катастрофой».

«Он — или она — был геем», — сказала Олив.

Джон нетерпеливо кивнул, соглашаясь с ней, и продолжил: «Нас не интересует в этой связи и проблема сексуальных злоупотреблений Сета в отношении пациентов, в чем он обвиняется и о чем мы сегодня еще не говорили. У нас есть заявления о сексуальных злоупотреблениях терапевтов, которые работали с двумя бывшими пациентами Сета, но на данный момент ни один из пациентов не согласился предъявить обвинение. Одна пациентка считает, что это причинило ей серьезный вред; другая утверждает, что это внесло коварный и деструктивный раскол в ее супружескую жизнь, но либо из-за устойчивой лояльности, обусловленной переносом, либо из-за нежелания широкой огласки она не захотела выдвигать обвинения. Я согласен с Маршалом: нам следует придерживаться одной линии поведения, а именно: стоять на том, что под предлогом психоанализа он делал неверные, неаналитические и опасные интерпретации».

«Но есть и другая проблема, — произнес Берт Кантрелл, один из инструкторов, партнер Маршала, — не забудьте про гарантию конфиденциальности. Сет может подать на нас в суд за клевету. А что насчет превышения полномочий? Если один из бывших пациентов Сета обвинил его в злоупотреблении служебным положением, что помешает и другим пациентам начать преследовать наших богатеев или даже толстосумов из национального института? В конце концов, они вполне могут обвинить нас в том, что мы Сета спонсировали, что мы сами назначили его на высший пост, разрешили готовить молодых специалистов. Мы разворошили осиное гнездо, и лучше бы нам этого не делать».

Маршал получал истинное удовольствие, видя слабость и нерешительность своего соперника. Чтобы сделать контраст еще более очевидным, он постарался придать своему голосу как можно больше уверенности: «Au contraire[23], Берт. Мы окажемся в значительно более уязвимой позиции, если мы не будем действовать. Причем действовать мы должны именно по той причине, по которой ты предлагаешь нам бездействовать, и действовать мы должны быстро, чтобы как можно скорее дистанцироваться от Сета и сделать все возможное, чтобы компенсировать нанесенный им вред. Я прямо-таки вижу, как этот Рик Чаптон, черт бы его побрал, предъявляет нам иск — или, по крайней мере, перемывает наши кости с репортером «Таймс», — если мы предадим Сета анафеме и ничего не предпримем в защиту его пациентов».

«Маршал прав, — сказала Олив, которая часто исполняла роль чести и совести института. — Если мы верим в то, что наша терапия эффективна, а ошибочное применение психоанализа — дикий анализ — приносит серьезный вред, то нам ничего не остается, кроме как действовать в соответствии с этими убеждениями. Мы должны провести для всех бывших пациентов Сета курс восстановительной терапии».

«Сказать легко, — заметил Джекоб. — Никакими силами мы не вытянем из Сета имена пациентов, с которыми он работал».

«В этом нет необходимости, — ответил Маршал. — Мне кажется, нам в данной ситуации лучше всего будет опубликовать в популярных изданиях обращение ко всем пациентам, которые лечились у него в последние несколько лет, или, по крайней мере, ко всем пациентам-мужчинам. — Маршал улыбнулся и добавил: — Будем надеяться, что женщин он лечил иначе».

Собравшиеся заулыбались в ответ на шутку Маршала. Слухи о сексуальных отношениях Маршала с пациентками ходили среди членов института годами, потому все почувствовали огромное облегчение от того, что об этом заговорили в открытую.

«Итак, — подытожил Джон Уэлдон, стукнув молоточком, — мы пришли к единому мнению о том, что мы должны попытаться предложить курс восстановительной терапии пациентам Сета?»

«Я голосую за», — сказал Харви.

Предложение было принято единогласно, и Уэлдон обратился к Маршалу: «Согласен ли ты взять на себя ответственность за этот шаг? Просто согласуй свой план действий с организационным комитетом».

«Разумеется, Джон, — ответил Маршал, едва сдерживая переполнявшую его радость. Он не мог даже предположить, насколько высоко взлетели сегодня его акции. — Я также скоординирую все наши действия с Международной психоаналитической ассоциацией — на этой неделе я собирался обсудить с Реем Веллингтоном, секретарем, еще один вопрос».

Полпятого утра. Тибурон был погружен в темноту, и только один ярко освещенный дом возвышался на мысе над бухтой Сан-Франциско. Молочно-белый туман приглушил огни огромного здания «Golden Gate», но вдалеке на фоне неба мерцали огни города. Восемь усталых мужчин, склонившиеся над столом, не обращали внимания ни на мост, ни на туман, ни на огни на горизонте; они видели лишь свои карты.

Лэн, краснолицый здоровяк, который носил широкие желтые подтяжки с изображенными на них игральными костями и картами, объявил: «Последняя сдача». Это был выбор сдающего, и Лэн объявил открытый покер с семью картами по «старшая — младшая»: первые две карты сдаются втемную, четыре — открытых, и последняя — опять втемную. Банк поделят между собой двое победителей, обладатели самой старшей и самой младшей руки.

Шелли, чья жена, Норма, была одним из партнеров Кэрол, этим вечером сильно не везло (впрочем, как и каждый вечер, по крайней мере последние месяцев пять), но он нетерпеливо схватил свои карты. Это был привлекательный, сильный мужчина с печальными глазами, неудержимым оптимизмом и травмированной спиной. Прежде чем посмотреть первые две карты, Шелли встал и поправил лед, которым была обернута его поясница. С юных лет он профессионально играл в теннис и до сих пор, несмотря на все предостережения врачей и смещенные межпозвоночные диски, продолжал играть почти каждый день.

Он взял две первые карты, одна поверх другой. Бубновый туз! Что ж, неплохо. Он медленно вытащил из-под него вторую карту. Двойка бубен. Туз и двойка бубен! Превосходные карты! Разве это возможно — после того, как ему шла такая отвратительная карта! Он положил их на стол, но через несколько секунд не удержался и бросил на них еще один взгляд. Шелли не замечал, что все остальные игроки смотрят на него. Этот второй влюбленный взгляд был одним из его «маячков» — едва заметный неосторожный жест, который выдавал его сдачу.

Две следующие карты были не хуже: пятерка и четверка бубен. Боже правый! Сдача на миллион долларов! Шелли едва не запел «зип-а-ди-ду-да, зип-а-ди-дзень, о да, о да, какой прекрасный день». Единица, двойка, четверка и пятерка бубен — удавиться за такую сдачу! Наконец-то фортуна улыбнулась ему. Он знал, что это случится, если он выжмет все из этой ситуации. И, видит бог, он это сделает!

Еще три карты, и, чтобы собрать флеш от туза, ему нужна была одна-единственная бубновая карта, а чтобы у него на руках оказался стрит-флеш, не хватало тройки бубен — тогда он возьмет верхнюю часть банка. Любой младший козырь — тройка, шестерка, даже семерка — и он забирает нижний банк. Если к нему придет и бубновая карта, и младший козырь, то ему достанется и верхняя, и нижняя части банка — в общем, все ставки. Такая сдача поправит его положение, но не окончательно; он проиграл двенадцать тысяч.

Обычно, в тех редких случаях, когда к нему приходила хорошая карта, большинство игроков рано раскрывали свои карты. Какое невезение! Неужели? На самом деле его подводили эти его «маячки» — игроки открывали карты, как только замечали его возбуждение, видели, как он подсчитывает в уме сумму ставок, как он старательно охраняет свои карты от посторонних глаз, как он делает ставки более решительно, чем обычно, как он отводит глаза от игрока, делающего ставку, чтобы он ставил на кон больше, как трогательно он притворяется, что изучает верхний банк, когда на самом деле рассчитывает на нижний.

Но на этот раз никто и не думал раскрываться! Казалось, все довольны своими картами. Эта игра обещала стать особенной.

Чтобы обеспечить себе как можно больший банк, Шелли начал ставить на третью карту. На четвертую он поставил сто долларов (для первого круга у них был установлен двадцатипятидолларовый порог, на остальные — сто долларов, а на последние два — двести долларов) и сильно удивился, когда Лэн поднял ставку. Карты, лежавшие перед Лэном, были не слишком хороши: две пики, двойка и король. Максимум, на что мог рассчитывать Лэн, был пиковый флеш от короля (туз пик сидел напротив Гарри).

Повышай, Лэн, повышай, умолял его Шелли. Прошу тебя, повышай. Дай бог тебе твой флеш от короля! И я умою тебя своим бубновым флешем от туза! Он снова повысил ставку, и все семь игроков откликнулись. Все семеро — потрясающе! Сердце Шелли стучало все быстрее. Ему, черт возьми, светило целое состояние! Боже правый, жизнь хороша! Боже, он любил играть в покер!

Пятая карта разочаровала Шелли — бесполезный валет червей. Но оставались еще две карты. Пора разыграть эту руку. Он быстро оглядел стол, пытаясь оценить ситуацию. У него на руках были четыре бубны, еще три карты лежали на столе. Значит, вышло семь бубновых карт из тринадцати. Оставалось шесть. У него были все шансы собрать флеш. К тому же были еще младшие козыри. На столе лежало всего несколько младших козырей, в колоде их еще много, а ему нужны были всего две карты.

Голова Шелли шла кругом — слишком сложно все точно просчитать, но шансы его были сказочно велики. Все складывалось в его пользу. К черту оценку ситуации — он собирался выиграть с этим раскладом во что бы то ни стало. Если учесть, что на кону — ставки семи игроков, он вернет по три с половиной доллара за каждый свой. К тому же у него был неплохой шанс сорвать весь банк, тогда за каждый доллар возвращалось по семь.

Следующим к нему пришел туз червей. Шелли передернуло. От двух тузов мало толку. Он начал волноваться. Все зависело от последней карты. При последней раздаче открылась лишь одна бубновая карта и два младших козыря; шансы его все еще были велики. Он поставил по максимуму — двести долларов. И Лэн, и Билл повысили ставку. Повышать можно было только три раза, и Шелли воспользовался этой возможностью. Шесть игроков объявили карты. Шелли посмотрел, что было у них на руках. Ни у кого ничего особенного не было. На весь стол лишь две небольшие пары. Так какого же черта они делают ставки? В чем подвох? Шелли попытался украдкой подсчитать деньги на кону. Гигантская сумма! Вероятно, около семи тысяч.

Раздали седьмую и последнюю карту. Шелли схватил три свои карты, которые лежали рубашками вверх, тщательно их перетасовал и медленно раскрыл их. Он тысячу раз видел, как делал это его отец. Туз треф! Вот черт! Хуже карты просто быть не могло. Начать с четырех небольших бубен и закончить тремя тузами. Они были бесполезны — даже хуже, чем просто бесполезны, потому что ему наверняка не удастся выиграть, но и раскрывать их было жалко. Не рука, а проклятие судьбы! Он попал в ловушку; и он должен был остаться в игре. Он проверил обстановку. Лэн, Арни и Вилли делали ставки, повышали их снова и снова. Тед и Гарри сбросили карты. Его восемь сотен. Сбросить карты? Пять игроков в игре. Шансов на победу нет. Трудно поверить, что ни у кого не найдется чем побить трех тузов.

Но все же… все же… хорошей карты не было ни у кого. Может быть, думал Шелли, ведь может быть так, что остальные четыре игрока рассчитывают на нижний банк! Лэн выложил пару троек; может, он пытался собрать две пары или тройки? Это было на него похоже. Нет! Спустись с небес на землю, мечтатель! Спаси свои восемь сотен. У тебя нет шансов выиграть с тремя тузами — у кого-то должен быть на руках флеш или стрит. Обязательно должен быть. Иначе за каким чертом они делали ставки? Сколько на кону? Тысяч двенадцать, как минимум, может, и больше. Он мог вернуться домой, к Норме, победителем.

А открыть карты сейчас — и узнать, что три его туза могли принести ему выигрыш, — видит бог, он никогда не простит себе, что у него не выдержали нервы. Он никогда не забудет этого. Черт! Черт! У него не было выбора. Он слишком сжился с мыслью о выигрыше, чтобы отступать. Шелли послал к черту восемь сотен.

Развязка была быстрой и милосердной. Лэн открыл флеш от короля, и три туза Шелли почили в бозе. Но даже Лэну с его флешем не удалось выиграть: Арни открыл фулл-хаус, полностью закрытый, а это значило, что он собрал его с последней картой. Черт! Шелли понял, что, даже если бы ему удалось собрать бубновый флеш, он не смог бы выиграть. И даже если бы он получил желанную тройку или четверку, он все равно не получил бы нижний банк — Билл открыл прекрасную руку младших козырей: пятерка, четверка, три двойки и туз. Шелли почувствовал, как слезы подкатывают к горлу, но, одарив игроков своей ослепительной улыбкой, он произнес: «И не говорите мне, что это развлечение не стоит двух тысяч долларов!»

Все пересчитали фишки и обменяли их на деньги у Лэна. Их игры перемещались из дома в дом, и хозяин брал на себя роль банкомета и в конце вечера разбирался со счетом. Шелли проиграл четырнадцать тысяч триста долларов. Он выписал чек и извиняющимся голосом объявил, что датирует его более поздним числом. Вытащив толстенную пачку сто долларовых банкнот, Лэн ответил: «Забудь об этом, Шелли, я плачу. Принеси свой чек на следующую игру». Так они и играли. Они до такой степени доверяли друг другу, что ребята не раз шутили, что, если случится наводнение или землетрясение, они будут играть в покер по телефону.

«Да нет, никаких проблем, — беспечно заверил его Шелли. — Я взял другую чековую книжку, и мне просто придется перевести деньги на этот счет».

Но проблемы у Шелли были. И проблемы крупные. На его банковском счету лежало четыре тысячи, а долг его составлял четырнадцать тысяч долларов. А если Норма узнает о его проигрыше, его семейная жизнь на этом закончится. Просто эта игра в покер должна была стать для него последней. Покидая дом Лэна, он на прощание окинул его ностальгическим взором. Может статься, он последний раз находится в его доме и никогда уже не увидит жилища остальных ребят. Слезы наворачивались на глаза, когда он видел антикварную карусель с лошадками на лестничной площадке, блеск огромного полированного обеденного стола, кусок песчаника в шесть квадратных футов, в котором навеки застыли доисторические рыбы.

Семь лет назад вечер начался с пирушки с участием горячей солонины, языка и сандвичей с копченой говядиной, приготовленных Лэном. Он свалил их в огромную кучу, обложив половинками маринованных огурчиков, салатом из шинкованной капусты и салатом из картофеля с майонезом — все это было специально доставлено заранее из нью-йоркского «Карнеги Дели». Лэн любил поесть до отвала и повеселиться от души. А потом он сгонял набранные калории, по крайней мере, большую их часть, на «Stairmaster» и бегущей дорожке в своем навороченном спортзале.

Шелли вошел в гостиную, где остальные с восхищением рассматривали старинное полотно, только что приобретенное Лэном на аукционе в Лондоне. Не узнав автора и опасаясь показать свое невежество, Шелли воздержался от комментариев. Искусство не было единственной темой, в разговорах на которую Шелли старался не принимать участия. Были и другие: вино (некоторые его партнеры по покеру имели погреба размером со средний ресторан и часто вместе посещали аукционы вин), опера, балет, морские путешествия, трехзвездочные парижские рестораны, ограничения по ставкам в казино. Шелли себе этого позволить не мог.

Он подолгу смотрел на каждого из игроков, словно хотел, чтобы их образы навеки отпечатались в его памяти. Он знал, что это было хорошее времечко, и когда-нибудь, спустя годы, — может быть, когда он, разбитый параличом, будет сидеть на лужайке перед домом престарелых, завернутый в потрепанный клетчатый плед, прекрасным осенним днем, когда ветер теребит сухие листья, — он хотел бы помнить все эти улыбающиеся лица.

Здесь был Джим, Железный Герцог, или Гибралтар, как его часто называли. У Джима были огромные руки и мощная нижняя челюсть. Да, он был крут. Никому никогда не удавалось надуть его в картах.

И Винс — огромный. Или иногда огромный. Иногда он таким не был. У Винса были интересные взаимоотношения с центрами здоровья и похудания, работающими по системе Притикина: он либо ложился в один из них (пару раз он понимал, что стоит это сделать, когда стул, на который он садился, когда они собирались играть, разваливался под ним), либо выписывался из него, тощий и довольный, нагруженный диетической пищей: персиковая газировка, свежие яблоки, обезжиренные печенья. В основном, когда они играли у него, он закатывал роскошные пиры — его жена прекрасно готовила итальянскую пищу, но первые пару месяцев после возвращения из центра Притикина ребятам приходилось давиться тем, что он предлагал им: печеные маисовые лепешки, сырая морковь, грибы, китайский салат из цыпленка без кунжутного масла. Большинство игроков предпочитали поесть заранее. Всем им нравилась калорийная пища — чем больше калорий, тем вкуснее.

Потом Шелли подумал о Дэйве, лысеющем бородатом мозгоправе. Он плохо видел и, если хозяин дома не предоставлял для покера карты с огромными изображениями, начинал сходить с ума. Он пулей вылетал из дома и с ревом уносился на своей ярко-красной помятой «Хонде Цивик» к ближайшему универсальному магазину, что порой было не так уж и просто, так как некоторые жили в пригородной глуши. Эта настойчивость, с которой Дэйв требовал правильные карты, была источником постоянного веселья. Он настолько плохо играл в покер, настолько щедро разбрасывался «маячками», что ребята часто думали, что для него было бы намного лучше, если бы он не видел свои карты. А самое смешное было то, что Дэйв свято верил, что он хорошо играет в покер! Забавно, но Дэйв обычно оставался в выигрыше. Это была страшная тайна вторничной игры: как так получилось, что Дэйв не проигрался в пух и прах?

Еще все не уставали удивляться тому, что этот психотерапевт был настолько не от мира сего. Или, по крайней мере, был таким раньше. Со временем Дэйв начал походить на нормального человека. Исчезло высоколобое интеллектуальное ханжество. Он начал употреблять слова короче десяти слогов. Как там он говорил? «Предпоследняя сдача» или «двуличная стратегия». А удар он называл «цереброваскулярным нарушением». А еда, которой он потчевал гостей: суши, дынные кебабы, холодный фруктовый суп, маринованные цуккини. Хуже, чем у Винса. Никто и не притрагивался к угощению, но ему все равно потребовался год, чтобы понять, в чем дело, — и то только когда он начал получать по факсу бесчисленные рецепты приготовления грудинки, шоколадных пирожных и чизкейков.

Он сильно изменился к лучшему, подумал Шелли, стал естественным, настоящим. Нам бы стоило выставить ему счет за наши услуги. Несколько человек взяли на себя его перевоспитание. Арни продал ему пять процентов своей доли в одной своей скаковой лошади, брал его с собой на тренировки и скачки, научил его обращаться с таблицами забегов и выводить из строя лошадей на тренировках. Гарри привел Дэйва в профессиональный баскетбол. Когда они впервые встретились, Дэйв не знал, как выглядит открытая оборонительная стойка или перехват. Где он только был все эти сорок лет? Теперь Дэйв водил «Альфу» цвета бургундского вина, ходил с Тедом на бейсбол, а с Лэном на хоккей, вместе с остальными делал ставки у букмекера Арни в Вегасе и почти уже выложил тысячу баксов за поход на концерт Барбары Стрейзанд в компании Винса и Гарри.

Шелли смотрел, как Арни выходит из комнаты в своей идиотской шляпе а-ля Шерлок Холмс. Он всегда надевал такую шляпу на время игры и, если ему удавалось выиграть, не снимал ее, пока удача не отворачивалась от него. Потом он шел и покупал новую. Эта чертова шляпа Шерлока Холмса принесла ему около сорока тысяч. На своем «Порше», сделанном по заказу, Арни добирался до места встречи игроков два с половиной часа. Пару лет назад он на год переехал в Лос-Анджелес, чтобы руководить своей компанией радиосвязи, и систематически летал сюда, чтобы посетить дантиста и поиграть в покер. Ребята сделали красивый жест и вычитали из его первых ставок стоимость перелета. Его дантист, Джек, иногда тоже принимал участие в игре, пока не проигрался. Джек ужасно играл, но потрясающе одевался. Лэн однажды просто влюбился в его рубашку в стиле вестерн с прострочкой «металлик» и на одной сдаче поставил двести долларов против этой рубашки. Джек проиграл: его «королевский перебор» против стрит-флеша Лэна. Лэн разрешил ему добраться до дому в рубашке, но на следующее утро приехал и забрал ее. Это была последняя игра Джека. И почти весь следующий год Лэн приходил играть в его рубашке.

Даже в лучшие времена у Шелли было значительно меньше денег, чем у остальных игроков. Раз в десять. Или больше. А теперь, с падением Силиконовой долины, для него наступили и вовсе тяжелые времена; пять месяцев назад, когда компания «Digilog Microsystems» лопнула, он остался без работы. Сначала он пытался выгодно себя продать и каждый день прочесывал объявления о вакансиях. Час работы Нормы стоил двести пятьдесят долларов. Семейный бюджет от этого только выигрывал, но Шелли было стыдно соглашаться на работу, где платили двадцать — двадцать пять долларов. Он выдвигал такие непомерно высокие требования, что потенциальные работодатели в конце концов перестали его слушать, и он постепенно свыкся с мыслью о том, что будет жить на деньги жены.

Нет, Шелли не умел делать деньги. У них это было семейное. Когда он был ребенком, отец трудился в поте лица, чтобы скопить на два пакета акций. И оба прогорели. Первый почил в бозе вместе с японским рестораном, который открылся в Вашингтоне за две недели до инцидента в Перл-Харборе. А второй, десять лет спустя, ушел в представительство «Edsel».

Шелли свято хранил семейные традиции. Он играл в теннис по всем колледжам Америки, но выиграл лишь три матча за три года во время тура по регионам. Он был красив, он прекрасно играл, зрители любили его, первая подача всегда доставалась ему — но он просто не мог дожимать своих соперников. Может, он просто был слишком добрым. Может, ему не хватало «выключателя». Когда он ушел из профессионального спорта, он вложил свое скромное наследство в теннисный клуб около Санта-Крус — за месяц до того, как землетрясение 89-го года стерло всю долину с лица земли. Он получил небольшую страховку, большую часть которой вложил в авиалинии «Пан-Америкэн», которые сразу же обанкротились. Какие-то деньги он потерял на брокерской фирме Майкла Милкена, а остальное вложил в клуб «Сан Хосе Нетс» Американской волейбольной лиги.

Может быть, именно в этом и заключалась прелесть игры для Шелли. Эти парни знают, что делают. Они знают, как делать деньги. Может, и ему чуть перепадет.

Из всех игроков самым богатым был Вилли. Продав корпорации «Майкрософт» свою компанию, занимающуюся разработкой финансового программного обеспечения, он получил около сорока миллионов долларов. Шелли узнал об этом из газет; никто из игроков никогда не заговаривал на эту тему. Что ему нравилось в Вилли, так это то, как он наслаждался своими деньгами. Он не церемонился с ними: его миссия на этой земле состояла в том, чтобы хорошо проводить время. Никакого чувства вины. Никакого стыда. Вилли говорил и читал по-гречески — его предки были греческими иммигрантами. Особенно он любил греческого писателя по имени Казанзакис и пытался во всем походить на Зорбу, одного из его персонажей, чья цель жизни заключалась в том, чтобы оставить смерти «лишь выжженные земли».

Вилли любил действие. Раскрыв карты, он тут же бросался в соседнюю комнату, чтобы ухватить пару секунд какого-нибудь спортивного матча по телевизору — бейсбола, футбола, баскетбола, — на который он поставил кучу денег. Однажды он арендовал на целый день ранчо в Санта-Крус, на котором играли в военные игры вроде «Захват флага», расстреливая друг друга пулями с краской. Шелли улыбнулся, вспомнив, как он приехал туда и увидел, что ребята столпились вокруг дуэлянтов и следят за развитием событий. Вилли, в защитных очках и летном шлеме времен Первой мировой, и Вине, оба с пистолетами в руках, расходятся на десять шагов, и Лэн, судья, в рубашке Джека и с пачкой стодолларовых банкнот, суммой ставок, в руке. Эти парни были сумасшедшими — они делали ставки на все на свете.

Шелли следом за Вилли вышел на улицу, где «Порше», «Бентли» и «Ягуары», рыча моторами, ждали, когда Лэн откроет массивные железные ворота. Вилли повернулся к Шелли и обнял его за плечи; телесный контакт был для ребят нормой. «Как дела, Шелли? Как продвигается поиск работы?»

«Comme ci comme са»[24].

«Не вешай нос, — сказал Вилли. — Времена меняются. Мне кажется, что скоро Силиконовая долина еще заявит о себе. Давай пообедаем?» Они крепко сдружились за эти годы. Вилли любил играть в теннис, так что Шелли частенько делился с ним секретами мастерства и несколько лет был неофициальным тренером его детей, один из которых играл за стэнфордскую команду.

«С удовольствием! На следующей неделе?»

«Нет, позже. Две недели я буду в разъездах, а в конце месяца буду совершенно свободен. Мое расписание осталось в офисе. Я позвоню тебе завтра. Мне надо с тобой кое о чем поговорить. Увидимся на следующей игре».

Шелли промолчал.

«Идет?»

Шелли кивнул. «Хорошо, Вилли».

«Пока, Шелли, пока, Шелли». «Пока, Шелли». «Пока, Шелли», — звенело в воздухе, когда большие машины выезжали за ворота. Шелли было больно смотреть, как они исчезали в ночи. О, как ему будет их не хватать. Видит бог, он любил этих ребят!

Шелли ехал домой в растрепанных чувствах. Проиграть четырнадцать тысяч. Черт возьми, надо уметь так проигрывать. Но не деньги его беспокоили. Шелли было наплевать на четырнадцать тысяч. Что действительно волновало его, так это ребята и игра. Но играть он больше не мог. У него не было выхода! Арифметика была проста: больше не было денег. Мне нужно найти работу. Если не продажа программного обеспечения, значит, это будет другой вид деятельности. Может, я опять буду продавать яхты в Монтерее. Черт. Способен ли я на это? Сидеть неделями в ожидании одной или двух продаж в месяц или два — да я так с ума сойду. Шелли нужно было действовать.

За последние несколько месяцев он проиграл крупную сумму денег. Может быть, сорок, а то и пятьдесят тысяч долларов — он боялся подсчитывать точную сумму. А брать деньги ему уже было неоткуда. Норма перевела свои активы на отдельный счет. Он одалживал деньги под любым предлогом. У всех подряд. Кроме, разумеется, своих партнеров по покеру. Это было бы дурным тоном. Единственное, что у него оставалось, — это тысяча акций банка Imperial Valley стоимостью пятнадцать тысяч баксов. Проблема была только в том, как обналичить их, чтобы Норма ничего не заподозрила. Она все равно узнает, так или иначе. У него уже кончились оправдания. А у нее кончалось терпение. Это был вопрос времени.

Четырнадцать тысяч? Это все та проклятая последняя сдача. Он все еще прокручивал в уме ход игры. Шелли был уверен, что здесь он не сделал ни одной ошибки: когда у тебя появляется шанс, ты должен действовать. Если сдадут нервы, все пропало. Все дело в картах. Он знал, что скоро ситуация изменится. Так оно обычно и происходит. Он просчитывал ходы. Он знал, что делает. Он играл в карты чуть ли не с детства, а в старших классах школы был букмекером в бейсбольном тотализаторе. И делал на этом неплохие деньги.

Когда ему было четырнадцать, он прочитал, забыл уже где, что шансы угадать трех любых игроков, в совокупности забивших шесть мячей в данный конкретный день, составляли двадцать к одному. Так что он предлагал девять или десять к одному, и желающих принять пари было предостаточно. День за днем эти идиоты пребывали в полной уверенности, что три игрока из десятки, в которую входят, скажем, Мэнтл, Музиал, Берра, Пески, Бенч, Керью, Бэнкс, МакКуин, Роуз и Калин, просто обязаны заработать шесть очков на всех. Сосунки. Они так ничего и не поняли.

А может, сейчас именно он ничего не понимал. Может, теперь он был сосунком, которому пора бы выйти из игры. Не хватает денег, не хватает хладнокровия, играет он недостаточно хорошо. Но Шелли было трудно поверить, что он так уж плох. Вдруг, продержавшись в игре пятнадцать лет, он превратился в плохого игрока? Что-то не сходится. Но может быть, он теперь делает что-то иначе. Может быть, игра не ладилась, потому что ему шла плохая карта.

Он знал, что худшим его проступком было то, что во время этой полосы невезения он был слишком нетерпелив и пытался пробиться к победе с довольно посредственными картами. Да, сомнений быть не могло. Дело в картах. И скоро ему обязательно повезет. Просто надо подождать. Это могло случиться в любой момент — может быть, уже на следующей игре, — и тогда он выйдет на фантастическую победную прямую. Он в игре уже пятнадцать лет, так что рано или поздно все наладится. Просто нужно подождать. Но теперь Шелли уже не мог купить себе время ожидания.

Начал накрапывать дождь. Стекло запотело. Шелли включил «дворники» и обогреватель стекла, остановился, чтобы заплатить положенные три доллара на выезде из «Golden Gate», и выехал на Ломбард-стрит. Ему плохо удавалось строить планы, но сейчас, чем больше он думал об этом, тем отчетливее понимал, что поставил на кон: свое членство в компании игроков, свою гордость, свою самооценку как игрока. Не говоря уже о браке — он тоже был поставлен на карту!

Норма знала о его страсти к азартным играм. Еще до их свадьбы, восемь лет назад, она имела длительный разговор с его первой женой, которая ушла от него за шесть лет до этого, когда после его участия в игорном марафоне во время круиза по Багамам четыре валета лишили их всех сбережений.

Шелли действительно любил Норму, и все его клятвы были искренними: прекратить играть, записаться в Клуб анонимных игроков, передать ей свои активы и позволить ей заниматься всеми финансовыми вопросами. Помимо этого, в приступе добросовестности Шелли даже предложил поработать над этой проблемой с любым терапевтом по ее выбору. Норма выбрала терапевта, к которому ходила несколько лет назад. Он лечился у этого сопляка-мозгоправа несколько месяцев. Только время зря потерял; он вообще не помнил, о чем они говорили. Но это стало хорошим вложением капитала: закрепило их сделку, и Норма поняла, что он серьезно относится к своим клятвам.

И Шелли по крупному счету свое слово держал. Он перестал играть в азартные игры, кроме покера. Перестал делать ставки на футбольные и баскетбольные матчи, распрощался с Сонни и Ленни, своими букмекерами с незапамятных времен. Ушли в прошлое Вегас и Рино. Он отказался от подписки на журналы «Мир спорта» и «Карточный игрок». Единственное спортивное мероприятие, на которое он продолжал делать ставки — это U.S. Open[25]; он знал, как обращаться с теннисными таблицами. (Но потерял кучу денег, поставив на Макенроя в турнире с Сампрасом.)

И до тех самых пор, пока полгода назад не развалилась «Digilog», он исправно переводил свои чеки на Норму. Она, разумеется, знала о том, что он играл в покер, и дала ему на это особое разрешение. Она думала, что они играют на пять-десять долларов, и иногда охотно выдавала ему пару сотен — Норме нравилось, что ее муж общается с самыми богатыми и самыми влиятельными бизнесменами Северной Калифорнии. Кроме того, некоторые игроки даже обращались к ней за юридическими услугами.

Но были две вещи, о которых Норма не знала. Во-первых, ставки. Ребята были с этим очень осторожны: наличных денег на столе быть не должно, только фишки, для которых у них были свои названия: «четвертаки» (двадцать пять долларов), «полтинники» (пятьдесят долларов) и «баксы» (сто долларов). Иногда кто-нибудь из ребят привозил на игру детей, но они, посмотрев пару сдач, так и не понимали реального размера ставок. Иногда Норма встречала кого-нибудь из игроков или их жен на светских мероприятиях — на свадьбах, на крестинах, на бар мицва[26], и Шелли содрогался при мысли, что она может узнать, сколько он проиграл или насколько велик риск. Но ребята, храни их господь, знали, что можно говорить, а что нет, так что никто из них ни разу не проболтался. Это было одним из тех правил, о которых никто никогда не говорил, но все знали.

Еще Норма не знала о его покерном счете. Между женитьбами Шелли сколотил небольшой капитал — шестьдесят тысяч долларов. Он был прекрасным продавцом программного обеспечения… когда решал поработать. Двадцать тысяч он внес в семейный бюджет, но сорок тысяч стали его покерным фондом, и он скрывал его от Нормы на секретном счету в банке «Уэллс Фарго». Он думал, что сорока тысяч ему хватит на всю жизнь, что эта сумма сможет окупить любую полосу невезения. И так оно и было. Целых пятнадцать лет. До этого дня — до начала полосы дьявольского невезения!

Ставки постепенно росли. Он начал было протестовать против этого, но делать из этого трагедию постыдился. Чтобы игра была действительно азартной, нужны были большие ставки. Проигрыши должны быть ощутимыми. Проблема была в том, что у остальных было слишком много денег: крупные ставки для них были мизером. А что ему оставалось делать? Унижаться, объяснять им: «Простите, ребята, но у меня нет денег, чтобы играть с вами в карты. Я слишком беден, слишком труслив, я, черт возьми, неудачник, не ровня вам»? Он никогда бы не смог сказать им это.

Но теперь его покерный фонд иссяк, остались только четыре тысячи. Слава богу, Норма так и не узнала о сорока тысячах. Иначе ее бы и след простыл. Норма ненавидела азартные игры, потому что ее отец потерял их дом на биржевых торгах; он не играл в покер (он был церковным дьяконом, образцом честности и благопристойности), но фондовая биржа, покер — не все ли равно! Шелли всегда думал, что на фондовых биржах играют сосунки, у которых кишка тонка для покера!

Шелли пытался сконцентрироваться; ему срочно нужны были десять тысяч: до даты, проставленной на чеке, оставалось всего четыре дня. Ему надо было достать деньги там, куда Норма не будет заглядывать в ближайшие две недели. Шелли знал, он совершенно точно знал, как знал некоторые вещи в своей жизни, что, если бы он только мог поднять ставки и принять участие в следующей игре, карты лягут так, как ему надо, он сорвет большой куш и все встанет на свои места.

Шелли приехал домой в половине шестого, и к этому времени он уже точно знал, что делать. Лучшим выходом — единственным выходом для него — была продажа акций «Империал банк». Года три назад Вилли купил «Империал банк» и намекнул Шелли, что вложение в него денег сулило верную прибыль. Вилли планировал, как минимум, удвоить свои инвестиции через пару лет, когда банк стал общественным. Итак, на те двадцать тысяч, которые он принес в семейное гнездышко, Шелли купил тысячу акций, прожужжав Норме все уши про секретную информацию и деньги, которые они с Вилли собираются на этом сделать.

Шелли не изменил себе, снова оказавшись в ненужном месте в ненужное время: на этот раз разгорелся скандал вокруг сбережений и ссуд. Банку Вилли был нанесен сильный ущерб: стоимость акций скатилась с двадцати до одиннадцати. Теперь они снова поднялись до пятнадцати. Шелли спокойно воспринял эту потерю, зная, что Вилли тоже понес огромные убытки. Но он не мог понять, почему, войдя в дело одного из своих закадычных друзей, он не мог однажды, хотя бы на этот раз, хорошо заработать. Все, к чему он прикасался, превращалось в дерьмо.

Он не ложился спать до шести утра, чтобы позвонить Эрлу, своему брокеру, чтобы дать ему указания по продаже акций по рыночной цене. Сначала он планировал продать всего шестьсот пятьдесят акций — это бы принесло ему необходимые десять тысяч. Но, дожидаясь ответа Эрла, он решил продать все акции, чтобы десять тысяч отдать в счет оплаты долга, а на остальные пять делать ставки в следующей игре.

«Тебе позвонить с подтверждением продажи, Шелли?» — спросил своим писклявым голосом Эрл.

«Да, приятель, я весь день буду дома. Скажешь мне точную сумму. Да, кстати, постарайся ускорить процесс и, главное, не переводи его на наш счет. Это очень важно — не переводи его на счет. Придержи чек, я заскочу и заберу его».

Кажется, все получается, подумал Шелли. Через две недели, после следующей игры, он выкупит свои акции обратно на выигранные деньги, и Норма никогда ни о чем не догадается. К нему вернулось хорошее настроение. Он тихонько пропел несколько строчек из «зип-а-ди-ду-да» и лег спать. Норма, которая спала очень чутко, легла в комнате для гостей: она всегда там спала в те ночи, когда он играл в покер. Он пролистал журнал «Профессиональный теннис», чтобы успокоиться, отключил звонок телефона, вставил в уши затычки, чтобы не слышать, как Норма собирается на работу, и выключил свет. Если ему повезет, он сможет проспать до полудня.

Маршал заглянул в журнал записи пациентов. Следующим в списке был Питер Макондо, бизнесмен из Мексики, живущий в Швейцарии. Это была их восьмая и последняя встреча. Мистер Макондо, приехав на месяц в Сан-Франциско, обратился к нему с просьбой о кратком курсе терапии: его семья переживала кризис. Еще года два-три назад Маршал соглашался проводить лишь долгосрочный психоанализ, но времена меняются. Теперь у Маршала, как и у любого терапевта в городе, появились свободные часы, и он с радостью принимал мистера Макондо два раза в неделю в течение месяца.

С мистером Макондо было приятно работать, и терапия явно шла ему на пользу. Он добился удивительных результатов. Более того, он платил наличными после каждого сеанса. В конце первой их встречи он вручил Маршалу две стодолларовые купюры со словами: «Я предпочитаю иметь дело с наличными — мне так проще жить. Между прочим, если хотите знать, в Соединенных Штатах я не представлял налоговую декларацию и не требую возмещения медицинских расходов в счет налогов, которые плачу в Швейцарии».

С этими словами он направился к двери.

Маршал точно знал, как поступать в подобной ситуации. Начать терапию со сговора, с нечестности, с сокрытия пусть даже такого распространенного греха, как укрывание наличных доходов, было бы грубейшей ошибкой. Маршал был настойчив, но говорил мягко: Питер Макондо был кротким человеком, окруженным аурой невинного благородства.

«Мистер Макондо, я должен сказать вам две вещи. Во-первых, позвольте сообщить вам, что я всегда декларирую свои доходы. И это правильно. В конце каждого месяца я буду выдавать вам квитанцию. Во-вторых, вы заплатили мне слишком много. Сеанс стоит сто семьдесят пять долларов. Подождите, я посмотрю, есть ли у меня сдача». Он полез в стол.

Мистер Макондо, стоя в дверях, повернулся к Маршалу и вскинул руку: «Умоляю вас, доктор Стрейдер, в Цюрихе сеанс стоит двести долларов. А швейцарские психотерапевты уступают вам в квалификации. Сильно уступают. Прошу вас, окажите мне услугу, позвольте мне платить вам по тем же расценкам. Мне будет так проще, а потому и наше сотрудничество будет более продуктивным. До четверга».

Маршал, так и не вытащив руку из кармана, проводил уходящего изумленным взглядом. Многие пациенты считали, что его услуги стоят слишком дорого, но еще никто никогда не настаивал на том, что он берет слишком мало. Да ладно, подумал он. Он же европеец. К тому же о стойких эффектах переноса здесь речь не идет: это всего лишь краткосрочная терапия.

Маршал не просто не питал уважения к краткосрочной терапии. Он презирал ее. Фокусированная, направленная на ослабление симптома терапия… модель «удовлетворенный клиент»… к черту все это! Что действительно имело значение для Маршала, да и для большинства терапевтов, так это глубина изменений. Глубина — это все. Психотерапевты по всему миру знали, что чем глубже исследование, тем эффективнее терапия. «Копайте глубже, — услышал Маршал голос Боба МакСаллума, своего супервизора в психоаналитической практике, — добирайтесь до самых глубинных, древнейших уровней сознания, примитивных чувств, архаичных фантазий; возвращайтесь к первичным слоям памяти; тогда, и только тогда, вы сможете полностью искоренить невроз и обеспечить эффективное психоаналитическое воздействие».

Но глубинная терапия сдавала свои позиции: орды варваров в погоне за выгодой заполонили весь мир. Батальоны краткосрочной терапии, марширующие под знаменами регулируемого предоставления медицинских услуг[27], черной тучей накрыли земли, и под их ударами дрожали ворота психоаналитических институтов — последних укрепленных оплотов мудрости, истины и разума в психотерапии. Враг подобрался так близко, что Маршал видел каждое из множества его лиц: биологическая обратная связь[28] и мышечная релаксация для тревожных расстройств; имплозия[29] или десенсибилизация[30] для фобий; лекарственные средства для дистимии и обсессивно-компульсивных расстройств; когнитивная групповая терапия для пищевых расстройств; тренинги уверенности в себе для робких; диафрагмальное дыхание для панических состояний; тренинги социальных навыков для нелюдимых; одноразовое гипнотическое воздействие для курильщиков; и эти группы «12 шагов», черт бы их побрал, для всего остального!

