Популярное сегодня среди ашкенази понятие исцеления часто сводится к «куриному супу». Однако у восточноевропейских евреев очень сложная лечебная традиция, которая восходит к иудейской Библии. Исторические записи еврейских общин многих столетий и стран (древний Ближний Восток, исламский мир, средневековая Европа и т. д.) свидетельствуют о богатом разнообразии практик с использованием растительных средств. Однако если исследователь станет искать свидетельства травничества в современных восточноевропейских еврейских общинах, письменные источники в основном сохранят молчание.

В то время как многие аспекты жизни и культуры ашкенази тщательно задокументированы и изучены, большая часть основных исследований, посвященных истории общин ашкенази, почти полностью игнорирует существование среди них традиционных целителей. Если о них и заходит речь, народных целителей обычно изображают отсталыми, невежественными и глупыми. Такое пренебрежительное отношение тесно связано с интересом современной медицинской культуры в повышении репутации у населения путем обесценивания досовременных традиций и тех, кто их практикует, а также клеветой на целителей, не имеющих формального медицинского образования, как на «суеверных», «шарлатанов» и так далее.[2] Однако несмотря на давние и неустанные усилия по «искоренению» их практик, народные целители ашкенази столетиями присутствовали в Восточной Европе и были неотъемлемой частью общественного благосостояния вплоть до XX в.[3]

Один из современных авторитетных источников, «Энциклопедия евреев Восточной Европы» YIVO, сообщает читателям, что традиционно подход ашкенази к здравоохранению не делал различия между тем, что сейчас считается «научной» и «народной» медициной. В то время как статья показывает, что ашкенази вплоть до уничтожения европейского еврейства в значительной степени полагались на лекарственные растения, она также умалчивает, какие именно растения служили им привычными народными средствами.[4]

На сайте Всемирной организации здравоохранения в разделе «Традиционная, дополнительная и интегративная медицина» народная медицина определяется как «совокупность знаний, навыков и практик, основанных на теориях, верованиях и опыте, присущих различным культурам независимо от того, объяснимы они или нет, используемая для поддержания здоровья, а также для предотвращения, диагностики, улучшения состояния или лечения физических и психических заболеваний».[5]

Современные исследователи расширяют это определение, подсвечивая некоторые области, в которые клиническая западная медицина боится вступать: народный целитель здесь выступает катализатором, чье лечение должно приносить удачу, успокаивать злых духов или вызывать любовь. Опыт целителей часто используется для восстановления порядка путем усмирения злых духов, устранения болезненных состояний и восстановления гармонии. Благодаря работе народного целителя пациент может вернуться в здоровое и нормальное состояние. Таким образом, целитель играет первостепенную роль в социокультурном порядке, восстанавливая баланс коллективного здоровья сообщества.[6]

Поскольку восточноевропейские евреи практиковали народную медицину наряду с западной, если мы хотим лучше понять и оценить богатство их целебных традиций, в том числе знания о лекарственных растениях, нам придется взглянуть как на традиции, так и на прогресс, и выработать более инклюзивную точку зрения.

Современная научная литература, описывая народную медицину, противопоставляет «ботаническое» и «магико-религиозное». Ботаника трактует целительство как врачевание с использованием растений и других природных веществ, найденных в округе. Разумеется, благодаря непосредственному опыту и знаниям, передаваемым на протяжении тысячелетий, людям всего мира хорошо известны целебные свойства растений окружающего нас природного мира.

Магико-религиозная медицина, напротив, опирается на «нематериальные» лечебные силы. Приписывать причины природных явлений сверхъестественным силам – культурная универсалия, помогающая человеку лучше понять свое место в мироздании. Сверхъестественные силы дают объяснение всевозможным проблемам, включая болезни и экологические катастрофы. Чтобы восстановить естественный баланс или вылечить болезнь, люди обращались к таким силам, произнося заклинания и выполняя ритуалы.

Но ботаническая и магико-религиозная медицина никогда не были отдельными практиками – они всегда были причудливо переплетены. В траволечении растение или его часть обладают определенными целебными свойствами. В магико-религиозной медицине растение приобретает целебные свойства, когда его наносят на больное место с чтением молитвы. Практики народной медицины всегда понимали важную связь между магией и лечебными травами. Они верят, что лекарства работают не только благодаря растениям и применяемым веществам, но и благодаря силе заклинаний и других необъяснимых с научной точки зрения факторов. Таким образом, народный целитель был одновременно восстановителем равновесия и символом возможности такого равновесия.[7]

В Восточной Европе культура евреев-ашкенази была одной из множества, чьи традиции народной медицины включали как ботнические, так и магико-религиозные практики. Все культуры региона внесли свой вклад в сложную смесь целебных искусств, уходящих в глубь веков, если не тысячелетий. И, пожалуй, удивительно будет узнать, что народные врачебные практики евреев-ашкенази настолько неразрывно связаны с практиками их соседей, что их порой почти не отличить друг от друга.

Даже когда мы признаем эти культурно-исторические и географические взаимосвязи, путь к лекарственным растениям по-прежнему покрыт мраком тайны. Почему? На пути у тех, кто заинтересован в определении как методов лечения, так и самих трав, которые были известны восточноевропейским евреям на рубеже XX в., стоит ряд препятствий. Информация разрознена и часто доступна только на одном из множества языков, включая идиш, иврит, русский, польский, украинский, немецкий, французский, венгерский, латынь и греческий. Более того, большая часть основных исследований истории евреев-ашкенази концентрировалась на узких аспектах жизни общин, забывая или игнорируя значительные части наследия. Наконец, глубоко укоренившаяся культура евреев Восточной Европы была полностью уничтожена между 1939 и 1945 гг. Таким образом, чтобы вытащить на свет не самые понятные области истории ашкенази, такие как традиции травничества, сначала необходимо пересмотреть некоторые из существующих в настоящее время представлений о культуре здоровья и болезней среди ашкенази.

К концу первого тысячелетия одна из миграционных волн евреев, ведущих происхождение с Ближнего Востока, появилась в общинах вдоль реки Рейн, на территории современной Германии. Веками большая часть этого населения мигрировала из бассейна Рейна на восток – в современные Польшу, Россию, Украину, Беларусь, Литву, Латвию, Чехию, Словакию, Венгрию, Румынию и Молдову. Сегодня их потомки известны как евреи-ашкеназы или ашкенази. У ашкенази в Восточной Европе долгая и сложная история. В течение нескольких столетий из-за войн, потрясений и изменений границ большинство евреев Восточной Европы в итоге оказались вынуждены жить в рамках ограниченной геополитической области в составе Российской империи, известной как черта постоянной еврейской оседлости (далее – черта оседлости).

Внутри этой ограниченной зоны некоторые евреи селились в более крупных городах, другие же под покровительством богатых нееврейских землевладельцев основывали небольшие торговые городки, обычно известные как местечки. Несмотря на то что политические, юридические и географические ограничения черты оседлости сдерживали многие аспекты повседневной жизни евреев, те же ограничения открывали дверь для сложных и близких отношений с соседними нееврейскими общинами. Эти регулярные связи с соседними культурами значительно повлияли как на ашкенази, так и на их соседей. Еврейские, славянские и немецкие традиции встречались в этой напряженной зоне этнического, религиозного и культурного слияния, сталкиваясь или сплавляясь.[8]

Почему это так важно и какое отношение это имеет к народной медицине?

Как отмечал не один ученый, царство здоровья и исцеления, несмотря на все наложенные ограничения, в черте оседлости практически не имело границ. Евреи и неевреи, чьи жизни пересекались каждый день, свободно заимствовали друг у друга опыт в вопросах здоровья и исцеления:

Нет области науки, в которой сотрудничество между евреями и неевреями имело место в большей степени, чем в медицине. Несмотря на все социальные, политические и религиозные ограничения – что касается христианской Европы, – в случае болезни неевреи искали средства у евреев, а евреи просили помощи у неевреев. Это относится ко всем классам населения и к разным временам. Одна лишь медицина не признавала никаких границ.[9]

Следует подчеркнуть, насколько важным на протяжении столетий было исцеление для людей по ту сторону черты оседлости, учитывая связь исцеляющих сил с еврейскими религиозными властями: «О высокой ценности медицины можно судить по огромному количеству известных раввинов [на протяжении веков в черте оседлости], которые сами были врачами».[10]

Кто-то может подвергнуть сомнению материалы, используемые в народных средствах ашкенази, ведь может показаться, что они не соответствуют религиозным законам чистоты. Но иудейское учение долгое время считало, что еврейский народ в качестве руководящего принципа должен повиноваться заповеди «Поэтому избери жизнь».[11] Раввины, как представители духовенства, а часто и сами – целители, всегда умели разрешить очевидные религиозные противоречия выражением «пикуах нефеш» – «спасение жизни». Этот принцип иудейского закона утверждает необходимость сохранения человеческой жизни и фактически преобладает над любыми другими религиозными соображениями.[12]

Несмотря на внимание, уделяемое миру религии и здоровья, эта область перекрыта стеной, мешающей исследователям трав. Вся литература сходится на том, что евреи и неевреи в черте оседлости делились друг с другом знаниями об исцелении; однако в той же самой литературе не обсуждается важнейшая составляющая искусства народного целителя – сами лекарственные растения. Поэтому, чтобы заново открыть, какие именно травы знали и использовали еврейские народные целители Восточной Европы до самой Второй мировой вой ны, нам предстоит пройти по долгому, но увлекательному и почти неуловимому следу, оставленному народными целителями.

В черте оседлости многие города, населенные ашкенази, тянулись вдоль торговых путей, связывавших Восточную Европу с большим миром. Веками странствующие купцы и торговцы, пересекавшие эти земли, везли с собой из дальних стран не только товары, но и новости, информацию и идеи. К Средним векам медицинские труды древнегреческих писателей – таких как Гиппократ, Гален и Диоскорид – были переведены на латынь и арабский язык, что сделало их доступными широкой аудитории по всей Европе. Эти классические тексты описывали растения и другие природные вещества и их эффективность в лечении болезней. Грамотные еврейские и нееврейские целители одинаково черпали из этих источников сведения для работы с растительной медициной. Впечатление, которое эти труды произвели на евреев, практиковавших медицину в Средние века, можно увидеть по восприятию сочинений Моисея Маймонида – сефардского врача, эрудита и философа из Северной Африки, чей расцвет пришелся на XII в. Его работы влияли на еврейских целителей на протяжении многих веков.

В черте оседлости с древнейших времен (и даже в начале XX в.) причины болезней понимались иначе, чем сегодня. Современная медицина доказала, что такой симптом простуды, как лихорадка, свидетельствует, что иммунная система организма борется с вторгшимся патогеном – например вирусом. Целители в досовременной Восточной Европе, напротив, утверждали, что болезнь вызвали сверхъестественные силы, например демоны.

Из всех известных сверхъестественных сил у евреев черты оседлости особую осторожность вызывал «дурной глаз»[13]. Вера в сглаз – древнее понятие, и, несмотря на то что оно характерно не только для евреев, упоминания о нем встречаются в библейских писаниях. Боявшиеся сглаза были убеждены, что это проклятие, наложенное на жертву, вызванное завистью или другими злыми чувствами. Часто мишенью сглаза становились невинные создания – такие как дети или животные. Сглазом могли быть вызваны практически любые проблемы: тошнота, боли в груди, головные боли, слабость или сонный паралич, – и это лишь часть из них. Лечением сглазов занимались многие народные целители в черте оседлости. Чтобы обрести поддержку в изгнании злых сил, люди искали экспертов как для лечения болезней, так и для их профилактики.

До сих пор мы говорили только о целителях в общем. Однако столетиями в черте оседлости процветали самые разные еврейские и нееврейские народные медики и целители. Алхимики, фармацевты, шаманы и врачи – все практиковали разновидности местной народной медицины.[14] Прежде всего среди целителей восточноевропейских еврейских общин были странствующие каббалисты, или баалей-шем, – люди, которые скитались повсюду, распространяя среди всех, кто нуждался в их искусстве, заклинания или чары, амулеты и травяные средства для борьбы со сглазом и другими болезнями.

Баалей-шем, «знающие имя (Бога)», были характерным признаком черты оседлости как религиозные лидеры и целители. Титул в единственном числе – «баал-шем» – означает способность его носителя манипулировать святыми именами, чтобы достичь желаемых результатов, в том числе именами Бога и ангелов, наряду с именами сатаны и злых духов. Баал-шем, как культурная универсалия, выполнял в целом ту же роль или функцию, что шаман или знахарь в традиционных обществах по всему миру, – выступал посредником между мирским и священным, между живыми и мертвыми. Баалей-шем были синкретическими целителями: в качестве руководства полагались на каббалу (писания еврейских мистических традиций), готовили как магико-религиозные, так и ботанические средства, включая амулеты, и пользовались традиционными знаниями о растениях и фармакопеей той эпохи, чтобы исцелять человека и соблюдать иудейскую заповедь «тиккун олам», «восстановить мир».[15]

Благодаря эклектичному подходу к целительству баалей-шем были широко востребованы как среди бедных местечковых жителей, так и среди элиты, будь то нееврей или еврей. Они были чрезвычайно разносторонними целителями: обещали восстановить жизненные силы и плодовидость, вылечить расстройства – особенно половые, и защитить от болезней, несчастий или сглаза.[16] Баалей-шем также обладали экстрасенсорными способностями к предсказанию, гаданию, толкованию снов и экзорцизму.[17]

Поскольку ашкенази на протяжении веков разделяли со своими нееврейскими соседями ряд сверхъестественных верований и практик, особенно в отношении загробной жизни, к баалей-шем часто обращались за защитой от потенциальных сверхъестественных угроз. Многие евреи считали, что пустые земли, окружающие города или деревни, были во владении злых духов – таких как библейская Лилит, подстерегавшая новорожденных мальчиков, чтобы похитить. Диббуки, неподобающе похороненные люди (буквально «рассекающие духи»), могли нападать на ничего не подозревающих путников по дороге в город или из города. Большинство людей считало этих призраков опасными, поэтому была необходима защита от возможных нападений на любого, кто мог оказаться в такой беде.[18] Чтобы противостоять потенциальному нападению, баалей-шем создавали персональные амулеты, заклинания и лечебные травы. К этим странствующим целителям обращались со множеством болезней, и они служили магами, гипнотизерами, терапевтами, педиатрами, урологами, акушерами, психиатрами, гомеопатами, парапсихологами и семейными врачами.[19]

Как и соседи-неевреи (т. е. позже, чем их коллеги в Западной Европе), баалей-шем в конце концов изучили мистические учения врача и алхимика Парацельса и включили их в собственные методы лечения.[20] Подобно другим шаманским целителям, баалей-шем вмешивались в духовный мир, но с особым еврейским акцентом, уходящим корнями в каббалу с ее опорой на иудейские ритуалы и символическую магию.[21] Рецепт защиты часто включал рукописный персонализированный амулет, гарантированно выполняющий широкий спектр функций. Каждый такой талисман был уникальным и должен был включать в себя четыре обязательных элемента: имена Бога и ангелов, соответствующие библейские отрывки или фразы, свидетельствующие о целительной силе Бога, тщательное описание различных функций предмета и имя человека, которому он предназначался, вместе с именем его матери.[22]

Вдобавок к библейским источникам для создания защитных амулетов баалей-шем также обращались к специальным лекарственным книгам (обычно называемым «сегулот» – «лекарства» и «рефуот» – «снадобья»). Эти источники были неотъемлемой частью медицины ашкенази со времен Средневековья, и еврейские народные целители обращались к ним вплоть до Второй мировой войны.

