Жизнь маленького Левчика в возрасте до шести лет — наиболее таинственная страница для автора этой работы. Кстати, ни один из белорусскоязычных биографов Л. Сапеги не рассказал об этом времени ничего определенного. По всей видимости, особо значимых событий в семье пана подстаросты оршанского в эту пору не происходило. Поэтому, к примеру, И. Саверченко и В. Чаропко сосредоточивают свое внимание на родословной будущего великого канцлера и великого гетмана. Где же еще искать истоки мощи Льва Сапеги, как не среди его предков?

Свое начало Сапеги ведут от самого «родоначальника князей литовских» — Витеня [71, с. 347]. Однако большинство историков не разделяют претензий Сапег на кровное родство с Гедиминовичами. Знатная родословная — это, скорее, дань существовавшей в более поздние времена моде повышать сановитость своего рода [71, с. 348]. Тем не менее реальность личности Сунигайлы, прямыми потомками которого якобы являются Сапеги, у исследователей не вызывает сомнений, так как его подпись стоит под актом Городельской унии. Князь Сунигайло при крещении получил второе имя Симон (Семен). Потому было бы вполне естественным, если б его потомки исповедовали католичество, но в случае с Сапегами этого не наблюдается. Все они, вплоть до Льва Сапеги, были крещены в православии. Об этом свидетельствуют и их имена: Семен, Иван, Богдан, Глеб. Более того, в качестве доказательства, что Сапеги не являлись наследниками Сунигайлы, историки приводят и такой факт: он вообще не имел детей. Может, потому Сапеги не носили вплоть до XVIII века княжеский титул, как, впрочем, и другие впоследствии прославленные фамилии.

По мнению некоторых исследователей, старая кривицко-дриговичская шляхта ВКЛ была почти полностью уничтожена в многочисленных войнах, которые вел Витовт Великий. Поэтому место выбитой на реке Ворксле и под Грюнвальдом кривицко-дриговичской знати заняли литвины: Витовт не мог долго держать земли без хозяев.

По первому Городельскому привилею 1413 года сорок семь польских магнатов наделили гербами сорок семь бояр-католиков ВКЛ. Как пишут историки, гербы знаменитых польских родов получали литвинские бояре, дети боярские и едва ли не случайные лица из свиты Витовта, не имевшие высокого происхождения. Надо сказать, с тем, что невысокого происхождения, согласиться можно, а вот с тем, что случайные, — не совсем… Именно после этого передела власти и вышли на историческую сцену Радзивиллы, Кишки, Скирмунты, Сапеги, Пацы и др. Гербы в Городельском замке получали эти еще малоизвестные, а позднее ставшие великими шляхетские кланы [61, с. 1]. Как раз во время Городельской унии был наделен гербом и Сунигайло.

По мнению доктора исторических наук А. Грицкевича, ссылающегося на польскоязычное издание «Дом Сапежинский» (1995), Сапеги происходили из полоцких бояр, имевших имения в Смоленском, Полоцком и Минском воеводствах [15, с. 2]. А. Мясников утверждает: в документах ВКЛ, прежде всего в его Метрике, зафиксировано, что истоки рода будущего канцлера — на Смоленщине, которая на протяжении многих столетий являлась не только этнографической единицей белорусской земли [42, с. 3], но и частью белорусско-литовского государства. С этим нельзя не согласиться. Уж очень самоотверженно сражался за Смоленский край Лев Сапега в 1609–1618 годах. Так бьются только за свое, за наследство.

Первый из Сапег, кто был запечатлен на скрижалях истории, — великокняжеский писарь Семен [8, с. 646]. Именно он положил начало своего рода династии дипломатов и писарей. Но не только писарское дело хорошо удавалось Сапегам. Они были сильны и в дипломатической службе. Уже упоминаемый двоюродный дед Льва Сапеги Иван Семенович был писарем (канцлером) Елены Ивановны, жены великого князя Александра, родной дед Иван Богданович — воеводой витебским, а после — воеводой подляшским. Его сын Иван, отец Льва Сапеги, тоже начинал службу в великокняжеской канцелярии, получил в управление староство Дрогичинское.

Таким образом, Левчик родился в семье, представители которой время от времени входили в узкий круг панов-рады (правительства ВКЛ). Безусловная заслуга его предков в том, что они сумели приблизиться к великокняжескому престолу и даже попытались закрепиться у него. Но достичь большего они не смогли: в это время почти все высшие должности на просторах ВКЛ удерживали в своих руках представители рода Радзивиллов — двоюродные братья Николай Радзивилл Черный и его тезка Николай Радзивилл Рыжий. Они радели о полной самостоятельности ВКЛ — без всяких союзов, личных и государственных уний. Достаточно сказать, что Николай Радзивилл Рыжий, занимая должности воеводы виленского и канцлера великого литовского, фактически являлся первым должностным лицом ВКЛ. Он принципиально не поехал на Люблинский сейм и не подписал акт унии 1569 года. Рост влияния Радзивиллов на государственные дела был обусловлен в том числе и родственными связями с великокняжеским и королевскими домами. В 1547 году Барбара Радзивилл стала женой великого князя литовского Сигизмунда Августа.

Поэтому тот, кто хотел служить родине, в первую очередь должен был служить Радзивилам. И Сапеги тому не исключение. Они прислушивались к мнению своих патронов, согласовывали с ними все сколь-нибудь значимые шаги.

Маленького Левчика с детства начали готовить к военной службе. Спустя время ему придется продолжать семейное дело. Только решать он будет более сложные вопросы.

Левчик, как и все мальчишки, с большим интересом относился к жизни своих предков. Его глаза загорались восторгом и гордостью, когда слышал он о славных делах прошлых лет. Умный и внимательный Иван Сапега понимал: девушки есть девушки, а парней надо учить. Особенно если есть у них к этому способности и устремления. У старшего из сыновей они были, более того, обнаружились еще в детстве. Сапеги были воспитаны на просветительских гуманистических идеях и главный родительский долг видели в том, чтобы дать своим детям… хорошее образование. По этой причине родители приняли решение отдать сына в несвижскую протестантскую школу — к великому магнату Николаю Радзивиллу Черному [43, с. 2]. Подобный шаг требовал определенного мужества, ведь Сапеги испокон веков исповедовали православие. Но лишенные религиозного фанатизма, они без колебаний направили свое чадо обучаться к протестантам, не опасаясь всякой «ереси».

Впрочем, другая и, возможно, гораздо более существенная причина такой скорой отправки Льва Сапеги на обучение в несвижскую школу — военные действия восточного соседа. Шла война за Инфлянты (Прибалтику). В начале 1562 года воеводы Ивана Грозного напали на Дубровно, Копысь, Шклов, Оршу, Витебск. О походе царского воеводы Андрея Курбского на Витебщину записано в московской летописи: «Острог взяли и пожгли, и посады у города Витебска все пожгли, и наряд в остроге поймали, и людей в остроге многих побили, и села и деревни вокруг Витебска сожгли, и повоевали места многие» [56, с. 62] (пер. наш — Л. Д.). Наверное, такая же судьба постигла и замок в Островно, который находился примерно в двадцати пяти километрах от Витебска. Во всяком случае, на карте, изданной Т. Маковским в 1613 году, его изображения нет.

Радзивиловская школа в то время была одним из лучших учебных заведений на территории нынешней Беларуси [52, с. 8]. Несвиж, куда привезли Левочку, еще не именовали маленьким Парижем, которым он станет при Николае Радзивилле Сиротке. Но уже возвышался деревянный замок, работала типография, где местные уроженцы Сымон Будный, Лаврентий Крышковский и Матвей Кавячинский в 1562 году издали на старобелорусском «Катехизис», который использовался как учебник в начальных протестантских школах. Как раз «Катехизис» 1562 года и был первой книгой, по которой Лев Сапега учился читать на родном языке, из нее он черпал начальные знания о вселенной и о Боге [52]. Кстати, именно здесь, в Несвиже, в 1563 году была подготовлена к печати знаменитая Брестская Библия. Несвижский кружок гуманистов, среди которых воспитывался Л. Сапега, очень сильно повлиял на становление его личности. Увлеченность гуманистов наукой, их культура, эрудиция — все это оставило неизгладимый след в сознании юноши. Эти ученые, поэты, художники владели едва ли не всеми европейскими языками. Они создали при дворе Радзивиллов настоящий культ филологии, преданным сторонником которого стал и Лев [52].

Этот выпуск радзивилловской школы был одним из лучших за все времена ее существования. Наиболее способными из учеников были сыновья Радзивилла Черного — Станислав и Юрий, а также Лев Сапега. Станислав в более зрелом возрасте знал двенадцать языков, что являлось предметом гордости его отца и зависти Льва, который был на два года моложе Станислава. Юрий тоже показывал большие успехи в учебе. Позднее он сделал головокружительную карьеру: стал епископом виленским, а потом занял пост архиепископа краковского, получил должность кардинала.

Николай Радзивилл Черный не упускал случая, чтобы усилить соперничество между своими сыновьями и Сапегой. В соревновании они набирались ума и приобретали необходимый опыт.

Юному дарованию удалось снискать личное расположение Николая Радзивилла Черного. Некоторое время, как пишут осведомленные историки, он считался лучшим другом младших братьев Николая Радзивилла Сиротки [101, с. 90]. Почти ровесники, они вместе росли, дружили, ссорились, мирились. Иногда между ними случались настоящие поединки. Радзивиллов двое — Сапега один. А у тех, кто в большинстве, порой возникает желание обидеть тех, кто в меньшинстве. Однажды, в одной из стычек, чувствуя, что поражение близко, Сапега, чтобы не потерять равновесие, сильно схватил зубами руку противника и чуть не насквозь прокусил ее. Старший Радзивилл вынужден был остановить дерущихся. Он крикнул: «Сапега! Ты борешься по-бабьи». «Да нет, — ответил тот с ухмылкой. — Я сражаюсь как лев, а если не могу как лев, тогда сражаюсь, как могу». Этот несколько комичный эпизод ярко характеризует юношу. Внимательно наблюдавший за этой сценой Николай Радзивилл Черный попытался прекратить спор. «Эй, господа рыцари, успокойтесь, — крикнул он, стоя на балконе. — Ишь какой упрямый: сопит, пыхтит, с трудом дышит, но держится, поражения не признает, да и не уступает, видимо, не зря дали вам эту фамилию — Сапе-ги». Похоже, и вправду эта фамилия происходит от глагола «сопеть» [109, с. 114]. Поздно вечером, перед сном, он снова вспомнил этот момент. Улыбка удовлетворения не сходила с его лица. «Надо будет каким-то образом поощрить Левчика, — подумал Николай Радзивилл Черный. — Он настоящий потомок рода Сапег, достойный своего двоюродного деда — талантливого дипломата, честно работавшего на благо Отечества и раскрывшего заговор, который готовил Михаил Глинский против великого князя литовского и короля польского Сигизмунда Старого. Хорошая смена подрастает. Придется моим сыновьям держать ухо востро с этим львенком. Ишь какой зубастый попался. Ни в чем не хочет уступать Радзивиллам. Уже сейчас старается насквозь прокусить руки. А что будет дальше? Подрастет — начнет отвоевывать и должности, и имения. Без сомнения, начнет, если только мы допустим его до настоящей власти…»

Но не только упрямство отличало Льва. Много времени юноша проводил в радзивилловской библиотеке, в которой было собрано немало древних рукописей и европейских книжных изданий… Мальчик стремительно накапливал знания. Уникальная, даже на сегодня, методика преподавания в школе, ежедневное общение с высокообразованными людьми способствовали невероятно быстрому изучению языков. Уже в юности Л. Сапега, кроме родного, овладел польским, немецким, латинским и греческим. Врожденные способности Л. Сапеги и его увлеченность науками обнаружились очень рано. Быстрому умственному развитию юноши чрезвычайно способствовала атмосфера духовности, царившая в доме Радзивиллов. Многое он черпал из творческих вечеров и научных диспутов, которые проходили в радзивилловском замке едва ли не каждую неделю. Для Льва они стали отличной школой в овладении искусством полемики, своеобразным жизненным ориентиром и образцом человеческих взаимоотношений [52, с. 9]. Окончив курс Несвижской протестантской школы, юноша был полностью готов к обучению в университете. Однако Николай Радзивилл Черный не смог выполнить свое обещание, данное им вскоре после знаменитой драки между Сапегой и его сыновьями: в 1565 году он умер.

Но что должно было случиться, то случилось. Едва минуло Льву тринадцать лет, как его вместе с сыновьями Николая Радзивилла Черного направили за счет великокняжеского двора на обучение в знаменитый Лейпцигский университет. Точная дата поездки в Германию неизвестна, но приблизительно это произошло где-то на рубеже 1569–1570 годов. Это были очень сложные годы для ВКЛ. Шла Полоцкая война с Иваном Грозным, была подписана позорная Люблинская уния, согласно которой ВКЛ понесло значительные территориальные потери. К Польскому королевству отошли не только украинские просторы, но и Подляшье — исконная земля ВКЛ…

Находясь в Германии, Сапега несколько лет изучает историю римского и церковного права, анализирует произведения античных философов, прежде всего Платона и Аристотеля, внимательно прочитывает хроники средневековых историков, трактаты теологов-схоластов, знакомится с произведениями искусства ренессанса, наслаждается гравюрами А. Дюрера, наконец, увлекается идеями Лютера, Кальвина, Цвингли [52]. Там, в протестантской Германии, совсем молодым Сапега, как свидетельствует его завещание, принимает протестантство.

Некоторые биографы Льва Сапеги считают, что почва для его перехода из православия в протестантство была подготовлена еще в период обучения в Несвиже. Именно тогда, как считает А. Мясников, Лев Сапега не только познакомился с реформаторскими вероучениями, но и сменил веру. По словам исследователя, в атмосфере религиозных новинок юный Лев вскоре оставил старую религию своего рода и принял кальвинизм, а толерантность, царившая при дворе магната, заложила в его душу глубокие основы религиозной вольности и не позволила ему стать фанатиком новой веры, что случалось в то время с очень и очень многими [43, с. 2].

Надо сказать, Лев Сапега был не первым в своем роду, кто решился на такой шаг. Нечто подобное совершил упоминавшийся ранее двоюродный дед Льва Иван Семенович, тот самый, что бесстрашно вступил в спор с Иваном III Московским и правил посольства в Рим и Флоренцию. Будучи православным, он принял унию.

Навряд ли решение изменить вероисповедание было принято Львом Сапегой под давлением. Николай Радзивилл Черный — человек умный и хитрый — не стал бы так прямолинейно и грубо умножать приверженцев новой веры. А вот повлиять на молодого Сапегу личным примером и примером своих сыновей мог. Что, собственно, и сделал, воспользовавшись дружескими отношениями молодых людей. Как-то на Святую Пасху то ли Юрий, то ли Станислав спросил у Льва: «А что не было тебя вместе с нами на праздничном богослужении? Если уж ты связал свою судьбу с нашей, то должен везде и всегда быть рядом с Радзивиллами». Конечно же юный Лев рассказал об этом отцу. Смысл этой фразы для старшего Сапеги был очевиден. Радзивилл Черный недвусмысленно намекал: если родитель хочет, чтобы его сын получил протекцию могущественного клана Радзивиллов и университетское образование, он должен позволить Льву перейти в кальвинизм, тем более что учиться предстояло в протестантской Германии. «Готовься к переходу в кальвинизм, но, кажется, это лишь начало, только первый шаг. Сколько их еще будет на твоем пути? Но ты должен знать: в политике надо быть гибким. Если твой друг или враг сильнее тебя, его нужно крепче обнимать, чтобы были заняты его руки, а не сражаться с ним. С сегодняшнего дня можешь считать себя маленьким человеком в большой политике», — это были напутственные слова отца взрослеющему сыну.

Отличавшийся хватким умом юноша усваивал и подобные уроки. Значительно позже, упоминая о юношеском восхищении реформаторскими учениями, Лев Сапега стыдливо скажет: «Поддавался я тогда различным искушениям и был глуп, как овца, особенно когда учился в немецких еретических школах» [52] (пер. наш — Л. Д.). Но Лейпцигский университет дал ему очень многое, и это многое он блестяще использует в жизни.

В начале 70-х годов ХVI столетия Речь Посполитая переживала тяжелые времена. Король польский и великий князь литовский Сигизмунд II Август умер 7 июля 1572 года. Всю власть в ВКЛ прибрал к рукам Николай Радзивилл Рыжий. Он приходился родным братом Барбаре Радзивилл, жене короля Сигизмунда Августа. От короля Николай Радзивилл Рыжий получил полномочия наместника в ВКЛ. Территория Великого княжества была частично захвачена войсками Ивана Грозного. Отсутствие прямого преемника почившего монарха привело к обострению борьбы за трон между магнатами польскими и литовскими (литвинскими). Избрание французского принца Генриха Валуа на трон не воспринималось всерьез, к тому же он быстро сбежал обратно во Францию. Только после избрания в 1576 году королем польским и великим князем литовским Стефана Батория жизнь стала входить в нормальное русло.

Молодой Сапега вернулся на родину где-то в конце 1572-го или в самом начале 1573 года [135, с. 84]. Но не слишком радушно она его встретила. Места на государственной службе молодому и способному парню не нашлось. Он был зачислен писарем в городскую канцелярию г. Орши. А вскоре стал наместником старосты оршанского — Филона Кмиты-Чернобыльского. Конечно же не об этом мечтал честолюбивый Лев. Он хотел служить первым лицам государства, а этих самых лиц как раз таки и не было. Похоже, жизнь снова вынуждала его становиться на колени и просить о содействии своих благодетелей — Радзивиллов.

Молодой Сапега сильно переживал по поводу, как ему казалось, своей ненужности. В письме сыну Николая Радзивилла Рыжего, Криштофу Радзивиллу Перуну, он пишет: «А я, бедняга, еще не знаю, где сесть, и уже думал в монастырь вступить, потому что никого за меня нет на свете. До сих пор не умел быть подлизой, а учиться уже поздно» [71, с. 352] (пер. наш — Л. Д.). Заметьте, пишет это восемнадцатилетний парень. Как видно, не такими уж сильными были позиции Сапег в Княжестве. Распределение всех сколь-нибудь значимых постов в ВКЛ держали в своих руках Радзивиллы, поэтому именно им и адресовал письмо Сапега. Но оно, скорее всего, осталось без ответа.

Период с 1572-го по 1579 год — едва ли не самый сложный в жизни Льва и его семьи, но очень для него важный. В понимании юноши это как раз то время, когда он должен на практике применять полученные знания, но они оказываются невостребованными. Он жаждет активной деятельности, а вынужден ждать — не день, не неделю, не месяц и даже не год, а целых семь лет кряду, — когда же на него обратят внимание. Молодая кровь бурлит, энергия бьет через край, но применения силам и знаниям не находится. Тоска и отчаяние овладевают юношей. Все, что ему остается, это обсуждать подробности большой политики с отцом и братьями. Посольства из двадцати стран мира; большое количество претендентов; закулисная борьба за трон; интриги; сеймы элекционные и коронационные — целых десять за период с 1572-го по 1579 год, иной раз по два на год; избрание Генриха Валуа и его бегство; элекция Стефана Батория — все это звездный час других людей, но не его.

Сапега напоминает молодого и неопытного льва, которому отчаянно не везет. Неудивительно, что его посещают мысли о посвящении в монашество. Наверняка, духовную карьеру удастся сделать быстрее. Но этим путем он так и не пойдет, хотя находится в шаге от него.

Хороших предложений Лев не получил и после избрания Стефана Батория. Чтобы как-то удержаться на плаву, пришлось отказаться от романтических идеалов юности, научиться хитрить, угождать и быть покорным. Другого выхода у Сапеги не было: он вынужден это делать, так как годы неоправданного ожидания его многому научили, но не дали возможности верой и правдой служить Отечеству.

Свою публичную карьеру Лев Сапега начинает с самых низших ступеней — в оршанской городской канцелярии (о чем позднее будут язвительно писать в анонимных пасквилях), там, где отец еще имеет влияние, так как за ним сохранилась должность подстаросты оршанского. Эта должность переходит от отца к сыну. И, несмотря ни на что, Лев не теряет надежды на лучшее будущее.

Однако одно событие могло поставить крест на всех планах молодого Сапеги и даже полностью перечеркнуть его жизнь.

В 1575 году Андрей Цехановецкий, адвокат, который представлял интересы новоградского воеводича Горностая, вызвал в оршанский городской суд по делу «о разбойном нападении на имение старосельское и иные имения заднепровские, и побитье, помордовании и причинении ранений слугам, и боярам, и подданным нашим» подстаросту оршанского Ивана Сапегу с сыновьями — писарем городской канцелярии Львом Сапегой и его братом Григорием. Ответчики в суд предусмотрительно не явились, и Цехановецкий добился получения приговора об изгнании их за пределы государства «за то непослушенство», который и отправил королю и великому князю Генриху Валуа. Однако утверждал приговор уже король и великий князь Стефан Баторий, после того как получил письмо от оршанского старосты Филоны Кмиты-Чернобыльского. Как считают некоторые исследователи, этот факт явно говорит о том, что староста оршанский был на стороне противников Сапег, то есть староста выступал против подстаросты. Невзирая на жалобы Сапег о несправедливости суда, король и великий князь литовский 10 августа 1577 года под Гданьском осудил их на изгнание. Однако до реализации декрета дело не дошло. Уже в октябре 1577 года Стефан Баторий отменил приговор оршанского городского суда как противоправный. В задворном королевском суде интересы отца защищал Лев. Именно в это первое свидание с монархом карьера юноши была предопределена. Выступая в роли адвоката, Лев прилюдно продемонстрировал свою исключительную юридическую грамотность. Имея прекрасную память, он с безупречной точностью цитировал статьи Статута ВКЛ 1566 года, с легкостью и необычайно логичной выверенностью мыслей отвергал все высказанные против них аргументы. Неизвестно, был ли Иван Сапега виноват, но судебный процесс молодой адвокат блестяще выиграл [52, с. 10 и 11].

Несколько иначе эта ситуация представлена в недавно обнаруженном письме Стефана Батория к оршанскому старосте Кмите-Чернобыльскому. Письмо хранится в архиве Горностаев. Написано оно в Мальборке 25 ноября 1577 года писарем Николаем Есенским, адресовано непосредственно оршанскому старосте по жалобе на Л. Сапегу Горностая за наезд на его село Старцевичи в имении Заднепровье. Из письма следует, что 17 августа 1577 года двадцатилетний Л. Сапега вместе со старосельскими и басейскими боярами Семеном Рубцом, Иваном Федровичем, Гришкой и Мартином Гончаренскими, басейскими подданными Артемом Мартюшевичем, Ходаром Зеньковичем, Иваном Кондратом, Хромом и Ивашкой Анбрасовичами, с другими подданными и боярами, а также с оршанскими казаками и людьми из оршанской канцелярии совершили наезд на село, побили и измордовали подданных Г. Горностая, забрали у них имущество. В документе поименно названо только десять лиц, участвовавших в наезде. Об общем количестве участников судить сложно. Предположительно отряд Сапеги состоял не менее чем из тридцати человек. Наезд был совершен не из собственных имений Сапеги (в то время он имел родовое имение Сокольни в Оршанском уезде, которое получил после раздела наследства с братьями в 1575 году), а с земель староства.

По Статуту ВКЛ 1566 года рассмотрение наездов на имущество входило, среди прочих дел, в функции старосты. Жалобы на подстаросту брестский воевода подавал неоднократно. Но, несмотря на это, Ф. Кмита-Чернобыльский не хотел принимать свидетельства ездового о вреде, кроме того, еще и другие документы по этому делу из актовых книг изъял. Вместо того чтобы должным образом наказать виновного, Ф. Кмита-Чернобыльский воспользовался служебным положением и не дал хода этому делу. Он выступил на стороне Л. Сапеги, хоть и приходился пострадавшему Г. Горностаю шурином (был женат на его родной сестре Анастасии). Несоблюдение старостой своих обязанностей и нарушение закона заставило Г. Горностая подать жалобу в суд другого уезда. В документе не указано, в какой именно. Ближайшие суды были в Витебске, Полоцке, Мстиславле и Минске. Вероятнее всего, жалоба была подана в минский городской суд, так как Г. Горностай там староствовал. Но на сегодня, поскольку книги суда не сохранились, проверить эту информацию невозможно.

Согласно обычаю и Статуту 1566 года правонарушения, совершенные государственными лицами, рассматривались великим князем литовским. Потому этот случай стал причиной для вызова Ф. Кмиты-Чернобыльского, Л. Сапеги и его помощников в государев суд. Как определено в Статуте, им было назначено время: они должны были появиться через восемь недель, если государь будет в то время в Польше, или через четыре недели, если он будет на территории ВКЛ.

Каков был приговор по делу — неизвестно. Но, определенно, на карьерном росте Ф. Кмиты-Чернобыльского и Л. Сапеги данный случай никак не отразился. Оршанский староста занимал свой пост до 1587 года, а с 1579-го номинально стал смоленским воеводой, хотя сам Смоленск оставался за Московией. А Лев Сапега начал головокружительную карьеру.

Касательно наезда хочется отметить вот что. В 1577 году подстаросте Льву Сапеге было только двадцать лет от роду, молодой человек имел не самое большое влияние в уезде. Скорее всего, на такой поступок он мог решиться при поддержке другого лица. И этим лицом, возможно, был Ф. Кмита-Чернобыльский. Ведь в документе упомянуто о его вероятном «наущении» и личной заинтересованности в прекращении дела.

Письмо С. Батория, конечно, не меняет кардинально биографических данных Л. Сапеги, не превращает его в антигероя. Оно лишь добавляет информации о начале его карьеры: Лев Сапега сумел стать заместителем оршанского старосты Ф. Кмиты-Чернобыльского в возрасте двадцати лет [33] (ранее этот факт не упоминался, просто указывалось, что государственную службу он начал в оршанской городской канцелярии писарем); о его делах: он тоже ошибался и порой был способен на неправовые поступки. Лица, занимающие высокие посты и много делающие для своего Отечества, не всегда безупречны. Однако от этого их достижения не становятся менее значимыми [57]…

Стефан Баторий нуждался в способных исполнителях. А молодой правовед вызвал у него большой интерес. Николай Радзивилл Рыжий в узком семейном кругу признался: «Показалось королю, что вырастет из молодого Сапеги настоящий государственный муж. Если считать, что так же полагал и мой брат Николай Радзивилл Черный, хоть и против моей воли, но придется принимать решение».

Несколько странным представляется однозначный вывод некоторых исследователей, якобы опекун и покровитель Льва Сапеги князь Николай Радзивилл Рыжий, стараясь везде иметь своих людей, назначил Сапегу на службу при королевском дворе [5, с. 7]. А, собственно, кто мешал ему сделать это раньше, тем более что Сапега напрямую обращался с просьбой об этом к сыну Николая Радзивилла Рыжего — Криштофу Радзивилу Перуну? Но почему-то пошел он на это только тогда, когда увидел прямой интерес короля и великого князя. Наверное, потому, что Сапега все же не был своим человеком для Радзивиллов.

30 января (по другим данным — 4 февраля) 1580 года Льва Сапегу назначают королевским секретарем. В силу служебных обязанностей он будет посвящен во все государственные тайны. В королевский дворец в Гродно юноша летел как на крыльях. Он так долго мечтал об этом. И наконец-то свершилось! Ему 23 года, и он в большой политике. Теперь он сможет сыграть собственную партию на мировой шахматной доске. Королевский писарь — первая ступенька к невероятной карьере, которую сделает представитель рода Сапег.

Уже через год, после составления документа о перемирии с Московским государством Лев Сапега был назначен писарем великим литовским (упоминается в этой должности уже 3 марта 1581 года).

Нельзя не сказать несколько слов об этой новой должности. Писари были государственные и земские. Государственные писари делились на две категории. Одни были большими господами при великокняжеском дворе, самыми доверенными лицами государя, зачастую членами государственного совета или сената. Нередко их отправляли в числе послов к другим монархам. Другие обычно исполняли поручения панов-рады, их посылали в провинцию взимать недобор по налогам или надзирать за доходами [31, с. 82, 83].

Стефан Баторий был доволен новым писарем. Лев Сапега тоже едва ли не боготворил своего короля. Просвещенный монарх симпатизировал образованному и скромному молодому человеку, не за страх, а за совесть выполнявшему все поручения, которые его ровесники, возможно, сочли бы скучными и неинтересными. Кроме того, юноша поражал придворных авторитетов юридической науки глубоким знанием законодательства Великого княжества и Польши. Лев даже указывал на некоторые его недостатки и предлагал пути исправления отдельных статутовых статей, свободно оперируя при этом нормами права других европейских государств [52, с. 10].

Природа наделила Сапегу умом и работоспособностью. Он мог подолгу, без всякой суеты, даже с наслаждением заниматься одним делом, а в конце придать ему такую завершенность и блеск, что ни у кого не возникало и мысли что-то исправлять и переделывать. Благодаря приятной внешности, внутреннему спокойствию, уверенности в себе без чванства и вызывающего позерства, без малейшей доли самолюбования и гонора, корректному и внимательному отношению к собеседнику Сапега создавал впечатление человека добропорядочного и обаятельного. Не случайно Стефан Баторий заметил в этом не по годам взрослом юноше талант государственного мужа. И не ошибся. В Сапеге действительно сочеталось все то, что позволяло быстро взойти по иерархической лестнице. Конечно же ему не доставало жизненного опыта, но он, как, впрочем, и богатство, и слава, придет чуть позже, вместе с большой властью и громкими делами [52, с. 11].

Служба в канцелярии у Сапеги ладилась. Он быстро освоился, свел знакомство с коллегами. Надо сказать, что государственная канцелярия ВКЛ представляла собой небольшое ведомство, закрытое для посторонних глаз, своего рода элитарный клуб, куда попасть было достаточно трудно. Вплоть до конца ХVIII века она состояла из двух печатарей, двух секретарей, двух референдариев, четырех писарей, двух печатных секретарей, двух метрикантов да человек десяти подписков [31, с. 73]. Наверное, это обусловливалось государственными интересами и тайнами, с которыми имели дело чиновники.

Служба в канцелярии — дело хорошее, но для Льва — всего лишь трамплин в карьере. Должность писаря — это слишком мало. Не для того он пришел во власть, чтобы только переписывать королевские грамоты. Он хочет начать собственную игру, мечтает о том, как поднять свой род на недосягаемую высоту, стать учредителем нового могущественного клана. А для этого требуется власть, хотя бы такая, которую имеют Радзивиллы.

Шанс выделиться быстро выдается. Стефан Баторий должен оправдывать авансы, полученные при избрании, и возвращать долги. Вступая на престол, он поклялся, что скоро вернет захваченные Иваном Грозным земли, и в начале 1580-х годов Речь Посполитая начинает активные военные действия против Московии. Сапега облачается в доспехи и на собственные (читай — родительские) деньги вооружает хоругвь. Очевидно, что им движет не одно только желание попробовать свои силы в битве с московитами и освободить сограждан из вражеской неволи; он жаждет выделиться, показаться королю в новом качестве, завоевать место под солнцем лучшее, чем имеет сейчас. Все брошено для достижения поставленной цели. И в этом намерении ничего предосудительного нет. Как еще мог заявить о себе высокообразованный и талантливый юноша? Получить какую-либо значимую должность в сложной строго иерархичной структуре ВКЛ, как, впрочем, и любого средневекового государства, можно было только в одном случае — преданно служа монарху и защищая государство от внешних врагов [52, с. 11].

Лев Сапега сражается в составе королевского войска под Великими Луками и Псковом. Однако о каких-либо чрезвычайных победах молодого Сапеги над врагом история умалчивает. Во всяком случае, другой секретарь Стефана Батория — Рейнгольд Гейденштейн — в своем дневнике никоим образом о них не упоминает. Но это и неудивительно: королевский секретарь должен прославлять подвиги государя, а не своего коллеги. Да и, возможно, они были конкурентами — бывший королевский секретарь и новый. Но как бы то ни было, деньги, полученные от отца по завещанию, даром не пропали. Король Стефан Баторий чрезвычайно щедро раздал всем высшим и низшим начальникам, а также солдатам, которые отличились в этой войне, не только военные награды, но и староства [12, с. 122].

По окончании боевых действий король и Радзивиллы решают посмотреть, чего стоит молодой Сапега. Как говорится, за одного битого двух небитых дают. Его избирают сеймовым маршалком. С 4 октября по 25 ноября 1582 года он председательствует на сеймовых заседаниях, следит за порядком во время сейма в Варшаве. Наконец-то он среди первых лиц государства, на виду всего сейма Речи Посполитой! Приедет знать домой, начнутся расспросы: «Какие там новости в столицах? Что решали?» И обязательно: «А кто председательствовал?» «Да сын Ивана Сапеги пошел в гору». Как долго он этого ждал! Об этом были и родительские мечты. Но, к сожалению, отец Льва не дожил до успеха сына: Иван Сапега умер несколько ранее (1580).

Надо сказать, что мировоззрение Льва сформировалось именно в этот период и было обозначено двумя историческими фактами, которые сильно затрагивали имущественные интересы его семьи. Во-первых, Сапеги лишились родовых поместий на Смоленщине в результате войн с Московией. Во-вторых, ВКЛ понесло значительные территориальные потери после заключения Люблинской унии, что было не менее болезненным. Все это не только значительно ухудшало материальное благосостояние семьи, но и снижало социальный статус рода Сапег. Свободных территорий и должностей, способных заменить или каким-то образом компенсировать эти потери, в Княжестве не оказалось. Привилегии и земли нужно было буквально возвращать с оружием в руках. А враги были четко обозначены — Московия и Королевство Польское.

Во главе государственной канцелярии ВКЛ в 1579–1587 годах стоял Астафий Волович. Он занимал должность канцлера великого, его заместителем был подканцлер Криштоф Радзивилл Перун. Именно эти люди определяли обязанности молодого Льва Сапеги, который рвался в бой. Наиболее сблизился Сапега с Астафием Воловичем. Старый политик не только стал для него другом и духовным советником, но и в некотором смысле заменил отца. Не надо искать каких-то особых подтекстов, пытаясь объяснить внезапно возникшую симпатию между одним из высших должностных лиц Княжества, Астафием Воловичем, и только что назначенным писарем государственной канцелярии. Объясняется все очень просто: Волович был женат на Федоре Павловне Сапеге [44, c. 66]. Клановые интересы в Княжестве всегда были очень сильными. Именно данное обстоятельство, а не какие-то иные, должно быть принято во внимание в первую очередь. В том числе по этой причине молодой Сапега начинает быстрое вхождение во власть.

Уже в первый год работы в канцелярии Лев Сапега достаточно четко определяет свое жизненное кредо и смысл всей будущей деятельности. Он становится борцом за независимость Великого княжества, ежечасно заботясь об усилении его экономической и политической мощи [52, с. 12].

Боевым крещением Льва Сапеги на политической арене следует назвать создание в 1581 году регламента Трибунала Великого княжества Литовского (высшего апелляционного суда). В Королевстве Польском, претендовавшем на лидерство в конфедеративном государстве Речи Посполитой, подобный государственный орган существовал уже около трех лет. Образование Трибунала в ВКЛ было необходимо не только для усиления роли судебной власти, но и из соображений престижа. Трибунал демонстрировал мощь государства, его способность обеспечить судебную защиту прав своих граждан. Принятие Трибунала должно было улучшить правовую ситуацию в стране, где после побед Стефана Батория над войсками Ивана Грозного возрождалась экономика.

Во второй половине ХVI — первой половине ХVII века количество цехов в Минске увеличилось с трех до девяти, в Слуцке — с пяти до семнадцати, в Могилеве — с семи до двадцати одного, в Бресте — с двух до четырнадцати. Развитие ремесла сопровождалось расширением торговли между городом и деревней, отдельными землями и другими странами. Во всех городах и местечках налаживались торги (один-два раза в неделю), а в крупных городах — еще и ярмарки (один — три раза в год), на которые съезжались не только местные, но и иностранные купцы. Несмотря на перманентные войны и периодическое обострение отношений с соседями, торговля не приостанавливалась. Полоцк, крупнейший торговый центр Европы, вел торговлю с Ригой, Новгородом, Псковом, Москвой. Брест торговал с Варшавой, Торунем, Гданьском, Познанью, Аугсбургом, Люблином, Краковом, Львовом. Гродненские купцы поддерживали постоянные связи с Польшей [77, с. 60, 61].