Сокрушительная экономическая сила регулируемого представления медицинских услуг подмяла под себя медицинские бастионы практически по всей стране. Чтобы сохранить практику, терапевты в порабощенных штатах были вынуждены преклонить колена перед завоевателем, который платил им лишь часть их обычных гонораров и предписывал им проводить пять-шесть сеансов с пациентами, которым на самом деле требовалось пятьдесят-шестьдесят сеансов.

Когда эти скудные подачки подходили к концу, терапевтам приходилось играть по-честному и выпрашивать у начальства дополнительные часы для продолжения терапии. И разумеется, им приходилось документировать этот запрос, тратить уйму времени на фальсификацию тонны бумаг, в которых они были вынуждены лгать, преувеличивая силу суицидальных наклонностей пациента, значимость угрозы или его склонность к насилию; только эти волшебные слова могли привлечь к пациенту внимание системы здравоохранения — не то чтобы чиновники беспокоились о пациентах, их усмиряла вероятность судебных тяжб.

Таким образом, терапевты не просто получили приказ лечить своих пациентов в несоразмерно короткие сроки, но еще и получили унизительную обязанность успокаивать и приспосабливаться к менеджерам-наблюдателям, роль которых часто исполняли наглые юнцы-администраторы с рудиментарными познаниями в психотерапии. На днях Виктор Янг, почитаемый им коллега, получил от своего двадцатисемилетнего менеджера записку с разрешением провести еще четыре дополнительных сеанса для лечения ярко выраженного шизоида. На полях он нацарапал идиотическую рекомендацию: «Преодолей отрицание!»

Но пострадало не только достоинство психиатров, но и их бумажники. Один из коллег Маршала оставил психотерапию и в возрасте сорока трех лет занялся рентгенологией. Другие, которые удачно пристроили свой капитал, подумывали о раннем уходе на пенсию. В кабинет самого Маршала больше не было очереди, и он с радостью принимал пациентов, которым раньше отказал бы. Его часто посещали тревожные мысли о будущем — его собственном и будущем психиатрии.

Обычно Маршал считал, что максимум, чего он может достичь в кратковременной терапии, — это некоторое ослабление симптомов, что, если повезет, должно помочь пациенту продержаться до следующего финансового года, когда менеджеры-наблюдатели дадут ему разрешение провести еще несколько сеансов. Но Питер Макондо стал поразительным исключением. Каких-то четыре недели назад у него была ярко выраженная симптоматика: чувство вины, сопровождающееся сильнейшей тревожностью, бессонницей и желудочными расстройствами. Маршалу редко попадались пациенты, которым удавалось добиться такого прогресса за столь короткий промежуток времени.

Изменило ли это мнение Маршала об эффективности краткосрочной терапии? Ничуть! Объяснение феноменального успеха Питера Макондо было простым и очевидным: у мистера Макондо не было значительных невротических или характерологических проблем. Он был необычайно сильной, достаточно целостной личностью, чьи симптомы были вызваны стрессом, который, в свою очередь, был по большей части обусловлен внешними обстоятельствами.

Мистер Макондо был весьма успешным бизнесменом, которому, по мнению Маршала, пришлось столкнуться с типичными проблемами очень богатых людей. С женой он развелся несколько лет назад и теперь собирался оформить отношения с Адрианой, красивой женщиной, много моложе его. Он очень любил Адриану, но не мог избавиться от сомнений: он знал слишком много историй о кошмарных разводах богатых бизнесменов с их женами — охотницами за кошельками. Казалось, у него был только один выход — отвратительный, постыдный — настаивать на заключении брачного контракта. Но как предложить это, не превращая их любовь в коммерческое предприятие, не оскверняя ее? Он ходил по замкнутому кругу. Это стало его навязчивой идеей, реализацию которой он откладывал со дня на день. Это было главной проблемой, с которой он обратился к психотерапевту.

Второй проблемой были дети Питера. Под влиянием Эвелин, его разозленной бывшей жены, дети ни в какую не соглашались на этот брак и отказывались даже знакомиться с Адрианой. Питер и Эвелин были неразлучны в колледже и поженились на следующий же день после выпускного. Но брак их вскоре зачах, и за несколько лет Эвелин превратилась в законченную алкоголичку. Питер делал героические усилия, пытаясь сохранить семью, убедился, что дети получили хорошее католическое образование, а потом, когда они закончили среднюю школу, подал на развод. Но годы жизни в эпицентре ожесточенного конфликта наложили свой отпечаток на детей. Оглядываясь назад, Питер понимал, что должен был развестись раньше и отвоевать у жены опеку над детьми.

Дети, которым было чуть больше двадцати, открыто обвиняли Адриану в интриганстве, утверждали, что она намеревается прибрать к руками состояние их семьи. Не выбирали они слов и для выражения своего негодования, возмущения поведением отца. Питер положил на счет каждого из них почти три миллиона долларов, они же утверждали, что он поступил с ними нечестно. В качестве аргумента они приводили недавнюю статью в «London Financial Times», в которой описывалось удачное предприятие, принесшее Питеру двести миллионов фунтов.

Конфликт чувств парализовал его. Щедрый по природе, он желал лишь разделить свое имущество с детьми, ведь именно ради них он и приумножал свой капитал. Но деньги стали проклятием. Оба его сына бросили колледж, отошли от церкви и слонялись без дела, без амбиций, без устремлений на будущее и без нравственных ценностей, которые направили бы их на путь истинный. Вдобавок к этому его старший сын пристрастился к наркотикам.

Питер Макондо уходил в нигилизм. Ради чего он работал последние двадцать лет? Вера покинула его, дети перестали быть для него жизненным стимулом, даже филантропия стала казаться ему бессмысленной. Он жертвовал деньги нескольким университетам на своей родине, в Мексике, но бедность, коррумпированность политиков, огромных размеров демографический взрыв в Мехико, экологические катастрофы ошеломляли его. Последний раз, когда он был в Мехико, ему пришлось носить тканевую повязку, потому что без нее он не мог дышать. Что могли сделать его жалкие несколько миллионов?

В четверг вечером, около шести, Эрнесту позвонила сестра Евы Голсуорт, одной из его пациенток.

«Ева попросила позвонить вам и сказать, что пора».

Эрнест оставил записку с извинениями пациенту, который должен был прийти в 18.10, прикрепил ее к двери кабинета и помчался к Еве. Ей был пятьдесят один год, и она страдала раком яичников в терминальной стадии. Ева преподавала писательское мастерство. Это была изящная, исключительно достойная женщина. Эрнесту нравилось представлять себе, что он всю свою жизнь прожил бы с Евой, будь она моложе, а обстоятельства их встречи — иными. Он считал ее красивой, искренне восхищался ею и был поражен ее жизнелюбием. Последние полтора года он полностью посвятил смягчению боли ее умирания.

В работе с большинством пациентов Эрнест использовал понятие «сожаление». Пациенты должны были разобраться с прошлыми сожалениями и избегать сожалений в будущем. «Ваша задача, — говорил он, — жить так, чтобы, обернувшись назад через пять лет, вы бы ни о чем не жалели».

Случалось, эта стратегия «антиципирующего сожаления» терпела неудачу. Но в большинстве случаев она оказывалась действенной. Но ни один пациент не относился к этой методике так серьезно, как Ева, которая полностью посвятила себя, как она говорила, «выжиманию всех соков из этой жизни». Узнав свой диагноз, Ева за последующие два года круто изменила свою жизнь: она рассталась с нелюбимым мужем, завела сумасшедшие романы с двоими мужчинами, о которых давно мечтала, побывала на сафари в Кении, закончила два рассказа и объехала страну, навестив троих своих детей и некоторых любимых студентов.

Все это время она тесно и продуктивно сотрудничала с Эрнестом. Кабинет Эрнеста стал для Евы тихой гаванью, куда она могла принести все свои страхи, связанные со смертью, все те мрачные мысли, которыми она не могла поделиться с друзьями. Эрнест пообещал тотчас с ней все прорабатывать, ничего не страшась и не замалчивая, обращаться с ней не как с пациентом, но как с попутчиком, с товарищем по несчастью.

И Эрнест сдержал свое слово. Ева приходила к нему последней из пациентов, потому что после сеанса его часто охватывала тревога — относительно смерти Евы, да и его собственной. Он постоянно напоминал ей, что она не одинока, что они вместе смотрят в лицо ужаса конечности бытия, что он пойдет за ней настолько далеко, насколько сможет. Когда Ева попросила его дать обещание, что он будет с ней, когда она будет умирать, Эрнест выполнил ее просьбу. Последние два месяца болезнь уже не позволяла ей приходить к нему в офис, но Эрнест поддерживал с ней связь по телефону и иногда заезжал к ней домой, не требуя платы за эти визиты.

Сестра Евы встретила его и проводила в спальню, где лежала больная. Кожа Евы сильно пожелтела — опухоль распространилась и на печень. Она тяжело дышала и вспотела так, что влажные волосы облепили ее череп. Она кивнула и шепотом, между вдохами, попросила сестру оставить их. «Я хочу, чтобы мой доктор провел со мной еще один сеанс».

Эрнест сел рядом с ней. «Вы можете говорить?»

«Слишком поздно. Не надо больше слов. Просто держите меня».

Эрнест взял Еву за руку, но она покачала головой. «Нет, прошу вас, просто обнимите меня», — прошептала она.

Эрнест сел на кровать, наклонился к ней, но не смог найти такого положения, чтобы сделать то, о чем она просила. Ему ничего не оставалось, кроме как лечь рядом с ней и обвить ее руками. Он не стал снимать пиджак и ботинки и не сводил глаз с двери, опасаясь, как бы не зашел посторонний, который может не понять, что здесь происходит. Ему было неловко, и он был рад, что их столько разделяет — простыня, ватное одеяло, покрывало, пиджак. Ева притянула его к себе. Постепенно напряжение, сковывавшее его, спало. Он расслабился, снял пиджак, откинул одеяло и крепче сжал Еву. Она ответила тем же. На мгновение он почувствовал непрошеное тепло внутри — предвестник сексуального возбуждения, но, разозлившись на себя, заставил его исчезнуть и приложил все усилия, чтобы передать Еве этим объятием свою любовь. Через несколько секунд он спросил: «Так лучше, Ева?»

Она не ответила. Дыхание ее стало затрудненным. Эрнест вскочил с кровати, наклонился над ней и громко позвал ее по имени.

Не отвечает. В комнату вбежала сестра Евы, услышавшая его крики. Эрнест схватил запястье Евы, но пульс не прощупывался. Он положил руку на ее грудную клетку и, аккуратным нажатием отодвинув в сторону ее тяжелую грудь, попытался прощупать апикальный пульс. Сердце Евы билось слабо, с перебоями, и он сказал: «Мерцательная аритмия желудочков. Очень плохо».

Несколько часов они дежурили у кровати больной, прислушиваясь к ее тяжелому прерывистому дыханию. «Дыхание Чейни — Стокса», — подумал Эрнест, удивившись, как этот термин, осколок знаний, полученных им на третьем курсе мединститута, смог всплыть из глубин его бессознательного. Иногда веки Евы начинали дрожать, но так больше и не поднимались. Пена слюны засыхала на ее губах, и Эрнест каждые несколько минут стирал ее бумажной салфеткой.

«Это признак отека легких, — произнес Эрнест. — Сердце отказывает, и жидкость скапливается в легких».

Сестра Евы кивнула, на ее лице читалось облегчение. «Интересно, — подумал Эрнест, — каким образом эти научные ритуалы — называние и объяснение феномена — способны заглушить страх. Я привел научное название ее дыхания? Я объяснил, каким образом из-за слабеющего правого желудочка жидкость оттекает назад в правое предсердие, а оттуда в легкие, отчего образуется пена? И что? Я же не предлагаю решения проблемы! Я всего лишь дал монстру имя. Но мне стало лучше, ее сестре стало лучше, и, если бы бедная Ева была в сознании, ей бы тоже скорее всего стало лучше».

Эрнест держал Еву за руку. Ее дыхание становилось все более поверхностным, более неровным и, спустя где-то час, остановилось. Эрнест не чувствовал биения пульса. «Она мертва».

Несколько минут они сидели молча, потом начали планировать свои дальнейшие действия. Они составили список людей, которым нужно позвонить, — детям, друзьям, в газеты, в бюро ритуальных услуг. Вскоре сестра собралась обмывать тело Евы, и Эрнест собрался уходить. Они наскоро обсудили, во что ее одеть. Сестра сказала, что тело Евы будет кремировано, и бюро ритуальных услуг, наверное, предоставит какой-нибудь саван. Эрнест согласился, хотя ничего об этом не знал.

По дороге домой Эрнест думал, что на самом деле его познания в этой области крайне скудны. Несмотря на долгие годы медицинской практики, анатомирование трупов в медицинском колледже, он, как и большинство терапевтов, никогда не видел своими глазами непосредственно момент смерти. Он сохранял спокойствие и профессионализм; да, он будет скучать по Еве, но ее смерть была милосердно легкой. Он знал, что сделал все, что мог, но провел беспокойную ночь: своей грудью он все еще ощущал ее тело.

Он проснулся в пять утра, цепляясь за остатки сна. Он сделал именно то, что всегда советовал своим пациентам, когда тем снились тревожные сновидения: он без движения лежал в постели, не открывая глаз, и вспоминал свой сон. Взяв с прикроватного столика блокнот и ручку, Эрнест записал все, что ему удалось вспомнить:

На следующий день Эрнест торопливо записывал клинические замечания, стараясь успеть до начала второго сеанса Каролин. День выдался тяжелым, но Эрнест не чувствовал усталости: успешная терапия всегда давала ему силы, поэтому этот день принес ему удовлетворение.

По крайней мере, он был доволен четырьмя пациентами из пяти. Пятый пациент, Брэд, как обычно, потратил все время на подробный и утомительный отчет о том, как он провел эту неделю. Многие пациенты, подобные ему, казалось, физически не способны пользоваться терапией. Эрнест не раз пытался вывести его на более глубокие уровни личности, но всякий раз неудачно. Эрнест даже предположил, что другое психотерапевтическое направление, может, даже бихевиоризм, будет более эффективным в борьбе с хронической тревожностью Брэда и его болезненной нерешительностью. Однако стоило ему завести об этом речь, Брэд начинал вдруг рассыпаться в любезностях, говоря о том, сколько пользы принесла ему терапия, что пропали приступы паники, и о том, как ценил он работу с Эрнестом.

Эрнест больше не видел перспективы в элементарном сдерживании тревожности Брэда. Он был так же недоволен Брэдом, как и Джастином. У Эрнеста появились новые критерии качества терапевтической работы: теперь он был доволен лишь тогда, когда его пациенты были откровенны, шли на риск, испытывали новые возможности и — что казалось наиболее важным — были готовы сконцентрироваться на исследовании промежуточного пространства, пролегающего между пациентом и терапевтом.

На последней супервизорской консультации Маршал отругал Эрнеста за то, что он имеет наглость думать, что идея сосредоточения на этом «между» была чем-то оригинальным; последние восемьдесят лет аналитики все свое внимание уделяли исключительно переносу, иррациональным чувствам пациента к терапевту.

Но Эрнест не сдавался и продолжал делать заметки для статьи, посвященной терапевтическим взаимоотношениям, под названием «Пространство между пациентом и терапевтом: аутентичность в терапии». В отличие от Маршала он был уверен в том, что через привлечение внимания не к переносу — искаженным, не соответствующим действительности отношениям, — но к аутентичным, настоящим отношениям между пациентом и терапевтом ему удастся привнести нечто новое в психотерапию.

Разрабатываемый Эрнестом терапевтический подход требовал большей откровенности с пациентами, фокусировки на их реальных «мы-отношениях» в кабинете терапевта. Он всегда думал, что терапевтическая работа состоит из выявления и устранения всего того, что пагубно сказывается на отношениях «терапевт — пациент». Радикальный эксперимент с откровенностью, который Эрнест проводил с Каролин Лефтман, был лишь очередным логическим этапом в эволюции его нового психотерапевтического подхода.

Сегодняшний день принес Эрнесту не только удовлетворение от проделанной работы: ему достался и отдельный бонус. Пациенты подарили ему два кошмарных сна, которые он с их разрешения использует в книге, посвященной страху смерти. До приезда Каролин оставалось пять минут, и он начал набивать эти сны на компьютере.

Первый был лишь обрывком сна:

Вчетверг утром, без нескольких минут девять в приемной Маршала Стрейдера Шелли, нетерпеливо постукивая ногой по полу, захлопнул таблицы заездов. Сегодняшний день обещает быть удачным, надо только закончить свои дела с доктором Стрейдером. Сначала он собирался сыграть в теннис с Вилли и его детьми, которые приехали домой на пасхальные каникулы. Сыновья Вилли так хорошо научились держать в руках ракетку, что он уже играл с ними не как тренер, а как соперник. Потом они пообедают у Вилли в клубе: лангусты, зажаренные с маслом и анисом, или мягкие суши из крабового мяса. А потом они с Вилли отправятся в Бей-Мидоуз на скачки. Тинг-а-линг — лошадь, принадлежащая Вилли и Арни — бежала на кубок Санта Клара. (Тинг-а-линг — это название игры в покер, которую больше всего любил Шелли: лимитированная игра, сдается пять карт, шестую можно в конце выкупить за двести пятьдесят долларов.)

Шелли не считал, что мозгоправы могут принести пользу. Но к Маршалу Стрейдеру он уже чувствовал расположение. Они даже не успели встретиться, но Стрейдер уже сослужил ему хорошую службу. Когда Норма, которая, несмотря ни на что, действительно любила его, получив его факсы, приехала домой, она была так рада, что ей не придется разрушать семью, что бросилась в его объятия и потащила Шелли в спальню. Они снова поклялись друг другу: Шелли обещал быть хорошим пациентом и расстаться с пагубной тягой к азартным играм, а Норма — давать ему время от времени отдых от своих ненасытных сексуальных запросов.

Теперь, думал Шелли, все, что от меня требуется, — это пройти курс терапии у этого доктора Стрейдера. И я свободен. Но, возможно, здесь есть определенная выгода. Ее не может не быть. Раз уж мне придется потратить на это время, скажем, несколько часов, чтобы угодить Норме — ну и мозгоправу тоже, нужно посмотреть, не получится ли у меня извлечь из этого выгоду для себя.

Дверь открылась. Маршал представился, протянул Шелли руку и пригласил его пройти в кабинет. Шелли, спрятав таблицы заездов между страницами газеты, вошел в комнату и начал осматриваться.

«Да у вас тут прямо коллекция стекла, док! — воскликнул Шелли, указывая на работы Мюслера. — Мне нравится эта большая оранжевая штуковина. Можно потрогать?»

Шелли уже встал и, когда Маршал широким жестом предложил ему чувствовать себя как дома, постучал по Золотому Кольцу Времени. «Круто. Очень успокаивает. Бьюсь об заклад, некоторые ваши пациенты не отказались бы унести ее к себе домой. А этот зубчатый край, он напоминает крыши Манхэттена! А вот те стаканы? Старые, да?»

«Очень старые, мистер Мерримен. Им около двухсот пятидесяти лет. Нравится?»

«Ну, я люблю старое вино, а вот насчет старых стаканов… Не знаю. Дорогие небось?»

«Трудно сказать. Вряд ли сейчас можно говорить об огромном спросе на антикварные стаканы для шерри. Итак, мистер Мерримен… — Маршал перешел на формальный тон, которым он обычно начинал сеанс. — Прошу вас, присаживайтесь, и начнем».

Шелли еще раз прикоснулся к оранжевому шару и сел на свой стул.

«Я практически ничего о вас не знаю, за исключением того, что вы были пациентом доктора Пейнда и что вы сказали секретарю нашего института, что нуждаетесь в немедленной встрече со мной».

«Ну, знаете ли, не каждый день читаешь в газете, что твой терапевт — фуфло. В чем его обвиняют? Что он сделал со мной?»

Маршал попытался взять контроль над ходом сеанса в свои руки.

«Почему бы вам для начала не рассказать мне немного о себе и о причинах вашего обращения к доктору Пейнду».

«Тпру, док. Мне нужно сосредоточиться. «Дженерал моторе» так не поступает! Разве можно опубликовать объявление о том, что в автомобилях обнаружена серьезная неполадка, а потом заставлять покупателей гадать, что бы это могло быть? Они говорят, что существуют проблемы с бензонасосом, или с зажиганием, или с коробкой передач. Почему бы вам для начала не сказать мне, в чем проблема терапии доктора Пейнда?»

Маршал опешил, но быстро взял себя в руки. Это не обычный пациент, напомнил он себе, это экспериментальный случай: это же первый случай отзыва пациентов в истории психиатрии. С тех самых времен, когда он выступал защитником в своей команде, он гордился своим умением чувствовать соперника. Надо уважить желание мистера Мерримена получить информацию, решил он. Уступим ему сейчас… в последний раз.

«Вы правы, мистер Мерримен. Институт психоанализа пришел к мнению, что доктор Пейнд предлагал своим пациентам идиосинкразические и совершенно необоснованные интерпретации».

«То есть?»

«Простите. Я хочу сказать, что он давал пациентам рискованные и зачастую приводящие к тяжелым последствиям объяснения их поведения».

«Все равно не понял. Какого поведения? Приведите какой-нибудь пример».

«Ну, например, что все мужчины испытывают потребность в некоем гомосексуальном единении с отцом».

«Что?!»

«Скажем, они могут желать войти в тело отца и слиться с ним».

«Да вы что! В тело отца? А еще что?»

«Что это желание может влиять на их поведение и вмешиваться в дружеские отношения с другими мужчинами. Слышали ли вы что-либо подобное, когда работали с доктором Пейндом?»

«Да. Да. Что-то такое было. Я начинаю вспоминать. Это было так давно, что я уже все забыл. А это правда, что мы никогда ничего не забываем по-настоящему? Что все где-то хранится, все, что с нами когда-либо случалось?»

«Правда, — кивнул Маршал. — Мы говорим, что это хранится в подсознании. А теперь расскажите, что вам удалось вспомнить о терапии».

«Только это. Ну, как вы говорили, обо мне и отце».

«А ваши отношения с другими мужчинами? Возникают ли у вас проблемы?»

«Огромные проблемы. — Шелли еще не до конца сориентировался, но ситуация стала понемногу проясняться. — Ужасные, ужасные проблемы! Например, несколько месяцев назад компания, в которой я работал, прогорела, и с тех самых пор я пытаюсь найти работу. И каждый раз, когда я прихожу на собеседование, а их почти всегда проводят мужчины, я так или иначе все запарываю».

«Что происходит на этих собеседованиях?»

«Я просто проваливаю их. Я расстраиваюсь. Думаю, во всем виновата эта подсознательная фигня, связанная с моим отцом».

«Расстраиваетесь?»

«Очень расстраиваюсь. Как там вы это называете? Как его… паника. Учащенное дыхание и все такое».

Шелли заметил, что Маршал делает заметки, и понял, что движется в правильном направлении. «Да, паника, пожалуй, она и есть. Не могу перевести дух. Потею, как лошадь. Интервьюеры смотрят на меня как на сумасшедшего и думают, наверное: «Интересно, а как этот парень собирается продавать наш товар?»

Маршал и это записал.

«Да, интервьюеры почти сразу показывают мне на дверь. Я так нервничаю, что они сами начинают нервничать. Так что я уже давно без работы. И есть еще кое-что, док. Я играю в покер — играю пятнадцать лет с одними и теми же ребятами. Дружеские партии, но ставки достаточно высокие, чтобы просадить на этом уйму денег… Это же конфиденциальный разговор, да? В смысле, даже если вы вдруг столкнетесь где-нибудь с моей женой, это останется между нами? Вы можете поклясться в этом?»

«Да, разумеется. Все останется в этой комнате. Я делаю эти записи исключительно для личного пользования».

«Хорошо. Я бы не хотел, чтобы жена узнала о том, сколько я проиграл. Наш брак и так трещит по швам. Я уже проиграл уйму денег, и сейчас, когда думаю об этом, я понимаю, что начал проигрывать как раз тогда, когда ходил к доктору Пейнду. После того как пролечился у него, я потерял свои способности. Эта тревожность из-за ребят, как я вам уже говорил. Знаете, до терапии я был хорошим игроком, лучше среднего, а после терапии я весь на взводе… это напряжение… я сбрасываю карты… постоянно проигрываю. Вы играете в покер, док?»

Маршал покачал головой. «Нам предстоит еще много работы. Может быть, нам стоит поговорить немного о том, почему вы обратились к доктору Пейнду?»

«Секундочку, док. Дайте мне закончить. Я хотел сказать, что в покере нельзя полагаться на удачу, в покере все решают нервы. Семьдесят пять процентов искусства игры в покер — чистая психология: как сдерживать эмоции, как блефовать, как реагировать на блеф, сигналы, которые ты подаешь, — ненамеренно, когда тебе выпадает хорошая карта и когда плохая».

«Да, мистер Мерримен, я понимаю, о чем вы говорите. Если вы некомфортно себя чувствуете с партнерами по игре, вы не сможете выиграть».

«Не смогу выиграть» — значит проиграюсь в пух и прах. Огромные деньги».

«Итак, давайте перейдем к вопросу о том, что заставило вас обратиться к доктору Пейнду. Когда это было?»

«То есть, как я понимаю, доктор Пейнд со своими неверными интерпретациями довел меня до того, что я разучился играть в покер и не могу найти работу, то есть из-за него я теряю деньги, и немалые!»

«Да, понимаю, но скажите, что привело вас к доктору Пейнду?»

Маршал уже начал беспокоиться: ему никак не удавалось направить сеанс в нужное русло. Но Шелли вдруг расслабился. Он узнал все, что ему нужно. Не зря он девять лет прожил с ушлым юристом. Он понял, что теперь ему нечего терять, осталось только получать выгоду. Можно стать хорошим пациентом. Он понимал, что его позиция в суде будет значительно более надежной, если он сможет доказать, что полностью подчинялся всем правилам традиционной психотерапии. Поэтому он максимально откровенно и тщательно ответил на все вопросы Маршала, за исключением, разумеется, вопросов, касающихся терапии доктора Пейнда, — об этом периоде своей жизни он не помнил абсолютно ничего.

Когда Маршал спросил его о родителях, Шелли с головой ушел в свое прошлое. Он вспомнил, как мать восхищалась его талантами и красотой, что так резко контрастировало с недовольством, которое вызывали у него бесконечные аферы и провалы отца. Но, несмотря на безоговорочную преданность матери, Шелли считал, что основную роль в его жизни сыграл отец.

Да, сказал он Маршалу, чем больше он над этим думает, тем сильнее его беспокоят интерпретации доктора Пейнда относительно его отца. Его отец был безответственный тип, но тем не менее Шелли был сильно привязан к нему. В детстве он восхищался отцом. Ему нравилось видеть, как он играет с друзьями в покер, ездит на скачки — в Маммоте, что в Нью-Йорке, в Ниали и Пимлико, когда они отдыхали в Майами-Бич. Его отец ставил на все, на что мог поставить: на яхты, на футбольные лиги, на баскетбол, и играл во все игры: в покер, в пинокль, в «черви», в нарды. Как сказал Шелли, одно из самых теплых воспоминаний его детства — это как он сидит на коленях у отца, который играет в пинокль, берет со стола и раскладывает отцовские карты. Шелли почувствовал, что стал взрослым, когда отец позволил ему присоединиться к игре. Это стало своеобразной инициацией. Шелли вздрогнул, вспомнив, как он, шестнадцатилетний нахал, предложил поднять ставки в пинокле.

Да, Шелли согласился с предположением Маршала о том, что его идентификация с отцом очень глубока и распространяется практически на все сферы его личности. Даже голос Шелли был похож на отцовский, и он часто напевал песенки Джонни Рея, которые любил петь его отец. Он пользовался тем же кремом для бритья и лосьоном после бритья, что и отец. Он тоже чистил зубы содой и никогда, никогда не забывал закончить утренний прием душа обливанием холодной водой. Любил жареную картошку и, как и отец, частенько просил официантов в ресторане дожарить картофель, чтобы он сгорел!

Когда Маршал заговорил о смерти отца, глаза Шелли наполнились слезами. Отец умер от сердечного приступа в возрасте пятидесяти пяти лет в окружении своих закадычных друзей, втаскивая пойманную им рыбину на борт судна, на котором они вышли в открытое море в Ки-Вест. Шелли даже рассказал Маршалу о том, как ему было стыдно, когда на похоронах отца он не мог избавиться от мысли о той последней рыбине, пойманной отцом. Он успел втащить ее на борт? Она была большая? Друзья отца всегда делали огромные ставки на самый большой улов, и, может быть, отцу — или его наследнику — полагались какие-то деньги. Вряд ли ему доведется когда-нибудь увидеть тех людей, с которыми рыбачил отец, и его так и подмывало выяснить этот вопрос прямо на похоронах. Только стыд удержал его от этого поступка.

Когда отец умер, Шелли так или иначе думал о нем каждый день. Одеваясь по утрам перед зеркалом, он отмечал, что его икроножные мышцы становятся все больше, бедра — все уже. В возрасте тридцати девяти лет он становился все больше похож на отца.

Когда сеанс подошел к концу, Маршал и Шелли решили встретиться в ближайшее время, так как работа шла полным ходом. У Маршала оставались свободные часы — он так и не заполнил время Питера Макондо, так что они договорились провести три сеанса на следующей неделе.

«Вобщем, у этого аналитика было два пациента, которые, как оказалось, были хорошими друзьями… ты меня слушаешь?» — спросил Пол Эрнеста, который сосредоточенно пытался избавить от костей тушеную треску в кисло-сладком соусе своими палочками. Эрнест выступал в Сакраменто, и Пол приехал туда, чтобы встретиться с ним. Они облюбовали угловой столик в «Китайском бистро», огромном ресторане, где в самом центре зала на островке стекла и хрома были разложены поджаренные утиные и куриные тушки. Эрнест был одет в свою униформу для подобных случаев: синий двубортный блейзер поверх белого кашемирового свитера.

«А как же. Думаешь, я не могу есть и слушать одновременно? Два друга лечатся у одного и того же аналитика. Ну и?..»

«Однажды после партии в теннис, — продолжил Пол, — они обсудили своего мозгоправа. Он корчил из себя всезнайку, чем уже довел их обоих до белого каления, так что они решили поразвлечься и договорились рассказать ему один и тот же сон. Так что на следующий день один из них рассказывает аналитику свой сон в восемь утра, а в одиннадцать второй повторяет его рассказ слово в слово. Аналитик, не изменившись в лице, восклицает: «Поразительно! За сегодняшний день я уже третий раз слышу этот сон!»

Эрнест расхохотался, да так, что едва не подавился. «Хорошая история, — отсмеявшись, сказал он, — но к чему это ты?»

«Ну, во-первых, к тому, что скрытничают не только терапевты. Многие пациенты врут, лежа на кушетке, и многих ловят на этом. Я тебе рассказывал про своего пациента, который за два года до нашей с ним встречи лечился у двух терапевтов, причем ни одному из них об этом не сообщил».

«А мотив?»

«Ой, что-то вроде мстительного ликования. Он сравнивал их комментарии и тихонько смеялся над тем, как они с полной уверенностью в своей правоте дают диаметрально противоположные, но одинаково нелепые интерпретации».

«Что-то вроде ликования… — произнес Эрнест. — Помнишь, как бы назвал это старик профессор Уайтхорн?»

«Пиррова победа!»

«Пиррова, — повторил Эрнест. — Его любимое слово. Мы слышали его каждый раз, когда он говорил о сопротивлении пациентов психотерапии.

Но знаешь, — продолжал он, — этот твой пациент, который лечился сразу у двух терапевтов…. Помнишь, в Хопкинсе мы с тобой предъявляли одного и того же пациента двум супервизорам, а потом смеялись над тем, что их мнения не совпали ни по одному вопросу? То же самое. Меня заинтриговала твоя история про двух терапевтов. — Эрнест отложил палочки. — Вот интересно, а со мной такое может случиться? Не думаю. Я уверен, что могу понять, когда пациент говорит мне правду, а когда лжет. Бывают, конечно, сомнения, но потом наступает момент, когда я уже не сомневаюсь в том, что мы оба говорим правду».

«Оба говорим правду» — хорошо звучит, Эрнест, но что это значит? Даже не могу вспомнить, сколько раз получалось так, что я работал с пациентом год, два, а потом происходило что-то, что заставляло меня полностью пересмотреть все, что я о нем знал. Были пациенты, с которыми я по нескольку лет работал индивидуально, а потом я перевожу его в группу — и что я вижу! Быть не может! Это мой пациент? С таких сторон он мне не открывался!

Три года, — продолжал Пол, — я работал с пациенткой, очень интеллигентной женщиной лет тридцати, у которой спонтанно, без какой бы то ни было стимуляции с моей стороны, начали возникать воспоминания об инцестуальных отношениях с отцом. Мы работали с этим около года, и я был уверен, что мы оба, как ты выразился, говорим правду. Все эти ужасные месяцы я держал ее за руку, когда воспоминания настигали ее, я поддерживал ее в то сложное для всей ее семьи время, когда она пыталась объясниться с отцом. Теперь же — возможно, в связи с ажиотажем в прессе — она стала сомневаться в истинности этих детских воспоминаний.

Говорю тебе, у меня голова шла кругом. Я не знаю, где правда, где вымысел. Более того, она начала критиковать меня за доверчивость. В последнюю неделю ей приснился сон, что она находится в родительском доме, и вдруг подъезжает машина общества Доброй воли и начинает ломать фундамент. Почему ты улыбаешься?»

«Хочешь, я с трех попыток угадаю, кто этот грузовик».

«Именно. Без сомнения. Когда я спросил, с чем у нее ассоциируется этот грузовик, она пошутила, что сон называется «Рука Помощи Наносит Удар». То есть послание, заключающееся в этом сне, выглядит следующим образом: притворяясь — или искренне веря в то, что я помогаю ей, — я подрываю основы ее дома, ее семейного благополучия».

«Втираешься в доверие».

«Верно. А я сделал глупость: я попытался защититься. Когда я сказал, что анализировал ее воспоминания, она назвала меня простофилей, который верил каждому ее слову.

И знаешь, — продолжал Пол, — в чем-то она права. Может, мы слишком легковерны. Мы настолько привыкли, что пациенты платят нам за то, что мы выслушиваем их откровения, что стали слишком наивными, чтобы допустить возможность того, что они лгут нам. Я слышал, что было проведено исследование, в ходе которого выяснилось, что психиатры и агенты ФБР оказались фактически неспособны уличить человека во лжи. А спор по поводу инцеста принимает совершенно дикие формы… Эрнест, ты слушаешь меня?»

«Продолжай. Ты говорил о том, что спор по поводу инцеста принимает совершенно дикие формы».

«Да. Особенно когда дело доходит до сатанинских ритуалов, связанных с изнасилованием. В этом месяце я выполняю функции приходящего врача в стационаре округа. Шесть из двадцати пациентов отделения утверждают, что стали жертвами ритуального изнасилования. Ты не поверишь, что творится на групповых сеансах! Эти шесть пациентов описывают, как происходило ритуальное изнасилование по сатанинскому обряду, не забывая про человеческие жертвоприношения и каннибализм, причем настолько ярко и настолько убедительно, что никто не осмеливается усомниться в их словах. В том числе и персонал! Если бы терапевты, которые ведут группу, решились усомниться в истинности этих рассказов, пациенты попросту заклевали бы их, не дали работать! По правде сказать, кое-кто из персонала действительно в это верят. Сумасшедший дом».

Эрнест кивнул, ловко перевернув кусок рыбы на своей тарелке и продолжая есть.

«Такие же проблемы возникают и с работой с расщеплением личности, — продолжал свой рассказ Пол. — Я знаю терапевтов, настоящих профессионалов, через руки которых прошли сотни таких пациентов, но знаю и других хороших терапевтов, которые, имея тридцатилетний стаж работы, утверждают, что никогда ни с чем подобным не сталкивались».

«Помнишь, у Гегеля: «Сова Минервы появляется только в сумерках», — отозвался Эрнест. — Может, мы просто не можем понять истинную суть этой эпидемии, пока она не спадет. Тогда мы сможем оценить ситуацию более объективно. Я полностью с тобой согласен в том, что касается жертв инцеста и расщепления личности. Но давай отойдем от этой темы и обратимся к твоей повседневной амбулаторной психотерапевтической практике. Думаю, что хороший терапевт способен понять, когда пациент говорит ему правду».

«Социопат?»

«Нет, нет, нет, ты же понимаешь, о чем я, — обычный пациент. Когда ты последний раз работал с социопатом, который бы платил тебе за лечение и не был направлен к тебе по решению суда? Помнишь, я рассказывал тебе о моей новой пациентке, на которой я провожу эксперимент с полным самораскрытием? В общем, во время второго сеанса на прошлой неделе я какое-то время не мог поймать ее… мы были так далеки друг от друга… словно бы и не были в одной комнате. А потом она начала рассказывать, что в юридическом колледже была лучшей студенткой группы, внезапно разрыдалась и стала абсолютно искренней. Начала рассказывать, о чем больше всего сожалеет. О том, как отказалась от выгодных профессиональных предложений, от возможности сделать карьеру и выбрала замужество, но вскоре возненавидела мужа. И в точности то же самое, тот же прорыв искренности имел место на первом сеансе, когда она говорила о своем брате и каком-то насилии, которое пережила — или возможно пережила — в детстве.

Я так сочувствовал ей… знаешь, тогда мы были действительно близки. Настолько близки, что сейчас неискренность между нами просто невозможна. На самом деле после того случая на прошлом сеансе она стала невероятно искренней… стала говорить обо всем исключительно искренне… о сексуальной фрустрации… о том, что сойдет с ума, если не переспит с кем-нибудь».

«Сдается мне, у вас много общего».

«Да, да. Я работаю над этим. Пол, да перестань ты есть свои проращенные бобы. Ты что, собрался участвовать в Олимпиаде для анорексичных спортсменов? Вот, попробуй эти острые устрицы — это их фирменное блюдо. Почему мне всегда приходится есть за двоих? Только посмотри на этого палтуса, он великолепен!»

«Нет, спасибо, я специально жую термометры, чтобы получить свою дозу ртути».

«Очень смешно. Боже правый, что за неделя! Пару дней назад умерла Ева, моя пациентка. Помнишь Еву? Я рассказывал тебе о ней — я бы хотел иметь такую жену или мать. Рак яичников, помнишь? Преподавала писательское мастерство. Удивительная женщина».

«Это та самая, которой приснился отец, который говорил ей: «Не сиди дома с тарелкой куриного супа, как я, а езжай в Африку».

«А, да. Я уже и забыл. Да, верно, это была Ева. Мне будет ее не хватать. Я тяжело переживаю эту смерть».

«Я не знаю, как ты можешь работать с раковыми пациентами. Как ты это переносишь, Эрнест? Ты пойдешь на ее похороны?»

«Нет. Этот предел я уже не перехожу. Я должен защитить себя, мне нужен некий буфер. И я ограничиваю количество раковых пациентов. Сейчас я работаю с пациенткой. Она — социальный работник, психиатр в онкологическом центре, и работает исключительно с раковыми пациентами — целый день. И, скажу я тебе, этой женщине действительно тяжело».

«Это опасная профессия, Эрнест. Ты видел статистику самоубийств среди онкологов? Такой же высокий показатель, что и у психиатров! Да ты мазохист!»

«Все не так мрачно, — ответил Эрнест. — В этом есть и свои светлые стороны. Если ты работаешь с умирающими и при этом сам проходишь терапию, ты можешь установить связь с различными частями своего «я», переоценить приоритеты, отказаться от пустого и мелочного. После сеансов я всегда чувствую себя гораздо лучше, более оптимистично смотрю на жизнь. Этот социальный работник, она успешно прошла пятилетний курс терапии, но после работы с умирающими появился новый материал. Например, ее сны пронизаны страхом смерти.

На прошлой неделе одна из ее любимых пациенток умерла, и ей приснился настоящий шедевр. Ей приснилось, что она находится на собрании комитета, которое провожу я. Она должна передать мне какие-то папки, и ей надо пройти мимо огромного открытого окна — оно занимает всю стену до самого пола. Она разозлилась на меня за мое безразличие к тому, что ей приходится так рисковать. Потом началась буря, и я взял на себя заботу о группе, повел их всех вверх по металлическим ступенькам — вроде как пожарной лестнице. Они забрались на самый верх, но там был тупик, дальше хода нет, и всем пришлось возвращаться».

«Иными словами, — отозвался Пол, — ты, и только ты, можешь защитить или вывести ее от болезни, от смерти».

«Именно так. Но я хочу сказать, что за пять лет аналитической работы с ней проблема смерти не возникала ни разу».

«Я со своими пациентами тоже с этим не сталкивался».

«Тебе надо заняться этим. Она всегда скрывается под внешней оболочкой».

«А ты-то что, Эрнест, со всей этой этологической конфронтацией? Появился новый материал, значит, надо продолжать терапию?»

«Вот поэтому я пишу книгу о страхе смерти. Помнишь, Хемингуэй говорил, что его терапевт — «Корона»?»

«Сигары «Корона»?»

«Печатная машинка. Ты такую модель не помнишь. А помимо писательства отличной терапией для меня является общение с тобой».