Помимо знания религиозной истории, религиозных законов и местных устных традиций, баалей-шем в значительной степени полагались на доступную медицинскую литературу. Их основными источниками были лечебные книги «сегулот йе-рефуот», которые расходились как в рукописном, так и в печатном виде.[23] Книги по лекарственным препаратам выпускались в различных формах. Существовали путеводители по «практической каббале», которые знакомили еврейских читателей с элементами славянских суеверий, народной медицины и целительских практик.[24] Переводы работ западноевропейских врачей на иврит и идиш также служили пособиями по лечению.[25] В то время как авторство многих книг о лекарственных средствах приписывалось известным еврейским врачам или баалей-шем, были столь же распространены анонимные тома. Это позволяет думать, что некоторые из них были написаны женщинами. Так, например, не имеет атрибуции «Сефер ха-толадот», посвященный исключительно акушерству.[26]

В XVIII в. Жулкевская типография – единственная на то время еврейская типография в Польском Королевстве – в основном печатала книги по практической каббале.[27] Такие сборники рецептов лечебных снадобий, амулетов и заклинаний циркулировали в общинах ашкенази на протяжении нескольких поколений, но развитие книгоиздания значительно расширило их распространение и использование.[28] Лечебные книги Жулкева изобиловали популярными взглядами на славянскую народную медицину и народными верованиями, что сильно отличало их от многих других публикаций в этом жанре, – особенно тех, что осуществлялись в еврейских общинах Италии, Германии и Нидерландов.[29]

Большинство книг по практической каббале были карманного размера или чуть крупнее (в 1/12 или 1/8 долю листа) и, как правило, были объемом не более 150 страниц. Обычно они содержали перечни распространенных заболеваний и соответствующих им лечебных средств. От любого недуга в таком справочнике могли быть рекомендованы заклинания (например, чтение определенного псалма) в сочетании с травяными отварами. Чтобы помочь с лекарствами читателям-ашкенази, авторы перевели понятия и термины с латыни, немецкого, польского и т. д. в разговорный идиш.[30]

Баалей-шем писали собственные книги, чтобы продвигать свои услуги и привлечь как можно более широкую аудиторию. Одна из книг о лекарствах, «Толдот Адам» Йоэля баалей-шем (также известного как Йоэль Хейльперин), была столь коммерчески успешна, что ее автор хвастался, будто нет в Польше ни одного города, в котором не было бы экземпляра.[31]

Гилель баал-шем, известный каббалист XVIII в., странствовавший по многим регионам черты оседлости, в своем ивритском труде «Сефер ха-Хешек» опирался на терминологию польского и восточнославянского диалектов: plaster (гипс), kwarta (кварта), wanna (ванна), syrop (сироп), funt (фунт), belladonna (белладонна), walerjana (валериана), majewij barzcz (майский борщ), krapiwa (крапива), gorczyca (горчица), woronii koren (вороний корень), pijawki (пиявки).[32]

Йоэль баал-шем, живший в Замосце (современная Польша) в конце XVII – начале XVIII вв., в своих рецептах использовал славянские термины: tsybulia (лук), ognennaia kost (цветки бузины), ruta (рута), malwa (мальва), smetana (сметана), petrushka (петрушка) и «славянские» травы, а также медицинские термины (эликсиры, бальзамы, пластыри), распространенные в стандартном научном языке того времени.[33]

Наряду с практической каббалой другим важным жанром лечебных пособий, которым широко пользовались баалей-шем, были переводы выдающихся европейских врачей той эпохи. Великим международным бестселлером с конца XVIII по XIX в. был «Avis au peuple sur sa sant» французско-швейцарского врача Самюэля-Огюста Тиссо («Советы всем людям относительно их здоровья»). Работа Тиссо выдержала множество изданий в нескольких переводах, и ее версиями на иврите и идише широко пользовались целители ашкенази в черте оседлости. Травяные средства, рекомендуемые Тиссо (все распространенные в Европе лекарственные средства того времени) в сокращенных переводах на идиш и иврит, включают бузину, лапчатку, розу, портулак, салат, лук-порей, вербену, герань Роберта, журавельник, кервель, петрушку, шалфей, розмарин, руту, мяту, майоран, табак, полынь, кору дуба, кармелитовую воду и венгерскую воду.[34] Независимо от того, были ли книги о лекарственных средствах написаны врачами в переводе на иврит или идиш или же авторами были сами баалей-шем, эта совокупность знаний, широко заимствованная из многих источников – как древних, так и современных, – оставила неизгладимый след в медицинской практике восточноевропейских евреев, и многие книги неоднократно переиздавались на протяжении нескольких столетий.[35]

Европейское Просвещение, интеллектуальное движение XVII и XVIII вв., которое подчеркивало ценность научной мысли в сравнении с традицией, в конечном счете повлияло на культуру целителей ашкенази, чьи практики уходили корнями в вековые традиции. А по мере того, как Просвещение распространялось в Восточной Европе, общественное доверие к традиционным мистическим методам целителей, таких как баалей-шем, стало ослабевать.

Так, к концу XVIII в. «цадиким» (с иврита – «праведник»), новым лидерам зарождавшегося хасидского движения, которое с XVIII в. способствовало духовному возрождению среди ашкенази, удалось вытеснить баалей-шем как целителей с паранормальными способностями. А обученные врачи вместе с фельдшерами – новой профессией – вытеснили их как общинных целителей с медицинской или околомедицинской подготовкой.[36]

Наряду с традиционными целителями и религиозными лидерами, евреев-ашкенази в черте оседлости также лечили профессионально обученные врачи. До XVII в. многие еврейские врачи Восточной Европы обучались в зарубежных академиях – в первую очередь в знаменитой медицинской школе в Падуе, Италия. Многие еврейские врачи занимались медициной не только, чтобы заработать, но были также учеными, раввинами, философами или поэтами. И хотя большинство евреев-ашкенази подвергались преследованиям, погромам, насильственному обращению в другую веру, ограничениям в повседневной жизни и предрассудкам, квалифицированные врачи часто добивались высокого социального положения в тех общинах, где жили. Примечательно, что эти врачи часто сосредотачивали свою практику среди высших классов, а не единоверцев в городах и деревнях. Многие квалифицированные врачи считали себя слишком возвышенными для столь скромных задач, как хирургия, которую они считали достойной только своих необразованных помощников.

Обученные врачи раннего Нового времени (примерно 1600–1800 гг.) предлагали консультации или руководили операциями, но в основном служили частными врачами или преподавателями в университетах.[37] Какие бы преимущества формальное образование ни давало им в социальном или финансовом плане, основной вклад еврейских врачей раннего Нового времени в развитие медицины заключался в их роли переводчиков, доносивших труды по исламской медицине (часто через иврит) до более широкой европейской аудитории.[38]

Аптека веками оставалась основным коммерческим источником лекарств, к которому обращались как традиционные целители, так и обученные специалисты. Начиная со Средних веков аптека была тем местом, где традиционные и прочие целители приобретали свои секретные ингредиенты, рецепты и снадобья. В аптеках продавались не только готовые лекарства, но и такие растения, как Piper nigrum (черный перец), Cinnamomum (корица), Prunus dulcis (миндаль), Castanea sativa (каштан) и Laurus nobilis (лавр), а также различные корни, восковые свечи и благовония.[39]

Аптеки служили местом встречи баалей-шем и других целителей, где они могли заниматься своими делами, обмениваться историями и информацией о своем искусстве.[40] В Польше фармацевты были известны как aptekarz, alchemik или chemik. Фармацевты не только поставляли ингредиенты, но также полагались на свои собственные коллекции книг и рукописей для рецептов и инструкций по приготовлению лекарств. Аптекарские библиотеки во всех общинах порой собирали не только классические медицинские трактаты Гиппократа, Галена, Авиценны и Диоскорида, но также руководства по фармацевтике и парфюмерии, а также труды алхимической традиции. Среди самых важных алхимических работ были работы Парацельса и его учеников, чье мышление было сосредоточено на объединении целебных сил веры и природной медицины в магию.[41]

В черте оседлости доверие к природным лечебным и алхимическим средствам объединяло целителей разных вероисповеданий и общин – евреев, русских, поляков и др. Заготовкой и применением лекарственных трав занимались еврейские каббалисты, польские фельдшеры и частные врачи русского двора. Запасы коммерческих аптек в крупных городах Польши XVIII в. были составлены из того же набора травяных отваров, на которые полагались баалей-шем в местечках.[42] Еврейские целители оставили после себя множество письменных свидетельств, таких как рукописные рецепты, в которых встречается фраза «тимца бе-апотек» – «это найдешь в аптеке». Эти уверенные утверждения указывают на то, что баалей-шем были хорошо знакомы с коммерческим и светским миром аптеки и ее товаров, – ключевого источника уникальных элементов, необходимых для составления своих целебных средств.[43]

Как упоминалось выше, в Европе раннего Нового времени широко распространилась новая парамедицинская профессия – фельдшер. Парамедики еще со Средних веков были неотъемлемой частью европейского медицинского ландшафта. Сложная история профессии фельдшера тесно связана с развитием как военной техники, так и анатомических знаний. Если сильно обобщить, фельдшеры были военными парикмахерами-хирургами, в противовес гражданским хирургам-парикмахерам (известным в Польше как цирулики), которые наряду с врачами и народными целителями практиковали по всей Европе.[44] Цирюльники обучались бритью и банным процедурам (т. е. парикмахерскому искусству), а также вправлению вывихов, кровопусканию, обработке ран и т. д. (т. е. хирургии). Мастерство цирюльника часто было семейным, дело передавалось от отца к сыну, многие их лекарства хранились в строгом секрете и использовались из поколения в поколение.

Прикрепление цирюльника-хирурга к вооруженным силам для лечения ран на поле боя и прочих недугов, обычных для военных кампаний, привело к появлению слова «фельдшер», происходящего от немецкого Feldscherer (буквально «полевой стригаль»). Самые ранние фельдшеры специализировались в парикмахерском деле: брили и стригли солдат. Однако со временем, по мере развития военного дела и медицинских знаний, их обязанности усложнялись, и в итоге включали вправление костей, назначение лекарств, банки, кровопускание, хирургию и ампутации. В итоге фельдшеры вытеснили гражданских цирюльников, ведь появление больших постоянных армий и почти непрерывные войны обеспечили постоянный приток проверенных в боях, опытных парамедиков по всей Европе.

Хотя мы, скорее всего, никогда не узнаем, кто из ашкенази первым стал фельдшером, в исторических записях предполагается, что он, возможно, служил в швейцарских наемных войсках еще в XIII в. Согласно документам, многие евреи служили общественными врачами, которым поручалось бороться с эпидемиями. Учитывая представительство в медицинских профессиях, призывники-евреи вполне могли поступить на швейцарскую военную службу в качестве фельдшеров.[45]

Когда должность фельдшера была создана в австрийской армии, фельдшеры (рекрутированные из гражданских цирюльников) официально появились в Восточной Европе. К началу XVII в. фельдшера обязана была нанимать каждая рота императорской армии.[46] В армии польского короля Яна Собеского, прославившегося снятием османской осады Вены в 1683 году, почти наверняка были ашкеназские фельдшеры. Отношение Собеского к евреям вообще было крайне либеральным, и, находясь на троне, он даровал общинам ашкенази Речи Посполитой множество привилегий и исключений.[47]

В дополнение к работе боевых хирургов, в которую входили ампутация конечностей, установка пиявок и зашивание ран, фельдшеры отвечали за назначение лекарств и должны были быть сведущи в траволечении. Из дневниковой записи фельдшера конца XVII в., который участвовал в кампании Собеского:

[Больничные] окуривания проводят можжевельником, полынью и даже апельсиновой коркой. Больных лечат слабительными, рвотными и потогонными средствами. Они не жалеют кровопускающих и баночных стаканов. Еще они лечат коньяком, – его, правда, трудно достать.[48]

Травяные фумиганты были широко распространены в общинах ашкенази вплоть до XX в. В своих мемуарах польский еврей Юрий Зуль (родился в 1908 году в Подгайцах, современная Украина) вспоминает комнату, где умирала его мать. Приложив немало усилий, его отец смог купить апельсин, дефицитный товар в те дни. Больной дали съесть плод, а драгоценную кожуру разрезали и разложили по помещению, что, по словам автора, было традиционным способом очистки загрязненного воздуха в комнате немощного.[49]

Другие целебные средства ранних фельдшеров также продолжали использовать веками. В том же фельдшерском дневнике XVII в. упоминается лечение огнестрельного ранения:

Другие мемуары польского еврея XX в. из Апты (современный Опатув, Польша) свидетельствуют о сохранении этой практики: автор вспоминает, что в детстве они с друзьями пользовались паутиной для перевязки любых порезов и ран, которые могли приключиться в течение дня.[51]

Нигде больше в Восточной Европе фельдшеров так глубоко не привлекали к оказанию медицинской помощи, как в России. Появившись в русской армии в XVII в., из-за нехватки подготовленных врачей и большой численности царской армии фельдшеры были важнейшим компонентом медицинской службы вплоть до XX в. – сначала в русской, а затем и в советской армиях.[52] Такое расширение роли фельдшера ускорилось в связи с разделами Польши в конце XVIII в. и поглощением Россией большей части ее территории. После 1795 г. большинство евреев-ашкенази стали подданными России, включая всех фельдшеров, которые служили в бывшей польской армии, впоследствии продолживших военную службу под российским флагом.[53]

Отношение российского правительства к еврейскому населению было переменчивым. Во время разделов Польши, чтобы ассимилировать новых подданных в составе Российской империи, Екатерина Великая разрешила еврейским купцам жить и торговать во вновь приобретенных городах Могилевского и Полоцкого уездов. Аналогичные разрешения были дарованы евреям и в бывших османских регионах, завоеванных в 1793 году. Однако эти разрешения были географически привязаны к печально известным пределам черты оседлости, установленной в 1791 году. Эти пределы ограничивали передвижения и деятельность евреев-ашкенази в России, и сохранялись эти дискриминационные границы более века, вплоть до Первой мировой войны.