Сапега должен был выполнить всю черновую работу и подготовить регламент. Образцом для создания Трибунала Великого княжества был взят польский вариант, разработанный канцлером коронным Яном Замойским. С первым серьезным поручением талантливый правовед справился быстро. Подготовленный им Трибунал был утвержден 1 марта 1581 года, однако действовать начал только в 1582 году.

Согласно положениям регламента Трибунал состоял из сорока шести судей-депутатов. Они выбирались на уездных сеймиках из шляхты по два человека от каждого уезда. Срок службы депутата в качестве судьи ограничивался годом. Трибунал ВКЛ (или Главный литовский трибунал) рассматривал апелляции на решения земских, замковых и подкоморских судов, а также жалобы на решения уездной администрации, а в первой инстанции — дела о ненадлежащем исполнении старостами и замковыми урядниками своих обязанностей при судопроизводстве. К юрисдикции Литовского трибунала относились также дела духовных лиц, в рассмотрении подобных дел участвовали депутаты от духовенства.

Сессии трибунала проходили под председательством избранного депутатами председателя, постановления принимались большинством голосов на основе Статута ВКЛ, сеймовых конституций и правовых обычаев.

Местом проведения сессии Трибунала были Вильно (ежегодно), Минск и Новогрудок (поочередно через год).

И самое главное — постановления Трибунала имели силу постановлений Сейма.

Работая над Трибуналом, Сапега получил колоссальный опыт, сделался настоящим мастером. Тем не менее, как справедливо заметил один из его биографов, в мастерской политических дел Литвы он пока еще оставался подмастерьем [71, с. 352].

Порой удивляет та уверенность, с которой некоторые исследователи утверждают, что в 1581 году Лев Сапега выступал основным создателем Главного Трибунала ВКЛ [43, с. 2]. Для подобного заключения нужны хоть какие-то аргументы. Но их никто не удосуживается привести. Скорее, настоящими создателями Трибунала нужно назвать канцлера Астафия Воловича и Криштофа Радзивилла Перуна, которые выступали учителями Сапеги.

Однако под чьим бы руководством ни работал Сапега, дело было сделано. И пока во главе государства стоит Стефан Баторий, который благосклонно относится к литвинам, надо пользоваться удобным моментом. В планах Астафия Воловича — отказ от Люблинской унии и возрождение полной самостоятельности Княжества. Эти намерения импонируют и Криштофу Радзивиллу Перуну, который также мечтает вернуть времена, когда вся власть в Княжестве была сосредоточена в руках его отца — Николая Радзивилла Рыжего. Таким образом, в государственной канцелярии собрались практически единомышленники.

Планы патронов разделяет и Сапега. Но защищать Княжество от московских бояр на поле боя, когда абсолютно ясно, кто твой враг, — одно дело, и совсем другое — перехватить инициативу из рук сильного и более наглого компаньона по конфедерации — поляков — в свои руки в мирное время. Здесь нужны не только знания, политическая воля и большие деньги, которых всегда не хватает. Рассуждать о полной самостоятельности Княжества можно, только имея значительный запас мощи.

Тем не менее Сапега уже в юношеские годы вспоминает о былых временах. В письме Криштофу Радзивиллу Перуну он пишет: «Хорошо известно, как нам эту преподобную унию навязывают: с радостью сделали бы из нас новую Волынь…» [71, с. 353] (пер. наш — Л. Д.).

Таким образом, программа действий четко обозначена. Позорную Люблинскую унию нужно пересмотреть, а еще лучше — отменить навсегда. Тем более, подходящий повод для этого есть, и он дает правовые основания для дальнейших последовательных шагов в укреплении независимости ВКЛ.

Пересмотр устаревших положений основного законодательного акта ВКЛ — Статута 1566 года диктовался не только стратегической целью, которую поставили перед собой Астафий Волович и Лев Сапега. Этого требовали изменения в жизни и судебная практика. Образование Трибунала в 1581 году обусловливало немедленное внесение принципиальных изменений и дополнений в статьи Статута 1566 года, регулировавшие государственное и процессуальное право ВКЛ. К этому вынуждало и общественное мнение. В публицистике 1580-х годов развернулась широкая дискуссия о сущности государства, назначении светской власти и других важнейших вопросах организации государственной жизни. Многие протестантские деятели требовали ликвидировать существующие государственные структуры, считая их противоречащими учению Христа. С анархистами спорили Сымон Будный, Станислав Кашуцкий, Андрей Волан, Станислав Рудинский и др. Однако этого было недостаточно, нужны были авторитетные государственные акты, которые бы твердо и однозначно закрепляли ту или иную концепцию государства и права. Таким законодательным актом, конечно же, мог быть только Статут ВКЛ. На общем съезде шляхты ВКЛ в Вильно в 1586 году возобновились острые дискуссии по поводу финансово-налоговой политики государства. Наболевшими, требующими скорейшего решения оставались вопросы организации торговли, отношения к ростовщикам, ростовщичеству как таковому и т. д. Уездные сеймики шляхты со своей стороны поднимали множество других проблем, которые требовали юридического оформления. Например, Волковысский сеймик в 1584 году вносил дельные предложения по совершенствованию взаимоотношений между светскими и духовными панами-радой [71, с. 336, 337].

Было очевидно, что действующее законодательство ВКЛ, Статут 1566 года, должно быть пересмотрено. Лев Сапега четко понимал, в каком направлении нужно двигаться. Но Статут — это не письмо к Криштофу Радзивиллу Перуну, а основополагающий законодательный акт, насчитывающий сотни статей, и работать над ним нужно скрупулезно и неторопливо. С чрезвычайной тщательностью молодой Лев изучал, анализировал, редактировал. Был в этом и личный интерес: он хотел создать самый совершенный свод законов своей страны. Первые два Статута (1529 и 1566 годов) довольно быстро утратили соответствие требованиям времени. Наверняка готовившие их правоведы были не слишком честолюбивы. Возможно, поэтому история не сохранила их имена. И, конечно же, он не мог упустить возможность подчеркнуть свое участие в создании нового свода законов.

Сапега занимался Статутом около пяти лет с небольшими перерывами. Отдаваться этой работе целиком ему не позволяли другие дела, ибо правление Стефана Батория — не только пора возврата ранее утраченных территорий, процветания торговли и ремесел, подъема культуры, это еще и время обновлений во многих областях жизни, яркий пример которых — реформа летоисчисления.

Григорианский календарь, введенный привилеем Стефана Батория, был далеко не однозначно воспринят народом. Благосклонно принятый католическими кругами, он встретил резкий отпор православного духовенства: в 80–90-е годы ХVI века это нововведение вызвало серьезные конфликты в Полоцке, Вильно, Львове, поскольку затрагивало религиозные чувства и экономические интересы людей. Например, автор Баркулабовской летописи сравнивает перемену сроков проведения христианских праздников и ярмарок с почти что началом пришествия Антихриста [6, с. 223, 224]. «В то время большая смута была посеяна среди господ, духовенства, среди простого люда. Увидев, как устанавливают новые даты праздников, как старые отменяют, как закрывают торги и ярмарки, люди много плакали, ссорились, угрожали, жаловались, грабили, проклинали» [39, с. 5] (пер. наш — Л. Д.). Некоторые белорусско-украинские идеологи православия в стремлении защитить свою веру от наступающего католичества резко выступили против реформы календаря, хотя сознавали необходимость его исправления. Наверное, нигде больше борьба вокруг нового календаря не приняла таких острых форм, как в Речи Посполитой. «Календарные» волнения заставили правительство узаконить право православных пользоваться старым летоисчислением и отмечать свои праздники по традиции. Но полностью стабилизировать ситуацию было очень трудно: сыпались жалобы, шли разбирательства, продолжались «календарные» беспорядки.

Однако все эти проблемы казались мелочью по сравнению с внешней угрозой. Осенью 1583 года, когда Лев Сапега находился в Кракове при дворе Стефана Батория, объединенные орды Османской империи и крымских татар напали на южные земли Речи Посполитой. «От пана старосты каменецкого из Каменца-Подольского, — спешно сообщал Лев Сапега Криштофу Радзивиллу Перуну в Вильно, — примчался гонец с известием, что турки переправились через Дунай и стали лагерем возле Каменца» [52, с. 13] (пер. наш — Л. Д.).

Власти Великого княжества и Королевства Польского начали собирать посполитое рушание (народное ополчение). Чтобы избежать военных действий на два фронта, правительство конфедеративной страны приняло решение любой ценой подписать мирный договор с Московским государством.

Мотивация посольства в Москву, которая была впервые озвучена в новейшей белорусской исторической литературе И. Саверченко и с которой читатель только что познакомился, механически повторена и в других работах. Но верной ее назвать сложно. Во-первых, с Московией 15 января 1582 года был заключен Ям-Запольский мирный договор сроком на 10 лет. В таком случае зачем нужно было направлять новое посольство за новым мирным соглашением? Во-вторых, в исторической литературе широко распространено мнение о том, что король Стефан Баторий сам являлся ставленником Османской империи. Подтверждение этой мысли встречается в мемуарах весьма осведомленного современника. Николай Радзивилл Сиротка, который планирует поездку в Святую землю к Гробу Господню, уверяет нас, что король Стефан Баторий дважды советует ему ехать именно через турецкие земли. Он убеждает: «Во избежание случаев различных на море да во избежание разбойных нападений по суше шел к Константинополю, а оттуда до Алеппо (взяв себе проводника и янычар у Турецких ворот, которые из всех других наиболее верны). Богобоязненный король заботился и о том, чтобы я никоим образом затеряться не мог, если бы мне опасность угрожала, ради чего лучше с ведома турецкого султана действовать, взяв у него паспорт, ехать дальше. Обещал он притом султану как наилучше написать и гонца своего выслать, который бы в этом деле посодействовал» (пер. наш — Л. Д.). Как видим, Стефан Баторий прямо говорит о хороших отношениях между ним и Муратом III, турецким султаном.

Поскольку от первоначальных намерений Радзивилл Сиротка отказался, в августе 1582 года Стефан Баторий вновь настойчиво предлагает свои услуги: «Он как мог уговаривал меня, чтобы я через Константинополь ехал, обещая всячески стараться о том, чтобы я безопасно мог намерение свое выполнить» [49, с. 167, 173] (пер. наш — Л. Д.).

Отчего же султан посылает войско против своего союзника? И почему ничего больше не слышно о военных действиях между Королевством Польским и Османской империей?

Перед послом, скорее всего, стояли другие задачи: во-первых, досконально изучить положение в Московии накануне предполагаемого продолжения войны на ее территории, а во-вторых, провести переговоры об освобождении граждан Королевства Польского и ВКЛ, находящихся в плену в Москве.

Несмотря на внутренние волнения в Речи Посполитой, Стефан Баторий не отказался от намерения нанести решительный удар по Московскому государству. Задача-минимум — отнять у нее (точнее, вернуть обратно) Смоленск и Северскую землю.

Король решил отправить в Московию посольство. Он не раз говорил, что выдающийся полководец тот, кто лучше всех осведомлен о делах врагов, но вместе с тем отчетливо понимал, что московиты не столь просты, чтобы выдать истинное положение. Не зря же московские князья объявили себя наследниками византийских императоров. О тайной дипломатии Восточной римской империи уже в ту пору ходили легенды. Иностранцы свидетельствовали, что и в Москве на каждого жителя приходится по два шпиона. Задача перед послом стояла чрезвычайно трудная. Выполнить ее под силу только очень ловкому дипломату.

Кандидатуры посла отпадали одна за другой. Один медлителен в действиях, излишне осмотрителен, боится брать на себя ответственность. Другой как будто и решителен, но не дипломат, рубит, как говорят, с плеча. Третий ни в коем случае не отступит от заранее согласованного плана, в нужный момент не проявит инициативы [40, с. 100]. Король все более склонялся к мысли, что посольство в Москву должен возглавить хитрый лис — Лев Сапега. Возможно, нелегким было это решение для Стефана Батория: Сапеге шел всего двадцать седьмой год. Да и наверняка далеко не все восторгались тем, что старый Астафий Волович продвигает своего ставленника. Однако Радзивиллам было не до споров. Николай Радзивилл Рыжий, великий гетман и воевода виленский, уже некоторое время не оказывал влияния на ход событий, хотя раньше без его разрешения нельзя было и шагу ступить: преклонные лета и болезни добивали славного властителя. Его смерти ждали со дня на день. Сын Николая Радзивилла Рыжего, подканцлер Криштоф Радзивилл Перун, зарекомендовал себя как военачальник, а не как дипломат. Сам Волович был слишком стар, чтобы отправляться в опасное и далекое путешествие. Нужен был новый человек, чье внезапное появление не испугало бы слишком осторожных московитов, не заставило бы их заподозрить какую-либо интригу. Причем человек достаточно умный, способный безукоризненно выполнить королевский наказ.

Так новое испытание на зрелость выпало молодому Льву. Король предупреждал: «С москалем дружи, а камень за пазухой держи». Лев понял, что Стефан Баторий заметил его способности и дает ему шанс. В одном из своих писем Сапега на этот счет писал: «Хотел того король, о чем сам мне говорил, чтобы я взглянул в глаза деспоту (Ивану Грозному) и напомнил ему о королевских победах. Были времена, когда послы монархов, став перед ним, немели; долг мой — уважение к победителю пробудить, может, тогда найдет успокоение его природная дикость и жестокость» [71, с. 354] (пер. наш — Л. Д.).

Неизвестно, что получилось бы, если б молодой Сапега начал наставлять Ивана Грозного. Мы помним: с подобного рода делами неплохо справлялся его двоюродный дед, но Иван III имел характер более терпимый, чем внук. Однако судьба избавила Сапегу от необходимости вести переговоры с восточным деспотом.

Около Можайска посольство вдруг задержали. Что такое? Таинственность поведения московитов порождала разные догадки. От Ивана Грозного можно было ждать чего угодно. Несколько дней прошло в неведении. На душе стало легче, когда один из московских стражников проговорился: «Умер великий князь». На самом деле стражник сообщил Сапеге полуправду — всей правды он не мог знать. Ивана Грозного уже не было в живых, но умер он не своей смертью. Ему помогли уйти в мир иной. Как пишет современник, англичанин Джером Горсей, лично знавший царя, скорее всего, в марте 1584 года произошел дворцовый переворот. Его целью было заменить на троне тяжелобольного и смертельно опасного по этой причине великого князя Ивана Грозного его сыном. Возглавлял заговор фаворит московского царя Богдан Бельский. Физическое состояние Ивана Грозного способствовало этим намерениям заговорщиков. Летописцы отмечали, что после смерти первой жены царь погряз в блуде и насилии. «Он сам хвастал тем, что растлил тысячу дев, и тем, что тысячи его детей были лишены им жизни» [85, с. 85]. И неотвратимым наказанием похотливому монарху был сифилис. Его тело распухло и стало издавать сильное зловоние. Согласно утверждению Джерома Горсея Богдан Бельский и Борис Годунов готовили заговор для того, чтобы самим избежать смертельной опасности. Было очевидным, что, стоя на краю могилы, Иван Грозный способен потянуть вслед за собой бесчисленное множество людей и разрушить государственное устройство Московии. Переговоры тяжело страдающего французской болезнью Ивана IV с английским послом Джеромом Баусом были ярким тому доказательством. Как считает Джером Горсей, если бы сэр Джером Баус знал меру и умел воспользоваться моментом, Иван Грозный, охвачененный сильным стремлением достичь своей цели, пошел бы навстречу во всем, что бы ни было предложено, ведь пообещал же он, если его женитьба с родственницей английской королевы устроится, закрепить за ее потомством наследование короны. Князья и бояре, особенно ближайшее окружение жены царевича (Федора Ивановича) — семья Годуновых, были сильно обижены и оскорблены. Они изыскивали секретные средства и устраивали заговоры с целью не допустить этого и опровергнуть все подписанные соглашения [85, с. 84]. Царь был в гневе и не знал, на что решиться. По его приказанию привезли множество колдунов и знахарок. Ежедневно царский любимец Богдан Бельский, единственный, кому царь доверял, узнавал и доносил их предсказания недоверчивому монарху. Чародеи поведали, что самые сильные созвездия и могущественные планеты небес — против царя, они предрекают его кончину 18 марта 1584 года. Но Богдан не осмелился принести самодержцу такую новость. Тем не менее царь узнал о предсказании и, впав в ярость, пригрозил, что в этот день все они будут сожжены, если пророчество не исполнится. В окружении Грозного, как это обычно случается с каждым деспотом, не осталось людей, которым он мог полностью доверять.

18 марта 1584 года в полдень самодержец пересмотрел свое завещание и назначил опекунский совет над своим слабовольным сыном Федором из четырех знатнейших мужей государства. В него вошли И. Ф. Мстиславский, И. П. Шуйский, Н. Р. Юрьев, Б. Я. Бельский [118, с. 11]. Ближе к трем часам дня царь пошел в баню, там ему полегчало, около семи часов после полудня он вышел значительно посвежевший, приказал принести шахматы. Его окружали слуги, главный фаворит Родион Биркин, Борис Федорович Годунов и другие приближенные. Царь был одет в распахнутый халат, полотняную рубашку и чулки; вдруг он ослабел и повалился навзничь. Поднялся крик, одни побежали за водкой, другие — в аптеку за ноготковой и розовой водой, позвали его духовника и лекарей. «Тем временем он был удушен и окоченел» [85, c. 86, 87]. Ивана Грозного не стало, но опасность для ВКЛ устранена не была.

Чтобы избежать волнений, московские власти попытались скрыть правду о смерти монарха, даже сообщили, что есть надежда на выздоровление великого князя. Тем временем Богдан Бельский приказал закрыть ворота и поставить стражу на стенах Московского Кремля. Несмотря на усилия властей, весть о смерти Ивана IV быстро разнеслась по столице и вызвала волнения в народе. Страх перед вооруженным восстанием заставил бояр поспешить с присягой наследнику грозного царя. Глубокой ночью была принесена присяга Федору Ивановичу.

«Удивительно много успели сделать за шесть или семь часов: казна была вся опечатана и новые чиновники добавились к тем, кто уже служил этой семье. Двенадцать тысяч стрельцов и военачальников создали отряд для защиты стен великого города Москвы; стража была также дана и мне для охраны Английского подворья», — свидетельствует Джером Горсей [85, с. 87]. На наш взгляд, именно это обстоятельство — предварительная готовность и быстрота — указывает на наличие заговора, все необходимые меры были приняты заранее.

Тем не менее английский посол сэр Джером Баус, со слов Горсея, дрожал, каждый час ожидая смерти. Вспоминая это время, сам Баус писал: «Кончина Иоаннова изменила обстоятельства и предала меня в руки главным врагам Англии: боярину Юрьеву и дьяку Андрею Щелкалову, которые в первые дни нового царствования овладели Верховною думою. Меня не выпускали из дома, стращали во время бунта московского, и Андрей Щелкалов велел сказать мне в насмешку: царь английский умер» [92, с. 14].

Главные заговорщики — Богдан Бельский и Борис Годунов — вышли на крыльцо в сопровождении родственников и окружения. Митрополиты, епископы, иная знать собирались в Кремле, отмечая, так сказать, дату своего освобождения. Это были те, кто первыми на святом писании и на кресте желали принести присягу и поклясться в верности новому царю — Федору. Два других боярина-опекуна, Никита Романов и Иван Мстиславский, отбывшие из дворца на обед, узнав, что случилось, поспешно появились в Кремле в окружении вооруженных людей. Стрельцы отказались открыть ворота опекунам, но потом пропустили их через калитку (правда, без вооруженной стражи). Начал собираться народ. Стрельцы схватились за оружие. В случае успеха Бельский мог ликвидировать регентский совет и царствовать от имени Федора единолично. Над Кремлем нависла угроза новой тирании.

Однако Бельский и его сторонники не учли важного фактора, каковым был народ. Столкновение около кремлевских ворот вылилось в открытое восстание. Его датируют 2 апреля (по другим данным — 9 апреля) 1584 года. Захватив пушки на Красной площади, повстанцы повернули их в сторону Фроловских ворот. Стрельцы попытались разогнать толпу. Во время перестрелки было убито около пятиста двадцати и ранено около ста человек. Такой нежелательный поворот событий заставил выслать на площадь бояр для переговоров. Людская толпа решительно требовала на расправу Бельского, который олицетворял жестокие порядки, установившиеся при последнем самодержце, так что Федору и его окружению пришлось проститься с этой одиозной личностью. Народу было сообщено о высылке Бельского, после чего волнения в столице улеглись.

Отставка Богдана Бельского радикально изменила расстановку политических сил в Московии. Прежде всего, она способствовала усилению власти Бориса Годунова и Андрея Щелкалова. Оба они давно готовились к захвату всей власти в стране, потому как знали: наследник Ивана Грозного совершенно не способен к самостоятельному правлению. Несмотря на то что беспокойство и волнения немного утихли, новый мятеж мог вспыхнуть в любую минуту.

Тем временем собирались делегаты на Земский собор. На нем должны были объявить Федора новым правителем. Андрей Щелкалов и Борис Годунов старались избегать всевозможных непредвиденных ситуаций. Было решено закрыть границы государства. Чтобы нейтрализовать рвавшегося обратно домой с важной информацией литовского посла Льва Сапегу, Щелкалов попросту посадил его в тюрьму, а через некоторое время послал в Речь Посполитую Андрея Измайлова с сообщением о воцарении на престол Федора [110, с. 84]. В заточение вместе с Сапегой попали все члены посольства. А вместе с ним в Москву ехало еще двести семьдесят пять человек, из них двадцать девять купцов [40, с. 100]. Это были глаза и уши Льва Сапеги, но, увы, все они были нейтрализованы. Но, собственно, необходимость в глубоком изучении состояния дел в Московии отпала сама собой, ведь произошло главное: Иван Грозный умер. Более благоприятную ситуацию трудно себе представить. Государство осталось без главы — лучшего не придумаешь. Но вместо того, чтобы в скором времени направить уведомление королю, все члены посольства вместе с Сапегой сидят в тюрьме, как в той белорусской пословице: «Трапiў у нерат — нi ўзад, ні ўперад». В Москве послов закрыли на посольском дворе — шагу не сделать. Высокий забор отгородил их от всего мира. Не только человека нельзя увидеть, но и ветру повеять неоткуда. Личность посла не внушала хозяевам особого почтения. «Здесь меня держали как некоего заключенного, даже дырки в заборе законопатили, да вокруг двора поставили стражу, чтоб следила за мной днем и ночью», — так обрисовывает сам Сапега ситуацию, в которую попал в Москве [71, с. 354, 355]. Но он все-таки смог через своих людей сообщить Стефану Баторию московские новости, воспользовавшись дипломатическими формальностями. Грамоты и послания, которые привез Сапега, были адресованы персонально Ивану Грозному, поэтому требовалось заменить их новыми бумагами на имя Федора Ивановича. Для этого нужно было вернуться на родину. Однако сделать это самому не удалось. Пока не был избран новый великий князь, на отъезд посла бояре не соглашались. Им было важно иметь его в качестве заложника.

На первой аудиенции, которая проходила 12 апреля 1584 года, Лев Сапега стал свидетелем противостояния между боярскими группировками. На его замечание о неподобающем отношении к посольству никто из бояр не обратил внимания. Их мысли были сосредоточены на борьбе за власть. Впечатления Сапеги от встреч с московскими боярами были не из лучших. Он воочию познакомился с нравами, царившими в Кремле, стал свидетелем возмутительного поведения бояр, между которыми с восхождением на престол нового великого князя еще более возросла конкуренция и взаимная неприязнь. Каждый старался как можно выше подняться по иерархической лестнице, приблизиться к трону, приобрести новые привилегии и земли.

Перед аудиенцией московские бояре, несмотря на присутствие иностранных послов, потеряв всякий стыд, а может, и разум, чуть не поубивали друг друга из-за места в ходе переговоров. Так и не придя к соглашению, многие из них после непристойных споров со злыми ругательствами и непередаваемыми взаимными оскорблениями уехали из Кремля [52, с. 15]. Надо сказать, что биограф Льва Сапеги рисует московскую политическую элиту в самых черных красках. На самом деле нечто подобное происходило и в других государствах, в том числе в Речи Посполитой. Сапегу ничуть не смутило то, как московиты борются за власть. Прием иностранного посла — это как раз та сцена, где и должны быть получены ответы на вопрос «кто есть кто в Московском государстве?». Он, один из первых иностранных послов, понял, что вся реальная — исполнительная власть — сосредоточена в руках трех царских чиновников не самого высокого происхождения: Бориса Годунова да братьев Щелкаловых — Андрея и Василия. Именно они да князь Федор Михайлович Трубецкой остались вести переговоры с послом Стефана Батория.

Как уже указывалось, к концу первого дня переговоров было решено отправить посыльных к королю в Речь Посполитую за новыми грамотами. После долгой волокиты бояре все же согласились на это, хотя и без большой охоты [52, с. 15]. Следует отметить, что в первый же день Сапеге удалось на равных вести разговор с человеком, управлявшим московской внешней политикой долгие годы, — Андреем Щелкаловым. Литовский посол не только не уступил ультимативным требованиям московского «канцлера» «править посольство» к великому князю Федору, но смог убедить его, что это было бы нарушением дипломатической практики. Более того, договоренности с Федором не имели бы юридической силы, так как на переговоры с ним Сапега не был уполномочен.

Тем временем в Речи Посполитой объявились посыльные Льва Сапеги. Они доложили королю о состоянии дел в Московии, о трудностях посольства, и это позволило молодому послу с честью выйти из сложной ситуации. Но хоть новости Баторий узнал вовремя, фактор внезапности, безусловно, был потерян, да и король не мог начать военные действия против Московии в наиболее подходящее для этого время — когда не было монарха и царили беспорядки.

В Москве же очень активно готовился Земский собор. Кандидатура Федора на нем была поддержана, тем самым были подтверждены и полномочия правительства во главе со Щелкаловыми и Годуновым, стоявшими за спиной Федора Ивановича. 31 мая 1584 года состоялась торжественная коронация Федора в Успенском соборе Кремля. Сапега на ней не присутствовал, а потому был лишен возможности насладиться этим действом, которое, как и следовало ожидать, не обошлось без скандала. Не дождавшись окончания церемонии, уставший от ее продолжительности Федор передал шапку Мономаха князю Мстиславскому, а тяжелое золотое яблоко (символ государства) — Борису Годунову, чем привел всех присутствующих в крайнее замешательство.

Наконец гонцы вернулись из Речи Посполитой. По их словам, Измайлов, посол московского двора, который отправился вместе с ними, на приеме у короля вел себя очень скромно, уступал требованиям относительно церемониала, беспрестанно подчеркивал, что московские властители всегда желали мира между странами. И, что стало неприятным сюрпризом для Сапеги, предлагал Измайлов грамоты, гарантирующие неприкосновенность новому послу в Московию. Не заслуживающим доверия юнцом показался Лев Сапега Андрею Щелкалову. Поэтому последний и потребовал «великих литовских послов». Литовские паны-рада, а прежде всего Николай Радзивилл Сиротка, отвечали Измайлову: «Король к государю вашему послов своих слать не хочет, потому: государя нашего посол Лев Сапега и теперь у государя вашего в Москве, а теснота ему великая… с двора литовского человека никакого не спустят, корм дают дурной; литовского посла держат хуже других всех послов: в такое государство никто ни захочет идти в послах, а государь наш силой никого не пошлет… Государя нашего посол теперь на Москве и государь бы ваш отпустил его, да за ним бы своего посла к королю прислал, и государь наш станет советоваться со всею радою и землей, как ему с государем вашим вперед быть, — продолжал с горячностью Сиротка. — Государь ваш молод, а наш государь стар, и государю вашему пригоже к нашему государю писаться младшим братом, да и Смоленска и северских городов государь ваш поступился бы» [123, с. 197, 198]. В этих словах был неприкрытый план действий: вернуть посла, провести сейм и принять решение о войне. Такой поворот событий московитов никак не устраивал.

Лев Сапега тем временем обдумывал, как ему держаться на официальном приеме, который вот-вот должен был состояться. Взвесив все за и против, молодой дипломат пришел к выводу, что нужно быть решительным, даже дерзким. Только такая тактика может привести к победе. Во-первых, пусть он и не очень знаменит, личность посла священна, поэтому немного нахальства не помешает. Во-вторых, судя по всему, московиты сейчас чувствуют себя неуверенно. Желания воевать со Стефаном Баторием у них нет, и об этом свидетельствовала угодливость Измайлова в Варшаве. В-третьих, между московскими властями предержащими по-прежнему нет согласия. Лев Сапега писал в донесении королю: «Вот и сегодня я слышал, что между ними были большие споры, которые едва не вылились во взаимное убийство и пролитие крови» [116, с. 25].

Враждебность между московскими боярами была обусловлена действиями Андрея Щелкалова. Накануне официального приема Льва Сапеги, беспокоясь о решении финансовых проблем Московского государства, на заседании Боярской думы он добился утверждения закона об отмене налоговых льгот крупных землевладельцев. Князья церкви и состоятельные землевладельцы должны выплачивать налоги на одном уровне с другими. Покушение на боярские привилегии и стало основой боярского возмущения. Борьба в Думе приобрела драматический характер. Власти ждали нового мятежа. Поэтому было решено как можно скорее отправить посла Речи Посполитой из Москвы. 10 июля 1584 года Федор Иванович дал официальную аудиенцию Льву Сапеге.

«На престоле, расположенном на возвышении в три ступени и украшенном сверху донизу золотом, жемчугом и драгоценными камнями, сидел великий князь в царском убранстве: на голове у него был золотой венец, выложенный алмазами, притом очень большими; в руке он держал золотой скипетр, тоже убранный камнями; кафтан на нем был красный бархатный, сплошь шитый крупным жемчугом; на шее висело несколько дорогих камней, оправленных в золото и расположенных в виде цепи или ожерелья. На двух пальцах левой руки его было по большому золотому перстню со смарагдом. Впереди у него на каждой стороне стояли два благородных мальчика с московитскими секирами в белых бархатных платьях, по которым крест-накрест висели золотые цепочки» [103, с. 151]. Выше почетного караула стоял боярин и окольничий Борис Федорович Годунов, а рядом с охраной — «канцлер» Андрей Щелкалов. Все иные вельможи сидели поодаль [92, с. 17]. Посол сразу понял, что именно эти два человека и есть настоящие владыки Московии.

Вся эта обстановка Сапегу нисколько не смутила, он хорошо помнил, зачем сюда пришел. «От имени польско-литовского правительства Сапега заявил, что со смертью Ивана IV мирный договор, заключенный в 1582 году сроком на десять лет между Московией и Речью Посполитой, считается прекратившим свое действие. Если русское правительство хочет мира, то договор будет заключен при условии, что к Речи Посполитой отойдут Северская земля и Смоленск. В случае отказа признать права Речи Посполитой на эту территорию Московию ожидает война» [110, с. 84]. И, чтобы сильнее надавить на новое московское правительство, посол добавил, что султан готовится к войне с Московией; потребовал, чтобы великий князь дал королю сто двадцать тысяч золотых за московских пленников, а литовских освободил без выкупа на том основании, что у короля пленники все знатные, а у великого князя — простые; чтобы все жалобы литовских людей были удовлетворены и чтобы Федор исключил из своего титула название Ливонский [123, c. 196].

Чтобы увеличить свои шансы на успех, Сапега использовал старый, но по тем временам чрезвычайно действенный в международной политике способ: намеренно сообщил великому князю, что турки готовятся к войне с Московией и султан ищет поляков и литвинов в союзники [40, с. 102]. Не знаем, вырвался ли у Федора крик: «Что? Воевать с нами?», как об этом рассказывает один из биографов Льва Сапеги, но среди бояр тревога была посеяна. Сапега с явным удовольствием наблюдал за тем, как московские власти в присутствии Федора вступают в серьезные противоречия друг с другом, не проявляя к нему должного уважения.

Это заставило литовского посла внимательнее присмотреться к личности самого Федора: «Великий князь мал ростом, говорит тихо и очень медленно. Рассудка у него мало, или, как говорят иные и как я сам заметил, вовсе нет. Когда он во время моего представления сидел на престоле во всех царских украшениях, то, глядя на скипетр и державу, все смеялся» [123, с. 196, 197]. При этом некоторые биографы делают выводы, что Федор показался Сапеге клоуном. Примерно так полагали и другие современники, которые имели возможность общаться с Федором Ивановичем. Джером Горсей писал, что «царевич (Федор) был прост умом» [85, с. 75]. Шведский король говорил, что русские между собой называют его durak. Но некоторые все же сомневаются в слабоумии Федора: «Действительно ли Федор был таким, каким описал его Лев Сапега? Неизвестно, так как согласно другим историческим сведениям сын Ивана Грозного своей хитростью и авантюризмом превосходил даже отца, а его поведение во время официальных встреч — это не более чем игра и специальный маскарад» [52, с. 17]. (пер. наш — Л. Д.). На наш взгляд, такая постановка вопроса не совсем корректна. Выражая подобное мнение, этот исследователь на повестку дня ставит и другой вопрос: если Федор был настолько умен и способен на разные ухищрения, то, видимо, слабостью ума страдал сам Сапега? Надеемся, такая формулировка позволяет понять ошибочность мнения, высказанного одним из биографов Льва Сапеги.

Слабоволием Федора Ивановича и боярским несогласием хотел воспользоваться Стефан Баторий, чтобы развязать с Московией войну. Донесения Сапеги, кстати, поддерживали короля в его планах: «Ненависть и несогласие царят между самыми знатными лицами, а это свидетельствует об упадке. Самое время покорить это государство, и о том здесь уже думают и открыто говорят, что ваша королевская милость использует этот случай. И, как я слышал от местных бояр, они мысленно уже присоединяют к вам оба княжества, Смоленское и Северское, а князь Бельский даже предрекает (дай бог, чтобы оправдалось), что ваша честь скоро будет в самой Москве». Письма Сапеги зачитывали сенаторам как доказательство легкой победы.

Однако планы короля неожиданно для него встретили сопротивление именно со стороны литовско-русских шляхтичей ВКЛ. Ради чего снова воевать? Разве что королю ради своей чести. Предыдущие войны обессилили Литву. Неурожай грозил стране голодом. И как бы новая война не принесла только беды [71, с. 357]. На сейме Великого княжества в Волковыске Стефана Батория не поддержали. Против войны выступала и польская шляхта. Такая позиция помешала Баторию воплотить в жизнь воинственные намерения…

Еще один вопрос был для Сапеги принципиальным. В Москве держали под стражей пленных соотечественников. Они передали Сапеге записку с просьбой о помощи. «Ежедневно мое сердце сжимается от боли, когда слышу их мольбы, хотя и далеко от них нахожусь», — говорил он.

После непродолжительных рассуждений бояре дали ответ. Новое московское правительство выражало сильное нежелание воевать, и поэтому решено было приложить усилия, чтобы продлить перемирие. Великий князь с боярами решил еще во время коронации: литовских пленных, всех что ни на есть, отпустить в Литву бесплатно, а судьбу своих пленников предоставить решить королю Стефану Баторию. «Если Стефан-король московских пленных не освободит, то правда государя московского будет на нем и очевидной будет для всех приграничных государей, а захочет Стефан-король пленных продать, то их выкупим» [123, с. 196]. Сапеге объявили это решение и сообщили, что девятьсот пленных уже освободили и ожидают такого же шага от Батория; что новые жалобы литовских подданных будут удовлетворены, что касается жалоб, которые датированы временами Ивана Грозного, то это дела старые, о них вспоминать некрасиво, были в те времена и обиды русским людям от Литвы, но о них государь (московский) не вспоминает. Сапеге объявили также, что наименование Ливонский Федор унаследовал от отца своего вместе с государством.

В итоге литовский посол отбыл, заключив перемирие на десять месяцев, и от привезенных им новостей король не стал миролюбивее. Непродолжительный срок перемирия в данном случае принципиальная позиция ВКЛ. Перемирие — не мир, а лишь отсрочка войны, и Стефан Баторий хорошо это понимал. На наш взгляд, заключение такого короткого перемирия максимально отвечало интересам короля, но, скорее всего, не в полной мере соответствовало потребностям ВКЛ.