«Разумеется, а вот мой счет за сегодняшний вечер. — Пол подозвал официанта и жестом показал ему, что счет следует подать Эрнесту. Он взглянул на часы. — Через двадцать минут ты должен быть в книжном магазине. Расскажи-ка мне вкратце о своем эксперименте с самораскрытием с этой новой пациенткой. Что она собой представляет?»

«Странная женщина. Очень интеллигентная, отличный специалист, но при этом удивительно наивная. Несчастлива в браке, и мне хотелось бы довести ее до такого состояния, когда она сможет найти способ решить эту проблему. Пару лет назад она хотела подать на развод, но муж слег с раком простаты, и теперь она думает, что прикована к нему до конца его дней. Единственная успешная попытка терапии с психиатром с Восточного побережья. И — внимание, Пол! — у нее был долгий роман с этим парнем! Он умер несколько лет назад. Что самое ужасное, так это тот факт, что она утверждает, что это помогло ей. Она молится на него. С таким я сталкиваюсь впервые. Я никогда не встречал пациента, который утверждал бы, что сексуальные отношения с терапевтом благотворно на него подействовали. А ты?»

«Помогло? Да это помогло терапевту немного расслабиться! Но пациент… для пациента это всегда плохо кончается!»

«Почему ты говоришь «всегда»? Я только что описал тебе случай, когда это помогло. Так что давай не будем позволять фактам вставать на пути научной истины!»

«Хорошо, Эрнест. Я исправлюсь. Попытаюсь быть объективным. Посмотрим… Дай-ка подумать. Помнишь тот случай несколько лет назад, когда ты был экспертным свидетелем? Как его звали? Кажется, Сеймур Троттер. Он утверждал, что это помогло его пациентке, что это был единственный способ добиться успеха терапии. Но тот парень был таким самовлюбленным, он был опасен. Кто ему поверит? Несколько лет назад у меня была пациентка, которая пару раз переспала со своим пожилым терапевтом, когда у него умерла жена. Она называла это «благотворительным сексом». Утверждает, что особой пользы ей это не принесло, да и вреда тоже, но в общем опыт был скорее позитивным, чем негативным.

Разумеется, — продолжал Пол, — многие терапевты заводили романы с пациентками, а потом женились на них. Это тоже надо учесть. Мне никогда не попадались на глаза какие-либо данные по этому поводу. Кто знает, какова судьба таких браков. Может, они оказываются значительно более удачными, чем мы можем предположить. Дело в том, что у нас просто нет информации по таким бракам. Мы знаем только о катастрофах. То есть числитель нам известен, а знаменатель — нет».

«Странно, — сказал Эрнест. — Ты слово в слово повторяешь аргумент, который я слышал от своей пациентки».

«Но это же очевидно. Мы знаем о трагедиях, но не знаем, на каком фоне они происходят. Может, где-то есть пациентки, которым роман с терапевтом пошел только на пользу, и мы никогда ничего о них не услышим. И нетрудно понять почему. Во-первых, это не та тема, которую стоит обсуждать публично. Во-вторых, возможно, они вылечились, и мы ничего про них не знаем, потому что им не пришлось больше обращаться к терапевтам. В-третьих, если все закончилось хорошо, они будут молчать, чтобы защитить своего любовника-терапевта.

Так что, Эрнест, вот мой ответ на вопрос о научной истине. Теперь я отдал должное науке. Но, по моему мнению, проблема сексуальных взаимоотношений терапевта и пациента — это нравственная проблема. Ни один научный подход не сможет убедить меня в том, что безнравственность нравственна. Я уверен в том, что секс с пациентом — это не терапия, не любовь, но эксплуатация, надругательство над доверием. При этом я не знаю, как относиться к твоим рассказам о пациентах, которые были уверены в обратном. Не понимаю, зачем ей было лгать тебе!»

Эрнест расплатился с официантом, и они вышли из ресторана. До книжного магазина было рукой подать, и они пошли пешком. Пол спросил: «Итак… Расскажи мне еще об этом эксперименте. Насколько ты откровенен?»

«Я делаю первые шаги в своем новом стиле отношений, но все происходит не так, как я ожидал. Не так, как я себе это представлял».

«Почему?»

«Знаешь, я был настроен на более человеческие, более экзистенциальные отношения, чтобы в конце концов получилось что-то вроде «и вот мы вместе встречаем крайности бытия». Я думал, что буду обсуждать с ней свои чувства к ней из «здесь и сейчас», наши взаимоотношения, свои собственные тревоги, фундаментальные проблемы, с которыми мы оба сталкиваемся. Но ее не интересуют глубинные, значимые проблемы; она пытается выжать из меня тривиальную информацию: о моем браке, о моих женщинах».

«И что ты ей отвечаешь?»

«Я пытаюсь найти свой путь. Пытаюсь найти грань между аутентичным реагированием и удовлетворением похотливого любопытства».

«Что ей от тебя нужно?»

«Облегчение. Она оказалась в ужасной ситуации, но в основном фиксируется исключительно на сексуальной фрустрированности. Ей прямо-таки не терпится. И она взяла моду обнимать меня в конце сеанса».

«Обнимать? И как ты реагируешь?»

«А что в этом такого? Я экспериментирую с совершенными отношениями. В своем отшельничестве ты уже, наверное, забыл, что в реальном мире люди постоянно прикасаются друг к другу. Эти объятия не имеют сексуальной окраски. Я знаю, что такое сексуальные объятия».

«А я знаю тебя. Будь осторожен, Эрнест».

«Пол, успокойся, я все объясню. Помнишь, в «Воспоминаниях, снах, размышлениях» Юнг писал, что для каждого пациента терапевт должен создавать свой язык терапии? Чем больше я об этом думаю, тем более гениальными кажутся мне эти слова. Мне кажется, что это самое интересное замечание Юнга относительно психотерапии, правда, сдается мне, он не довел эту мысль до конца, не понял, что суть не в том, что для каждого пациента нужно изобретать новый язык или, скажем, новую терапию — суть в самом факте изобретения! Иными словами, действительно важен процесс работы терапевта и пациента, честный процесс изобретения. Я кое-чему научился у старика Троттера».

«Отличный учитель, нечего сказать, — отозвался Пол. — И где он сейчас?»

«На прекрасном Карибском пляже», — хотел сказать Эрнест, но сдержался и произнес: «Не такое уж он чудовище. Он кое в чем разбирался. Но с этой пациенткой — мне будет удобнее говорить о ней, если я дам ей какое-нибудь имя, скажем, Мэри, — так вот, с Мэри все очень серьезно. Я действительно хочу быть с ней абсолютно честным, и, кажется, мне это удается. У нас довольно аутентичные отношения. И объятия — это лишь один из аспектов этих отношений, не такое уж это большое дело. Эта женщина не испытывает недостатка в прикосновениях, так что прикосновение есть лишь символ заботы. Поверь мне, это объятие агапэ, а не страсти».

«Эрнест, я верю тебе. Я знаю, что эти объятия значат для тебя именно это. Но для нее? Что они значат для нее?»

«Я отвечу тебе историей, которую я слышал на прошлой неделе. Обсуждалась природа терапевтической связи. Рассказчик описывал кошмар, который приснился одной из его пациенток перед окончанием терапии. Ей снилось, что они с терапевтом отправились на конференцию и остановились в одном отеле. В какой-то момент терапевт предложил ей занять смежный номер, чтобы они могли провести ночь вместе. Она подходит к стойке и снимает этот номер. Чуть позже терапевт говорит ей, что это была не самая хорошая идея. Так что она опять подходит к стойке и просит оставить ее в прежнем номере. Но уже поздно. Все ее вещи уже перенесли в новый номер. И она обнаруживает, что этот новый номер значительно лучше предыдущего — он больше, располагается на несколько этажей выше, из окон открывается прекрасный вид. Даже с точки зрения нумерологии номер 929 более благоприятен».

«Отлично, отлично. Я понял, — перебил его Пол. — Надежда на сексуальные отношения производит в пациенте значимые позитивные изменения — новый номер лучше. Даже когда оказывается, что надежда на секс была лишь иллюзией, перемены остаются — она не может вернуться в прежнее состояние, как не может и вернуться в старый номер».

«Именно так. Это и есть мой ответ. Это — ключ к моей стратегии работы с Мэри».

Несколько минут они шли молча, потом Пол сказал: «Когда я учился на медицинском факультете в Гарварде, у нас был замечательный преподаватель, Элвин Семрад, и он говорил что-то подобное… что некоторым пациентам идет на пользу, даже необходимо некоторое сексуальное напряжение в отношениях с терапевтом. Как бы то ни было, для тебя это слишком рискованная стратегия, Эрнест. Надеюсь, ты хорошо себя обезопасил. Она привлекательна?»

«Очень! Не совсем в моем вкусе, но она, без всякого сомнения, очень ухоженная».

«А ты не можешь ошибаться в ней? Может быть так, что она запала на тебя? Может, она опять хочет завести терапевта-любовника?»

«Да, это так. Но я хочу использовать это для достижения терапевтических целей. Поверь мне. И поверь, что эти объятия не носят сексуальный характер. Это простая фамильярность».

Они остановились перед книжным магазином «Tower». «Вот мы и пришли», — сказал Эрнест.

«У нас еще есть время. Эрнест, прежде чем ты пойдешь туда, позволь мне задать тебе еще один вопрос. Скажи мне честно: эти дружеские объятия с Мэри доставляют тебе удовольствие?»

Эрнест молчал.

«Признайся мне, Эрнест».

«Да, мне нравится обнимать ее. Мне очень нравится эта женщина. Она пользуется невероятными духами. Если бы мне это не нравилось, я бы не делал этого!»

«Да? Интересное замечание. Я-то думал, что ты позволяешь пациентке такую фамильярность ради нее, для ее блага».

«Это так. Но если бы мне это не нравилось, она бы почувствовала это, и жест потерял бы свою аутентичность».

«Да вы ведете себя словно фетишисты какие-то!»

«Пол, речь идет о мимолетном дружеском объятии. Я держу ситуацию под контролем».

«Держи себя в руках, Эрнест. Иначе твое членство в Государственном комитете по этике будет до неприличия кратковременным. Когда у вас, кстати, собрание? Давай встретимся и пообедаем».

«Через две недели. Я слышал, тут открылся новый ресторан камбоджийской кухни».

«Нет уж, теперь моя очередь выбирать. Доверься мне, я знаю, чем тебя угостить. Я готовлю тебе большой вегетарианский сюрприз!»

Следующим вечером Кэрол позвонила Эрнесту домой, сказала, что ей очень страшно и что ей необходим срочный, незапланированный сеанс. Эрнест долго разговаривал с ней, назначил ей сеанс на следующее утро и предложил позвонить в круглосуточную аптеку и оставить на ее имя рецепт на успокоительное.

Сидя в приемной, Кэрол просматривала свои заметки с последнего сеанса.

После ленча с Питером Макондо неделю назад Маршал сразу же продал пакет акций стоимостью девяносто тысяч долларов с тем, чтобы переслать Питеру деньги, как только расчет будет произведен. Но жена настаивала, чтобы он обсудил это капиталовложение со своим кузеном Мелвином, специалистом по налогообложению, работающему в министерстве юстиции.

Обычно Ширли не занималась финансовыми делами семьи. Увлекшись медитацией и икебаной, она не только стала равнодушна к материальным благам, но и со все большим презрением относилась к одержимости мужа этими самыми благами. Когда Маршал наслаждался красотой картины или стеклянной скульптуры, сетуя на ярлычок, сообщающий, что стоит она пятьдесят тысяч долларов, она просто говорила: «Красота? Почему ты не видишь ее здесь?» И указывала на одну из своих икебан — изящный менуэт изогнутых ветвей дуба и шести бутонов камелии «Утренний рассвет» или на элегантные очертания бонсая с узловатой и гордой сосной.

При всем безразличии к деньгам Ширли фанатично относилась к одной-единственной вещи, которую можно купить за деньги, — она хотела, чтобы ее дети получили самое лучшее образование. Маршал, рассказывая о вложении в принадлежащую Питеру фабрику по производству велосипедных шлемов, нарисовал столь масштабную и столь грандиозную картину грядущей прибыли, что она заинтересовалась этим проектом и, прежде чем согласиться (они совместно владели акциями), настояла на том, чтобы Маршал обратился к Мелвину.

Долгие годы общение Маршала и Мелвина строилось на неформальных взаимовыгодных условиях бартерного обмена: Маршал давал Мелвину медицинские и психологические советы, Мелвин же в свою очередь консультировал его в вопросах инвестиций и налогообложения. Маршал позвонил кузену и изложил план Питера Макондо.

«Не нравится мне все это, — ответил Мелвин. — Любая инвестиция, обещающая такой доход, выглядит подозрительно. Пятьсот, семьсот процентов! Да брось ты, Маршал! Семьсот процентов! Это нереально. А это долговое обязательство, которое ты прислал мне сегодня по факсу? Знаешь, сколько это стоит? Нисколько, Маршал! Нисколько!»

«Но почему нисколько, Мелвин? Долговое обязательство, подписанное очень известным бизнесменом? Этого парня знают по всему миру».

«Если он такой великий бизнесмен, — проскрипел Мелвин, и в голосе его прозвучали металлические нотки, — так почему, скажи мне, он дает тебе незаверенный листок бумаги — пустое обещание? Не вижу связи. А что, если он решит не платить тебе? Он всегда сможет обезопасить свои денежки и найти сотню оправданий, чтобы не делиться с тобой. Тебе придется разбираться с ним в судебном порядке, что встанет тебе не в одну тысячу долларов, а потом тебе всего лишь дадут очередную бумажку — решение суда, и тебе все равно придется пытаться искать его активы и вытягивать из него покрытие. За это ты заплатишь еще больше. Эта записка не избавляет тебя от риска, Маршал. Я знаю, что говорю. Мне постоянно приходится сталкиваться с подобным».

Маршал отмахнулся от комментариев Мелвина. Начнем с того, что ему платят за подозрительность. Во-вторых, Мелвин всегда мелко мыслил. Он был очень похож на своего отца, дядюшку Макса, единственного из всех родственников Маршала, приехавшего из России, который не смог преуспеть в чужой стране. Его отец уговаривал Макса войти в долю в бакалейной лавке, но Максу не пришлась по душе перспектива вставать каждое утро в четыре утра и отправляться на рынок, работать по шестнадцать часов в сутки и заканчивать день, выбрасывая гнилые яблоки противного тараканьего цвета и грейпфруты с зелеными язвочками. Макс мыслил мелко, потому и выбрал безопасную и размеренную государственную службу, а Мелвин, его неуклюжий сынок с ушами гориллы и свисающими почти до самого пола руками, пошел по стопам отца.

Но Ширли, которая подслушала их разговор, отнеслась к предостережениям Мелвина значительно более серьезно. Она забеспокоилась. Девяноста тысяч долларов хватит на оплату обучения детей в колледже. Маршал пытался не показывать, как его раздражает вмешательство Ширли. За девятнадцать лет супружеской жизни она ни разу не проявила ни малейшего интереса к его капиталовложениям. И именно сейчас, когда ему представилась возможность заключить самую грандиозную финансовую сделку всей его жизни, она решила засунуть в его дела свой несведущий нос. Но Маршал старался успокоить себя. Он понимал, что беспокойство Ширли вызвано ее невежеством в финансовых вопросах. Будь она знакома с Питером, все было бы иначе. Однако ему было необходимо ее содействие. И для этого ему придется успокоить Мелвина.

«Ладно, Мелвин, скажи, что я должен делать. Я поступлю так, как ты считаешь нужным».

«Все просто. Что нам нужно, так это банк, который выступит гарантом выплат по долговому обязательству, то есть не подлежащее отмене и безусловное обязательство одного из ведущих банков произвести выплаты по данному векселю в любой момент по первому твоему требованию. Если этот человек действительно так богат, как ты говоришь, ему не составит труда обеспечить тебе это. Если хочешь, я сам составлю железобетонный вексель, из которого сам Гудини не сможет выбраться».

«Хорошо, Мелвин. Давай», — встряла Ширли, которая присоединилась к их разговору по параллельному телефону.

«Эй, Ширли, минуточку. — Эти мелочные придирки начали бесить Маршала. — Питер пообещал мне прислать заверенный вексель к среде. Почему бы нам просто не подождать и не посмотреть, что это будет? Я пришлю тебе этот вексель по факсу, Мелвин».

«Хорошо. Я буду здесь всю неделю. Но не посылай деньги, не проконсультировавшись со мной. А, вот еще что. Говоришь, часы «Ролекс», которые он подарил тебе, привезли в коробке ювелирного магазина «Shreve’s»? У них отличная репутация. Сделай одолжение, Маршал. Найди двадцать минут, отнеси часы в магазин — пусть они подтвердят! Сейчас столько подделок! Фальшивые «Ролекс» можно купить на каждому углу в центре Манхэттена».

«Он пойдет туда, Мелвин, — сказала Ширли. — Я сама с ним схожу».

Поход в «Shreve’s» несколько успокоил Ширли. Это действительно был «Ролекс» — «Ролекс» стоимостью три с половиной тысячи долларов! Часы не только были действительно куплены в этом магазине — продавец даже хорошо помнил Питера.

«Очень представительный джентльмен. На нем было самое восхитительное пальто, какое я когда-либо видел: двубортное, серый кашемир, длиной почти до самого пола. Он едва не купил вторые такие же — своему отцу, но потом передумал: он сказал, что в выходные летит в Цюрих и купит часы там».

Маршал был так доволен, что предложил Ширли выбрать себе подарок. Она выбрала изысканную зеленую керамическую вазу для икебаны с двумя горлышками.

В среду, как и было обещано, доставили вексель Питера, и, к великому удовольствию Маршала, он в точности соответствовал требованиям Мелвина. Гарантом векселя на девяносто тысяч долларов плюс проценты выступал банк «Credit Suisse». Выплаты по векселю могли производиться по требованию в любом из сотен филиалов «Credit Suisse» по всему миру. Даже Мелвину не удалось найти ни одной зацепки, и он с неохотой признал, что это действительно железобетонный документ. Как бы то ни было, повторил Мелвин, у него не вызывают доверия инвестиции, которые обещают такую прибыль.

«Значит ли это, что ты откажешься войти в долю?» — уточнил Маршал.

«Ты предлагаешь мне долю?» — спросил Мелвин.

«Мне надо подумать! Я тебе перезвоню». Выгодное дельце, подумал Маршал. Мелвин еще долго будет ждать свою долю.

На следующий день на счет Маршала поступила выручка с продажи акций, и он перевел Питеру в Цюрих девяносто тысяч. Он отлично поиграл в баскетбол в полдень и успел на скорую руку перекусить с одним из игроков, Винсом — психологом из соседнего офиса. Винс был его хорошим другом, но Маршал не стал говорить ему об этой инвестиции. Он не говорил об этом никому из своих коллег. Знал только Мелвин. Но, успокаивал себя Маршал, это чистая сделка. Питер не был его пациентом, он был его бывшим пациентом, даже бывшим пациентом, который прошел лишь краткосрочный курс терапии. О переносе не может быть и речи. Маршал понимал, что здесь нет конфликта профессиональных интересов, но решил сказать Мелвину, чтобы тот хранил все это в секрете.

Позже, встретившись с Адрианой, невестой Питера, Маршал постарался не позволить сеансу выйти за рамки профессиональных отношений, всячески избегая разговоров об инвестиции в предприятие Питера. Он с благодарностью принял ее поздравления по поводу именных лекций, но, когда она сказала, что Питер вчера сообщил ей, что закон, обязывающий несовершеннолетних велосипедистов носить шлемы, представлен на рассмотрение законодательных органов в Швеции и в Швейцарии, Маршал лишь кивнул и немедленно перешел к проработке ее отношений с отцом, великодушным и доброжелательным человеком, который, однако, умел так запугивать людей, что никто не осмеливался ему противоречить. Отец Адрианы очень хорошо относился к Питеру — он, кстати, входил в одну из групп инвесторов, — но был против брака, в результате которого не только его дочь, но и ее дети, его будущие наследники, уедут из страны.

Комментарии Маршала относительно отношений Адрианы с отцом, а именно заявление о том, что задача родительского воспитания заключается в формировании индивидуальности, способности к автономному существованию, способности обходиться без родительской помощи и в конце концов отделиться от них, принесли свои плоды. Адриана начала понимать, что она вовсе не обязана испытывать чувство вины, которое отец пытается навязать ей. В смерти ее матери не было ее вины. Не было ее вины и в том, что отец стареет, что он так одинок. В завершение сеанса Адриана спросила, может ли Маршал провести с ней более оговоренных Питером пяти сеансов.

«Возможно ли провести совместный сеанс со мной и моим отцом, доктор Стрейдер?» — поинтересовалась она.

Не родился еще тот пациент, который заставит Маршала Стрейдера уделить ему более пятидесяти минут. Ни секундой больше. Маршал гордился собой за это. Но он не мог не отметить подарок Маршала и, показав на свое запястье, произнес: «На моих новых часах, точных до миллисекунды, ровно пятьдесят минут. Мисс Роберте, нашу следующую встречу мы начнем с ваших вопросов».

Готовясь к приходу Шелли, Маршал чувствовал себя просто восхитительно. Что за день, думал он. Лучше просто быть не может: он наконец перевел Питеру деньги, провел отличный сеанс с Адрианой, выиграл в баскетбол — на последнем ударе, словно по мановению волшебной палочки, ситуация сложилась в его пользу, и никто не посмел встать на его пути.

И он ждал прихода Шелли. Это была их четвертая встреча. Два предыдущих сеанса на этой неделе были из ряда вон выходящими. Смог бы какой-нибудь другой терапевт провести их столь же успешно? Он ловко и эффективно прорабатывал отношения Шелли с отцом посредством секторного анализа и с точностью хирурга методично заменял болезнетворные интерпретации Сета Пейнда правильными.

Шелли вошел в кабинет и, как обычно, коснулся оранжевой чаши стеклянной скульптуры, прежде чем сесть на свой стул. Он сразу начал говорить — Маршалу не пришлось его уговаривать:

«Помните Вилли, с которым я играю в покер и теннис? Я говорил вам о нем на прошлой неделе. Это тот парень, который стоит около сорока или пятидесяти миллионов. В общем, он пригласил меня на неделю в Ла-Коста, чтобы я был его напарником на ежегодном парном турнире Панчо Сегура. Я думал, что с этим не будет проблем, но… короче, что-то здесь не так, что-то мне не нравится. Не знаю, что именно».

«Как вы думаете, что это?»

«Мне нравится Вилли. Он старается быть хорошим парнем, хорошим приятелем. Я знаю, что он может выложить за меня пару тысяч за эту поездку и это для него не деньги. Он настолько богат, что ему в жизни не потратить даже проценты с его капитала. К тому же не похоже, что он делает это только по доброте душевной. Он мечтает получить разряд по парному теннису, и, скажу я вам, лучшего партнера, чем я, ему не найти. Но я не знаю. Я не могу понять, почему мне неспокойно».

«Попробуйте вот что, мистер Мерримен. Сегодня я хочу, чтобы вы сделали что-то особенное. Сконцентрируйтесь на своих отрицательных эмоциях, сконцентрируйтесь на Вилли, и просто позвольте своим мыслям течь так, как им вздумается. Говорите обо всем, что приходит вам в голову. Не пытайтесь оценивать, не пытайтесь фильтровать этот поток сознания. Забудьте обо всем. Просто проговаривайте все, что приходит вам в голову».

«Жиголо — это первое слово, которое приходит на ум. Меня держат за жиголо, мальчика по вызову, который прибегает по первому зову Вилли и начинает его развлекать. Но мне Вилли нравится. Если бы он не был так богат, мы были бы хорошими друзьями… а может, и нет… я не уверен. Может, если б он не был богат, он не был бы мне интересен».

«Продолжайте, мистер Мерримен, у вас отлично получается. Не выбирайте, отключите цензуру. Говорите обо всем, что приходит вам в голову. Рассказывайте мне все, о чем вы думаете, что вы видите перед собой».

«Гора денег… монеты, счета… огромные кучи денег… Когда я общаюсь с Вилли, я всегда думаю… всегда думаю, что могу получить с него? Как я могу его использовать? Сами понимаете… я хочу чего-то: деньги, привилегии, изысканная пища, новые теннисные ракетки, деловые рекомендации. Он производит на меня впечатление… его успех… мне нравится, когда меня видят в его обществе, это поднимает мой статус. Но и понижает тоже… Я вижу, как держу отца за руку…»

«Остановитесь на этом образе — вы и ваш отец. Сконцентрируйтесь на нем. Пусть что-нибудь произойдет».

«Я вижу эту картинку. Мне, наверное, еще не было десяти, потому что это было тогда, когда мы переехали через весь город — это был Вашингтон, — чтобы поселиться над магазином отца. В воскресенье отец взял меня за руку и повел в Линкольн-парк. На улицах грязный снег, слякоть. Я помню, как мои темно-серые вельветовые штаны издавали при ходьбе шуршащий звук. У меня был пакет орехов, я, наверное, кормил белок, бросал им орехи. Одна белка тяпнула меня за палец. Сильно тяпнула».

«Что произошло потом?»

«Было очень больно. Но я больше ничего не помню. Вообще ничего».

«Как белка могла вас укусить, если вы бросали им орехи?»

«И правда! Хороший вопрос. Не сходится. Может, я наклонился, протянул руку, и они ели с ладони, но я могу только догадываться, ведь я ничего не помню».

«Вы, наверное, испугались».

«Наверное. Не помню».

«Или, может быть, помните, как вас лечили? Укус белки может быть опасен — бешенство».

«Да, тогда на Восточном побережье подняли шумиху вокруг беличьего бешенства. Но я ничего не помню. Может, я отдернул руку, когда она укусила меня. Но я сейчас домысливаю».

«Просто продолжайте озвучивать этот поток сознания».

«Вилли. Я как бы становлюсь меньше в его присутствии. Его успех делает мои неудачи еще более выраженными. И понимаете, в чем дело, с ним я не просто чувствую себя незначительным, я и веду себя так… он говорит о своем проекте с недвижимостью, о том, как медленно идут продажи… У меня есть несколько неплохих идей по промоушену — я хорошо в этом разбираюсь, — но когда я предлагаю ему эти свои идеи, мое сердце начинает бешено колотиться, и я забываю половину из того, что хотел сказать… то же самое и с теннисом… когда я играю с ним в паре… я играю на одном уровне с ним… Я мог бы играть лучше… Я играю вполсилы, просто отбиваю свою вторую подачу… когда я играю с кем-нибудь еще, я загоняю крученый в левый угол… я могу выбить девять из десяти… не знаю почему… я не хочу смущать его… надо избавиться от этого на парном турнире. Забавно, но я хочу, чтобы он выиграл… но я хочу, чтобы он проиграл… на прошлой неделе он сказал, что арбитражная сделка прогорела, и… черт возьми, знаете, что я почувствовал? Я был счастлив! Можете себе представить? Счастлив. Чувствовал себя куском дерьма… вот какой из меня друг… от этого парня я видел только хорошее…»

Половину сеанса Маршал выслушивал ассоциации Шелли, а потом предложил свою интерпретацию.

«Что обращает на себя внимание, мистер Мерримен, так это ваше глубоко амбивалентное отношение как к Вилли, так и к отцу. Я уверен, что чувства, которые вы испытываете к отцу, станут тем шаблоном, по которому мы сможем понять, как же вы относитесь к Вилли».

«Каким шаблоном?»

«Я имею в виду, что ваши отношения с отцом — это ключ, база, на которой строятся ваши отношения с другими «большими» или успешными мужчинами. На последних двух сеансах вы часто говорили о том, что отец относился к вам пренебрежительно, недооценивал вас, умалял ваши достоинства. Сегодня в первый раз мы увидели теплое, позитивное воспоминание, связанное с отцом, но только посмотрите, чем этот эпизод заканчивается, — серьезной травмой. И какой травмой — вас укусили за палец!»

«Что-то я не понимаю».

«Я сомневаюсь, что все действительно происходило именно так! В конце концов, вы сами не можете понять, как белка могла укусить вас за палец, ведь вы бросали ей орехи. И как мог отец позволить своему сыну кормить этих грызунов с руки, зная, что они могут быть заражены бешенством? Быть такого не может! Так что, вполне вероятно, эта травма — укус — символизирует другую травму, которой вы боялись».

«Ну-ка, еще раз. К чему это вы ведете, док?»

«Помните, на прошлом сеансе вы описывали мне раннее воспоминание? Самое первое воспоминание вашей жизни? Вы говорили, что лежали в родительской постели и засунули свой игрушечный свинцовый грузовичок в патрон электрической лампы, которая стояла на прикроватной тумбочке, что вас сильно ударило током, вы испытали ужасный шок, а ваш грузовик почти расплавился».

«Да, это я помню. Как сейчас».

«Если сопоставить оба эти воспоминания: вы засовываете грузовик в патрон лампы, которая принадлежит вашей матери, и обжигаетесь. Это опасно. Опасно приближаться к матери — это отцовская территория. И как вы справляетесь с опасностью, исходящей от отца? Может, вы пытаетесь сблизиться с ним, но вас кусают за палец. По-моему, абсолютно очевидно, что эти повреждения — палец, грузовик — носят символический характер: единственное, что они могут олицетворять собой, — это некую угрозу вашему пенису.

Вы говорите, что мать любила вас до безумия, — продолжал Маршал, видя, что Шелли ловит каждое его слово. — Она обожала вас, но презирала вашего отца. Ребенок, таким образом, оказывается в опасном положении — его настраивают против отца. И что же вы делаете? Как вы справляетесь с этой ситуацией? С одной стороны, вы можете идентифицироваться с отцом. Так вы и поступили, имитируя его вкусы, любовь к горелой картошке, страсть к азартным играм, беспечное отношение к деньгам, воспринимаете свое тело как его копию — все, о чем вы рассказывали. С другой стороны, вы можете стать его соперником. Вы сделали и это. Пинокль, бокс, теннис; на самом деле с ним было легко справиться, быть лучше его, потому что он был не очень успешен. Но вы ощущали дискомфорт, когда вам удавалось превзойти его, словно в этом для вас крылась некая опасность — опасно быть лучше его».

«Какая именно опасность? Я искренне верю, что старик хотел, чтобы я добился в этой жизни высот».

«Опасно не преуспеть, опасно быть более успешным, чем он, опасно взять над ним верх, занять его место. Может, когда вы были маленьким, вы хотели, чтобы он ушел, — и это естественно! — вы хотели, чтобы он исчез, чтобы вы стали единоличным обладателем матери. Но для ребенка «исчезнуть» — значит «умереть». То есть вы желали отцу смерти. И вас нельзя обвинять в этом — подобное происходит во всех семьях, просто мы все так устроены. Отец — помеха для ребенка, и ребенок обижается, негодует. А отца обижает, что сын стремится занять его место — в семье, в жизни.

Подумайте об этом — неприятно желать смерти другому человеку. Это опасно. Почему опасно? Вспомните свой грузовик! Вспомните свой палец! Опасность, которая грозит вам, — это месть отца. Эти события, эти чувства давно в прошлом, это случилось несколько десятков лет назад. Но они не исчезли. Они похоронены внутри вас, они все еще кажутся актуальными и продолжают оказывать влияние на вашу жизнь. Это детское ощущение опасности — оно все еще живо в вас. Вы уже забыли причину, но вспомните, что вы говорили мне сегодня: вы действуете так, словно успех несет в себе опасность. А потому вы не позволяете себе быть успешным, талантливым, общаясь с Вилли. Вы не можете даже позволить себе хорошо играть в теннис. Так что все ваши умения, все ваши таланты так и остаются внутри вас, они заперты там, вы не пользуетесь этими ресурсами».

Шелли молчал. Он мало что понял из сказанного Маршалом. Он закрыл глаза и стал продираться сквозь дебри слов, пытаясь найти в них нечто полезное для себя.

«Погромче, пожалуйста, — с улыбкой попросил Маршал. — Мне не очень хорошо вас слышно».

«Я не знаю, что и думать. Вы так много сказали. Кажется, я думал, почему доктор Пейнд не рассказал мне обо всем этом. Ваше объяснение кажется мне действительно верным. Оно значительно более точное, нежели этот гомосексуальный бред про отца. За четыре сеанса вы сделали больше, чем доктор Пейнд за сорок».

Маршала охватило ощущение эйфории. Он чувствовал себя гением интерпретации. Когда-то он был в «форме», играя в баскетбол: корзина казалась огромной мишенью — любые броски трехочковые, крученые, в прыжке, с любой руки. Он просто не мог промахнуться. Теперь он был «в форме» в своем кабинете — с Питером, с Адрианой, с Шелли. Он просто не мог ошибиться. Каждая интерпретация со свистом — вж-ж-ж-ж — проносилась и била прямо в сердце.

Как ему хотелось, чтобы Эрнест Лэш мог присутствовать на этом сеансе, видеть и слышать все это. Вчера они опять сцепились с Эрнестом. Причем это происходило все чаще — практически на каждой встрече. Боже, с чем ему приходилось иметь дело. Все эти терапевты вроде Эрнеста, эти новички, просто не понимают, просто не могут понять, что единственная задача терапевта — интерпретировать, только интерпретировать. Эрнест никак не может уяснить, что интерпретация — это не просто одна из опций, не просто одна из форм деятельности терапевта, — это все, что он должен делать. Это надругательство над природой и здравым смыслом: специалисту его уровня приходится иметь дело с подростковыми нападками Эрнеста на эффективность интерпретации, со всем этим вздором, который он несет про аутентичность и открытость, и со всем этим трансперсональным бредом про слияние душ.

Внезапно тучи разошлись, и Маршал все увидел и все понял. Эрнест и все эти критики психоанализа были действительно правы относительно неэффективности интерпретаций — их интерпретаций! Метод интерпретации, попав к ним в руки, терял свою эффективность, потому что они давали неверные интерпретации! И разумеется, думал Маршал, он превосходил их в мастерстве не только с точки зрения содержания интерпретаций, но и в манере представления ее пациенту. Он был способен сформулировать интерпретацию, подобрать нужный язык и нужные метафоры для каждого пациента, и гений его заключался в способности достучаться до пациента любого социального статуса — от многоопытных академиков, нобелевских лауреатов в области физики до людей низшего звена — игроков и альфонсов-теннисистов, этого мистера Мерримена, который буквально смотрит ему в рот. Отчетливее, чем когда-либо, он осознал, насколько совершенным орудием интерпретации он является.

А мои расценки, думал Маршал. Разумеется, его услуги не должны стоить столько же, сколько услуги других терапевтов, ведь он мастер высочайшего класса. Действительно, подумал Маршал, а кто может сравниться с ним? Если бы за его сеансами наблюдал некий божественный трибунал бессмертных гениев психоанализа — Фрейд, Ференци, Фенихель, Фэйрбейрн, Салливан, Винникот, — они восхищались бы им: «Восхитительно, удивительно, экстраординарно! Это паренек, Стрейдер, — это что-то! Не стойте у него на пути. Без сомнения, это величайший терапевт из ныне живущих!»

Давно он не чувствовал себя так хорошо, возможно, с того самого славного года, когда он был защитником в колледже. Может быть, подумал Маршал, все эти годы у него была субклиническая депрессия. Может быть, Сет Пейнд не смог достаточно хорошо проанализировать глубину его депрессии и мрачность грандиозных фантазий. Видит бог, Сет ничегошеньки не смыслил в гениальности. Но сегодня, сейчас, Маршал понял, отчетливее, чем когда-либо, что от грандиозности не нужно отказываться, что это естественный способ «я» избавиться от ограничений, тоски и отчаяния повседневной жизни. Нужно лишь найти способ придать ей адаптивную, осуществимую, зрелую форму. Например, обналичить чек производства велосипедных шлемов на шестьсот тысяч долларов или стать президентом Международной психоаналитической ассоциации. И все это ждало его впереди. В ближайшем будущем!

Нежданный скрипучий голос ворвался в мечты Маршала.

«Знаете, док, — сказал Шелли, — вы смогли добраться до самой сути вещей, вы смогли оказать мне помощь так быстро, и потому я еще больше ненавижу этого кретина Сета Пейнда, который нанес мне такой ущерб! Вчера вечером я произвел инвентаризацию, подсчитал, сколько мне стоило его лечение… как вы сказали… его «ненормативные методы». То, что я вам сейчас скажу, должно остаться между нами — я не хочу, чтобы это стало известно широкой общественности: я насчитал сорок тысяч долларов — именно столько я проиграл в покер. Я рассказывал вам, как мои напряженные отношения с мужчинами, порожденные доктором Пейндом и его сумасшедшими объяснениями, лишили меня возможности выигрывать в покер. Кстати, вы не должны верить мне на слово. Я легко могу представить банковские счета и аннулированные чеки на моем покерном счету на сумму в сорок тысяч долларов любому следователю, в любом суде. К тому же не забывайте про работу и тот факт, что я не способен нормально пройти собеседование, что является результатом вредоносного терапевтического воздействия. Здесь мы имеем, как минимум, полгода без зарплаты, без побочных доходов — еще сорок тысяч. Так сколько получается в итоге? А в итоге получается около восьмидесяти тысяч американских долларов».

«Да, я понимаю, какие горькие чувства вы испытываете к доктору Пейнду».

«Док, речь идет не только о чувствах. И не только о горечи. Говоря языком юриспруденции, это больше напоминает иск о возмещении ущерба. Я думаю, и моя жена, и ее адвокат согласны со мной, что у меня есть отличный повод начать судебную тяжбу. Я не знаю, к кому будет обращен мой иск… Разумеется, к доктору Пейнду, но в наше время законников больше привлекают толстосумы. Наверное, в качестве истца выступит Институт психоанализа».

Когда Шелли приходила хорошая карта, он был способен на превосходный блеф. А карта у него была отличная.

Сама схема отзыва принадлежала Маршалу. Он немедленно ухватился за идею и надеялся, что она приведет его прямо в президентское кресло. А теперь первый же отозванный пациент угрожает институту судом. Вне всякого сомнения, этот неблаговидный процесс вызовет широкую огласку. Маршал старался сохранить самообладание.

«Мистер Мерримен, я понимаю ваши проблемы. Но отнесется ли к ним с таким же пониманием судья или суд присяжных?»

«Для меня это дело очевидное. Оно никогда не дойдет до суда. Я бы очень хотел и готов рассмотреть предложение решить этот вопрос полюбовно. Может, институт и доктор Пейнд возьмут на себя решение моих финансовых проблем».

«Я могу выступать только в качестве вашего терапевта и не имею права говорить от имени института или кого бы то ни было, но мне кажется, что нам придется довести это дело до суда. Во-первых, я знаю доктора Пейнда. Это несгибаемый человек. И упорный. Настоящий боец. Поверьте мне, ничто на свете не сможет заставить его признаться в должностном преступлении. Он будет биться насмерть, он наймет лучших адвокатов Америки, он потратит на это сражение все свои деньги до последнего цента. То же я могу сказать и об институте. Они будут бороться. Они ни за что не пойдут вам навстречу, потому что это положит начало бесконечным тяжбам, а это погубит их».

Шелли принял ставку Маршала и непринужденно увеличил ее: «Хорошо, пусть будет суд. Я легко могу себе это позволить. С таким тылом… Моя жена собаку съела на судебных делах».

Маршал снова поднял ставку, не моргнув глазом: «Я знаю, что такое судебный процесс по терапевтическим злоупотреблениям. И вот что я вам скажу. Это тяжкое эмоциональное испытание для пациента. Они выставят на общее обозрение все ваши переживания — причем не только ваши, но и ваших близких. В том числе и вашей жены, которая наверняка не сможет быть вашим адвокатом, так как ей придется давать показания относительно глубины ваших переживаний. Далее, относительно суммы, проигранной вами в покер. Если эта информация получит огласку, это будет не самая хорошая реклама для нее как для специалиста. И разумеется, ваши партнеры по покеру будут обязаны давать показания».

Шелли уверенно сделал свой ход: «Я не только играю с ними в покер, они мои близкие друзья. Ни один из них не откажется дать показания на суде».

«Но разве вы обратитесь к ним с такой просьбой, к своим близким друзьям? Неужели вы попросите их публично признаться, что они играют в азартные игры с такими огромными ставками? Это может негативно отразиться на их личной жизни или профессиональной репутации. К тому же в Калифорнии азартные игры запрещены законом, так ведь? То есть вы предложите каждому из них добровольно сунуть голову в петлю. Кажется, вы говорили, что некоторые из них юристы?»

«Друзья могут пойти на это ради друга».

«После этого они перестают быть друзьями».

Шелли бросил очередной взгляд на Маршала. Этот парень тверд как скала, черт бы его побрал, ни одного слабого места, думал он. Такой и танк остановит. Он взял паузу и изучил свои карты. Черт, подумал он. Этот парень — игрок. Он играет так, словно у него полный набор от туза против моего флеша. Пожалуй, пора сбавить обороты и схорониться до следующей сдачи. «Хорошо, док, я подумаю об этом. Надо обсудить этот вопрос с моими юрисконсультами».

Шелли замолчал. Маршал, разумеется, ждал, когда он заговорит.

«Док, а можно у вас спросить кое-что?»