В таких сложных обстоятельствах фельдшеры-ашкенази и при новых властях продолжали заниматься своим ремеслом и приспосабливались к диктатуре эпохи насколько могли. Если удавалось пережить длительный срок обязательной военной службы, составлявший до 25 лет, они, чтобы заработать на жизнь, часто возвращались в сельские районы черты оседлости, в которых, как правило, было мало или совсем не было санкционированного медицинского обслуживания.

Фельдшеров-ашкенази черты оседлости отличали от их нееврейских коллег несколько специфических факторов. В то время как все фельдшеры Восточной Европы должны были проходить стандартную практическую подготовку, еврейские фельдшеры соблюдали обычаи, что отличало их методы лечения от методов других фельдшеров.

Одно из таких отличий заключалось в самом акте бритья. Во всей черте оседлости, даже в XX в., евреям запрещалось бриться. От фельдшера-ашкенази (или цирюльника), чья практика в основном распространялась на единоверцев, не ожидалось, что он будет оказывать эту услугу. Таким образом христианский парикмахер-хирург специализировался на первой, а не второй части этой разделенной дефисом профессии, а его еврейский коллега концентрировался почти исключительно на ее лечебных аспектах.[54]

Другое отличие – положение еврейской фельдшерской общины. Поскольку санкционированную медицинскую помощь в общинах ашкенази черты оседлости к XIX в. в основном оказывали фельдшеры, а не дипломированные врачи (большую роль в этом сыграли ограничения, запрещавшие большинству евреев посещать российские университеты, наряду с призывом в армию), их социальное положение было довольно высоким для полупрофессионального ремесла. Фельдшеры считались в своих общинах «народными врачами», а евреи-ашкенази ласково называли фельдшеров своей общины «рофе» или «ройфе» (на иврите – «врач»). Поскольку фельдшеры часто были «из народа», их скромная репутация создавала прочную и доверительную связь между ними и общиной. Предполагая, что при обращении за помощью они могут выбирать между квалифицированным врачом и фельдшером, пациенты-евреи гораздо чаще доверяли последнему, особенно когда обсуждали возможность обратиться к традиционному лечению.[55] Благодаря близкой душевной связи с общиной (обусловленной как ограничениями черты оседлости, так и прочной наследственностью, которая формировала их практику), фельдшеры регулярно взаимодействовали с другими традиционными народными целителями, знали их лекарства и широко этим знанием пользовались. В результате медицинский арсенал фельдшеров обогатился разнообразием ботанических и других народных средств, с которыми им случалось иметь дело.

Третьим отличием фельдшеров-ашкенази от их коллег-неевреев было использование лечебных книг, «сегулот ве-рефу’от», описанных ранее. Эти справочники секретных растительных средств были так же важны для еврейского фельдшера или цирюльника, как и для баалей-шем.

Одной из самых важных работ была «Маасе Товия» («Работа Тобиаса»), написанная врачом Тобиасом ха-Коэном и впервые опубликованная в 1707 году. На протяжении веков она была краеугольным камнем настольной литературы фельдшеров-ашкенази. (Сохранилось множество рукописных копий и печатных экземпляров начиная с 1908 г.)[56]

Конечно же, фельдшеры опирались и на светскую европейскую медицинскую литературу, например на труд Тиссо. Проходя процесс перевода, эти произведения часто переделывались для удовлетворения общественных потребностей. Одна из таких книг, Anleitung für Bürger und Landleute Генриха Феликса Паулицкого (1793 г.), была переведена на иврит (через польский язык) как Marpe le-Am, а отдельные главы были извлечены, сокращены и переизданы (брошюра под названием Imrei Israel была стандартным руководством при судорогах). В переводе на иврит Marpe le-Am был ключевым медицинским текстом XIX в., который сочетал методы западной медицины, традиционные знания о растениях и особые религиозные требования еврейской общины. Им широко пользовались фельдшеры, врачи и религиоведы.[57]

Доверие ашкеназских фельдшеров к медицинским трудам с явной религиозной направленностью показывает, насколько сильно на их подход к лечению влияли еврейские религиозные источники, такие как Талмуд, или другие религиозные авторитеты (например, Маймонид). В этих источниках, как правило, содержались подробные предписания по предотвращению болезней посредством совершения омовений и упражнений, по правильному приготовлению пищи и напитков, а также о пользе массажа, свежего воздуха и т. д.

Что касается Талмуда как медицинского источника, то большинство его целебных рецептов основаны на более чем сотне растений и их производных, таких как шалфей, мыльнянка (Saponaria), шпинат, опиум и оливковое масло. Многие предписания Талмуда, чаще адаптированные, но порой и без изменений, попали в качестве лекарств в арсенал фельдшеров. При некоторых кожных заболеваниях предписывали ванны с минеральной водой и очистительные процедуры с травяными клизмами.[58]

Фельдшерские лекарства в основном применялись для облегчения боли (например опиаты) или заживления ран с применением различных специализированных мазей и пластырей. Точные составы многих таких отваров (которые, как считалось, обладали исключительными целебными свойствами) тщательно охранялись. Самыми популярными фельдшерскими рецептами для заживления свежих ран в России конца XVIII в. были листья подорожника (Plantago). Его целебные свойства известны с древних времен. Тобиас ха-Коэн в «Маасе Товия» рекомендует использовать его при заболеваниях, связанных с органами пищеварения. Сегодняшние травники по-прежнему пользуются подорожником благодаря его способности лечить раны и другие недуги. В городах и деревнях черты оседлости подорожник большой (Plantago major) был одним из главных лечебных растений и высоко ценился традиционными целителями-ашкенази (см. Materia Medica: Plantago major, с. 179). Фельдшеры также полагались и на обычные бытовые ингредиенты. Хлопковое масло, смешанное с яичным желтком, или пшеничная мука, смешанная с яичным белком или медом, накладывались в качестве пластырей на раны. Основой для мазей служили сало, медвежий жир, хлопковое и лавровое масло (Oleum laurinum).[59]

Учитывая религиозный запрет на свинину, можно усомниться в использовании сала в мазях, которые еврейские целители готовили для еврейских пациентов. Однако этот ингредиент нередко упоминался как часть рецепта: Давид (Тевле) Ашкенази записал в своей книге «Бейт Давид» популярные в то время рецепты, в которых при физической слабости рекомендовали больным натирать подошвы ног свиным жиром и пить кипяченую воду с соком горечавки в качестве тонизирующего средства.[60] Это похоже на средство, записанное в начале XX в. в городе Елисаветград (современный Кропивницкий, Украина): народный знахарь, скорее всего фельдшер, давал простуженным мазь, приготовленную из сушеных цветков крапивы, смешанных с салом, которой натирали ноги после паровой ванночки.[61] (См. Materia Medica: Urtica urens, с. 237.) Также фельдшеры использовали толокнянку обыкновенную (Uva ursi) в виде настоя или сухого порошка при заболеваниях почек. Настои листьев валерианы пили как успокоительное средство, а корни валерианы глотали в качестве рвотного. Лекарством от многих болезней был кирказон ломоносовидный (Aristolochia clematitis), который использовался в народной медицине ашкенази даже в XX в.[62] (См. «Materia Medica»: Aristolochia clematitis, с. 65.)

Европейское Просвещение вызвало у евреев специфический отклик. С конца XVIII в. сторонники Хаскалы (на иврите – «мудрость»), еврейского Просвещения, начали вырубать вековые традиции черты оседлости, особенно относящиеся к здоровью и исцелению. В рамках этого движения врачи с западным академическим образованием вместе с реформаторами здравоохранения, выходцами из зарождающегося среднего класса ашкенази, пытались изменить отношение населения к здравоохранению (наряду с реформами образования, культуры, политической и социальной активности и т. д.). К концу XVIII в., когда формальное обучение и образование стали доступнее восточноевропейским евреям, внимание новой еврейской научной элиты привлекли традиционные целители, у которых не было сертификатов и которые в своих лекарствах полагались на мир природы. Маскилим, сторонники Хаскалы, пошли в наступление с целью изменить повседневные, интимные привычки и обычаи евреев по всей черте оседлости. На этот раз мишенью новых реформаторов оказались традиционные целители.[63]

Одним из самых резких маскилим XVIII в. был родившийся в Германии Моисей Маркузе, «Кенигсбергский доктор». Сегодня его читают в основном за яркие описания еврейской жизни в Польше того периода, записанные в медицинском справочнике «Эзер Исраэль». «Эзер Исраэль» в качестве приложения включает книгу лекарственных средств (Hanhagat ha-Refu’ot), основанную на пособии Тиссо. В ней были описаны многие растения и растительные средства, хорошо известные в Европе в то время. Чтобы достучаться до польских евреев, своей предполагаемой аудитории, чьи лечебные и гигиенические привычки, по его мнению, устарели и стали невежественными, Маркузе намеренно перевел работу Тиссо на идиш, а не на иврит. Во введении к «Эзер Исраэль» Маркузе обвиняет традиционных еврейских целителей не просто в причастности к этой отсталости, но и возлагает на них ответственность за все беды восточноевропейского еврейства:

Он продолжает свою обличительную речь, специально адресованную фельдшерам:

Работа Маркузе не получила того отклика, на который он рассчитывал, и его книга канула в безвестность, чтобы вновь быть открытой только в XX в.[66]

Можно предположить, что злословие Маркузе, выраженное на «тайтше», как он называл идиш, – языке, который он открыто презирал, – вызвало ответное пренебрежение, и, вместо того чтобы назначить общепризнанным стандартным медицинским источником, его книгу отправили в мусор те самые целители, которых он так стремился исправить.

Самые стремительные и далеко идущие изменения в еврейской медицине произошли за полвека до начала Первой мировой войны. Реорганизация российской системы здравоохранения, особенно учреждение земской медицины – системы местного управления, оказывавшей в сельской местности медицинскую помощь и другие услуги, – оказала большое влияние на маскилим той эпохи. Непрерывный поток книг и брошюр с популярными медицинскими советами, написанных сначала на иврите, а затем на идише, издавался специально на благо русского еврейства. Как и Маркузе до них, эти маскилим конца XIX в. были полны решимости заменить многовековые обычаи современными практиками. Новые защитники были убеждены, что реформа здравоохранения является необходимым условием улучшения условий жизни еврейских общин в черте оседлости.[67]

Маскилим, которые защищали новые «современные», «рациональные» методы здравоохранения как критические для здоровья людей, считали себя противоборствующими хорошо укоренившемуся врагу и даже выступали против вредных последствий сидячего образа жизни, таким образом осуждая привычки торговца и студента ешивы.

Еврейские кампании общественного здравоохранения в конце XIX и начале XX вв. окрашивали свои сообщения в более сдержанные тона, чем ранние реформаторы, подобные Маркузе. Тем не менее большинство писателей продолжали прежние нападки на народных целителей – то есть на всех, кроме врачей с университетским образованием. Они осуждали использование защитных амулетов и очерняли народных целителей, в числе других унизительных оскорблений называя их «старухами» и «колдунами». Даже альтернативные медицинские системы, такие как гомеопатия, были объявлены нелегитимными, потому что новая медицинская система учреждений рассматривала их как угрозу.

Почти каждая работа Хаскалы по здоровью и гигиене, опубликованная в тот период, включала раздел, посвященный нападкам на «ложных целителей». Различие между ложными и истинными целителями заключалось в научном образовании и официальной аттестации. Это неизбежно и автоматически делало всех народных целителей нелегитимными – лишь потому, что они находились вне признанных научных кругов. Только образованный и академически подготовленный врач, сведущий в последних исследованиях, считался авторитетом в области здоровья и исцеления. Столкнувшись со случаями, когда казалось, что народные целители излечивают болезни, врачи-маскилим утверждали, что болезни просто исчезли сами по себе.