Московским боярам, и прежде всего Андрею Щелкалову, Лев Сапега показался не серьезным государственным мужем, а юношей, который только-только начинает путь в политику. Поэтому послу оказали честь без ласки: он, не приглашенный Федором к прощальному обеду за царским столом, с обидой поехал домой и не пустил к себе чиновника с блюдами с великокняжеского стола [92, с. 17].

В белорусской исторической литературе господствует следующее мнение относительно результатов первого посольства Льва Сапеги: «Неслыханный успех посольства, особенно сенсационное решение Федора отпустить на волю пленных без выкупа, породило в политических кругах Европы противоречивые слухи и стало причиной самых различных предположений. По утверждению одних, новый московский великий князь был жалкий политик и даже не при своем уме… Но, как бы то ни было, положительные результаты были бесспорны… Удачные переговоры принесли Сапеге славу выдающегося дипломата» [52, с. 17] (пер. наш — Л. Д.).

Эту точку зрения разделяют и другие белорусскоязычные биографы Льва Сапеги. Но нужно добавить, что руководил внешней политикой в Московском государстве не слабоумный великий князь Федор, а один из самых опытных дипломатов своего времени — Андрей Щелкалов, о котором уже тогда шла молва как о хитрейшем из людей, живших на свете [85, с. 169]. Выдвигая в своих работах на первый план сына Ивана Грозного, эти биографы, на наш взгляд, тем самым умаляют значимость достижений молодого Сапеги в первом его посольстве в Москву — будто бы выиграл, ведя переговоры с полудурком. На самом деле Сапеге противостояли первоклассные дипломаты российского государства во главе с Андреем Щелкаловым, который прошел отличную школу во время властвования Ивана Грозного. Разведка боем, как понимал цель посольства Стефан Баторий, Сапеге полностью удалась. Он вовремя проинформировал своего монарха о реальной ситуации в стане противника, но король и страна были не готовы к началу военных действий.

Стефан Баторий остался доволен работой Льва Сапеги, а всякая хорошая работа должна быть соответствующим образом вознаграждена. Король пожаловал ему Слонимское староство (пожизненно), а со 2 февраля 1585 года — должность подканцлера Великого княжества Литовского [52, с. 17].

В жизни Льва Сапеги 1586 год был отмечен по крайней мере тремя крупными событиями. Одно из них было радостным: Лев впервые связал себя узами брака; другое — печальным: в конце этого года умер король, который поспособствовал его невероятному восхождению по карьерной лестнице, а третье, тесно связанное с первым, — вероятнее всего, конъюнктурным: Сапега в очередной раз изменил вероисповедание.

В возрасте двадцати девяти лет Лев Сапега женился на Дороте Збаражской, дочери люблинского каштеляна Андрея Фирлея. Их свадьба состоялась 1 сентября 1586 года. Для Дороты это был не первый брак. Раньше она была замужем за шестидесяти трехлетним стариком Стефаном Збаражским, воеводой трокским, родила ему дочь (к слову, Дорота стала третьей по счету женой Стефана Збаражского). Естественно, что их брак не мог быть долгим. Любвеобильный трокский воевода умер в 1585 году. Крещенный по православному обряду при рождении, убежденный протестант в сознательном возрасте, перед смертью он успел принять католичество — история, типичная для того времени.

Будущая жена Сапеги, наследница большого состояния, — католичка, а он — протестант. Чтобы стать мужем Дороты, в 1586 году Лев переходит в католицизм [18, с. 222]. В данном случае изменение вероисповедания было продиктовано чисто прагматическими целями, а именно женитьбой, и никакой моральной подоплеки, как, скажем, у Николая Радзивилла Сиротки, под собой не имело.

Чтобы сыграть достойную свадьбу, Сапега вынужден был продать одно из своих имений за пятьсот коп грошей. Однако пустить пыль в глаза и заставить молчать недоброжелателей (о его жене отзывались весьма нелестно) пышной свадьбой все равно не удалось.

Этот брак был недолгим: через пять лет, в 1591 году, Дорота ушла из жизни. Однако она успела родить Сапеге сына Яна Станислава и еще троих детей, которые, впрочем, умерли во младенчестве. По утверждениям некоторых биографов, свою падчерицу Барбару Збаражскую Лев Сапега также воспитал как родную дочь.

Получив должность подканцлера литовского, Сапега стал вторым человеком в государственной канцелярии. Перед ним открылись исключительные возможности для претворения в жизнь давней мечты — создания мощного белорусско-литовского государства, способного экономически и военно-политически противостоять врагам, не зависящего от союзной Польши [52, с. 17]. Чего еще должен желать молодой мужчина, легко взошедший на вершину власти? Продолжать свой путь, стремясь достичь вожделенной цели. Астафий Волович, великий канцлер и виленский каштелян, не мешал ему в этом. Однако далеко не все сразу получалось так, как хотелось. Успехи молодого и не слишком родовитого Сапеги вызывали раздражение у литвинской знати, недолюбливавшей не только короля Стефана Батория, но и его удачливого протеже.

Однако интриги магнатов были незначительными по сравнению с очередной политической авантюрой, в которую пустились старые знакомые Льва Сапеги — Андрей Щелкалов и Борис Годунов. В начале 1585 года переводчик Посольского приказа Яков Зборовский, принимавший непосредственное участие в русско-австрийских переговорах, находясь в Польше, довел до сведения поляков исключительно важную информацию о положении в Москве. С его слов, русские окончательно договорились между собой, управление всем государством Московским сосредоточено в руках двоих — Бориса Федоровича Годунова и Андрея Щелкалова. Причем Щелкалов занимает более прочное положение, нежели зять великого князя (Б. Годунов) [116, с. 28].

В начале 1585 года Б. Годунов направил в Вену несколько доверенных лиц. Переговоры с императорским двором держались в строжайшей тайне. Но польско-литовские дипломаты все же узнали о них: щедрое вознаграждение способно развязать любые языки.

Разоблачения тайной московской политики, сделанные Яковом Зборовским, носили сенсационный характер.

Не рассчитывая на то, что Ирина Годунова удержит трон после смерти Федора, Борис Годунов тайно предлагал Вене договориться о заключении брака между ней и австрийским принцем и о последующем возведении принца на московский престол. Федор Иванович имел слабое здоровье и ему предсказывали короткую жизнь. Он чуть было не умер в первый год своего правления. Борис Годунов понимал, что кончина Федора привела бы к крушению его собственной карьеры, и лихорадочно искал выход.

Но сватовство завершилось неслыханным скандалом. Великий князь Федор выздоровел, а переговоры получили огласку. Литовский посол Михал Гарабурда, направленный в Москву Львом Сапегой, заявил решительный протест по поводу венских переговоров. Инициаторы венской интриги выступили с неловкими оправданиями. Цель, поставленная Сапегой, была достигнута. О переговорах узнали политические противники Бориса Годунова и Андрея Щелкалова. В первую очередь сам великий князь Федор, женатый на Ирине Годуновой, родной сестре Бориса. С этого момента безоблачные отношения между двумя родственниками омрачились. В дальнейшем с виду кроткий, недалекого ума великий князь Федор не раз потчевал палкой своего хитроумного шурина Бориса Годунова.

Литовская дипломатия оказалась на уровне, ведь если бы это дело удалось, Речи Посполитой грозило бы оказаться меж владений Австрийского двора. В случае смерти Стефана Батория она невольно должна была бы избрать на трон кого-нибудь из принцев этого дома, чего не хотели ни сам Стефан Баторий, ни коронный канцлер Ян Замойский, ни Лев Сапега.

Когда Стефану Баторию сообщили, что этим делом озабочен не только Австрийский двор, но и в замке Регенсбург собрались курфюстры немецких княжеств для совещания о помощи Максимилиану в борьбе за престол московский, король почувствовал угрозу для Речи Посполитой.

Решено было направить в Москву уже известного и хорошо принятого там, притом еще и православного, Михала Гарабурду, минского каштеляна (военный комендант минского замка). Старик Гарабурда был уживчивым и всеми уважаемым дипломатом и к Московии относился с симпатией.

Он вез московскому правительству предложения, которые должны были противодействовать предложениям австрийцев. Новая инициатива панов-рады Великого княжества — проект польско-литовско-московской унии, которая породнила бы эти три славянских государства [71, с. 357]. Участвовал в разработке этой идеи и Лев Сапега. Суть нового проекта заключалась в следующем. В случае смерти Стефана-короля и отсутствия у него потомков Королевство Польское и Великое княжество Литовское соединить с московским государством под одну государственную руку великого князя Федора: Краков против Москвы, а Вильно против Новгорода. В случае смерти великого князя Федора московскому государству быть «под рукой нашего государя — Стефана Батория, а другого государя московитам не искать» [123, с. 202].

Московские бояре не приняли такого предложения литвина. Однако тот твердо вел линию Сапеги, предлагая разные варианты: «Если пошлет бог по душу господина вашего, то государство Московское соединить под рукой господина нашего; государства разные, а голову одну бы над собой имели. Если же Стефана-короля не станет, то нам, полякам да литвинам, вольно выбрать в государи вашего князя, а вольно нам его и не выбирать» [123, с. 202].

Видя такую настойчивость, бояре московские заявили следующее: «Ты, посол великого государя, пришел к великому государю нашему и такие некрасивые слова говоришь об их государевой смерти? Кто нас не осудит, если мы при живом государе, видя его здоровье, будем такие переговоры вести?»

Услышав такой ответ, Гарабурда понял всю тщетность своих усилий, удобный момент был упущен, Федор выздоровел. Литовский посол на месте убедился, что скорая смерть Федору не угрожает, поэтому вести наступление на бояр не имеет смысла. Тем не менее он выдвинул новое предложение — созвать на границах государств съезд государственных людей для утверждения вечного мира между странами. Бояре, имея целью выиграть время, соглашались на съезд, но с условием продолжения срока перемирия. На это Гарабурда возразил, что ему такого поручения не давали. Тогда бояре ответили: «Но что за дело с собой привез? Приехал с мелочью, с тем и уедешь» [123, с. 203]. Славянский союз и вечный мир, со слов московитов, ничего не значащая мелочь.

Гарабурда действительно уехал ни с чем. А зря московские бояре не согласились обсуждать проект персональной унии. В скором времени они вспомнят об этом предложении Сапеги.

Вслед за Гарабурдой в Литву двинулся московский посол — князь Троекуров. Андрей Щелкалов не придумал ничего лучшего, как в другой раз направить к Стефану Баторию своего не слишком удачливого дипломата. Продлить перемирие любой ценой — такая задача была поставлена перед Троекуровым. Князь понимал, что убедить польско-литовское правительство будет не просто. Он лучше сразу бы отправился в ад, чем к Стефану Баторию в Гродно.

Предчувствия московского князя полностью оправдались. Встречен он был отборной бранью. Господа, прежде всех Лев Сапега, очень разозлились, что бояре московские отказались принять предложение о союзе государств. Сапега не был злопамятным человеком, но сейчас ему выдался хороший случай отвести душу, вспоминая несколько месяцев заключения в Московии.

Разговаривал он с князем Троекуровым с позиций сильного. «Потомков у вашего государя нет. А что из себя представляет ваш повелитель от природы, мы знаем: благочестие в нем есть, а против врагов драться не станет. На Москве что делается, мы также знаем: людей нет, а кто есть — то и те худы, строения людям нету, и во всех людях рознь. Бояре думают, что себе пособляют, а они только дело портят: в нашей земле давно ведомо, что бояре ваши посылали к брату императора посла. Но у императора с вашим государством что сошлось? Император сейчас и сам себе пособить не умеет. Глядя на эти переговоры с братом императора, многие государи домогаются и помышляют о вашей земле, а турецкий султан у вас же требует Астрахань и Казань, а крымский хан всегда с вами же борется и дальше воевать собирается, а ваши союзники черемисы же вам враги… И где ум бояр?» [123, с. 204] Закончил свою речь Сапега и вовсе воинственно: «А вы с чем приехали, с тем вам и уезжать» [123, с. 204]. Эти слова буквально повторяли ответ московских бояр Михалу Гарабурде, который он, очень старый почтенный человек, близко принял к сердцу. Настолько сильно, что через несколько дней после возвращения из Москвы слег. Дипломат уже не смог прийти к королю и взглянуть ему в глаза. Он плохо выполнил государев приказ. Вскоре старый дипломат умер.

Тем не менее переговоры продолжались, московский посол даже согласился на приграничный съезд (он все повторял себе: мир любой ценой), но с оговоркой: дескать, много времени требуется для согласования таких действий со всей землей. Сапега понимал: Троекуров тянет время. А последний аргумент и вовсе вызвал у Сапеги смех: «У вас обычно происходит, что решит государь с боярами, на том и станет, а земле к тому и дела нет». Иными словами, все решали московский государь и бояре, а не выборные люди земли московской.

В конце концов, московские послы согласились на продление ранее достигнутого Сапегой перемирия на два месяца, а после договорились и о проведении съезда на границе, между Оршей и Смоленском. На этом съезде должны были решить вопрос о соединении трех государств в случае смерти Стефана Батория или Федора Ивановича, а если соглашение о соединении не будет достигнуто — о том, как определить границы. Однако Стефан Баторий съезда не дождался…

В самом начале декабря он заболел. С последних дней ноября 1586 года в Гродно стояли невиданные холода. Но, невзирая на это, король пропадал на охоте до позднего вечера. В воскресенье, 7 декабря, он собрался на богослужение в Фару Витовта, но неожиданно почувствовал слабость. Распахнул окно, чтобы глотнуть свежего воздуха, и рухнул, потеряв сознание. Мемуаристы оставили много свидетельств о последних днях Стефана Батория. Например, Федор Евлашовский отмечал: «В том же году (1586-м) чудовищного, ужасного и лютого месяца декабря 12-го дня, тот славный и очень достойный государь и монарх великий, король его милость Стефан Баторий умирал в замке гродненском, в милых покоях своих, им самим возведенных» [23, с. 52]. По сей день остается загадкой, что же в действительности стало причиной его смерти.

Через три дня после смерти короля, 15 декабря 1586 года, цирюльник Я. Зигулиц провел анатомическое вскрытие тела, дабы прояснить медицинскую картину болезни, а затем забальзамировал его. Это было первое в Восточной Европе вскрытие. Правда, оно не пролило свет на истинные причины смерти: жаркие споры продлились еще три года. Были выдвинуты три версии: сердечный приступ, кишечная инфекция и болезнь почек (вскрытие показало, что они были неестественно малы). Не исключено, что самочувствие монарха подорвало пристрастие короля к доброму вину (после смерти в подвалах замка нашли более пятидесяти бочек напитка), хотя на самом деле опьяневшим его ни разу не видели. По мнению медиков, король скоропостижно скончался от уремии — острого или хронического самоотравления организма, обусловленного почечной недостаточностью. Лев Сапега, который все время находился рядом с королем, очень волновался. С. Баторий был бодр, на здоровье не жаловался и вдруг за какую-то неделю сгорел от неизвестной болезни [71, с. 357]. Для всех это стало полной неожиданностью, так как среди народа монарха именовали Железным королем именно за крепкое, как все думали, здоровье.

Само собой напрашивался вывод: короля отравили. К слову, и сам король постоянно боялся быть отравленным. Не следует забывать, что в ядах хорошо разбиралась его теща — королева Бона Сфорца. В свое время она вполне могла приобщить дочь — королеву Анну, жену Стефана Батория, к своему ремеслу. А та вполне могла желать смерти короля.

Лев Сапега так описывает случившееся: «7 декабря в 2 часа ночи Баторий со свечой в руках отправился на кухню и провел там около половины часа. Дворцовый слуга Иштан, услышав грохот, побежал на кухню и увидел Батория у дверей. Король, запрокинувшись, стоял на одном колене, голова находилась в положении, характерном для приступа эпилепсии. Под коленом на правой ноге зияла широкая и глубокая рана — хуже, чем от острой и длинной сабли. Лоб и нос разбиты, под правым глазом — ссадина. Иштан едва приволок его к себе и спросил, что с ним случилось. После этого таинственного случая Баторий уже не поднялся с постели. На третий день врачи вынесли неутешительный приговор: „Король не выживет“. И хотя правду о его тяжелом состоянии скрывали, о смертельной болезни государя стало известно придворным. Баторий никого не принимал, только на короткое время допускал к себе перемышльского епископа Войтаха Барановского. 12 декабря 1586 года Стефан Баторий скончался. Речь Посполитая вновь осиротела. Снова пришло время бескоролевья» [71, с. 358] (пер. наш — Л. Д.).

Еще 12 мая 1585 года король написал завещание, согласно которому девяносто шесть тысяч злотых подарил родимой Трансильвании, а тридцать тысяч — любимому городу Гродно, где и пожелал быть похороненным. Местом захоронения был определен главный гродненский костел Фара Витовта. Король велел приготовить для себя саркофаг, так как «этот город и для временного пребывания, и для вечного покоя ему милей всего». После люди сказывали, что Баторий чувствовал приближение собственной смерти.

Любопытная сложилась ситуация, не правда ли? Почти целый год литовские паны-рада и московское правительство вели переговоры о соединении трех государств в одно, при этом очень активно обсуждался вопрос объединения государств во время бескоролевья или в случае преждевременной смерти московского великого князя. В проекте, разработанном Львом Сапегой, предусматривалась ситуация возможной смерти как Федора Ивановича, так и Стефана. Однако король польский и великий князь литовский Стефан Баторий имел хорошее здоровье и активно готовился к войне с Московией. Это наводит на определенные мысли. Как тут не вспомнить византийскую дипломатию с ее традициями, твердыми последователями которой были Андрей Щелкалов и Борис Годунов?

Стефан Баторий умер вскоре после отъезда московского посла князя Троекурова, который, на наш взгляд, попытался сделать то, что в первый раз выполнить не удалось. Московские властители панически боялись войны с Речью Посполитой. Баторий нисколько не скрывал своего желания довести разбирательства с Московией до логического конца. По идее, его должны были остановить и остановили. Смерть Батория была в первую очередь выгодна Московскому государству.

В этой ситуации следует обратить внимание на одно обстоятельство. Король умер в момент, когда его партия в Речи Посполитой занимала господствующее положение. В декабре 1586 года вовсю велась подготовка к решающему походу на Москву. Соответствующее желание королем было озвучено, сейм, призванный к принятию окончательного решения, — объявлен. Средства собирались (немалую сумму пожертвовал Папа Римский). Войска были частично мобилизованы и сконцентрированы на территории Великого княжества Литовского. Сам Баторий находился в своей восточной ставке, в Гродно. Не отмечалось никакой серьезной оппозиции запланированному походу в самом государстве. Общество находилось в состоянии высокой степени консолидации. И вдруг неожиданная смерть главы государства сломала такое грандиозное предприятие. Баторий ушел из жизни во время подготовки к реализации главной цели своей внешней политики: полного разгрома и подчинения Московского государства [74, с. 89].

Если это мнение идеализирует политическую ситуацию в Речи Посполитой накануне смерти короля, то только в некоторой степени. Партия, к которой, безусловно, принадлежал Лев Сапега, любыми средствами хотела раз и навсегда покончить с восточной угрозой. Но другие источники свидетельствуют, что у короля было немало противников. Так, например, российские историки Н. Карамзин и С. Соловьев пересказывают разговор архиепископа гнезненского с московским посланником в Вену, в ходе которого примас Польши делился с православным московитом: мол, Московия, имеет одного непримиримого врага в Литве и Польше — короля Батория, которому жить осталось недолго, у него открылись на ноге опасные раны и врачи не смеют лечить их, боясь этим ускорить его смерть, однако поддержки в народе Стефан не имеет за чрезмерное славолюбие и за плохое обращение с женой, королевой-соправительницей Анной [92, с. 24].

Здесь необходимо сделать небольшое отступление. Одним из уcлoвий вocxoждeния Cтeфaнa Бaтoрия нa трoны Королевства Польского и ВКЛ была его жeнитьба нa Aннe Ягeллoнкe, пятидесяти четырехлeтнeй cecтрe Сигизмунда II Августа и дочери королевы Боны. Анна была на десять лет старше Батория, поэтому особой любви к королеве у него не было и не могло быть. За ее матерью Боной Сфорцей, второй женой короля польского и великого князя литовского Сигизмунда I Старого, закрепилась в свое время слава отравительницы. Чтобы быть подальше от своей жены Анны, король уезжал в Гродно под предлогом поохотиться. Полагают, что в тех местах у него была любовница — молодая и красивая дочь лесничего, которая родила ему сына. Есть также предположение, что именно этот внебрачный сын короля стал царем-самозванцем Лжедмитрием I.

Что касается незаживающей раны на ноге, то это была рана от укуса собаки. Не единожды придворные лекари пытались лечить ее: прижигали пламенем, делали кровопускания, но «дурная материя» не уходила — рана не затягивалась.

Характеризуя приверженцев военных действий, отмечают, что социальной опорой партии войны выступала средняя и мелкая шляхта Малопольши и Украины. В ВКЛ воинственные настроения короля не поддерживались. Обусловлено это было тем, что русские войны Батория велись либо на территории ВКЛ, либо с переходами войск через Великое княжество, принося значительные экономические потери. Русские походы требовали больших затрат, а компенсировались в лучшем случае присоединением опустошенных войной земель. Кроме того, ВКЛ должно было подстраховывать короля на случай военной неудачи, устраивая для этого дополнительные военные приготовления, укрепляя пограничные города, замки и крепости (что, кстати, не делалось больше нигде в Речи Посполитой). Если другие регионы Речи Посполитой воспринимали русские войны как специальные походы за добычей, то для ВКЛ они были, пожалуй, отечественными, где требовалось предельное напряжение всех сил [74, с. 117].

Однако самым сильным противником Стефана Батория был московский двор с его нескончаемыми интригами. Сообщение князя Троекурова о том, что король уже назначил день сейма, чтобы утвердить дальнейшую судьбу королевства, заранее избрать своего преемника и вырвать у сейма согласие на войну с Московией, привело, наверное, московских дипломатов в ужас. Как считал Николай Карамзин, Андрей Щелкалов прекрасно понимал: если предоставить королю свободу действий, то слава России может навеки угаснуть [92, с. 43].

Эти слова Карамзина позволяют с большой степенью вероятности считать, что король Баторий умер не без участия Москвы. Ярый сторонник византийской дипломатии канцлер Московии Андрей Щелкалов, вероятнее всего, заставил своих сообщников на территории ВКЛ действовать в определенном направлении.

Стефана Батория настигает загадочная смерть. То ли из-за яда, то ли из-за низкого уровня средневековой медицины. Так или иначе, но внезапная смерть короля наиболее отвечала интересам Московии.

О том, что король умер, в Москве узнали уже 20 декабря. Еще и недели не прошло после анатомирования его тела. Наверное, ровно столько времени требовалось конному всаднику, чтобы преодолеть расстояние от Гродно до Орши, а там у русских уже была налажена собственная система передачи информации.

Определенные подозрения на преступную деятельность московской дипломатии в конце жизни короля косвенно подтверждает и внезапная смерть Михала Гарабурды. Напомним, он был послан в Московию договариваться об объединении трех соседних государств в одно в случае смерти болезненного Федора. Посол уехал из Москвы ни с чем, но, кажется, важными были слова, которые услышал он на прощание: «Человеку не дано знать, что вперед будет. В писании сказано: кто злословит государя, тот смертью да умрет». Самое странное, что эти слова Андрея Щелкалова оказались пророческими. 12 июля 1586 года, вскоре после возвращения из Москвы, литовский дипломат отдал богу душу. Неизвестно, чего тут больше — мощи изречений Святого писания, которое цитировал московский «канцлер», либо следов тайного заговора?

Федор Евлашовский такими словами обрисовал последние дни минского каштеляна: «Там же, в Гродно, на то время 12 июля умирал пан Михал Гарабурда, впав в горячку пятидневную. Затруднились врачи королевские Николай Бучелла и Симон Симониус его спасти. И за три дня до его смерти сообщили об этом королю» [23, c. 52] (пер. наш — Л. Д.).

20 декабря 1586 года московская Боярская дума получила из разных мест известие о смерти короля польского и великого князя литовского. Московские воеводы с литовской границы писали о том к великому князю московскому, добавляя, что знатные паны собираются избрать себе в государи брата Стефана Батория, князя семиградского, или шведского королевича, Сигизмунда, или его (Федора Ивановича) [123, с. 43]. Это сообщение было как целебный бальзам на старые раны Андрея Щелкалова и Бориса Годунова. Московский «канцлер» предлагал не тратить время, а согласиться на предложения Льва Сапеги, которые в прошлый раз привозил литовский посол Гарабурда.

Тем временем в Королевстве Польском смертью короля без промедления воспользовались Зборовские, чтобы разделаться с всемогущим канцлером Яном Замойским. Они мечтали восстановить свое прежнее положение в Польше. Ненависть, долгое время зревшая между партией Зборовских и партией Замойского, вырвалась наружу. И одна и другая сторона выставляли своих кандидатов на оба престола Речи Посполитой (Королевства Польского и Великого княжества Литовского). Зборовские отдавали голоса брату императора Рудольфа II, эрцгерцогу Максимилиану [71, c. 358], который, надо отметить, был желательной кандидатурой на трон во всей Европе: Борис Годунов видел его московским князем, а Зборовские — королем польским. Да и сам Максимилиан, кажется, считал, что пришел его звездный час. Ради своего избрания он запросил из имперской казны немалую сумму. На эти деньги Зборовские наняли целую армию — десять тысяч человек. Не голосами выбирать владыку выпадало, а саблями. Коронный канцлер Ян Замойский выступал за Сигизмунда Вазу — единственного наследника Ягайловичей по женской линии. За любимого племянника ходатайствовала вдовствующая королева Анна, бывшая жена Стефана Батория. Она и давала деньги Замойскому на предвыборную борьбу. Страсти накалялись. На сеймиках, решая, кто прав, знать хваталась за оружие. Так жила Польша без короля. Свои проблемы были и у Литвы [71, с. 358].

Лев Сапега наконец закончил свою работу над усовершенствованием Статута 1566 года и даже написал от имени короля Стефана Батория обращение ко всем сословиям Великого княжества. Но из-за преждевременной смерти короля отредактированный Сапегой свод законов ВКЛ не был утвержден.

На конвокационном сейме Речи Посполитой, созванном в феврале 1587 года после смерти короля и великого князя примасом Польши, архиепископом гнезненским (последний считался первым из сенаторов и имел титул интеррекса), представитель от Литвы, троцкий воевода Ян Глебович, заявил, что Княжество руководствуется своими законами и не желает принимать польские предложения.

Снова Литва заявляла о своей самостоятельности и подчеркнуто дистанционно вела диалог с Польшей как с другим государством. Да еще требовала возвращения отнятых у нее земель. Литвины больше не были настроены терпеть несправедливость Люблинской унии. «Вы, поляки, выбираете себе короля из двух кандидатов, мы выберем третьего» [71, с. 359] (пер. наш — Л. Д.). Этим третьим хотел стать давний знакомый Льва Сапеги — великий князь московский Федор Иванович.

Выдвижение московского князя было результатом расчетов литовской дипломатии и лично подканцлера ВКЛ Льва Сапеги. Восхождение на трон Речи Посполитой Федора Московского объединило бы под одним скипетром три соседних государства: Московию, ВКЛ и Польшу. Такой союз укрепил бы позиции Речи Посполитой в борьбе со Швецией на севере — за Прибалтику (Ливонию) и Турцией на юге — за Молдавию и Валахию. При этом ВКЛ играло бы роль геополитического центра и политического лидера огромного евро-азиатского объединения [58, с. 195].

Великий князь Федор Московский направил в Вильно своих послов — Елизария Ржевского и Захара Свизяева. Теперь уже Москва предлагала союз. Фактически стоявшие во главе Московского государства Годунов и Щелкалов выступили с предложением к литовскому правительству быть «с государством Московским вместе». В качестве одного из возможных вариантов развития событий они рассматривали разрыв Люблинской унии 1569 года, создание исключительно литовско-русского объединения и восстановление Великого княжества Литовского в его прежних границах (с Украиной и Подляшьем) [110, c. 85]. Возможно, намекалось, что Москва вернет Смоленск и другие земли. Андрей Щелкалов хорошо знал, какими пряниками нужно заманивать Льва Сапегу и его единомышленников. Именно эти предложения и озвучивал Ян Глебович на конвокационном сейме.

«Сами знаете, — говорили русские послы, — что поляки с православными разной веры, а вы, паны-рада литовские, и вся земля Литовская с нашей землею одной веры и одного обычая, то вы бы пожелали себе господина нашего, христианского государя, а если будет Литовское государство связано с Москвой, то отчего государю нашему Литовской земли не беречь? Если будут оба государства на всех врагов вместе, то Польская земля даже против ее воли будет присоединена к Московскому и Литовскому государствам» [123, с. 208]. Надеясь возвести Федора на польский или литовский трон (а лучше сразу на оба), Андрей Щелкалов не брезговал никакими средствами, включая такой испытанный, как подкуп влиятельных литовских нобилей. Московским послам была дана инструкция: «Тех господ, что за избрание великого князя, похвалить и награду к ним послать». Был даже составлен специальный прейскурант взяток, в большинстве своем в виде подарков [110, с. 84].

Паны литовские ответили на посольство Ржевского, что дело избрания должно решаться на общем сейме в Варшаве, куда великий князь Федор должен направить послов. Состоятельный купец литовский Лука Мамонич, имевший торговые связи с Москвой, говорил Ржевскому от имени трех господ: Николая Радзивилла (Сиротки), Льва Сапеги и Федора Скумина (Тышкевича): «Паны эти государю вашему способствуют и говорят, чтобы государь ваш обязательно направил послов своих великих на элекционный сейм; к панам радным (правительству) и до рыцарства обоих государств прислал бы грамоты почтительные и ласковые, не так гордо было бы выписано в грамотах, как сейчас, потому что паны польские — люди сердитые и упрямые, к ним надо писать ласково, а государю великому какая с этого потеря?» [123, с. 209]. В общем, порой московских послов приходилось учить не только маленьким хитростям, но и азам дипломатии. Одним только именем сиятельного великого князя московского невозможно было соблазнить всю шляхту Королевства Польского и ВКЛ на избрание.

Паны советовали великому князю московскому пообещать заплатить солдатам жалованье, которое задолжал король Стефан, да и самим вельможным прислать подарки богатые [71, с. 360]. Ржевский же ответил, что государю московскому присылать послов своих на элекционный сейм негоже. Выходило, что московитов принуждали клянчить, заискивать, дарить подарки и хитрить. Однако на этом переговоры не закончились. И хотя в Литве знали про слабый характер Федора и не боялись этого повелителя в отличие от его отца Ивана Грозного, Сапега все же предпочитал вести переговоры. Лишь бы московиты не использовали момент и не двинулись с войском на земли ВКЛ.

Причин, по которым подканцлер сделал выбор в пользу Федора Московского, своего ровесника, было несколько. Во-первых, избрание Федора на трон гарантировало бы Великому княжеству первенство над Королевством Польским, ибо терпеть далее амбиции польских панов было невозможно, а во-вторых, избавило бы белорусско-литовское государство от угрозы с востока. Вслед за возвышением и военно-политическим усилением Княжества, наверное, настала бы очередь разрыва союза с Польшей и произошло бы избрание монарха из своего народа [52, с. 26].

Анализируя выбор Сапеги, некоторые из его биографов указывают: «Закономерно возникает вопрос: почему же тогда Л. Сапега так активно, в частности сначала, поддерживал кандидатуру московского государя, хотя это был довольно опасный для Княжества путь? Логика действий подканцлера, человека, преданного белорусской идее, патриота своей родины, в этих сложных исторических обстоятельствах становится понятной только тогда, когда учитывается основная цель его политической деятельности — стремление к полной независимости Великого княжества, его величию и процветанию. Л. Сапега, бесспорно, хорошо знал о возможных негативных последствия объединения Великого княжества с Московией. Насчет союза с другими, и перед тем враждебными государствами у подканцлера был богатый опыт: слабые и сильные стороны взаимодействия белорусско-литовского государства с Польшей он испытал на собственной шкуре. Но оставаясь политиком, Сапега видел и исключительность того положения, что возникло в Речи Посполитой. Полностью преданный идее создания сильного белорусско-литовского государства, подканцлер и в данной ситуации работал именно на нее. Хорошо ориентируясь в „московском вопросе“, зная реальные обстоятельства значительно лучше многих других своих современников, он рассчитывал на отсутствие у великого князя Федора возможности в случае избрания его государем Литвы заниматься проблемами Княжества» [52, с. 25] (пер. наш — Л. Д.). В таком случае в политической жизни государства значительно возросла бы роль высших чиновников из правительства и лично Льва Сапеги. Напомним, по должности он являлся заместителем министра иностранных и внутренних дел и в этот момент фактически возглавлял государственную канцелярию, так как его непосредственный начальник, великий канцлер и виленский каштелян Астафий Волович, из-за болезней и преклонного возраста практически отошел от дел. Это давало возможность Льву Сапеге действовать самостоятельно.

Выводы молодого политика основывались не только на логике, но и на определенных договоренностях между Москвой и Вильно. Как считает Н. Рогожкин, направляя на переговоры в Литву посла Ржевского, Андрей Щелкалов и Борис Годунов исходили из того, что Федор будет большую часть времени жить «на своем прежнем государстве на Московском», а в новое государство будет наведываться на «недолгое время» [109, с. 85]. Выполняя инструкцию начальства, князь Ржевский будто бы случайно, а на самом деле намеренно как-то сообщил господам панам радным: «Только выберите себе в государи нашего великого князя — будете под его великокняжеской рукой, а во всем руководите сами в Королевстве Польском и Великом княжестве Литовском по своему желанию». Эти слова были сказаны послом нарочно и не иначе исходили от самого Федора, заключает биограф. Однако эта точка зрения не совсем верна.

Во-первых, исходили они не от недееспособного Федора, а от фактических руководителей Московского государства. Главный посольский дьяк Андрей Щелкалов и шурин царя Борис Годунов хорошо понимали, что поглотить такие огромные территории, как Королевство Польское и Великое княжество Литовское, Московское государство еще не готово. Для этого нет ни достаточных средств, ни армии, ни подготовленных чиновников. Однако подвести правовую базу для подобных действий в дальнейшем даже нужно. И этому может послужить прецедент с избранием на трон этих государств московского князя. Для московской дипломатии это было крайне важно. Поэтому Андрей Щелкалов и Борис Годунов не скрывали своей заинтересованности.

Во-вторых, собственного опыта выстраивания взаимоотношений белорусско-литовского государства с Королевством Польским у подканцлера тогда еще не было и быть не могло. Этот опыт Сапега получит чуть позже, во время принятия новой редакции Статута.

В-третьих, только с большой натяжкой можно приписать инициативу избрания Федора на польский и литовский троны Сапеге. Слишком молодым и не имеющим должного влияния на такие дела был он в то время. С предложением об избрании Федора выступили Радзивиллы. Они предпринимали уже вторую попытку выйти из союза с Королевством Польским и хотели сами возглавить ВКЛ, а потому и стали инициаторами подобного предложения. Сапега же только шел в фарватере курса правительства и своих патронов Радзивиллов. А Федор Московский в игре Радзивиллов был всего лишь пешкой, под прикрытием которой они изменили бы статус некоронованных властителей ВКЛ на вполне легитимное положение.

Лев Сапега был обязан Радзивиллам, к тому же он разделял их намерения. Как политик, отлично знающий психологию власти, он резонно полагал, что Федор ни при каких обстоятельствах не оставит надежный наследственный престол в Москве и не рискнет переехать в свободолюбивую и мятежную Речь Посполитую. В случае такого переезда ему неизбежно пришлось бы столкнуться со шляхетской демократией, к которой русские монархи не были приучены. А если бы такое и случилось, то все равно болезненный московский великий князь, по твердому убеждению подканцлера, не смог бы серьезно влиять на политику литовского правительства [52, с. 26].

Именно этот вопрос скрупулезно обсуждали представители белорусской элиты — сын Николая Радзивилла Черного, великий маршалок литовский, Николай Радзивилл Сиротка с виленским воеводой Криштофом Радзивиллом Перуном, сыном Николая Радзивилла Рыжего: «Правда, по слухам, великий князь не способен к управлению, но с этим можно и смириться, если удастся решить вопрос опекунства (регентства) и литвины не рассорятся на этой почве с поляками, которые желают всем заправлять» [71, с. 361] (пер. наш — Л. Д.).