«Вы можете задавать мне любые вопросы. Но я не гарантирую, что отвечу на них».

«Пять минут назад… когда мы обсуждали судебную тяжбу… вы стояли на своем очень даже твердо. Как так? Почему?»

«Мистер Мерримен, я считаю важным выяснить, что мотивировало вас задать этот вопрос. Что вы действительно хотите знать? И каким образом это может быть связано с интерпретаций относительно вас и вашего отца, которую я представил вам ранее?»

«Нет, док, я не об этом. Это дело решенное. Я все понял. Честно. Я уже разобрался с лампой моей матери, отцом и желанием смерти. Я хотел бы обсудить карты, которые мы только что разыграли. Давайте вернемся и сыграем в открытую. Здесь мне действительно нужна ваша помощь».

«Но вы еще не сказали мне почему».

«Хорошо. Это элементарно. Мы пытались выяснить причины моих поступков. Как вы тогда сказали — болванка для ключа?»

«Шаблон».

«Именно. И, сдается мне, здесь мы попали в точку. Но у меня все равно остались поврежденные паттерны, например дурная привычка демонстрировать свое напряжение. Я пришел сюда не для того, чтобы просто понять; мне нужно изменить эти поврежденные паттерны. Вы знаете, что мне был нанесен серьезный вред, иначе вы не сидели бы здесь и не проводили бы со мной сеансы стоимостью сто семьдесят пять долларов каждый. Правильно я говорю?»

«Хорошо, я начинаю понимать, к чему вы клоните. Теперь повторите мне свой вопрос».

«Только что, пять-десять минут назад, мы с вами говорили о судебной тяжбе, суде присяжных и моих проигрышах в покер. Вы могли бы свернуть карты. Но вы хладнокровно приняли мою ставку. Я хочу знать, каким образом я выдал свои карты!»

«Не могу точно сказать, но думаю, дело в вашей ноге».

«В моей ноге?»

«Да, когда вы пытались надавить на меня, вы сильно сгибали ногу, мистер Мерримен. Один из самых явных признаков тревожности. О да, еще ваш голос — чуть более громкий и на пол-октавы выше».

«Да вы шутите! Слушайте, это просто здорово! Знаете, это мне поможет. Вот это я называю настоящей помощью. У меня есть идея! Меня осенило, как вы действительно можете все исправить!»

«Боюсь, мистер Мерримен, вы уже видели, что я могу для вас сделать. Я исчерпал свой запас наблюдений. Я уверен, что могу принести вам значительно больше пользы, если буду продолжать делать то, что мы с вами делали на протяжении последних четырех сеансов».

«Доктор, вы помогли мне, разъяснив мне все это про мое детство и моего отца. У меня был инсайт. Отличный инсайт! Но я болен: я не могу поиграть со своими друзьями в покер. Действительно эффективная терапия должна бы устранить эту поломку. Я прав? Качественная терапия должна дать мне столько свободы, чтобы я смог выбирать, как я хочу проводить свое свободное время».

«Не понимаю вас. Я терапевт, как я могу помочь вам играть в покер?»

«Доктор, знаете, что такое «маячок»?

«Маячок»?»

«Дайте, я покажу вам. — Шелли достал кошелек и выудил из него пачку купюр. — Я беру эту десяти долларовую купюру, складываю ее, прячу руки за спину и в одной руке прячу эту купюру. — Шелли проделал эти манипуляции и протянул Маршалу сжатые ладони. — Теперь вы должны догадаться, в какой руке десять баксов. Если вы ошибаетесь, то даете мне десять долларов. У вас есть шесть попыток».

«Хорошо, мистер Мерримен, но я не собираюсь играть с вами на деньги».

«Нет! Поверьте мне, это не сработает, если вы не рискуете. Вы должны быть заинтересованы в выигрыше, иначе это не сработает. Так вы хотите помочь мне или нет?»

Маршал согласился. Он был так благодарен Шелли за то, что он, судя по всему, отказался от идеи подать на институт в суд, что сыграл бы с ним на полу в «валетов», если бы он только захотел.

Шесть раз Шелли протягивал ему кулаки, и шесть раз Маршал пытался угадать. Три раза он угадал, три раза ошибся.

«Отлично, док, вы выиграли тридцать долларов и проиграли столько же. Мы квиты. Так обычно и происходит. Так и должно быть. Теперь моя очередь угадывать».

Шесть раз Маршал прятал десятидолларовую купюру. Шелли ошибся в первый раз и угадал остальные пять.

«Вы выиграли десять баксов, док, а я — пятьдесят. Вы должны мне сорок долларов. Разменять вам?»

Маршал полез в карман и достал пачку купюр, скрепленную массивным серебряным зажимом для денег. Он принадлежал его отцу. Двадцать лет назад его отец скончался от обширного инфаркта. Пока они ждали приезда команды из службы спасения 911, мать вытащила деньги из отцовского кармана, положила купюры в свой кошелек, а зажим отдала сыну. «Держи, Маршал, это тебе, — сказала она тогда. — Носи его и думай об отце». Маршал с глубоким вздохом вытащил две двадцатки — самая крупная сумма, которую он когда-либо проигрывал, — и протянул их Шелли.

«Как вам это удалось, мистер Мерримен?»

«Костяшки на пустой руке были у вас чуть белее — вы слишком сильно сжимали кулак. Еще ваш нос, немного, совсем чуть-чуть, поворачивался в сторону той руки, где лежали десять баксов. Вот это и есть «маячки», док. Хотите отыграться?»

«Отличная демонстрация, мистер Мерримен. Мне не нужно отыгрываться: я понял суть. Но я все равно не понимаю, что нам это дает. Но, боюсь, наше время истекло. Увидимся в среду». Маршал встал.

«У меня есть идея, совершенно фантастическая идея относительно того, что нам это дает. Хотите послушать?»

«Конечно, я хочу послушать, мистер Мерримен. — Маршал еще раз взглянул на часы и встал. — В среду, ровно в четыре часа».

До сеанса оставалось десять минут, и Кэрол пыталась собраться с мыслями. Сегодня обойдемся без диктофона. В прошлый раз она прятала его в сумке, но потом ничего не смогла разобрать на записи. Чтобы получить хорошую запись, ей придется использовать какие-нибудь профессиональные приспособления для прослушки. Возможно, она найдет что-то полезное в шпионском магазине, который недавно открылся у Юнион-сквер.

Да и записывать на прошлом сеансе было практически нечего. Вопреки ее ожиданиям, Эрнест был достаточно уклончив в ответах. И более искусен. И более терпелив. Она была удивлена тем, сколько времени он потратил, чтобы завоевать ее доверие, чтобы она поверила, что может на него положиться. Он казался совершенно спокойным и удовлетворенным, может, потому, что уже успел переспать с какой-нибудь другой своей пациенткой. Ей тоже надо было расслабиться и подождать: она знала, что рано или поздно появится настоящий Эрнест — коварный, похотливый, хищный Эрнест, которого она видела в книжном магазине.

Кэрол решила, что ей нужно быть сильнее. Она не может и дальше срываться, как тогда, на прошлой неделе, когда Эрнест предположил, что она может передать детям гнев своей матери. Эти слова звучали в ее голове последние несколько дней и совершенно неожиданно влияли на отношения с детьми. Сын даже сказал, что он счастлив, потому что мама больше не грустит, а дочь положила ей на подушку рисунок, с которого ей улыбалась довольная физиономия.

А прошлой ночью случилось нечто и вовсе из ряда вон выходящее. Впервые за много недель на Кэрол нахлынуло острое ощущение счастья. Это произошло, когда она сидела в обнимку с детьми и выполняла обязательную вечернюю программу: читала им «Удивительные приключения Нильса» — эту же потрепанную книгу давным-давно ее мать читала ей на ночь. Она вдруг вспомнила, как они с Джебом сидят над книжкой, прильнув к матери и прижавшись друг к дружке головами, чтобы разглядеть картинки. Странно, на прошлой неделе она то и дело вспоминала непрощеного изгнанника-Джеба. Разумеется, у нее не возникало желания встретиться с ним — она действительно приговорила его к пожизненному заключению, — но она думала, где он сейчас, что с ним.

У Маршала выдался свободный час, и он сидел в кабинете, с любовью рассматривая бонсай с кленовой рощицей: девять очаровательных крошечных кленов с алыми листочками, почти пробившиеся почки. В прошлые выходные он пересадил их. Осторожно орудуя деревянной палочкой, он очистил корни деревьев и рассадил их в огромной голубой керамической чаше по традиционному обычаю: две неравные группки — в одной шесть, в другом три деревца, между которыми — крошечный серо-розовый камешек-голыш, привезенный из Японии. Маршал заметил, что один из кленов в большей группке начал наклоняться и через несколько месяцев будет мешать расти соседнему деревцу. Он отрезал кусочек медной проволоки, аккуратно обмотал им ствол своенравного растения и легонько отвел его назад, придавая более вертикальное положение. Каждые несколько дней он будет чуть дальше оттягивать проволоку, а через пять-шесть месяцев освободит ствол, чтобы не повредить нежный ствол клена. О, если бы психотерапия могла бы действовать с той же непосредственностью.

В другой момент он бы попросил жену направить клен-кочевник на путь истинный, но в выходные они рассорились и три дня не разговаривали. Эта последняя ссора была лишь одним из симптомов отчуждения, которое накапливалось годами.

Маршал думал, что все началось несколько лет назад, когда Ширли записалась на свои первые курсы икебаны. Она очень увлеклась искусством создания цветочных композиций и проявила недюжинные способности в этой области. Маршал сам не мог оценить, насколько хорошо ей это удавалось, потому что ничего не знал об искусстве икебаны и узнавать не собирался, но он видел горы призов и знаков отличия, полученных ею на конкурсах.

Вскоре икебана стала центром всей жизни Ширли. Все ее друзья были такими же страстными поклонниками икебаны, тогда как Маршал постепенно терял к этому всякий интерес. Дальше — больше: восьмидесятилетний мастер икебаны, ее преподаватель, которого она боготворила, порекомендовал ей заняться медитацией по буддийской системе, и скоро очередное увлечение стало поглощать практически все ее время.

Три года назад Маршал был настолько обеспокоен влиянием икебаны и медитации (о которой он также предпочитал ничего не знать) на их брак, что умолял Ширли поступить в аспирантуру по курсу клинической психологии. Он надеялся, что общие интересы смогут сблизить их. Он также надеялся, что это поможет Ширли оценить его профессиональное мастерство. А вскоре он смог бы передавать ей своих пациентов, и перспектива появления второго источника доходов грела ему душу.

Но все произошло не так, как он хотел. Ширли поступила в аспирантуру, но не оставила старые интересы. Теперь она занималась на курсах, собирала и обрабатывала цветы, занималась медитацией в центре дзен-буддизма, так что на Маршала у нее просто не оставалось времени. Все кончилось тем, что три дня назад она преподнесла ему шокирующее известие: ее докторская диссертация, работа над которой практически подошла к концу, была посвящена изучению роли икебаны в работе с паническими расстройствами.

«Отлично, — сказал ей Маршал. — Ничего не скажешь, отличный способ продвижения моей кандидатуры в президиум Института психоанализа — отщепенка-жена, практикующая отщепенскую терапию составлением букетов!»

Они почти не разговаривали. Ширли возвращалась домой только на ночь, а спали они в разных комнатах. Уже несколько месяцев у них не было секса. А теперь Ширли объявила забастовку и на кухне; каждый вечер на кухонном столе Маршал находил лишь очередную цветочную композицию.

Уход за кленовой рощицей помог Маршалу хоть немного успокоиться. В самом акте подвязывания клена медной проволокой была какая-то глубинная безмятежность. Удовольствие… да, заниматься бонсай — одно удовольствие.

Но не образ жизни. Ширли всегда была склонна к преувеличению, поэтому цветы стали ее raison d’etre[32]. Никакого чувства меры. Она даже предлагала ему сделать уход за бонсай частью долговременной терапии. Идиотизм! Маршал подрезал несколько новых отростков можжевельника, свисающих вниз, и полил деревья. Это была не самая удачная полоса его жизни. Он поссорился с Ширли; его сильно разочаровал Эрнест, который отказался от его супервизорства. Были и другие проблемы.

Во-первых, Адриана не пришла на сеанс. И не позвонила. Очень странно. Совсем на нее не похоже. Маршал подождал пару дней, потом позвонил ей сам. Оставил на ее автоответчике сообщение о времени сеанса — в то же время на следующей неделе, и попросил связаться с ним, если это время ее не устроит.

А что делать с оплатой пропущенного сеанса? Обычно Маршал, не раздумывая, брал с пациентов деньги и за пропущенные сеансы, но это был особый случай, и Маршал несколько дней не мог решить, что ему делать. Он получил от Питера тысячу долларов — плату за пять сеансов с Адрианой. Почему бы ему просто не удержать двести долларов за пропущенный сеанс? Питер, возможно, даже не узнает об этом. А если узнает, не обидится ли? Не сочтет ли он такой поступок Маршала вероломным или мелочным? Или неблагодарным, ведь он преподнес Маршалу такой щедрый дар — инвестицию в компанию по производству велосипедных шлемов, мемориальную серию лекций, часы «Ролекс».

С другой стороны, будет лучше поступить с Адрианой так же, как и с любым другим пациентом. Питер не может не уважать его профессиональную последовательность и верность собственным правилам. В конце концов, Питер и сам не раз говорил, что он неадекватно оценивает свои услуги.

В конце концов, Маршал решил взять с Адрианы плату за пропущенный сеанс. И был полностью уверен в том, что поступает правильно. Но почему же тогда у него было так неспокойно на душе? Почему он не мог отделаться от неясного томительного предчувствия, словно он будет сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь?

Этот приступ нервозности был всего лишь облачком по сравнению с тем штормом, который вызвала инициатива Маршала в изгнании Сета Пейнда из Института психоанализа. Арт Букерт, известный ведущий юмористических колонок, прочитал про историю с отзывом в «Сан-Франциско кроникл» («FORD», «TOYOTA», «CHEVROLET», ПРОЧЬ С ДОРОГИ; ПСИХИАТРЫ ОТЗЫВАЮТ СВОЮ ПРОДУКЦИЮ) и опубликовал сатирическую заметку, предсказывая, что терапевты скоро начнут открывать офисы в автосервисах, где будут проводить экспресс-сеансы для клиентов, ожидающих свои автомобили. Новые условия партнерства, писал он, позволят терапевтам и работникам автосервисов предлагать своим клиентам совокупное пятилетнее гарантийное обслуживание и контроль тормозов и импульсивности, зажигания и агрессивности, рулевого управления и управления настроением, выхлопной системы и желудочно-кишечного тракта, коленвала и потенции.

Статья Букерта (ГЕНРИ ФОРД И ЗИГМУНД ФРЕЙД ОБЪЯВЛЯЮТ О СЛИЯНИИ) появилась в «Нью-Йорк таймс» и «Интернешнл геральд трибюн». Осаждаемый журналистами президент института, Джон Уэлдон, сразу же умыл руки, отослав папарацци за комментариями к Маршалу, исполнителю программы отзыва. Коллеги-психоаналитики со всей страны, которым было не до смеха, обрывали его телефон целую неделю. За один день ему позвонили президенты четырех Институтов психоанализа — Нью-Йоркского, Чикагского, Филадельфийского и Бостонского.

Маршал изо всех сил старался успокоить их, сообщая, что на объявление об отзыве откликнулся всего один пациент и что он сам, лично, с этим пациентом работает, проводя высокоэффективный краткосрочный курс терапии, и что объявление об отзыве не будет публиковаться повторно.

Но он не мог успокоить разъяренного доктора Сандерленда, президента Международной психоаналитической ассоциации, который позвонил ему, чтобы сообщить пренеприятнейшую новость: агрессивно настроенный Шелли Мерримен неоднократно звонил ему в офис и присылал факсы, утверждая, что ненормативные методы доктора Пейнда причинили ему огромный вред и что он собирается подать в суд на институт, если его требование о финансовой компенсации ущерба не будет выполнено немедленно.

«Какого черта у вас там происходит! — кричал доктор Сандерленд. — Над нами смеется вся страна. В какой уже раз! Пациенты приходят на сеансы с экземплярами «Listening to Prozac»[33]; фармацевтические компании, нейрохимики, бихевиористы и критики типа Джеффри Мейсона вовсю мотыжат наши основы, иски по восстановленным воспоминаниям и встречные иски об имплантированных воспоминаниях грызут нас за пятки. Черт бы вас всех побрал, не это, повторяю, не это нужно сейчас психоанализу! Кто дал вам право размещать это объявление?»

Маршал спокойно объяснил ему, с какой чрезвычайной ситуацией столкнулся институт и почему он был вынужден объявить отзыв.

«Мне жаль, что вас не проинформировали об этих событиях, доктор Сандерленд, — добавил Маршал. — Теперь, когда вы в курсе происходящего, я надеюсь, вы сможете оценить логику наших поступков по достоинству. Более того, мы ни на шаг не отступили от протокола. На следующий же день после голосования в институте мы с Реем Веллингтоном, секретарем Международной психоаналитической ассоциации, проверили все документы».

«Веллингтон? Да я только что узнал, что он переводит свой офис и всю свою клинику в Калифорнию! Теперь я начинаю понимать вашу логику. Эту вашу южнокалифорнийскую логику брюссельской капусты и шпината. Вся эта катастрофа развивается по голливудскому сценарию».

«Доктор Сандерленд, Сан-Франциско находится в Северной Калифорнии, что четыреста миль к северу от Голливуда, практически на равном расстоянии от Бостона и Вашингтона. Мы не в Южной Калифорнии. Поверьте мне, мы руководствуемся северной логикой».

«Северной логикой? Чушь! Так почему эта ваша северная логика не подсказала вам, что доктору Сету Пейнду семьдесят четыре года и он умирает от рака легких? Знаю, он вам мешает, но сколько он еще протянет? Год? Два? Вы же консерватор от психоанализа: немного терпения, немного самообладания, и природа сама избавит вас от этой неприятности.

Ладно, хватит! — продолжал доктор Сандерленд. — Что сделано, то сделано. Меня беспокоит будущее: я должен принять решение немедленно, и мне нужна ваша помощь. Этот Шелли Мерримен угрожает нам. Он хочет семьдесят тысяч долларов компенсации. Наши юристы предполагают, что он может согласиться на половину этой суммы. Разумеется, мы не хотим создавать прецедент. Что вы думаете по этому поводу? Насколько серьезны его угрозы? Если он получит семьдесят или даже тридцать пять тысяч, оставит ли он нас в покое? И надолго ли? Сможем ли мы купить его молчание за эти деньги? Насколько он благоразумен, насколько он болтлив, этот ваш мистер Мерримен?»

Маршал ответил сразу же, вложив в голос максимум уверенности: «Я бы посоветовал вам ничего не предпринимать, мистер Сандерленд. Предоставьте это мне. Вы можете положиться на меня: я обещаю решить эту проблему эффективно и оперативно. Уверяю вас, это пустые угрозы. Этот человек блефует. Что касается идеи заплатить ему за молчание и благоразумие… ни в коем случае. Забудьте об этом — он явный социопат. Мы должны занять твердую позицию».

Только позже, приглашая Шелли войти в кабинет, Маршал понял, что совершил грубейшую ошибку: впервые за свою многолетнюю практику он нарушил право пациента на конфиденциальность. Он запаниковал, когда ему позвонил Сандерленд. Как он мог ляпнуть тогда про социопатию? Он ничего не должен был говорить Сандерленду про Мерримена.

Он был вне себя. Если Мерримен узнает об этом, он подаст на него в суд за профессиональную халатность, а если он поймет, что Международная ассоциация колеблется, то потребует с них еще больше денег. Ситуация выходила из-под контроля.

Есть только один разумный выход, решил Маршал: как можно скорее связаться с доктором Сандерлендом и признать опрометчивость своего заявления: временное и вполне естественное помутнение рассудка, вызванное конфликтом лояльности, а именно желанием действовать одновременно во благо и Международной ассоциации, и своего пациента. Несомненно, доктор Сандерленд отнесется к этому с пониманием, и совесть не позволит ему пересказывать кому-либо замечания Маршала относительно его пациента. Разумеется, это не поможет ему восстановить свою репутацию ни в национальных, ни в международных психоаналитических кругах, но Маршал больше не мог думать ни о своем имидже, ни о своем политическом статусе: теперь он должен был бросить все усилия на стабилизацию ситуации.

Шелли вошел в кабинет и дольше, чем обычно, задержался у скульптуры Мюслера.

«Как мне нравится этот оранжевый шар, док. Если вы когда-нибудь надумаете продавать его, дайте мне знать. Я буду трогать его перед каждой игрой и стану спокойным и сдержанным. — Шелли плюхнулся на свой стул. — Ну что, доктор, мне уже немного лучше. Ваши интерпретации помогают. Я стал намного лучше играть в теннис; я играл как заведенный. Мы с Вилли тренировались по три-четыре часа в день, и, сдается мне, у нас есть все шансы выиграть турнир в Ла-Коста на следующей неделе. Так что с этим все в порядке. Но мне надо теперь разобраться и со всем остальным. Именно этим я хочу заняться».

«Со всем остальным?» — переспросил Маршал, хотя прекрасно понял, что имеет в виду Шелли.

«Вы знаете. То, над чем мы работали на прошлом сеансе. «Маячки». Хотите еще раз попробовать? Освежить память? Десяти долларовая купюра… у вас пять попыток угадать, в какой она руке, потом у меня пять попыток».

«Нет, нет, в этом нет необходимости. Я понял, в чем суть дела… вы очень доходчиво мне это объяснили. Но в конце прошлого сеанса вы сказали, что у вас есть несколько идей относительно того, как мы построим нашу дальнейшую работу».

«Именно так. Вот мой план. В последний раз из-за «маячков» вы потеряли сорок баксов; в общем, я уверен, что разбрасываюсь «маячками» направо и налево, когда играю в покер. А почему я разбрасываюсь «маячками»? Из-за стресса, из-за «ненормативной терапии» доктора Пейнда. Вы ведь так сказали?»

«Что-то в этом роде».

«Я думал, это ваши слова».

«Кажется, я сказал «ненормативные методы».

«Хорошо. «Ненормативные методы». Разницы никакой. Из-за ненормативных методов Пейнда у меня появились вредные нервные привычки в игре в покер. На прошлой неделе вы продемонстрировали свои «маячки», а у меня их сотни, и я демонстрирую их, когда играю в покер. Я ни капли не сомневаюсь, я на все сто процентов уверен, что именно поэтому дружеские партии стоили мне сорок тысяч долларов».

«Хорошо, продолжайте, — сказал Маршал. Он насторожился. Он привык потакать своим пациентам во всем и всегда сразу же соглашался выполнять все их прихоти, но сейчас в воздухе запахло порохом. — А при чем здесь терапия? — поинтересовался он. — Надеюсь, вы не думаете, что я буду играть с вами в покер? Я не играю в азартные игры, я не умею играть в покер. Как вы собираетесь узнать какие-то покерные премудрости, играя со мной?»

«Да что вы, док? Кто говорит о том, чтобы играть с вами в покер? Хотя, не буду отрицать, у меня была такая мысль. Нет, все, что нам здесь нужно, так это реальная ситуация: вы будете наблюдать, как я играю самую настоящую партию с высокими ставками и соответствующим напряжением, а по результатам этого наблюдения расскажете мне, какие мои действия выдают мои карты — и из-за которых я теряю деньги».

«Вы хотите, чтобы я пошел с вами на игру и смотрел, как вы играете?» Маршал почувствовал облегчение. Каким бы эксцентричным ни было это предложение, все же оно было лучше того, чего он боялся несколько минут назад. Сейчас он готов согласиться на любое предложение, если это поможет ему отвязаться от доктора Сандерленда и больше никогда не видеть Шелли в своем кабинете.

«Вы шутите? Вы пойдете со мной к ребятам? Вот это будет картина! Я пришел на игру с личным мозгоправом! — Шелли хохотал, хлопая по коленям. — О боже… потрясающе! Док, мы с вами войдем в легенду, вы и я — я появляюсь на игре с личным мозгоправом и его кушеткой… Да ребята будут припоминать мне это в следующем тысячелетии!»

«Рад, что вы находите эту идею такой забавной, мистер Мерримен. Не уверен, что я понимаю вас. Может, вам стоит рассказать мне ваш план?»

«У нас есть только один выход. Вы должны сходить со мной в казино, где играют профессионалы, и посмотреть, как я буду играть. Нас никто не узнает. Мы будем инкогнито».

«Вы хотите, чтобы я поехал с вами в Лас-Вегас? Бросил всех остальных пациентов?»

«Да что вы в самом деле, док. Нервный вы какой-то сегодня. Первый раз вижу вас в таком состоянии. Кто говорит о Вегасе или о том, чтобы что-то или кого-то отменять? Все намного проще. В двадцати минутах езды к югу, на съезде с шоссе, которое ведет в аэропорт, есть первоклассная игровая комната, называется «Avocado Joe’s».

Что мне от вас нужно — и это последняя моя просьба — это один вечер вашего времени. Два-три часа. Вы должны наблюдать за всеми моими действиями во время игры. В конце каждой партии я буду открывать вам свои карты, чтобы вы знали, с чем я играл. Вы должны увидеть, как я веду себя, когда выпадает хорошая карта, когда я блефую, когда я беру карту в надежде собрать боут или флеш, когда я спокоен и мне все равно, какие придут карты. Вы должны увидеть все: движения рук, жесты, мимику, глаза, как я перебираю фишки, как дергаю себя за ухо, как чешу промежность, пощипываю нос, кашляю, сглатываю — все».

«Вы сказали, что это ваша последняя просьба?» — уточнил Маршал.

«Да! Ваша работа будет окончена. Дальше я справлюсь сам. Мне надо будет усвоить информацию, которую вы мне предоставите, проанализировать ее и использовать в будущем. После «Avocado Joe’s» вы свободны; вы сделаете все, на что только может быть способен мозгоправ».

«А… уф-ф… а мы можем как-нибудь оформить это?» Маршал судорожно соображал. Официальное благодарственное письмо, написанное Шелли, может стать его спасением: он сразу же перешлет его по факсу Сандерленду.

«То есть вы хотите получить некое письмо, в котором будет говориться, что терапия была успешной?»

«Да, что-то в этом роде, что-то совершенно неформальное, только для нас с вами, чтобы там говорилось, что моя работа с вами была успешной, что я избавил вас от всех симптомов», — пояснил Маршал.

Шелли помолчал — ему тоже нужно было все обдумать. «Я могу на это согласиться, док… в обмен на письмо, в котором вы выразите свое удовлетворение моим прогрессом. Оно может помочь мне заткнуть пару прорех в отношениях с женой».

«О’кей, давайте-ка я еще раз попробую понять, как все это будет выглядеть, — сказал Маршал. — Я прихожу в «Avocado Joe’s» и наблюдаю за вами во время игры. Потом мы обмениваемся письмами, и на этом наше сотрудничество заканчивается. Так? Договорились?» Маршал протянул руку.

«Скорее всего это займет два с половиной часа — мне нужно будет проинструктировать вас перед игрой, да и после игры нам потребуется какое-то время, чтобы вы рассказали мне о результатах».

«Хорошо. Значит, два с половиной часа».

Мужчины пожали друг другу руки.

«Так, — сказал Маршал, — а когда мы с вами встретимся в «Avocado Joe’s»?

«Давайте сегодня вечером? В восемь? Завтра мы с Вилли уезжаем на неделю в Ла-Коста».

«Сегодня у меня не получится. Я провожу занятия».

«Жаль, мне и правда не терпится начать. А отказаться нельзя?»

«Об этом не может быть и речи. Я обещал».

«Ладно. Посмотрим. Я вернусь через неделю; как насчет следующей пятницы — в восемь вечера в «Avocado Joe’s»? Встретимся в тамошнем ресторане».

Маршал кивнул. Проводив Шелли, он упал в кресло, чувствуя, как по телу прокатывается волна облегчения. Удивительно! Что происходит, недоумевал он. Он, один из ведущих психоаналитиков мира, испытывает облегчение, с благодарностью ожидая встречи с пациентом в «Avocado Joe’s».

Раздался стук в дверь. Шелли вошел в кабинет и сел на свой стул. «Забыл вам кое-что сказать, док. В «Avocado Joe’s» запрещено околачиваться у столов и наблюдать за игроками в покер. Вам придется участвовать в игре. Вот, я принес вам книжку».

На обложке книги, которую протянул ему Шелли, Маршал прочел: «Техасский холдем: так играют в Техасе».

«Не бойтесь, док, — сказал Шелли, заметив ужас в глазах Маршала. — Это простая игра. Сначала две закрытые, потом пять открытых карт. В книге все написано. На следующей неделе, перед игрой, я расскажу вам все, что вам может понадобиться. Просто сбрасывайте каждую сдачу — тогда вы проиграете только начальную ставку. Вы не сможете проиграть много».

«Вы серьезно? Я должен буду играть?»

«Вот что я вам скажу, док. Пожалуй, я оплачу часть вашего проигрыша. А если вам придет хорошая карта, оставайтесь в игре, делайте ставки — и выигрыш ваш. Сначала прочитайте книгу, а когда мы встретимся, я объясню вам все остальное. Это выгодная сделка, док».

Шелли поднялся и вразвалочку вышел из кабинета, походя погладив оранжевый шар.

Он еще говорит, что это выгодная сделка. Мистер Мерримен, для меня выгодная сделка — это когда мне больше не придется иметь дело ни с вами, ни с вашими выгодными сделками.

Неделю за неделей, сеанс за сеансом Эрнест обливался потом, работая с Кэрол. Их встречи были пронизаны сексуальным напряжением, и, хотя Эрнест изо всех сил защищал свои бастионы, Кэрол все же удавалось пробивать в них бреши. Они встречались дважды в неделю, и он изо всех сил старался скрыть от нее тот факт, что она полностью завладела его мыслями. В дни встреч Эрнест просыпался с острым ощущением предвкушения. Он видел лицо Каролин в зеркале — она наблюдала, как он с удвоенным усердием скребет щеки бритвой. Он старался бриться как можно чище и брызгался одеколоном «Royall Lyme».

«Дни Каролин» были днями парадной формы. Для нее он берег свои самые узкие брюки, самые свежие, самые яркие рубашки, самые стильные галстуки. Пару недель назад Кэрол хотела подарить ему один из галстуков Уэйна — ее муж был уже слишком плох и не выходил из дому, объясняла она, а в их квартире в Сан-Франциско было практически негде хранить одежду, поэтому она раздала уже почти все его деловые костюмы. Эрнест, к вящему негодованию Каролин, разумеется, отказался принять этот подарок, несмотря на то что она в течение всего сеанса пыталась уговорить его. Но на следующее утро, одеваясь, понял, как ему на самом деле хотелось бы иметь такой галстук.

Он был восхитителен: дерзкий радужный цветок ярко-зеленого цвета окружали маленькие мерцающие темные цветочки в японском стиле. Эрнест попытался найти что-то подобное в магазинах, но тщетно — галстук явно был эксклюзивный. Он даже пытался придумать, как выспросить у нее, где она его купила. Возможно, если бы она попыталась предложить злополучный галстук снова, он бы сказал, что к концу терапии, через пару лет, галстук придет в полную негодность.

Еще дни Каролин были днями обновок. Сегодня это был новый жилет и брюки, которые он купил на ежегодной распродаже в «Wilkes Bashford». Бежевый жилет «под рогожку» отлично сочетался с розовой сорочкой на пуговицах и коричневыми брюками в елочку. Наверное, думал он, жилет смотрится более выигрышно без пиджака. Он повесит пиджак на спинку кресла, а сам останется в рубашке, жилете и галстуке. Эрнест повертелся перед зеркалом. Да, именно так. Немного вызывающе — но ничего страшного.

Эрнесту нравилось смотреть на Каролин: как она грациозной походкой входила в его кабинет, как она пододвигала стул поближе к нему, прежде чем сесть. Ему нравилось первое мгновение сеанса, когда они смотрели друг другу в глаза и только потом начинали работать. И больше всего ему нравилось ее обожание, нравилось, как она рассказывает, как мастурбирует, представляя себе его, — фантазии, которые стали еще более красочными, еще более возбуждающими, еще более волнующими. Сеанс всегда казался ему слишком коротким, и, когда он заканчивался, Эрнест не раз бросался к окну, чтобы посмотреть, как Каролин спускается по ступенькам. Последние два раза он с удивлением замечал, что она, судя по всему, переобулась в кроссовки в приемной и теперь бежала вверх по Сакраменто-стрит!

Восхитительная женщина! Боже, ну почему они не познакомились в том книжном магазине, почему сейчас она была его пациенткой! Эрнесту нравилось в ней все: ее острый ум и энергия, огонь, пылающий в ее глазах, пружинистая походка и гибкое тело, ее гладкие узорчатые чулки, легкость и откровенность, с которыми она говорила о сексе — о своем желании, о мастурбации, о любовниках на одну ночь.

И ему нравилась ее ранимость. Она скрывалась под маской жесткой и резкой женщины (которая скорее всего появилась и укрепилась из-за работы в суде), но, при тактичном стимулировании, была готова открыть доступ к болезненным точкам. Например, таким, как страх передать дочери ожесточенное отношение к мужчинам, ранний уход отца, скорбь о матери, отчаяние, вызванное жизнью с мужчиной, которого она не любила.

Несмотря на эротическую привязанность к Каролин, Эрнест ни на шаг не отходил от терапевтических перспектив и держал себя под строгим надзором. И, насколько он мог видеть, он проводил крайне эффективную терапию. Он очень хотел помочь ей, действовал фокусированно и снова и снова подводил ее к значимым инсайтам. Не так давно он поставил ее лицом к лицу со всеми последствиями горечи и обиды, которые она испытывала в течение всей своей жизни, и с тем фактом, что она и представить себе не могла, что есть люди, которые относятся к жизни иначе.

Когда Каролин пыталась помешать ходу терапевтического процесса, а случалось это на каждом сеансе — она начинала отвлекаться на посторонние вопросы о его личной жизни или умолять о более тесном физическом контакте, — Эрнест давал ей решительный отпор. Возможно, даже слишком решительный — особенно в последний раз, когда Каролин попросила его посидеть с ней несколько минут на кушетке, а он ответил дозой терапии экзистенциального шока. Он нарисовал линию на листе бумаги, начало ее назвал днем ее рождения, а конец — днем смерти. Он дал этот лист Каролин и попросил ее нарисовать крестик там, где она себя ощущает на линии своей жизни в данный момент. И попросил ее не торопиться отвечать, а подумать несколько минут.

Эрнест уже использовал эту методику в работе с другими пациентами, но еще никогда не сталкивался с такой острой реакцией. Каролин поставила крестик в трех четвертых пути от начала, две-три минуты сидела молча, уставившись на линию, а потом произнесла: «Какая маленькая жизнь!» и разрыдалась. Эрнест просил ее рассказать больше об этом, но она лишь качала головой и говорила: «Я не знаю, я не знаю, почему я так плачу».

«Думаю, я знаю, Каролин. Вы плачете о своей непрожитой жизни, которую вы похоронили в душе. Думаю, в результате нашей с вами работы мы сможем освободить какую-то часть этой жизни».

После этих слов она расплакалась еще сильнее и опять поспешно покинула кабинет. И опять не обняла его.

Эрнесту всегда нравилось обнимать ее на прощание — это стало традиционным завершением их сеансов, но все остальные просьбы Каролин о физическом контакте он твердо отклонял, разве что соглашался иногда посидеть с ней немного на кушетке. Обычно эти сидячие интерлюдии Эрнест прекращал через несколько минут или раньше, если Каролин придвигалась к нему слишком близко или сам он слишком возбуждался.

Эрнест не был слепцом — он прекрасно осознавал все эти тревожные сигналы, поступающие изнутри. Он понимал, что это его волнение, связанное с Каролин, было дурным предзнаменованием. То же самое он мог сказать и о том, что она проникла в его фантазии, в том числе и эротические. Больше всего Эрнеста беспокоил тот факт, что местом действия его фантазий неизменно становился его кабинет. Он получал несказанное наслаждение, представляя, как Каролин сидит в кабинете напротив него и рассказывает о своих проблемах, и ему достаточно просто поманить ее пальцем, чтобы она пересела к нему на колени. Он просит ее не прерывать свой рассказ, а сам медленно расстегивает ее блузку, бюстгальтер, ласкает и целует грудь, нежно снимает чулки, аккуратно спускается на пол вместе с ней и, пока она продолжает говорить с ним как пациентка с терапевтом, восхитительно проскальзывает в нее, входит все глубже и начинает медленно двигаться, приближаясь к вожделенному оргазму.

Фантазии вызывали не только возбуждение, но и отвращение — они подрывали основы жизни во благо людей, которой он посвятил себя. Он прекрасно понимал, что сексуальное возбуждение в его фантазиях разжигало ощущение абсолютной власти над Каролин, недопустимое в терапевтической ситуации. Людям всегда нравилось нарушать сексуальные табу. Еще в прошлом веке Фрейд говорил, что табу были бы не нужны, не будь запрещенное поведение столь заманчиво. Но даже ясное понимание источника возбуждения, наполнявшего фантазии, не лишало их силы и очарования.

Эрнест понимал, что ему нужна помощь. Сначала он опять обратился к специализированной литературе по эротическому переносу и нашел там даже больше, чем ожидал. С одной стороны, ему стало легче, когда он понял, что над этой дилеммой бились поколения терапевтов. Многие пришли к такому же выводу, что и он сам: терапевт не должен избегать эротического материала в работе с пациентом, не должен реагировать на него неодобрительно, высказывать осуждение, иначе эти мысли уйдут в подсознание, и пациент придет к выводу, что его желания опасны и вредоносны. Фрейд утверждал, что эротический перенос может и должен стать значимым источником информации. Одна из его изящных метафор гласит: нежелание исследовать эротический перенос подобно спиритическому сеансу, на котором вызванного из мира теней духа отпускают, не задав ему ни единого вопроса.

Эрнеста отрезвил тот факт, что подавляющее большинство терапевтов, которые вступали в сексуальные отношения с пациентками, утверждали, что дарили им любовь. «Но не думайте, что это любовь, — писали многие. — Это не любовь, а всего лишь одна из форм сексуального насилия». Такой же отрезвляющей была информация о том, что многие терапевты, ставшие любовниками своих пациенток, думали, как и он сам, что жестоко лишать радости секса пациента, который так нуждается, так желает этого!

Другие авторы предполагали, что интенсивный эротический перенос не может существовать долгое время, если сам терапевт неосознанно этому не способствует. Известный психоаналитик советовал терапевтам проанализировать собственную половую жизнь и убедиться, что «бюджет либидо и нарциссических импульсов достаточно положителен». Это прозвучало вполне правдоподобно, и Эрнест решил сбалансировать бюджет либидо, возобновив отношения с Маршей — старой знакомой, с которой у него был пусть и не страстный, но приносящий сексуальное удовлетворение роман.

Идея неосознанного пособничества обеспокоила Эрнеста. Он вполне мог допустить, что он сам завуалированно передает Каролин свою похоть: она теряется, получая одновременно противоречащие друг другу вербальные и невербальные послания.

Другой психиатр, который пользовался особым уважением Эрнеста, писал, что даже самые великие терапевты в отчаянии обращаются к сексуальным отношениям, осознав свою неспособность помочь пациенту, когда вера в себя как во всемогущего целителя терпит крах. Это не про него, думал Эрнест, но он знает одного терапевта, которого постигла именно такая участь: Сеймур Троттер! Чем больше он думал о Сеймуре — насколько тот был высокомерен, как гордился тем, что его считают «последней надеждой» в терапии, как утверждал, что, поставив перед собой задачу, способен вылечить любого пациента, — тем лучше понимал, что произошло между ним и Белль.

Эрнест обратился за помощью к друзьям. Больше всего он надеялся на Пола. О том, чтобы поговорить с Маршалом, не могло быть и речи. Его реакцию нетрудно было предсказать: во-первых, осуждение, потом на голову Эрнест обрушится его гнев за отступление от традиционной методики, а потом — безапелляционное требование прекратить работу с этой пациенткой и пройти повторный курс психоанализа.

К тому же Маршал уже не был его супервизором. На прошлой неделе ряд любопытных событий заставил Эрнеста отказаться от его услуг в этом качестве. Полгода назад к Эрнесту обратился новый пациент, Джесс. Он досрочно прекратил курс терапии у одного известного в Сан-Франциско психоаналитика, с которым работал уже два года. Когда Эрнест поинтересовался, что стало причиной этого шага, Джесс рассказал ему странную историю.

Джесс, неутомимый бегун, тренировался в парке Голден-Гейт и заметил странное шевеление в алых зарослях плакучего японского клена. Подойдя поближе, он увидел жену своего терапевта в страстных объятиях закутанного в шафран буддийского монаха.

Перед ним встала дилемма. Джесс даже не сомневался, что видел жену своего терапевта: в свое время он ходил на курсы икебаны, а она была известным мастером школы Согэцу — наиболее инновационной среди традиционных школ. Он дважды встречал ее на конкурсах по икебане.