С конца XVIII в., пытаясь дистанцироваться от того, что они считали устаревшим, маскилим публиковали свою реформаторскую литературу на иврите – языке, отстаиваемом сторонниками Хаскалы в качестве еще одного способа заставить ашкенази влиться в современную эпоху. Однако, как только стало очевидно, что использование иврита тактически неэффективно для достижения их целей (ведь большая часть их целевого населения даже не умела читать на иврите), эти же сторонники перепечатали свои предложения на идише – языке, на котором в повседневной жизни говорили в еврейских общинах черты оседлости. Только в конце XIX в., когда реформаторы предприняли попытки общаться на местном языке, они добились значительных успехов: использование идиша в медицинской литературе стало успешным инструментом повышения осведомленности масс.[68]

Преодолев коммуникационный барьер, маскилим удвоили свои реформаторские усилия, воспользовавшись эпидемией холеры, бушевавшей в России в 1890-х годах. Изданные в то время брошюры предлагали информацию и инструкции по лечению болезни, одновременно предостерегая евреев от всех народных целителей авторитетным тоном медицинской науки. С тех пор брошюры об общественном здравоохранении на идише стали крае угольным камнем медицинской литературы. Даже знаменитые писатели того времени, такие как И. Л. Перец, оказались вовлечены в этот процесс, добавив своей поддержкой слой популистского авторитета.[69]

Одной из отдельных мишеней были женщины, поскольку они более открыты для обсуждения таких вопросов, как контрацепция, половое воспитание подростков, школьная гигиена, венерические заболевания и собственное здоровье. Но такие кампании не были успешными повсеместно, хоть и продолжались вплоть до XX в. Один мемуарист вспоминает, как заказал для жены книгу «Что должна знать каждая молодая мать». Автор признался, что супругу не впечатлил его совет:

Когда в 1850-х годах российское правительство открыло евреям двери медицинских школ, значительное количество ашкенази воспользовались этой возможностью. Вскоре их представительство пропорционально выросло во всех областях сертифицированной медицины: клинической медицине, фармакологии, сестринском деле, акушерстве, стоматологии и фельдшерской практике. Хотя евреи, как мужчины, так и женщины, приходили в медицину по разным причинам, основы этого явно заложили ассимиляционные усилия маскилим.[71]

К 1870-м годам к услугам еврейских женщин в Санкт-Петербурге появились (пусть и ненадолго) женские медицинские курсы и официальные курсы по акушерству. Преимущественно женскими и еврейскими областями были стоматология и, в меньшей степени, фармацевтика – в основном потому, что они были ниже по престижу, оплате и привилегиям, чем клиническая медицина.

Многие врачи-евреи, получившие образование в ту эпоху, – за редким исключением выходцев из фельдшерских семей, – отмежевались от еврейских масс. Они поднимались по профессиональной лестнице, повышая свой социальный статус, обращаясь в христианство или присоединяясь к «ассимиляционистам, объявляя себя поляками или русскими израильской веры, меняя свои имена на более славянские или отказываясь говорить на идише, вместо этого говоря только по-польски или по-русски».[72]

По мере роста числа врачей-евреев подавляющее их большинство предпочитало частную практику, что усилило конкуренцию с давно привычными фельдшерами. Набирающий силу профессиональный класс еврейских врачей и сторонников ассимиляции выступал против «фельдшеризма» во имя социального и медицинского прогресса и призывал к упразднению профессии фельдшера.[73] Как можно представить, это еще больше усилило враждебность между сторонниками обычаев старины и приверженцами нового в еврейских общинах черты оседлости. Одна история хорошо иллюстрирует эту спорную ситуацию:

Такое мало действовало на горожан: они прекрасно знали, почему многие врачи приезжают работать в сельские общины: «Он (доктор Эзра) приехал в Эйшишок, потому что у него отозвали медицинскую лицензию, как и другие врачи – столкнулись с трудностями и оказались в местечках».[75]

Несмотря на трансформацию еврейского общества ашкенази усилиями маскилим и прочих, еврейский доктор в черте оседлости продолжал делить медицинский ландшафт с ройфе, прочими еврейскими целителями и целителями других вер, включая татар-мусульман и славян-христиан (называемых знахарями). Хотя количество народных целителей со временем уменьшалось, ни они сами, ни их лекарства не исчезли из черты оседлости полностью. В этом убеждают многочисленные источники, в том числе интервью с пожилыми иммигрантами-ашкенази, проведенные во Флориде в конце 1970-х годов. Многие ашкенази (в том числе и из наших семей[76]) даже после Второй мировой войны сохранили скептическое отношение к врачам (нееврейским), храня верность фельдшерам или продолжая полагаться на травяные и магические или религиозные средства (например амулеты).[77]

Отчасти такая приверженность традиции связана с тем, что в черте оседлости, где государственные ресурсы часто были евреям запрещены или не по карману, медицинское обслуживание считалось делом общины, и, соответственно, у ашкенази была давняя, хорошо развитая система общинного обслуживания. Там, где не было больниц, евреи часто нанимали местных врачей для лечения бедных в качестве благотворительности. Почти в каждом городке было предусмотрено, чтобы аптеки могли снабжать бедняков лекарствами бесплатно или со скидкой. Решающими звеньями в этой сети были общества «бикур холим» («посещение больных»), помогавшие с необходимым лечением и лекарствами. Еврейская благотворительность также содержала «хекдеш» – больницы для бедняков, снискавшие недобрую славу своей запущенностью. В итоге большинство евреев с подозрением относились к больницам и другим подобным учреждениям как к опасным для пациента. Как подчеркнуто выразилась одна газета на идише в 1903 г., «когда еврея везут в больницу, он считает, что его уже везут в „иене вельт“» («на тот свет»).[78] Держа это в уме, легко представить, почему ашкенази предпочитали заботу традиционных целителей и их привычные средства.

В начале XIX в. российское правительство открыло в черте оседлости ряд училищ, где фельдшеры могли сдать экзамены и получить официальное разрешение на практику гражданского фельдшера. Но из-за дискриминационных препятствий для доступа к образованию большинство фельдшеров-ашкенази не утруждались учебой – экзамены, необходимые для сертификации, они сдавали наудачу. Хоть многим фельдшерам-евреям, возможно, не хватало формального образования, чтобы сдать экзамены, знаний у них было достаточно – из практики (будь то военной или гражданской) или стандартных для того времени лечебных и популярных книг о здоровье, таких как Тиссо. В царстве Польском (оккупированной Россией Польше) фельдшеры были обязаны вывешивать за пределами своего дома традиционную эмблему цирюльника в виде трех медных пластин.[79]

Независимо от того, как были получены лицензии или сертификаты, к концу XIX в. еврейские врачи, фельдшеры и акушерки практиковали почти в каждом городе царства Польского со значительной долей еврейского населения. Почти во всех городах с еврейским населением не менее двадцати тысяч (например, Кельце, Лодзь, Ломжа, Петркув, Радом и Варшава) были также еврейские больницы.[80] В то время как в небольших или небогатых общинах не было своей еврейской больницы или даже врача-резидента, практически в каждом городе был по крайней мере один фельдшер. Большинство этих фельдшеров уволились из российской армии и переехали в сельскую местность, чтобы продолжать зарабатывать на жизнь медицинской практикой.[81] Фельдшер был одним из основных персонажей каждого местечка:

Обратите внимание, как обобщение в этом насмешливом рассказе невзначай подчеркивает, сколь серьезно еврейские общины относились к обязанности коллективной заботы: предполагалось, что о здоровье и гигиене каждого местечка заботятся фельдшер, акушерка и даже банщик.

На заре XX в. роль фельдшера в медицинской помощи была признана по всей России. К 1905 г. были созданы 44 школы гражданских фельдшеров, в каждой из которых среди других методов лечения проводились обязательные курсы фитотерапии.[83] Несмотря на это, продолжали практиковать нелицензированные фельдшеры, особенно в сельской местности. Например, в Зарках (Кельцский район современной Польши) до начала Второй мировой войны не было постоянного врача. Однако в Зарках было два фельдшера: «Реб Аарон, фельдшер» и «Моше Винтер, парикмахер».[84] Почетное обращение «Реб» говорит о прочной связи с благочестием и исцелением. Еще в 1940-х годах местные евреи ласково называли фельдшеров Летичева (современная Украина) ройфами.[85] В местечке Щучин на территории современной Польши также проживало несколько фельдшеров и ряд других медицинских работников.[86]

Будет трудно подсчитать точное количество еврейских фельдшеров, которые практиковали в бывшей черте оседлости между двумя мировыми войнами, но авторы книги «Фельдшеры» предлагают следующее понимание:

Почему эти цифры значимы? Следует напомнить, что еврейскому фельдшеру во многих общинах доверяли больше, чем квалифицированному врачу. Фельдшерам не нужно было подчиняться популистскому призыву Хаскалы «идти среди народа» – они сами были народом.[88] Их популярность среди еврейских масс коренилась в повсеместном коллективном уважении, которое евреи питали к своим целителям. Сохранение этого уважения вплоть до XX в. можно объяснить тем, что еврейские фельдшеры появлялись и глубоко погружались в дела самых скромных общин.[89]

Однако, несмотря на свою вездесущность, народные целители не получают должного внимания в большинстве историй черты оседлости. Историй, подобных иллюстрированным воспоминаниям о детстве в Апте (современная Польша), повествующим о событиях периода до Второй мировой войны, немного:

Хоть это может показаться случайным, в этом воспоминании невзначай упоминается практикующая женщина, и это уже не было чем-то необычным в столь поздний период (начало XX в.). Тем не менее в литературе, посвященной опыту ашкенази в черте оседлости, мало или совсем никак не документирована работа женщин, особенно целительниц. Видится вероятным, что Юдис могла быть чем-то вроде фельдшерицы, уволившейся с военной службы и вернувшейся к практике гражданского фельдшера в маленьком еврейском городке Апта, в польской глубинке. В рассказах из Апты упоминается еще одна разновидность фельдшерского ремесла – костоправ. Но из всех средств автор может вспомнить только те, что были на слуху, такие как куриный помет и слюна. Еще вскользь упоминается табак и таинственная бутылка «настойки» – редкие отблески искусства травничества в черте оседлости.

В другой записи начала XX в. описывается приступ пищевого отравления во время вспышки холеры в Городке (в современной Украине, недалеко от Львова). Рассказчик теряет сознание, убежденный, что пал жертвой эпидемии. Очнувшись, он видит, что о нем заботятся городской раввин и местный «хирург-аптекарь», уверяющий, что опасность миновала. Хирург-аптекарь – наверняка фельдшер.[91] При еще одном несчастном случае, на этот раз в Куренице, другом городе черты оседлости (современный Куренец, Беларусь), вызывают хирурга-аптекаря, который ставит пиявки, предположительно для кровопускания, а затем окропляет раны своего пациента перед перевязкой «порошкообразным мелом».[92]

Между тем в польском городе Эйшишок (ныне Эйшишкес, Литва) более современный исследователь отмечает наличие в общине не только травничества, но и женщин-знахарок, которые «применяли не магические заклинания, а травы и другие народные средства, полезные как человеку, так и животному».[93] Эйшишок – еще одно местечко, где было два фельдшера, не имевших академической подготовки. Этих практиков межвоенной эпохи не только признавали, но и охотно обращались за их целительным искусством – как евреи, так и неевреи.[94] Одно из упомянутых средств заключалось в том, чтобы просто положить ломтики сырого картофеля на лоб пациента, чтобы снизить температуру, а затем заменить свежими кусочками, когда старые ломтики нагреются. Это средство с точностью несколько раз упоминали в неофициальном опросе по генеалогии ашкенази, который мы провели в социальных сетях в 2019 г.

Наряду с подготовленными врачами и фельдшерами, которых десятилетиями цари выписывали в Россию из Западной Европы (Англии, Германии, Франции, Италии и т. д.), квалифицированные фармацевты изначально были заимствованной профессией.[95] Чтобы выдержать конкуренцию с фармацевтическим образованием Германии и Франции, в начале XIX в. в России был основан ряд профессиональных школ по подготовке фармацевтов. Эти новые школы нанимали преподавательский состав из медиков, и от студентов требовалось пройти высокотехнологичные курсы по фармацевтике, чтобы официально получить профессиональное звание «Провизор».[96] К 1879 г. экзамен на звание провизора был расширен, так что студенты должны были продемонстрировать дополнительные знания в области науки и научного оборудования.[97] Несмотря на numerus clausus[98] и другие ограничения, большой процент студентов-фармацевтов, в чье образование входила разработка растительных лекарств, были ашкенази.[99]

В дополнение к составлению и выдаче рецептов – растительных средств и не только – важной составляющей развития российской фармацевтической промышленности была предпринимательская энергия фармацевтов. Вместе с общим экономическим и промышленным ростом в 1870–1880-х годах росло количество фармацевтических мастерских, фабрик и складов. Украина, которая долгое время была центром выращивания и экспорта трав для Российской империи, стала ключевым регионом фармацевтического производства. Среди регионов, наиболее известных выращиванием лекарственных трав, были города Харьков и Одесса, а также Полтавская губерния – все в пределах черты оседлости.[100]

Поскольку в некоторых частях Российской империи выписывать лекарства евреям было запрещено законом, те, кто имел возможность путешествовать, отваживались покупать лекарства в районах, где были разрешены еврейские аптеки. Например, у Нехмии, фельдшера из Эйшишока, было двое детей, которые уехали из Польши, чтобы открыть свои аптеки в других местах. У евреев из Эйшишока был выбор: отправиться за 70 километров на север, в аптеку его дочери Сони в Вильно (современный Вильнюс, Литва), или примерно в два раза дальше на восток, в заведение его сына Аншеля в Ивенице (современный Ивенец, Беларусь).[101]

Несмотря на то что многим еврейским фармацевтам в межвоенной Польше нельзя было выдавать рецепты, они делали все возможное, чтобы удержать клиентов – порой в обход закона продолжая выписывать рецепты или предлагая собственные патентованные лекарства, формулу которых семьи поколениями хранили в секрете. По словам современного автора, некоторые из этих запатентованных травяных формул все еще производились почти столетие спустя потомками первых жителей Эйшишока:

В Эйшишоке тремя еврейскими аптеками владели Нахум Коппельман, Ури Кац и Ицхак Ури Кац. Вместе они покрывали спрос на предметы первой необходимости: безрецептурные коммерческие лекарства, которые еврейским аптекам законом было разрешено продавать, и привычные народные средства, которые всегда были в наличии. Кроме того, у них были банки и пиявки, компрессы из мочи (для животных), сырой чеснок для снижения кровяного давления, гусиный жир от обморожения, черника для облегчения диареи, черствый хлеб или паутина от фурункулов и другие товары для здоровья, привычные для той эпохи.[103]

К революционному 1917 г. Первая мировая война туго натянула ткань российского правительства, экономики и общества. При этом отечественную фармацевтическую промышленность война стимулировала. После революции вызов советской фармацевтической промышленности бросили высокие цены и нехватка лекарств и фармацевтических материалов.[104] Чтобы решить проблему нехватки материальных средств и ресурсов, советское правительство финансировало по всей стране экспедиции по сбору известных лекарственных трав. (Это не было в новинку: за два десятилетия до того Николай II выделил 28 000 рублей на проведение первой в России инвентаризации лекарственных растений.[105]) Из юго-западных губерний бывшей черты оседлости лучше всего были организованы программы в Киеве и Чернигове; в провинциях, где проживали большие общины ашкенази, было собрано более 30 видов растений. Участниками экспедиций часто были школьники и их учителя, которых привлекали для сбора таких растений, как содержащая тропановый алкалоид Atropa belladonna (красавка) и наркотическая Datura stramonium (дурман). Еще одним лекарственным растением, которое собирали в больших количествах, была Valeriana ofcinalis (валериана).[106]

По рассказам переживших Вторую мировую войну ашкенази из города Летичев на Подолье (на территории современной Украины):

Это воспоминание также подтверждает брошюра, написанная учителем ботаники из Подолья, под названием «Выращивание лекарственных растений» (1916), в которой потенциальным производителям рассказывается о передовых практиках.[108]

В межвоенный период из-за нехватки лекарств в Советском Союзе была развернута национальная кампания по увеличению количества и разнообразия лекарственных растений. Кампания проводилась в основном советскими научно-исследовательскими учреждениями, ботаническими садами, научными академиями и университетами и отчасти была мотивирована необходимостью расширения знаний о лекарственных травах, их классификации и описания и замены дорогих импортных трав местной флорой. Исследователи, прикомандированные к этим целевым группам, провели тщательную обширную работу, наблюдая и записывая, как местные жители выращивают лекарственные растения и используют их.[109]

Большая часть результатов исследований этих экспедиций хранится в постсоветских архивах и остается относительно недоступной, но часть этих знаний распространилась и на английском языке. Одно из исследований было посвящено лекарственным травам, известным народным целителям Украины и проводилось в течение десятка лет между войнами. На первый взгляд «Травы, используемые в украинской народной медицине» подробно описывают растения, известные исключительно этническим украинским общинам. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что название вводит в заблуждение.