По мнению Радзивиллов, на роль регента должен был претендовать кто-то из литвинов, в худшем случае — поляк, чья кандидатура была бы нейтральной. Но отыскать такого поляка было невозможно. Еще один сложный вопрос — изменение вероисповедания. Согласится ли Федор принять некоторые условия, казавшиеся принципиальными для представителей Речи Посполитой?

Во-первых, церемония коронации должна была состояться в древней столице Польши — Кракове. Во-вторых, в титуле Федора прежде всего должно было звучать, что он король польский, великий князь литовский, а потом уже — великий князь владимирский, московский и прочее, и прочее. В-третьих, Федор Московский должен был сменить веру. Федор Скумин-Тышкевич, литовский подскарбий (министр финансов), который озвучил эти условия, говорил послу Ржевскому: «Если мы эти три колоды, даст бог, перешагнем, то будем с вами в вечном союзе» [123, с. 211].

В апреле 1587 года в Москву было направлено еще одно посольство, которое должно было окончательно согласовать детали избрания Федора. Тем временем усилилась агитация за двух других кандидатов. Один из них — королевич шведский Сигизмунд, что особенно беспокоило московских дипломатов из-за возможного союза Польши и Литвы со Швецией. Это был наиболее нежелательный вариант для Московии. Там больше не считали неприемлемым направить великих послов на сейм. Послами выступили Степан Годунов, уже знакомый нам князь Федор Троекуров (кстати, это было его третье путешествие в Речь Посполитую за последнее время) и знаменитый дьяк Василий Щелкалов. Кандидатуры послов еще раз подтверждают: власти предержащие Московии очень серьезно относились к вопросу избрания Федора. А может, между Борисом Годуновым и Андреем Щелкаловым не было доверия, поэтому один направляет родного дядю, а другой родного брата, чтобы контролировать контакты и переговоры друг друга?

Элекционный (избирательный) сейм начался 30 июня 1587 года около Варшавы. Польские паны приехали как на войну, во главе многолюдных отрядов. Зборовские, поддержанные императором и папским нунцием Анибалом, наняли около десяти тысяч немецких, французских, итальянских, чешских рыцарей и привели с собой это воинство. Замойский также опирался на военную силу. Его сторонники, скорбя по поводу смерти Стефана Батория, облачились во все черное. За это их сразу прозвали «черной радой». С оружием в руках обе партии решили поддерживать своих кандидатов, заняв позицию противоборствующих лагерей. Белорусско-литовская делегация остановилась на противоположном берегу Вислы, около села Каменка. О согласии никто и не помышлял [71, с. 362].

Сапега не стал исключением, он прибыл со своим вооруженным отрядом. 4 августа состоялась его встреча с московскими послами. Вскоре он пригласил их для беседы со всем рыцарством. Сапега был немало удивлен, ибо, когда определяли последние детали поведения послов во время элекции, выяснилось, что они приехали на избрание с пустыми руками. Как ответил Федор Троекуров, про это наказов от великого князя они не получали, да и казны с ними не было.

Зная, какой силой обладают деньги, Лев Сапега выговаривал Василию Щелкалову: «Что же вы за послы, коли денег с собой не имеете и не можете ими распоряжаться?» Несмотря на недостаток этого мощного средства, подканцлер и его единомышленники решили идти до конца. Когда выставили на поле три полотнища: московское — колпак, австрийское — немецкую шляпу с козырьком и шведское — сельдь, значительное большинство рыцарства скопилось под колпаком. Это придало уверенности Сапеге. Невзирая на неблагоприятные обстоятельства, московская партия имела вес не только среди литвинов, но и среди поляков. И это наглядным способом показывало: из конфликтной ситуации, которая многим казалась тупиковой, есть естественный выход — избрание Федора Московского.

Но при встрече в рыцарском кругу московские послы обнаружили полное нежелание идти на компромиссы и своими неумелыми действиями и невзвешенными словами оттолкнули многих сторонников кандидатуры Федора, особенно среди поляков. Мало того, что они слепо, по-лакейски выполняли волю своего руководства, но еще и самонадеянно не соглашались практически ни на какие требования рыцарства. Даже невинное условие шляхты, чтобы Федор после избрания королем и великим князем через десять недель, а в случае военной необходимости — и ранее приехал в Речь Посполитую, вызвало возражения с их стороны.

Послы ни при каких обстоятельствах не хотели показывать миру недееспособного монарха, при жизни прозванного Блаженным. С невероятным чванством и традиционной велеречивостью они отвечали: «В Варшаву Федор приедет тогда, когда пожелает» [52, с. 24].

Избрание короля и великого князя напоминало игру в шахматы — кто кого перехитрит. Партии так и не собрались вместе для обсуждения кандидатур на должность государя [71, с. 363].

«На том сейме Варшавском ничего хорошего не порешили, потому как меж господами была большая распря, а потом разъехались, не приняв ничего доброго. На том сейме было немало безжалостных ссор и убийств. Убитых насчитали семьсот» (пер. наш — Л. Д.), — с болью повествует автор Баркулабовской летописи [6, с. 225].

Когда 19 августа коронный канцлер Замойский и его единомышленники наконец объявили своим претендентом на королевский престол Сигизмунда Вазу, а Зборовские — эрцгерцога Максимилиана, шляхта Великого княжества дала еще один шанс Москве.

С участием Льва Сапеги белорусско-литовские паны радные писали к послам: «Замойский выбрал шведского королевича, Зборовские выбрали брата императора, а мы все — литвины и большая часть поляков — хотим государя вашего. Но задержка только за верою и приездом… Если бы нам было точно известно о приезде вашего государя, мы бы, выбрав его, в то же время двинулись бы к Кракову и короны не дали бы ни шведу, ни брату императора» [123, с. 217].

Действительно, элекция превратилась, по меткому выражению В. Чаропко, в блудливую игру. Когда литвины требуют у московских послов двести тысяч золотых на выплату долгов и защиту Речи Посполитой, московские послы отвечают, что денег при них вовсе нет и, вообще, Федор Блаженный «не хочет становиться королем за деньги, а только ради спокойствия обоих государств». Когда литвины снижают требуемую сумму вдвое, московские послы соглашаются заплатить только шестьдесят тысяч, при этом хотят занять их в долг у литовских купцов.

Отталкиваясь от традиций восточной дипломатии, московиты считают, что литвины запросили слишком много, чтобы потом уступить. Они изначально никоим образом не воспринимают условия литвинов как окончательные. Для них это обычный торг. Мало того, что каждый раз московские послы дают меньше, чем от них требуют, их торговля похожа на издевательство. Хотите выбрать? Сильно хотите? Тогда выберите Федора за свои же деньги. Бесстыжий торг продолжается. И со стороны литвинов торговля выглядит не слишком моральной. И хоть возмущению литвинов нет границ, они держат себя в руках. Ведь знают, за что борются. Договориться с представителями Московии — единственный шанс достичь своих целей. Союз с Польшей и позорная Люблинская уния должны быть упразднены. Но пойти на открытый разрыв с Королевством Польским, не убедившись в поддержке с Востока, очень опасно, поэтому торг продолжается.

Паны радные литовские настаивают на сумме в сто тысяч. Послы московские отвечают отказом. Переговоры заходят в тупик. Понимая это, Сапега решает извлечь хоть какую-то пользу от пребывания московских послов и пытается договориться с ними о продлении перемирия на пятнадцать лет. Это предложение находит понимание. Ведь каждая из сторон остается при своем, разговор о территориальных уступках не идет.

Неуступчивость, несговорчивость и настойчивость Степана Годунова и его коллег вынуждает литвинов действовать почти открыто. Сапега не может отказаться от своих планов, поэтому устраивает встречу с московскими послами первого дворянина Княжества Криштофа Радзивилла Перуна, виленского воеводы и будущего великого гетмана. Вместе с ним приезжает на переговоры к московитам и троцкий воевода Ян Глебович. Эта встреча держится в строгом секрете. Одновременно с официальными переговорами литвины ведут сепаратные, тайно консультируются с московитами. Литвины готовы пойти на беспрецедентные уступки московской стороне в основном вопросе — об изменении вероисповедания.

Глава клана Радзивиллов, виленский воевода и будущий великий гетман литовский, соглашается, чтобы о вере в новой грамоте Федора Московского было написано так: «Вы бы меня на панство избрали, а на вере не концентрировали внимание: от греческой веры отказаться мне нельзя, как меня на государство изберете, то я то же время направлю к папе римскому посла с письмом, чтобы меня в этой перемене веры не принуждал» [123, с. 218]. По другому принципиальному вопросу, о времени приезда, литвины согласны, чтобы от имени Федора было написано: «Приеду после того, как объявят королем, через три месяца или позже» [123, с. 218].

Но Василий Щелкалов не столь прост, чтобы поверить, будто виленский воевода, глава клана Радзивиллов, претендент на гетманскую булаву и первый дворянин Княжества, лично пришел к ним всерьез договариваться о времени приезда Федора Московского в Варшаву, Краков или Вильно. Обе стороны хорошо понимают: никакого приезда не будет. Не для того Андрей Щелкалов и Борис Годунов старательно оберегают Федора, чтобы отпустить недееспособного монарха в чужие страны. Да и что он здесь будет делать? Разве что трезвонить на колокольне?

Наконец Криштоф Радзивилл Перун произносит те слова, ради которых, собственно, и появился здесь: «Если уж ваш государь не захочет у нас быть-царствовать, то написал бы в грамотах, чтобы мы выбрали сами себе государя из здешнего люда… Это нашим людям всем будет приятно услышать. У нас, у Литвы, обсуждается, что если поляки не согласятся с нами на избрание вашего государя, то мы: Литва, Киев, Волынь, Подолье, Подляшье и Мазовия, собираемся из союза с Польшей выйти. В таком случае государь ваш возьмет нас под свою опеку и на одной Литве у нас государем будет ли? И за нас своею силой в состоянии постоять?» [123, c. 218].

Литва открыто просит у Московии поддержки в переломный момент ее истории. На кону стоит суверенность государства. Станет ли оно абсолютно самостоятельным с номинальным владыкой Федором или его возглавит представитель местных нобилей? Возможно, Литве потребуется военная помощь со стороны Московии. С ответом на этот вопрос прибыл из Москвы Ржевский. В грамоте к панам-раде Федор писал: «Мы у вас государем быть хотим: только нам теперь ехать к вам нельзя, потому что вы себе не одного государя выбрали, и много кто хочет, чтобы мы свою истинную православную христианскую веру покинули, перешли в католичество. А если бог даст вперед, как нам будет время, то мы к вам приедем» [123, с. 218]. Выполняя тайный приказ Андрея Щелкалова, Ржевский на словах пересказал панам-раде: «Только возьмите себе в государи нашего великого князя, будьте под его великокняжеской рукой, а всем руководите сами, в Королевстве Польском и Великом княжестве Литовском, по своим правам и вольностям. А потом государь наш, когда присмотрится к вам и вашу милость к себе познает, а вы государеву милость к себе увидите, то государь приедет к вам короноваться по своей государевой воле, как ему время будет. Короноваться ему по греческому закону, а к римской вере перейти нельзя» [123, с. 218]. Москва продолжала политические игры, византийская дипломатия ее руководителей была направлена на то, чтобы получить оба государства без особых усилий и затрат. Похоже, великий князь московский во всем на господа бога положился. Московитам нужен был только документ об избрании, это максимум, на что они претендовали в данной ситуации.

Ответ московских властей на предложения Криштофа Радзивилла Перуна не мог удовлетворить литовское правительство. На этот раз Ржевский получил решительный отказ. Литвины устали играть в кошки-мышки. Если для поляков элекционный сейм превратился в поле битвы за личное влияние на будущего короля, то литвины преследовали иную цель — защитить свое государство.

Как бы ни развивались события, литвинам было важно, чтобы новый монарх выполнил их волю: вернул отнятые Люблинской унией земли, признал за Литвой Прибалтику (Ливонию) и утвердил новый Статут ВКЛ, которым отменялись статьи унии, отчасти лишавшие Литву самостоятельности [71, с. 363]. После заявления московских послов о том, что «никогда такого не будет, чтобы московский владыка перешел в католичество», Лев Сапега понял: ситуация начинает выходить из-под контроля. Надо срочно выбираться из трясины переговоров, в которую литвинов умело затягивает московская дипломатия.

Нужно рассмотреть других претендентов, которые не принесут вреда белорусско-литовскому государству. Варианты есть, но, к сожалению, выбор невелик. Кандидатура Максимилиана Австрийского совершенно не устраивала литовских панов-раду. Во-первых, он немец по происхождению, во-вторых, за ним тянутся огромные долги. Понятно, что, став во главе государства, Максимилиан в первую очередь будет рассчитываться с кредиторами из государственной казны. Но главный аргумент против избрания австрийца заключался в следующем: всего лишь несколько месяцев назад московский канцлер Андрей Щелкалов обсуждал вместе с венским двором вопрос раздела Речи Посполитой на сферы влияния и присоединения ее территории к своему государству. Таким образом, совпадение интересов московского и венского дворов угрожало существованию Речи Посполитой.

Московские политики нисколько ни скрывали своих истинных планов. Посол Ржевский на последней встрече с Львом Сапегой сказал: «Федор, если не будет избран на трон Речи Посполитой, желает избрания эрцгерцога Максимилиана» [123, с. 215].

Шведский королевич Сигизмунд Ваза тоже не очень соответствовал интересам ВКЛ. Убежденный католик, он не только не был способен на религиозные компромиссы, но и не знал языков тех народов, которыми нужно управлять. В его пользу был только один серьезный аргумент: как наследник, королевич шведский, он со временем мог возглавить оба враждебных Московии государства — конфедеративную Речь Посполитую и Швецию и тем самым продолжить политику Стефана Батория.

Как видим, из двух зол наименьшим был Сигизмунд. Но литовские паны-рада, а среди них воевода виленский Криштоф Радзивилл Перун, троцкий воевода Ян Глебович, литовский падскарбий Федор Скумин-Тышкевич, великий маршалок Николай Радзивилл Сиротка, канцлер великий и виленский каштелян Астафий Волович и подканцлер Лев Сапега, по-прежнему стояли за Федора Московского. Правильнее сказать, за величие и самостоятельность ВКЛ при номинальном государе — Федоре Блаженном. Даже решительно отказав московскому послу, литвины надеялись, что тот пересмотрит свою позицию.

Этот отказ — всего лишь дипломатическая хитрость. Посла Ржевского было приказано везти неспешно, так как военное противостояние между двумя другими, основными противниками могло обернуться чем угодно. Расчет Льва Сапеги и литовских панов-рады был следующий: ВКЛ должно выиграть свою партию, пользуясь противоречиями между австрийской и шведской группировками. Исходя из этого и была построена программа действий литвинов.

Тем временем события принимали неожиданный оборот. Сенсационным стал переход католического первосвященника на сторону коронного канцлера и гетмана Яна Замойского. Промосковская партия, к которой до сих пор принадлежал примас Станислав Карнковский, лишилась сильной поддержки, так как следом за ним под шведские знамена двинулись почти все католические епископы и целая толпа сенаторов. Польский первосвященник ставил то на московского великого князя, то на брата императора и, наконец, разочаровался в обоих кандидатах. Старый опытный интриган, участвовавший в третьих королевских выборах, возможно, предвидел провал и одного и другого и, в конце концов, остановил свой выбор на кандидатуре Сигизмунда (как-никак Замойский обладал реальной властью в Польше).

17 августа примас прилюдно объявил, что выбор австрийской и московской кандидатур невозможен, и он готов объявить королем Сигизмунда. Именно Сигизмунд Ваза 19 августа в лагере Замойского и был выбран и провозглашен королем польским и великим князем литовским.

Литвины 21 августа опротестовали незаконное избрание. Астафий Волович, Ян Глебович и Лев Сапега привезли протест Замойскому. Сторонники Максимилиана последовали примеру литвинов и даже пошли дальше. В лагере Зборовских 22 августа они объявили королем польским и великим князем литовском брата императора. Эту элекцию литвины также не признали. Против «насилия и нарушения прав и вольностей» они выступали вместе со своими единомышленниками из Королевства и 23 августа обратились и к одной и к другой партии с предложением отменить «номинации обоих королей и совершить новую элекцию». Поскольку это предложение было отвергнуто, третий лагерь выступил с протестом, которым выборы Максимилиана и Сигизмунда провозглашались незаконными. Шляхте предлагалось провести уездные сеймики для установления места и времени повторного элекционного сейма. От своего кандидата литвины не отступились [71, с. 365].

Понимая, что перевес у партии Замойского, Лев Сапега, ни при каких обстоятельствах не желавший терять своих позиций, решает перейти на сторону Сигизмунда. Он поддерживает более сильного, но тем самым предает дело ВКЛ, Радзивиллов и их кандидата. И хоть ничего удивительного в поведении Сапеги нет, понятно, что поступок подканцлера плохо сказывается на его репутации. Авторитет молодого многообещающего политика — под угрозой. В среде литовских панов-рады к нему начинают выказывать пренебрежение, в лагере Замойского воспринимать серьезно его не хотят: слишком упорно он держался за московский колпак.

Сапега возбужден, и даже раздражен: почва уходит у него из-под ног. Совсем недавно он уже выставил себя на посмешище. Заботясь об усилении своего клана, молодой Сапега женился на вдове князя Збаражского — Дороте, дочери Андрея Фирлея. Соединившись браком с состоятельной вдовой, наследницей большого состояния, подканцлер значительно увеличил свой капитал и тем самым заметно расширил свое влияние на государственные дела. Считаются только с сильными и богатыми, и подканцлер вынужден ставить меркантильные интересы на первый план. Но только ленивый не вел пересуды об этом союзе. И вот опять он вынужден, изворачиваясь, объяснять единомышленникам Яна Замойского, почему так долго держался партии Федора и даже был в числе его главных приверженцев. Льстиво сообщает он сторонником Сигизмунда: «И нам приятен королевич шведский; но то нам жалко, что без нас его выбрали, и на него не гневаемся, а только на вас» [71, с. 367] (пер. наш — Л. Д.). Хитрый лис понимал: не поступи он так — останется без должностей, без земель, без влияния.

Но Ян Замойский непреклонен. Он не хочет принимать перебежчика. Коронный канцлер отказывается даже встретиться с Сапегой. Замойский уверен: в споре двух победа останется за сильным. Сейчас, благодаря поддержке примаса Карнковского, сила на стороне Сигизмунда, и голос литовского подканцлера не имеет никакого значения. Стиснув зубы, Сапега принял отказ. Решив перейти в лагерь Замойского, он прекрасно осознавал, какую реакцию его поступок вызовет и у панов-рады, и у Радзивиллов.

Конечно же, некоронованные короли ВКЛ расценили его действия не иначе как предательство. В наибольшее негодование они пришли от того, что Сапега позволил себе поделиться некоторыми личными впечатлениями от встречи с Федором Московским. Публичное объявление о недееспособности восточного монарха нарушало интересы литовских панов-рады, потому великому маршалку Николаю Радзивиллу Сиротке было наказано поставить Сапегу на место. Вынужденный объяснять свое поведение, 12 сентября 1587 года Сапега пишет письмо следующего содержания: «Всякий может думать обо мне так, как это ему угодно. Я говорю не таясь: на это письмо меня подвигли не подарки, не обещания, которых, бог свидетель, я не получал, но убеждение, что шведский королевич нам указан богом. Поэтому не желаю нашему народу, чтобы он сначала противился божьей воле, а после подчинился уже коронованному польскому королю. Это есть оскорбление и позор для нашего народа. Поэтому я хотел бы, чтобы вы сделали милость согласиться и убедить литовских панов в том, что они не могут быть последними и должны опередить коронацию. Что же касается московского князя, то, бог мне свидетель, что я хотел иметь его за государя, пусть и видел много препятствий к воплощению этого замысла, в том числе и его недостатки, хотя об этом я молчал и никому не говорил, да и теперь до времени молчу» [71, с. 367] (пер. наш — Л. Д.).

Изменение Сапегой курса не оправдало себя. Его вес среди литовских панов-рады резко снизился, в партию Замойского путь закрыт. Более удачливые соратники подканцлера: жемойтский староста Ян Кишка, жемойтский епископ Мальхер Гедройть с почетом приняты Сигизмундом. Они успели своевременно объявить о своей приверженности шведу, поэтому слава, земли, богатства и прочие блага, видимо, полагаются им.

На виленском сейме, который начался 2 октября 1587 года, литвины признали избрание двух государей нарушением закона. Сейм предупредил «панов поляков», чтобы они «тех номинатов без нас не короновали». К самим претендентам литвины направили послов с бумагами, в которых было предостережение Сигизмунду и Максимилиану, чтобы они, не дай бог, не позволили себя короновать без согласия на то ВКЛ. Ян Замойский бросил в огонь эти предостережения и даже не позволил литовскому послу поговорить с Сигизмундом. Раздосадованный Лев Сапега написал 31 октября еще один протест, который был направлен против провозглашения Замойским королем Сигизмунда Вазы. Вместе с подканцлером этот документ, юридически обосновывавший незаконность избрания Сигизмунда, подписали троцкий воевода Ян Глебович и католический священник Бенедикт Война — в скором времени претендент на должность епископа виленского.

У коронного канцлера и гетмана появился еще один шанс подчеркнуть свою исключительную роль в избрании шведского королевича. «Видите, ваша честь, как литвины способствуют своему монарху!» — говорил Замойский Сигизмунду. Хитрый поляк использовал энергичные заявления литовской стороны с пользой для Королевства Польского и себя лично. Шведы, которые боялись победы соперника, уступили требованиям Замойского передать спорные территории в Ливонии Речи Посполитой и обязались помогать в войне с Московией.

На Виленский сейм, который открылся 8 декабря 1587 года, прибыли посланники от обоих претендентов на трон с прошением к Великому княжеству об одобрении на царствование в Речи Посполитой. Как и предвидели литовские паны-рада, в споре двух победа будет за тем, кому отдаст свой голос литовская шляхта. Положение изменилось. Виленский сейм отправил послов с поручением довести до обоих кандидатов, что Литва признает своим монархом только того, кто примет ее условия. А требовала Литва немного: возвращения Ливонии под юрисдикцию Княжества, утверждения изменений и дополнений в Литовский Статут, подтверждения действия Литовского трибунала, иными словами, признания верховенства своих законов на своей территории. Если Сигизмунд откажется, то посольство начнет переговоры с Максимилианом. Тем временем предполагалось, что Литва мобилизует свое войско на защиту признанного ею кандидата.

Для претворения в жизнь решений, принятых на Виленском сейме, было выбрано посольство, куда вошли виленский епископ Юрий Радзивилл, виленский воевода Криштоф Радзивилл Перун, великий маршалок литовский Николай Радзивилл Сиротка, новоградский воевода Николай Радзивилл, троцкий воевода Ян Глебович, полоцкий воевода Криштоф Монвид-Дорогостайский, а также иные представители знати.

Лев Сапега, как видно, не был избран в посольство, а значит, не имел права голоса.

Но обстоятельства сложились так, что Сапеге все же случилось быть вместе с посольством. Ибо его руководитель и духовный учитель, канцлер великий литовский и виленский каштелян Астафий Волович, уже лежал на смертном одре. Он никоим образом не мог лично повлиять на ход событий. Большая государственная печать находилась с ним, а малая по должности была у Льва Сапеги.

С условиями литвинов к Сигизмунду отправился Ян Глебович, в качестве держателя малой государственной печати его сопровождал Лев Сапега, остальные члены посольства остались дожидаться результатов переговоров в Бресте.

Посольство разделилось. Большая часть осталась в Бресте-Литовском, на границе Великого княжества, и в случае непредвиденного развития переговоров должна была лично возглавить сопротивление.

Лев Сапега отправился вместе с Яном Глебовичем в древнюю столицу Королевства Польского Краков. Он еще не знал, что после этого путешествия его имя будут с гордостью произносить все сознательные литвины-белорусы на протяжении многих столетий. В этот день он пересекает не только границу Королевства и Княжества, он — на пути к бессмертию.

Создание новой редакции Статута ВКЛ — наиболее известный эпизод политической биографии Льва Сапеги. Про этот свод законов много писали правоведы, историки, филологи и просто любители истории. Тем не менее иногда в новейшей литературе встречаются досадные несуразности. Так, например, в некоторых изданиях утверждается, что приказ на руководство подготовкой третьего Статута ВКЛ Лев Сапега получил от великого князя Сигизмунда Вазы [3, с. 97]. Однако точно известно, что такого приказа Сигизмунд никогда не отдавал, потому как подобный приказ противоречил бы его воле. Только благодаря стечению обстоятельств в январе 1588 года Статут ВКЛ был утвержден новым королем и великим князем Сигизмундом [3, с. 108]. Разработка и утверждение Статута ВКЛ, действовавшего более двухсот пятидесяти лет, — одна из наиболее таинственных и славных страниц белорусской истории. Многие биографы Льва Сапеги достаточно подробно останавливаются в своих работах на этом эпизоде его жизни. Напомним лишь основные факты.

Как свидетельствуют исторические источники, работа над Статутом 1588 года началась еще в 1566 году. Практически сразу после утверждения второй Статут Великого княжества на Виленском вальном сейме, который состоялся 1 марта 1566 года, был признан несовершенным и требующим доработки. В 1568 году депутаты Гродненского сейма создали первую комиссию для исправления Статута. В ее состав вошли виленский католический епископ Валериан Протасевич, брестский воевода Юрий Тышкевич, жемойтский каштелян Мельхиор Шемет, брестский каштелян Ян Гайко, а также несколько других представителей шляхты. Перед статутовой комиссией была поставлена задача усовершенствовать его отдельные нормы. Однако из-за политических событий конца ХVI века работа над ним не была завершена. Белорусско-литовская знать и рыцарство, обескровленные десятилетней войной между Великим княжеством и Московией из-за Ливонии (Прибалтики), ради военной поддержки со стороны Польши вынуждены были пойти на заключение с ней государственно-политического союза (Люблинской унии), чего поляки издавна добивались.

10 января 1569 года великокняжеские и польские депутаты, а также правительства обоих государств съехались в Люблине на общий сейм, чтобы решить вопрос о принципах объединения. После полугода ожесточенных дискуссий в начале июля 1569 года послы Великого княжества во главе с Астафием Воловичем и Яном Ходкевичем ради спасения Отечества от московского нашествия вынуждены были подписать акт унии с Королевством Польским на чрезвычайно унизительных для белорусско-литовского государства условиях.

Заключительный акт унии предусматривал образование единой страны. На это однозначно указывали его третья и четвертая статьи. В них говорилось, что Королевство Польское и Великое княжество Литовское являются единым и неделимым телом, образуют единую Речь Посполитую, в которой слились два государства и два народа. Этим единым народом с данного момента и на все времена в дальнейшем будет управлять один государь, единый общий король, избранный совместно голосами поляков и литвинов.

В соответствии с Заключительным актом унии Великому княжеству запрещалось иметь свое правительство, финансы, валюту и сейм. Кроме того, согласно указанному документу ликвидировалась граница между Королевством Польским и ВКЛ. Полякам разрешалось приобретать имения, земельные наделы и государственные должности на территории Княжества, а жителям Княжества — в Польше.

При подписании Заключительного акта унии 2 ноября 1569 года был утвержден дополненный состав статутовой комиссии, перед которой ставилась цель привести законодательные нормы Великого княжества в соответствие с польским правом, учитывая нормы подписанной унии. То есть речь шла не о законодательном оформлении федерации или конфедерации, а об отмене законов Великого княжества. За этим неизбежно последовало бы уничтожение независимого белорусско-литовского государства [53, с. 333, 334]. В состав новой статутовой комиссии не вошло ни одного поляка. Это обстоятельство давало литовским панам-раде шанс со временем защитить свою свободу от посягательств Польши. Благодаря исключительно белорусско-литовскому составу комиссия, которая умышленно не спешила выполнять поручение сейма 1569 года, ссылаясь на войну с Московией как на уважительную причину, смогла затянуть время и тем самым фактически затормозить на значительный период приведение законов Княжества в соответствие с законами Королевства Польского. Подобные приемы не могли использоваться бесконечно. Однако со временем необходимость в этом отпала сама собой [53, с. 334].

7 июля 1572 года умер король польский и великий князь литовский Сигизмунд Август, который вынудил своими действиями Яна Ходкевича со слезами и на коленях подписать Заключительный акт унии. Первый период бескоролевья длился более полугода. Затем, после непродолжительного правления французского принца Генриха Валуа, начался второй. Эти события для Великого княжества как раз пришлись ко времени. Несправедливые и насильственные решения Люблинского сейма были оставлены без внимания, время было выиграно, критическая ситуация для ВКЛ миновала.

В 1576 году престолы Великого княжества и Польши занял семиградский воевода Стефан Баторий, который признал за белорусско-литовским государством независимость, что удостоверяла его грамота от 8 июля 1576 года. В ней новоизбранный монарх заявлял: «Сохранение прав, вольностей и свобод Великого княжества Литовского мы закрепили нашею клятвой». Данные обстоятельства коренным образом изменили направление и характер деятельности статутовой комиссии. С этого момента она начала активно вырабатывать законодательные нормы, которые защищали политический и экономический суверенитет ВКЛ. Статутовую комиссию в этот период сначала возглавлял Николай Радзивилл Рыжий, а затем Астафий Волович. Для последнего, в качестве подканцлера присутствовавшего на Люблинском сейме, исправить несправедливость унии 1569 года было делом чести. Но великий канцлер Астафий Волович хорошо понимал, что это возможно только в чрезвычайных условиях: или Королевство Польское попадет в затруднительное положение, или престол в Речи Посполитой займет сторонник независимости Великого княжества. Удобного момента пришлось ждать почти двадцать лет. Все это время не приостанавливалась работа над новым сводом законов [71, с. 368].

Во времена царствования Стефана Батория статутовая комиссия добилась определенных успехов еще под руководством Николая Радзивилла Рыжего. Уже через два года после избрания королем и великим князем С. Батория комиссия представила Генеральному вальному сейму 1578 года целый ряд поправок, которые большинством голосов были приняты и объявлены в постановлении сейма. Одна из важнейших подтверждала независимость Княжества и запрещала иностранцам, прежде всего полякам, занимать в пределах белорусско-литовского государства духовные и гражданские должности, а также покупать на территории ВКЛ земли и имения [53, с. 335].

На Варшавском сейме в 1578 году были также уточнены отдельные нормы уголовного права. Позже, на вальных сеймах в 1579 и 1580 годах, статутовая комиссия предложила иные изменения и дополнения. Однако военные действия на восточных границах в 1579–1582 годах отодвинули вопрос об исправлении Статута на второй план.

Новый этап работы над третьей редакцией Статута начался примерно с 1582 года. Он был тесно связан с деятельностью государственной канцелярии Княжества, великим канцлером которой был Астафий Волович. Именно он и Лев Сапега взяли в свои руки дело создания новой редакции Статута.

Отбросив идею образования единого унитарного государства, чего добивались поляки, Волович и Сапега в основу нового кодекса законов положили совсем другой принцип: Великое княжество Литовское является самостоятельным государством и вступает в отношения с Польшей на конфедеративных началах. Основательно пересмотрев нормы статутов 1529 и 1566 годов и обобщив все наработки примерно за последние шесть лет, подканцлер Лев Сапега к зиме 1587–1588 годов уже имел на руках практически завершенную рукопись Статута. Утверждение нового свода законов стало главным условием, которое шляхта Великого княжества ставила перед кандидатами на вакантный престол [53, с. 335].

Теперь перед Глебовичем и Сапегой встала сложнейшая задача: вопреки мнению и без согласия Польши получить от будущего короля и великого князя санкцию на утверждение Статута. Кто же станет владыкой — Сигизмунд или Максимилиан? Свой голос Литва собиралась отдать тому из них, кто признает литовские условия и утвердит Статут. Сначала казалось, что преимущество за Максимилианом. Габсбург во главе одиннадцатитысячного войска 16 октября подошел к Кракову, а Сигизмунд Ваза находился в Пруссии. Максимилиан опередил своего противника. Однако последнего шага к короне сделать ему не дали. Краков защищали сторонники шведского принца во главе с Яном Замойским. Так и не вошел Максимилиан в город и не короновался. Штурм, который провел эрцгерцог 23 ноября 1587 года, закончился поражением. Максимилиан отступил к силезской границе, но проигрыша не признал и готовился к новым сражениям. Положение способствовало миссии Глебовича и Сапеги. Пока ни одна из сторон не одержала окончательной победы, у литвинов был реальный шанс добиться своего. Большой политический опыт, личные связи при польском дворе Яна Глебовича и политическая рассудительность, знания в области законодательства, предвидение Льва Сапеги соединились для достижения поставленной цели. А неуверенность Сигизмунда (он даже хотел возвращаться в Швецию) и послушное подписание им Pacta Conventa об исполнении предвыборных обещаний позволяли надеяться, что он уступит и их требованиям [71, с. 370].

Тем временем 9 декабря 1587 года Сигизмунд Ваза торжественно въехал в Краков. По большому счету Яну Замойскому было все равно, кого он посадит на престол, лишь бы самому удержаться у власти. Замойский спешил короновать Сигизмунда, и 28 декабря примас Станислав Карнковский возложил на голову шведа корону. При коронации присутствовала только половина коронных сенаторов. Значительная их часть примыкала к лагерю Максимилиана, другие боялись в опасное время выбираться из дома. Не прибыли на торжество и представители Пруссии и Литвы. В общем, коронация Сигизмунда, как, впрочем, и его избрание, была не вполне законной. По приезде в Краков Глебович и Сапега увидели, что с сокровищницы, где хранилась корона, сорваны литовские печати. Так что не только без согласия Литвы, но и прямо нарушая ее права, поляки короновали Сигизмунда. Подобное беззаконие оправдывало поведение литвинов. А действовать им пришлось расчетливо и хитро.

На первой же встрече Глебович выразил протест против избрания Сигизмунда и его коронации без участия представителей Великого княжества. При этом литвины предлагали условия, приняв которые Сигизмунд мог бы стать великим князем литовским. Условия эти были неприемлемы как для Польши, так и лично для Сигизмунда. Не по нраву ему пришелся пункт о признании заключенного Литвой с Московией перемирия. Это не совпадало с планами его отца. Шведский король задумал воевать с Московией и просил сына, если тот станет владыкой Речи Посполитой, не связывать себя мирными договоренностями. Да и сам Сигизмунд обещал полякам победную войну. А Литва хочет поставить крест на этих воинственных планах. Ни новый король, ни незаконный коронационный сейм, который состоял только из его сторонников, не соглашались на литовские условия.

Но литвины намеренно затягивали переговоры. Война между Сигизмундом и Максимилианом еще не окончилась. Если победит Максимилиан, то все договоры с Сигизмундом потеряют силу. Оснований для спешки не было. Недаром говорят: спеши медленно. Глебович и Сапега пристально следили за происходящим.

Литовские соглядатаи и разведчики были засланы в обе враждующие армии. Оттуда регулярно приходили известия. Приближался решающий день. Литвины сделали все возможное, чтобы первыми, в обход Сигизмунда и его окружения, получать новости с поля битвы. По дороге в Краков стояли смены лошадей. Свои действия литвины сохраняли в тайне. Наконец 24 января 1588 года под местечком Бычина в Силезии состоялась долгожданная битва. Армия Яна Замойского наголову разгромила войско Максимилиана. Эрцгерцог попал в плен.

Литвинские разведчики вскоре первыми принесли эту весть в Краков. Не спали, не отдыхали, меняли лошадей — и снова в путь. На полтора дня опередили они польских глашатаев. Наверняка эту гонку можно сравнить с подвигом марафонского бегуна. К сожалению, имен этих героев мы не знаем. На вершине событий были Глебович и Сапега, именно им предстояло распорядиться важнейшей информацией. Они первыми в Кракове узнали о победе войск Замойского. Вот удобный момент для удара в этой напряженной и хитрой дипломатической битве!

27 января 1588 года литовские послы заявили: если Сигизмунд Ваза и коронационный сейм не примут условий Великого княжества, то они, не признав Сигизмунда Вазу великим князем литовским, оставят Краков. Это был ультиматум! Решительность литвинов напугала Сигизмунда и его соратников. Не зная о победе Замойского и страшась перехода Литвы на сторону Максимилиана, коронационный сейм уступил литовским требованиям и принудил согласиться на них Сигизмунда Вазу.