Что делать? Психоаналитик общался с ним формально, держал пациента на расстоянии, и Джесс не испытывал к нему особой привязанности, но он был превосходным специалистом и очень помог ему, так что Джесс не хотел причинять ему боль, рассказывая горькую правду о жене. Но, с другой стороны, как он мог продолжать лечение, скрывая такой секрет? Единственный выход, решил Джесс, — прекратить лечение под предлогом неразрешимых проблем с расписанием сеансов.

Джесс понимал, что все еще нуждается в терапии, и по рекомендации своей сестры, клинического психолога, обратился к Эрнесту. Джесс родился в Сан-Франциско в богатой семье с не менее богатой родословной. Амбициозный отец, банкир, надеялся сделать сына своим преемником и передать ему семейный бизнес. Он фактически задавил сына своими амбициями, и Джесс бунтовал по любому поводу: за неуспеваемость его исключили из колледжа, два года бездельничал, пристрастился к алкоголю и кокаину. Пережив болезненное расставание в женой, с которой прожил пять лет, он начал понемногу налаживать свою жизнь. Сначала — длительная госпитализация и последующая амбулаторная реабилитационная программа по снятию алкогольной и наркотической зависимости, потом обучение ландшафтному дизайну — он сам выбрал эту профессию, потом — два года терапии у Маршала и неукоснительные тренировки и бег для восстановления физического состояния.

В первые полгода работы с Эрнестом Джесс рассказывал, почему ушел от предыдущего терапевта, но отказывался назвать его имя. Сестра слишком часто рассказывала ему, как терапевты любят посплетничать друг о друге. Но шли недели, Джесс начал доверять Эрнесту и однажды вдруг раскрыл эту тайну: предшественника Эрнеста звали Маршал Стрейдер.

Известие ошеломило Эрнеста. Только не Маршал Стрейдер! Только не его несокрушимый супервизор — скала Гибралтар! Эрнест столкнулся с той же дилеммой, которую пришлось решать Джессу. Он не мог сказать Маршалу правду, так как был связан профессиональной клятвой конфиденциальности, и не мог продолжать работать с ним, скрывая столь горький секрет. Но это была не такая уж большая проблема, так как Эрнест давно уже подумывал отказаться от супервизорства, и эта новость дала ему необходимый стимул.

Так что Эрнест с дрожью в коленях сообщил Маршалу о своем решении. «Маршал, я уже давно думаю, что пришло время закончить наше сотрудничество. Вы многому меня научили, и вот в возрасте тридцати восьми лет я решил попрощаться с вами и начать самостоятельную жизнь».

Эрнест был готов встретить активное сопротивление Маршала. Он знал, что услышит от своего супервизоа: вне всякого сомнения, Маршал будет настаивать на анализе мотивов столь поспешного разрыва. Он наверняка захочет узнать, когда Эрнест принял это решение. Что же касается патетического стремления Эрнеста к самостоятельности, Маршал в момент расставит все по местам. Он скажет, что это лишь очередное проявление подросткового иконоборчества; он даже намекнет, что эта импульсивность говорит о незрелости Эрнеста и отсутствии у него потребности в самопознании, столь необходимой для работы в Институте психоанализа.

Как ни странно, но ничего подобного Эрнест от него не услышал. Маршал выглядел уставшим и растерянным. «Да, возможно, пришло время расставаться. Мы всегда можем возобновить наше сотрудничество в будущем. Удачи вам, Эрнест. И мои наилучшие пожелания», — безразлично ответил он.

Но эти слова и отказ от супервизорства не принесли Эрнесту облегчения. Наоборот, он был в замешательстве. Он был разочарован. Лучше услышать осуждение, чем такое безразличие.

Потратив полтора часа на изучение длинной статьи, посвященной роли сексуальности в терапевтических отношениях, которую Пол прислал ему по факсу, Эрнест набрал номер друга:

«Спасибо за «Кабинетных Ромео» и «Влюбленных докторов»! Пол, боже правый!»

«О, я так понимаю, ты получил мой факс».

«К сожалению, да».

«Почему «к сожалению», Эрнест? Подожди-ка минутку, я перейду на радиотелефон и к моему удобному креслу. Сдается мне, это будет драматический разговор… ага… Итак, почему же «к сожалению»?

«Потому что моя ситуация в корне отличается от твоих «Кабинетных Ромео»! Автор этой статьи поливает грязью нечто очень ценное, нечто такое, о чем он не имеет ни малейшего представления. Таким вульгарным языком можно опошлить любые тонкие материи».

«Тебе так кажется потому, что ты смотришь на ситуацию изнутри и не видишь, что же происходит на самом деле. Но тебе необходимо понять, как все это выглядит со стороны. Эрнест, после нашего последнего разговора я очень беспокоюсь за тебя. Только послушай, что ты говоришь: «глубокая искренность, любовь к пациенту, тактильная депривация, быть достаточно гибким, чтобы дать ей ту физическую близость в терапии, в которой она нуждается». Мне кажется, что у тебя, черт побери, тормоза отказали! Я думаю, что ты идешь семимильными шагами к серьезным неприятностям. Послушай, ты же хорошо меня знаешь. С тех самых пор, как мы начали работать в этой области, я не устаю высмеивать ортодоксальных фрейдистов, так?»

Эрнест пробормотал, что, мол, так.

«Но когда Верховный Отец говорит, что, «находя объект любви, мы всегда заново обретаем его», я понимаю, что в этом что-то есть. Эта пациентка задевает какие-то струны в твоей душе, вызывает в тебе что-то, что возникло не здесь и не сейчас».

Эрнест молчал.

«Хорошо, Эрнест. Отгадай загадку: какая женщина безоговорочно и безоглядно любила каждую молекулу твоего тела? У тебя есть три попытки!»

«О нет, Пол. Только не надо опять рассказывать мне всю эту чушь про мать. Я никогда не отрицал, что у меня была хорошая, заботливая мать. Она в первые пару лет задала мне отличный старт; у меня сформировалось базовое доверие — вот, наверное, откуда берется моя беспорядочная откровенность. Но она не была такой уж хорошей матерью, когда я стал самостоятельным; до самой своей смерти она так и не простила меня за то, что я бросил ее. Так на что ты намекаешь? Что на заре жизни я получил мощный импринтинг, как желторотый утенок, и с тех пор все это время искал двойника моей мамы-утки?

А даже если так, — продолжал Эрнест. Он свою речь знал — у них с Полом уже были такие споры в прошлом. — Даже если так — хорошо, я согласен. Частично. Но ты со своим редукционизмом пытаешься убедить меня в том, что я, взрослый человек, только и думаю, как бы найти всепрощающую мамочку. Чушь! Я да и все мы представляем собой нечто большее. Ты да и весь психоанализ идете по ложному пути потому, что забываете о том, что в настоящем существуют реальные взаимоотношения, не предопределенные прошлым, возникшие в данный конкретный момент времени, когда две души соприкасаются, и тогда на них влияет скорее будущее, чем прошлое и детские воспоминания. Они испытывают влияние «еще не», влияние того, что уготовила нам судьба. Нашего товарищества, нашего стремления объединиться и вместе переносить жесткие экзистенциальные повороты жизни. И эта форма отношений — чистота, принятие, взаимность, равенство — это спасительная и мощнейшая сила, которую мы можем использовать для исцеления».

«Чистота? Чистота? — Пол слишком хорошо знал Эрнеста, чтобы попасться на его ораторские штучки и позволить сбить себя с толку. — Чистота отношений? Да если бы они были чистыми, я бы тебе слова не сказал! Ты просто сходишь с ума по этой женщине, Эрнест. Ради всего святого, признай это!»

«Единственное, о чем идет речь, — это асексуальное объятие в конце сеанса. Я держу ситуацию под контролем. Да, она фигурирует в моих фантазиях. Это я признаю. Но они так и останутся фантазиями».

«Я буквально вижу, как ее фантазии и твои фантазии сплетаются в страстном менуэте там, в стране фантазий. Эрнест, успокой меня, скажи мне правду. Только это? Никаких других прикосновений? Когда вы сидите на кушетке? Безобидный поцелуй?»

Эрнест вдруг вспомнил, как ласкал мягкие волосы Каролин, когда она прижималась к нему. Но он знал, что друг не только не поймет его, но и опошлит эту ситуацию. «Нет, только это. Больше никаких контактов. Поверь мне, Пол, я провожу отличную терапию с этой женщиной. Все под контролем».

«Если бы я так думал, я бы не стал изводить тебя вопросами. В этой женщине есть что-то такое, чего я не могу понять. Почему она продолжает давить на тебя вот так сеанс за сеансом. Даже после того, как ты расставил все точки над «i». Или тебе показалось, что ты их расставил. Я не сомневаюсь в том, что ты великолепен, — кто бы смог устоять против такого красавца-мужчины. Нет, происходит что-то другое. Я уверен, ты сам подталкиваешь ее… Хочешь совет, Эрнест? Так вот, я рекомендую тебе бросить все это. Сейчас же! Передай ее женщине-терапевту. И прекрати этот свой эксперимент с самораскрытием! Или откровенничай с мужчинами-пациентами — по крайней мере, пока».

Когда Пол повесил трубку, Эрнест принялся мерить шагами кабинет. Он всегда говорил Полу правду, и, обманув его, он почувствовал себя одиноким. Чтобы отвлечься, он занялся корреспонденцией. Чтобы продлить страхование от профессиональной небрежности, он должен был заполнить анкету, изобилующую вопросами относительно его взаимоотношений с пациентами. Вопросы были сформулированы предельно четко. Вы когда-либо прикасались к пациентам? Если да, то как? И к женщинам, и к мужчинам? Как долго? К каким частям тела вы прикасались? Прикасался ли он когда-нибудь к груди, ягодицам или другим интимным частям тела пациентов? Эрнест боролся с искушением порвать опросник в клочья. Но не осмелился. В эти времена бурных судебных разбирательств никто не осмеливался заниматься терапевтической практикой без страхования от профессиональной небрежности. Он снова взял в руки анкету и ответил «да» на вопрос «Вы когда-либо прикасались к пациентам?» На вопрос «Если да, то как?» он ответил: «Только рукопожатие». На все остальные вопросы он ответил «нет».

После этого Эрнест открыл карту Каролин, чтобы подготовиться к сеансу. На мгновение его мысли вернулись к разговору с Полом. Передать Каролин терапевту-женщине? Она не согласится. Прекратить эксперимент? Зачем? Эксперимент идет, он продолжается. Перестать быть откровенным с пациентами? Никогда! Истина привела меня сюда, истина и поможет найти выход!

В пятницу вечером, прежде чем запереть офис, Маршал оглядел любимые вещи. Все было на месте: в полированной горке розового дерева мерцали бокалы для шерри на изогнутых ножках, светилось Золотое Кольцо Времени. Но ничто не могло развеять его мрачное настроение или ослабить напряжение, сковавшее его горло.

Закрыв дверь, он остановился и попытался проанализировать причины своего беспокойства. Оно было вызвано не только предстоящей встречей с Шелли в «Avocado Joe’s» через три часа, хотя, видит бог, он действительно волновался по этому поводу. Нет, была другая причина: Адриана. В начале недели она снова не пришла на сеанс и не позвонила, чтобы отменить его. Маршал был сбит с толку. Просто в голове не укладывается: с ее воспитанием и общественным положением Адриана просто не может себя так вести. Маршал заплатил себе очередные двести долларов из полученной от Питера суммы, и на этот раз сомнения его не мучили. Он сразу же позвонил Адриане и попросил ее связаться с ним как можно скорее.

Возможно, он совершил ошибку, согласившись работать с ней, пусть даже в рамках краткосрочной терапии. Вероятно, у нее были и другие мысли по поводу супружества, о которых она не говорила Питеру, и ей, наверное, было неловко обсуждать с ним это. В конце концов, он же лечил Питера, Питер платил ему, теперь он вложил деньги в предприятие Питера. Да, чем больше Маршал думал об этом, тем больше убеждался в том, что сделал ошибку. Именно в этом, напомнил он себе, и заключается проблема с нарушением границ: он ступил на скользкую дорожку, и удержаться на ногах становится все сложнее.

Три дня прошло, а Адриана так и не ответила на его звонок. Маршал никогда не звонил пациентам больше одного раза, но сейчас он открыл дверь, вернулся в офис и снова набрал ее номер. В этот раз он услышал, что линия отключена! В телефонной компании ему не удалось ничего узнать.

По дороге домой Маршал обдумывал два диаметрально противоположных объяснения сложившейся ситуации. Либо Адриана, вероятно, не без вмешательства отца, серьезно поссорилась с Питером и теперь не хотела иметь дело с терапевтом, с ним связанным. Или же Адриане надоело бороться с отцом, и она просто сбежала, под влиянием импульса села в самолет и улетела к Питеру в Цюрих — на последнем сеансе она говорила, что ей будет трудно расставаться с ним.

Но ни одна из этих гипотез не могла объяснить, почему она не звонит Маршалу. Нет, чем больше Маршал думал об этом, тем сильнее крепла его уверенность в том, что произошло что-то очень нехорошее. Болезнь? Смерть? Самоубийство? Теперь он понял, что нужно делать: немедленно звонить Питеру в Цюрих! Маршал посмотрел на свой «Ролекс», точный до миллисекунды. Шесть вечера. В Цюрихе сейчас три часа ночи. Ему придется подождать до конца встречи с Шелли и позвонить Питеру в полночь — в девять утра по швейцарскому времени.

Открыв гараж, чтобы поставить машину, Маршал увидел, что автомобиля жены в гараже не было. Опять ее нет дома вечером. Как всегда. Сейчас это происходило так часто, что Маршал уже не мог разобраться в ее расписании: задерживалась ли она в клинике, уехала в аспирантуру на одно из оставшихся занятий по клинической психологии, или на курсы по икебане, или на выставку икебаны, или медитировала в Центре дзен.

Маршал открыл холодильник. Пусто. Ширли все еще не готовила. Как обычно, на кухонном столе она оставила ему очередную цветочную композицию. Под вазой его ждала записка: Ширли обещала вернуться к десяти. Маршал бросил быстрый взгляд на икебану: простая композиция из трех лилий — двух белых и одной шафрановой. Длинные изящные стебли белой и шафрановой лилий были переплетены между собой. Между ними густо росли малиновые ягоды третьей лилии, которая отступала от них практически на всю длину стебля, опасно перевешиваясь за край потрескавшейся бледно-лиловой чаши.

Зачем она оставляла ему эти цветочные композиции? Вдруг Маршал вспомнил, что в последнее время она часто использует белые и шафрановые лилии. Словно пытается донести до него какое-то послание. Но он сразу же отогнал от себя эту мысль. Как можно тратить столько времени на эту чушь, с раздражением думал он. Есть множество более полезных способов времяпрепровождения. Например, можно приготовить обед. Можно пришить пуговицы на его рубашки. Можно закончить диссертацию, какой бы чудной она ни была, потому что только тогда она сможет брать с пациентов плату за сеансы. У Ширли отлично получается требовать равноправия, думал Маршал, а еще она прекрасно умеет разбазаривать свое время и, пока муж оплачивает все счета, с удовольствием откладывает момент вступления во взрослую кредитоспособную жизнь.

Ну уж он-то знал, как использовать свое время. Отодвинув икебану, Маршал раскрыл дневной выпуск «Examiner» и подсчитал свой дневной доход. Потом, так и не избавившись от напряженности и тревоги, решил, что успеет еще потренироваться, схватил спортивную сумку и отправился в спортивный зал. Потом, в ресторане «Avocado Joe’s», он найдет что-нибудь перекусить.

В ночь перед встречей с Каролин Эрнесту приснился яркий сон. Он вскочил и записал его: Я бегу по зданию аэропорта. В толпе пассажиров я замечаю Каролин. Я очень рад видеть ее. Я бегу к ней и пытаюсь обнять, но у нее в руках сумка, так что эти объятия получаются неуклюжими и не приносят мне удовольствия.

Вспомнив утром этот сон, Эрнест вспомнил, к какому решению пришел после разговора с Полом: истина привела меня сюда, истина и поможет найти выход! Он решил сделать то, чего никогда раньше не делал. Он расскажет пациентке свой сон.

Так он и поступил. Кэрол была заинтригована: Эрнест рассказывает ей сон, в котором он обнимает ее. После последнего сеанса Кэрол начала думать, а не заблуждается ли она в отношении Эрнеста. Она теряла надежду заставить его скомпрометировать себя. И вот сегодня, сейчас, он говорит, что видит ее во сне. Может, это приведет их к чему-то, думала она. Но без особой уверенности: она понимала, что ситуация вышла из-под контроля. Для мозгоправа Эрнест вел себя совершенно непредсказуемо; практически на каждом сеансе он говорил или делал что-то, что удивляло ее. И практически на каждом сеансе он открывал ей что-то о ней самой, о чем она и не догадывалась.

«Да уж, Эрнест, это действительно странно, потому что я тоже видела вас во сне сегодня. Не это ли Юнг называл синхронистичностью?»

«Не совсем так. Думаю, синхронистичностью Юнг называл совпадение двух связанных между собой явлений, один из которых относится к субъективной реальности, а другой — к объективной, физической. Помнится, он где-то описывал случай из своей практики: они с пациентом разбирали сон, в котором фигурировал древнеегипетский скарабей, и вдруг увидели, что в окно бьется настоящий жук, словно пытается попасть в кабинет.

Я никогда не мог понять смысл этой концепции, — продолжал Эрнест. — Думаю, что многих людей настолько пугают случайности, которыми изобилует наша жизнь, что они утешают себя верой в некую космическую взаимосвязанность всего сущего. Меня никогда не привлекала эта идея. Почему-то случайности и мысль о безразличии природы никогда не выбивали меня из колеи. Почему совпадения вызывают такой ужас? Почему совпадение не может быть просто совпадением, и ничем иным?

Что же касается того факта, что мы видим друг друга во сне… Что вас удивляет? Мне кажется, что при такой интенсивности нашего общения и достаточно интимном его характере было бы, наоборот, удивительно, если бы мы не видели друг друга во сне! Простите меня, Каролин, вам, наверное, кажется, что я читаю нотации. Но идеи вроде этой «синхронистичности» вызывают у меня бурю эмоций: мне часто кажется, что я в ползу по ничейной земле между фрейдистским догматизмом и юнгианским мистицизмом».

«Нет, Эрнест, продолжайте, я совершенно не против. Мне даже нравится, когда вы вот так делитесь со мной своими мыслями. Но у вас есть одна привычка, которая действительно делает вашу речь похожей на нотации: вы чуть ли не после каждого слова произносите мое имя!»

«Правда? Не замечал».

«Ничего, что я говорю об этом?»

«Что вы! Я только рад. Это говорит о том, что вы начинаете воспринимать меня серьезно».

Кэрол наклонилась к Эрнесту и крепко пожала его руку.

Он ответил на ее рукопожатие и произнес: «Но нам еще много нужно сделать сегодня. Вернемся к моему сну. Скажите, что вы думаете об этом».

«О нет, Эрнест, это ваш сон. Так что это вы мне скажите, что вы думаете об этом».

«Что ж, ваша правда. На самом деле психотерапия часто появляется в снах как некое путешествие. Так что, я думаю, аэропорт из моего сна — это наша терапия. Я пытаюсь быть ближе к вам, обнять вас. Но вы выставляете препятствие — вашу сумку».

«А что представляет собой сумка, Эрнест? Я так странно себя чувствую — словно мы поменялись ролями».

«Ничего страшного, Каролин. Это даже хорошо, я только за; самое важное, чтобы мы с вами оставались честны друг с другом. Итак, первое, что приходит в голову: Фрейд часто повторял, что сумка, кошелек часто символизируют собой женские половые органы. Как я уже говорил, я не являюсь приверженцем фрейдистской догмы, но я не хочу вместе с водой выплеснуть и ребенка. У Фрейда столько разумных идей, что было бы глупо игнорировать их. К тому же однажды, несколько лет назад, я принимал участие в эксперименте: женщин под гипнозом просили представить, что они занимаются любовью с мужчиной своей мечты. Но при этом они не должны были видеть непосредственно половой акт. И поразительно большое количество женщин использовали символ сумки — то есть этот мужчина приходит к женщине и кладет что-то в ее сумку».

«То есть, Эрнест, этот сон говорит…»

«Полагаю, этот сон говорит о том, что мы с вами вступаем в терапевтические взаимоотношения, но вы ставите между нами свою сексуальность так, что она мешает нам достичь истинной близости».

Кэрол помолчала немного, а потом произнесла: «Но сон можно трактовать и иначе. Эта интерпретация более простая, более прямая: вас влечет ко мне как к женщине, эти объятия символизируют сексуальные отношения. В конце концов, это же вы стали их инициатором в этом сне?»

«А что вы можете сказать о сумке как препятствии?» — поинтересовался Эрнест.

«Так говорил Фрейд, иногда сигара может быть просто сигарой. Так что почему бы сумке как символу женских гениталий не быть иногда просто сумкой? Сумкой с деньгами?»

«Да, ваша идея мне ясна… вы имеете в виду, что я хочу вас, как мужчина женщину, но деньги — а иными словами, наш профессиональный контракт — мне мешают. И что это фрустрирует меня».

Кэрол кивнула: «Именно. Ну и как вам такая интерпретация?»

«Она значительно проще, и я не сомневаюсь, что в ней есть доля правды. То есть если бы мы не встретились как терапевт и пациентка, я бы с удовольствием познакомился с вами как с женщиной. Мы уже говорили об этом на прошлом сеансе. Я не скрывал, что считаю вас красивой, привлекательной женщиной с удивительно живым, проницательным умом».

Кэрол широко улыбнулась: «Этот сон начинает мне нравиться все больше и больше».

«Но, — продолжал Эрнест, — сны в большинстве своем оказываются сверхопределенными. И не стоит думать, что мой сон в обязательном порядке описывает оба этих желания: как желание работать с вами в качестве терапевта без вторжения и разрушающего действия сексуального компонента, так и желание познать вас как женщину без препятствия в виде нашего с вами профессионального контракта. И я должен решить эту дилемму».

Эрнест удивился, насколько далеко он зашел в своей искренности. Вот он, здесь и сейчас, в здравом уме и трезвой памяти, говорит пациентке такое, о чем несколько недель назад и помыслить не мог. И, насколько он понимал, он себя полностью контролировал. Он больше не испытывал желания соблазнить Каролин. Он был искренен, но в то же время ответствен и терапевтически эффективен.

«А деньги, Эрнест? Иногда я замечаю, что вы поглядываете на часы, и мне кажется, что я для вас лишь источник дохода и что с каждым движением стрелок в ваш кошелек падает еще один доллар».

«Каролин, деньги не имеют для меня большого значения. Я зарабатываю больше, чем могу потратить, и я редко думаю о деньгах. Но я должен следить за временем, Каролин. Ведь когда вы работаете с клиентом, вы тоже должны укладываться в расписание. Однако у меня никогда не возникало желания, чтобы наш час поскорее закончился. Ни разу. Я всегда с нетерпением жду встречи с вами, я ценю время, которое мы проводим вместе, и чаще всего мне очень жаль, что наше время истекло».

Кэрол опять замолчала. Как неприятно осознавать, что она польщена словами Эрнеста. Как неприятно осознавать, что он скорее всего говорит правду. Как неприятно осознавать, что иногда он больше не вызывает у нее омерзение.

«Еще я думал о содержимом сумки, Каролин. Разумеется, как вы и предположили, первое, о чем я подумал, — это деньги. Но что еще может там лежать, что становится на пути нашей близости?»

«Не уверена, что понимаю вас, Эрнест».

«Я хочу сказать, что я, вероятно, кажусь вам вовсе не таким, какой я есть на самом деле, потому что вам мешают какие-то устоявшиеся представления и предубеждения. Возможно, ваша голова занята чем-то прошлым, которое блокирует наши отношения: раны, нанесенные вам мужчинами, которые были в вашей жизни до меня, вашим отцом, братом, мужем. Или, может быть, ожиданием других отношений: вспомните Ральфа Кука и вспомните, как часто вы говорили мне: «Будьте таким, как Ральф Кук… будьте моим терапевтом-любовником». Иными словами, Каролин, вы говорите мне: «Я не хочу, чтобы вы были собой, Эрнест, будьте кем-нибудь другим».

А ведь он совершенно прав, подумала Кэрол, ошибается только в причинах такого ее поведения. Он так поумнел за последнее время, просто удивительно.

«А что снилось вам, Каролин? Думаю, из своего мне уже ничего не удастся выжать».

«Мне снилось, что мы с вами лежали в постели, полностью одетые, и, кажется, мы были…»

«Каролин, будьте добры, начните сначала и попытайтесь рассказывать ваш сон в настоящем времени, как если бы это происходило прямо сейчас. Этот нехитрый прием часто помогает оживить эмоциональный фон сна».

«Хорошо, вот что я запомнила. Мы с вами сидели…»

«Мы с вами сидим — не забывайте про настоящее время», — перебил ее Эрнест.

«Хорошо, мы с вами сидим или лежим в постели, полностью одетые, и вы проводите сеанс. Я хочу, чтобы вы были нежны со мной, но вы настороженны и держите дистанцию. Потом в комнату заходит какой-то мужчина. Он нелепый, низенький и толстый, черный как смоль, он безобразен. И я сразу же решаю попытаться соблазнить его. Это оказывается легко, и мы с ним начинаем заниматься сексом прямо рядом с вами, на той же кровати. Я все время думаю, что теперь-то вы увидите, как хороша я в постели, и заинтересуетесь мной. Тогда вы передумаете и тоже будете заниматься со мной сексом».

«Какие чувства вызывает этот сон?»

«Фрустрация — из-за вас. Отвращение при виде этого мужчины — он был мерзкий, он источал зло. Я не знала, кто это — но в то же время знала. Это был Дювалье».

«Кто?»

«Дювалье. Гаитянский диктатор».

«Что вас связывает с Дювалье? Он сыграл какую-то роль в вашей жизни?»

«Вот это самое забавное. Абсолютно ничего. Я не думала о нем тысячу лет. Ума не приложу, почему я его вспомнила».

«Подумайте о Дювалье, Каролин. Какие ассоциации у вас вызывает это имя?»

«Никаких. Я не уверена даже, что могу вспомнить его лицо. Тиран. Грубый. Темный. Жестокий. Животное. А, да, точно, я недавно читала о нем статью. Говорят, он живет где-то во Франции, в нищете».

«Но он же давно умер!»

«Нет, нет, это не старик. Это младший Дювалье. Это тот, кого называли Беби Док. Да, я уверена, что это был Беби Док. Не знаю, откуда я это знала, но это был именно он. Это имя пришло мне в голову сразу же, как только он вошел. Кажется, я уже говорила об этом».

«Нет, не говорили, Каролин, но мне кажется, что это ключ к разгадке сна».

«То есть?»

«Для начала обдумайте свой сон. Лучше дать волю ассоциациям — точно так же, как я прорабатывал свой сон».

«Посмотрим. Я помню, что была фрустрирована. Мы с вами лежали в постели, но ничего не было. Потом приходит этот гадкий коротышка, и мы с ним занимаемся сексом — тьфу, мерзость; странно, что я пошла на это — плюс еще странная какая-то логика: если вы увидите меня в деле, я смогу расположить вас к себе. Чушь какая-то».

«Продолжайте, Каролин».

«Не сходится. То есть если я буду на ваших глазах заниматься сексом с каким-то нелепым мужчиной — вот, мол, смотрите, — мне вряд ли удастся завоевать ваше сердце. Наоборот, это скорее оттолкнет вас, нежели привлечет».

«Это было бы логично, если бы мы воспринимали этот сон буквально. Но я знаю, как выискать смысл этого сна. Предположим, что Дювалье — это не Дювалье, что он символизирует кого-то или что-то еще».

«Например?»

«Подумайте о его имени: Беби Док! Представьте, что этот человек олицетворяет какую-то часть меня: беби, малыш, более примитивная, базовая часть. Таким образом, во сне вы хотите вступить в сексуальные отношения с какой-то моей частью с надеждой на то, что тогда вы сможете завоевать и более зрелую часть меня, покорить всего меня.

Вот видите, Каролин, в таком виде сон обретает смысл: если вам удастся соблазнить какую-то часть меня, мое альтер-эго, за остальным дело не встанет!»

Кэрол молчала.

«Что вы об этом думаете, Каролин?»

«Отличная интерпретация, Эрнест, действительно хорошая», — отозвалась Кэрол и подумала: Даже лучше, чем ты можешь себе представить!

«Итак, Каролин, давайте подведем итог: моя трактовка обоих снов — вашего и моего — приводит нас к одному и тому же выводу: вы приходите сюда, вы испытываете ко мне сильные чувства, вы хотите прикасаться ко мне, обнимать меня, но при всем при этом вы против истинной близости между нами.

И, знаете, Каролин, эти послания, которые мы с вами нашли в снах, перекликаются с теми чувствами, которые вызывают во мне наши взаимоотношения. Несколько недель назад я прямо заявил, что буду искренен с вами, что буду честно отвечать на все ваши вопросы. Но вы так ни разу и не воспользовались этой возможностью. Вы говорите, что хотели бы, чтобы я стал вашим любовником, но вас интересовала только моя холостяцкая жизнь, вы даже не пытались узнать меня самого. Я собираюсь и дальше плотно прорабатывать с вами этот аспект наших отношений, Каролин, потому что это центральный момент, он действительно близок к сути проблемы. Я собираюсь и дальше поощрять честность в наших отношениях. А для того, чтобы быть честной со мной, вам придется узнать меня, поверить мне, чтобы полностью раскрыться передо мной. И этот опыт станет первым шагом на вашем пути к себе в самом глубоком понимании этого слова, к тому, чтобы стать собой с другим мужчиной, которого вы вот-вот встретите».

Кэрол промолчала и посмотрела на часы.

«Я знаю, что наше время вышло, Каролин, но давайте задержимся на пару минут. Можете сказать мне что-нибудь еще по этому поводу?»

«Не сегодня, Эрнест», — ответила она, потом встала и быстро вышла из кабинета.

Полуночный звонок Питеру Макондо ничего не дал: Маршал только прослушал сообщение на трех языках о том, что Финансовая группа Макондо закрыта на уик-энд и откроется лишь в понедельник утром. Узнать домашний телефон Питера через цюрихскую информационную службу ему тоже не удалось, что, впрочем, неудивительно. Питер часто говорил о мафии и необходимости охранять личную жизнь ультрабогатых людей от посторонних глаз. Да, Маршалу предстоит длинный уик-энд. Ему придется ждать все выходные: позвонить Питеру он сможет лишь в воскресенье, в полночь.

В два часа ночи Маршал, которому так и не удалось уснуть, начал рыться в аптечке в поисках успокоительного. Это был из ряда вон выходящий случай: Маршал был ярым противником злоупотребления лекарственными средствами и утверждал, что человеку, прошедшему качественный курс психоанализа, следует устранять психологический дискомфорт путем интроспекции и самоанализа. Но этой ночью ни о каком самоанализе не могло быть и речи: напряжение буквально зашкаливало, и ему необходимо было успокоиться. В конце концов ему удалось найти хлор-три-метон — антигистаминный препарат с седативным эффектом. Он выпил две таблетки и на несколько часов погрузился в тяжелый, беспокойный сон.

Выходные тянулись медленно, и беспокойство Маршала росло час от часу. Где Адриана? Где Питер? Он никак не мог сосредоточиться. Он швырнул об стену последний номер «Журнала американского психоанализа», подстригание бонсай его не увлекало, и он даже забыл подсчитать дневной доход с акций. В течение часа он рьяно занимался с гирями в спортзале, поиграл в баскетбол, пробежался трусцой по Голден-Гейт. Но ничто не могло отогнать мрачное предчувствие, сжимающее его горло.

Он начал говорить с собой, как если бы был своим пациентом: Успокойся! Откуда столько шума? Давай-ка сядем и попробуем понять, что же происходит на самом деле. А происходит только лишь вот что: Адриана пропустила несколько сеансов. И что с того? С инвестицией все в порядке. Через пару дней… сколько там?., через тридцать три часа ты созвонишься с Питером. У тебя есть долговая расписка из «Credit Suisse», которая гарантирует тебе выплату денег. Акции «Уэллс Фарго» упали почти на два процента с тех пор, как ты их продал. Самое страшное, что может случиться, так это тебе придется обналичить вексель и выкупить свою долю акций по более низкой цене. Да, вполне возможно, у Адрианы что-то случилось, о чем ты не догадался. Но ты же не провидец: иногда ты можешь и не заметить что-то.

Хорошая терапевтическая интервенция, думал Маршал. Но если ты проделываешь это сам с собой, эффект нулевой. Да, самоанализ не всесилен. И как мог Фрейд продержаться на этом столько лет? Маршал понимал, что ему необходимо с кем-то поделиться своими тревогами. Но с кем? Ширли не подходит: они последнее время почти не разговаривали, а если он заговорит с ней об этой инвестиции, скандала не миновать. Она с самого начала была против. Когда Маршал начинал вслух рассуждать, на что они потратят семьсот тысяч долларов прибыли, она раздраженно обрывала его: «Мы живем в разных мирах». Слово «жадность» все чаще и чаще слетало с ее губ. Две недели назад она даже посоветовала ему обратиться за помощью к ее буддийскому наставнику, ибо жадность переполняет его.

Кроме того, в субботу Ширли планировала совершить велосипедную прогулку в Монт-Тамальпе и поискать там материал для икебаны. Днем, перед отъездом, она сказала, что скорее всего не вернется домой ночевать: ей нужно побыть наедине с собой — небольшое икебано-медитативное уединение. Перспектива провести выходные в одиночестве привела Маршала в ужас, он даже хотел сказать Ширли, что она нужна ему, попросить ее не уезжать. Но Маршал Стрейдер никогда ничего не выпрашивает; это не в его стиле. К тому же напряжение буквально висело в воздухе, оно распространялось, как инфекция. Да, действительно, Ширли лучше уехать.

Маршал бросил злобный взгляд на цветочную композицию, которую Ширли оставила ему на этот раз: раздвоенная, покрытая лишайником ветка абрикосового дерева: один сучок тянется параллельно столу, другой уходит вертикально вверх. На конце горизонтальной ветки — одинокий белый цветок. Ветка, уходящая вверх, была украшена ожерельем из лаванды и душистого горошка, которое нежно обнимало две лилии — белую и шафрановую. «Черт бы ее побрал, — выругался Маршал. — На это ей хватает времени. Зачем она это делает? Три цветка… опять белая и желтая лилии…» Минуту он всматривался в икебану, потом потряс головой и задвинул ее под стол — с глаз долой.

С кем еще я могу поговорить? С Мелвином, кузеном? Бесполезно! Мелвин, конечно, может иногда подкинуть полезный совет, но не в этой ситуации. Если я услышу насмешку в его голосе, я этого не вынесу! С коллегами? Об этом не может быть и речи! Я нарушил границы профессиональной этики, и я не уверен, что могу им доверять, особенно тем, кто завидует мне. Если хоть кто-то проговорится, я могу навсегда забыть о перспективе занять президентское кресло в Институте психоанализа.

Мне нужен кто-то, кому я могу доверять. Если бы можно было поговорить с Сетом Пейндом! Но к нему мне дороги нет. Может, мне не стоило так круто с ним обходиться… Нет, нет и еще раз нет! Сет это заслужил. Я поступил именно так, как должен был поступить. Он получил по заслугам.

Один из пациентов Маршала, психолог-клиницист, часто рассказывал ему о своей группе поддержки, в которую входили десять мужчин-терапевтов. Они проводили вместе два часа каждые две недели. Пациент утверждал, что собрания всегда приносили немало пользы, к тому же члены группы могли обратиться друг к другу, когда им требовалась помощь. Разумеется, Маршал не одобрял членство своего пациента в подобной группе. В более консервативные времена он бы запретил ему посещать эти собрания. Поддержка, подтверждение, утешение — все эти патетические костыли всего лишь усиливают патологию и тормозят работу реального психоанализа. Тем не менее сейчас, в данной ситуации, Маршал чувствовал острую необходимость в такого рода общении. Он вспомнил, как на собрании Сет Пейнд говорил, что в современном обществе настоящую мужскую дружбу днем с огнем не сыщешь. Да, ему нужен был друг.

В воскресенье, в полночь, когда в Цюрихе было девять утра, Маршал позвонил Питеру и услышал тревожное сообщение, записанное на автоответчик: «Вы позвонили в Финансовую группу Макондо. Мистер Макондо отправился в девятидневный круиз. На этот срок офис прекращает свою работу. Если ваш вопрос требует немедленного решения, пожалуйста, оставьте свое сообщение. Автоответчик регулярно проверяется, и мы сделаем все возможное, чтобы связаться с мистером Макондо».

Круиз? Офис компании такого масштаба закрывается на девять дней? Маршал оставил сообщение, в котором просил мистера Макондо связаться с ним по неотложному делу. Позже, когда он снова лежал без сна, новость о круизе уже не удивляла его. Очевидно, между ними произошла ссора, думал он. Питер поссорился с Адрианой, или, может быть, Адриана разругалась с отцом, и Питер под влиянием момента решил уехать, чтобы прийти в себя, развеяться. И либо с Адрианой, либо без нее отправился в круиз по Средиземноморью. Скорее всего именно так все и было, и ничего больше.

Но шли дни, от Питера не было никаких известий, и Маршал все сильнее и сильнее опасался за вложенные в его предприятие деньги. Он в любой момент мог обналичить банковский вексель, но это означало, что он не сможет воспользоваться щедрым даром Питера с выгодой для себя. Глупо поддаваться панике и терять эту уникальную возможность. И из-за чего? Из-за того, что Адриана не пришла на сеанс? Глупости!

В среду в одиннадцать утра у Маршала выдался свободный час: место Эрнеста в его расписании так и осталось вакантным. Он прошелся по Калифорния-стрит, миновал клуб «Пасифик юнион», где обедал тогда с Питером, но, пройдя еще квартал, вдруг вернулся к нему, взбежал по ступенькам, вошел в мраморные двери, прошел мимо рядов блестящих латунных почтовых ящиков и окунулся в неверный свет грандиозной ротонды, увенчанной стеклянным куполом. Там в окружении кожаных диванов цвета красного дерева стоял Эмиль, блестящий мажордом в безукоризненном смокинге.

Маршал вдруг вспомнил свой поход в «Avocado Joe’s»: куртки золотоискателей, клубы табачного дыма, брюнета в костюме от Борсалино, обвешанного драгоценностями, и Дасти, пит-босса, от которого он получил выговор за подглядывание: «Мы тут очень трепетно относимся к чувствам». И звуки — звуки бурной деятельности в «Avocado Joe’s»: щелканье фишек, треск бильярдных шаров, гул голосов, разговоры об азартных играх. «Пасифик юнион» был наполнен приглушенными звуками. Официанты сервировали стол для ленча под аккомпанемент легкого звона столового серебра и хрусталя; посетители клуба вежливым шепотом вели разговоры о приобретениях на рынке ценных бумаг, итальянские кожаные туфли мягко ступали по дубовому паркету.

Где же мой дом? И есть ли вообще у меня дом, думал Маршал, как думал сотни раз до этого. Где его место — в «Avocado Joe’s» или в «Пасифик юнион»? Неужели его, неприкаянного, будет вечно носить между двумя берегами, неужели он всю свою жизнь будет пытаться покинуть один берег, достичь другого? И если какой-нибудь демон или джинн скажет ему: пора решать, выбери один из них, и он станет твоим домом во веки веков, что он выберет? Он вспомнил, как проходил курс психоанализа у Сета Пейнда. «Мы никогда с этим не работали, — подумал Маршал. — Мы не касались ни «дома», ни дружбы, ни, если верить Ширли, денег и жадности. Так, черт возьми, чем же мы занимались девятьсот часов кряду?»

Тем временем Маршал сделал вид, что «Пасифик юнион» — его дом родной, и направился прямо к мажордому.

«Добрый день, Эмиль. Доктор Стрейдер. Пару недель назад я обедал здесь с мистером Макондо, и он сообщил мне о вашей феноменальной памяти, но даже вы могли забыть посетителя, которого видели лишь однажды».

«Конечно, доктор, я прекрасно вас помню. А мистера Маконду…»

«Макондо».

«Конечно, прошу прощения, Макондо. Даже феноменальная память иногда подводит. Но я действительно прекрасно помню вашего друга. Мы встречались лишь однажды, но он произвел на меня неизгладимое впечатление. Шикарный и очень щедрый джентльмен!»

«Вы хотели сказать, что встречались с ним лишь однажды в Сан-Франциско. Он говорил, что помнит вас с тех пор, когда вы были мажордомом в клубе в Париже».

«Нет, сэр, вы, должно быть, ошибаетесь. В Париже я действительно работал в «Cercle Union Interalliee», но я никогда не встречал там мистера Макондо».

«Может, в Цюрихе?»

«Нет, я совершенно уверен, что мне не доводилось видеть этого джентльмена никогда раньше. Я впервые увидел его в тот самый день, когда вы вдвоем пришли сюда на ленч».

«Да? И что вы хотите этим сказать? То есть, я хотел спросить, откуда он вас тогда так хорошо знает?… То есть… откуда он вообще знает, что вы работали в парижском клубе? Как ему удалось проникнуть сюда на ленч? Нет, я хотел спросить, является ли он вообще членом этого клуба? Как он с вами расплачивался?»