Исследование выглядит как четкое этноботаническое описание разновидностей растений, при этом совсем не упоминаются какие-либо популяции или сообщества. Единственными зацепками в описании опрошенных народных целителей остаются названия городов, в которых проживали информанты. Краткий отрывок, подробно описывающий участников исследования, показывает:

Даже при самом беглом изучении обнаруживаются некоторые удивительные факты. Заметное количество учтенных обзором городов, расположенных на правом берегу (т. е. на западе) Днепра, находилось непосредственно в черте оседлости; многие из них были заселены евреями в XVIII в. или ранее. И, что еще более удивительно, во многих из этих городов и деревень большинство населения было ашкенази даже в конце 1920-х и 1930-х гг.

Удивительно и волнующе размышлять о том, что те самые информанты, что передали свои знания о травах автору этого исследования, наверняка и были неуловимыми целителями-ашкенази черты оседлости. И хотя точные звания информантов не указаны (разве что в крайне общих терминах, таких как «жители деревни, знакомые с травами»), из этих нескольких драгоценных страниц можно экстраполировать, кто это мог говорить, на основе лекарственных растений, о которых сообщается в конкретных местах.

Нет сомнений, что фельдшеры, на протяжении столетий пользовавшиеся доверием почти в каждом сообществе черты оседлости, хорошо представлены среди информантов, опрошенных в исследовании. Фельдшер был бы очевидным выбором для консультации, как народный целитель с вековым неоспоримым опытом в народных лечебных травах.

Вторая фигура, имеющая решающее значение для этой истории, также появляется из регионов, исследованных в «Травах, используемых в украинской народной медицине»: акушерки, как и фельдшеры, также жили и работали почти в каждой общине Восточной Европы, но их роль в истории не была должным образом зафиксирована. В качестве информанта советского этноботанического исследования присутствие акушерки неоспоримо, поскольку очень большой процент лекарственных трав, упомянутых в исследовании, предназначен для поддержания гинекологического здоровья.

В своем эссе 2006 г. «Ан-ский и этнография еврейских женщин» Натаниэль Дойч признает, что еврейские женщины Восточной Европы были, в некоторых смыслах, практически невидимы – порой с самого момента, когда они появлялись на свет, поскольку в черте оседлости было обычным делом не регистрировать девочек при рождении.[111] И, как отмечалось ранее, религиозная элита и элита Хаскалы в своих литературных произведениях уделяла одинаково мало внимания, если вообще уделяла, жизни женщин – так мало, что могло показаться, будто население черты оседлости состоит преимущественно из мужчин. Ниже мы сделаем попытку искупить это прискорбное пренебрежение, кратко рассказав о женщинах, которые играли важную роль в повседневной жизни общин почти во всех уголках черты оседлости, – женщинах-целительницах ашкенази, которые заботились о рождении, благополучии и смерти евреев и других народов региона.

Акушерки наряду с фельдшерами занимают центральное место в этой истории. Несмотря на самые краткие упоминания в иудейской Библии и других еврейских канонических текстах, эти женщины были в той или иной форме необходимы здоровью каждой общины с момента рождения человека. И все же литература ашкенази о черте оседлости почти полностью игнорирует акушерок – за исключением, возможно, случайных обличений, таких как Маркузе в конце XVIII в. Женщины эти, неустанно практиковавшие в черте оседлости и веками передававшие свои знания от матери к дочери, давали миру каждое новое поколение. И пока в XIX в. в Российской империи не появились официальные акушерские программы, большинству из них удавалось оставаться незамеченными буквально с незапамятных времен.

Из изобилия мужских сочинений о жизни в черте оседлости можно почерпнуть некоторые рассуждения и размышления раввинов, обсуждающих роль женщин в здоровье и целительстве. В этих часто суровых суждениях можно мельком увидеть скромную повивальную бабку. Эти истории всегда рассказываются как ни в чем не бывало, не приукрашиваются и не уточняются. Несмотря на почти полное отсутствие подробностей, в этих рассказах повивальная бабка появляется как незаметная героиня, порождающая одно поколение за другим, но не требующая даже малейшего признания за свои исключительные усилия.

Те немногие воспоминания, которые появляются в этой литературе, сходятся во времени и географии. От этих женщин требовалось брать на себя ответственность, и при этом оставаться скромными, работать, не ожидая похвалы, а во многих случаях и оплаты. В Апте (Польша), например, присутствие акушерки во время самых важных событий практически не ощущается:

У широко известного целителя XVIII в. баал-шем Това была собственная выдающаяся акушерка-наставница, хотя ее опыт никогда не признавался:

В лучших случаях главенство акушерки оставалось без комментариев. Но если с родами под ее руководством что-то пошло не так, все осложнения приписывались ей. Таким образом, почти достаточной наградой было просто продолжать традицию: «Акушерку уважали и любили, но не было никакого статуса или «йихуса» (на иврите – «престиж»)».[115]

В недавно переведенных мемуарах, первоначально опубликованных на идише в 1910 г., рассказывается о жизни бабушки мужа автора – акушерки в черте оседлости и очень уважаемого общественного деятеля. Поскольку эта женщина практиковала до того, как формальное образование в области акушерства в Восточной Европе стало обязательным, ее методы, запечатленные в этих мемуарах, являются настоящими методами традиционной народной целительницы. И поскольку она была женщиной, лекарства и способы лечения ей приходилось составлять по памяти, а не из письменного источника. Опыт ее был доступен как евреям, так и христианам.[116]

Две вещи в этих мемуарах выглядят необычно. Во-первых, женский взгляд и автор. Во-вторых, упоминание нескольких конкретных лекарственных растений, которые акушерка использовала в работе. Даже такой скудный отчет не имеет себе подобных. Женские народные средства никогда не записывались (в отличие от изобилия информации в лечебных книгах, к которым обращались целители-мужчины): их лекарства всегда передавались из уст в уста, от одного поколения акушерок к другому, от незапамятных времен.

Чрезвычайно повезло, что автор на рубеже XX в. описывает хотя бы малую долю традиционных средств своей «бабушки-свекрови», которые запомнила, наблюдая, как та занимается своим искусством. Одним из средств, сохранившихся у автора, был напиток от болей в груди и кашля, который нужно было употреблять в течение целого месяца. Рецепт, в котором требуются «овсяные хлопья, сливочное масло и сорок граммов жженого сахара», кажется, полностью расходится с тем, что сегодня можно было бы прописать при подобных жалобах. Из других средств, прописанных этой акушеркой, – крепкий чай из сарсапарели (лианы из рода Smilax), который следует пить в течение четырех недель для облегчения ревматических болей, застоя крови и головных болей. При проблемах со стопами рекомендовалось парить ноги в ванночках с хорошо прокипяченными зелеными листьями тополя. Та же акушерка предписывала частые ванны, к которым добавлялся крепкий чай из «истолченных сенных крошек, таких, какие находят в амбаре». Каждому, кто жаловался на головокружение, также предлагалась доза кровопускания.[117]

Большую часть забот еврейской акушерки составляло здоровье младенцев, и, как и подобает, свекровь Венгерофф также запомнилась лечением детей. По словам ее внучки, она делала ванночки с добавлением солода или коры молодого дуба детям, больным золотухой (туберкулезное поражение лимфатических узлов шеи). Это идентично средству, которое поляки той же эпохи применяли для лечения ослабленных туберкулезом (см. Materia Medica: Quercus robur, с. 201). Автор пишет, что от болей в животе ее свекровь ставила на живот больным малышам горчичники.

Самоотверженность этой акушерки подтверждает подробное описание типичного обращения за помощью в предрассветные часы. Поскольку практика ее была большой, ей часто доводилось не спать по ночам. Когда кто-то тихонько стучал в окошко спальни и окликал ее по имени, женщина паковала лекарства из шкафчика у кровати, быстро одевалась и через несколько минут была готова помочь роженице.

Повивальные бабки, подобные «бабушке-свекрови», прошедшие обучение до реформы образования в России конца XIX и начала XX вв., продолжали вплетать в свои врачебные практики древние народные средства. В другом мемуаре примерно того же периода будущий отец вынужден сделать снисхождения старинным методам, раз вынужден обратиться к опыту акушерки:

Несмотря на скудость сведений о народных целителях, значение повивальной бабки можно оценить, изучив статистические данные о развитии медицинского образования женщин в России.[119]

Как отмечалось выше, к концу XIX в. все российские акушерки должны были пройти формальную подготовку по всем аспектам женского здоровья, включая репродукцию и уход за младенцами. В 1872 г. российское правительство стало предлагать в ряде учреждений «Женские медицинские курсы» в качестве четырехлетней программы. После того как в 1876 г. первая группа закончила обучение, программу повысили до пяти лет, что эквивалентно университетскому медицинскому диплому. К тому времени евреи составляли почти четверть всех студентов программы, а к 1879 г. уже треть студентов были евреями.[120] Накануне революции 1917 г. в черте оседлости было 6000 обученных акушерок: все они были женщинами, и почти пятая часть из них были ашкенази.[121]

Краткая биография одной из имеющих официальное образование акушерок Летичева, известной как «акушерке», описывает требования, которым она должна была соответствовать, чтобы в конце XIX в. официально заниматься акушерством. Поехав на восток, чтобы пройти курсы в Харьковском акушерском институте, Сара Гершенцвит Пулиер, родившаяся в Каменце-Подольском, вернулась на Подолье (в западной части Украины) и в 1890-х годах поселилась в Летичеве. Там она создала семью и более двадцати лет занималась своим ремеслом.[122]

Ко второй половине XIX в. и в последующие десятилетия среди фельдшеров в российских официальных документах стал фигурировать все больший процент женщин. Это напрямую связано с учреждением в Российской империи государственных школ акушерок. Выпускницы этих школ имели право носить двойное звание «фельдшерицы-акушерки».[123] Все они должны были знать медицинские процедуры той эпохи, включая применение лекарственных растений.

Но именно личные истории, о которых умалчивается, как о россыпи забытых хлебных крошек, раскрывают масштаб знаний акушерки о травах. Акушерки не только ездили в соседние города и деревни ухаживать за роженицами. Некоторые путешествовали на большие расстояния и даже осваивали новые земли. В Америке бабушка Этель Кротко Бернштейн, Шана Гитл, чья семья иммигрировала в 1890 г. из Кресилева (одного из городов на территории современной Украины, которые посещали межвоенные советские народные лечебные экспедиции) работала прядильщицей, травницей и акушеркой в Гранд-Форксе, Северная Дакота. Этель вспоминала в интервью:

На архивном фото бабушки Розали Герут, Раифки Фингерхут, подписано, что до Второй мировой войны та занималась сбором трав в Швянчёнисе, Литва.[125] Такие свидетельства очень ценны тем, что предоставляют лишние доказательства основательного знакомства акушерок ашкенази и прочих народных целителей черты оседлости с лекарственными травами. Кроме того, ряд еврейских генеалогических сайтов перечисляют профессии, которыми занимались евреи в черте оседлости. Например, Gesher Galicia (www.geshergalicia.org) перечисляет такие профессии, как Hebamme (на немецком – «акушерка»), fryzjer wojskowy (на польском – «военный парикмахер») и cyrulik (на польском – «хирург»).

На редкой фотографии, снятой в Подольской области Украины во время экспедиций Ан-ского незадолго до Первой мировой войны изображена акушерка со своими «внуками». Но это только часть ее истории. Подпись к фото гласит:

Удивительно читать, что эти скромные женщины всю свою жизнь были частью детского мира:

Несмотря на низкий социальный статус акушерки, очевидно, ашкенази глубоко ценили этих женщин-целительниц и ту ключевую роль, которую они играли в общинах черты оседлости, что демонстрируется в следующем отрывке:

Две вещи в истории Бейлы, как ни странно, не уникальны. Во-первых, неважность материальной оплаты услуг традиционного целителя. Очевидно, большинство народных практиков мотивировало не вознаграждение, ведь им обычно не платили за услуги, – и это вполне в духе общей идеи и этики медицинской помощи в России на протяжении веков. Во-вторых, ныне исчезнувший обряд поминовения свечами. Этот забытый обычай соблюдался в большинстве общин ашкенази по всей черте оседлости и, к счастью, был зафиксирован этнографической экспедицией, проводившейся на рубеже XX в.