Сигизмунд признал перемирие с Московией, обещал передать половину Ливонии Литве и, не углубляясь в содержание, принял новый Статут. Это была одна из самых ярких побед в истории литовской дипломатии. За поражение на Люблинском сейме у поляков был взят реванш — да еще какой! Статут восстанавливал во всей полноте политические потери Литвы при унии. 28 января 1588 года росчерком пера Сигизмунд утвердил Статут 1588 года, тем самым узаконив существование Речи Посполитой как конфедерации двух государств. Литовский взгляд на унию победил. В тот же день литовское посольство от имени ВКЛ принесло присягу Сигизмунду Вазе как великому князю литовскому. В свою очередь и Сигизмунд дал клятву послам в сохранении и умножении прав, свобод и вольностей Княжества.

«Этот Статут права Великого княжества Литовского, заново исправленный, этим привилеем нашим утверждаем и всем сословиям Великого княжества Литовского к употреблению на все последующие времена выдаем», — эти слова звучали на всех площадях ВКЛ [60, с. 13].

Вечером поляки узнали о поражении Максимилиана. Но было уже поздно что-то менять. Дело сделано — Литва добилась своего. Хочешь не хочешь, но поляки вынуждены были смириться [71, с. 370–374].

На балу по случаю примирения сторон и коронации Сигизмунда к Сапеге подошел коронный канцлер и гетман Ян Замойский. Поздоровался, поскольку понимал, что подканцлер литовский имеет все шансы занять пустующее (после смерти Астафия Воловича) место канцлера великого литовского. Вероятно, придется работать вместе.

Замойскому, в очередной раз вырвавшему победу у судьбы на поле брани, не терпелось позлословить по поводу способа, которым Сапега добыл свою. Он произнес нечто изысканно-уничижительное. Сапега давно подготовился к такому словесному поединку: «Победы куются не только оружием, но и хитростью. И такие ничем не хуже полученных на поле боя. Как говорили в древности, где львиная шкура коротка, там можно удлинить ее лисьей».

Опытному политику неприятна и досадна была шутка молодого подканцлера. Замойский продолжал: «Ишь ты, яйца курицу учат. Ну хорошо, Сапега, пусть и твоя свинья войтом будет. Планы у тебя, как я посмотрю, грандиозные, только помни: с неубитой лисы шубы не шьют». Дожидаться ответа он не стал. Запускать шпильки они были способны в равной степени. Вряд ли мы ошибемся, если предположим, что в этот момент лукавая усмешка мелькнула на лице Сапеги.

Ян Замойский и Лев Сапега никогда не были друзьями и не могли ими стать. Причин тому множество: разный возраст, статус, влияние на государственные дела… Подобно одинаково заряженным полюсам магнита, они отталкивались друг от друга. Когда эйфория от удачной поездки в Краков прошла, Сапега увидел, что трудностей меньше не стало. В политических правах его страна была восстановлена, в территориальных — нет. Предстояло много и тяжело работать, чтобы мечты превратились в реальность. Однако первая судьбоносная для страны победа Льва Сапеги вселила в него веру в свои силы, придала энергии для дальнейших дел.

Безрадостно началось царствование Сигизмунда Вазы. Велик и страшен был год 1588-й от Рождества Христова — именно так его описывают белорусские хронисты.

«В год 1588-й на Королевстве Польском шведский королевич Сигизмунд был коронован[4] в Кракове в день Вознесения Христова. В то же время похоронили тело короля Стефана Батория. Не много Господь Бог способствует, города умножает или спокойствие дарит в тех случаях, что начинаются не с Божьего благословения и знатных панов-рады наших, а из женского каприза.

Теперь же, в царствование государя нашего Сигизмунда, загорелись великие и знатные господа лютой ненавистью друг к другу, начался отход от веры, небывалые гонения обрушились на святую церковь Христову, а больше на веру православную, христианскую. Отбросив первенство Христа, Спасителя нашего, ставят на его место первым Петра и святейшего папу. Были в это время войны разные с государем валашским, с королем шведским, с казаками запорожскими, опустела земля, осиротела. Годы настали ненастные, неурожайные, кругом голод великий, дороговизна, моровая язва. Стало все неладно, безотрадно.

В Вильно, в Киеве и средь других народов великий мор свирепствовал.

В год 1588-й от седьмой субботы до Рождества Христова непогода стояла великая. Летом дожди не шли, а по осени — снега не было, только ветер с дождем лютовали. Осенью на Святые Покрова большое наводнение случилось, по лугам вода пошла, будто весной. До Рождества Христова самого на Днепре вода прибывала и из берегов выходила. В тот же год, января 18-го, после дня святого Афанасия на третьи сутки дождь полил, даже снег сошел. Было тепло по-весеннему — пастухи в бор скотину выгнали пасти, а потом через три недели снова лютая зима» [6, с. 226] (пер. наш — Л. Д.).

Напряженным этот год был и для Льва Сапеги. При избрании нового монарха подканцлер поначалу сделал ставку на Федора Московского. Дорого ему придется заплатить за эту ошибку. Кажется, после коронации Сигизмунда политической карьере молодого литвина придет конец. Между новым королем и его подчиненным неустанными стараниями поляков разверзается глубокая пропасть. Двусмысленное положение Сапеги среди панов-рады литовских исправлено им в последний момент. Только благодаря невероятным уловкам Сапега улучшил свои отношения с Радзивиллами — некоронованными королями Княжества.

Издание нового свода законов достойно хорошей награды, но Сигизмунд, которого провели как мальчишку, хорошо запомнил имена обидчиков. Вся злоба на литвинов из-за нового Статута, душившая поляков, была выплеснута на подканцлера. Настроениям поляков поддался и Сигизмунд. Он не хочет ни слышать, ни видеть этого литвина. Ему есть за что гневаться на Литву. Об атмосфере краковского двора Сапега сообщал Криштофу Радзивиллу Перуну: «Очень усилились паны-поляки победой над Максимилианом и стали особенно пренебрежительными к народу литовскому, говоря: чтобы эта новость пришла перед окончанием наших дел литовских и присягой королевской, не позволили бы нам ни тех постулатов наших, ни половины Ливонской земли. Пан Асецкий, посол от армии, именем гетмана и всего рыцарства доказывал, что мы (литвины) к земле Ливонской никакого отношения не имеем. Он достаточно уничижительно народ литовский вспоминал. Этого я не желал слушать, поэтому ушел прочь. Вакансии литовские все были розданы прежде, чем мне об них пришлось пообщаться, да и посоветоваться со мной король не хотел» [71, с. 378] (пер. наш — Л. Д.).

Для самого Льва Сапеги вопрос, достанется ли ему вакантная должность канцлера великого литовского, был принципиальным. Он прилагал огромные усилия, чтобы, несмотря на всяческие препятствия, первому из своего рода получить эту должность, советовался с Радзивиллами, писал письмо к королеве Анне, вдове Стефана Батория и родной тетке Сигизмунда. Кстати, официально она была соправительницей их обоих. Сапега боролся как мог, но, кажется, подвижек в этом вопросе не предвиделось.

Время шло, а конфликт никак не разрешался. В письме от 17 февраля 1588 года, почти сразу после коронации, литовский подканцлер сообщает первому дворянину Княжества воеводе виленскому Криштофу Радзивиллу Перуну: «Король говорит, что больше полякам обязан, нежели Литве, так как ему поляки более симпатий показали, чем Литва. И не только так говорит, но так и поступает. Уже поляки у нас больше имеют, чем сама Литва. Литвину сейчас откажут, а поляку тут же дадут. Для этого сообщаю Вашей милости, если какая вакансия откроется в Литве, то все полякам хочет давать» [43, с. 2] (пер. наш — Л. Д.). И к разбору дел Княжества Сигизмунд не хотел приступать. Такой важный вопрос, как подтверждение перемирия с Москвой, он затянул на месяцы. Сапега написал грамоту, перевел ее на польский язык, чтобы Сигизмунд ознакомился, а великий князь даже в руки ее не брал. Ежедневно подканцлер слышал один и тот же ответ: «Еще не читал». Видимо, не о мире думал владыка, а о войне. Гневался на Москву и хотел ее бить. Как тут поступить? «Уж не знаю, что дальше делать, — признается Сапега. — Трудно мне одному против государя и польских панов, которым за большую честь угодливостью и услужливостью нравиться своему господину. Пытаюсь удержаться, как лис на льду, но если сил более не будет, разве что с каким протестом уеду домой» [71, с. 379] (пер. наш — Л. Д.). Подканцлер был упорный, и, чтобы избавить себя от его чрезмерной настойчивости, Сигизмунд отказывал ему в приеме.

Полгода Сапега не получал аудиенции с великим князем и в конце концов потерял всякое терпение. Уже 7 июня 1588 года он пишет Криштофу Радзивиллу Перуну: «Не только я сам, но и весь наш народ унижен королем. Живу здесь лишь ради проформы, аудиенции никак не могу добиться, поэтому и не желаю далее пороги обивать».

Прошло еще чуть больше месяца, и подканцлер в середине июля 1588 года принимает решение покинуть королевский двор. «Не хочу, — категорически заявлял он, — быть pro forma при дворе и слушать оскорбления, там правит придворная камарилья, а государственные мужи не нужны» [52, с. 28, 29] (пер. наш — Л. Д.).

Время шло, а положение не улучшалось. По-прежнему Сигизмунд не подпускает к себе литовского подканцлера. По-прежнему выказывает враждебность к Литве. Напрасно успокаивал Криштоф Радзивилл Перун Сапегу, мол «король, кажется, уже лучше стал относиться к нашему народу». Сапега разочаровался в новом великом князе. С грустью вспоминает он времена, когда фортуна была на его стороне, когда мог он работать рядом с выдающимися людьми: Стефаном Баторием, Астафием Воловичем. Однако нет того, что было раньше, нужно приспосабливаться к новой действительности. Избранный король совсем не походит на знаменитого предшественника.

Когда на элекционном сейме новый король польский и великий князь литовский Сигизмунд Ваза впервые предстал перед своими подданными, они горячо кричали ему «виват», провозглашали здравицы, чередуя их с пальбой из всех видов оружия. Рыцарство и простонародье ждали бодрой приветственной речи в ответ. Высокое королевское слово было кратким и прозвучало негромко и невнятно. Все напряженно вслушивались, что же сказал король. В момент постижения монаршей речи раздался недовольный голос старого канцлера и великого гетмана Яна Замойского: «Что за немого дьявола мы себе привезли?»

Не слишком лестную характеристику дал первому представителю династии Ваз на польском троне бывший сподвижник удалого Батория-короля [25, с. 63]. Возможно, это всего лишь исторический анекдот, однако точно известно, что вновь избранный король толком не знал языков тех народов, которыми собирался управлять. Не блистал он и красноречием.

Веселым и жизнелюбивым полякам и литвинам не нравилось, что их государь вместо охоты, рыцарских турниров и пиршеств то наигрывает на клавесине, то радуется новым мелодиям придворного оркестра, то вышивает золотом, а то, как алхимик, колдует над колбами. На государственные дела времени у нового великого князя все как-то не хватало…

Несмотря на то что аудиенцию литовскому подканцлеру король не давал, польская сторона была против отъезда Сапеги из Кракова. Мало ли что может случиться. Зачем усугублять напряженность между странами. Немного проучили ловкого политика, чтобы знал свое место, да и ладно. Радзивиллам это было только на руку. Пока Сапега находится в кругу недоброжелателей, они устраивают свои дела. Некоронованным королям Княжества выгодно держать его на расстоянии, дабы самим распределять земли и прибыльные должности, и отъезд Сапеги из Кракова им ни к чему. Подканцлер должен остаться. И эта жертва оказалась не напрасной. Ситуация вскоре разрешилась полюбовно.

Турецкий султан не доволен коронацией Сигизмунда. Возникает если не угроза очередной войны, то внешнеполитическая напряженность в отношениях. Сигизмунд вынужден искать общий язык с Сапегой как с представителем Литвы при королевском дворе.

Великий князь приглашает подканцлера на аудиенцию, вежливо извиняется за все недоразумения и заново клянется вперед всегда строго исполнять свои королевские и великокняжеские обязанности. В знак примирения Сигизмунд торжественно вручает Сапеге привилей, которым дарует ему одному право на издание Статута, Сапеге же только того и надо: «Этим письмом повелеваем, чтобы никто другой не осмелился позволить себе печатать и издавать статуты Великого княжества, кроме Льва Сапеги или тех лиц, кому он сам поручит». Ослушавшимся грозит конфискация всех напечатанных книг и штраф пять тысяч венгерских флоринов. Одна половина этой суммы будет направлена в королевскую казну, а другая — Льву Сапеге.

Пустыми обещаниями непоследовательного монарха Сапега был сыт по горло. Теперь он окончательно убедился, что только издание нового Статута и обязательное исполнение его статей всеми гражданами Княжества, и в первую очередь великим князем, положит конец беззаконию и издевательству над жителями ВКЛ. Подканцлер торопится с подготовкой Статута к печати, жертвует на его издание собственные средства [52, с. 29].

Сапега понимает: нарочито пренебрежительное отношение к нему лично, да и к новому своду законов белорусско-литовского государства, не что иное, как плата за обман при утверждении Статута. Исправить ситуацию и изменить отношение к себе королевского окружения и всего народа Княжества можно только сделав нечто значительное, что заставит население Княжества уверовать в его профессионализм, вернет уважение к его личности.

Таким делом могло стать издание Статута. Несмотря на подписание королем, Статут не сразу начал использоваться в судебной практике на местах. Объяснялось это просто: во-первых, его там банально не было, а во-вторых, вступление в силу предусматривалось в начале 1589 года.

Перед Сапегой, который имел монопольное право на издание Статута, вставала проблема организовать опубликование нового свода законов. Нужно было сделать это как можно быстрее. Ведь даже сам Сигизмунд, забыв свои обещания и невзирая на статьи только что подписанного им Статута, всячески нарушал права белорусско-литовской шляхты и раздаривал земли и должности в Великом княжестве преимущественно полякам [52, с. 28].

Такое поведение короля давно пора пресечь. И действенной мерой может стать только закон. Поэтому с чувством гордости за хорошо выполненное дело Лев Сапега напишет в предисловии к Статуту: «Ради этого и созданы законы — те узда и удила, которые будут сдерживать каждого наглеца от всякого насилия и произвола и не дадут ему возможности издеваться над слабейшими и беднейшими и угнетать их; чтобы не мог состоятельный и сильный вести себя так, как ему заблагорассудится» [54, с. 47, 48] (пер. наш — Л. Д.).

По заказу Сапеги в типографии братьев Мамоничей в Вильно был изготовлен оригинальный курсивный шрифт, который был подобен скорописи писарей великокняжеской канцелярии и подчеркивал все ее особенности. Этот шрифт должен был стать препятствием на пути чужеземной, прежде всего польской, культурной экспансии.

«Стыдно народу не знать своих законов, особенно нам, потому что не на чужом каком языке, а на своем собственном имеем писаное право», — указывал в том же предисловии к Статуту пан Сапега.

В июле 1588 года станки уже стояли с набранным шрифтом. 13 июля Сапега сообщил Криштофу Радзивиллу Перуну: «Статут уже приказал печатать по-белорусски. Хотел бы его издать и по-польски, однако если бы пришлось переводить слово в слово, в полном соответствии с белорусскими словами и сентенциями, то получилось бы не очень хорошо».

В этом самом письме Сапега жаловался Радзивиллу: «Люди и так без всякого основания находят, в чем на меня пенять; боюсь, что и это дело (издание Статута) кому-то не понравится… Хотел бы услышать Ваш совет. Я охотно издал бы при Статуте и королевские привилеи, но не все они для нас по своему содержанию подходят: в одних хорошее начало, а середина плохая, в других середина хороша, а начало или окончание неуместно. Не знаю, можно ли исключить то, что вредит нам, или нет?»

Этот факт свидетельствует о том, что после скандала с избранием Сигизмунда, истории с утверждением Статута Сапега повзрослел как государственный муж. Получив достаточно оплеух, он стал более осмотрительным. Подканцлер стремится заручиться поддержкой первого дворянина Княжества, а значит, и всего могущественного клана Радзивиллов.

Перестраховывается Сапега не зря. Он хорошо осознает, какую бомбу подготовил для Сигизмунда. А дело, собственно, вот в чем. Сигизмунд утвердил Статут с условием, что никакого вреда Люблинской унии нанесено не будет. Именно такую формулировку навязали поляки, чтобы нейтрализовать уловки Сапеги. Внести в Статут нежелательные привилеи — значит признать их законность для Литвы, то есть пустить коту под хвост все то, за что боролись Николай Радзивил Рыжий, Астафей Волович, да и он сам, Лев Сапега. По всей вероятности, с согласия Радзивилла Сапега не включает в Статут «вредные» привилеи. Вместо них он пишет два замечательных по своему содержанию предисловия — обращения ко всем сословиям ВКЛ от себя лично (цитаты из которого приводились выше) и от имени короля Сигизмунда Вазы (хотя второй явно был подготовлен изначально от имени Стефана Батория).

Предвидя, какой гнев вызовет у Яна Замойского и короля текст Статута, подканцлер решил заранее подсластить горькую пилюлю. 1 декабря 1588 года Сапега поспешно дописывает обращение к монарху. Он не жалеет льстивых слов для молодого короля. «Наияснейшему пану, — пишет Сапега, — пану Сигизмунду Третьему, Божьей милостью королю польскому, великому князю литовскому, русскому, жмудскому, мазовецкому, ливонскому и прочее и прочее; Божьей милостью господину и королю наследному шведскому, готскому, вандальскому и великому князю финляндскому, пану а пану, господину моему милостивейшему».

Кому же не понравится такое обращение — практически царь царей? Даже самому посредственному политику хочется, чтобы сумели разглядеть в нем будущее величие. Что уж говорить о Сигизмунде — принце по крови, королевиче по рождению. К месту сказанный комплимент доставляет удовольствие Сигизмунду, который хорошо помнит и то, как Ян Замойский прилюдно обозвал его немым дьяволом.

Далее Сапега делает небольшой экскурс в теорию права и историю, а потом снова переключается на похвалу: «Ваша королевская милость, наш милостивый государь, имя свое между нас восславил тем, что Статут новый позволил ввести».

Чувствуя, что очередная любезность несколько иронична, в конце обращения Сапега не останавливается перед неприкрытой лестью: «Чтобы Вашей королевской милости богобоязненное господство над нами здесь, в этом мире, привело к бессмертной славе и там, на том свете, было вознаграждено вечной жизнью» [54, с. 6] (пер. наш — Л. Д.). Снова литвинский ум и хитрость должны одержать верх над интригами и сопротивлением поляков.

Чтобы придать необратимый характер нормам Статута, в древнюю столицу Королевства Польского Краков направляется посольство. Его члены должны персонально вручить Сигизмунду экземпляр Статута. Одновременно во все судебные учреждения ВКЛ посылаются гонцы с новым сводом законов, по всем большим и малым городам разъезжаются великокняжеские тиуны — известить людей посполитых о его введении.

Согласно привилею Сигизмунда Вазы Статут 1588 года вступал в силу на католический праздник трех королей в следующем, 1589-м, году (6 января), то есть у Сапеги был целый год для того, чтобы напечатать Статут, а у чиновников судебной системы ВКЛ — чтобы получить его и должным образом изучить нормы.

Расчет подканцлера срабатывает и на этот раз. Прилюдно Сигизмунд не высказывает недовольства, но, уступая требованиям Яна Замойского, продолжает игнорировать некоторые статьи Статута. В первую очередь это касается назначения иностранцев (поляков) на государственные должности в ВКЛ.

Однако и сам Сапега способен проявить упрямство. Он пренебрегает подобными распоряжениями короля и не скрепляет государственной печатью те из них, которые противоречат Статуту. Соответственно, они не получают юридической силы. Противостояние подканцлера и короля продолжается. Сапега не любит оставаться в долгу.

Кстати, некоторые мимоходом и бездоказательно обвиняют Сапегу в том, что он монополизировал право на печать Статута, на чем заработал немалые деньги, то есть воспользовался изданием Статута для целей личного обогащения. Так и хочется спросить: немалые — это сколько? Только вряд ли сейчас это можно с точностью до последнего гроша установить.

В настоящее время известно о трех изданиях Статута на старобелорусском — 1588, 1592–1593 и 1594–1595 годов, с 1616 года Статут издавался на польском, латыни и иных языках. Утверждают, что тираж Статута на старобелорусском превысил четыре тысячи экземпляров. Это даже для наших дней немалая цифра. Но ведь Лев Сапега организовал тиражирование Статута ВКЛ за свои средства, то есть расходы на издание лежали именно на нем. А любые затраты должны компенсироваться. Не стоит также забывать, что в правовой традиции ВКЛ, не имевшего жесткого централизма, большинство государственных дел (кроме разве что военных, да и то с определенными исключениями) решалось через персональные поручения и делегирование полномочий, а платой служили либо имения (староства), либо прибыль от подобных акций. Поэтому обвинение Сапеги в незаконном обогащении абсолютно безосновательно. Подканцлер получил от государя Сигизмунда Вазы привилей на издание Статута и прекрасно справился с поставленной задачей. Поступления от продажи книги были платой за работу, так как системы должностных окладов в нашем понимании тогда не существовало [21].

Стоит отметить, что текст привилея писал, вероятнее всего, Лев Сапега — собственноручно и, кажется, в спешке, потому как допустил досадную ошибку. В Статуте указано, что штраф за его незаконное издание составляет 5000 тысяч (sic!) венгерских флоринов [48, с. 13]. Словами он не иначе как еще раз продублировал числовое значение величины штрафа, ведь предположить наличие суммы в пять миллионов у частного лица невозможно, эта сумма была равна годовому бюджету Османской империи — одного из самых могущественных государстсв того времени.

Как видим, ошибки допускают все, даже великие, другое дело — что это за ошибки, заслуживают ли они прощения и прощаем ли мы их.

Издание Статута вопреки нормам Люблинской унии — одно из значительнейших событий в истории ВКЛ. Говоря языком фактов, прежде всего стоит отметить, что Статут в течение двухсот лет считался одним из самых совершенных сводов законов в Европе и одним из самых демократичных. По сути, он был конституцией аристократической республики. Статут перевели на польский, немецкий, украинский, русский, латинский и французский языки. Один из историков права так оценил этот труд Льва Сапеги: «Он (Статут) завершил кодификацию права в Великом княжестве. По совершенству и логической завершенности ему не было равных в Европе того времени. А провозглашение идеи верховенства права в период феодализма свидетельствовало о зарождении новой государственно-правовой теории» [78, с. 26] (пер. наш — Л. Д.).

Статут 1588 года о сущности государственной религиозной политики ВКЛ говорил следующее: «Поскольку в стране существуют немалые различия в отношении христианской веры, мы, стремясь предупредить опасные столкновения между людьми на этой почве, которые наблюдаются в других королевствах, обещаем, присягая верою и совестью за себя и потомков наших, что мы, разные по вероисповеданию, будем всегда хранить мир между собой, а не проливать кровь в церквях, не наказывать изъятием имущества, лишением чести, казнями и изгнанием, не содействовать в этом никому, а наоборот, если бы кто хотел кровь пролить, защищать от этого. Такова обязанность всех…» [60, с. 43] (пер. наш — Л. Д.).

И действительно, в белорусско-литовском государстве, как ни в одной иной стране мира, наблюдалось не только наличие различных религиозных течений, но и мирное их сосуществование. Это относилось и к трем главным ветвям христианства, и к мусульманству и иудаизму. Зная, какую опасность для спокойствия страны таит в себе такое многообразие конфессий, правительство ВКЛ всегда очень внимательно относилось к межконфессиональным конфликтам. Цитируемый выше отрывок Статута устанавливал принцип толерантного отношения к различным вероисповеданиям, гарантировал верующим равные права. Однако отсутствие господствующей (государственной) религии в Княжестве со временем могло стать серьезным испытанием для существования государства вообще. Борьба различных группировок за главенство своей конфессии способна была расколоть народ на враждующие лагеря. Их противостояние могло свести к нулю ранее достигнутые успехи в вопросах веротерпимости и толерантности.

Двумя основными направлениями христианства в ВКЛ были католичество и православие. От компромисса между ними в большой степени зависел гражданский мир в государстве. Флорентийский собор 1439 года сформулировал реалистичную программу объединения западного и восточного течений христианства под руководством римского понтифика в виде унификации управления и догматики при сохранении традиционных для каждой из церкви ритуалов и форм богослужения.

Попытки пойти в этом направлении в ВКЛ предпринимались задолго до рождения Льва Сапеги. В частности, еще один из его предков, Иван Богданович Сапега, где-то в 1491 году брал на себя обязанность построить новую приходскую церковь Святого Духа в Иказни, под Браславом. Эту церковь по окончании строительства должен был освятить католический епископ. При этом предполагалось, что одинаковое право справлять службы в ней будут иметь священники как католические, так и православные, которые руководствуются вторым латинским обрядом. Слушать службы разрешалось и католикам, и русским, вступившим в унию с Римом [10, с. 3].

Однако все попытки установить церковную унию в ВКЛ терпели фиаско. При этом деятелей, которые накануне нового века желали войти в историю в качестве объединителя церквей, меньше не становилось.

Одним из наиболее рьяных исполнителей этого был сын знаменитого Константина Острожского — Константин Василий. Имя его отца, выдающегося воина, было широко известно. В 1514 году он разгромил под Оршей почти втрое превосходящее войско московского князя, за что его прозвали вторым Ганнибалом. Как свидетельствует надпись на его могильной плите, гетман шестьдесят три раза побеждал своих врагов в открытом бою. Род Острожских был одним из богатейших в Речи Посполитой, и Константин Василий воспитывался в невероятной роскоши. Назван он был в честь родителя. На этом все совпадения между отцом и сыном заканчиваются. Он не мог похвастаться ни воинскими успехами, ни государственными делами. Наоборот, из писем польских королей о нем известно как об особе, неоднократно заслуживавшей упреки в ненадлежащей заботе о назначенном ему воеводстве, в оставлении киевского замка в упадке, так что Киев очень часто подвергался нападениям татар. К тому же он не всегда выплачивал в казну причитающиеся налоги. В молодости среди прочих дел помог князю Дмитрию Сангушко выкрасть и силой вывезти за границу племянницу. Некоторые историки говорят о нем как о суетливом и чрезмерно высокомерном барине [95, с. 256]. Но благодаря своему состоянию (ему принадлежало двадцать пять городов, десять местечек и шестьсот семьдесят деревень, которые ежегодно давали прибыль более миллиона золотых) Константин Василий был одним из наиболее влиятельных магнатов в конфедеративной Речи Посполитой.

С детства ему ставили в пример его отца. Родные часто указывали на безделье молодого магната, который в полной мере почивал на родительских лаврах. Чего может хотеть тот, у кого все есть? Понятно, только славы! С течением времени в его голове укоренилась идея, что он должен совершить нечто необычное, что сделает его таким же знаменитым, каким был его отец.

Константин Василий жаждал оставить след в истории. Ему шел уже шестьдесят восьмой год. Как говорят, у него мысли были за мечтами, а смерть стояла за плечами. Церковная уния — как раз то дело, на которое он положил глаз. Уния была его последним шансом превратить мечту в реальность и лечь в могилу равным по значимости деяний своему отцу.

Надо сказать, что мания величия князя Острожского иногда приносила и добрые плоды. Среди великих дел Константина Василия — открытие Острожской академии и издание знаменитой Острожской Библии. Надеясь обрести бессмертие, Константин Василий Острожский еще где-то в 1593 году разработал собственный проект религиозной унии [37, с. 5]. Однако после того как из восьми вариантов римским первосвященником был избран иной, князь покинул ряды приверженцев унии и превратился в ее ярого противника. Похоже, сама жизнь подсказала Острожскому, что в историю можно войти не только творцом новой религии, но и защитником старой.

28 января 1595 года во Львове были одобрены условия церковной унии. Принятый вариант значительно отличался от предложений киевского князя. Острожский счел себя прилюдно униженным. Проект, разработанный церковными деятелями, он расценил как прямой вызов. С этого момента князь Острожский считает идею унии скомпрометированной в результате тайного сговора нескольких епископов. Он энергично пытается воспрепятствовать ее принятию. Князь глубоко потрясен таким предательством, ни слова киевского митрополита Михаила Рагозы и епископа Ипатия Потея, ни льстивые письма короля не имеют на него никакого влияния.

О своем возмущении Острожский говорит в послании к жителям страны православного вероисповедания. В нем киевский воевода и одновременно староста Волынской земли называет действия православных епископов бесстыдными и незаконными, дает клятву оставаться преданным православному вероисповеданию и призывает к этому всех верующих [126, с. 39, 40].

Послание произвело неизгладимое впечатление на православный люд Речи Посполитой. Это и не удивительно, магнат был опекуном почти тысячи православных церквей и пользовался уважением и авторитетом, едва ли не большими, чем сам митрополит [9, с. 27].

В каждой из тысячи церквей, которым жертвовал время от времени денежные средства Острожский, его послание неоднократно доводится до сведения православных верующих. Предстоящему объединению готовится широкое противодействие среди православного населения.

Но Острожскому этого мало. Не довольствуясь только словом, он переходит к действиям и вербует союзников. Во-первых, обращается к съезду протестантов Речи Посполитой в Торуни с призывом к вооруженному протесту против «католической интриги» короля, который, поддерживая унию, нарушает свободу вероисповедания, а значит, и действующее законодательство. Во-вторых, заявляет о готовности выставить собственное большое войско в защиту православия [9, с. 27]. Над страной нависла реальная угроза гражданской войны.

Правительственными кругами деятельность князя рассматривается как серьезный вызов. Ответственный за внутреннее спокойствие государства Лев Сапега вынужден взять в руки перо и бумагу. Он должен предупредить своего дальнего родственника, князя Острожского, о возможных последствиях его чрезмерного честолюбия [52, с. 45, 46]. «Отношение к церковному воссоединению, — пишет Лев Сапега, — это ваше личное дело. Но как можно ругать Папу, называть его антихристом и неприятелем Сына Божия, оскорблять всех католиков и святую веру, угрожать королю покушением на его жизнь и утратой королевства, приравнивать его к еретикам и очернителям величия Божьего и подстрекать протестантов против католиков! А поскольку король — католик, то пугаете его, угрожаете выставить против него двадцать тысяч солдат… Всего этого, мой милостивый господин, не надо было совершать. А я сам, хотя и благосклонный слуга и кровный вашей княжеской милости, но того одобрить не могу и сердечно переживаю, что все это от вас исходит».

Сапега просит Острожского прекратить незаконное распространение в Великом княжестве различных грамот, текст которых не согласовывался с королем Сигизмундом и не скреплялся государственной печатью, и оставить, наконец, в покое одного из приверженцев унии — владимирского и луцкого епископа Ипатия Потея, перестать угрожать ему физической расправой.

«Ради Бога прошу, советую и предупреждаю, — подчеркивает Сапега, — чтобы ваша милость оставили его в покое. Ведь король, верховный господин и защитник всех духовных лиц как римской, так и греческой религии, не допустит, чтобы кто-то кому-то действовал во зло. За это каждый преступник получит по заслугам. Его величество король хочет и будет всех любыми доступными средствами от любого насилия, обиды и угнетения защищать».

Ссылаясь при этом на свой горький опыт взаимоотношений с Сигизмундом Вазой, Сапега советует Острожскому не конфликтовать с монархом: «Хотя меня и самого нередко заносит, но сейчас не время».

Однако прислушиваться к советам Льва Сапеги Константин Василий не стал. В конце 1594 года на Украине поднялись казаки во главе с Северином Наливайко. В молодости последний служил сотником в казацком «надворном войске» — личной охране князя Острожского. На его же стороне в 1593 году принимал участие в подавлении восстания казацкого гетмана Криштофа Косинского. Пользуясь покровительством князя, Наливайко нередко совершал нападения на имения панов и духовных лиц, враждебных православию. На флаге Наливайко были вышиты слова «Мир христианству, а на зачинщиков Бог и крест». Выглядело все так, как будто казаки выступают защитниками православия. Заняв Петриковичи (современный Петриков), казаки заказали по всей округе «подарки собе давать». Когда из соседнего Слуцка не прислали отступного, то своевольная казачья братия в две тысячи лиходеев 6 ноября штурмом взяла Слуцкий замок [71, с. 258]. Никогда раньше казаки злодейским образом не живились на землях Великого княжества. Подозревали, что на мятеж против церковной унии Наливайко поднялся при подстрекательстве князя Константина Василия.

Пока паны-рада литовские совещались, как быть, Наливайко под носом у вельможных панов оставил Слуцк, прихватив с собой двенадцать орудий и облегчив карманы местных горожан на пять тысяч коп грошей. И пока паны не могли решить, с чего начать, Наливайко 13 декабря (по новому стилю) занял Могилев. Хуже самых лютых врагов вырезали «место славное». О варварской жесткости казаков повествует хроника: «Пришла банда Наливайко. Неизвестно, почему это произошло, то ли от безделья, то ли по московскому указу — крепкого мира с Москвой в то время не было. Старики часто с негодованием вспоминали Наливайко. Не стирались эти события из людской памяти, ибо понаделала эта саранча в новопостроенном и обитаемом городе бед невыносимых и пролила крови немало. Этот Наливайко Могилев разграбил и церкви сжег» [35, с. 287] (пер. наш — Л. Д.).

Другой хронист указывал, что «…в год от Рождества 1595-й, месяца ноября, 30-го числа, в понедельник за неделю перед святым Николаем, пришел Северин Наливайко, с ним было 2000 казаков, 14 орудий. И Могилев, место славное, благочестивое, дома, магазины, замок сожгли, всех домов — 500, а магазинов с товарами большими — 400, местных жителей, бояр, людей почтительных, и мужчин и женщин, и детей малых, побили, порубили, дома и магазины разграбили» [6, с. 235] (пер. наш — Л. Д.). Вот так ответил на дружеские советы Льва Сапеги его кровный родственник князь Острожский. Хотя формально никакого отношения к этому не имел.

Рана была нанесена Сапеге чувствительная, тем более что он был старостой могилевским. Растерянность сквозит в его посланиях к виленскому воеводе и великому гетману Криштофу Радзивиллу Перуну: «Холопы, подданные наши, нападают, уничтожают все, воюют, господствуют над нами, а у нас как будто связаны руки: не только не можем отплатить им, но даже и защититься от них» [71, с. 258] (пер. наш — Л. Д.). Тем временем сам великий гетман отсиживался в Койдановском замке и только сетовал на казаков, из-за которых не мог отправиться на охоту в минские леса.

Наливайко пробыл в Могилеве две недели, а когда услышал, что гетман с большим войском и орудиями двинулся к Могилеву, перешел из Могилевского замка на гору Ильинскую [6, с. 236].

Битва на Буйничском поле около Могилева между войском ВКЛ и казаками решительной победы никому не принесла. Однако было очевидно, что возмутителей спокойствия ждет смерть. Через некоторое время так оно и случилось. В том же 1595 году литовское войско в селе Лубны на речке Суле казаков разбило. Сначала отрубили голову Савулу, Чулка (Панчоху) четвертовали, а Северина Наливайко, поймав на седьмую субботу, послали к королю. Там же его, замуровав, держали до осени, а на Святые Покрова тоже четвертовали [6, с. 236].

Открытое сопротивление унии было подавлено мечом. На время князь Острожский охладил свой пыл, но от самой идеи противодействия не отказался. Когда было объявлено, что для окончательного решения вопроса созывается собор в Бресте, он поспешил в том же месте и в то же время провести второй собор, в противовес первому, и приказал прибыть на него православным священникам, которые тем или иным образом материально зависели от него. Сам семидесятилетний старик прибыл в Брест в полном военном облачении во главе большого отряда.