«Сэр, возникла какая-то проблема?»

«Да, в этой связи очень важен тот факт, что вы притворялись, что прекрасно его знаете, что он ваш старый друг».

Эмиль выглядел обеспокоенным. Он посмотрел на часы, огляделся. Ротонда была пуста, в клубе царила тишина. «Доктор Стрейдер, у меня есть несколько свободных минут перед ленчем. Прошу вас, давайте сядем и все обсудим». Эмиль провел Маршала в небольшую комнатку прямо по выходе из залы. Там он усадил его на стул и попросил разрешения закурить сигарету. Глубоко затянувшись, Эмиль спросил: «Могу я быть с вами откровенным, сэр? И, так скажем, не для записи?»

«Разумеется», — кивнул Маршал.

«Я уже тридцать лет работаю в эксклюзивных клубах. Последние пятнадцать лет в качестве мажордома. Я вижу все. Я ничего не упускаю. Как я вижу, доктор Стрейдер, вы мало знакомы с клубами такого рода. Прошу простить меня, если я слишком много себе позволяю».

«Нет-нет, что вы», — отозвался Маршал.

«Вы должны понимать, что члены закрытых клубов всегда пытаются что-то вытянуть из других членов — какие-либо привилегии, приглашение, знакомство, капиталовложение, что угодно. И чтобы… так сказать… «подмазать» процесс, человек должен произвести впечатление на другого. Я, как и любой мажордом, должен играть в этом свою роль; я обязан следить за тем, чтобы все проходило гармонично. Поэтому, когда мистер Макондо подошел ко мне тем утром и поинтересовался, не работал ли я в каком-нибудь европейском клубе, я, естественно, со всем радушием ответил, что десять лет проработал в Париже. А когда он подчеркнуто дружелюбно поприветствовал меня в вашем присутствии, что я должен был сделать? Повернуться к вам, его гостю, и сказать, что никогда не видел этого человека?»

«Ни в коем случае, Эмиль. Я прекрасно вас понимаю. И не критикую вас. Просто я был ошеломлен, узнав, что вы его не знаете».

«Но, доктор Стрейдер, вы говорили, что возникла некая проблема? Надеюсь, не слишком серьезная? Если произошло что-то серьезное, я хотел бы знать об этом. Клуб тоже должен быть в курсе».

«Нет, нет, ничего страшного. Я просто потерял его адрес, а мне очень нужно с ним связаться».

Эмиль помолчал. Очевидно, все было значительно серьезнее. Но когда он понял, что дальнейших разъяснений не последует, поднялся. «Прошу вас, подождите меня в ротонде. Я постараюсь найти информацию, которая вас интересует».

Маршал сел, раздосадованный своей неуклюжестью. Это был выстрел наугад, но, возможно, Эмиль сможет ему помочь.

Мажордом вернулся через пару минут и вручил Маршалу листок бумаги, на котором были написаны те же адрес и телефон, которые он уже знал: «Судя по записям, он стал членом этого клуба благодаря членству в цюрихском клубе «Baur Au Lac». Если вам будет угодно, мы можем по факсу запросить у них более свежую информацию».

«Да, прошу вас. И, если можно, не могли бы вы переслать мне копию этого факса. Возьмите мою визитку».

Маршал собрался уходить, но Эмиль остановил его и шепотом добавил: «Вы спрашивали, чем он расплачивался. Я скажу вам, доктор, но тоже по секрету. Мистер Макондо платил наличными, и платил щедро. Он дал мне две стодолларовые купюры и сказал, чтобы я заплатил за ленч, оставил хорошие чаевые официанту, а остальное забрал себе. В таких вопросах моей феноменальной памяти можно доверять полностью».

«Спасибо, Эмиль, вы очень помогли мне». Маршал заставил себя вытащить из своего зажима двадцать долларов и сунуть их в посыпанную тальком руку мажордома. Он опять направился к выходу, но вдруг вспомнил еще кое-что.

«Эмиль, могу я попросить вас еще об одной услуге? В тот раз мы встретили друга мистера Макондо, высокого мужчину, который был одет довольно ярко — оранжевая рубашка, пиджак в красную клетку или что-то в этом роде. Я не помню, как его зовут, но его отец был мэром Сан-Франциско».

«Это мог быть только мистер Роско Ричардсон. Я видел его сегодня. Он либо в библиотеке, либо в игровом зале. Мой вам совет, доктор: не заговаривайте с ним, если он играет в нарды. Иначе он разозлится. Он очень серьезно относится к игре. Удачи вам, доктор. Я лично прослежу, чтобы вам отправили факс. Можете на меня положиться». Эмиль поклонился и застыл в ожидании.

«Еще раз спасибо, Эмиль». Маршалу ничего не оставалось, кроме как расстаться с очередной двадцаткой.

Когда Маршал вошел в обитый дубовыми панелями игровой зал, Роско Ричардсон как раз вставал из-за столика для игры в нарды, направляясь в библиотеку почитать прессу перед обедом.

«Мистер Ричардсон, вы, должно быть, не помните меня. Я доктор Стрейдер. Мы встречались несколько недель назад, когда я обедал здесь с вашим знакомым, мистером Макондо».

«О да, конечно, доктор Стрейдер. Помню, помню. Именная серия лекций. Мои поздравления. Это большая честь. Составите мне компанию за обедом?»

«Увы, нет. Меня ждут пациенты. Но не могли бы вы помочь мне? Я пытаюсь связаться с мистером Макондо. Может, вы знаете, где его найти?»

«Что вы, нет. В тот день я впервые увидел его. Очаровательный человек, хоть и со странностями. Я посылал ему информацию о своем новом проекте, но FedEx прислал уведомление о том, что доставка невозможна. Он говорил, что знает меня?»

«Я так думал, но теперь уже не уверен. Я помню, как он говорил, что ваш отец играл в гольф с его отцом, профессором экономики».

«Кто знает? Вполне возможно. Мой отец играл в гольф со всеми известными людьми Западного побережья. И… — Он почесал свою массивную нижнюю челюсть и выразительно подмигнул. — И с некоторыми женщинами. Уже половина двенадцатого. Сейчас принесут «Financial Times». Газеты расхватывают, как горячие пирожки, так что пойду-ка я в библиотеку. Удачи вам, доктор».

Разговор с Роско Ричардсоном Маршала не успокоил, зато подсказал, что делать дальше. Вернувшись в офис, он сразу же бросился к папке, где хранил связанные с Питером материалы, и нашел факс с сообщением о лекциях Маршала Стрейдера. Как звали ректора Университета Мехико? А вот — Рауль Гомес. Наконец-то ему повезло — через несколько мгновений он уже слышал в трубке голос мистера Гомеса. Маршал не слишком хорошо знал испанский, но и его скудных познаний хватило, чтобы понять, что мистер Гомес никогда раньше не слышал о Питере Макондо и, разумеется, не получал от него крупный грант на лекции Стрейдера. Но это еще не все. Что касается отца Питера: на факультете экономики профессор Макондо не работал, равно как и на всех остальных факультетах Университета Мехико.

Маршал упал в кресло. Он словно получил серию мощных ударов, а теперь пытался прийти в себя и прочистить голову. Через несколько минут его деятельная натура взяла верх, он схватил ручку и составил список «что нужно сделать». Первой в списке стояла задача — отменить всех пациентов на этот день. Маршал обзвонил четырех пациентов и оставил им сообщение об отмене сеансов. Разумеется, без объяснения причин. Маршал был уверен, что в данной ситуации он должен хранить молчание, а потом разобрать фантазии пациентов относительно того, почему он отменил их сеансы. А деньги! Четыре сеанса по сто семьдесят пять долларов каждый. Он теряет семьсот долларов и компенсировать эту потерю не сможет.

Интересно, думал Маршал, почему отмена дневных пациентов стала поворотным моментом его жизни. Он вдруг подумал, что это было переломное решение. Ни разу за все годы своей профессиональной деятельности он не отменял сеансы. На самом деле он никогда ничего не пропускал, будь то уроки в школе или футбольная тренировка. Его альбом был полон наград за посещаемость, скопившихся с начальных классов. Не потому, что он никогда не болел, никогда не получал травм. Нет, иногда он заболевал, как любой нормальный человек. Но он был достаточно упрям, чтобы не обращать на это внимания. Но никто не сможет провести терапевтический сеанс в состоянии паники.

Следующий пункт: позвонить Мелвину. Маршал знал, что скажет ему Мелвин: он никогда не упускал шанса наступить на больную мозоль. «Пора идти в банк, Маршал. Сейчас же неси этот вексель в «Credit Suisse». Попроси их положить девяносто тысяч долларов на депозит твоего банковского счета. И скажи мне спасибо, Маршал, целуй мои ноги за то, что я настоял на получении этого векселя. Ты мой должник, дружище. И запомни, Маршал, хоть и не стоило бы мне тебе этого говорить: ты лечишь психов. Не вкладывай деньги в их предприятия!»

Час спустя Маршал с гарантийным банковским векселем в руке шел по Саттер-стрит по направлению к «Credit Suisse». По дороге он оплакивал разрушенные мечты о богатстве, о пополнении коллекции произведений искусства, о свободном времени, которое он сможет посвятить изложению переполняющих его идей, но больше всего он горевал о пропуске в мир посвященных, в мир частных клубов, латунных почтовых ящиков и дружелюбия избранных.

А Питер? Принадлежал ли он к этому миру? Он, конечно, не сможет заработать на мне, если, конечно, он не состоит в тайном сговоре с банком. Но, думал Маршал, если Питер не преследовал финансовый мотив, то какой тогда? Поднять на смех психоанализ? Может, он связан с Сетом Пейндом? Или с Шелли Меррименом? Или со всей этой фракцией, отколовшейся от Института психоанализа? Может, это чья-то злая шутка? Злой умысел? Но в любом случае, игра это или не игра, чем бы она ни была мотивирована, почему он не почувствовал подвох раньше? Я вел себя как последний кретин — тупой и жадный!

«Credit Suisse» оказался не действующим коммерческим банком, а банковским представительством, расположенным на пятом этаже офисного здания на Саттер-стрит. Банковский служащий, который встретил Маршала, изучил вексель, заверил его обладателя, что они действительно уполномочены работать с ним, и, извинившись, сообщил Маршалу, что заведующий отделением, который в данный момент работает с другим клиентом, пообщается с Маршалом лично. Кроме того, Маршалу придется немного подождать, пока они будут связываться с Цюрихом.

Через десять минут появился заведующий отделением — статный серьезный мужчина с усами а-ля Дэвид Нилвен на вытянутом лице — и пригласил Маршала в кабинет. Изучив его документы и переписав номера водительских прав и банковских кредиток, менеджер перешел к изучению банковского гарантийного письма, после чего пошел снимать с него копию. Когда он вернулся, Маршал спросил: «Как я могу получить деньги? Мой адвокат сказал…»

«Простите, доктор Стрейдер, не могли бы вы продиктовать мне имя и адрес вашего адвоката?»

Маршал сообщил ему соответствующую информацию о своем кузине Мелвине и продолжил: «Мой адвокат посоветовал мне запросить перевод денег на депозит моего счета в «Уэллс Фарго».

Какое-то время управляющий молча рассматривал вексель.

«Какие-то проблемы? — спросил Маршал. — Это же вексель, гарантирующий мне выплату денег по требованию?»

«Действительно, это вексель из «Credit Suisse», гарантирующий вам выплату денежных средств по вашему требованию. Взгляните сюда, — произнес заведующий, указывая на место для подписи. — Он отправлен из нашего отделения в Цюрихе и подписан Уинфредом Форстером, старшим вице-президентом. Я хорошо знаю Уинфреда Форстера, я бы даже сказал, очень хорошо: три года мы вместе работали в нашем отделении в Торонто, и… Да, доктор Стрейдер, есть проблема: это не его подпись! Более того, мы уже получили факс с подтверждением из Цюриха: то, что мы здесь видим, даже приблизительно не напоминает подпись Уинфреда Форстера. Боюсь, мне придется огорчить вас: это фальшивый вексель!»

Выйдя из кабинета Эрнеста, Кэрол переоделась в спортивный костюм и кроссовки в приемной на первом этаже и поехала к пристани для яхт. Она припарковала автомобиль около «Green’ s», стильного вегетарианского ресторанчика, который принадлежал сан-францисскому Центру дзен-буддизма. Дорога огибала гавань, две мили шла вдоль бухты и заканчивалась в Форт-Пойнт под Голден-Гейт. Это был любимый маршрут Джесса. Она тоже полюбила здесь бегать.

Пробежка начиналась у старых зданий Форт-Мэсон, в которых размещались небольшие галереи, книжные магазинчики, художественный музей, театр и театральная студия. Они бежали мимо лодочных спусков вдоль бухты, где под ногами мешались нахальные чайки, мимо поляны, где запускали воздушных змеев — не обыкновенных треугольных или квадратных, которых они пускали с Джебом, а авангардные модели: змей-Супермен, или змей в форме женских ножек, или блестящие металлические треугольные змеи в стиле хай-тек, которые издавали глухое жужжание, когда меняли направление или ныряли вниз, выписывая сложные пируэты. Потом дорожка огибала крохотный пляж, на котором вокруг сюрреалистичной песочной статуи русалки нежились под солнцем немногочисленные загорающие. Длинный участок пути пролегал прямо у воды, где серферы в мокрых гидрокостюмах готовились к заплыву. Дальше они бежали по каменистому берегу, усеянному каменными скульптурами: груды камней, тщательно отобранных неизвестным скульптором, напоминающие фантастические бирманские пагоды; по длинному пирсу, кишащему мрачными трудолюбивыми чернокожими рыбаками, причем, как показалось Кэрол, ни одному из них еще ни разу не удалось ничего поймать. Последний этап проходил у подножия Голден-Гейт, где можно было наблюдать, как сексуальные длинноволосые серферы, словно поплавки, качаются в ледяной воде, готовясь оседлать высокую темную волну.

Теперь они с Джессом бегали почти каждый день — иногда по тропинкам парка Голден-Гейт, иногда вдоль пляжа к югу от Клифф-Хаус, но обычно у пристани. Встречались они и по вечерам. Обычно, возвращаясь домой с работы, она находила его в кухне, где он готовил ужин и болтал с близнецами, которые очень к нему привязались. Джесс ей нравился, но на душе было неспокойно. Все было слишком хорошо, чтобы быть правдой. А что будет, когда они станут еще более близки, настолько близки, что он сможет увидеть, какая она на самом деле? Ее внутренний мир, ее тайные мысли были не такими уж привлекательными. Отступится ли он? Ее пугало, как легко он стал вхож в ее дом, как легко ему удалось расположить к себе детей. Останется ли у нее возможность выбора, если она поймет, что он не тот мужчина, который ей нужен? Или у нее не будет выхода, и ей придется выбрать то, что лучше для детей?

В тех редких случаях, когда неотложные дела не позволяли Джессу составить ей компанию, она бегала в одиночестве. Удивительно, как сильно она полюбила бегать трусцой. Возможно, она любила то ощущение полета, которое оставалось с ней весь день после пробежки, или же восхитительное возбуждение, которое волной прокатывалось по ее телу, когда открывалось второе дыхание. А может быть, она просто влюбилась в Джесса и ей нравится все то, что нравилось ему.

Бегать в одиночку было не так увлекательно, как с Джессом, но это давало ей нечто другое: она могла заняться саморефлексией. Поначалу во время одиночных пробежек она слушала плеер: кантри, Вивальди, японская флейта, «Битлз», но теперь она оставляла плеер в машине, чтобы помедитировать на бегу.

Идея выделять время для того, чтобы подумать о жизни, была сама по себе революционной. Большую часть своей жизни она поступала как раз наоборот, постоянно находя какие-нибудь занятия, чтобы отвлечься. Что же изменилось — думала она, скользя по дорожке и распугивая чаек. Во-первых, ее эмоциональная жизнь стала необычайно насыщенной. Раньше пейзажи ее внутреннего мира были однообразными и безрадостными. Это был узкий спектр негативных эмоций: злость, обида, сожаление. Большей частью эти эмоции были направлены на Джастина, а остальное предназначалось тем, кто встречался ей на жизненном пути. Позитивные эмоции вызывали у нее только дети, и никто больше. В этом она следовала семейной традиции: она была дочерью своей матери и внучкой своей бабушки! И узнала она об этом от Эрнеста.

И если она так ненавидела Джастина, так ради чего же она вышла за него замуж, зачем заточила себя в темницу и выбросила ключ? Она подбежала к рыболовному причалу и подумала, что могла бы с тем же успехом бросить этот ключ в волны Тихого океана, рокочущие в пяти футах от нее.

Она знала, что совершила ужасную ошибку, и осознание этого пришло к ней вскоре после свадьбы. Как убеждал ее Эрнест, черт бы его побрал, она, как и любой другой человек, имела полное право на выбор: развестись или попытаться изменить отношения с мужем. Она сделала свой выбор, и выбор осознанный — по крайней мере, сейчас ей так казалось, — решив не делать ни того ни другого. И совершила страшную ошибку.

Она вспомнила, как в тот вечер, когда Джастин бросил ее, Норма и Хитер в один голос утверждали, что это лучшее, что он мог для нее сделать. И они были правы. А как она злилась, что это он бросил ее, а не она его? Глупости! В нескончаемом лабиринте жизни — пафосная фраза, сказанная Эрнестом, — уже неважно, кто от кого ушел. Разрыв пошел на пользу им обоим. Она чувствовала себя значительно лучше, чем последние десять лет. Джастин тоже стал лучше выглядеть. Он изо всех своих скромных силенок старался быть хорошим отцом. На прошлой неделе он даже безропотно согласился посидеть с детьми, когда они с Джессом ездили на выходные в Мендочино.

Забавно, думала она. Ничего не подозревающий Эрнест сейчас так усердно пытается разрешить проблемы ее фиктивного брака с Уэйном, так упорно он принуждает ее посмотреть в глаза реальности и предпринять активные действия: изменить отношения с мужем или разорвать связь с ним. Какая злая шутка; если бы он только знал, что он говорит ей то же самое, что говорил тогда Джастину, только теперь он на ее стороне: он разрабатывает с ней стратегические планы ведения военных действий, он дает ей те же советы, которые давал Джастину!

Кэрол, тяжело дыша, добежала до Голден-Гейт. Тропинка оборвалась. Она дотронулась до самого дальнего кабеля на основании моста и, не останавливаясь, побежала обратно в Форт— Мэсон. Ветер, как обычно, дул с океана, и Кэрол, подгоняемая ветром, легко бежала мимо серферов, рыболовов, бирманских пагод, змея-Супермена и нахальных чаек.

Перекусив в машине хрустящим яблоком, Кэрол поехала в юридическое агентство «Джарндис, Каплан и Таттл», где приняла душ и подготовилась к встрече с новым клиентом, которого ее попросил принять Джулиус Джарндис, директор агентства. Мистер Джарндис был в Вашингтоне, где принимал активное участие в работе парламента, поэтому он попросил уделить особое внимание этому клиенту — его лучшему другу, доктору Маршалу Стрейдеру.

Своего нового клиента она обнаружила в приемной: он, явно сильно взволнованный, мерил шагами комнату. Она пригласила его войти. Маршал влетел в кабинет, примостился на краешке стула и сказал: «Спасибо, что согласились принять меня сегодня, миссис Астрид. Мистер Джарндис, с которым мы знакомы уже много лет, предлагал мне встретиться с ним на следующей неделе, но я не могу ждать: проблема требует немедленного решения. Начну сразу с сути вопроса: вчера я узнал, что стал жертвой мошенничества и потерял девяносто тысяч долларов. Вы можете мне помочь? Что мне делать?»

«Мошенничество — это ужасно, и я понимаю, почему вы так торопитесь, доктор Стрейдер. Давайте начнем с начала. Для начала, будьте добры, расскажите мне о себе все, что считаете нужным, а потом мы с вами подробно разберем случившееся».

«Охотно. Но сначала мне бы хотелось определить фрейм нашего сотрудничества».

«Фрейм? Что вы имеете в виду, доктор Стрейдер?»

«Простите, это психоаналитический термин. Я хотел прояснить кое-какие моменты, прежде чем мы начнем. Сможете ли вы мне помочь? Сколько это будет мне стоить?

Гарантируете ли вы мне конфиденциальность? Конфиденциальность имеет для меня огромное значение».

Вчера, как только Маршал узнал, что вексель фальшивый, он запаниковал и позвонил Мелвину. Слушая длинные гудки в трубке, он вдруг понял, что не хочет обращаться к Мелвину; ему нужен более доброжелательный и более профессиональный юрист. Он повесил трубку и сразу же перезвонил мистеру Джарндису, своему бывшему пациенту и одному из ведущих юристов Сан-Франциско.

Позже, около трех часов ночи, Маршал понял, что он должен сделать все, чтобы этот случай не получил огласку. Он вложил деньги в предприятие бывшего пациента, и этот поступок, несомненно, вызовет неодобрение многих. Помимо этого, он чувствовал себя полным идиотом, потому что позволил обвести себя вокруг пальца. Так что чем меньше людей будут знать о случившемся, тем лучше. На самом деле он вообще не должен был звонить Джарндису — это было ошибкой, даже несмотря на то, что адвокат был его пациентом много лет назад. Узнав, что мистер Джарндис не сможет ему помочь, Маршал сильно расстроился, но теперь он чувствовал облегчение.

«Доктор Стрейдер, вы можете обращаться ко мне по любому вопросу в любое время. Я не собираюсь никуда уезжать, если вы это имели в виду. Мои услуги стоят двести пятьдесят долларов в час, и я гарантирую вам полную конфиденциальность. У нас такой же профессиональный кодекс, как и у вас, может, даже более строгий».

«Я бы хотел получить гарантию конфиденциальности и от мистера Джарндиса. Мне необходимо, чтобы все осталось между нами».

«Договорились. Можете быть в этом уверены, мистер Стрейдер. Итак, давайте начнем».

Маршал, который так и сидел на краешке стула, подавшись вперед, начал рассказывать Кэрол, что с ним случилось. Он не упустил ни малейшей детали, за исключением своих переживаний по поводу профессиональной этики. Через полчаса он закончил свой рассказ, откинулся на спинку стула, обессиленный, но с чувством облегчения. Он не мог не отметить, насколько ему стало лучше, когда он поделился своими бедами с Кэрол, и какую симпатию он испытывал к ней теперь.

«Доктор Стрейдер, я ценю вашу честность. Знаю, вам было тяжело обсуждать столь болезненную тему. Но прежде чем мы пойдем дальше, я хотела бы задать вам один вопрос. Я заметила, что вы постоянно подчеркивали тот факт, что это капиталовложение, а не подарок и что мистер Макондо — ваш бывший пациент. Есть ли у вас какие-то сомнения относительно вашего поведения? Я говорю о вопросах профессиональной этики».

«Не у меня. Мне не в чем себя упрекнуть. Но вы верно заметили. Мое поведение может вызвать осуждение окружающих. Я нередко призывал коллег придерживаться этических стандартов профессионального поведения. Я являюсь членом Государственной комиссии по медицинской этике и главой специальной комиссии по профессиональной этике психоанализа. Таким образом, я попал в щекотливую ситуацию. Мое поведение должно не только быть безупречным, но и казаться таковым».

Маршал сильно вспотел и достал платок, чтобы промокнуть лоб. «Прошу вас, постарайтесь меня понять… это не паранойя, это реальность… У меня есть соперники, у меня есть враги — люди, которые ухватятся за любую возможность скомпрометировать меня, которые будут только рады моему падению».

«Итак, — сказала Кэрол, поднимая глаза от своих записей, — позвольте мне повторить мой вопрос: действительно ли вы полностью уверены, что не нарушили правила, регулирующие финансовые взаимоотношения между терапевтом и пациентом?»

Маршал замер с платком в руке и бросил удивленный взгляд на юриста. Очевидно, она хорошо разбиралась в этих вопросах.

«Разумеется, нечего и говорить о том, что сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что должен был поступить иначе. Как я хотел бы, чтобы тогда я проявил свою обычную твердость. Я должен бы сказать ему, что я никогда не вкладываю деньги в предприятия своих пациентов, равно как и бывших пациентов. Я только сейчас понял, что существующие правила защищают не только пациентов, но и терапевтов!»

«Враги, соперники, о которых вы говорили, представляют ли они собой… я хочу сказать, стоит ли брать их в расчет?»

«Не уверен, что понял ваш вопрос… а, да… да, у меня есть серьезные соперники. И, как я уже говорил, я очень беспокоюсь… нет, не так… мне просто необходимо сохранить это происшествие в тайне… ради моей практики, ради моей профессиональной репутации… так что мой ответ — да. Я хочу, чтобы это происшествие не получило огласки. Но почему вас так интересует именно этот момент?»

«Потому что, — ответила Кэрол, — ваше желание сохранить этот инцидент в тайне сужает круг доступных нам средств. Если мы не хотим огласки, мы не сможем применять агрессивные методы. Я объясню вам, что имею в виду. Но есть и еще одна причина. То, что я сейчас скажу вам, — чистая теория, но эта информация может заинтересовать вас. Не сочтите за дерзость, доктор Стрейдер, что я рассказываю вам о психологии, но позвольте обрисовать типичный механизм действия профессиональных мошенников. Мошенник втягивает свою жертву в некую махинацию, становясь частью которой жертва понимает, что поступает не совсем честно. Таким образом, жертва становится… как бы так сказать… соконспиратором и начинает думать иначе, теряя свою обычную осторожность и проницательность. Более того, так как жертва чувствует себя в какой-то мере участником этого заговора, она не будет обращаться за помощью к надежному консультанту по финансовым вопросам, к которому обратилась бы в другой ситуации. И по той же самой причине жертва мошенничества не захочет решительно преследовать обидчика, в том числе и в судебном порядке».

«В данном случае у жертвы нет с этим проблем, — сказал Маршал. — Я этого ублюдка из-под земли достану и упрячу за решетку. Чего бы мне это ни стоило».

«Это противоречит тому, что я услышала от вас ранее. Вы сказали, что самое важное — сохранить инцидент в тайне. Попробуйте задать себе, например, такой вопрос: хотели бы вы стать участником публичного разбирательства?»

Маршал молчал, опустив глаза.

«Простите, доктор Стрейдер, я должна была сказать вам об этом. Я ни в коем случае не хочу вас расстраивать. Я понимаю, что сейчас вам нужно совсем не это. Но давайте продолжим. Мы должны разобрать случившееся в мельчайших подробностях. Судя по тому, что вы мне сейчас рассказали, Питер Макондо — профессионал. Он уже не первый раз делает это, и маловероятно, что он оставляет следы. Для начала расскажите мне о результатах вашего расследования. Можете перечислить мне имена людей, о которых он говорил вам?»

Маршал рассказал ей про Эмиля, Роско Ричардсона и декана Университета Мехико. И о том, как смог связаться с Питером и Адрианой. Он показал Кэрол факс, который получил утром из клуба «Пасифик юнион», — копию факса из цюрихского «Baur au Lac», в котором говорилось, что человек по имени Питер Макондо им неизвестен. Они подтвердили, что факс был отправлен на их фирменном бланке, с факсового аппарата, стоящего в библиотеке, но они особенно подчеркнули тот факт, что любой сотрудник, член клуба, любой посетитель, бывший член клуба или даже постоялец отеля, примыкающего к клубу, мог беспрепятственно войти, взять бланк и воспользоваться факсом.

«Как вы считаете, — спросил Маршал, — может ли этот факс или факс из Университета Мехико дать нам какие-либо улики?»

«Или тот сомнительный факс из Университета Мехико! — ответила Кэрол. — Вероятно, он его сам себе отправил».

«Тогда, может быть, мы сможем найти аппарат, с которого он был отправлен. Или отпечатки пальцев? А может, стоит еще раз поговорить с продавцом из ювелирного магазина, у которого он купил «Ролекс»? Или проверить в аэропорту списки улетевших в Европу? Или навести справки в паспортном контроле?»

«Если, конечно, он действительно улетел в Европу. Вы знаете только то, что он сам сказал вам, доктор Стрейдер, то есть то, что он хотел, чтобы вы знали. Подумайте сами: у вас нет ни единого независимого источника информации. И он всегда расплачивался наличными. Нет, сомнений быть не может: этот человек — настоящий профессионал. Мы должны обязательно поставить в известность ФБР. Несомненно, банк уже это сделал: они должны объявить его в международный розыск. Позвоните по этому номеру, просто спросите любого дежурного агента. Я могла бы сделать это сама, но это лишь увеличит ваши юридические издержки.

Большинство вопросов, которые вы мне задаете, касаются проведения расследования, а не правовых аспектов. Вам лучше адресовать их частному детективу. Если хотите, я могу посоветовать вам хорошего специалиста, но я бы посоветовала вам соблюдать осторожность; не стоит тратить столько сил и денег на дело, которое может оказаться безнадежным. Я знаю множество подобных случаев. Таким преступникам обычно удается скрыться. А если и нет, то денег у них в большинстве случаев уже не остается».

«А что с ними происходит в конце концов?»

«Они изначально склонны к саморазрушению. Рано или поздно ваш мистер Макондо погубит себя сам — ввяжется в слишком рискованную аферу, возможно, ошибется в выборе жертвы, и в результате его труп будет коченеть в багажнике».

«Может, он уже начал рыть себе могилу. Посмотрите, на какой риск он пошел сейчас и какую жертву выбрал — психоаналитика. Да, действительно, у него получилось обмануть меня, но все же он связался с высококвалифицированным наблюдателем человеческого поведения, то есть с человеком, который должен заметить обман».

«Нет, доктор Стрейдер, я с вами не согласна. Мой опыт подсказывает мне обратное. Я не могу раскрыть вам свои источники, но у меня есть масса свидетельств, которые говорят о том, что психиатры — очень доверчивые люди. То есть, как бы то ни было, они привыкли, что люди говорят им правду — что люди платят им за то, чтобы они выслушивали их правдивые истории. Думаю, психиатров легко обвести вокруг пальца. Может статься, вы не первая его жертва. Кто знает, может, он как раз специализируется на психотерапевтах».

«А значит, его можно поймать. Да, миссис Астрид, я действительно хочу, чтобы вы посоветовали мне частного детектива. Я был лучшим защитником в Америке; я знаю, как преследовать, я знаю, как блокировать противника захватом и сбить его с ног. Я раздавлен, я так напряжен, еще чуть-чуть — и у меня глаза из орбит вылезут. Я просто не могу спустить все на тормозах. Я больше думать ни о чем не могу — не могу работать с пациентами, не могу спать. У меня теперь есть только одно желание: во-первых, порвать его на куски, а во-вторых, вернуть свои девяносто тысяч долларов. Без этих денег я разорен».

«Давайте посмотрим. Доктор Стрейдер, если вы не возражаете, не могли бы вы рассказать мне о своем финансовом положении: доход, долги, инвестиции, сбережения — все».

Маршал описал свою финансовую ситуацию. Кэрол тем временем делала заметки, исписывая лист за листом желтой линованной бумаги.

Закончив свой рассказ, Маршал показал на записи Кэрол и сказал: «Так что, миссис Астрид, теперь вы видите, что я человек небогатый. Можете представить, чем для меня стала потеря девяноста тысяч долларов. Это трагедия, худшее, что могло произойти. Когда я думаю, сколько времени, месяц за месяцем, я работал как вол, чтобы скопить эту сумму, вставал в шесть утра, чтобы втиснуть в свое расписание лишнего пациента, отслеживал ситуацию на фондовой бирже, продавал и покупал акции, каждый день звонил своему брокеру и финансовому консультанту, и… и… я хочу сказать, что даже представить себе не могу, что делать дальше, как выбраться из этой ситуации. Я, моя семья — мы еще долго будем ощущать последствия моей ошибки».

Кэрол просмотрела свои записи, потом отложила их в сторону и успокаивающим тоном произнесла: «Давайте я попытаюсь рассказать вам, что вас ждет. Во-первых, попытайтесь понять, что вы потеряли не девяносто тысяч долларов. С этим фальшивым гарантийным письмом из банка ваш бухгалтер будет работать как с капитальным убытком и учтет при исчислении суммы налога с того дохода, который вы получили в прошлом году, а также того, который получите в будущем. Более того, три тысячи в год вы можете списывать на то, чтобы сбалансировать ваш регулярный доход в течение следующих десяти лет. Так что одним ударом мы значительно снижаем ваши потери — до менее чем пятидесяти тысяч.

Во-вторых — и на этом нам придется закончить на сегодня, меня ждет следующий клиент, — во-вторых, я хотела бы сказать, что для вашей финансовой ситуации в том виде, в котором вы мне ее обрисовали, это не трагедия. Вы хорошо обеспечивали свою семью — вы прекрасно ее обеспечивали, и вы успешный инвестор. Я не сомневаюсь в том, что эта потеря не окажет ни малейшего влияния на благосостояние вашей семьи!»

«Вы не понимаете! А как же учеба моего сына, моя страсть к искусству…»

«В следующий раз. Мистер Маршал, на этом мы должны закончить».

«Когда? Вы сможете принять меня завтра? Даже не представляю, как я переживу следующие несколько дней».

«Хорошо, завтра в три часа вас устроит?»

«Да, меня все устроит. Я отменю все свои дела. Если бы вы лучше меня знали, доктор Астрид…»

«Миссис Астрид. Но спасибо за повышение».

«Да, миссис Астрид. Но я хотел сказать, что, если бы вы знали меня лучше, вы бы понимали, что, если я отменяю сеансы, дела мои действительно плохи. Вчера я сделал это впервые за двадцать лет».

«Я постараюсь сделать так, чтобы вы всегда могли связаться со мной. Однако нам еще нужно сократить расходы. Мне неловко говорить это психиатру, но сейчас вам просто необходимо поговорить по душам с человеком, которому вы доверяете, — с другом, с терапевтом. Будущее рисуется вам в самых мрачных красках, и вы все сильнее паникуете, поэтому вам нужно услышать другое мнение. Может, вам стоит поговорить с женой?»

«Моя жена живет в другом мире — мире икебаны».

«Где? Ике… что? Простите, я не понимаю вас».

«Икебана, знаете, японское искусство составления цветочных композиций. Она помешана на этом и еще на буддийской медитации. Я ее практически не вижу».

«О, да, да… понимаю… как? Ах да, икебана… да, я слышала об этом… японское искусство составления цветочных композиций. Понимаю. И вы говорите, что она живет в том мире? Почти не бывает дома?.. Как же так, вам, должно быть, очень тяжело. Ужасно. И вы все время один… сейчас, когда она так вам нужна. Ужасно».

Такая человечная реакция Кэрол удивила, но в то же время тронула Маршала. Какое-то время они сидели молча, потом Маршал не выдержал и произнес: «Вы говорили, что вас ждет следующий клиент».

Тишина.

«Миссис Астрид, вы говорили…»

«Простите, доктор Стрейдер, — перебила его Кэрол, вставая. — Я задумалась. Жду вас завтра. Держитесь. Я на вашей стороне».

Маршал ушел, а ошеломленная неожиданным известием Кэрол еще несколько минут сидела, пытаясь собраться с мыслями. Икебана! Японское искусство составления цветочных композиций! Нет, сомнений быть не могло: ее клиент, доктор Маршал Стрейдер, — это терапевт, у которого лечился Джесс. Джесс иногда рассказывал Кэрол о своем бывшем терапевте, и всегда с восхищением, подчеркивая его порядочность, преданность своей профессии, эффективность. Сначала Джесс не хотел говорить, почему перешел от него к Эрнесту, но потом, когда их отношения стали более близкими, он рассказал о том апрельском дне, когда в алых зарослях плакучего клена ему открылось шокирующее зрелище: жена его терапевта в объятиях буддийского монаха.

Но Джесс решил, что обязан хранить тайну, касающуюся личной жизни своего бывшего терапевта, и отказывался назвать Кэрол его имя. Но ошибки быть не могло: это Маршал Стрейдер. Не так уж много в Америке терапевтов, у которых жена — буддистка и специалист по икебане!

Кэрол едва дождалась обеда, когда у нее была назначена встреча с Джессом; она не могла вспомнить, когда еще ей так не терпелось поделиться с другом новостью. Она представляла себе удивленное лицо Джесса: «Нет! Просто не верится! Ужас какой — девяносто тысяч долларов! И, поверь мне, этот человек здорово потрудился, чтобы заработать эти деньги. И он пришел с этим именно к тебе!» Она представила, как он будет ловить каждое ее слово. Она вспомнит все самые мельчайшие детали, чтобы подольше рассказывать эту сенсационную новость.

Но вдруг она резко осадила себя — Кэрол поняла, что не может рассказать Джессу об этом. «Я не имею права рассказывать ему о Маршале Стрейдере, — подумала она. — Я должна молчать даже о том, что он приходил ко мне. Я дала клятву конфиденциальности».

Но ее так и подмывало выложить все Джессу. Может, когда-нибудь у нее появится такая возможность. А сейчас ей придется держать себя в руках и не выходить за рамки кодекса профессионального поведения. И еще вести себя так, как хотел бы Джесс, а именно — приложить все усилия, чтобы помочь его бывшему терапевту. Это будет непросто. Ей никогда не нравились мозгоправы. А этот конкретный мозгоправ, доктор Стрейдер, ей нравился и того меньше: слишком много скулит, слишком серьезно к себе относится, еще эти ребяческие заявления о футболе — тоже мне мачо! Маршал был раздавлен, но присущее ему высокомерие ощущалось не менее отчетливо. Неудивительно, что он нажил врагов.

Но доктор Стрейдер сильно помог Джессу, поэтому Кэрол решила сделать ему подарок и предпринять все, что в ее силах, чтобы помочь этому клиенту. Ей нравилось дарить Джессу подарки, но хранить подарок в тайне, тайком быть доброй самаритянкой, да так, что Джесс и не догадается о ее добрых делах, — это будет трудно.

Кэрол всегда умела хранить секреты. Она была мастером манипуляций и интриг и успешно пользовалась этим в суде. Мало кому хотелось представлять противоположную сторону в зале суда, когда Кэрол бралась за дело. Ее знали как искусного специалиста, способного на опасные трюки. Ложь давалась ей легко, и она не делала различий между личной жизнью и профессиональной. Но за последние несколько недель ей надоело лгать. Было что-то восхитительное, освежающее в искренности, на которой были построены ее с Джессом отношения. Каждый раз, когда они встречались, она отваживалась открыть ему что-то новое. И за каких-то несколько недель Джесс узнал о ней больше, чем кто бы то ни было. Она умолчала только об одном: об Эрнесте!

Они почти не говорили об Эрнесте. Кэрол решила, что будет значительно проще, если они не будут обсуждать между собой терапию и не будут говорить с Эрнестом друг о друге. Сначала она хотела было настроить Джесса против Эрнеста, но быстро отказалась от этой мысли: вне всякого сомнения, терапия шла Джессу на пользу, к тому же Эрнест ему очень нравился. Кэрол, разумеется, не стала рассказывать Джессу о том, в какую игру она играет с Эрнестом и какие чувства она к нему испытывает.

«Эрнест — гениальный терапевт! — воскликнул однажды Джесс после особенно удачного сеанса. — Он такой честный, такой человечный. — И Джесс начал рассказывать, как проходил сеанс: «Сегодня ему действительно удалось добраться до самой сути. Он сказал, что, когда нам удается сблизиться, когда наше общение становится более тесным, я всегда пытаюсь разрушить эту атмосферу какой-нибудь гомофобной шуткой или ухожу в интеллектуальные спекуляции.

И он прав, Кэрол, я и правда вел себя так с мужчинами, особенно с отцом. Но, что самое удивительное, он пошел дальше и признался, что интимность в отношениях с мужчинами вызывает дискомфорт у него самого, что он подхватывает мою игру — позволяет отвлечь себя шутками или поддерживает начатую мной дискуссию.

Терапевты не так уж часто позволяют себе такую откровенность, не так ли? — говорил Джесс. — Я же столько лет имел дело со сдержанными, настороженными, застегнутыми на все пуговицы мозгоправами. И как ему удается поддерживать этот уровень напряженности от сеанса к сеансу — просто невероятно!»

Кэрол была удивлена тем, что Эрнест, оказывается, был настолько откровенен с Джессом, и, как ни странно, расстроилась, узнав, что так он ведет себя не только с ней. Почему-то она почувствовала себя обманутой. Но Эрнест никогда не пытался сделать вид, что обращается с ней иначе, чем с другими пациентами. Она опять подумала, что, наверное, ошибается в нем, что на самом деле его настойчивость не была прелюдией к соблазнению.

Вообще, весь коварный план Кэрол оказался под угрозой. Рано или поздно Джессу придется рассказать о ней Эрнесту, и он узнает правду. К тому же ее цель — дискредитировать Эрнеста, лишить его практики, разрушить его отношения с Джастином — потеряла смысл. Джастин больше не волновал ее, Ральф Кук и Цвейзунг остались далеко в прошлом. Если она причинит вред Эрнесту, то единственное, чего она этим добьется, — это сделает больно Джессу, а значит, и себе самой. Ярость и желание мести так долго были смыслом ее жизни, что теперь, когда они исчезли, она чувствовала себя опустошенной. Вспоминая теперь, что ею двигало, — а в последнее время она думала об этом все чаще, — она стыдилась своих поступков и не могла взять в толк, зачем она все это затеяла.