В попытке задокументировать исчезающие народные традиции ашкенази черты оседлости этнографические экспедиции Ан-ского 1912–1914 гг. стали собирать их «сказки, легенды, поговорки, заклинания, снадобья и истории, рассказанные… мужчинами и женщинами».[129] Основная часть собранной информации по сей день остается несколько недоступной исследователям. Однако в последние десятилетия несколько раз публиковались подборки вновь обнаруженных фотографий, в их числе – снимки упомянутой ранее «бабушки»-акушерки.[130] Эти публикации содержат визуальные и устные свидетельства, еще больше проливающие свет на травничество и прочие народные методы лечения, которые общины ашкенази хранили вплоть до Второй мировой войны.[131]

Ан-ский – псевдоним русско-еврейского этнографа, журналиста и драматурга Шлойме Занвла Раппопорта. Он организовал первое комплексное этнографическое исследование ашкенази черты оседлости. Под влиянием аналогичной этнографической работы, проведенной в других частях Российской империи и Восточной Европы, Ан-ский запланировал две отдельные поездки по черте оседлости. Осуществилась, к сожалению, только первая. (Интересно, что межвоенные советские народно-медицинские экспедиции по Украине, о которых говорилось выше, посетят многие из тех же городов на маршруте Ан-ского, – возможно, повторяя его шаги). Во второй половине эпического проекта Ан-ского планировался сбор информации посредством исчерпывающего опроса. Опросник был составлен с целью получить подробные описания обычаев и повседневной деятельности восточноевропейских евреев. Прежде чем амбициозный план удалось реализовать, разразилась Первая мировая война, и экспедицию отменили. Опросник, хоть никогда и не использовался по назначению, отменно сохранился и сам по себе служит историческим документом. Благодаря чрезвычайно подробно составленным запросам, он освещает многие культурные обычаи, никогда не исследованные, особенно касающиеся жизни женщин.[132] Небольшое количество поверхностных вопросов, посвященных беременности и родам – области, в которой мужчины почти полностью отсутствовали, – обнаруживает ожидаемую банальность, но также описывает подробности некоторых давно утерянных традиций.

Вернемся ненадолго к памяти Бейлы из Замосца (современная Польша) – повивальной бабки, чьи «внуки» на ее похоронах провели процессию со свечами. Нижеследующая запись, взятая непосредственно из перевода анкеты Ан-ского, ясно показывает читателю, что поминовение Бейлы при свечах – лишь единичный пример гораздо более широко распространенного общинного обряда: «Практикуется ли обычай, при котором, когда умирает акушерка, все дети, которых она приняла на свет, провожают ее в последний путь со свечами в руках?»[133]

В то время как анкета раскрывает многие ранее неизвестные повседневные обычаи ашкенази, особенно в отношении женщин черты оседлости, также вырисовывается очень неожиданная закономерность: межкультурные параллели между еврейскими женщинами и их нееврейскими соседками. Особое значение имеют сферы врачевания и изгнания нечистой силы. Эти связи в который раз подтверждают, что евреи и неевреи часто взаимодействовали, делясь сокровенными знаниями, присущими традиционной медицине.[134]

Необычное признание разнообразного опыта женщин-целительниц – «Местечковая книга», изданная через сорок лет после Второй мировой войны и современная достижениям Женского движения, неохотно дает читателям взглянуть через замочную скважину на еще один тип женщин-целителей черты оседлости. В коротком разделе, озаглавленном «Женщины за работой», на фоне случайного списка женских профессий выделяются целительницы: «торговка травами», «изготовительница сиропа», «медик, лечившая пиявками и другими народными средствами» (в которых мы смело можем распознать фельдшера, а возможно, и акушерку), и опшпрехерин – женщина, которая давала советы и снадобья людям, убежденным, что их сглазили. Сглаз – недуг, упоминаемый в Талмуде, который необходимо было устранить до того, как он вызовет дальнейшее заболевание. Такое скудное перечисление профессий вроде бы предполагает, что «Женщины за работой» не делали ничего, что стоило бы уточнять; но немного покопавшись, мы обнаруживаем кое-что гораздо более интригующее.[135]

В дополнение к вышеупомянутым открытиям экспедиции Ан-ского подтвердили, что практика опшпрехерин дожила до XX в[136]. Она уходит корнями в древнюю веру в сглаз. В основном женщины-опшпрехерин присутствовали почти в каждом местечке, и к ним обращались за помощью во время кризиса, беременности, при зубной боли, больных ногах, абсцессе, «роже» (рожистом воспалении кожи, вызванном бактерией Streptococcus spp.), укусах бешеной собаки, эпилепсии и любых других болезнях, которые, как полагают, были вызваны сглазом. Опшпрехерин в лечении никогда не пользовались письменными источниками; они обращались к устной традиции, глубоко окутанной тайной:

Готовя этот проект, я разместил в социальной сети неформальный опрос, и многие респонденты – в том числе один из двоюродных братьев моего отца – очень живо вспомнили, что простуду в детстве им лечили тряпкой, которую матери перед сном надевали им на шею. Корни этой практики, вероятно, идут от традиционных целительских услуг, которые когда-то оказывали опшпрехерин. Большинство своих средств, однако, они тщательно хранили в секрете.

Старухи соблюдали осторожность и не разглашали свои тайные заклинания и лекарства. Даже членам семьи они отказывались что-либо раскрывать. Они будто чувствовали: если откроют кому-то заклинание или секретное средство, то отдадут часть своих сил и неизбежно станут слабее. Более того, как виновные в такого рода предательстве, они сами понесут некоторую форму возмездия, если вдруг снова воспользуются этими средствами.[138]

Народные целители соседних восточноевропейских культур на вопросы о средствах и способах также отвечали неохотно. Позже мы убедимся, что это еще одна параллель между целителями ашкенази и их соседями.

Женщины-опшпрехерин были популярнее, чем баалей-шем, и играли заметную роль более длительный период. Они зарекомендовали себя надежными народными целителями еще, по крайней мере, в 1700-х годах – это можно увидеть в тирадах Маркузе: «Я уже предостерегал вас в своей книге от невежественных баалей-шем, татар (т. е. прорицателей), воскоплавительниц, заклинательниц сглаза».[139] Даже современные писатели, например Авраам Рехтман, участник экспедиции Ан-ского, воздерживаются от описания практики опшпрехерин, чьи методы, как он писал, включали восковую церемонию. Х. Дж. Зиммельс в книге «Маги, богословы и врачи» также кратко упоминает этих «знахарок», исцелявших болезни искусным чтением заклинаний, а в случаях, когда нужно было изгнать сглаз, ливших воск.[140]

В еще одном рассказе о работе опшпрехерин плохо переведенное описание воскового ритуала десятилетиями вводило читателей в заблуждение. Эту историю можно найти в «Целительнице из Билгорая», части классического сборника «Из разрушенного сада»: «В случаях, когда кого-то парализовало, посылали за Соре Мордхе-Йойсеф, она поливала голову человека воском и указывала причины его испуга».[141] В этом отрывке, хотя и сильно искаженном, описывается опшпрехерин, выполняющая своего рода изгнание духов. Однако переводчик опустил наиболее важные атрибуты действия и неверно истолковал значение нескольких слов, в результате чего у читателя сложилось впечатление, что женщина по имени Соре Мордхе-Йойсеф выливала кому-то на голову горячий воск, а затем говорила, что это и было причиной его страха. На самом деле в отрывке говорится, что, когда пациент был парализован страхом (на идиш – «гекхапт», «пойман»), Соре Мордхе-Йойсеф проливала воск над его головой, чтобы определить признаки («симуним»), указывающие на причину.[142]

Невероятным образом традиционная восковая церемония дожила до XXI в. Однако сегодня в Восточной Европе ее применяют в основном украинцы. Современный антрополог, изучавший восковой ритуал, описал его так:

В черте оседлости, когда у кого-то был паралич от страха, за помощью обращались к тем, кто был мастером в устранении таких недугов. Опшпрехерин часто общались с женщинами-целительницами из соседних культур, заимствовали у них лекарства и, в свою очередь, делились с ними своими рецептами и заклинаниями.[144] Но поскольку нет больше самих опшпрехерин, чтобы можно было описать их работу, и нет известных описаний в заслуживающей внимания литературе по черте оседлости, посвященных этим женщинам или их практикам, нам приходится полагаться на их потомков, с которыми знахарки ашкенази могли бы общаться. Таким образом мы могли бы по достоинству оценить этих забытых традиционных еврейских целительниц из не такого уж далекого прошлого.

Некоторые современные народные целители из тех, что продолжают проводить восковую церемонию, – канадские украинцы, которые первоначально эмигрировали из западных регионов Украины, где жили в тесном контакте с ашкенази в самом сердце черты оседлости. В основном это женщины, и известны они под разными названиями: «баба», «байла» («шептунья»), «чаклунка» («заклинательница»), «чудесница», «потворница» («провидица»), «шептуха», «золотариха»…[145]

В провинции Альберта восковая церемония называется «вылiвати вiск» или «страх вылiвати», что, очевидно, означает «выливать воск» или «выливать страх». В церемонии есть элементы как христианских, так и дохристианских образов, и ее всегда проводят в сопровождении ритуальной молитвы. Эту форму народной медицины широко практиковали в Украине и легко перенесли в Канаду: материалы, которые для нее требовались, обыкновенны как для старого, так и для нового континентов, – чаша, вода, воск и заклинание.

За помощью к целительницам-опшпрехерин продолжают обращаться те, кого беспокоит страх, от которого хотелось бы избавиться. Страх может проявляться по-разному: эмоциональным или психическим заболеванием, ужасом, беспокойством или общим ощущением несчастья. Физические проблемы – слабость почек (приводящая к ночному недержанию мочи у детей), нарушения речи (такие, как заикание), тремор и эпилепсия, тревога, бессонница или общая нервозность или напряжение, также считаются симптомами, которые вызывает невылеченный страх. Известно, что иногда современные целители применяют для лечения таких состояний различные ингредиенты животного и растительного происхождений.[146]

Украинское лечение воском обычно применяется тремя отдельными сеансами, считается в целом успешным и, как известно, повышает репутацию целителя. Благодаря религиозному характеру этого лечения его допускает даже церковь (независимо от конфессии). Священнослужитель в Эдмонтоне оправдал эту практику, заявив, что она является проводником исцеляющих сил Бога и, следовательно, не противоречит церковным верованиям или практикам.[147]

Помимо очевидных параллелей следует отметить еще несколько общих черт. Оправдание терпимости к этой практике, данное служителем церкви, очень похоже на то, что дают раввины, которые ссылаются на правило «пикуах нефеш» в практиках, которые при других обстоятельствах могли бы считаться ересью. Кроме того, канадские целители часто не решались говорить о своей работе, так как боялись, что их способности высшие силы могут отозвать или обратить против них. Эта уклончивость свойственна и современным украинским целителям, и опшпрехерин, которых опрашивали члены экспедиции Ан-ского веком ранее.[148]

Еще одну параллель можно увидеть в случае с украинскими детьми, которых охватывал страх или, возможно, их сглазили («наврочували»), и, значит, восковая церемония могла бы им помочь. Лечение таких состояний заключалось либо в «выливании испуга», либо в бросании углей («вугля кидати»). И то, и другое часто имело успех.[149]

Опасение, что дети могут стать мишенью сглаза, было прекрасно знакомо ашкенази черты оседлости. В Апте (Польша) автор воспоминания пишет, что его младший брат плакал так безутешно, что мать решила, будто кто-то сглазил младенца. Ее страх основывался на том, что малыш был красивым ребенком и поэтому часто привлекал завистливые взгляды. Среди ночи мать отправила старшего сына к соседу, ребу Мойше Ицхеку, известному умением изгонять сглаз. Мальчик разбудил реба Мойше, объяснил, что брат не переставая плачет, и высказал подозрения его матери относительно причины. Старик, как было принято, спросил имена родителей и ребенка, а получив эти сведения, повернулся к углу, неслышно пробормотал молитву и велел мальчику идти домой. К тому времени, как ребенок добрался до дома, младший брат перестал плакать и уснул.[150]

Эти молитвы или заклинания считались важным атрибутом изгнания духов. Часто хранимые в секрете и произносимые едва слышно заклинания усиливали ауру таинственности процесса исцеления как для пациентов, так и для целителей, которые считали, что без сопровождающей интонации церемонии будут неэффективны. Повторение вслух и обязательно шепотом – вот еще больше параллелей между соответствующими ритуалами евреев и их соседей. Источники, в том числе Авраам Рехтман из экспедиции Ан-ского, описали необходимость произнесения молитвы шепотом и всю атмосферу тайны и божественной потусторонности, которую такое произнесение придавало излечению пациента.[151]

Опшпрехерин в черте оседлости, опрошенные и записанные сотрудниками экспедиций Ан-ского, декламировали свои заклинания на идише или на языке соседней культуры. Иногда в заклинаниях встречались христианские слова или верования. Одна знахарка, Хинде ди Тикерн (или Тукерн) («женщина, совершающая омовение женщинам»), которую Рехтман записал во время первой экспедиции Ан-ского, говорила со своими интервьюерами на украинском. Ее чтение шепотом транслитерировали с разговорного украинского языка на иврит, а затем перевели на идиш и опубликовали. Вот ее заклинание в переводе с английского:

Сглаз, я изгоняю тебя из шеи, из лба, из груди, из плеч, из позвоночника, из лодыжек, из пальцев, из живота, из спины, из ступней, из локтей, из коленей, из всего тела. Будь ты дурной глаз, или вредитель, или досада, пришел ли ты взглядом или мыслью. Пришел ты один, два или три раза? Пришел ты издалека или из другого времени? Утренний ты или вечерний? Я изгоняю тебя… Появился ты из глаз пруссака, цыгана, англичанина, еврея? От женщины или от мужчины. Или от девушки. Или от мальчика. Или из теленка. Я изгоняю тебя из костей, из крови и из всего тела. Ты не найдешь там счастья, ты не найдешь там убежища. Ты не будешь питаться белым телом. Ты не будешь пить красную кровь. Желтых костей не сломаешь. Я изгоняю тебя… посылаю тебя далеко, в болота, в синее море, в крепость каменную. Там ты найдешь счастье, там ты укроешься, там ты будешь питаться пылью и камнями. Да будет благословенно это опустошение перед лицом Господа и всех святых.[152]

Сравнительные прочтения заклинаний ашкенази с заклинаниями соседних общин показывают настолько много совпадений, что их сходство невозможно отрицать. Ниже – английский перевод декламации украинской воскоплавительницы, записанной в конце 1990-х годов в Канаде:

В Эйшишоке, как и в других еврейских поселениях черты оседлости, поколениями народная медицина и современная мирно сосуществовали до середины XX в. И, как и в остальной части черты оседлости, методы лечения варьировались от строго магико-религиозных до в основном травяных, со всевозможными комбинациями между ними. Заклинания, которые встречались там, включали произносимые на идише, славянских диалектах и татарском языке – многие ашкенази считали татар самыми искусными народными целителями.[154]

Рассмотрим магическое заклинание против зубной боли – его произносили на иврит и повторяли трижды:

Хотя смешение языков и символов может быть связано с культурными заимствованиями, трудно понять, откуда именно пришли эти общие молитвы. Некоторые сходства очевидны – например, идентификация болезни и лекарства, перечисление предметов, – таких как части человеческого тела, имена тех, кто мог вызвать недуг или болезнь, положительные или отрицательные числа и так далее. Эти элементы представлены как в еврейских, так и в славянских народных заклинаниях.