Чтобы сохранить мир и обеспечить спокойствие, король направил на Брестский собор великого маршалка литовского Николая Радзивилла Сиротку, канцлера великого литовского Льва Сапегу и подскарбия Дмитрия Халецкого. Первым прибыл Николай Радзивилл Сиротка и объявил, что остальные королевские послы, Сапега и Халецкий, не приедут вовсе. Острожский воспринял это как намеренное оскорбление. Вероятнее всего, королевские эмиссары хотели выяснить, насколько далеко готов зайти киевский воевода, поэтому припозднились. Появившийся на следующий день Лев Сапега имел личную довольно продолжительную беседу с Острожским. Канцлер решительно потребовал убрать из помещения, где проходили заседания собора, вооруженную шляхту из окружения князя, поскольку она заставляла нервничать участников собора. Острожский вынужден был приказать своим головорезам удалиться. Но на последовавшие угрозы Льва Сапеги обратился к пану канцлеру и пану подскарбию, «чтобы те ему именем его милости короля не угрожали, так как он и веру, и долг своему государю сохраняет и род его древний, а не новый. И поэтому пусть их милости угрожают ему от своего имени. И если они к нему имеют претензии, то он готов явиться к ним на дуэль в любое место, которое они назначат» [6, с. 232, 233] (пер. наш — Л. Д.).

Намеки на новый род — камень в огород Льва Сапеги, который первым из своего рода занял одну из высших должностей в Княжестве. Сапега с Халецким пропустили слова семидесятилетнего старика про дуэль мимо ушей, хотя первому совсем неприятно было слышать упреки в худородности прилюдно. Однако правда есть правда, даже если порой она горька. Сапега понимал, что Острожский в желании настоять на своем готов использовать не только все свое могущество, но и, в случае чего, принуждение — военную силу. Готовность старого князя персонально сойтись с ними в поединке окончательно убедила их, что Острожский в своем намерении стать великой исторической личностью потерял разум. Терпеть и дальше претензии старого магната, который угрожал служителям церкви оружием в случае, если принятое ими решение его не устроит, не было сил.

Смешной казалась и угроза Острожского лишить сана митрополита и епископов: это было вне его компетенции.

Когда не осталось сомнений, что с тщеславным магнатом договориться не удастся, собор решили проводить без представителей Острожского. 8 октября (18-го по новому стилю) долгожданное решение об объединении церквей было вынесено. По этому поводу в Брестком замке подскарбий Дмитрий Халецкий давал торжественный обед. Князь воевода Волынский и много волынян и подолян планировали быть на обеде у пана подскарбия. Но их не пригласили на торжество, чем немало унизили [6, с. 233].

Казалось, большое дело было сделано, но мало кто знал, как эта уния в рамках одной страны будет воплощаться в жизнь. Многие надеялись, что униатские деятели, правительство примут к руководству принцип добровольности и станут придерживаться действующих законов, которые были спущены великокняжеской и королевской властью православным верующим. Похоже, эту иллюзию разделял даже такой мудрый и опытный политик, как Лев Сапега. Но реальная действительность обманула эти надежды [45, с. 15].

Чрезмерно амбициозные деятели встречались не только среди приверженцев православия, немало их было и среди сторонников унии. Например, полоцкий архиепископ Иосафат Кунцевич начал насильственными средствами принуждать православных к переходу в униатство. Его епархия занимала огромную территорию на востоке ВКЛ с городами Полоцком, Витебском, Оршей, Могилевом, словом, там, где давно укоренилась православная вера. Чтобы быстрее достичь поставленной цели, Кунцевич не гнушался метода кнута. Когда жители Могилева закрыли перед ним городские ворота и не впустили его в город, он пожаловался Сапеге на насилие.

За неподчинение решению суда, которое подписал Лев Сапега 22 марта 1619 года, на Могилев был наложен огромный денежный штраф. Все православные храмы вместе с имуществом по приказу канцлера передавались под власть Кунцевича. Дальнейшее неисполнение судебного решения грозило жителям Могилева новым штрафом в двадцать пять тысяч золотых [52, с. 49].

Однако, несмотря на это, ситуация начала выходить из-под контроля. Могилев не желал выполнять приказы, в том числе и своего старосты Льва Сапеги. Кунцевич продолжал наступление. Через некоторое время он насильно закрыл все православные церкви. В сенат посыпались жалобы на Кунцевича. В одной из них православные жители писали: «На Белой Руси архиепископ полоцкий оставляет закрытыми и опечатанными в течение пяти лет православные церкви Орши и Могилева. Жители Полоцка и Витебска не имеют в городах даже простого здания для богослужений, вынуждены по воскресеньям и праздничным дням выходить для богослужений за городские стены, в поле, да и то без священников, потому что им запрещено иметь их в городе и округе. Бедный люд, не желая признавать иного вероисповедания, кроме того, в котором родился, поставлен в необходимость возить своих детей на крестины на расстояние десяти миль и более, и это длительное и трудное путешествие приводит к тому, что некоторые младенцы умирают не крещенными. Наконец, вот дело невероятное, варварское и жестокое. В предыдущем году, в том же белорусском городе Полоцке, упомянутый полоцкий епископ-отступник И. Кунцевич приказал выкопать из земли тела православных, похороненных недавно за церковной оградой, и выбросить из могил христианские останки на съедение собакам, как мертвую падаль» [87, с. 326].

Наверняка, когда Сапега узнал об этом происшествии, волосы зашевелились у него на голове. Плохо кончит такой священник. Православные уже неоднократно посылали за помощью к запорожским казакам. Снова запахло религиозной войной.

Сапега обратился к Кунцевичу с письмом, в котором потребовал прекратить бесчинства. Соблюдая внешние приличия, но едва сдерживая гнев, и это хорошо видно из содержания письма, 12 марта 1622 года Сапега пишет полоцкому архипастырю: «Признаюсь, что и я сам принимал активное участие в деле унии и что было бы недальновидно оставить это дело, но никогда на ум мне не приходило то, что Ваша честь будет действовать такими жестокими методами… Вместо радости, Ваша уния дала нам только заботы, тревогу, волнения, и так нам опостылела, что мы желали бы лучше остаться без нее… Если, упаси Боже, Отечество наше содрогнется (а Вы своим упорством прокладываете к этому широкую дорогу), что будет тогда с Вашей унией?.. Король приказал Вашей милости снять печати и открыть церкви в Могилеве… Если же после этого напоминания вы это не сделаете, то… я сам лично прикажу их открыть и отдать церкви православным. Евреям и татарам разрешено иметь в нашей стране свои синагоги и мечети, а вы закрыли христианские церкви! Поэтому и ходят везде слухи, что православные лучше хотят быть в подданстве турецком, чем терпеть издевательства над своим вероисповеданием и своей совестью» [104, с. 329–332].

Об усилении охраны Сапега отвечает: «Что касается опасности, угрожающей Вашей жизни, то на это надо ответить так: каждый сам бывает причиной своего несчастья».

Предупреждения Сапеги полоцкий архиепископ оставил без внимания. Он упорно продолжал добиваться своего. Когда-нибудь это должно было закончиться. И, действительно, после очередного конфликта с православными Кунцевич был зверски убит в Витебске. Его тело бросили в Двину. Папа Римский в письме к королю Сигизмунду Вазе потребовал жестоко наказать убийц и сообщил, что будет рассмотрен вопрос о канонизации Иосафата Кунцевича. Похоже, новой религии срочно требовались святые. И Кунцевич прекрасно подходил на эту роль.

Вершить суд над убийцами архиепископа король направил, конечно же, Сапегу. Он ехал в Витебск как на войну, имея с собой довольно сильную, собранную из всадников и солдат охрану (поскольку опасался нападения казаков) [106, с. 360].

За три дня состоялся скорый суд, и приговор был тут же приведен в исполнение. Двум местным бургомистрам отрубили головы, а вместе с ними лишили головы и восемнадцать местных жителей, их имения конфисковали. Около сотни витеблян, которые бежали от королевского правосудия еще до приезда Сапеги, были осуждены на смерть заочно, имущество их тоже было изъято. Витебск был лишен привилегий. Ратуша — символ городского самоуправления — и два православных храма были до основания разрушены на глазах у всех, иные наказания комиссарский суд под председательством Льва Сапеги оставлял на волю короля [105, с. 360].

Жестокость, с которой наказали убийц Кунцевича, одобрил сам Папа Римский. И хоть это отнюдь не радовало Льва Сапегу, для многих он останется в истории активным приверженцем унии на землях Княжества и жестоким судьей. Уже через несколько лет после смерти Льва Сапеги и короля Сигизмунда Вазы их образы будут приходить православному священнику Афанасию Филипповичу во сне. И будет он видеть, как горят в огненной печи ада два главных виновника введения унии — король и Сапега. (Кстати, сам А. Филиппович трагически закончит жизнь и тоже будет канонизирован, но уже православной церковью.)

Что касается Константина Василия Острожского, то можно считать, что его мечта сбылась: знаменитый украинский историк Н. Костомаров включил главу о нем в свою «Русскую историю в жизнеописаниях ее главнейших деятелей».

Льва Сапегу, который в большинстве случаев старался придерживаться золотой середины и принципов государственной целесообразности, без сомнения, нужно зачислить в число энтузиастов благого дела — попытки создания национальной религии и церкви. Во второй половине ХVII века восемьдесят процентов населения ВКЛ исповедовало униатство.

По образному выражению польского правоведа XVII века Якуба Пшитульского, канцлер — это глаза, уши и руки короля. Однако, если бы ясновельможному пану Льву Сапеге выпала возможность прочитать то, что о нем написали современные белорусские писатели и исследователи, он, наверное, во многих случаях был бы немало удивлен. Например, тем, будто бы, заступив на должность канцлера в 1589 году, он был назначен вторым лицом в белорусско-литовском государстве [3, с. 96]. Из этого утверждения можно сделать вывод, что пост канцлера был следующим по значимости после монарха — великого князя ВКЛ, или первым должностным лицом среди державцев (чиновников). Однако согласиться с такой точкой зрения нельзя, и некоторым биографам следовало бы знать, что вторым человеком в государстве не назначают, влияние на государственные дела обретают: хитря, интригуя, проливая кровь, сражаясь с оружием в руках — прибегая к любым способам.

Тем не менее, услышав слово «канцлер», мы в первую очередь вспоминаем имя Льва Сапеги. Что это — штамп, стереотип? Почему это имя, а не какое-то другое? За время существования Великого княжества Литовского пост канцлера занимали двадцать два человека, между прочим, еще два из них носили такую же фамилию. Почему все-таки первым приходит на ум ясновельможный пан Лев Сапега? Может, потому, что поставил абсолютный, никем более не побитый рекорд по продолжительности нахождения на этом ответственном посту? Почти тридцать четыре года он правил свою должность в качестве великого канцлера. Цифра эта впечатляет, только в его карьере она не самая значительная. Гораздо больший срок — сорок восемь лет подряд — он был представителем Великого княжества в сенате — высшем законодательном и представительном органе конфедеративного государства Речи Посполитой. Но почему-то о нем как о сенаторе мы не говорим. Может, имя Сапеги как-то само собой отождествляется с должностью канцлера благодаря едва ли не главному делу его жизни — созданию новой редакции Статута ВКЛ, которая была утверждена во время его канцлерствования? Нет, это предположение не может удовлетворить нас, так как не соответствует реальному положению вещей. Как мы уже знаем, третий Статут ВКЛ (1588 года) был утвержден и издан, когда Лев Сапега был подканцлером, то есть заместителем великого канцлера литовского.

Пожалуй, нужно более детально разобраться в иерархии должностей Великого княжества, так как путаница в них и множество версий относительно места канцлера в пирамиде власти ВКЛ делает многие ответы на поставленный вопрос спорными или двусмысленными, а потому неудовлетворительными.

Белорусские исследователи всегда подчеркивают исключительность роли, которую играл канцлер во властных структурах ВКЛ, но каждый автор по-своему определяет значение и место этой должности. Наибольшую сумятицу в вопрос вносят писатели. Разумеется, неумышленно, их действия продиктованы самыми лучшими намерениями, но началось все именно с них.

По мнению одного из биографов, еще в 1623 году Сапега добровольно сложил с себя полномочия канцлера. Случай беспрецедентный, чтобы вельможа при жизни отказался от такого поста. Возможно, Сапега разочаровался в политике Сигизмунда и свое несогласие с королем выразил уходом с канцлерской должности, чтобы впредь не становиться заложником политических требований высшей власти [71, с. 426, 427].

Эта позиция является одной из самых растиражированных и… ошибочных. Она основывается на том, что великий канцлер литовский — высшее должностное лицо ВКЛ. Очевидно, ее сторонники, прежде всего, исходят из того, что канцлерская должность была наивысшей среди гражданских чиновников Российской империи [125, с. 337], а в федеративной Германии канцлер до сих пор является главой правительства [121, с. 544]. Но не следует безоговорочно переносить особенности правового положения канцлера в других странах, тем более в различных эпохах, на ситуацию в ВКЛ.

Схожую ошибку допускают и другие исследователи. Например, один из историков пишет: «В 1589 году Лев Иванович занял наивысшую в своей державе должность канцлера» [43, с. 2] (пер. наш — Л. Д.).

Писатели порой идут еще дальше, отдавая канцлеру первое место в государстве. Один из них устами своего героя говорит: «Первому лицу в государстве не прикажешь. Для такого дорогу, когда нужно, перенести и в другое место могут» [73, с. 117] (пер. наш — Л. Д.). Никаких особых доказательств в поддержку своей позиции эти авторы не приводят, что, в конце концов, и не удивляет, ведь это не дело писателей. Существуют и другие взгляды. Например, в начале ХХ века В. Ластовский в работе, которая получила название «Очерки из белорусской истории», отмечал, что канцлер — это вторая после виленского епископа должность среди панов-рады. Мнение В. Ластовского основывается на анализе документов государственной канцелярии ВКЛ, где подпись канцлера стоит второй после подписи виленского епископа. Однако в этой же работе он отмечает, что канцлерская должность первая после гетманской [31, с. 70].

Все же второе утверждение В. Ластовского больше соответствует реальному положению дел, ведь первенство подписи виленского епископа на документах правительства (панов-рады ВКЛ) объясняется просто: являясь представителем господствующей религии, он своей подписью первым свидетельствовал, что документ угоден если не богу, то как минимум церкви. Отказавшись поставить подпись, виленский епископ мог перечеркнуть любое решение панов-рады. Так вот почему Лев Сапега в течение почти десяти лет боролся за назначение на виленскую кафедру уроженца ВКЛ Бенедикта Войны и был против кандидатуры поляка Бернарда Мациевского! Очень уж значимой была подпись святого отца. Скрепляя ею документ, виленский епископ придавал ему силу и выражал одобрение от лица римского первосвященника. В Европе, которую сотрясали религиозные войны, и особенно в ВКЛ, где сосуществовали разные религиозные течения, благословение решений правительства со стороны церкви было чрезвычайно важным.

Вторым по значимости после маршалка великого или земского считает пост канцлера доктор исторических наук А. П. Грицкевич [13, с. 94]. По его мнению, круг обязанностей канцлера совпадает с функциями, которые в современном государстве выполняют министры внутренних и иностранных дел. Но если исходить из аналогии, то ни министр внутренних, ни министр иностранных дел в современных государствах, как правило, не являются председателем правительства (или первым министром).

В полной мере нельзя согласиться ни с одной из вышеперечисленных точек зрения. Нужно хорошо знать Льва Сапегу, который всю жизнь посвятил борьбе за власть, мечтал весь свой род поднять на недосягаемую высоту. Быть вторым, пусть даже после великого князя? С таким раскладом Сапега не смирился бы никогда.

Думается, к исторической правде все же ближе историки, а не писатели, в том смысле, что de jure великий канцлер был вторым (или даже третьим) лицом среди панов-рады ВКЛ. Определять же конкретную роль каждого канцлера в решении государственных дел без учета его личности не имеет смысла, поскольку многое зависело от способностей и влияния человека, занимавшего этот высокий пост. Главный вывод, который необходимо сделать, — должность канцлера в любом случае вторая. И подтверждение тому — дальнейшие действия Льва Сапеги, которые отвечают на поставленный современными писателями вопрос и распутывают клубок противоречий.

Если должность канцлера была наивысшей в Княжестве, значит, она давала максимум возможностей для продвижения собственной политики. Тогда почему в 1623 году пан Сапега добровольно от этой должности отказывается?

Права Сапеги как канцлера, несомненно, были довольно велики, но кое в чем ограничены. Это обусловливалось тем, что согласно статутам ВКЛ, в том числе и третьему, над которым трудился и сам сиятельный пан, в Княжестве действовала система сдержек и противовесов — основа государственного строя любого правового демократического государства. Великий канцлер был подконтролен сейму и шляхте, которая выбирала и направляла на сеймы своих представителей для решения наиболее значимых государственных вопросов.

Одной из важнейших обязанностей канцлера была та, которую поляки называют «быть королевскими устами». Другими словами, канцлер говорил от имени короля. Последний никогда не произносил речей на сейме или аудиенциях для иностранных послов. За него это делал канцлер. Он принимал участие в заседаниях сейма, будучи посредником между собранием и монархом: представлял сейму предложения короля по вопросам, которые должны были обсуждаться, а на заседаниях сейма произносил речь перед депутатами от имени правителя. Ту же роль канцлер играл во время аудиенций. Эти обязанности требовали от него не только способности аргументировать свою позицию, но и смекалки, дипломатической ловкости, досконального знания права. Канцлер должен был прекрасно ориентироваться во всех государственных делах — внутренних и внешних, хорошо знать практику делопроизводства и международный язык — латынь, владеть ораторским искусством, уметь убеждать людей. Память о таких канцлерах жила долго. Умная, содержательная речь незамедлительно передавалась из уст в уста, ее записывали и цитировали как образец риторики, на нее ссылались в своих трудах хронисты. Например, вот такими словами был увековечен один из наиболее знаменитых канцлеров: «Если ему от имени короля приходится говорить, он сначала смотрит в землю и как пень стоит, а потом глаза поднимает, не шевелясь ни в правую, ни в левую сторону туловищем и рукой или ногой не двинувшись да бороды не потягивая, начнет говорить, и слова из уст его плывут как бы наводнение, как потоп, который, когда уже наступает, сметает все на своем пути, ломает заборы и скотину, дома, бревна и все, что попадется ему на пути, несет в море» [19, с. 81].

Канцлер был вправе не скреплять большой государственной печатью то или иное решение высшей власти, которое противоречило действующему законодательству. Однако для такого шага всегда требовалось личное мужество. Кому нужны лишние неприятности? Ведь ссоры с королем и великим князем, как правило, к добру не приводят. Лев Сапега обладал мужеством и порой говорил «нет» незаконным действиям монарха, как, например, в случае с отказом утвердить решение короля о назначении в качестве епископа виленского поляка Бернарда Мациевского. Но хорошо известны и другие случаи, когда проще было подчиниться злоупотребляющему своим положением властителю, чем потерять должность. Нечто подобное допускали и другие фигуры на этом посту. Предшественник Сапеги Астафий Волович, сначала не подчинившийся приказу Стефана Батория скрепить государственной печатью привилей на основание иезуитской академии в Вильно, под угрозой потери должности вынужден был отдать печать разъяренному королю [69, с. 55]. Преемник Сапеги, следующий по очереди канцлер Альбрехт Станислав Радзивилл, уступил требованиям короля Владислава Вазы и утвердил привилеи для православной церкви [25, с. 68, 69]. В таких случаях также срабатывала система сдержек и противовесов: хоть привилей на канцлерскую должность и давался пожизненно, подписывал его все же верховный держатель власти — монарх, поэтому выполнять свои обязанности канцлеру и чиновникам приходилось в довольно сложных условиях.

Понятно, что любому из державцев хотелось иметь максимум свободы для осуществления своих замыслов. Не был исключением и Лев Сапега. Чем больше власть — тем сильнее искушение. Наверное, уступчивость канцлеров можно обосновать тем, что они не получали от государства денег за исполнение служебных обязанностей. Значительно позже — на сейме в 1775 году — это положение частично исправили, да и то лишь для светских канцлеров, посчитав, что духовные лица, занимавшие канцлерскую должность, могут прокормиться с церковных имений.

Все же канцлер от своей должности имел определенный доход. Как правило, это были подношения тех, кто получал привилеи на должности, особенно частных лиц. У канцлера зачастую была возможность манипулировать находящими в канцелярии королевскими и великокняжескими документами. Просители всегда благодарили за быстрое решение дела [19, с. 81]. Если же попадался недогадливый клиент, с ним поступали не очень вежливо. Иногда это было не просто злоупотребление, а прямое давление, особенно если соперник оказывался слабее. Нередко канцлеры использовали свое служебное положение ради корыстного обогащения. Например, автор Баркулабовской летописи отмечает: «В год 1600-й, месяца августа 8-го дня, с понедельника на вторник, пан Лев Сапега, канцлер ВКЛ, староста могилевский, распорядился, чтобы слуги его милости господин Голубицкий, урядник печерский, и Ян Рожновский село Требухи вернули Могилевскому замку. А то владение испокон отдано князьями Буйницкими монастырю Печерскому Святой Богородицы до самой речки Дубровны. То все Буйничские земли были» [6, с. 244] (пер. наш — Л. Д.). Хронист, фиксируя этот факт, не стал особо распространяться о незаконности приказа канцлера, ибо такие комментарии были чреваты серьезными неприятностями. Но мысль свою выразил для потомков просто и точно.

Однако не всегда слабый падал ниц пред канцлером. В начале ХVII века жил в Минске мытник (сборщик торговых пошлин) Масленко. Он отказался вернуть таможенный устав, печать и сундук с деньгами, когда канцлер Лев Сапега решил отдать его должность другому. Масленко заупрямился, причем с юридической стороны его аргументы были безупречными: «Я господину канцлеру не служу и писем его не слушаю, и ваш арест меня не заботит и того ареста не принимаю» [4, с. 8] (пер. наш — Л. Д.). Очевидно, место было хлебное, потому и проявляли чрезмерное упрямство в этом вопросе как канцлер, так и мытник. Один не желал уступать свою должность, а другому очень уж хотелось отдать ее нужному человеку. При этом следует отметить, что мытники подчинялись воеводам, а не канцлеру. Этот пример наглядно показывает, что знатоками законов в Княжестве были не только вельможные паны.

Кстати, родственники Льва Сапеги порой ставили его в очень неловкое положение. Иногда даже попахивало международным скандалом. Например, вот такое письмо от 21 апреля 1601 года прислал канцлер своему родному брату Андрею, старосте оршанскому: «Тот немец или англичанин, которого ты мне, ваша честь, в Орше передал, рассказывает, что у него забрали немало его вещей: это кобура (на седле) со стеклянными бутылками, а в той кобуре в потайном ящике было двадцать шесть червонных золотых и один португал… из ящика взяли у него тринадцать талеров, два червонных золотых и золотое кольцо» [20, с. 33, 34] (пер. наш — Л. Д.). Местные воры обокрали англичанина до нитки: забрали пять пар перчаток, отделанных жемчугом и золотыми позументами, десять локтей золотых покрывал, бобровую шляпу, большую оловянную фляжку, мушкет с пороховницей, шпагу, турецкое полотенце, чернильницу и другие мелочи. Но что самое удивительное, сделали это слуги господина Кублицкого, подстаросты оршанского, прямого заместителя Андрея Сапеги. Запуганный и оскорбленный англичанин обратился за помощью к канцлеру, который сам, недавно возвращаясь из Московии, был приблизительно таким же образом встречен местными (русскими) властями. Поэтому не мог не указать Сапега своему родному брату, что его подчиненные, вместо того чтобы защищать людей от ростовщиков, преступников и воров, занимаются разбоем на дорогах.

Однако вернемся к карьере Сапеги. Что касается политического олимпа, взойти на который он имел целью, Сапега не только в мечтах пошел дальше своих родственников, но и в поступках. Если не первый в Княжестве, то хотя бы равный государю — приблизительно такую высоту обозначил для себя сиятельный пан. Только этим можно объяснить действия, предпринятые им в период с 1621-го по 1623 год.

После смерти Яна Кароля Ходкевича, его свата и конкурента в борьбе за влияние на короля Сигизмунда Вазу, Лев Сапега идет на беспрецедентный шаг: он отказывается от должности канцлера, на которую, заметим, имеет пожизненный привилей и с которой его связывает почти тридцать четыре года добросовестной службы, более того, уступает эту должность Радзивиллам, способствуя еще большему укреплению позиций своих соперников. Некоронованные правители ВКЛ хоть и продвинули его по службе, сами не перестают мечтать о безраздельном господстве в Княжестве. Предполагается, что такой подарок бывшего воспитанника и приятеля по детским играм должен вызвать самые радостные чувства. Однако ни одного доброго слова в воспоминаниях Станислава Альбрехта Радзивилла о его предшественнике не найдется.

После отказа Сапеги от должности канцлера между ним и Радзивиллами завязалась настоящая политическая драка. Так в чем же дело? Ответ очень прост. Сложить с себя полномочия Лев Сапега мог только в исключительном случае. Как раз таким случаем стала внезапная смерть воеводы виленского и гетмана великого литовского Я. К. Ходкевича под стенами Хотинского замка. Внимание пана Сапеги привлекли высвободившиеся должности. И ничто иное. Ведь, несмотря на преклонный возраст (в 1621 году ему было шестьдесят четыре года), Лев Сапега не собирался отходить от дел. Место, ставшее вакантным, — лучше того, что он занимает. Значит, есть должности в ВКЛ, которые позволят наконец-то претворить в жизнь мечты ясновельможного. Вот за них он и поспорит. Но это уже совсем другая история…

Первая ступенька к желанной власти — виленское воеводство. Оно было создано по польскому образцу еще при великом князе Витовте согласно Городельскому привилею 1413 года. До 1569 года территория ВКЛ была поделена на тринадцать воеводств. В результате «братского» союза с Королевством Польским (после Люблинской унии) в ВКЛ их осталось только девять, так как часть территорий Княжества вошла в состав Королевства.

Во главе воеводств стояли воеводы. В их обязанности входило осуществление административной власти, контроль над источниками государственных и великокняжеских доходов, организация вооруженных сил в подчиненном воеводстве, а также исполнение судебных функций в замковом суде. От центральной власти воеводы практически не зависели. Имея такие полномочия, всегда можно использовать их по своему уразумению.

Воевода назначался пожизненно, он мог потерять должность, только совершив уголовное преступление, которое было установлено приговором суда. Проще говоря, воевода был в своем воеводстве тем, кем великий князь — в государстве [31, с. 86]. Все правительственные чиновники на территории воеводства подчинялись ему. Они были на службе у воеводы, а не у великого князя. Он менял их, и они были ответственны перед ним, а не перед великим князем.

Прочным было и финансовое положение воеводы. Ему были подотчетны мытники и другие сборщики налогов и пошлин, назначенные подскарбием. Он вводил новые пошлины, налоги и сборы. Эти платежи вместе с судебными были главным источником воеводских доходов. Кроме того, воевода получал плату, известную под названием «куницы выходной». Она взималась тогда, когда кто-то брал девушку замуж «за волость», то есть в другое воеводство — вне юрисдикции воеводы. Причитался воеводе и так называемый «гостинец» — с каждой пивной пробки по полкопы грошей, с мясных лавок каждую субботу — мясо в замок воеводский. Платили воеводе и за корчмы, и за продажу крепких напитков [31, с. 86, 87].

По влиянию на государственные дела виленский воевода был далеко не последний человек, так как уже по должности он являлся членом панов-рады (правительства) и заседал в Сенате Речи Посполитой. Воеводы краковский, познанский, виленский, сандомирский, калишский и троцкий, а также краковский каштелян имели ключи от сокровищницы на Вавеле (королевский замок в Кракове).

Среди панов-рады ВКЛ виленский воевода занимал чрезвычайно важное положение, поскольку в полном составе они собирались эпизодически, только для решения наиболее важных вопросов, а все текущие дела государь обычно решал в кругу тех своих советников, которые находились рядом с ним. Ядром панов-рады являлась Высшая, или Тайная, Рада. В свою очередь, из Тайной постепенно выделилась Передняя Рада. Ее название пошло от названия первой скамьи (лавицы), на которой сидели шесть самых крупных сановников: виленский епископ, виленские воевода и каштелян (комендант замка), троцкие воевода и каштелян (комендант замка), жемойтский староста. Именно они имели решающее влияние на внутреннюю и внешнюю политику Княжества [26, с. 20, 21]. В составе Передней Рады ведущая роль принадлежала виленским епископу и воеводе. Когда государь отсутствовал, вся власть переходила к панам-раде и в первую очередь членам Передней Рады.

Все это объясняет, почему пошел на открытый конфликт с королем Сигизмундом канцлер Лев Сапега в вопросе назначения на должность виленского епископа поляка Бернарда Мациевского. Речь шла не только о заложенном в Статуте 1588 года принципе, который заключался в том, что на должности в ВКЛ должны назначаться исключительно уроженцы Княжества. Спор в том числе завязался касательно расстановки сил в Передней Раде. Сапеге там был нужен свой человек, и в конце концов им стал уроженец ВКЛ Бенедикт Война.

Не подлежит сомнению и тот факт, что в случае, когда пост канцлера и должность воеводы виленского сосредоточивались в руках одного счастливца, при принятии решений он обладал двумя голосами, которые могли стать определяющими. В условиях коллегиального правления это был сильный козырь.

Что касается Льва Сапеги, то, выдав ему привилей на виленское воеводство, король Сигизмунд всего лишь восстановил историческую справедливость в отношении своего ближайшего сподвижника.

Напомним, что начиная с 1460 года была заведена традиция совмещать должность воеводы виленского с постом канцлера. Так, одновременно воеводствовал и канцлерствовал Михайло Кезгайлович, после него — Алехно Судимонтович, позднее — Николай Радзивилл, за ним — Альбрехт Гаштольд, в 1546–1549 годах — пан Ян Юрьевич Глебович. В 1550 году эти должности прибрал к рукам Николай Радзивилл Черный. После его смерти, в 1565 году, они перешли к его двоюродному брату Николаю Радзивиллу Рыжему, правда, тот вынужден был отказаться от должности великого гетмана литовского, ибо, заняв три наиважнейших поста, он стал бы некоронованным королем ВКЛ. Чтобы вернуть себе эту должность, Николаю Радзивиллу Рыжему пришлось пойти на компромисс: он ее получил в 1576 году, но при этом отказался от должности канцлера в пользу Астафия Воловича, который одновременно занимал место каштеляна виленского.

После смерти Астафия Воловича (конец 1587 года) канцлером стал подканцлер Лев Сапега. Но о том, что он получит и должность воеводы виленского, речь уже не шла. Виленское воеводство возглавлял Криштоф Радзивил Перун, сын Николая Радзивилла Рыжего. Здесь интересы клана Радзивиллов столкнулись с интересами Льва Сапеги и его сторонников. Передела сфер влияния не было: Радзивиллы этого попросту не допустили бы. Канцлерская должность осталась за молодым Сапегой, а контроль над главнейшим воеводством — за Радзивиллом, который в этом же году усилил свое положение должностью великого гетмана литовского.

Возможно, именно в этом кроется причина разгоревшейся между кланом Радзивиллов и кланом Сапег вражды. Ибо в дальнейшем недоразумения, споры, разногласия между королями польскими и великими князьями литовскими с одной стороны и Радзивиллами — с другой Лев Сапега будет всячески уcугублять, а как утверждают некоторые исследователи, нередко даже инспирировать [43, с. 2].

Со временем он хорошо усвоил принцип «разделяй и властвуй» и научился ловко использовать противоречия между королем и Радзивиллами в интересах Княжества и своего клана.

Но вернемся к перераспределению государственных должностей. В 1576 году был создан прецедент: впервые более чем за сто лет обычай связывать пост воеводы с канцлерской должностью был нарушен. В 1589 году, как и в 1576-м, эти две должности развели. Установилась новая традиция: должность виленского воеводы нередко совмещалась с должностью гетмана великого. Частично это обусловливалось тем, что военная власть и политический вес гетманской должности стали возрастать, но права на место в Сенате Речи Посполитой она не давала.

Перераспределение должностей вызвало скрытый конфликт между кланами Сапег и Радзивиллов. Поскольку расстановка сил была не в пользу молодого Сапеги, он смирился и с благодарностью принял пожизненный привилей на канцлерство. В то время настоящим властелином ВКЛ был представитель биржанской ветви Радзивиллов — уже упомянутый Криштоф Радзивилл Перун. Занимая должности воеводы виленского и польного гетмана литовского, он сконцентрировал всю власть в своих руках и нисколько не скрывал собственной силы ни от короля, ни от иностранцев, а наоборот, выставлял ее напоказ. Криштоф Радзивилл Перун использовал любую возможность, чтобы укрепить свои позиции. Так, например, когда через территорию ВКЛ направлялся в Московию посол английской королевы Елизаветы, которая была одним из главных противников католицизма и главой англиканской протестантской церкви, Криштоф Радзивилл Перун, главный протестант ВКЛ, приказал встретить английского дипломата Джерома Горсея с невероятной роскошью. Он явно демонстрировал ему и всему миру претензии на роль носителя наивысшей власти в ВКЛ.

Посол рассказывал: «Когда я прибыл в Вильно, главный город Литвы, то представился великому князю воеводе Радзивиллу. Он принял меня с почетом и великолепием, говорил, что хотя мне ничего не поручали передать ему от королевы Англии, но он настолько ее высоко уважает, что примет меня как ее посла. С его стороны это был политический ход, чтобы заставить его подчиненных думать, что я прибыл на переговоры с ним. Его светлость пригласил меня на обед, почетный караул из 50 оруженосцев, его гвардия из 500 шляхтичей сопровождали меня ко дворцу, по городу. Он сам, в сопровождении большого количества молодых и родовитых дворян, встретил меня на крыльце и провел в огромный зал, где играл орган и стоял огромный стол, за которым сидели воеводы, знать и барышни, сам сел под балдахин» [85, с. 126–128].

В общем, пока место Льва Сапеги только среди «молодых родовитых дворян» и не больше. Самовластно правят бал другие. Но он не из тех, кто легко прощает обиды и ретируется при первой неудаче.

С этой поры забыто, что получить службу в государственной канцелярии ему помог другой Радзивилл — Николай Рыжий. Радзивиллам нужен был свой человек во власти — преданный и послушный. А молодой Сапега показал не только истинный талант и выдающиеся способности к государственным делам, но и начал стремительное восхождение по карьерной лестнице. Он сразу во весь голос заявил о себе как о способном дипломате во главе посольства к Ивану Грозному, потом проявил невероятную активность при создании Трибунала ВКЛ, а затем — в качестве председателя законодательной комиссии по редактированию нового Статута. Радзивиллов обеспокоили не столько знания Сапеги — его интеллектуальными способностями в детские годы восхищался еще Николай Радзивилл Черный, — их удивили и насторожили упорство и невероятная хитрость, с которыми он довел дело по утверждению Статута 1588 года до завершения, даже собственных денег на его издание не пожалел. Они увидели в нем соперника в борьбе за высшую власть в Княжестве. Поэтому и было решено согласиться на его канцлерство: пусть копается в бумажках, в этом ему вряд ли найдется равный во всей Речи Посполитой. А вот к руководству Вильно и виленским краем допускать его нельзя. Слишком лакомый это кусок для самих Радзивиллов. И еще кое-что настораживало Радзивиллов: Лев Сапега с удивительной легкостью приобретал сторонников и с молниеносной скоростью создавал коалиции для достижения своих планов. Сапега быстро принимал решения, в мгновение ока ориентировался в сложных ситуациях — неизвестность его не пугала. Не хватало собственных денег — использовал полученное по наследству либо приданое жены. Так было, например, когда на отцовские деньги он вооружил хоругвь для участия в Ливонской войне или когда за деньги, полученные в качестве приданого первой жены, издал Статут. Иногда приходилось брать взаймы, например под проценты, а если не давали в долг — продавать имения. Выход найти — время выиграть.

Радзивиллы хорошо помнили слова Стефана Батория, что этот юноша станет достойным государственным мужем. Пророчествовать можно сколь угодно, но никто не знал наверняка, что из пусть и подающего надежды львенка действительно вырастет настоящий лев. Не прошло и десяти лет, как скромный писарь из богом забытой оршанской городской канцелярии стал великим канцлером, одной из трех наиболее влиятельных фигур исполнительной власти ВКЛ, и претендует на проведение собственной политики во главе собственного клана.