Тем не менее она, словно на автомате, продолжала соблазнять Эрнеста. Пару сеансов назад, обнимаясь с ним на прощание, она крепко прижалась к нему. Он сразу же напустил на себя неприступный вид и сказал резко: «Каролин, я знаю, что вы все еще хотите, чтобы я стал вашим любовником, как Ральф Кук. Забудьте об этом. Скорее небо упадет на землю, чем я соглашусь вступить с вами в сексуальные отношения. Или с любой другой пациенткой!»

Эрнест сразу же пожалел о своей несдержанности и на следующем сеансе вернулся к этому инциденту.

«Простите меня, Каролин, в прошлый раз я был резок с вами. Я редко выхожу из себя, но в вашей настойчивости есть что-то странное, граничащее с одержимостью. И, как мне кажется, само деструктивное. Думаю, мы с вами сможем добиться хороших результатов, я уверен, что многое могу для вас сделать, но я не могу понять только одного: почему вы так упорно пытаетесь саботировать нашу работу?»

Кэрол опять говорила о том, что нуждается в нем, вспоминала Ральфа Кука, но теперь ее слова казались пустыми, лживыми даже ей самой. Эрнест перебил ее: «Я знаю, что говорил это уже не раз, но, пока вы пытаетесь спровоцировать меня, мы с вами не можем не возвращаться к этому разговору — снова и снова. Итак. Во-первых, я уверен, что, став вашим любовником, причиню вам только вред, и ничего больше. Я знаю, что вы уверены в обратном, и перепробовал уже все способы переубедить вас. Вы никак не можете поверить, что я действительно хочу вам помочь. Поэтому сегодня я испробую принципиально иной способ. Я буду говорить о наших отношениях с эгоистичной точки зрения, принимая в учет только собственные интересы.

Суть в том, что я намерен избегать поступков, которые приведут к гибельным для меня последствиям. Я прекрасно знаю, чем закончится для меня сексуальная связь с вами: еще долгие годы, может быть, до конца дней своих я буду мучиться угрызениями совести, я не смогу уважать себя. А я не хочу этого. Не говоря уже о проблемах с законом. Это может стоить мне лицензии. Я приложил слишком много усилий, чтобы добиться того, что имею сейчас, я люблю свою работу и не собираюсь ставить под угрозу свою карьеру. А теперь подумайте, почему вы требуете от меня это».

«Вы не правы. Не может быть никаких проблем с законом, — возразила Кэрол. — Потому что без заявления потерпевшей стороны судебный процесс начат не будет, а я никогда, никогда не сделаю этого. Я хочу, чтобы вы были моим любовником. Я никогда не причиню вам боль».

«Я знаю, что вы так думаете. Сейчас. Но каждый год в суд поступают сотни исков, и во всех без исключения случаях пациентка когда-то думала именно так, как вы сейчас. Но позвольте мне сказать честно: это чистой воды эгоизм, но я действую исключительно в своих собственных интересах!»

Кэрол молчала.

«Вот так, Каролин. Я все сказал. По-моему, проще и не скажешь. Вы должны сделать выбор, Каролин. Идите домой. Подумайте над тем, что я сказал вам. Поверьте, я действительно никогда не смогу вступить с вами в сексуальный контакт. Я предельно серьезен. И решайте, хотите ли вы продолжать работать со мной».

Они расстались на мрачной ноте. Без объятий. И на этот раз Эрнест не пожалел об этом.

Кэрол села переобуваться в приемной. Она открыла сумку и достала свои заметки:

Настаивает, чтобы я называла его по имени, чтобы звонила ему домой, говорит, что я привлекательна, соглашается сесть со мной на кушетку, говорит, что я могу задавать ему вопросы личного характера, ласкает мои волосы, говорит, что, если бы мы встретились в других обстоятельствах, он бы хотел быть моим любовником…

Визит Маршала к Бэту Томасу, частному детективу, которого порекомендовала ему Кэрол, начался многообещающе. Он разглядывал своего собеседника: грубое лицо в морщинах, мятая одежда, кривые зубы, кроссовки, склонность к полноте — возможно, результат злоупотребления алкоголем и малоподвижного образа жизни, — бесцеремонность и бескомпромиссность, эффективное и упорядоченное мышление. Его офис находился на четвертом этаже в доме без лифта на Филлмор-стрит, зажатом между товарной биржей и пекарней. Это была классическая берлога сыщика: потертая, продавленная софа, обитая зеленой кожей, голые деревянные полы и исцарапанный деревянный стол, под одну из ножек которого, чтобы он не шатался, был подложен коробок спичек.

Маршал энергично взбежал вверх по лестнице — последние несколько дней он был слишком взволнован, чтобы играть в баскетбол или бегать трусцой, и соскучился по движению. И ему сразу понравился прямолинейный сыщик.

От Бэта Томаса Маршал услышал то же, что и от Кэрол. Он рассказал детективу о случившемся, не скрывая размеров потери, страха перед публичной оглаской и самобичевания за глупость. Выслушав его рассказ, детектив произнес: «Ваш адвокат совершенно права. Я работаю с ней много лет и могу сказать, что она редко ошибается. Этот парень — профессионал. Знаете, что мне больше всего понравилось: та история про бостонского хирурга и просьба помочь ему избавиться от чувства вины — просто потрясающий прием! А еще мне понравилось, как он купил ваше молчание этим «Ролексом» за тридцать пять сотен долларов — какая прелесть! Новичок всучил бы вам подделку. А как он отвел вас в «Пасифик юнион» — великолепно! Он поймал вас на крючок. Причем моментально. И вы с легкостью расстались с деньгами. Сообразительный парень. Вам еще повезло, что он ограничился этой суммой, — вы могли потерять и больше. Давайте-ка посмотрим, что мы можем предпринять. Можете вспомнить, какие имена он называл? Для начала — как он вышел на вас?»

«Он сказал, что меня рекомендовал ему друг Адрианы, — ответил Маршал. — Он не назвал имени».

«У вас есть его телефон и телефон его невесты? Я собираюсь начать с этого. И дайте мне его цюрихский номер. Чтобы получить номер, он должен был предъявить какое-нибудь удостоверение личности, так что сегодня я попытаюсь это отследить. Но не стоит возлагать на это особые надежды — он мог воспользоваться и фальшивкой. На чем он ездил? Вы видели его автомобиль?»

«Не знаю, как он добирался до моего офиса. Может, брал машину в прокат. Или такси. После «Пасифик юнион» он пошел в отель пешком — всего пару кварталов. Может, стоит заняться факсом из Университета Мехико?»

«Факсы обычно ничего не дают, но все равно, дайте его мне, я посмотрю. Я уверен, что он подделал логотип на компьютере, а потом отправил факс сам себе или воспользовался факсом своей подружки. Я посмотрю, не фигурируют ли их имена в базе НКИЦ — Национального криминалистического информационного центра. У меня есть там человек, который за скромную плату может получить доступ к их компьютеру и поискать там нужную нам информацию. Попытаться стоит, но особо не надейтесь — этот человек пользуется вымышленными именами. Вероятно, он проворачивает подобного рода операции три-четыре раза в год и, может быть, специализируется исключительно на мозгоправах. Я о таком никогда не слышал, но проверить стоит. Или он может охотиться за более крупной рыбой, например за хирургами, но даже с такой мелкой рыбешки, как вы, он имеет четыре-пять сотен тысяч в год. Неплохо, если учесть, что налоги он не платит. Вот молодец! Этот парень далеко пойдет. Мне понадобится предварительный гонорар, чтобы было с чего начать, — пятьсот долларов».

Маршал выписал чек и попросил квитанцию.

«О’кей, док, заметано. Я начну прямо сейчас. Зайдите ко мне сегодня часов в пять-шесть — посмотрим, что у нас получится».

Днем Маршал узнал, что расследование не продвинулось ни на шаг. Адриана получила телефонный номер, воспользовавшись водительскими правами и кредитной карточкой, украденными в Арканзасе. В отеле «Фейрмонт» Питер платил только наличными, только иногда — поддельной карточкой «Америкэн экспресс». Все факсы были отправлены из Сан-Франциско. Цюрихский телефонный номер оплачивался с той же карточки «Америкэн экспресс».

«Ни единой зацепки, — сказал Бэт. — Уделал нас всухую. Этот парень работает чисто, очень чисто — он заслуживает уважения».

«Я все понял. Вам нравится, как работает этот парень. Я рад, что вы двое так быстро нашли общий язык, — сказал Маршал. — Но не забывайте, что ваш клиент — я и что я хочу засадить его за решетку».

«Хотите достать его? Нам остается только одно — у меня есть друзья в отделе по борьбе с мошенничеством. Давайте я схожу к ним, пообедаю с моим старым другом Лу Люмбарди — он мой должник. Мы можем проверить похожие аферы, может, найдем других мозгоправов или врачей, которые попались на ту же удочку — богатый клиент, безгранично благодарный за исцеление, настаивает на желании отблагодарить хирурга-волшебника, «Ролекс», именные лекции, инвестиции в зарубежные компании, чувство вины перед другими врачами, которых ему не удалось достойно отблагодарить. Эта схема слишком хороша, чтобы никто не додумался до нее раньше».

«Делайте что хотите, только достаньте мне этого ублюдка».

«Есть одна проблема: вам придется пойти со мной, чтобы написать жалобу, — это территория сан-францисского отдела по борьбе с мошенничеством; вы заключили сделку в этом городе. Но вы не сможете сделать это анонимно, и от прессы нам скрыться не удастся — это невозможно. Вы должны быть готовы к тому, что какая-нибудь газета выйдет под шапкой «Экс-пациент обчистил своего психиатра!» — знаете, как они обычно делают».

Маршал застонал, обхватив голову руками: «Это еще хуже, чем стать жертвой мошенника! Это погубит меня! Во всех газетах напишут, что я принял от пациента «Ролекс»! Как я мог быть таким идиотом! Как я мог!»

«Это ваши деньги и ваш заказ. Но я не смогу помочь вам, если вы свяжете мне руки».

«Этот чертов «Ролекс» обошелся мне в девяносто тысяч долларов! Кретин, кретин, кретин!»

«Слезами горю не поможешь, док. Нет никакой гарантии, что ребята из отдела смогут поймать его… возможно, он уже покинул страну. Вот послушайте, я расскажу вам одну историю». Бэт закурил сигарету и бросил спичку на пол.

«Пару лет назад я летал в Нью-Йорк по делам и заодно хотел увидеться с дочерью, которая только что родила мне первого внука. Прекрасный осенний день, легкий морозец, я иду по Бродвею в районе Тридцать девятой или Сороковой улицы и думаю, что стоило бы купить какой-нибудь подарок — дети всегда говорили, что я жадный. И тут я вижу себя на экране телевизора — какой-то мужик пытается продать новенькую видеокамеру «Сони» за сто пятьдесят баксов. Я как раз такую использую для работы — они стоят около шести сотен. Я сторговываюсь с ним на семьдесят пять, он посылает куда-то малолетнего пацана, и через пять минут к обочине подъезжает старый «Бьюик», на заднем сиденье которого лежит с десяток таких камер в фирменной упаковке «Сони». Они, воровато оглядываясь по сторонам, начинают вешать мне лапшу на уши: они, мол, выпали из грузовика. Краденые, ясное дело. Но я, жадный кретин, все равно покупаю у них видеокамеру. Даю им семьдесят пять баксов, они уезжают, а я иду с этой камерой обратно в отель. Тут у меня начинается паранойя. Я тогда был главным следователем в деле о многомиллионном банковском мошенничестве, так что не мог пачкать руки. Мне начинает казаться, что за мной следят. Когда я добрался до своего номера, я уже не сомневался, что меня подставили. Я боюсь оставлять эту чертову видеокамеру в номере. Я прячу ее в чемодан и сдаю ее в камеру хранения при отеле. На следующий день я беру чемодан, приношу его к дочери, вскрываю новенькую коробочку с надписью «Сони» — и нате, пожалуйста: там кирпич.

Так что, док, нечего себя корить. Это случается и с лучшими из нас, профессионалы тоже не застрахованы от надувательства. Вы не можете всю жизнь прожить с оглядкой, ожидая подвоха даже от друзей. Когда-нибудь вам просто не повезет, и вы окажетесь под колесами у пьяного водителя. Простите, док, уже семь часов, а мне сегодня ночью работать. Я вышлю вам счет, хотя, возможно, ваших пятисот долларов будет вполне достаточно».

Маршал поднял голову. Он вдруг осознал, что у него украли девяносто тысяч долларов. «И что? Это все? Это все, что я получаю за свои пятьсот баксов? Вашу сказочку о кирпиче и видеокамере?»

«Док, вас накололи, как младенца, вы приходите ко мне, ничего путного сказать не можете — у вас нет ни зацепок, ни улик, ничего… вы просите меня о помощи, я трачу на вас пятьсот долларов своего времени и времени своих сотрудников. И не говорите, что я вас не предупреждал. Но не думайте, что вы можете вот так связать меня по рукам и ногам, не давая мне делать мою работу, а потом орать, что я не отработал ваши деньги. Я понимаю, вы в шоке. И это понятно. Но дайте мне возможность использовать любые средства, чтобы поймать его, или забудьте об этом».

Маршал молчал.

«Хотите совет? Это дело решенное, вы уже ничего не сможете изменить: можете попрощаться с этими деньгами. Считайте, что судьба преподала вам суровый урок».

«Ладно, Бэт, — не оборачиваясь, произнес Маршал по дороге к двери. — Я так просто не сдамся. Этот подонок не на того напал».

«Док! — перегнувшись через перила, крикнул Бэт, когда Маршал уже спускался по лестнице. — Если вы собираетесь играть в Одинокого Рейнджера, мой вам совет — не делайте этого! Этот парень умнее вас! Намного умнее!»

«Да пошел ты», — пробормотал себе под нос Маршал, выходя на Филлмор-стрит.

Особенно трудно Маршал переносил ночи. Теперь он мог уснуть только при помощи сильного снотворного. Днем он только и делал, что вновь и вновь прокручивал в памяти каждую минуту, проведенную с Макондо. Иногда он блуждал в дебрях воспоминаний в поисках зацепок, иногда проигрывал в своем воображении сцены мести, где он поджидал Питера в лесу и избивал его до потери сознания, а иногда просто лежал без сна, бичуя себя за глупость и представляя, как счастливые Питер и Адриана мчатся на своем новом «Порше» стоимостью девяносто тысяч долларов.

Дни были не легче. Последствия приема снотворного, несмотря на две выпитые чашки эспрессо, ощущались до полудня, и Маршалу нужно было приложить максимум усилий, чтобы провести сеансы с дневными пациентами. Он снова и снова представлял себе, как выходит из роли психотерапевта. Ему хотелось сказать: «Перестань скулить» или «Ты не можешь уснуть в течение часа? И это ты называешь бессонницей? Да я полночи глаз не сомкнул!» Или «Итак, через десять лет ты опять встретил Милдред в бакалее и снова у тебя возникло это волшебное чувство, эта вспышечка желания, укольчик страха. Тоже мне! Дай-ка я расскажу тебе, что такое боль!»

Тем не менее Маршал продолжал работать, гордясь тем, что большинство терапевтов в таком состоянии давно бы уже закатили истерику и ушли бы на больничный. Терпение и труд, напомнил он себе, все перетрут. Так что час за часом, день за днем, он всасывал боль и исторгал ее наружу.

Только две вещи удерживали Маршала на плаву. Во-первых, жажда мести; он проверял автоответчик несколько раз в день в надежде, что кто-нибудь откликнулся на его объявление в «Новостях психиатрии», что наконец-то он найдет след, который приведет его к Питеру. И во-вторых, визиты к адвокату. За пару часов до встречи с Кэрол он не мог думать ни о чем больше; он обдумывал, что скажет ей, вел с ней мысленные беседы. Иногда при мысли о Кэрол глаза его наполнялись слезами благодарности. Каждый раз, покидая ее кабинет, он чувствовал, что ему стало еще немного легче. Он не анализировал причину возникновения столь глубоких чувств к Кэрол — это его не волновало. Скоро ему перестало хватать еженедельных встреч — он хотел видеть ее два, три раза в неделю или даже каждый день.

Запросы Маршала настораживали Кэрол. Скоро она исчерпала все свои возможности и как адвокат уже ничего не могла ему предложить, не знала, как помочь его горю. В конце концов она решила, что лучший способ сдержать клятву доброй самаритянки — посоветовать ему обратиться к психотерапевту. Но Маршал не согласился.

«Я не могу обратиться к психотерапевту по той же самой причине: я не могу допустить публичной огласки. У меня слишком много врагов».

«Вы считаете, что терапевт не обеспечит вам конфиденциальность?»

«Нет, дело не столько в конфиденциальности, сколько в видимости, — ответил Маршал. — Вы должны понимать, что терапевт, который сможет мне помочь, должен быть профессиональным психоаналитиком».

«То есть, — перебила его Кэрол, — вы хотите сказать, что вам может помочь только психоанализ, и никакой другой психотерапевтический подход?»

«Миссис… Вы не возражаете, если мы будем обращаться друг к другу по имени? Миссис Астрид и доктор Стрейдер — это так чопорно, так формально, особенно если учесть глубоко личный характер нашего общения».

Кэрол кивнула в знак согласия, вспомнив, однако, как Джесс говорил, что единственное, что ему не нравилось в бывшем терапевте, — его формализм в общении: когда Джесс предложил ему называть друг друга по имени, он неодобрительно фыркнул и потребовал, чтобы Джесс называл его доктором.

«Кэрол… да, так лучше… скажите честно: вы можете представить меня, консультирующегося у какого-нибудь шарлатана? У какого-нибудь специалиста по прошлым жизням, или у того, кто будет рисовать на портативной доске диаграммы «родитель — взрослый — ребенок», или у какого-нибудь сопляка-когнитивиста, который будет пытаться перестроить стиль моего мышления?»

«Хорошо, предположим, что эффективен только психоанализ. А теперь продолжим: почему вы не можете пойти на это?»

«Я знаю всех здешних психоаналитиков и уверен, что среди них нет ни одного, который мог бы занять необходимую нейтральную позицию по отношению ко мне. Я слишком успешен, слишком амбициозен. Ни для кого не секрет, что я планирую стать президентом Института психоанализа «Golden Gate» и имею виды на лидерство в национальной ассоциации».

«То есть проблема в зависти и конкуренции?»

«Разумеется. Как психоаналитик сможет остаться терапевтически нейтральным по отношению ко мне? Все знакомые мне терапевты будут втайне торжествовать, злорадствовать из-за постигшей меня трагедии. Возможно, на их месте я поступил бы так же. Всем нравится наблюдать за падением сильнейших. К тому же пойдет слух, что я посещаю психотерапевта, — через месяц об этом узнают все в городе».

«Каким образом?»

«Это нельзя скрыть. Офисы психоаналитиков располагаются в одних и тех же зданиях, буквально через стенку. Кто-нибудь увидит меня в приемной».

«И что с того? Есть что-то постыдное в том, чтобы лечиться у психотерапевта? Я не раз слышала, как люди с восхищением говорят о терапевтах, которые продолжают работать над собой».

«Мои коллеги, с учетом моего возраста и положения, сочтут это за проявление слабости — это подорвет мой политический авторитет. И не забывайте, что я всегда был ярым противником психотерапевтической халатности — я даже стал инициатором дисциплинарного взыскания и изгнания из института — и, должен отметить, вполне заслуженного изгнания моего собственного психоаналитика. Вы читали в газетах о катастрофе Сета Пейнда?»

«Отзыв пациентов? Конечно! — воскликнула Кэрол. — Такую сенсацию трудно пропустить! Так это были вы?»

«Я сыграл в этом ведущую роль. Может, даже главную. И, между нами говоря, я спас этот институт. Это долгая история и не для посторонних ушей. Сейчас у меня нет времени ее рассказывать, но суть остается прежней: как я смогу говорить о психотерапевтической халатности, если буду знать, что среди моих слушателей есть человек, который знает, что я принял «Ролекс» от пациента? Я буду навеки приговорен к молчанию — и к политическому бездействию».

Кэрол понимала, что аргумент Маршала в корне неверен, но не смогла придумать, как под него подкопаться. Возможно, его недоверие к психотерапевтам было слишком близко ей самой. Она попробовала подойти с другой стороны:

«Маршал, возвращаюсь к вашему заявлению о том, что помочь вам сможет только психоаналитик. А как же мы с вами? Только посмотрите на меня — я никак не могу считаться профессионалом! Как же вы можете говорить, что я помогаю вам?»

«Не знаю как, только знаю, что вы помогаете мне. Сейчас у меня нет сил, чтобы понять, как вам это удается. Возможно, вам достаточно просто быть здесь, сидеть со мной в этом кабинете — вот и все. А я буду работать».

«Нет, подождите, — покачала головой Кэрол, — меня такое положение дел не устраивает. Это непрофессионально; более того, я бы сказала, что это неэтично. Вы тратите свои деньги на то, чтобы посещать человека без специальной подготовки в нужной вам области. И деньги немалые. В конце концов, мои услуги стоят дороже, чем услуги психотерапевта».

«Нет, я уже думал об этом. При чем здесь неэтичность? Ваш клиент пользуется вашими услугами, потому что считает, что вы помогаете ему. Я готов под присягой подтвердить эффективность вашей работы. А с учетом налогов это обходится мне вовсе не дорого. При моем уровне дохода незначительные медицинские расходы не возмещаются, а вот юридические — да. Кэрол, ваши услуги возмещаются мне на сто процентов! Вы обходитесь мне намного дешевле, чем психотерапевт. Но это не единственная причина, почему я работаю именно с вами. Дело в том, что вы единственная, кто может мне помочь».

Так Маршал убедил Кэрол продолжать сотрудничество. Ей было нетрудно разобраться в его проблемах — он обрисовал ей их все, одну за другой. Как и многие другие блестящие адвокаты, Кэрол гордилась своей умелой манерой вести записи, и вскоре из ее подробных заметок в блокноте сложился подробный список вопросов. Почему Маршал отрицает любую возможность обратиться за помощью к кому-нибудь другому? Почему у него так много врагов? Почему он так высокомерно, с таким осуждением отзывается о других психотерапевтах и других психотерапевтических подходах? Он критикует все и вся; эта участь не миновала ни его жену, ни Бэта Томаса, ни Эмиля, ни Сета Пейнда, ни его коллег, ни студентов.

Кэрол не могла не спросить его об Эрнесте Лэше. Под благовидным, разумеется, предлогом — будто один из ее друзей собирается полечиться у него — Кэрол спросила Маршала, что он думает по этому поводу.

«Знаете, — и запомните, это между нами, Кэрол, — я бы вам его не рекомендовал. Эрнест — умный, вдумчивый молодой человек с большим опытом исследований в области фармакологии. Он первоклассный специалист в этой сфере. Несомненно. Но как терапевт… знаете… я бы сказал, что он еще учится, что он еще не до конца определился. Главная его проблема в том, что он не получил полноценную психоаналитическую подготовку — я лишь недолго был его супервизором. Более того, я считаю, что он еще не готов учиться психоанализу: это молодой иконоборец слишком недисциплинирован, слишком непочтителен. Хуже того, он кичится своим бунтарством, бросается громкими словами, именуя себя «новатором» или «экспериментатором».

Бунтарь! Иконоборец! Воплощение непочтительности! Обвинения Маршала добавили Эрнесту несколько очков в ее глазах.

Следующим в списке Кэрол, после недоверия и высокомерия, значился стыд. Может быть, стыд и высокомерие — одного поля ягоды, думала Кэрол. Может, если бы Маршал не судил других так строго, он не требовал бы так много и от себя? Или наоборот? Если бы он не был столь требователен к себе, он был бы снисходительнее к другим? Забавно, ведь от Эрнеста она услышала то же самое!

На самом деле она во многом видела в Маршале себя. Например, его гнев — ярость, зацикленность, одержимость идеей мести — все это напомнило ей ту ужасную ночь, которую она провела с Нормой и Хитер после ухода Джастина. Неужели она серьезно хотела нанять киллера, избить его до полусмерти? Неужели она уничтожила его файлы в компьютере, его одежду, памятные сувениры из его детства? Сейчас она просто не могла в это поверить. Это происходило тысячу лет назад. Она уже начала забывать лицо Джастина.

Почему она так сильно изменилась? Может, встреча с Джессом так на нее повлияла? Или тот факт, что она вырвалась из брака, который душил ее? Тут она подумала об Эрнесте… неужели, несмотря ни на что, он все же умудрился контрабандой пронести какую-то долю терапии в их сеансы?

Она пыталась убедить Маршала в бессмысленности его ярости, указывала на саморазрушительный ее характер. Но безуспешно. Иногда ей хотелось передать ему долю свей новообретенной сдержанности, спокойствия. А иногда она теряла терпение и хотела встряхнуть его, заставить взяться за ум. Ей хотелось крикнуть ему: «Да брось ты! Неужели ты не видишь, чего тебе стоят эти идиотские злоба и гордость? Ты лишился всего! Спокойствия, сна, работы, семьи, друзей! Просто успокойся!» Но ничего она этим не добьется. Она прекрасно помнила, какая жажда мести владела ею всего несколько недель назад, а потому прекрасно понимала Маршала. Но она не знала, как помочь ему успокоиться.

Другие проблемы из списка были ей чужды, например озабоченность Маршала финансовыми вопросами и вопросами статуса. Ее такие проблемы не волновали. Тем не менее она понимала их важность, ведь именно алчность и честолюбие привели его к этой катастрофе.

А его жена? Час за часом Кэрол ждала, что Маршал заговорит о ней. Но не услышала ни слова, разве что Маршал обмолвился, что она на три недели уехала в Тассайару для медитации. А когда Кэрол сама спрашивала его о жене, он говорил лишь, что у них нет общих интересов, что они идут каждый своей дорогой.

Кэрол часто думала о Маршале — когда бегала, когда работала с другими клиентами, когда лежала в постели перед сном. Так много вопросов. И так мало ответов. Маршал чувствовал тревогу Кэрол и уверял ее, что, для того чтобы облегчить его страдания, ей достаточно просто помочь ему сформулировать и обсудить с ним его основные проблемы. Но Кэрол понимала, что этого недостаточно. Ей нужна была помощь; она нуждалась в консультанте. Но к кому она может обратиться? А однажды ее вдруг осенило: она поняла, кто сможет ей помочь.

Сидя в приемной Эрнеста, Кэрол решила посвятить весь сеанс поискам способов помочь Маршалу. Она составила список вопросов, на которые не могла ответить сама, и теперь думала, как задать их Эрнесту. Она знала, что ей нужно быть очень осторожной: со слов Маршала она поняла, что они с Эрнестом хорошо знали друг друга, и ей придется постараться, чтобы Эрнест не догадался, о ком идет речь. Но Кэрол это не пугало: наоборот, в стихии интриг и козней она чувствовала себя как рыба в воде.

Но у Эрнеста были другие планы. Как только Кэрол вошла в кабинет, он сам начал разговор:

«Знаете, Каролин, последний сеанс оставил у меня ощущение незавершенности. Мы с вами остановились в самой середине очень важного разговора».

«Что вы хотите этим сказать?»

«Мне показалось, что мы с вами смогли с большей тщательностью подойти к анализу наших отношений, но вы были так взволнованны. Вы буквально бегом покинули кабинет в конце сеанса. Не могли бы вы рассказать мне, какие чувства испытывали по дороге домой после последнего сеанса?»

Эрнест, как и большинство терапевтов, практически всегда давал пациентам возможность начать сеанс. Он нарушал это правило и заводил разговор первым только тогда, когда чувствовал необходимость проработать какую-то тему, с которой они не успели разобраться во время предыдущего сеанса. Еще давно он узнал от Маршала, что чем больше сеансов перетекают один в другой, тем более эффективной становится терапия.

«Взволнованна? Нет, — покачала головой Кэрол. — Не думаю. Я мало что запомнила с прошлого сеанса. Тем более что было, то прошло, а сегодня я хочу поговорить с вами о другом. Мне нужен ваш совет относительно одного моего клиента».

«Постойте, Каролин, сначала позвольте мне несколько минут уделить этой теме. Есть вещи, которые кажутся мне важными, и я хотел бы высказаться».

«В конце концов, кто из нас пациент?» — пробормотала Кэрол себе под нос. Но приветливо кивнула, приглашая его продолжать.

«Помните, Каролин, во время нашей первой встречи я сказал, что честность — самое главное в терапии. Я дал вам слово быть с вами искренним. Но я должен признаться, что не до конца сдержал свое обещание. Пришло время прояснить ситуацию, и я хочу начать с эротизма… его было много в наших отношениях, и это меня беспокоит».

«Что вы имеете в виду?» — настороженно спросила Кэрол. По голосу Эрнеста она поняла, что этот сеанс будет особенным.

«Попробуйте взглянуть на ситуацию со стороны. С самого первого сеанса вы большую часть времени говорили о том, что я привлекаю вас как мужчина. Я стал средоточием ваших эротических фантазий. Снова и снова вы просили меня заменить вам Ральфа, стать вашим любовником, оставаясь вашим терапевтом. Потом все эти объятия, попытки поцеловать меня, «время кушетки», когда вы хотели сидеть рядом со мной».

«Да, да, я знаю, о чем вы говорите. Но вы сказали, что вас это беспокоит».

«Очень беспокоит — и по многим причинам. Первая — это сексуальное возбуждение».

«Вас беспокоит, что я была возбуждена?»

«Нет, не вы — я. Вы провоцировали меня, Каролин, а так как мы с вами особенно сегодня играем в игру под названием «Честность», я скажу вам, что вы возбуждали меня, — и это меня беспокоило. Я уже говорил вам, что считаю вас очень привлекательной женщиной, и мне, мужчине, было очень трудно устоять перед вашими чарами. Вы стали героиней моих фантазий. Я начинаю думать о вас задолго до начала сеанса, я даже специально подбираю одежду перед встречей с вами. Я должен в этом признаться.

Теперь я ясно понимаю, что дальше так продолжаться не может. Видите ли, вместо того, чтобы помочь вам разобраться с этими… скажем так, сильными, но нереалистичными чувствами ко мне, я начал подыгрывать вам, я поощрял ваше поведение. Мне нравилось обнимать вас, касаться ваших волос, сидеть рядом с вами на кушетке. Я знаю, что вы знали, что мне это нравилось. Не отрицайте, Каролин, не качайте головой, я знаю, что только разжигал ваши чувства. Я постоянно повторял «нет, нет, нет»; тихим, но все же слышным голосом я говорил «да, да, да». И это было нетерапевтично».

«Я не слышала ваших «да», Эрнест».

«Возможно, вы не осознавали этого. Но я действительно испытывал эти чувства, и я уверен, что вы чувствовали это и это стимулировало вас на каком-то уровне. Два человека, вовлеченные в интимные отношения — или отношения, пытающиеся быть интимными, — не могут не передавать друг другу свои чувства — если не прямо, то невербально или на подсознательном уровне».

«Не уверена, что вы правы, Эрнест».

«Я уверен в своей правоте. Мы еще вернемся к этому. Но сейчас я хочу, чтобы вы уловили суть моих слов: эротическая привязанность, которую вы испытываете ко мне, вредит терапии. Я тщеславен, вы тоже привлекаете мня в сексуальном плане, и я должен взять на себя ответственность за стимулирование этой привязанности. Я был плохим терапевтом, Каролин».

«Нет, что вы, — воскликнула Кэрол, — вы ни в чем не виноваты!»

«Простите, Каролин, позвольте мне закончить… я еще не все сказал… Еще до того, как мы встретились с вами, я принял решение быть полностью откровенным со своим следующим пациентом. Я считал и считаю до сих пор, что главным изъяном большинства традиционных направлений психотерапии является неискренность отношений между пациентом и психотерапевтом. Я же придаю искренности настолько большое значение, что был вынужден разорвать отношения с супервизором — психоаналитиком, которым я искренне восхищался. И именно по этой причине я недавно решил отказаться от формальной психоаналитической подготовки».

«Я не понимаю, какое все это имеет отношение к нашей терапии?»

«Это значит, что работа с вами стала экспериментом. Возможно, в качестве оправдания я должен был объяснить вам, что это слишком сильно сказано: последние несколько лет я старался построить менее формальные, более человечные отношения с пациентами. Но в вашем случае имеет место странный парадокс: ставя на вас эксперимент абсолютной честности, я не сообщил вам, что вы участвуете в этом эксперименте. А сейчас, подводя итоги нашей работы, я не могу сказать, что изобретенный мной подход оказался эффективным. Я не смог выстроить с вами тот тип честных, аутентичных отношений, который, как я знаю, необходим для терапевтического роста».

«Я убеждена, что виной тому не ваши недочеты или какие-то недостатки вашего подхода».

«Я не знаю точно, где именно допустил ошибку. Что-то пошло не так. Я вижу, что нас разделяет огромная пропасть. Я чувствую недоверие и подозрительность, исходящие от вас, которые внезапно сменяются проявлениями глубокой привязанности и любви. И сбит с толку, потому что большую часть времени я не могу поверить, что вы испытываете ко мне теплые или хотя бы позитивные чувства. Уверен, я не сказал вам ничего нового».

Кэрол молчала, опустив глаза.

«Так что мое беспокойство растет: я выбрал неверный подход. В данном случае честность скорее всего не является лучшей политикой. Было бы намного лучше, если бы вы работали с более традиционно ориентированным терапевтом, который смог бы более четко разграничить терапевтические и личные отношения. Итак, Каролин, кажется, я сказал вам все, что хотел. Что вы можете мне ответить?»

Кэрол два раза пыталась начать фразу, но путалась в словах. В конце концов она сдалась: «Я запуталась. Я не могу говорить. Я не знаю, что сказать».

«Я догадываюсь, что вы чувствуете. В свете всего сказанного я мог бы предположить, что вы думаете о том, что вам лучше перейти к другому терапевту. Может, вы даже думаете, что я не имел права брать с вас плату за участие в эксперименте. Если я прав, давайте это обсудим; возможно, я действительно должен вернуть вам деньги».

Окончание эксперимента — хорошая идея, подумала Кэрол. И отличный способ положить конец этому гадкому фарсу. Да, пора заканчивать, пора перестать лгать. Оставить Эрнеста Джессу и Джастину. Похоже, ты прав, Эрнест. Пора заканчивать терапию.

Вот что она хотела сказать. Но с удивлением услышала, что произносит совсем другие слова:

«Нет. Вы не угадали, Эрнест. Проблема не в вашем подходе к терапии. Я не хочу, чтобы вы меняли его из-за меня… мне это не нравится… мне совсем это не нравится. Разве можно сделать вывод на основании одного-единственного случая? Кто знает. Может, еще слишком рано делать выводы. Может быть, даже в моем случае ваш подход оказался эффективным. Дайте мне время. Я ценю вашу честность. Ваша искренность не причинила мне ни малейшего вреда. Возможно, наоборот, принесла мне огромную пользу. Что касается возвращения денег за терапию — об этом не может быть и речи. Кстати, как юрист, хочу предостеречь вас от таких заявлений в будущем. Так на вас могут и в суд подать.

Правду? — продолжала Кэрол. — Вы хотите услышать правду? Правда то, что вы помогли мне. Больше, чем вы думаете. Далее: нет, чем больше я думаю об этом, тем отчетливее понимаю, что совсем не хочу уходить от вас. И не хочу никакого другого психотерапевта. У нас с вами, наверное, был трудный период. Возможно, сама того не осознавая, я испытывала вас. И это было очень тяжелое испытание».

«И как, я его прошел?»

«Думаю, да. Даже более того — вы показали самые высокие результаты».

«И в чем же заключалось это испытание?»

«Ну… не знаю… нужно подумать. Скажем так, я могла бы рассказать вам кое-что, но, Эрнест, не могли бы мы отложить это до следующего раза? Я должна сегодня кое-что обсудить с вами».

«Хорошо. Но мы с вами все выяснили?»

«Почти все».

«Тогда давайте перейдем к вашей проблеме. Вы сказали, что это касается одного из ваших клиентов».

Кэрол описала ситуацию, в которой оказался Маршал. Она сказала Эрнесту, что ее клиент — терапевт, но в остальном приложила все усилия, чтобы нельзя было догадаться, о ком идет речь, напомнив Эрнесту, что она связана обязательством конфиденциальности, чтобы тот не задавал вопросов.

Эрнест отказался ей помочь. Ему не понравилось, что Кэрол хочет превратить терапевтический сеанс в профессиональную консультацию, и выдвинул целый ряд возражений. Она сопротивляется работе над своими проблемами; она впустую тратит свое время и деньги; а ее клиенту нужен не адвокат, а психотерапевт.

Кэрол ловко расправилась со всеми его аргументами. При чем здесь деньги? Она ничего не теряет. Клиент платит ей больше, чем она Эрнесту. Что касается предложения отправить клиента к психотерапевту — в общем, он просто откажется, а объяснить почему она не может из-за конфиденциальности. И не избегает она разговора о своих проблемах — наоборот, она хотела бы провести несколько дополнительных сеансов, чтобы наверстать упущенное. Тем более проблемы клиента напоминают ей ее собственные, так что таким образом она могла бы косвенно их проработать. Самым сильным ее аргументом на этот счет было заявление о том, что, проявляя альтруизм по отношению к своему клиенту, она делает именно то, что хотел от нее Эрнест, а именно разрывает порочный круг эгоизма и паранойи, в который вовлекли ее мать и бабушка.

«Хорошо, вы меня убедили. Вы опасная женщина, Каролин. Если мне когда-нибудь придется участвовать в судебном разбирательстве, я бы хотел, чтобы вы представляли мои интересы. Расскажите мне о вас и вашем клиенте».

Эрнест был опытным консультантом. Он внимательно выслушал все, что Кэрол рассказала ему о Маршале: его гнев, высокомерие, одиночество, преувеличенный интерес к деньгам и статусу, отсутствие интереса ко всему остальному в жизни, в том числе и к семейной жизни.

«Что меня особенно удивляет, — сказал Эрнест, — так это тот факт, что он не видит никаких перспектив в будущем. Он полностью захвачен этими событиями, чувствами, он полностью идентифицировался с ними. Мы должны найти способ заставить его отойти на несколько шагов назад. Должны помочь ему посмотреть на себя со стороны — издалека, в космической перспективе. Именно это я пытался проделать с вами, Каролин, когда предлагал вам посмотреть на ситуацию с высоты длинной череды событий, из которых состоит ваша жизнь. Ваш клиент стал тем, что с ним происходит, — он потерял способность ощущать себя как устойчивое «я», которое переживает эти события в один из отрезков отведенного ему времени. Хуже всего то, что ваш клиент уверен в том, что страдания, которые он испытывает в настоящий момент времени, останутся с ним навсегда и не отступят никогда. Это несомненный симптом депрессии — грусть в сочетании с пессимизмом».

«И как можно справиться с этим?»

«Есть множество способов. Например, сказанное вами позволяет мне сделать вывод о том, что основой его идентичности являются достижения и эффективность. Сейчас он скорее всего чувствует себя абсолютно беспомощным, и эта беспомощность пугает его. Судя по всему, он забыл, что у него есть выбор и что возможность выбора дает ему возможность измениться. Нужно помочь ему понять, что затруднительная ситуация, в которой он оказался, не была предопределена судьбой, но стала результатом его собственного свободного выбора — например, выбора возвести деньги в культ. Как только он поймет, что эта ситуация создана его собственными руками, его можно будет подвести к пониманию того, что он сам способен найти из нее выход: он оказался в такой ситуации по своему выбору, поэтому он может выбрать выход из нее.

Или, — продолжал Эрнест, — он может не осознавать, что мучительная ситуация, в которой он оказался, развивается по естественным законам бытия: сейчас она есть; когда-то она возникла и когда-нибудь закончится. Вы можете даже вспомнить с ним, когда еще ему приходилось чувствовать такую ярость, такую боль, а потом помочь ему вспомнить, как они стихли, — так и мучения, которые он испытывает сейчас, станут когда-нибудь лишь замшелыми воспоминаниями».

«Отлично, Эрнест, отлично. Великолепно! — сказала Кэрол, делая пометки в своем блокноте. — Что еще?»

«Итак, вы сказали, что он терапевт. Когда я работаю с терапевтами, я часто понимаю, что могу использовать их собственные профессиональные качества. Это хороший способ заставить их дистанцироваться от себя, посмотреть на себя со стороны»

«Как вы это делаете?»

«Есть один простой способ: попросите его представить, что к нему в кабинет приходит пациент с точно такой же проблемой. Как бы он работал с этим пациентом? Спросите: «Какие чувства мог бы вызвать у вас такой пациент? Как бы вы работали с ним?»

Эрнест подождал, пока Кэрол перевернет страницу, и продолжил:

«Будьте готовы к тому, что это вызовет у него раздражение; страдающие психотерапевты ничем не отличаются от своих пациентов: они хотят, чтобы о них позаботились, чтобы им не пришлось лечить себя самим. Но будьте упорны… это эффективный подход, хорошая методика». «То, что называется «бескорыстная любовь»?»