Еще одно заклинание от зубной боли в Эйшишоке произносилось на русском вперемешку с другими языками и обращалось к трем царям: царю высоких небес, царю плодородных земель и царю дальних морей. Его можно было читать только ночью, при свете луны, вызывая в воображении силу, присущую определенной фазе луны. В Эйшишоке можно было услышать магические заклинания от многих недугов: укуса змеи, головной боли и желудочных спазмов, сглаза, а также так называемое «заклинание одеяла», которое покрывало все неудобства.[156]

Во многих восточноевропейских культурах воск был не единственным веществом, сопровождавшим заклинание в народных лечебных традициях. В качестве священных средств для подобных церемоний также фигурируют свинец и припой. Как и у воска, у них относительно низкая температура плавления, и если их вылить в холодную воду, они быстро твердеют, после чего целитель может приступить к толкованию.

Неповрежденные сырые яйца также были средством определения болезни человека, как и древесные угольки, которые бросали в воду, чтобы определить, вызвано ли несчастье человека сглазом.[157] Древесный уголь упоминается в еврейских источниках как предмет, помогающий прорицать. Даже Маркузе отмечал использование угольков в ритуальной церемонии народных целителей того периода.[158] И более века спустя, в начале XX в., традиционные еврейские целители все еще практиковали этот обычай с теми же самыми предметами. В Билгорае (Польша), если кто-то заболевал и не мог позволить себе врача, от его имени в стакан с горячей водой бросали горящие угли. Если угли тонули, это считалось верным признаком сглаза. Как только в этом убеждались, как в истории о плачущем младенце из Апты, к целителю отправляли ребенка, который рассказывал ему, что случилось, и сообщал имя немощного и его матери.[159]

В Эйшишоке чтобы обнаружить причины, по которым кто-то стал недееспособным из-за страха или хандры, беспокойства или депрессии, вместо воска использовался свинец. Кусок металла плавили на сковороде и, подобно воску, выливали в наполненную водой чашу, которую держали над головой больного. Как только вещество затвердевало, его форма истолковывалась, чтобы найти источник и излечить недуг.[160]

Опшпрехерин из Билгорая пользовалась жженым льном и декламировала заклинания, чтобы приступить к церемонии исцеления от рожистого воспаления: «Черная рожа, в поле, в поле». После этого она применяла к источнику инфекции мед – широко известное сегодня антибактериальное средство.[161] В некотором смысле заклинание можно рассматривать как религиозный спектакль, необходимый, чтобы помочь пациенту одержать психологическую победу над болезнью, в то время как настоящее физическое лекарство, в данном случае – обладающий антибактериальными свойствами мед, было спрятано на самом видном месте.

Еще один мемуарист вспоминает о двух целителях из восточноевропейского городка, известных заклинателях сглаза. Одна из них, опшпрехерин, использовала метод, удивительно близкий к «лимпийской» церемонии, практикуемой американскими шаманами. Голда, жена проповедника, столь же ученая, как и ее муж, знала, как удалить или вылечить инфекцию, предположительно вызванную сглазом. Она одновременно шептала под нос заклинание и, держа по неразбитому сырому яйцу в каждой руке, жестикулировала вокруг пораженного места на теле пациента, чтобы снять сглаз.[162]

Еще один городской народный целитель для снятия сглаза применил другую комбинацию магического предмета и неслышного заклинания:

Чтобы отвести от целителей любые обвинения в ереси за декламацию чего-то возможно непристойного, один религиозный авторитет дал им разрешение продолжить работу, потому что целительный эффект имел только звук декламируемых слов, а не их значение. Другой заявил, что заклинания – это иллюзия, целительная цель которой – принести успокоение в разум пациента, и заклинания как таковые не представляют угрозы. Еще один представитель церкви был обеспокоен возможностью обмена идеями между приверженцами разных конфессий или того, что соседи-неевреи попросят раввина сделать им личный амулет или даже помолиться за них. В конце концов он утешился, признав, что многие методы народной медицины так широко распространены и настолько древние, что их происхождение невозможно проследить. В итоге он постановил, что любые потенциально сомнительные средства оправдываются мицвой «спасения жизни» или «пикуах нефеш»: «Тот, кто действует быстро, достоин похвалы. Тот, кто воздерживается от этого, рассматривается как проливший кровь».[164]

Не будучи целительницами в строгом смысле слова, кормилицы дают еще один ключ к разгадке тесных связей между ашкенази и соседними культурами в контексте здоровья членов общины:

В Апте мы находим более личную историю такой тесной связи:

В последующие годы та же семья приняла Ядвигу, когда ей больше некуда было идти. Когда она заболела, они проследили, чтобы о ней должным образом заботились и устроили подобающие похороны, когда Ядвига скончалась.[167]

Несмотря на то что лекарственные растения не входили в стандартный перечень средств, которыми пользовались профессиональные плакальщицы, они играли значительную роль в исцелении общин ашкенази черты оседлости. Упоминания скорбящих женщин восходят еще к библейским временам. Тщательный опрос Ан-ского (вопрос № 1719) описывает важную роль, которую плакальщицы играли в обществе. Если бы состоялась вторая экспедиция, потребовалось бы сделать звуковые записи любых версий их песен.[168]

На фотографии, сделанной первой экспедицией Ан-ского в 1912 г., троица плакальщиц появляется на кладбище в г. Немиров (современная Украина).[169] А в городе Заблудово (современный Заблудов, Польша) профессиональную плакальщицу Эстер-Хайе вспоминают так:

Скорбящие женщины были известны под многими именами – «баклогерин», «зогерке», «клогвайбер», «бетерке», «клогмутер», «платшке» – и были характерной чертой большинства общин ашкенази.[171]

В одной из историй рассказчик отмечает, что профессиональных скорбящих не только зовут на похороны, но и часто просят обратиться к умершему предку за помощью живущим с их повседневными проблемами. Трудные роды или опасные болезни – вот только две из многих возможных причин такого обращения.

Принося свечи, фитили и другие необходимые принадлежности, плакальщица подходила к могиле родственника своего покровителя, выкрикивала имя усопшего и трижды ударяла кулаком по могильному камню. Поскольку предки уже были в загробном мире и, следовательно, ближе к сущности, которая могла бы помочь в любой тревожной ситуации, считалось, что молитвы, которые читали скорбящие, давали более положительный результат, чем те, что произносились еще живыми грешниками на этом свете:

В Апте плакальщиц помнили как нечто, оставляющее след в душе. Там их называли di platshkes (от польского płakać – «плакать»). Семьи нанимали их, когда родственник уже был на смертном одре и пропадала всякая надежда на выздоровление. Плакальщицы бежали по улицам к «бесмедреш», или молитвенному дому, распахивали двери Священного Ковчега, чтобы открыть свитки Торы, где, как считалось, жил Всевышний, и умоляли его спасти немощного от смерти. Видя эту картину, городские дети знали, что завтра утром будут похороны.[173]

«Плачущие женщины» упоминаются как в иудейской, так и в христианской Библии. На древнем Ближнем Востоке, а также в некоторых современных культурах считается, что женщина, исполняющая публичный плач, помогает местным смириться с коллективным горем: «В древние времена скорбящими, или плакальщицами, называли группы женщин, приглашенных на похороны и другие мрачные мероприятия, чтобы вести участников траура так же, как кантор или хор ведут паству в своей литургии».[174]

Названия этих женщин можно перевести как «мудрые женщины» или «умелые женщины». Это дает понять, что искусству исцеления посредством совершения траурного ритуала нужно еще было научиться:

Война и разрушения в библейские времена были привычной частью жизни и напрямую затрагивали людей. Плакальщицы, ведя за собой общины в глубоко трогательных церемониях, могли направить коллективные эмоции – будь то праздничные победные песни или скорбные причитания, оплакивающие военные поражения. Именно публичные ритуалы, проводимые этими мудрыми женщинами, приносили в общину чувства единства, сочувствия и в конечном итоге исцеления.[176]

Подобная исцеляющая роль женщин ни в коей мере не была уникальной среди ашкенази черты оседлости. Даже в XX в. профессиональных плакальщиц можно было найти во многих частях Европы. На юге Италии, например, prefche практиковался еще в 1950-х годах. Финские плакальщицы из Карелии считались «почтенными празднующими», которые «разработали подробные ритуалы для основных обрядов перехода… Они вошли в [свою скорбь] постепенно… и отдались силам, которые высвободили и призвали… В этом смысле они больше походили на шаманов».[177]

Подобно Эстер-Хайе из Заблудова, эти женщины также вступали в беседу с теми, кто был по ту сторону завесы, и были «близки с энергиями вне пределов общеизвестного».[178] И подобно акушерке, которая немедленно отправляется на помощь при родах, эти женщины также были внимательными участниками поворотных моментов жизни.

Поскольку мы, скорее всего, никогда не услышим мелодии ашкеназских плакальщиц, подобных Эстер-Хайе, чьи песни, как описывалось, вызывали слезы «даже у самых циничных мужчин», нижеследующее описание искусства финской плакальщицы может дать некоторое представление о траурных песнях черты оседлости:

Это лишь несколько примеров женщин-целительниц черты оседлости. Теперь их нет – остались лишь слабые следы, которым мы должны следовать. В отличие от баалей-шем или фельдшеров-мужчин женщины-целители, такие как опшпрехерин, никогда не обращались к лечебным книгам. Также считается, что они не записывали свои тайные средства. Их древние традиции, веками передававшиеся устно из поколения в поколение, исчезли вместе с самими врачевателями. Может ли быть так, что письменная традиция для этих женщин все же существует, но ученые-мужчины – намеренно или нет – решили оставить эти истории из первоисточников без исследования?

Следует отметить, что зависимость от трав в общинах ашкенази черты оседлости и за ее пределами до Второй мировой войны была очевидна и в профессиях помимо целителей. Винокуры и владельцы трактиров, бывшие почти в каждом восточноевропейском ашкеназском городе, – еще один пример знаний о лекарственных растениях в черте оседлости. Эти ремесленники, многие из которых эмигрировали из черты оседлости до Второй мировой войны, делали традиционные настойки для пищеварения и другие травяные отвары. Например, в 1823 г. в Познани (современная Польша) семья Канторович основала ликеро-водочный завод. Чтобы придать напиткам лечебные свойства, на заводе использовались такие травы, как горечавка (Gentiana), семена аниса обыкновенного (Pimpinella anisum) и корень аира болотного (Acorus calamus).[180]

Травы употребляли не только внутрь: в черте оседлости были распространены и местные растительные препараты. В начале XX в. знаменитые американские предприниматели в области косметики, такие как польская эмигрантка Хелена Рубинштейн, пользовались семейными рецептами, которые передавались из поколения в поколение. Для создания кремов и лосьонов, суливших сияющую красоту, использовались запатентованные растительные ингредиенты.[181] Подобные примеры убедительно свидетельствуют, что у ашкенази были широкие знания о лекарственных травах, которые заслуживают более глубокого изучения, нежели доступные в объеме этой книги.

Наконец, в воздухе висит вопрос, на который пока нет ответа: почему ашкенази продолжали полагаться на народных практиков и их старомодные растительные средства все годы своего пребывания в Восточной Европе, до самого конца?

В эссе, опубликованном в 1981 г., менее чем через четыре десятилетия после Второй мировой войны, один исследователь из Флориды невинно размышлял о чем-то подобном: «В эпоху научной медицины можно задаться вопросом: сохранились ли среди евреев какие-либо народные верования или народная медицина». Ответы, полученные им от нескольких пожилых иммигрантов, для всех, кто интересовался травничеством среди предков-ашкенази, одновременно удивили и ранили в самое сердце. Исследователь и сам не ведал, но его информантами были не кто иные, как горстка неуловимых народных целителей ашкенази, переживших Вторую мировую войну:

Даже скудная информация, добытая исследователем у этих старейшин во Флориде семидесятых, показывает, насколько удивительно близки их средства к тем, на которые полагаются сегодняшние травники. Многие из этих же средств также упоминались в неофициальном опросе, который я разместил в группе соцсетей, посвященной еврейской генеалогии. Несколько респондентов рассказали, что их бабушки использовали ломтики сырого картофеля для лечения ожогов и лихорадки, чеснок от болей в ушах, многие вспомнили «банки» при простуде и других респираторных заболеваниях. Наиболее примечательно, что лечебные травы, о которых сообщали пожилые иммигранты-ашкенази во Флориде, совпадали с результатами этнографического исследования советской эпохи.