Тем не менее соперничество вовсе не повод для открытых конфликтов. Общий язык с Радзивиллами Сапеге придется находить. Слишком сильны Радзивиллы и слишком слаб он, чтобы выступать против них в открытую. А вернейшим средством обрести дружбу или хотя бы примириться с врагами во все времена был брак (свадьба). Династические браки распахивали те двери, которые раньше можно было брать лишь вооруженным штурмом в результате чрезвычайно длительной осады. Брак — это самый спокойный и дешевый способ решения проблем, и не только династических.

В 1599 году Лев демонстрирует хорошие намерения, взяв в жены тринадцатилетнюю девицу Елизавету Радзивилл. В отличие от мужчин, чье совершеннолетие наступало в восемнадцать, женщины считались совершеннолетними, достигнув тринадцатилетнего возраста (согласно Статуту 1566 года — пятнадцатилетнего).

Можно с уверенностью утверждать, что кровные связи второй жены Льва Сапеги играли далеко не последнюю роль в его выборе. Она была дочерью Криштофа Радзивилла Перуна — виленского воеводы и гетмана великого ВКЛ. Ее мать приходилась родной сестрой Дороте — первой жене Льва Сапеги. Таким образом, будучи в возрасте слегка за сорок, Лев Сапега стал зятем самого влиятельного человека Княжества. Наверняка он полагал, что вместе с дочерью гетмана в качестве приданого со временем перейдет к нему и виленское воеводство.

Однако второй брак Сапеги тоже был недолгим. В 1611 году бог забирает Елизавету, и магическая ниточка, которая связывает Сапегу и Радзивиллов, рвется. Чуть раньше, в 1603 году, умер отец Елизаветы — Криштоф Радзивилл Перун. Но планы Льва относительно воеводства опять провалились. Виной тому — сын Николая Радзивилла Черного Николай Сиротка. Очень уж упорно держатся Радзивиллы за одну из наиболее влиятельных должностей. Здесь им трудно помешать. Только вот живут эти баловни судьбы недолго, и это дает Сапеге определенную надежду.

Впрочем, третья попытка получить воеводство тоже оказалась неудачной. В 1616 году, после смерти Сиротки, должность виленского воеводы занял Ян Кароль Ходкевич. Они надолго рассорились и не упускали возможности вставить друг другу палки в колеса. Однажды даже чуть было не дошло до вооруженного нападения на Сапегу. Произошло это во время пиршества у Сигизмунда Вазы. Король пригласил ближайшее окружение. Как водится, выпили лишнего. Где, как ни на пиршестве, можно отвлечься от ежедневных забот, не думать о нерешенных делах? Правда, иногда хмельное застолье перерастало в ссору. Так случилось и на этот раз, хорошо, до крови дело не дошло. И все же если бы не бдительность личной охраны, то на собственных плечах довелось бы Сапеге испробовать, хорошо ли заточены сабли солдат пана Ходкевича. Справедливости ради стоит отметить, что редактор знаменитого Статута первым оскорбил гетмана. Поначалу Сапега держал себя в руках, не обращая внимания на выпады в его сторону. Но доброе вино развязало ему язык — и прорвалось наружу все то, о чем долгие годы молчал: и гнев против курса, проводимого королем, и неудовлетворенность собственным положением. Сиятельный пан герба «Лис» стал язвить насчет чрезмерного уважения короля к Ходкевичу. Особенно задело Сапегу, что Сигизмунд Ваза прилюдно поцеловал гетману руку в благодарность за подавление бунта Николая Зебжедовского. (Напомним, последний ставил себе целью свергнуть Сигизмунда и ради этого поднял вооруженный мятеж [68, с. 43].)

Несомненно, вино, выпитое сверх меры, обнажило давно существовавшие между Сапегой и Ходкевичем противоречия. Хоть их не выставляли напоказ, о них ни на секунду не забывали, о чем красноречиво свидетельствуют описанные события.

Такая ситуация была типична для того времени. Несмотря на внешние и внутренние угрозы для государства, интриги и ссоры среди литвинских нобилей не прекращались. При этом зачастую враждующие были связаны родственными отношениями.

В 1616 году Я. К. Ходкевич снова на коне, а Сапега опять вынужден ждать. Ему всегда хотелось спровадить куда-нибудь на край света своего чрезмерно удачливого соперника. Возможно, поэтому он сам в 1607 году и подканцлер Альбрехт Станислав Радзивилл в 1615 году помышляют о заключении военного союза против Османской империи. Понятно, что во главе войска ВКЛ в таком случае должен будет стать великий гетман Ян Кароль Ходкевич. Однако возможные союзники — Папа Римский и герцог Гонзаго — в раздумье, и Сапега решает продолжить укрепление своих позиций через брачные союзы.

Из четверых детей от второго брака с Елизаветой Радзивилл выжили только трое. В 1620 году Лев Сапега выдает свою дочь от второго брака Анну за Альбрехта Владислава, сына одного из наиболее знаменитых Радзивиллов — Николая Радзивилла Сиротки, а на следующий год (1621-й) благословляет новую семью: его старший сын Ян Станислав (от первого брака с Доротой Фирлиевной) берет в жены Анну Схоластику — дочь гетмана великого литовского Я. К. Ходкевича. Славно потрудившийся на ниве укрепления семейного счастья Сапега считает, что склепал намертво два мощнейших клана в Княжестве. Ему представляется, что желанная должность почти у него в кармане. Но его карьеристские устремления разгадывают. Вновь ему переходят дорогу Радзивиллы. На этот раз — Криштоф II Радзивилл, сын Криштофа Радзивилла Перуна и, к слову сказать, родной брат второй жены Льва Сапеги.

Младший Радзивилл состоит на службе у короля и великого князя в должности гетмана польного (точнее, является заместителем Я. К. Ходкевича). Он уже успел отличиться на поле боя: самому Ходкевичу не стеснялся наступать на пятки во время войны с Московией. И свои притязания на власть ни от кого не скрывает.

Лев всегда замирает перед прыжком, поэтому и Сапега меняет тактику. Он не отказывается от цели, но вынужден затаиться, чтобы не спровоцировать создание мощной коалиции против себя. Наследники Радзивиллов — Черного и Рыжего — не должны объединиться. Ясновельможный пан Сапега предпочитает взять свое хитростью, раз не может сделать это силой.

Как уже говорилось, в 1623 году он добровольно отказывается от должности великого канцлера в пользу своих противников Радзивиллов. Его место согласно обычаю переходит к подканцлеру Альбрехту Станиславу Радзивиллу. Не сказать, что Сапега обретает союзника, но точно уменьшает активность соперника и таким образом нейтрализует его.

Но такой расклад не устраивает Криштофа II Радзивилла, гетмана польного, который к тому же приходится родственником Альбрехту Станиславу. Весы заколебались. Криштоф II, не стесняясь и не обращая внимания на заслуги Льва Сапеги, соблазняет Альбрехта Радзивилла своей поддержкой. «Было бы хорошо возродить старый обычай, — говорит он ему, — и не останавливаться на середине пути. Сапега обещает тебе только пост канцлера, но ты заслуживаешь большего. Ты должен получить две должности, и воеводы виленского тоже. Ведь так было при Николае Радзивилле (1492–1510) и при Николае Николаевиче Радзивилле (1510–1522), так было при Николае Радзивилле Черном (1550–1565) и при Николае Радзивилле Рыжем (1566–1579), так должно быть и сейчас», — нашептывает Альбрехту Радзивиллу его родственник. — «Эту должность редко отнимали у нашего рода», — цитирует З. Гуральский [19] К. Радзивилла.

Могло последовать и продолжение: «В твоих руках будет власть гражданская, в моих — должность гетмана великого. Вместе мы сможем сделать то, что не получилось у наших предков — Радзивиллов Черного и Рыжего. Они породнились с королями, но возглавить собственную страну им не удалось — помешал Иван Грозный. Сейчас Княжеству ничто не угрожает, потому нужно принять именно такое решение. Раз и навсегда оторвать Княжество от Королевства Польского». Весы в очередной раз заколебались — Альбрехт Станислав обещал подумать.

В поддержку Сапеги наверняка можно было считать только голоса представителей его клана, прежде всего Яна Станислава, которого отец успел продвинуть на должность маршалка великого ВКЛ. Но если учесть, что в ВКЛ к тому времени Сапеги занимали достаточно много государственных должностей, то можно говорить о создании Сапегой мощнейшей группировки. Статистика — вещь упрямая, и она однозначно свидетельствует в пользу Сапег: на то время тридцать три государственные должности занимали представители этого клана против тридцати двух, которые были в руках Радзивиллов. Да и от человека, который состоял в должности маршалка великого, многое зависело.

Подводя итоги, нельзя не согласиться с одним из биографов Льва Сапеги, писавшим, что привилеем на воеводство виленское Сигизмунд увеличивал могущество Льва Сапеги. Но эта должность давным-давно была заработана добросовестной службой на благо короля и великого князя и своей страны. Однако, как утверждает тот же биограф, это решение короля было вынужденным. В таком случае позвольте спросить: кто мог заставить Сигизмунда Вазу поставить свою подпись под привилеем Льву Сапеге на виленское воеводство? Больше походит на правду, что Сигизмунда принуждали не отдавать эту должность ясновельможному пану, указывая королю на значительное усиление рода Сапег. Истории хорошо известно имя человека, который интриговал против перехода виленского воеводства Льву Сапеге, — это Криштоф II Радзивилл, родной брат его второй жены. Но к тому времени Елизавета уже спала вечным сном в костеле св. Михаила в Вильно и все родственные связи были забыты, а на первый план выступили интересы кланов.

Однако все случилось так, как должно было случиться. Тридцатилетняя мечта Льва Сапеги воссоединить в своих руках должности великого канцлера и виленского воеводы в 1621 году сбылась (правда, находились они в его руках недолго). Как заметил биограф, Лев Сапега стал самым влиятельным и значительным дигнитарием Княжества. Но для шестидесятилетнего человека, который весь свой недюжинный талант и неистощимую энергию положил на алтарь служения Отчизне, такое завершение карьеры закономерно и логично. Говорили, что Сигизмунду было не по душе возвышение Льва Сапеги. Но, скорее всего, это просто досужие сплетни. Все споры и обиды были позабыты ими где-то около 1609 году, когда Лев Сапега готовил военный поход Речи Посполитой на Московию. Вот тут они нашли общий язык окончательно, ведь их планы и взгляды на будущее этой страны, если не по всем позициям, то по многим принципиальным вопросам, полностью совпадали. Косвенным тому подтверждением является и назначение в этот период кандидата Льва Сапеги на виленскую кафедру.

Сам Сапега, вспоминая эти времена, признавался, что стал доверенным почти всех тайн сердца короля, ему одному великий князь открывал свои мечты, желания и мысли. Отныне ему стало легче работать, ведь теперь он точно знал, что нужно делать, чтобы угодить своему суверену.

Однако должность виленского воеводы не предел мечтаний ясновельможного. Он жаждет безраздельной власти и готов бороться за обладание ею. Только вот принесет ли она ему душевное спокойствие и удовлетворение?..

В 1625 году Льву Сапеге исполнилось шестьдесят восемь лет. Преклонный возраст по тем временам — пора бы задуматься о вечном. До таких лет в ту пору доживали единицы. К примеру, король польский и великий князь литовский Сигизмунд Ваза умер в шестьдесят пять, предшественник Льва Сапеги в должности гетмана Ян Кароль Ходкевич ушел из жизни на шестьдесят первом году, Криштоф Радзивилл Перун отдал богу душу в пятьдесят шесть.

Однако наш герой, находясь в столь почтенном возрасте, даже и не думал о завершении своей политической карьеры. Начав государственную службу с самых нижних ступенек в качестве писаря оршанской городской канцелярии, за довольно короткое время он смог достичь невероятных высот: первый из своего рода в двадцать семь лет стал подканцлером, в тридцать с небольшим занял канцлерскую должность и удерживал ее в своих руках более тридцати лет; для своего старшего сына Яна Станислава выбил должность маршалка земского — это тоже случилось впервые в истории рода Сапег. Казалось бы, можно остановиться на достигнутом. Только такая остановка была не в духе ясновельможного. Есть еще порох в пороховницах, и есть должность, которая весьма его прельщает. Невероятно, но в шестьдесят восемь лет он желает стать великим гетманом литовским! Человек, всю жизнь занимавшийся делами государственной канцелярии и дипломатическими переговорами, решил основными своими атрибутами сделать саблю и гетманскую булаву…

Согласно Статуту 1588 года гетманом мог быть только уроженец ВКЛ. В 1581 году, при Николае Радзивилле Рыжем, эта должность стала пожизненной. Однако исключения из общего правила случались, и некоторые занимали ее с небольшими перерывами по нескольку раз.

В те времена именно должность гетмана давала наиболее полную и реальную власть над страной, гетман практически не зависел от монарха и сейма. Весьма показателен и тот факт, что гетман был единственным из всех представителей высшей власти, кто не приносил присяги великому князю и королю. Удивительно, но, например, канцлер, заведующий канцелярией ВКЛ, присягал на верность, а гетман, военный начальник, — нет! И никакие сеймы не смогли этого изменить.

По мнению историков, гетман функционально приравнивается к современным военному министру и верховному главнокомандующему одновременно [55, с. 526]. Но такой полной властью он мог пользоваться не всегда. Была в Статуте, казалось бы, несущественная оговорка, но это лишь на первый взгляд. Диктаторские полномочия принадлежали гетману исключительно в период военных действий. Тогда и только тогда, когда при армии нет великого князя и государство находится в состоянии войны, гетман великий становится наместником бога на подконтрольной ему территории. Гетман может вести переговоры, направлять собственных дипломатических представителей, решать финансовые вопросы содержания войска (существовала специальная пошлина — гиберна). Он вправе самостоятельно решать — казнить или миловать. Имея за спиной вооруженные отряды, гетман всегда может любые противоречия, с внешним ли врагом, с внутренним ли, разрешить силой оружия. Яркое тому подтверждение — недвусмысленные слова преемника Льва Сапеги, великого гетмана Януша Радзивилла, своему суверену, великому князю Яну Казимиру, сказанные в порыве гнева: «А не надо Ваше Величество угрожать тому, у кого в руках оружие» [47, с. 39] (пер. наш — Л. Д.).

Что такое суждение не абстракция — говорит немного ироничное высказывание Ф. Езерского: «Гетман — это великий вождь очень небольшого войска, булава которого, перестав быть грозной для врагов, порой становится страшной для народа Речи Посполитой» [25, с. 98] (пер. наш — Л. Д.). Приходят также на ум ставшие знаменитыми слова гетмана Станислава Яна Яблонского, который на вопрос короля польского и великого князя литовского Августа ІІ Сильного, отчего тот не информирует его обо всех воинских делах, запросто ответил: «А много есть дел, Ваше Величество, о которых гетман королю отчет давать не должен» [25, с. 98] (пер. наш — Л. Д.). И недаром тот же Август Сильный, будучи монархом в конфедеративной Речи Посполитой, заметил: «Если бы я раньше сориентировался, что за отношения у вас на самом деле, то ни за что не потребовал бы короны, а только — гетманской булавы» [25, с. 98] (пер. наш — Л. Д.).

Все это как нельзя лучше отражает истинное положение вещей в государственной иерархии Королевства Польского и ВКЛ: гетман иногда бывает не только равным по силе и могуществу монарху, но и порой превосходит держателя высшей власти.

Помните книгу «Уладары Вялікага Княства»? Не о королях и великих князьях Сигизмундах и Августах она повествует, не о других лицах, занимавших великокняжеский стол, — все они упоминаются в ней вскользь. Главные ее герои — великие (или наивысшие — до ХVII века их называли еще и так) гетманы. Из девяти лиц, о которых рассказывается в этой книге, семеро в разное время держали в руках символ гетманской власти — серебряную булаву. Поэтому вывод напрашивается однозначный: настоящие властители ВКЛ — великие гетманы. Так считают и многие другие авторы: «Судьбами ВКЛ управляли несколько кланов, которые занимали все высшие должности и, таким образом, де-факто создали здесь тип олигархической власти. Так, например, должностью великого гетмана, которая на практике была наивысшей после королевской, в ВКЛ полностью завладели несколько магнатских семей. В течение ста семидесяти лет (1532–1703) ее занимали представители пяти родов (среди великих гетманов литовских за этот период было шесть Радзивиллов, двое Ходкевичей, трое Сапег, один Кишка, один Пац). Для сравнения: в списке великих гетманов коронных нет двух фамилий, которые бы повторялись» [47, с. 35, 36] (пер. наш — Л. Д.).

Наличие в роду гетманской серебряной булавы стало знаком его первенства среди магнатских родов Княжества. На это обстоятельство обратил внимание и биограф Ходкевича, который пишет буквально следующее: «Были среди гетманов Великого княжества знаменитые люди и из других родов — Радзивиллов (семеро), Сапег (шестеро), Огинских (трое) и др.» [70, с. 24] (пер. наш — Л. Д.). Вероятнее всего, в этот подсчет включены не только лица, которые занимали должность великого гетмана, но и те, что были их заместителями — гетманами польными.

В общем, защита Отечества от внешних врагов была главной обязанностью шляхты в то время. И ничто так не украшало государственного мужа, как победа на поле брани. Если подсчитать, сколько войн пришлось на годы жизни пана Сапеги, все вопросы о главной должности среди панов-рады ВКЛ сразу снимаются. Даже если не учитывать военные действия между Османской империей и Речью Посполитой, набирается почти семьдесят военных лет. В период с 1558-го по 1579-й, свыше двадцати лет, идет Полоцкая (Ливонская) война. С 1600-го по 1629-й, с небольшими перерывами почти тридцать лет, Сигизмунд Ваза борется за свой наследственный (шведский) трон. С Московией военные действия практически не останавливаются целых пятнадцать лет — с 1604-го по 1618-й. В конце жизни Льва Сапеги Московия затевает войну за возвращение места Смоленского (1632–1634).

Тяжелые были времена, что и говорить. Чрезвычайная ситуация требовала концентрации всех средств, всех материальных ресурсов. Возникала необходимость в исключительной власти, и ею наделяли гетманов, так как видели в них спасителей Отечества.

Тот факт, что ясновельможный пан Сапега шел к такой власти целенаправленно, не вызывает никаких сомнений (во всяком случае — у вашего покорного слуги). Прожив сложную и драматичную жизнь, изведав взлеты и падения, похоже, он изменил собственный взгляд на существующую систему государственного устройства в ВКЛ. Запрет на занятие двух должностей, установленный в Статуте 1588 года, стал пустой декларацией, нормой закона, которая реально никогда не работала. Как предшественники Сапеги, так и его последователи попросту ее игнорировали. Скорее всего, диктаторские полномочия гетмана ему нужны были не столько для того, чтобы защитить независимость собственной страны, столько для того, чтобы поднять свой род на самую вершину власти, сделать его одним из возможных претендентов возглавить ВКЛ, потеснить с первых ролей Радзивиллов. И то обстоятельство, что подобные намерения не озвучивались, нисколько не говорит об их отсутствии. Наверняка Сапега много размышлял об этом и давно готовил почву для такого шага. Разве можно иначе объяснить, почему почти семидесятилетний старик, который изведал почти все, что может изведать человек за свою жизнь, идет на такую авантюру? Что в гетманстве могло привлечь очень умного, умудренного годами и опытом человека, который последний раз профессионально пользовался оружием в молодые годы, во время Полоцкой войны, когда только что избранный на престол Стефан Баторий возвращал Княжеству полученные авансы и долги, а юный Лев добывал славу и авторитет? Только необъятная, абсолютная власть, которая была бы передана от отца сыну, соблазнила ясновельможного. (Уже после смерти сиятельного пана Сапеги Ян Станислав требовал отношения к себе как к сыну первого лица страны и претендовал на многие должности, которые, по его мнению, должны были перейти к нему по наследству).

С этой точки зрения, объединение в одних руках должности гетмана великого и воеводы виленского — настоящий триумф рода Сапег. То, что случилось однажды, может произойти и дважды, и трижды… Однако ясновельможному Льву гетманскую булаву дали в том возрасте, когда он сам уже вряд ли мог угрожать целостности Речи Посполитой. Возможно, в этом был тонкий расчет короля, его кадровая политика. Вступление в должность человека, отягощенного годами, автоматически ограничивает возможности гетмана, да и вряд ли в пожилом возрасте гетманство будет продолжительным.

И еще один мотив был у нашего героя. Гетманом великим, доблестным защитником Отечества он хотел остаться в памяти последующих поколений, а не интриганом с чернильницей, каким его, безусловно, рисовали злые языки завистников.

Как государственный канцлер он изображен на единственном из дошедших до нас прижизненном портрете (1616 года). На других, более поздних, в большинстве случаев мы видим военачальника — в рыцарских доспехах (или пусть только в панцире), с булавой в руках, с длинной саблей на боку.

На могильном памятнике в костеле св. Михаила в Вильно Сапега также предстает в образе воина: в металлических латах, но сняв шлем и отодвинув в сторону оружие и латные рукавицы, он как бы прилег отдохнуть. Свой последний приют ясновельможный приказал украсить сценой спящих воинов. Даже в вечном сне они должны были охранять бывшего патрона. И пред судом Божьим не пожелал он предстать в одиночестве, без своих верных помощников.

Вечером 6 января 1598 года умер великий князь московский Федор Иванович. Потомства после себя он не оставил. Его жена, Ирина Годунова, не захотела удерживать власть за собой и ушла в монастырь. Отрекшись от престола и приняв постриг, вдова Федора открыла новую страницу московской истории. В стране, которая издревле управлялась монархом, началось безвластие. Если для Речи Посполитой такое положение дел было привычным, то Московия попала в подобную ситуацию впервые. Вопрос о наследнике престола вышел на первый план — страсти стали накаляться. Однако официальное обсуждение вопроса было отложено на сорок дней, и в Московском государстве сохранялся временный порядок управления.

Правящие круги предприняли ряд шагов, благодаря которым Московия готова была приветствовать нового великого князя в состоянии покоя.

Прежде всего были закрыты границы государства. Никого не пускали ни туда, ни обратно. Не только на больших дорогах, но и на узеньких тропинках, которые вели за рубеж, была выставлена охрана. Московские бояре позаботились, чтобы сведения о событиях в Москве не попали в Литовское княжество или к немцам. Купцы польские, литовские и немецкие с товарами и слугами были задержаны в Москве и приграничных городах — Смоленске, Пскове и других. Было принято решение весь этот честной народ содержать за государственный счет. Официальные связные из соседних государств находились под охраной. Их возвращали в пределы Московии в самые сжатые сроки. Представителю оршанского старосты Андрея Сапеги (родной брат Льва Сапеги) в Смоленске не позволили даже довести коня до водопоя. А про то, чтобы сходить за покупками на ярмарку, даже и речи быть не могло. Московитов беспокоило, что соседние государства, в первую очередь ВКЛ, могут использовать сложившуюся ситуацию в своих интересах.

Больше всего боялись начала войны. В приграничных городах и местечках принимали чрезвычайные меры. Смоленские укрепления поспешно достраивали. Камень, кирпич и другие материалы завозили на стройку тысячами телег. Смоленский гарнизон дополнительно усилили высшими воинскими чинами: к двум воеводам добавили еще четырех [107, с. 147]. Дозоры расставили не только в самой крепости, но и за ее стенами. В Пскове полностью заменили местное руководство. В общем, московское государство опасалось иностранного вторжения и тщательно готовилось в случае чего дать отпор. Избрание нового великого князя должно было пройти не только без иностранного участия и влияния, но и втайне от чужих глаз. Никто не должен был знать, при каких обстоятельствах и с какой степенью единогласия будет избран московский правитель.

Великое княжество Литовское более других государств было заинтересовано в предвидении и предопределении судьбы московского трона. Литвинские разведчики мыслимыми и немыслимыми способами старались раздобыть хоть какую-то информацию о состоянии дел в Московии во время отсутствия государя.

Еще в январе 1598 года староста оршанский Андрей Сапега письмом передает кое-какие сведения о происходящем в Москве после кончины Федора. Он называет четырех наиболее вероятных претендентов на великокняжеский венец: Бориса Годунова, Федора Мстиславского, Федора Романова и Богдана Бельского (между прочим, трое последних — потомки выходцев из ВКЛ).

Наиболее серьезным претендентом на тот момент Андрей Сапега считал Федора Романова. Главный аргумент в его пользу — принадлежность к царской династии. Самым решительным, по мнению Андрея Сапеги, был Богдан Бельский. Мечтая стать во главе Московии, он, как только проведал о смерти Федора, с большим отрядом вооруженных людей прибыл в столицу. О том, что московиты опасаются возможного вооруженного решения вопроса о наследнике трона, доносили и шпионы Льва Сапеги.

Через три недели, в следующем письме, Андрей Сапега сообщает, что сам Федор, умирая, предлагал избрать на престол Федора или Александра Романовых, или Мстиславского, или Годунова, а в начале февраля пересказывает между прочего московские слухи. Дескать, Годунов спросил у умирающего великого князя Федора в присутствии великой княгини Ирины и Федора Романова о том, кому быть на великокняжеском троне, надеясь, что великий князь назовет его самого (то бишь Бориса). Но Федор ответил ему: «Тебе не надлежит быть великим князем, если только не изберут тебя единодушно, но я сомневаюсь, чтобы тебя выбрали, потому что ты низкого происхождения (из подлого люда)» [107, с. 150].

Информаторы Андрея Сапеги поначалу были убеждены, что на царство взойдет Федор Романов: за него стояла знать как за шурина великого князя; однако эта уверенность пошатнулась, когда стало известно, что на стороне Бориса не одно низовое дворянство, военные, но и простой люд. Эти сведения, сообщенные Андреем Сапегой, разошлись по всей Европе и даже сохранились в итальянском переводе.

Но уже в феврале, основываясь на донесениях своих агентов, Сапега все более убеждался, что на московский престол будет избран Борис Годунов. Так оно и случилось. 1 сентября 1598 года Борис был коронован в Успенском соборе Московского Кремля. Безвременная смерть московского правителя, ровесника Льва Сапеги (в 1598 году Федору, как и ясновельможному, шел только сорок первый год) и неожиданное избрание Бориса Годунова смешало все планы руководства ВКЛ. Несмотря на принимаемые меры, оно оказалось абсолютно не подготовленным к тому, чтобы использовать все преимущества в момент безвластия в соседней стране. Возможно, это свидетельствует о том, что в конце XVI века руководство ВКЛ не ставило себе целью скорый захват Московии и подчинение этой территории — еще кровоточили раны, нанесенные войнами с Иваном Грозным. Московия представлялась достаточно сильным государством, чтобы строить подобные планы, и это, безусловно, стратегический просчет Льва Сапеги, фактически стоявшего у руля внешней политики ВКЛ.

В дальнейшем правительство Великого княжества задействовало все возможные средства, чтобы как можно глубже изучить состояние дел в Московии. В этом хорошо зарекомендовали себя младший брат канцлера Андрей Сапега и организованная им секретная служба. Каждый, кто пересекал границы Московии, должен был сообщать о всех сколь-нибудь важных изменениях, замеченных во время пребывания на ее территории. Купцы, военные, торговцы, мытники, не говоря уж о государственных мужах, — все собирали информацию. Иначе было нельзя, слишком часто эти две державы воевали меж собой. Главная ставка в сборе сведений делалась на высокопоставленных чиновников Московии, знающих о происходящем, что называется, не понаслышке. (Кстати, и по сей день российские, да и зарубежные, историки пишут свои работы о том времени во многом со слов шпионов Андрея Сапеги. Именно благодаря ему и его секретной службе исследователи и просто люди интересующиеся имеют возможность проследить, как развивались события.)

И все же любые попытки Льва Сапеги изменить политическую ситуацию в Московии были запоздалыми и решительно пресекались московскими властями. Не удалось Речи Посполитой повлиять и на исход избирательной борьбы в 1598 году. Ее сейм предложил кандидатуру короля Сигизмунда Вазы в качестве претендента на великокняжеский московский трон. В письмах к Годунову король обещал сохранить за ним положение правителя, а московское дворянство искушал шляхетскими вольностями. Однако эти обещания не были приняты [117, с. 77].

Рассуждая о ситуации, сложившейся в Московии, Лев Сапега пришел к выводу, что и кандидатура великого князя Бориса Годунова («из подлого люда») и способ воцарения — путем избрания, и многочисленные уловки, с помощью которых тот взошел на московский престол, отвечают его интересам и планам касаемо заключения Вечного мира между государствами.

Канцлер осознавал: между Литовским княжеством и Московией завязан тугой узел противоречий. Развязать его можно лишь двумя способами — окончательно подчинив одну страну другой и уничтожив ее самобытность и независимость либо пойдя на компромисс. История взаимоотношений двух стран свидетельствовала, что до сих пор два русских по своей сущности государства не могли мирно сосуществовать и развиваться [96, с. 88]. Поскольку сил и средств у ВКЛ для поглощения Московии не было, Лев Сапега приступил к созданию детального плана Вечного мира между соседями. Он счел этот период наиболее благоприятным для заключения такого соглашения между Москвой и Вильно. По его мнению, убедить знать в том, что народы, которые здесь жили испокон веков, произрастают из одного корня, — задача несложная. Общими были и вероисповедание (многие в ВКЛ исповедовали православие), и враги (например, вассал Османской империи — крымский хан), близкими были языки. И наконец, в 1598 году Московия мирным путем избрала на престол нового монарха, то есть изменился порядок прихода к власти: место царя наследственного занял царь выборный, который должен был учитывать интересы своих избирателей. В Москве было немало сторонников государственного строя ВКЛ и Королевства Польского, к ним принадлежали многие влиятельные люди. Поэтому Сапега не терял надежды, что выборный монарх будет вынужден прислушиваться к Земскому собору, так же как король польский и великий князь литовский подчиняется решениям общего сейма Речи Посполитой.

При таких обстоятельствах, по мнению Сапеги, шансы найти взаимопонимание и подписать мирный договор увеличивались. Тем более что существование в ту пору тенденции к объединению было налицо. Создание сильных военно-политических союзов — коалиций обусловливалось сложной политической обстановкой в Европе. Католический мир объединялся в католическую лигу, во главе которой стояли Папа Римский и Габсбурги. Протестантские страны создавали свой протестантский союз. Турецкие султаны собирали вокруг себя мусульман. Но под прикрытием религиозных идей эти союзы прежде всего заботились о расширении своих границ — завоевании новых земель.

Некоторые биографы Льва Сапеги склонны считать, что второе посольство ясновельможного в Московию осенью 1600 года имело и другие, более прагматичные цели. Оно было предпринято, чтобы лишить шведов поддержки Московии и избежать одновременной войны на два фронта [52, с. 52].

Вероятно, право на существование имеют обе версии. Стечение целого ряда политических обстоятельств вызвало необходимость действовать в этом направлении. Но если литвины выступали за подписание Вечного мира с Московией, то поляки, наоборот, намеревались сорвать его. А в это время вооружался для похода в Ливонию (Инфлянты) шведский повелитель Карл Судерманский — родной дядя короля Сигизмунда Вазы.

В своем письме к Сигизмунду Лев Сапега сообщал: «Герцог Карл уже вступил в союз с королем Дании. И если из-за небрежности поляков и литвинов он соединится еще и с Московией (а такую возможность тоже надо учитывать), что тогда будем делать? Ведь мы все это считаем незначительным и не заслуживающим внимания?» [71, с. 390, 391] (пер. наш — Л. Д.).

Опасения Льва Сапеги полностью оправдались, ибо посольства Речи Посполитой и Швеции прибыли в Москву практически одновременно, на самую малость канцлер ВКЛ опередил шведскую сторону. Однако московские власти демонстративно провезли шведских послов с почетным эскортом мимо дома, где расположилась делегация Речи Посполитой [52, с. 53].

Немало сетовал Сапега на легкомыслие короля Сигизмунда Вазы, который из-за своей гордыни сорвал предварительные переговоры с московскими послами. Православная шляхта ВКЛ тоже беспокоилась и просила панов радных рассмотреть отношения с Московией на ближайших сеймиках.

У Сигизмунда Вазы был свой резон, когда он не стал слушать московских послов. На тот момент он был не только королем польским, великим князем литовском, русским и жемойтским. В его титуле имелось еще одно очень важное дополнение — наследственный принц шведский. После смерти отца он намеревался завладеть третьей короной, и мирное соглашение с Московией ему было совершенно ни к чему. Король не был заинтересован в конкретном плане Вечного мира, который продвигал Сапега. Но, как бывает, жизнь иногда вносит свои коррективы. Вот и в этом случае Сигизмунд Ваза был лишен наследственного шведского престола в пользу его дяди — герцога Карла. И только тогда, когда Карл взял Финляндию и шведская армия появилась на землях Эстонии, а валашский государь Михай захватил Семиградье и стало известно о его тайных договоренностях с московским царем, Сигизмунд спохватился. Он попросил Сапегу ускорить подготовку проекта мирного договора с Москвой.

Однако Сапега пошел дальше простого желания своего государя Сигизмунда заключить мирный договор на определенное время, который должен был снять с повестки дня вопрос о возможности военных действий против Речи Посполитой одновременно со стороны Швеции и Московии. Он разработал программу — свыше двух десятков статей — постепенного сближения и объединения трех стран в одну.

Текст Вечного мира был представлен на утверждение общему сейму Речи Посполитой, который проходил в Варшаве. Тем не менее представители Королевства Польского заявили, что положение Речи Посполитой не настолько тяжелое, чтобы просить мира с Московией. Идея Вечного мира польскую сторону тоже не устраивала: согласившись на него, Речь Посполитая потеряла бы действенный рычаг против ВКЛ, которым была военная угроза со стороны Московии. Этим рычагом Королевство Польское пользовалась с большим успехом, чтобы как можно больше прибрать к своим рукам. Именно по этой схеме была навязана Люблинская уния, в результате чего Княжество утратило значительную часть своих земель. В попытке Льва Сапеги заключить Вечный мир с Москвой поляки узрели желание навсегда вырвать Княжество из их рук. Представители Королевства Польского сразу заупрямились. Однако литвины решительно потребовали назначить посольство. Сапега провел надлежащую работу, чтобы вызвать одобрение короля, со стороны ВКЛ и ее состоятельных граждан великому князю была обещана финансовая поддержка в войне за наследственную шведскую корону.

В результате чрезвычайные полномочия на подписание Вечного мира Сапега получил. С этого момента судьба трех стран, как ему казалось, находилась в его руках. Как он мечтал об этом! Теперь дело было за ним…

Статный красавец, непревзойденный мастер многоходовой интриги, большой знаток человеческой натуры, Сапега искусно находил компромиссы, всегда поддерживал друзей, умело склонял на свою сторону колеблющихся — и выигрывал у противника. Мало кто из политиков ВКЛ так виртуозно использовал преднамеренный обман, пропаганду или грубую силу. Он легко приспосабливался к различным ситуациям и вживался в разные роли — то человека бесхитростного и простодушного, то хитроумного, жесткого, рассудительного, то сдержанного и величественного… Порою Сапега якобы отказывался от своих планов, на самом деле всего лишь ожидая подходящего момента. Он умело скрывал свои истинные намерения. Дипломатической ловкости ясновельможному было не занимать. Немало способствовали его успеху как дипломата и другие качества. Сапега считался одним из лучших ораторов страны: острота и блеск его ума вызывали восхищение, а все его шутки были к месту. Но самое главное, он всегда оставался верен самому себе и своим идеям…

Все предыдущие попытки подписать Вечный мир терпели крах, и ясновельможный пан Сапега понимал: только чудо может заставить Московию принять этот союз. Несмотря на славу великого мастера политической игры, Сапега готовился к переговорам основательно. Еще бы! Ведь они должны были сильно изменить карту Европы. 27 сентября вместе с представителями Королевства Польского и ВКЛ: Станиславом Варшицким, каштеляном варшавским, Ильей Пельгримовским, писарем ВКЛ, Андреем Воропаем, оршанским земским судьей, Иваном Сапегой, витебским воеводой, — он выехал в направлении Москвы. Путешествие к столице восточной деспотии заняло целых три недели — слишком многочисленным было посольство: около двухсот конских упряжек везли имущество и продовольствие, одной охраны и обслуги было более тысячи человек.