«Бескорыстная любовь — не мой случай, — продолжал Эрнест. — Мой бывший супервизор всегда говорил, что я предпочитаю получить немедленное вознаграждение в виде любви пациентов, чем более важное — видеть их личностный рост. Я думаю… да что там, я уверен, что он прав. И я очень благодарен ему за то, что он открыл мне глаза на это».

«А его высокомерие? — сказала Кэрол, оторвавшись от своих записей. — Мой клиент настолько заносчив, настолько конфликтен, что у него вообще нет друзей».

«Обычно в таких случаях мы сталкиваемся с реактивным образованием: под маской высокого самомнения и заносчивости обычно скрываются неуверенность в себе, стыд и самоуничижение. Высокомерные, конфликтные люди обычно нуждаются в гиперкомпенсации, чтобы только оставаться наравне с другими. Так что я на вашем месте не стал бы работать с его высокомерием. Займитесь лучше самопрезрением…»

«Медленнее, медленнее». Кэрол подняла руку, показывая, что не успевает за ним записывать. Когда она закончила, он спросил: «Что еще?»

«Он помешан на деньгах, — сказала Кэрол, — и статусе — он мечтает входить в круг избранных. Еще одиночество. Такое ощущение, что жена, семья не играют в его жизни никакой роли».

«Вы знаете, разумеется, быть жертвой мошенничества несладко, но такая бурная реакция вашего клиента меня удивляет — паника, ужас… складывается ощущение, что на карту поставлена вся его жизнь, что без этих денег он ничто. Я бы выяснил, что породило этот личный миф, и, кстати сказать, я бы намеренно и часто употреблял именно этот слово — «миф». Когда он создал этот миф? Чей голос подсказал ему это? Хотелось бы узнать, как относились к деньгам его родители. Это важно, потому что, судя по вашим словам, его погубило именно благоговение перед статусом: судя по всему, умный мошенник понял это и использовал против него, заманив его в ловушку.

Странно, — продолжал Эрнест, — что для вашего клиента — чуть не сказал «пациента» — эта потеря превратилась в его глазах в крах, полное разорение, но под вашим умелым руководством он сможет понять, что это мошенничество стало его спасением. Возможно, это лучшее, что с ним могло случиться!»

«Как мне привести его к этой мысли?»

«Я бы предложил ему заглянуть в глубь себя, исследовать свою сущность и выяснить, действительно ли конечной целью и назначением его жизни являются деньги. Я часто предлагаю таким пациентам спроецировать себя в будущее — в момент смерти, похорон, — представить свою могилу и составить эпитафию на надгробную плиту. Как бы ваш клиент почувствовал себя, поняв, что его одержимость деньгами будет увековечена в камне? Неужели он захочет, чтобы итог его жизни выглядел таким образом?»

«Жутковатое упражнение, — поморщилась Кэрол. — Напоминает то упражнение с линией жизни, которое вы предлагали мне проделать. Может, мне и самой стоит попробовать? Но не сегодня. У меня еще остались вопросы. Скажите мне, Эрнест, как вы считаете, чем объясняется его безразличие к жене? Я случайно узнала, что у нее, возможно, есть любовник».

«Та же самая стратегия. Я бы поинтересовался, что он сказал бы пациенту, который с таким безразличием относится к самому близкому человеку. Предложите ему представить, как бы он жил без нее. Что произошло с его сексуальными желаниями? Куда они делись? Когда они пропали? Не кажется ли ему странным, что он проявляет куда больше готовности понять своих пациентов, чем собственную жену? Вы сказали, что она тоже занимается терапией, но он высмеивает ее подготовку и ее подход? Я бы пошел в лобовую атаку, работал бы максимально жестко. Почему он поднимает ее на смех? Уверен, у него нет на то веских причин.

Что еще? Посмотрим. Что касается потери работоспособности. Если так будет продолжаться, месяц-два отдыха от практики пойдут на пользу и ему, и его пациентам. Возможно, ему стоило бы уехать куда-нибудь с женой. Может, им стоит обратиться к семейному терапевту и попробовать научиться слышать друг друга. Думаю, лучше всего было бы, если бы ваш клиент позволил ей попытаться помочь ему — пусть даже ее сомнительными методами».

«Последний вопрос…»

«Не сегодня, Каролин, наше время подошло к концу… а у меня кончились идеи. Но давайте задержимся еще на минуту и посмотрим, как прошел сегодня наш сеанс. Скажите, что вы чувствовали во время нашего разговора? Что вы думали о наших отношениях? Сегодня я хочу услышать от вас всю правду. Я был с вами откровенен. Теперь ваша очередь».

«Да, я знаю. Я тоже хотела бы быть с вами откровенной… но не могу найти слов… такое ощущение, что я успокоилась, стала смиренной… или освободившейся… Может быть, это правильное слово. Я чувствую, что обо мне заботятся. Мне доверяют. Из-за вашей честности мне становится все труднее скрывать».

«Скрывать что?»

«Посмотрите на часы, доктор. Время вышло. В следующий раз!» Кэрол встала и собралась уходить.

У двери возникла щекотливая ситуация. Им нужно было придумать новый способ прощания.

«Увидимся в четверг», — сказал Эрнест, протягивая Кэрол руку для формального рукопожатия.

«Я не готова перейти на рукопожатие, — сказала Кэрол. — Вредные привычки трудно искоренить. Особенно трудно бросить наркотики. Давайте снижать дозу постепенно. Как насчет отеческого объятия?»

«Ограничимся дружеским!»

«А как это?»

Позади был длинный рабочий день. Маршал, едва держась на ногах, брел домой, погруженный в раздумья. Девять пациентов за сегодня. Девять раз по сто семьдесят пять долларов. Тысяча пятьсот семьдесят пять долларов. Сколько же ему нужно будет работать, чтобы заработать эти девяносто тысяч? Пятьсот сеансов. Шестьдесят полных рабочих дней. Более двенадцати недель работы. Двенадцать недель работы коту под хвост из-за этого чертова Питера Макондо! И это не считая накладных расходов: аренда офиса, налоги, страхование от профессиональной небрежности, лицензия на медицинскую практику. Плюс деньги, которые потерял, отменив несколько сеансов в первые две недели после случившегося. Плюс пятьсот долларов, которые он потратил на детектива. Не говоря уже о том, что акции «Уэллс Фарго» на прошлой неделе резко выросли и теперь стоят на четырнадцать процентов дороже, чем тогда, когда он их продавал! И расходы на адвоката! Но Кэрол того стоит, подумал Маршал, пусть даже она не понимает, что мужчина не может вот так просто взять и опустить руки. Я достану этого подонка, даже если придется потратить на это всю оставшуюся жизнь!

Маршал ввалился в дом, бросил, как обычно, портфель прямо на пороге и помчался к своему новому телефону, чтобы прослушать сообщения. Voila![35] Терпение и труд все перетрут! На автоответчике его ждало сообщение.

«Здравствуйте. Я прочитал ваше объявление в «Новостях психиатрии» — ну, не объявление, а предостережение. Я психотерапевт, живу в Нью-Йорке и хотел бы получить более подробную информацию о пациенте, о котором вы писали. Похоже, это один из моих клиентов. Пожалуйста, позвоните сегодня вечером мне домой по телефону 212-555-7082. В любое время».

Маршал набрал названный номер и услышал «алло» — «алло», которое, даст бог, приведет его прямо к Питеру Макондо. «Да, — ответил Маршал. — Я получил ваше послание. Вы сказали, что среди ваших пациентов есть человек, похожий на того, что я описал в объявлении. Можете рассказать мне о нем?»

«Минуточку, — сказал его собеседник. — Не торопитесь. Кто вы? Прежде чем рассказывать вам что-то, я должен знать, кто вы такой».

«Я психиатр, психоаналитик из Сан-Франциско. А вы?»

«Я психиатр, работаю в Манхэттене. Мне хотелось бы получить более подробную информацию о том, что вы писали в объявлении. Вы употребили слово «опасность».

«Это и есть опасность. Этот человек — мошенник, и, если вы работаете с ним, вы находитесь в опасности. Похож этот человек на вашего пациента?»

«Я не могу вам сказать — профессиональный долг, гарантия конфиденциальности. Я не имею права обсуждать моего пациента с посторонним человеком».

«Поверьте мне, забудьте о правилах — это вопрос жизни и смерти», — произнес Маршал.

«Мне бы хотелось, чтобы сначала вы рассказали мне, что вам известно об этом пациенте».

«Пожалуйста, — ответил Маршал. — Около сорока лет, импозантный, носит усы, называл себя Питером Макондо…»

«Питер Макондо! — перебил его собеседник. — Так зовут моего пациента!»

«Невероятно! — Маршал упал в кресло от изумления. — Он даже не удосужился изменить имя! Вот этого я даже и предположить не мог! То же самое имя? В общем, так, я проводил с этим Питером Макондо краткосрочную терапию — восемь сеансов. Типичные проблемы миллиардеров: раздел недвижимости с двумя детьми и бывшей женой, все от него чего-то хотят, он слишком щедр, чтобы обвинять их в этом, жена-алкоголичка. Вам он рассказывал ту же историю?»

«Точно, он и мне сказал, что отправил ее в центр Бетти Форд, — ответил Маршал, — а потом он пришел ко мне с невестой… да, высокая, стройная элегантная женщина по имени Адриана… она и вам так представилась?… да, правильно, чтобы решить проблему предбрачного контракта… словно под копирку. Ну, остальное вы знаете… успешная терапия, я слишком мало беру за свои услуги, хочет меня отблагодарить, именные лекции в университете Мехико…

Ах, в Буэнос-Айресе? Приятно слышать, что он еще готов импровизировать. Он уже заводил разговор о своем новом капиталовложении? О фабрике по производству велосипедных шлемов?

Вот именно — такой шанс выпадает лишь однажды, — причем вы полностью застрахованы от потерь. Вы, конечно же, столкнулись с серьезной моральной дилеммой? Он рассказывал вам, как хотел отблагодарить хирурга, который спас жизнь его отцу, и что из этого вышло? Как он корил себя за это? Не мог избавиться от чувства вины за то, что навредил своему благодетелю. И что он сделает все, чтобы подобное не повторилось?

Именно так… операция на сердце… мы с ним тоже целый сеанс прорабатывали эту проблему. Детектив, которого я нанял… кретин… он пришел в полный восторг от этой находки — назвал это творческим подходом к делу.

Так как же далеко вы зашли? Уже отдали ему чек для инвестирования?

Вы обедаете вместе на следующей неделе в «Жокей-клубе» — а потом он улетает в Цюрих? Что-то мне это напоминает. Что я могу вам сказать… Мое объявление попалось вам как раз вовремя. Эта история закончилась бы быстрее, чем вы ожидаете, и более трагично. Он прислал мне часы «Ролекс», которые я, разумеется, отказался принять, и я полагаю, что вас ждет то же самое. Потом он попросит вас поработать с Адрианой и щедро заплатит вам вперед за несколько сеансов. Она придет к вам — раз или два. А потом — раз! — и пропадет. Они оба просто исчезнут с лица земли.

Девяносто тысяч. И поверьте мне, для меня это целое состояние. А у вас? Сколько вы планировали вложить в это предприятие?

Всего сорок тысяч? Да, я понимаю — у меня с женой такая же проблема. Моя тоже предпочла бы хранить все сбережения под матрасом. В этом случае она впервые оказалась права. Но странно, почему он не попытался вытянуть из вас более крупную сумму.

Ах вот как, он предложил вам одолжить еще сорок, без процентов, на ближайшие несколько недель, пока вы набрали бы еще? Забавный ход».

«Вы даже не представляете себе, как я благодарен вам за ваше предупреждение, — отозвался его собеседник. — Буквально в последний момент. Я ваш должник».

«Вы совершенно правы — именно в последний момент. Всегда пожалуйста. Рад помочь коллеге. Как бы я хотел, чтобы и мне тогда кто-нибудь вот так помог.

Эй, эй, стойте. Не вешайте трубку. Вы даже не представляете, как я рад, что спас вас от мошенничества. Но я поместил свое объявление не для этого… или даже совсем не для этого. Этот ублюдок опасен. Его необходимо остановить. Он просто найдет себе очередную жертву — следующего психиатра. Мы должны бросить этого парня за решетку.

АПА? Да, вы правы, можно было бы привлечь юристов из АПА. Но у нас нет времени. Он появляется и сразу пропадает. Я нанимал частного детектива. И поверьте мне, когда Питер Макондо исчезает, он исчезает. Бесследно. У вас есть какая-нибудь информация, какие-нибудь зацепки, которые смогли бы нам помочь узнать его настоящее имя? Постоянное место жительства? Вы когда-нибудь видели его адрес? Кредитные карточки? Чековую книжку?

Расплачивается только наличными? Со мной тоже. А водительские права вы не видели?

Отлично. Если у вас получится достать его водительские права, это будет просто великолепно. А как он на вас вышел? Снял дом через улицу от вашего летнего дома на Лонг-Айленде и дал вам прокатиться на своем новом «Ягуаре»? Я знаю, на чьи деньги он был куплен. Да, да, добудьте номер его водительских прав, чего бы вам это ни стоило. Или название фирмы-дилера, если на машине еще осталась их наклейка. Ничто не может помешать нам поймать его.

Полностью с вами согласен. Вы должны, вы просто обязаны обратиться к частному детективу или уголовному юристу. Все, к кому я обращался, с пеной у рта доказывали мне, что этот парень профессионал. Так что нам нужна профессиональная помощь…

Да, думаю, будет значительно лучше, если сбором информации займется частный детектив, а не вы сами. Если Макондо заметит, что вы что-то вынюхиваете у его дома или машины, он сразу же снимется с места — и пиши пропало.

Сколько? Детектив, которого я нанимал, брал пятьсот долларов в день, а адвокат — двести пятьдесят в час. В Нью-Йорке они из вас еще больше вытрясут.

Что-то я не понимаю, — сказал Маршал. — Почему я должен оплачивать эти ваши расходы?

Я ничего с этого не получу. Мы с вами в одной лодке — мне сказали, что я никогда не получу назад ни пенни из своих денег. Когда Макондо поймают, у него не будет ни гроша за душой, зато список исков растянется на добрую милю. Поверьте мне, я преследую те же цели, что и вы: правосудие и защита наших с вами коллег… Месть? Знаете, да. Должен признаться, я хочу отомстить ему. Ладно, как вам такой вариант: я оплачу пятьдесят процентов ваших расходов. Запомните, эти расходы налогом не облагаются».

Они еще немного поторговались, и Маршал сказал: «Сорок на шестьдесят? Ладно, переживу. Ну что, договорились? Теперь вам нужно найти частного детектива. Попросите своего адвоката порекомендовать вам кого-нибудь. А потом пусть этот детектив разработает план, как заманить Макондо в ловушку. Я могу посоветовать вам вот что: Макондо пообещает дать вам гарантийное письмо. Потребуйте банковский вексель. Он пришлет вам фальшивку с поддельной подписью. Тогда мы сможем засадить его за решетку по обвинению в банковском мошенничестве — это более серьезное обвинение. Тогда мы сможем подключить и ФБР… Нет, я никуда не обращался. Ни в ФБР, ни в полицию. Скажу вам честно: я так боялся огласки, обвинений в нарушении профессиональных запретов, ведь я вложил деньги в предприятие пациента, пусть и бывшего. Это моя ошибка — я должен был сделать все, чтобы поймать его. Видите, ваше положение не столь щекотливое. Вы еще не вложили в него деньги, а когда сделаете это, то только для того, чтобы заманить его в нашу ловушку.

Вы не уверены, что хотите ввязываться в эту историю? — Маршал начал расхаживать по комнате. Он вдруг понял, что может упустить эту счастливую возможность, и начал с большей осторожностью подходить к выбору слов.

Что вы хотите этим сказать? Вы уже ввязались! Как вы будете чувствовать себя, когда услышите, что другие психиатры, может даже ваши друзья, попали в беду, зная, что вы могли остановить мошенника? А что подумают они, когда узнают, что вы были его жертвой и промолчали? Не об этом ли мы говорим нашим пациентам? О последствиях действий — или бездействия?

Что значит «я подумаю об этом»? У нас нет на это времени. Прошу вас, доктор… к сожалению, вы не представились.

Да, действительно, я тоже не представился. У нас с вами одна и та же проблема — мы оба боимся огласки. Меня зовут Маршал Стрейдер. Я практикующий терапевт и преподаватель психоанализа из Сан-Франциско. Учился психиатрии в Рочестере, Институт психоанализа «Golden Gate». Да, тогда председателем в Рочестере был Джон Романо. А вы?

Артур Рэндал — знакомое имя. Вашингтон, St. Elizabeth’s? Нет, я никого там не знаю. То есть вы занимаетесь преимущественно психофармакологией?

Знаете, сейчас я начал больше заниматься краткосрочной терапией, иногда работаю с парами… Но прошу вас, мистер Рэндал, возвращаясь к нашему разговору: у вас нет времени на раздумья. Скажите, вы возьметесь за это?

Шутите? Разумеется, я прилечу в Нью-Йорк. Я это не пропущу. Я не смогу приехать на неделю — у меня много пациентов. Но когда настанет решающий момент, я буду у вас. Позвоните мне после того, как встретитесь с детективом. Я хочу быть в курсе событий. Вы звоните из дома? По какому телефону вас удобнее всего найти?»

Маршал записал несколько номеров: домашний, офис, телефон дома на Лонг-Айленде, где Рэндал проводит выходные. «Да, я позвоню вам домой в это же время. В офисе до меня тоже очень трудно дозвониться. У вас получасовой перерыв между пациентами? У меня десятиминутные перерывы — до начала следующего часа. Так мы с вами никогда не созвонимся днем».

Он повесил трубку, испытывая смесь облегчения, возбуждения и ликования. Питер за решеткой. Питер с понурым видом. Адриана в тюремной робе, глаза в пол. Новый «Ягуар», перепроданный по удачной цене, в его гараже. Вот оно, возмездие! Никому никогда не удастся обойти Маршала Стрейдера.

Потом он открыл сайт АПА и нашел фотографию Артура Рэндала — приятное лицо, зачесанные назад светлые волосы, без пробора, сорок два года, учился в «Rutgers» и «St. Elizabeth’s», исследования по литию и биполярным заболеваниям, двое детей. Указанный телефонный номер офиса совпадает с тем, что он дал Маршалу. Спасибо тебе, господи, за Артура Рэндала.

Вот скряга, думал Маршал. Если бы кто-то спас мои сорок тысяч, я бы не стал выжимать из него деньги на оплату детектива. Но в то же время он и правда не может понять, почему он должен выкладывать свои деньги. Он не пострадал. Питер оплатил его услуги. Зачем ему тратить деньги, чтобы заманить в ловушку человека, который не причинил ему зла?

Маршал подумал о Питере. Почему он не стал менять имя, начав новую аферу? Может, Макондо уже занялся саморазрушением. Все знают, что социопаты рано или поздно губят себя сами. А может, он решил, что этот болван Стрейдер настолько глуп, что из-за него не стоит утруждать себя придумыванием нового имени? Ладно, посмотрим.

После разговора с Маршалом Артур немедленно взялся за дело. К следующему вечеру он уже успел найти детектива, который, в отличие от Бэта Томпсона, сразу взял быка за рога. Он посоветовал организовать круглосуточное наблюдение за Питером Макондо (за семьдесят пять долларов в час). Он добудет его водительские права и проверит их. Если представится такая возможность, он даже проникнет в автомобиль Макондо, чтобы снять отпечатки пальцев и других улик, которые помогут установить личность преступника.

Детектив сказал Артуру, что они не смогут арестовать Макондо, пока он не совершит преступление в Нью-Йорке. Поэтому он посоветовал спровоцировать его на уголовно наказуемое деяние, записывать все разговоры с ним и немедленно обратиться в нью-йоркский отдел по борьбе с мошенничеством.

Следующим вечером поступила следующая порция новостей. Артур связался с центральным манхэттенским отделом по борьбе с мошенничеством. Там его делом занялся детектив Дарнел Коллинз, который полгода назад занимался подобной махинацией, поэтому Питер Макондо заинтересовал его. Он предложил Артуру вооружиться потайным микрофоном и встретиться с Питером, как они и договорились, в «Жокей— клубе», отдать ему банковский чек и получить фальшивый банковский вексель. Сотрудники отдела по борьбе с мошенничеством будут следить за происходящим и снимать все на камеру, после чего арестуют Макоцдо на месте. Но полицейскому департаменту города Нью-Йорка требуются веские основания для проведения столь масштабной операции. Потребуется содействие Маршала. Он должен будет прилететь в Нью-Йорк, подать в отдел по борьбе с мошенничеством официальный иск против Питера и лично опознать его. Маршал содрогнулся при мысли об огласке, но сейчас, когда добыча сама шла в руки, пересмотрел свою позицию. Разумеется, его имя появится в паре мелких нью-йоркских таблоидов, но до Сан-Франциско эта новость вряд ли дойдет.

«Часы «Ролекс?» Какой «Ролекс?» — репетировал вслух Маршал. — А, тот «Ролекс», который Макондо прислал мне после окончания терапии? Те самые часы, которые я отказался принять и вернул Адриане?» С этими словами Маршал снял часы с запястья и спрятал их в ящик гардероба. Кто будет обвинять его? Кто поверит Питеру Макондо? О «Ролексе» знали только его жена и Мелвин. Ширли будет молчать — в этом он не сомневался. Что касается Мелвина, Маршал хранил столько его тайн о его ипохондрических причудах, что насчет кузена тоже можно не беспокоиться.

Каждый вечер Маршал по двадцать минут разговаривал с Артуром. Как приятно было наконец найти человека, которому можно довериться, сообщника, возможно, даже друга. Артур уже передал Маршалу одного из своих пациентов — инженера IBM, которого переводили в Сан-Франциско.

Единственное, о чем они не могли договориться, — о сумме, которую нужно было передать Макондо в качестве инвестиции. Артур и Питер договорились пообедать вместе через четыре дня. Питер согласился предоставить Артуру банковский вексель в обмен на чек на сорок тысяч долларов, который передаст ему Рэндал. Но Артур хотел, чтобы эти сорок тысяч долларов дал ему Маршал. Рэндал недавно приобрел летний дом, поэтому наличных у него не было. Он мог воспользоваться только деньгами, которые достались его жене в наследство от матери, умершей прошлой зимой. Но жена, семья которой на протяжении двухсот лет занимала видное положение в нью-йоркском обществе, трепетно относилась к общественному мнению и заставляла Артура отказаться от какого-либо участия во всем этом отвратительном предприятии.

Маршал, уязвленный несправедливостью ситуации, долго обсуждал эту проблему с Артуром и в конце концов потерял всякое уважение к своему малодушному коллеге. Но, под угрозой капитуляции Артура под давлением его жены, согласился взять на себя шестьдесят процентов этой суммы. Артур должен был вручить Макондо чек на всю сумму, выписанный нью-йоркским банком. Маршал согласился перевести на его счет двадцать четыре тысячи долларов за день до обеда с Питером. Деньги он собирался привезти в Нью-Йорк сам или перевести через банк. Артур нехотя согласился добавить оставшиеся шестнадцать тысяч.

Вернувшись домой следующим вечером, Маршал нашел на автоответчике сообщение от детектива Дарнела Коллинза из центрального манхэттнского отдела по борьбе с мошенничеством города Нью-Йорк. Маршал перезвонил, но абонент не отвечал. Измученный полицейский оператор предложил ему перезвонить утром: офицер Коллинз был на задании, а звонок Маршала не показался чиновнику делом первостепенной важности.

Первый пациент должен был прийти в семь утра. Маршал поставил будильник на пять и позвонил в Нью-Йорк еще до рассвета. Полицейский оператор сказал: «Я отправлю ему сообщение. Удачного вам дня» — и бросил трубку. Через десять минут телефон зазвонил.

«Мистер Маршал Стрейдер?»

«Доктор Стрейдер».

«О’кей, простите. Доктор Стрейдер. Детектив Коллинз, нью-йоркский отдел по борьбе с мошенничеством. У нас тут еще один доктор — доктор Артур Рэндал — говорит, что у вас произошла неприятная история с одним человеком, который нас интересует. Иногда он называет себя Питером Макондо».

«Очень неприятная история. Он украл у меня девяносто тысяч долларов».

«О, не вы один. Этим Питером Макондо многие недовольны. Расскажите мне, что с вами случилось. Расскажите все. Я записываю наш разговор на пленку. Вы не против?»

В течение пятнадцати минут Маршал рассказывал, что сделал с ним Макондо.

«Боже правый, то есть вы хотите сказать, что вот так просто взяли и отдали ему девяносто тысяч долларов?»

«Вы не сможете в полной мере понять происшедшее, не зная характера и подводных камней психотерапевтической ситуации».

«Думаете? Знаете, я не доктор. Но вот что я вам скажу: я никогда не расставался с деньгами вот так. Девяносто тысяч долларов — это крупная сумма».

«Я же сказал, что у меня был заверенный банковский вексель. Мой юрист проверил его. Так всегда делается. Банк обязан обналичить такой вексель по первому требованию».

«Вексель, который вы принесли проверять через две недели после исчезновения Макондо?»

«Детектив, что происходит? Я в суде? Вы думаете, мне все это нравится?»

«Ладно, друг мой, не кипятитесь, и у нас все будет хорошо. Вот что мы делаем, чтобы помочь вам. Мы собираемся арестовать этого парня прямо за столом, когда он будет ковырять свой радиччио, — в следующую среду, в половине первого, может, в час дня. Но чтобы засадить его за решетку, нам нужно, чтобы вы приехали в Нью-Йорк и опознали его в двенадцать часов после ареста, то есть в среду до полуночи. Договорились?»

«Я обязательно приеду».

«Ладно, приятель, на вас вся надежда. И еще — этот фальшивый вексель и квитанция банковского чека все еще у вас?»

«Да. Мне нужно их привезти?»

«Да, привезите оригиналы с собой, но мне бы хотелось увидеть их прямо сейчас. Можете отправить мне факс? Два — один — два — пять — пять — пять — три — четыре — восемь — девять. Напишите, что это мне — детективу Дарнелу Коллинзу. И еще. Уверен, что вы и сами знаете, но ни в коем случае, ни за что, ни при каких обстоятельствах не показывайтесь в ресторане. Если вы там появитесь, птичка упорхнет, и всем будет очень плохо. Дождитесь меня в участке на Пятьдесят четвертой улице — между Восьмой и Девятой или договоритесь встретиться с вашим приятелем после операции и приходите вместе. Сообщите мне, что вы решили. Еще есть вопросы?»

«Только один. Это безопасно? Доктор Рэндал отдаст Макондо самый настоящий чек, и большая часть этих денег принадлежит мне».

«Вам? Я думал, это деньги Рэндала».

«Мы договорились, что я внесу шестьдесят процентов от общей суммы — двадцать четыре тысячи долларов».

«Безопасно? За соседним столом будут есть ленч двое наших, еще три человека наблюдают за каждым движением и снимают все это на пленку. Вполне безопасно. Но я бы не стал этого делать».

«Почему?»

«Всегда может случиться что-то непредвиденное — землетрясение, пожар, все три офицера полиции умрут одновременно от сердечного приступа… Не знаю, всякое бывает. Ну да, совершенно безопасно. Но я все равно не стал бы этого делать. Но я же не доктор».

«Деньги, деньги, деньги… Кэрол, неужели мы не можем поговорить о чем-нибудь другом? Давайте я расскажу вам одну историю о моем отце, и все вопросы о моем отношении к деньгам отпадут сами собой. Это произошло, когда я был совсем маленький, но я слышал эту историю еще много раз — она стала частью семейного фольклора». Маршал медленно расстегнул «молнию» на спортивной куртке, снял ее и, проигнорировав протянутую руку Кэрол и предложение повесить ее на вешалку, бросил куртку на пол рядом со своим стулом.

«У него была крошечная бакалейная лавка — шесть на шесть метров, на перекрестке Пятой улицы и Р-стрит в Вашингтоне. Мы жили над магазином. Однажды в лавку зашел покупатель и попросил пару рабочих перчаток. Мой отец, показав на заднюю дверь, сказал, что ему нужно принести их из кладовой и это займет пару минут. Дело в том, что кладовой там не было. Задняя дверь вела на аллею. Отец галопом промчался два квартала по этой аллее к открытому рынку, купил там пару перчаток за двенадцать центов, прибежал обратно и продал их покупателю за пятнадцать центов».

Маршал вытащил носовой платок, обстоятельно высморкался и без тени смущения вытер со щек слезы. После возвращения из Нью-Йорка он оставил все попытки скрыть свою ранимость и плакал теперь почти на каждой встрече. Кэрол сидела молча, давая ему выплакаться, и пыталась вспомнить, когда последний раз видела плачущего мужчину. Джеб, ее брат, никогда не плакал, хотя его постоянно все обижали: отец, мать, хулиганы в школе, — причем иногда только для того, чтобы довести его до слез.

Маршал закрыл лицо платком. Кэрол перегнулась через стол и сжала его руку: «Вы плачете о своем отце? Он еще жив?»

«Нет, он умер совсем молодым, эта бакалейная лавка стала его могилой. Слишком много беготни. Слишком много трехцентовых сделок. Когда я думаю о зарабатывании денег, или о потере денег, или о разбазаривании денег, перед моими глазами всегда встает эта картина: мой дорогой отец в этом белом фартуке, стремглав несется по этой замусоренной аллее, ветер в лицо, развевающиеся черные волосы, хватает ртом воздух, а в победоносно поднятой руке, словно олимпийский факел, — пара двенадцатицентовых перчаток».

«А вы, Маршал, где вы в этой картинке?»

«Этот образ — колыбель моих страстей. Возможно, это был критический момент, определивший всю мою дальнейшую жизнь».

«Этот случай определил ваше отношение к деньгам? — спросила Кэрол. — Иными словами, если вы заработаете много денег, призрак вашего отца перестанет греметь костями по той аллее».

Эти слова ошеломили Маршала. Он взглянул на своего адвоката с еще большим уважением. Ее сшитое на заказ розовато-лиловое платье подчеркивало великолепные формы, и Маршал устыдился своей небритости и поношенного спортивного костюма.

«Ваши слова… я поражен. Гремящие кости… мне нужно обдумать это».

Повисла долгая пауза. «О чем вы сейчас думаете?» — нарушила молчание Кэрол.

«Об этой задней двери. Суть этой истории с перчатками не только в деньгах. Это еще и история про задние двери».

«Задняя дверь в магазинчике вашего отца?»

«Ага. Как он притворялся, что эта дверь ведет не на аллею, а в огромный склад, — эта метафора отражает всю мою жизнь. Я делаю вид, что во мне есть и другие комнаты; но глубоко в душе я понимаю, что нет никакой кладовой, набитой товаром. Я вхожу через черный ход, я выхожу на аллею».

«А, клуб «Пасифик юнион», — вспомнила Кэрол.

«Именно. Можете себе представить, что это значило для меня: в конце концов зайти через главный вход. Макондо бросил мне приманку, против которой я не смог устоять: искушение войти в круг избранных. День за днем я лечу богатых пациентов. Мы близки, мы обсуждаем самое сокровенное, я необходим им, как воздух. Но я свое место знаю. Я знаю, что, если бы я не был психоаналитиком, если бы мы встретились в других обстоятельствах, они не снизошли бы до меня, не уделили мне ни секунды. Я как приходский священник, кюре из бедной семьи, который исповедует представителей высших кругов. Но клуб «Пасифик юнион» — для меня это был символ истинного достижения. Прочь из бакалейной лавки на углу Пятой и Р: я поднимаюсь по мраморным ступенькам, стучу массивным латунным молоточком и через распахнутые двери вхожу в потаенную палату, обитую красным бархатом. Я стремился к этому всю свою жизнь».

«А там вас ждет Макондо — человек, более порочный, более безнравственный, чем все посетители бакалеи вашего отца, вместе взятые».

Маршал кивнул: «Дело все в том, что я до сих пор вспоминаю отцовских клиентов с большой теплотой. Помните, я рассказывал вам о клиенте, который заманил меня пару недель назад в «Avocado Joe’s»? Я никогда не бывал в заведениях такого… такого низкого пошиба. Но… хотите честно? Мне там понравилось. Честное слово, я чувствовал там себя как дома, мне там было лучше, чем в «Пасифик юнион». Там я оказался в своей стихии. Словно в компании посетителей отцовской бакалейной лавки. Но мне очень не понравился сам факт, что мне было хорошо в этом заведении. Мне не понравилось, что я скатился до этого уровня, — есть что-то тревожное в том, чтобы быть так основательно запрограммированным ранними событиями своей жизни. Я способен на большее. Всю свою жизнь я говорил себе: я должен стряхнуть с ботинок пыль бакалейной лавки; «Я выше этого».

«Мой дед родился в Неаполе, — сказала Кэрол. — Я почти не помню его, только помню, что он учил меня играть в шахматы, и каждый раз, когда мы заканчивали партию и разбирали фигуры, он произносил одну и ту же фразу. Я и сейчас слышу его ласковый голос: «Видишь, Кэрол, в шахматах как в жизни: когда партия заканчивается, все фигуры — пешки, ферзи и короли — оказываются в одном ящике».

Хороший урок, Маршал, вам тоже стоит обдумать эти слова: когда партия заканчивается, и пешки, и ферзи, и короли — все оказываются в одном ящике. Увидимся завтра. В это же время».

После поездки в Нью-Йорк Маршал встречался с Кэрол каждый день. Первые два раза она приезжала к нему домой, потом он начал заставлять себя приходить к ней в офис, а теперь, неделю спустя, он начал выходить из депрессивного ступора и пытаться понять, какова его роль в том, что с ним случилось. Коллеги Кэрол заметили, что Маршал приходит к ней каждый день, и не раз спрашивали, что у него произошло. Но Кэрол всегда отвечала: «Сложный случай. Больше ничего не могу сказать — деликатный вопрос, профессиональная тайна».

Все это время Кэрол продолжала консультироваться у Эрнеста. Его советы и наблюдения принесли большую пользу: каждая его идея работала словно магическое заклинание.

Однажды, когда Маршал казался слегка заторможенным, она попробовала провести упражнение с надгробным камнем, которое советовал Эрнест.

«Маршал, практически вся ваша жизнь была сконцентрирована вокруг материальных благ, вокруг зарабатывания денег и приобретения того, что можно купить за деньги, — статус, произведения искусства. Мне кажется, что деньги стали сущностью вашего «я», смыслом вашей жизни. Хотели бы вы, чтобы это стало вашим последним символом, итогом вашей жизни? Скажите, вы когда-нибудь думали, какую фразу вы хотели бы видеть на своем надгробном камне? Будут ли там эти слова — стремление к богатству, накопительство?»

Капелька пота попала Маршалу в глаз, и он моргнул: «Жесткий вопрос, Кэрол».

«Кажется, задавать жесткие вопросы — моя работа. Прошу вас, сделайте это для меня, подумайте несколько минут над моим вопросом. Говорите все, что приходит в голову».

«Первое, что приходит в голову, — это то, что сказал обо мне нью-йоркский детектив: что я гордый, что я ослеплен алчностью и жаждой мести».

«Вы хотите, чтобы это было написано на вашем надгробии?»

«Именно этого там быть не должно. Этого я больше всего боюсь. Но может, я заслужил эти слова. Может, вся моя жизнь стала движением к этой эпитафии».

«Вы не хотите, чтобы эти слова были выбиты на вашем надгробии? Тогда, — сказала Кэрол, бросив взгляд на часы, — ваши дальнейшие действия ясны: вы должны изменить образ жизни. А сегодня наше время подошло к концу, Маршал».

Маршал кивнул, поднял куртку с пола, медленно надел ее и собрался уходить: «Как мне вдруг стало холодно… знобит… этот вопрос про надгробие. Это страшный вопрос, он шокирует. Кэрол, вы должны поосторожнее обращаться с такой тяжелой артиллерией. Знаете, кого вы мне сейчас напомнили? Помните, вы спрашивали меня о терапевте, к которому собирался один из ваших друзей? Эрнест Лэш, я был его супервизором. Этот вопрос как раз в его стиле. Я всегда предостерегал его от таких вот вопросов. Он называл это терапией экзистенциального шока».

Кэрол уже почти встала из-за стола, но любопытство взяло верх: «То есть вы считаете, что это плохая терапия? Насколько я помню, вы раскритиковали Лэша в пух и прах».

«Нет, я не говорил, что это плохая терапия для меня. Хороший способ проснуться. Что же касается Эрнеста Лэша… мне не стоило так ругать его. Я бы хотел забрать некоторые свои слова назад».

«А почему вы так круто с ним обошлись тогда?»

«Это все мое высокомерие. Как раз об этом мы с вами говорили всю прошлую неделю. Я проявил чрезмерную нетерпимость: я был уверен, что мой путь — единственно верный. Я не был хорошим супервизором. И я ничему не научился от него. Я вообще ни у кого ничему не учусь».

«Так что же на самом деле представляет собой Эрнест Лэш?» — спросила Кэрол.

«Эрнест — хороший парень. Нет, больше, чем просто хороший парень. На самом деле он хороший терапевт. Я шутил, что он так много ест, потому что слишком сильно выкладывается в работе с пациентами: вся эта чрезмерная вовлеченность, он позволяет высасывать из себя все соки. Но если бы мне сейчас нужно было обратиться к терапевту, я бы выбрал как раз такого, который склонен отдавать пациентам всего себя. Если я не смогу в ближайшее время выбраться из этого ада и мне придется передать кого-то из моих пациентов другому терапевту, я бы отправил некоторых к Эрнесту».

Маршал встал: «Время вышло, Кэрол. Спасибо, что уделили мне несколько лишних минут».

Религиозная система, разработанная в США Мэри Бейкер Эдди (1821–1910). — Прим. ред.

До свидания (японск.). — Прим. ред.

До свидания (нем.). — Прим. ред.

Терпимость, способность переносить. — Прим. ред.

Нарушение координации движений. — Прим. ред.

Master of Business Administration. Мастер делового администрирования, программа подготовки менеджеров высшего управленческого звена.

Книга известного антрополога Джеймса Фрезера. — Прим. ред.

Разновидность любви, ее наивысший, истинно альтруистичный вид. В отличие, например, от эроса (эротической любви) агапэ обладает жертвенным характером, в том смысле, что человек жертвует собой, отдает все свои силы, всего себя. Агапэ создает условия для формирования совершенных взаимоотношений.

Относящиеся к половым железам. — Прим. ред.

По названию города Катан в Иране. — Прим. ред.

Предписанное достойное дело. — Прим. ред.

Твое здоровье (фр.). — Прим. ред.

Паровые пельмени из рисовой муки. — Прим. ред.

American Medical Association, Американская медицинская ассоциация. — Прим. ред.

Обоюдное помешательство, разделяемое двумя людьми в критических условиях. — Прим. ред.

Калифорнийский парк-заповедник. — Прим. ред.

Американский актер, звезда вестернов. — Прим. ред.

Закрытая пицца, иногда так называют простую лепешку без начинки с добавлением в тесто лука, чеснока, розмарина и других ингредиентов. — Прим. ред.

Углубленная часть стены (ниша) овальной или треугольной формы над окном или дверью. В тимпане часто помещают скульптуру, живописные изображения, гербы. — Прим. ред.

Образ действий (лат.). — Прим. ред.

Хирургическая операция, заключающаяся в удалении яичка.

В отсутствии, заочно (лат.). — Прим. ред.

Напротив (фр.).

Так себе, ничего (фр.).

Открытый чемпионат США по теннису.

Празднование в честь тринадцатилетия ребенка, означающего его переход к взрослой жизни, совершеннолетие.

Дословно — «управляемая забота» («managed cake»), система медицинского страхования, заключающаяся в том, что страховые компании возмещают психологам стоимость их услуг. Будучи заинтересованными в снижении своих расходов, страховые компании, в частности, регулируют продолжительность терапии. — Прим. ред.

Метод, который позволяет с минимальной временной задержкой информировать человека о состоянии его телесных функций, за счет чего возникает возможность их сознательной регуляции. — Прим. ред.

Терапевтический метод, исходящий из того, что страхи исчезают, если вызывающие их стимулы становятся более интенсивными и воздействуют более длительное время. Другими словами, люди, вынужденные оставаться в пугающей ситуации, спустя некоторое время должны будут перестать бояться. — Прим. ред.

Метод иерархического построения ситуаций, вызывающих страх или тревогу, сочетаемый с глубокой мышечной релаксацией. Например, иерархия состояний тревоги, вызванных змеями, может выглядеть следующим образом: змея в соседнем квартале, змея в соседнем доме, в соседней комнате, змея в одной с человеком комнате, но в клетке, змея на полу без клетки и т. д. — Прим. ред.

В переводе с идиш «местечко». — Прим. ред.

Смыслом жизни (фр.).

Книга Питера Крамера (Peter D. Kramer), посвященная проблемам применения антидепрессантов.

Старший сотрудник казано, обычно контролирующий группу столов или целый зал. — Прим. ред.

Вот так! (фр.)

В оригинале — игра слов: sole — ступня, подошва и soul — душа, сердце, которые читаются одинаково — [soul]. — Прим. ред.