Трудно смириться с тем, что после Второй мировой войны к народным целителям, пережившим тяжелые испытания, десятилетиями не обращались. О целителях черты оседлости не было проведено ни одного известного этноботанического исследования. Нам остается только довольствоваться фрагментами, подробно представленными в этой части книги. Хорошо бы эти несколько страниц послужили вдохновением для дальнейших исследований целителей-ашкенази из черты оседлости и их лечебных трав.

Мы надеемся, что более пристальное изучение оставшихся письменных источников откроет больше. В одной из книг «ицкор» из города Бурштын (современная Украина) мемуарист вспоминает городскую еврейскую акушерку Файге ди Бобе, которая принимала роды большинства городских детей в конце XIX – начале XX вв., пока не появилась квалифицированная акушерка. Автор описывает некоторые из рецептов Файге: «У нее были лекарства от всех видов болезней. Пчелиные соты от отека, горячий бульон или ванна из молока и меда для ребенка, больного рахитом».[184]

В другой книге-ицкоре из местечка Фельштин (современное Гвардейское, Украина) рассказывается о «маминой неписаной лечебной книге», в том числе об использовании хинина при лихорадке.[185] Похожим образом ицкор из Войславицы (современный Висловец, Польша) описывает heymishe refu’os (домашние средства) женщин-целительниц – ванночки для ног в тазике с холодной водой и пеплом и хрен от головной боли.[186]

А авторы ицкора в местечке Антиполье (ныне Антополь, Беларусь) отмечают, что до приезда подготовленных медицинских работников около 1850 г. «все медицинское обслуживание находилось в руках «бобе», знахарей, «добрых евреев» (gute yidn), раввинов, опшпрехерин и «вайзеров». «Диагнозы» тогда были простыми: 1) болезни с лихорадкой, 2) боли в животе, 3) раны, 4) вывихи суставов и переломы костей и 5) «сумасшествие» («мешугейм»). Интересно, что авторы сравнивают славянских знахарей и еврейских вайсеров, поскольку эти слова родственны, и далее отличают их от опшпрехерин (будь то мужчины или женщины). Это еще один намек на то, что традиционное здравоохранение в черте оседлости было межобщинным делом, где все члены общества, независимо от этнической принадлежности или веры, отдали свою судьбу в руки целителей из каждой группы. И почему бы нет? У растений нет предрассудков, и они могут помочь всем, кто ищет и открывается их целительной силе.[187]

Все это говорит о том, что мы в состоянии восстановить исконные народные лечебные традиции ашкенази, воплощенные в опшпрехерин и акушерках, плакальщицах и кормилицах, запрятанные где-то на видном месте.

В заключение исследователь из Флориды напоминает, насколько важна связь с миром природы для памяти о наших предках, для собственного исцеления и для здоровья будущих поколений:

Все 26 трав, включенных в этот список Materia Medica, были известны народным целителям городов черты оседлости в период между двумя мировыми войнами (см. приложение 1 на с. 243).

В конце каждой соответствующей статьи о растении указаны города и деревни ашкенази, в которых были опрошены информанты. Название каждого местечка приводится на идише, согласно актуальному на время опроса. Статистические данные о населении между мировыми войнами для каждого упомянутого города и современные названия городов см. в приложении 1 на с. 243.

Советские исследования растений, частью которых стало украинское исследование, судя по всему, точно следуют маршруту, пройденному в черте оседлости более ранними этнографическими экспедициями Ан-ского. Советские этнографические экспедиции, видимо, использовали работу Ан-ского, проведенную за 15–20 лет до них, в качестве источника надежных информантов, хорошо разбирающихся в местных обычаях и народной медицине.

Еще одной интересной областью можно назвать характер использования лекарственных растений, которым регионы ашкенази отличаются от нееврейских регионов черты оседлости. Если сгруппировать данные украинского опроса по областям, то видны закономерности, которые демонстрируют, к каким травам чаще прибегали в каждом регионе. Также данные можно дополнительно сгруппировать по городам с разной степенью присутствия ашкенази. Кажется, отдельные группы применяли определенные местные растения, которые считали наиболее полезными, однако, чтобы лучше понять значение таких закономерностей, в этой области необходимы дополнительные исследования. Мы планируем затронуть эту тему в будущем.

26 трав, перечисленных в этой главе, были известны еще во времена Диоскорида. Мы показываем их применение в контексте траволечения вплоть до нашего времени. Хронология в приложении 2 (с. 250) приблизительно показывает эпохи травников, врачей и ботаников, упомянутых в описании каждого растения.

Особое внимание мы уделяем способам применения растительных лекарственных средств в Восточной Европе в сравнении с Западной. Сравнение имеет целью показать не только географические отличия, но и привлечь внимание к сходствам и различиям во времени.

Особый интерес представляют травы, Диоскоридом не описанные, но встречающиеся в городах и селах черты оседлости, – поскольку они поднимают множество вопросов, до сих пор остающихся без ответа. Были ли эти травы известны в Евразии другим народам, кроме греков, – например, татарам, людям, которых многие ашкенази почитали выше всех других народных целителей? Или лекари черты оседлости первыми применили эти средства?

Обратите внимание: там, где упоминается использование в современных странах, часто есть разница между народной медициной и официальной, или государственной медициной.

Перечисленные здесь растения составляют лишь малую часть тех, которые были известны и использовались ашкенази в черте оседлости вплоть до Второй мировой войны. Отметим, что в дополнение к лекарственным растениям были популярны и другие методы лечения, такие как банки и «гоголь-моголь» – смесь яиц и молока, которую давали детям при простуде. Еще одним популярным средством была тряпка, которую надевали на шею ребенку с больным горлом на ночь перед сном. И, конечно же, куриный бульон, – самое знаменитое средство, известное веками и само по себе содержащее лекарственные растения, такие как укроп и корнеплоды.

Помню, я как-то читала, что лечебные растения ашкенази применялись в основном в виде травяных чаев. Это, безусловно, подтверждается множеством рецептов отваров и настоев, о которых сообщают народные знахари черты оседлости.

Эта глава – не практическое руководство, а статья, представляющая исторический интерес. Если вы работаете с какими-либо травами в медицинских целях, всегда заранее сверяйтесь с авторитетными источниками и обязательно работайте с растениями осторожно и уважительно.

• Семейство: Бобовые (Fabaceae)

• Распространенные английские названия: Red clover, trefoil, purple clover, wild clover

• Идиш:

• Иврит:

• Украинские: Конюшина лучна, рожева конюшина

• Немецкие: Wiesenklee, Rotklee

• Польские: Koniczyna łąkowa, koniczyna czerwona

• Русские: Клевер красный, клевер луговой

• Литовское: Raudonasis dobilas

• Семейство: Бобовые (Fabaceae)

• Распространенное английское название: White clover

• Идиш:

• Украинские: Конюшина біла, конюшина повзуча

• Немецкие: Weißklee, Kriechklee

• Польские: Koniczyna biała, koniczyna rozesłana

• Русские: Клевер ползучий, клевер белый, клевер голландский, кашка белая

• Литовское: Baltasis dobilas

• Семейство: Розовые (Rosaceae)

• Распространенное английское название: Dropwort or fern-leaf dropwort

• Идиш:

• Украинские: Гадючник, лабазник шестипелюстковий

• Польские: Wiezówka błotna, tawula błotna

• Немецкое: Mädesüß

• Русские: Таволга обыкновенная, лабазник шестилепестный

• Семейство: Фиалковые (Violaceae)

• Распространенные английские названия: Violet, miracle violet

• Идиш:

• Иврит:

• Украинские: Фіялка пахуча, фіялка запашна

• Немецкие: Veilchen, Duftveilchen, Märzveilchen, Wohlriechendes Veilchen

• Польское: Fiołek wonny

• Русское: Фиалка душистая

• Литовское: Kvapioji našlaitė

• Семейство: Мальвовые (Malvaceae)

• Распространенное английское название: Garden tree-mallow

• Идиш:

• Иврит:

• Украинское: Собача рожа

• Немецкие: Türinger Strauchpappel, Buschmalve

• Польские: Ślazówka turyngska, ślaz lekarski

• Русские: Хатьма тюрингенская, собачья рожа

• Литовское: Šlaitinė rožūnė

Гидромель – напиток, похожий на медовуху, приготовленный из перебродившего меда и воды.

Настой похож на чай: растительное сырье кипятят в воде в закрытой кастрюле (во избежание испарения эфирных масел) в течение короткого периода времени.

Настойка – экстракт растительного сырья, приготовленный с использованием спирта (водки, коньяка и т. д.), чтобы выявить лечебные свойства растения.

Отвар – метод кипячения растительных материалов в воде с последующим отжатием жидкости, особенно из более твердых частей – корней, древесины, коры и семян, для извлечения их наиболее концентрированных лечебных свойств.

Припарки (или катаплазмы) подогретых, измельченных лекарственных частей растения наносят местно на пораженные участки кожи. В зависимости от применяемого растения припарка может включать другие материалы, такие как хлеб, кукурузная мука или ткань, чтобы сохранить тепло и влагу или защитить кожу от раздражения.

Растительное сырье для сиропа варят на сладкой основе, такой как мед, пока не будет достигнута более густая консистенция. Сироп особенно полезен для введения лекарств детям.

Сок – измельченные свежие растения отжимают, чтобы отделить сок. Затем добавляют воду и сырье снова отжимают, чтобы извлечь водорастворимые составляющие, чувствительные к теплу. Такой метод лучше всего подходит для сохранения витаминов и минералов растения, однако сок следует принимать вскоре после отжима – до того, как начнется ферментация и лечебные свойства исчезнут.

Электуарий – измельченные травы, смешанные с сиропом или медом. Консистенция может варьироваться в зависимости от ингредиентов и требуемого вкуса.

Анальгетик успокаивает или уменьшает боль.

Антигельминтное средство уничтожает и изгоняет гельминтов из кишечника.

Ветрогонное средство избавляет кишечник от газов.

Водогонное вызывает обильные водянистые выделения из кишечника.

Вытягивающее помогает удалить из кожи инородное тело, такое как заноза.

Вяжущее тонизирует и подтягивает ткани тела, уменьшая секрецию.

Гематурия – наличие крови в моче.

Гемостатическое останавливает кровотечение; кровоостанавливающее.

Гепатическое поддерживает печень и ее функции.

Глистогонное уничтожает и изгоняет гельминтов из кишечника.

Грудное облегчает кашель.

Жаропонижающее снижает температуру, уменьшает или останавливает лихорадку.

Желчегонное способствует выведению желчи печенью, создавая больший поток желчи.

Клизма – инъекция жидкости в нижний отдел кишечника путем введения через прямую кишку.

Клистир – введение жидкости в прямую кишку для опорожнения или очищения кишечника, обеспечения питания и т. д.

Кровоподтек, или синяк обычно возникает из-за попадания крови в пораженные ткани вследствие травмы.

Кровохарканье – отхаркивание крови или кровянистой слизи и т. д. из легких или бронхов.

Меноррагия – менструальные периоды, характеризующиеся аномально обильными или продолжительными кровотечениями.

Местнораздражающее – материал, применяемый в качестве местного раздражителя, чтобы вызвать расширение капилляров и усиление кровообращения в этой области.

Минерализующая добавка относится к полезным минералам в растениях, например кремнезему, содержащемуся в хвоще, который придает тканям эластичность, делая их прочными, но не ломкими.

Мочегонное поддерживает повышенную выработку и секрецию мочи.

Мягкое слабительное – послабляющее.

Мягчительное смягчает и разглаживает кожу.

Нервное поддерживает нервную систему успокаивающим эффектом.

Противозолотушное предотвращает или препятствует золотухе.

Противокашлевое снимает кашель.

Противорвотное предотвращает рвоту.

Ранозаживляющее способствует заживлению ран и травм в тканях тела.

Рвотное вызывает рвоту.

Родостимулирующее стимулирует сокращение гладкой мускулатуры матки, чтобы облегчить или ускорить роды и уменьшить послеродовое кровотечение.

Рубцующее лечит, способствуя образованию рубцовой ткани.

Смягчающее успокаивает раздраженные ткани, особенно слизистые оболочки.

Очищающее средство способствует очищению крови или органов от загрязнений.

Согревающее создает ощущение тепла.

Спазмолитик снимает спазмы гладкой мускулатуры.

Стимулирующее менструацию способствует менструальным выделениям.

Укрепляющее, или тонизирующее, укрепляет или бодрит организм.

Ангина – первоначально воспаление (части) горла; в настоящее время воспаление миндалин с гнойным отделяемым.

Золотуха – состояние, при котором бактерии, вызывающие туберкулез, вызывают симптомы вне легких, обычно в виде воспаленных и раздраженных лимфатических узлов на шее.

Карбункул – скопление заполненных гноем фурункулов, вызванных бактериальной инфекцией, чаще всего стафилококком; наличие карбункула означает, что иммунная система активна и борется с инфекцией.

Катаральное воспаление – обильное выделение слизи со слизистых оболочек носа и глаз, обычно сопровождающее простуду.

Кровавый понос – аномальные выделения крови или других веществ из тела или внутри него.

Метеоризм – вздутие живота, особенно вызванное газами.

Панариций – инфекция подушечки пальца.

Пессарий – предмет, вводимый во влагалище для поддержки органа и тканей.

Странгурия – медленное и болезненное выделение мочи, обычно по каплям, вызванное закупоркой или раздражением основания мочевого пузыря.

Фистула – аномальное соединение, обычно возникающее в результате травмы или хирургического вмешательства, между двумя частями тела или между абсцессом и кожей или другим абсцессом.

Фурункул – отек и воспаление кожи из-за инфицирования волосяного фолликула. Нарыв.

Цыпки – покраснение, зуд и припухлости на пальцах рук или ног, вызванные воздействием холода.

Эклектическая медицина – отрасль американской медицины конца XIX – начала XX вв., которая полагалась на лечебные травы, многие из которых были добыты из индейских источников, а также на другие вещества и методы физиотерапии.

King’s American Dispensatory – справочник, впервые изданный в 1854 г. и описывающий травы американской медицинской практики, используемые особенно теми, кто занимается эклектической медициной.