Встречать посольство велено было торжественно, поэтому местные воеводы крайне уважительно принимали Сапегу, всячески стараясь угождать послам. Путешествуя по родной земле, захваченной врагом, пытливый канцлер старался как можно больше узнать и увидеть все своими глазами. Он заходил в православные церкви, внимательно осматривал крепостные укрепления в Смоленске, беседовал с горожанами, выясняя, какие настроения царят в народе. Тоскливо сжималось сердце канцлера, когда проезжал он через поместья, некогда принадлежавшие его роду. В прошлый раз он был лишен такой возможности, поэтому сейчас каждый удобный случай использовал с максимальной пользой. Неторопливо пройтись по родной землице, вдыхая тот самый воздух, которым дышали предки, осмотреть бывшие владения, поговорить с простым людом — наверное, Сапега чувствовал удовлетворение.

Однако его мысли были тревожными. После смерти короля польского и великого князя литовского Сигизмунда II Августа и пресечения династии Ягеллонов в Речи Посполитой одним из кандидатов на престол рассматривался Иван Грозный. Главным условием согласия на свое избрание московский князь ставил уступку Речью Посполитой Ливонии (Прибалтики) в пользу Московии. Причем в качестве компенсации он предлагал вернуть Полоцк с пригородами. Однако 20 ноября 1572 года ситуация круто изменилась, император Священной римской империи Максимилиан II заключил с Иваном Грозным соглашение. Согласно нему все этнические польские земли (Великая Польша, Мазовия, Куявия, Силезия) должны были отойти к империи, а к Москве — Ливония (Прибалтика), а также Великое княжество Литовское со всеми его владениями — то есть с этнической Литвой, Беларусью, Подляшьем, Украиной. От себя добавим, что это был своего рода пакт Молотова — Риббентропа, но подписанный еще в XVI веке. В свое время одному из самых выдающихся литовских дипломатов Михалу Гарабурде, который симпатизировал Московии, не удалось разорвать этот союз, снять угрозу разделов Речи Посполитой и ликвидации белорусско-литовского государства.

Итоги Люблинской унии, а именно незаконная передача украинских земель под юрисдикцию Королевства Польского, также не давали покоя ясновельможному. В XIII веке галицко-волынское государство стало королевством, а Даниил Галицкий официально короновался с благословения папы римского. У Даниила Галицкого получилось то, что не вышло у великого князя литовского Витовта Великого. Он стал королем, коронованным по всем правилам, и был признан всем миром в своем королевском статусе. Эта галицкая (а точнее, волынская) корона долгое время не давала покоя правителям ВКЛ. Великий князь Витовт не зря проводил съезд европейских монархов именно в Луцком замке, на территории Волыни. Не иначе он собирался выступить правопреемником (наследником) того королевства. Именно на этом основывал свои права называться королем Витовт, поскольку эта территория входила в состав его государства. Нечто схожее усматривается и в действиях московского правителя Ивана Грозного, завоевал царство — можешь смело именоваться царем. Это была обычная для того времени процедура легализации титула. К таким делам относились крайне серьезно. И об этом свидетельствует тот факт, что по итогам Люблинской унии Волынь и в целом Украину оторвали от ВКЛ. Это было сделано в том числе для того, чтобы у ВКЛ не было легальной возможности создать новую местную королевскую династию, параллельную той, которая происходила с территории ВКЛ и короновалась в Кракове. Без Волыни ВКЛ было привязано к Королевству Польскому как курица-наседка к штакетнику и не имело реальных шансов стать полностью независимой страной. Эти тонкости феодального права имели в то время большой вес, ведь изначально все феодальные титулы были привязаны к земле. И в случае Сапег их самые первые родовые земли, от которых шло право на определенное место в феодальной иерархии, оказались в юрисдикции другого государства. Первоначально владения Сапег находились преимущественно на Смоленской земле. Наиболее известные и важные из них — Ельня, Городище, Опаков. Серия войн, начатых Великим княжеством Московским против Великого княжества Литовского принесла успех на смоленском направлении Московскому государству, под контроль которого попала Смоленщина. После войны 1500–1503 годов ВКЛ потеряло Городище и Опаков, а в результате войны 1512–1522 годов к Москве отошла также и Ельня. После утраты своих владений на Смоленской земле Сапеги приобретали новые имения в разных частях Беларуси. Признавать власть московских государей, захвативших их земли, Сапеги не стали, они хранили верность правителям ВКЛ. Эти обстоятельства не могли не оказывать сильное влияние на политические пристрастия и последующие решения, принимаемые Львом Сапегой: родовые земли вернуть, результаты Люблинской унии ликвидировать, самому покорить вершину власти.

Он давно следовал пословице: десять раз отмерь — и то не верь, потому и хотел разузнать все лично, да иначе и нельзя было. Но его неспешность болезненно воспринимали в Москве. Посольство ждали с нетерпением, желая заключить мирный договор [102, с. 57]. Хотя, как показывают дальнейшие события, вопреки мнению хрониста нетерпение было обусловлено желанием не столько подписать договор, сколько упрятать членов посольства скорейшим образом за высокий забор посольского двора, тем самым исключив их контакты с населением.

И вот 16 ноября посольство, с обычной для таких случаев торжественностью, въехало в Москву. Как и следовало ожидать, на другой день начались неприятности. Гостеприимства московитов хватило только на время пути, а потом, по обычаю, послов держали в чрезвычайно строгом заключении. О свободном перемещении по столице, встречах с подданными или взаимных консультациях без разрешения Бориса не могло быть и речи.

Как всегда, московское правительство считало, что хороший враг — это мертвый враг, а если нет, то хотя бы должным образом подготовленный к переговорам старыми московскими способами. Отсюда — высокий забор, запрет на передвижение, усиленная охрана. Все это Сапега уже проходил во время первого посещения Москвы. Более всего задевало подчеркнутое равнодушие Бориса к переговорам. Церемонию представления послов монарху откладывали со дня на день. И хотя Борис сразу поинтересовался подарками — очень уж падок он был до них, — порадовать себя новыми чудесами западной цивилизации он не смог. По одной версии, ему помешала рана на большом пальце ноги, по другой — болен он был чрезвычайно, даже поговаривали о скорой смерти. Но, в любом случае, неопределенность и неизвестность угнетала больше ожидания.

Ровно через месяц после приезда в Москву рядом с посольским двором случился большой пожар: дотла сгорело несколько домов. Члены посольства немало оробели. Сапега был вынужден заявить резкий протест такому пренебрежительному отношению властей к безопасности посольства: «Если нас будут держать в такой тесноте, то нам придется иначе распорядиться и подумать о себе самим, так как во всех углах положили солому, упаси боже, снова пожар: не только имущества не спасем, хорошо, если сами успеем убежать» [123, с. 350].

Не по душе пришлись резкие слова ясновельможного пана московскому приставу. Он сообщил о крайнем раздражении Сапеги. Через десять дней, 26 декабря, Борис Федорович принял послов.

Для Бориса Годунова не существовало ни юридически, ни фактически равных в переговорах сторон или союзников. Писаное право не для него, законом в Московии были только воля великого князя, его милость и благосклонность. Он олицетворял собой высшую власть, был одновременно наместником бога на земле, царем и отцом для своих подданных. Если к нему пришли соседи с предложением Вечного мира, значит, нужно вынудить их идти на уступки, заставить заключить такое мирное соглашение, которое будет выгодным в первую очередь самой Московии. Несколько иной тактики придерживался ясновельможный. Это ярко демонстрировали шаги, предпринятые сторонами накануне переговоров.

Каждому большому делу должен предшествовать молебен, считал Лев Сапега, поэтому утром 26 ноября он сам и члены его посольства молились с надеждой, что бог поможет в их великом деле. Затем послы направились в Кремль. Ехать пришлось сквозь живой коридор иностранных наемников. Борис приказал, чтобы на улицах, где пролегал путь представителей Великого княжества и Королевства Польского, не смел показываться ни один нищий. Всем князьям, боярам, дворянству и другим лицам, кто имел землю и людей, было велено, под страхом лишиться годового вознаграждения, к чести Бориса и страны облачиться как можно лучше, в свою самую дорогую одежду, и принять участие в церемонии встречи послов. Исполнившим приказ пообещали дополнение к годовому жалованию и земельные наделы, у ослушавшихся пригрозили забрать имения [80, с. 98, 99]. Не одному бедняге пришлось против своей воли и желания покупать или брать взаймы роскошные одеяния, которые ни они, ни их предки прежде и в руках не держали. Надо признать, Борису удалось тогда пустить пыль в глаза. Возле царского дворца послы сошли с коней и вместе с приставами отправились к приемной палате. Разодетые в кружева и золотую парчу бояре и дети боярские заполонили все проходы. Ослепляя сиянием и блеском драгоценностей, они демонстрировали мощь своего повелителя и государства. И разодетая толпа придворных и важных бояр древних и славных родов, и огромная Грановитая палата с великолепием ее убранства — все это должно было заставить послов почувствовать свою ничтожность перед величием государя третьего Рима [71, с. 394].

Частично Борису удалось достичь поставленной цели. Сапега чувствовал себя несколько неловко из-за того, что его окружение выглядело гораздо скромнее.

Накануне отъезда посольства в Москву ясновельможный говорил своему монарху: «Негоже нам открывать перед чужеземцами свою бедность, неблагоприятно это для нашего Отечества, наши предки остерегались, чтобы враг, особенно близкий, не прознал про нашу нищету». Но Сигизмунда заботил наследственный престол, и должного значения словам своего министра он не придал. Сапега попенял было на жадность Сигизмунда и сейма, которые не позволили даже приобрести достойные такого случая подарки, но, как всегда, нашелся, как выйти из этой ситуации: купил подарки на личные деньги, причем потратился немало — собственная честь и честь Отчизны не позволяли канцлеру приехать к царю с пустыми руками [71, с. 395]. И если он был немного смущен великолепием встречающей толпы, зато не стыдился при вручении подарков.

Борис восседал на престоле в золотом венце. Слева расположился его сын Федор. На скамьях вокруг палаты разместились вельможи из Боярской Думы и окольничие, на них была одежда из парчи, обшитая жемчугом, шапки из черной лисы. По обеим сторонам от великого князя стояло по два молодых телохранителя — в кафтанах из белого бархата, отороченых горностаем на ширину полфута, в белых шапках, с двумя золотыми цепями крест-накрест на шее. Каждый держал на плечах боевой топор из дамасской стали, будто собирался нанести удар. Большая зала, через которую проходили послы, была заполнена другими дворянами в сверкающих нарядах. Пока посол шествовал по специально оставленному проходу, стояла такая тишина, что можно было посчитать палату и зал пустыми [99, с. 260].

Дьяк Василий Щелкалов сказал Годунову, что послы короля польского и великого князя литовского Сигизмунда пришли поцеловать его руку. Лев Сапега произнес обычную для таких приемов приветственную речь: мол, Сигизмунд прислал их поклониться великому князю Борису Федоровичу и осведомиться о его здоровье, — после чего передал Щелкалову приветственное письмо Сигизмунда, которое зачитал дьяк. В свою очередь и Годунов спросил, здоров ли король Сигизмунд. Сапега отвечал, что он короля оставил в хорошем здравии.

Наконец перешли к главному. Сапега сообщил о цели посольства: «Зная, что сам всемогущий Бог избирает владык и князей и кого хочет ставит у власти, а потому и тебе, Борису Федоровичу, дал возможность занять великий престол московский по своей святой воле, и, видя твои хорошие намерения, которые ты высказал перед нами через своего посла, и добрые дела, поздравляем тебя с восхождением на этот престол и желаем тебе прожить много лет в милости Божией и добром союзе с нами. Понимая, как важны и полезны для наших держав взаимная приязнь и согласие, мы с радостью принимаем такое известие и с радостью хотим быть с тобой, великим властителем и великим князем Борисом Федоровичем, в мире, согласии, приязни и любви» [71, с. 395] (пер. наш — Л. Д.). Годунов остался недоволен речью Сапеги. Во-первых, тот не упомянул в приветствии титул царя всея Руси, что, впрочем, было в традициях литовской дипломатии. Во-вторых, позволил себе напомнить прилюдно, что Борис не царской крови, не наследный, а выборный правитель. И это больно ударило по самолюбию Бориса: ладно титул — царские амбиции московских князей последовательно отвергались литовской дипломатией начиная с времен Ивана III (и Сапега прекрасно это знал), а вот слышать напоминание о собственном происхождении («из подлого люда») Борису совсем не хотелось.

Впрочем, когда очередь дошла до подарков, напряжение спало. От себя лично Сапега подарил Годунову золотую цепь, украшенную жемчугом, четыре серебряных кубка, жеребца с чепраком, усыпанным жемчугом, а царевичу — золотой кораблик в жемчугах и кружевах, два серебряных кубка и хорошего коня. Богатые дары поднесли и другие члены посольства [71, с. 395]. Борис подобрел и попотчевал послов обедом, который был дан от имени великого князя и его сына. При этом было подчеркнуто, что угощают послов от имени новой династии. Сообразительный дипломат понял: свое восхождение на престол Борис не считает временным и надеется закрепить трон за своим родом, чего бы это ему ни стоило. Это был дурной знак. Если Борис так держится за трон, то и статьи договора о едином государе для трех стран — Королевства Польского, ВКЛ и Московии — он не станет рассматривать.

Догадки Сапеги на этот счет подтвердил и дьяк Василий Щелкалов. Еще недавно он был одним из ближайших соратников Бориса, но с момента избрания Годунова на царство их интересы перестали совпадать. Неутолимая жажда единоличной, неограниченной власти, которую каждую минуту испытывал Борис Годунов, значительно уменьшила количество его союзников. Когда-то в молодости он водил дружбу с думными дьяками, братьями Щелкаловыми, прежде всего со старшим из них, канцлером Андреем, которого современники считали «самым коварным хитрецом изо всех скифов» [85, с. 169], даже имел этого «мастера во всевозможных злых делах» в качестве наставника [110, с. 89]. Именно Андрей Щелкалов научил Бориса одерживать верх над родовитыми московскими господами.

Между братьями Щелкаловыми и Годуновым существовало соглашение, скрепленное клятвой на кресте, — втроем управлять государством. Во имя этого Щелкаловы и подняли Бориса на вершину власти, но последний нарушил клятву и хотя не убил, но отстранил от дел сначала Андрея, а затем и Василия. Ко времени переговоров с Сапегой Василий был лишен должности держателя большой государственной печати. Вместо него был назначен старинный друг Бориса — думный дворянин Игнат Татищев. Как раз между ним и Сапегой разгорится острый спор по тексту договора. А пока продолжалось пиршество, Василий Щелкалов подробно познакомил Льва Сапегу с положением дел в столице Московии. Задобренный подарками Борис Годунов разрешил даже несколько свободнее разместить членов посольства, дополнительно предоставив еще два двора. Это было на руку Сапеге.

Основные переговоры по тексту Вечного мира начались только 3 декабря 1600 года.

Сапегу и его друзей сразу ждало несколько сюрпризов: во-первых, великого князя Бориса не было, его представлял сын Федор — мальчик десяти лет, а во-вторых, речь пошла первым делом о признании за Борисом царского титула. Этому вопросу был посвящен весь первый день. Очевидно, что не судьба славянства, не славянская империя были для Годунова первостепенной заботой, а укрепление собственной династии. И признание такого титула стало бы для него важной победой [71, с. 396].

Бояре, выполняя волю Бориса, в подробностях рассказывали историческую сказку про то, как во время коронации Владимира Мономаха византийские императоры удостоили его царского титула. Сапега, профессиональный правовед, в ответ предъявил на осмотр прежние грамоты московских властителей, где они не писались царями, категорично добавив: «А потому и разговор не о чем вести». «Если польские и литовские послы не хотят добровольно признать царский титул за Борисом, то это дело должно решить оружие», — этот аргумент московитов тоже не очень напугал ясновельможного. Он ответил достойно: «Войну начать не трудно, но ее результат всегда в руке божией» [123, с. 350]. Первый натиск московской дипломатии Сапега с почетом выдержал.

На втором заседании, которое состоялось на следующий день, в конце концов были объявлены статьи Вечного мира. Сапега, как всегда, аргументировал свою позицию: «Мы с вами славяне, единый народ. Бога с вами хвалим единого, одну молитву и славу ему воздаем. Разве этого мало, чтоб договориться? Справедливо тогда было бы вперед своих монархов свести в вечную приязнь, и привести к тому наши государства, чтобы между собой милость и согласие вечные взяли и против всех неверных братство имели. Искренне, всем сердцем желаю, чтобы в ваших и наших сердцах утвердился этот союз» [71, с. 396] (пер. наш — Л. Д.).

Текст договора о вечном мире насчитывал двадцать четыре статьи. Выслушать-то их выслушали, но полномочий обсуждать подобные вопросы ни у царевича, ни у московских бояр не было. Предложение Сапеги было очень серьезным, и, чтобы все взвесить и оценить смысл предложенного, требовалось время. Только через три дня посольству был дан ответ — в целом отрицательный, но, оставаясь верными своим традициям, бояре стали торговаться, чтобы получить хоть какую-то выгоду. Они заявили, что статьи договора о союзе оборонительном и наступательном, о взаимной выдаче беглецов, о свободе торговли могут быть приняты после заключения между странами Вечного мира, но для этого нужно сначала решить вопрос о Ливонии (Инфлянтах) — извечной земле государей московских. Что касается остальных статей, предложенных Сапегой, то владыка московский не может согласиться на то, чтобы поляки и литвины сочетались браком в Московском государстве, свободно покупали земли и строили церкви католические, но не запрещает им приезжать, жить и оставаться при своем вероисповедании. О том, кому после кого наследовать трон, разговаривать нечего, потому что дело это в руках божьих [123, с. 352]. Сапеге ничего другого не оставалось, как пойти на обсуждение того, на что московиты соглашались — не возвращаться же домой с пустыми руками. Когда московиты начали предъявлять доказательства того, что Ливония (Инфлянты), начиная от великого князя Ярослава, принадлежит им, ясновельможный, чтобы обойти скользкую тему, заявил, что не имеет полномочий на решение подобных вопросов. Этого ответа, видимо, только и ждал Игнат Татищев — держатель большой государственной печати и правая рука Годунова. Он тут же попытался уличить Сапегу во лжи, потому как знал, что Варшавский сейм, учитывая большую значимость вопроса, наделил канцлера чрезвычайными полномочиями. Секретные службы исправно работали не только в пределах Московии, но и за ее границами, а иногда русским удавалось перехватить важную информацию по воле случая. Тон, который позволил себе Татищев, возмутил и оскорбил ясновельможного, но он спокойно ответил, дескать, сам лжец, и находиться рядом, тем паче разговаривать с таким грубияном, у него нет никакого желания. Что называется, встретились два лиса, и ни один из них не уступает другому. Сапеге ничего не оставалось, как покинуть зал заседаний. Он, скорее всего, рассчитывал, что, решительно прервав переговоры, надавит на Бориса Годунова и заставит его уступить. Демарш главы делегации ВКЛ не привел к срочному отъезду посольства. Борис медлил с решением: близился конец войны между валашским государем и Речью Посполитой, и от ее итогов многое зависело. Да и шведские послы были на подъезде. Посольство во главе с Сапегой задержали, угрожая разослать его членов по разным городам и упрятать в тюрьмах.

В еще более сложной ситуации канцлер оказался 18 февраля 1601 года, когда в Москву пожаловали шведские послы Клавсон и Гендерсон. Их умышленно провезли с почетным эскортом мимо дома, где под стражей находилась делегация Речи Посполитой [52, с. 53]. Сапега молился о спасении, иногда оно виделось в смерти. Его наивно пытались убедить в том, что Карл Судерманский уступает царю Борису Эстонию. Сапега не верил в подобные заявления: он знал, как жаден Карл до Ливонии (Инфлянтов). Не для того он вел войну с Речью Посполитой, чтобы добровольно делиться завоеванным с Московией. И канцлер не ошибся. Та же тактика был использована и в отношении шведских послов. Им пытались выдать за правду, что Сигизмунд уступает царю половину Ливонии (Инфлянтов), если тот станет воевать с Карлом на стороне Речи Посполитой. Однако шведы тоже не поддались на эти примитивные уловки. В результате византийская дипломатия Бориса не дала ему никаких преимуществ. Борис перехитрил самого себя — переговоры с обоими посольствами провалились…

И уже не о торге следовало думать, но о том, как сохранить мир. Дошла до царя и весть о победе войска Речи Посполитой в войне с валашским государем. Это официально подтвердил на приеме и Лев Сапега. Угроза войны на два фронта была снята, и Речь Посполитая могла бросить свою армию на шведов. Пришлось выбирать. Царь Борис и бояре стали на сторону более сильного. Без споров и требований 1 (11) марта 1601 года приговорили перемирие между Московией и Речью Посполитой вплоть до 1622 года.

Тем самым днем Борис поцеловал святой крест над грамотами о перемирии. По обычаю грамоты были скреплены печатями: Сапега, Варшицкий и Пельгримовский приложили свои печати к грамоте Сигизмунда, Игнат Татищев — к грамоте Бориса. После грамоты положили на серебряное блюдо: грамоту от имени короля польского и великого князя литовского — вниз, а грамоту великого князя Бориса — сверху. Борис Годунов поднялся с трона и произнес клятву: «Лев, Станислав, Илья! Целую крест на этой грамоте, что нам, великому государю, держать в те годы все так, как в этой нашей грамоте писано. А как будут у Сигизмунда короля наши послы, и Сигизмунд король перед нашими послами также нам крест целовал на грамотах и правил бы все так, как в этой нашей грамоте писано». Наверное, Годунову пришлась по душе выдумка местных дьяков — в грамоте, посылаемой Сигизмунду, намеренно опустить в титуле формулировку «наследственный король шведский». «Это главная выгода, которую получил для себя Борис из благоприятных обстоятельств на Западе, и больше ничего», — с издевкой писал о результатах дипломатической борьбы Бориса Годунова против Льва Сапеги знаменитый российский ученый С. Соловьев [123, с. 355].

Сапега пусть и не достиг желаемого Вечного мира между соседними государствами, но обеспечил дипломатическое прикрытие для военных действий Сигизмунда в Ливонии (Инфлянтах). Даже такой мир новейшей белорусской литературой расценивается как невероятное достижение. Но, судя по всему, сам ясновельможный пан Сапега остался недоволен: такое длительное перемирие было фактически навязано русскими. Порадовать его могла только программа действий, согласованная с дьяком Василем Щелкаловым. Последняя их беседа состоялась во время прощального пиршества в Грановитой палате.

На этот раз, в отличие от первого визита в Москву, Льва Сапегу ждало настоящее царское угощение. Дело в том, что московская дипломатия выработала собственный подход к подобного рода торжествам. Если великий князь не желал пировать с послом, то по обычаю Московии посылал обед к нему на дом [99, с. 262]. Именно таким образом поступил Федор Иванович в 1584 году, но тогда Лев Сапега не принял дворянина, прибывшего с царским угощением. Теперь все было иначе. Торжественный обед давали от имени великокняжеского сына — Федора Борисовича.

В тот день, когда Сапега получил свои грамоты, он на прощание поцеловал руку великого князя Бориса… Все посольство, общим числом до трехсот человек, обедало в присутствии великого князя. «Наконец-то мир был заключен… и в этот день посольство с утра до поздней ночи пировало у великого князя, пир был таким пышным, который только возможно себе представить, даже невероятно» [102, с. 57]. Блюда подавали на золотой посуде. При этом начальник иноземной охраны капитан Маржерет язвительно добавляет пикантную подробность: «И ели очень хорошую, но плохо приготовленную рыбу, из-за того, что это происходило в большой пост, когда московиты не едят ни яиц, ни масла, ничего молочного, и он (Сапега) обильно выпил за здоровье сторон, и был отправлен домой с хорошими и почетными подарками» [99, с. 260]. Сапега получил золотой ларец с лазоревым яхонтом, шелковую персидскую ткань с золотом на саблях, жемчужные и золотые цепочки и сорок соболей, но эти подарки были не в радость ясновельможному. Пока занимали места за праздничными столами, Сапега размышлял, как бы сесть рядом с Василием Щелкаловым. Однако это ему не удалось: народу было много, разместились все по ранжиру — каждому указали его место. Сапеге дали место подле бояр больших, Станиславу Варшицкому — подле окольничих, а Пельгримовскому — подле дворян.

Переговорить без свидетелей с Василием Щелкаловым у Сапеги не получилось. Неутомимо бояре и дворяне несли свою государственную службу за царским столом: не до веселости и праздности — не перепить бы и не уронить достоинства. А тут еще Сапега, видимо, перебрал, или делает вид, что перебрал, и все старается перекинуться взглядом с Василием Щелкаловым… Порою ясновельможный позволял себе лишнее, особенно в более зрелом возрасте, что, впрочем, было в традициях тех времен, но чаще всего он просто прикидывался пьяным — такая полезная дипломатическая уловка… На этот раз, обмануть пристрастных московитов было нелегко: во-первых, сам он — представитель иностранного государства, во-вторых, Василий Щелкалов уже давно вышел из доверия. Борис никогда не забывал о симпатии Щелкаловых к государственному строю Королевства Польского и ВКЛ. Помнил он и о нарушенной клятве, и о том, что Василий Щелкалов, когда умер последний сын Ивана Грозного, Федор Иванович, открыто выступил против Бориса.

После долгих споров, собравшись в Кремлевском дворце, бояре обратились к народу с Красного крыльца с призывом присягнуть Думе и установить в стране боярское правление. Особым красноречием отличился тогда именно Василий Щелкалов, убеждавший народ в том, что присяга царице Ирине Годуновой утратила силу и единственный выход из создавшейся ситуации — целовать крест боярам [110, с. 92].

Увидев, что Сапега и Щелкалов обменялись взглядами, Борис почуял недоброе. Не успел Сапега покинуть столицу, как Василий Щелкалов был отстранен от всех государственных дел. Борис был прав, ум и чутье не подвели его и в этот раз: против него готовился заговор. Как отмечает очевидец событий, когда в 1600 году до Годунова дошли слухи, будто царевич Дмитрий Иванович жив, великий князь целыми днями только и делал, что пытал да издевался [99, с. 264].

Льва Сапегу продержали после прощального обеда в Москве еще несколько месяцев, до августа. Домой он уехал крайне ожесточившись. Ясновельможного утешало лишь то, что Борис остался почти без союзников: споры со Швецией из-за Ливонии никогда не позволят этим государствам иметь прочный мир, тайный союз Московии с валашским государем разрушен победами войска Речи Посполитой, от Вечного мира с Королевством Польским и Великим княжеством Борис отказался сам, турецкий султан и крымский хан — давние враги Московии…

Надо сказать, что сама по себе идея «вечного мира» была не нова. Она зародилась давно и, пожалуй, до сих пор не дает покоя некоторым сторонникам славянского союза. Проект, инициатором которого выступил Лев Сапега, преследовал несколько целей: заключение прочного мира, избрание в перспективе единого правителя трех государств — Королевства Польского, ВКЛ и Московии, — а следовательно, создание сильного союза, который не только смог бы противодействовать османской агрессии, но и занял бы доминирующее положение в Старом свете. Однако вместо вечного мира был подписан всего лишь мир двадцатилетний.

Белорусскими исследователями, как уже отмечалось, такой мир расценивается как победа. В какой-то степени это действительно так, ведь на тот момент Сигизмунд Ваза, являвшийся и наследственным королем шведским, был лишен короны на родине своим дядей. Поэтому своевременное заключение Сапегой мира избавляло Речь Посполитую от перспективы войны на два фронта. Но если такая цель и ставилась, это была программа-минимум. Она была выполнена, но удовлетворения Сапеге не принесла. В связи с этим более правильным представляется мнение Э. Радзинского: великий канцлер ВКЛ переговоры проиграл [108, с. 97]. Однако дадим слово самому ясновельможному: «Птичку хотя в золотую клетку посади, да маком и сахаром ее корми, а свободы и мира видеть не давай, то ей все нет: так и человек, находясь в неволе, что и не надо вынужден делать. Я к вашему великому князю Борису приходил от короля в послах и был задержан на долгое время, бояре требовали от меня перемирие на больший срок силою» [124, с. 108]. Однако ни вечного мира, ни славянского диктата в Европе не получилось. А ставка на это делалась — многое о том свидетельствует. Надежды на это посольство были велики. И доказательств тому немало.

Во-первых, посольство возглавил лично великий канцлер. Для дипломатической практики того времени — исключение, а не правило, чтобы один из высших чиновников, а тем более руководитель внешнеполитической службы, лично отправился на переговоры в мирное время. В истории ВКЛ таких прецедентов и вовсе не было. Для сравнения вспомним: на переговоры с Иваном Грозным тот же Сапега ехал, будучи великим писарем государственной канцелярии ВКЛ.

Во-вторых, количественный состав посольства говорит об основательной подготовке. Не считая «штаба», в который входили еще два посла, а также князь Друцкий — Соколинский, витебский воевода Иван Сапега, усвятский староста Андрей Воропай, одной охраны и прислуги было более тысячи человек.

В-третьих, одним из послов и секретарем посольства был назначен Илья Пельгримовский, отличавшийся поэтическими склонностями. Он должен был запечатлеть в стихах на польском, старобелорусском и латинском языках дипломатический успех. Великое дело нужно воспеть надлежащим образом, чтобы не только в Речи Посполитой, но и во всей Европе узнали об этом событии. Видимо, Пельгримовскому Сапега отводил роль Н. Гусовского, а его «Диариуш» должен был стать новой «Песней о зубре».

Одни из лучших умов своего времени — Лев Сапега и Борис Годунов, люди, сделавшие себя сами, не смогли договориться по той простой причине, что перед ними стояли не то что диаметрально противоположные, а, точнее будет сказать, взаимоисключающие цели. Каждый мечтал, прежде всего, о величии и мощи собственной страны и собственного рода, компромисса не предполагалось.

Годунов считал, что он добился большего: поставил во главе государства новую «просвещенную» династию, дал покой и мир подданным, и всеми доступными средствами старался закрепить это положение. Не знал тогда еще русский царь, что его судьба, как и судьба его семьи, уже в руках быстро набирающего силу ясновельможного пана Сапеги, который пока только разрабатывает способы полного контроля над Московией. Великое посольство и переговоры 1600–1601 годов избавили Сапегу от иллюзий. Ему пришлось отказаться от мысли, что восточную проблему можно решить мирным путем.

Нет смысла детально анализировать статьи Вечного мира. В свое время о нем подробно рассказывали как российские, так и польские историки. Некоторые исследователи просто поражались утопичности этого плана. По большому счету, он был всего лишь красивой мечтой.

Скорее всего, ясновельможному нужно было потянуть время, чтобы подольше оставаться на территории Московии. Возможно, именно поэтому количество статей было таким большим. Вообще, поведение Сапеги в ходе переговоров в очередной раз можно сравнить с поведением льва и лиса. Подобно льву Сапега хотел вцепиться в горло Московии и с одного броска задушить ее, но сил для этого не хватало, поэтому, как лис, он был вынужден хитрить и искать компромисса. За время нахождения в Московии ему было важно решить те секретные вопросы, ради которых он сюда и прибыл. Так что статьи мирного договора — это, по всей вероятности, только ширма, прикрытие, не имеющее никакого отношения к истинным целям Льва Сапеги. Возможно, чтобы вышеизложенные соображения могли стать постулатами, эту тему нужно изучить более основательно, и это дело будущих времен.

Противоречия между странами и амбициями Сапеги и Годунова были настолько глубоки, что не имело смысла обсуждать договор в том виде, в котором его предложил Лев Сапега. Речь должна была скорее идти о том, какое государство выживет, а какое погибнет.

Итак, переговоры 1600–1601 годов были сорваны, и это существенно повлияло на дальнейшую судьбу трех соседних государств. Сапеге ничего не оставалось, как склонить голову перед мудростью древнего Рима: если хочешь мира — готовься к войне.

Кто стал инициатором этой авантюры — сам Лжедмитрий или некто, искусно подготовивший его и заботливо выдрессировавший? Эта загадка терзает многих исследователей. В истории с самозванцами мы имеем яркий пример того, что сама интрига гораздо более известна, чем ее автор. В принципе, на вопрос об авторстве самозванческой интриги с Лжедмитрием I ответы попытались дать еще в XVII столетии. Но время от времени эта тема снова поднимается в научных публикациях.

В ХIХ веке свой взгляд на авторство интриги с самозванцами высказал известный российский историк Сергей Соловьев. Кем же был подставлен самозванец? Кто уверил его в том, что он царевич Дмитрий? Кому было полезно, нужно появление самозванца? Оно было полезным для Речи Посполитой. Лжедмитрий пришел отсюда, значит, он мог быть подставлен правительством Речи Посполитой. Кого же мы должны понимать под правительством Речи Посполитой? Короля Сигизмунда? Но характер последнего дает ли нам право приписать ему подобный план для возбуждения смуты в Московском государстве? И осторожное, трусливое поведение в начале деятельности самозванца дают ли основания видеть в короле главного виновника дела? План придуман кем-нибудь из нобилей Речи Посполитой? Называют Льва Сапегу, канцлера литовского. Сапега два раза был в Москве послом: один раз — при царе Федоре, другой — при Борисе, и в последний раз приехал из Москвы настроенным против царя. Когда самозванец появился у князя Вишневецкого, то Петровский, беглый московит, слуга Сапеги, первым прибыл к Вишневецкому, признал Отрепьева за царевича и назвал приметы: бородавки на лице и одна рука короче другой. Потом Сапега становится сторонником планов Сигизмунда против Москвы, злейшим врагом нового царя Михаила, восшествие которого на престол разрушало его планы. Во время царствования Михаила, до самой смерти своей, держит под рукой, наизготове, самозванца, несчастного Лубу, как устройство для смуты в Москве. Интересно, что и наш исследователь злобу поляков и грабеж, учиненный ими в Московском государстве, связывает с тем, что Лев Сапега и члены посольства видели в Москве большое иностранное войско. Наконец, некоторые сообщают, что после битвы под Добрыничами самозванец издал манифест, в котором между прочим говорил, что был в Москве при посольстве Льва Сапеги. Манифеста этого, однако, не сохранилось. Как бы там ни было, если подозревать кого-то из польских нобилей в подстановке самозванца, то прежде всего подозрение должно падать на Льва Сапегу [123, с. 392].

Это мнение является своего рода отправной точкой, отталкиваясь от которой, можно проследить ход мыслей автора «Истории России с древнейших времен». Надо сказать, что С. Соловьев привел только часть доводов, позволяющих говорить о Сапеге как об авторе самозванческой интриги, но доводов весьма убедительных.

Во-первых, безусловно, Сапега как дипломат, который дважды посещал Московию, гораздо лучше других знал состояние дел в этой закрытой для иностранцев стране. Понятно, что были у него там не только враги, но и друзья. Как минимум часть оппозиционно настроенной знати и служивого дворянства (например, дьяки Щелкаловы, князья Шуйские, Богдан Бельский) могли иметь интерес, который совпадал с настроениями самого Сапеги.

Во-вторых, как уже отмечалось, потерпев фиаско в мирных переговорах 1600–1601 годов, Лев Сапега был разгневан на московского царя и, без сомнений, жаждал реванша.

В-третьих, тот факт, что третьего самозванца, Яна Фаустина Лубу, готовили долго и основательно именно по приказу Льва Сапеги, не вызывает сомнений ни у одного из исследователей. Кстати, это засвидетельствовал в своем «Диариуше» воспитатель третьего лжецаревича — православный священник Афанасий Филиппович, тот самый, который после трагической смерти был канонизирован русской православной церковью.

В-четвертых, почти четырехтысячная армия иностранных наемников, состоявшая на службе у московского великого князя в дополнение к стотысячной русской армии, расценивалась Львом Сапегой как реальная военная угроза для ВКЛ. Куда будет направлена эта армада? Только одного этого было достаточно для беспокойства.

Некоторые другие свидетельства современников событий остались без внимания российского ученого.

Со ссылкой на материалы сейма 1611 года другой, не менее известный историк Н. Костомаров указывал: «Источник этого дела, из которого потекли последующие ручьи, по правде, заключается в тайных умышлениях, старательно скрываемых, и не надлежит делать известным то, что должно в последующем предупредить противника… В Речи Посполитой знали что-то, но держали в тайне; мы можем сделать вывод, что именно в польских источниках когда-нибудь откроется что-нибудь неожиданное для объяснения тайны всего этого дела» [96, с. 788, 789]. Н. Костомаров ведет речь о событиях 1611 года, когда сторонники военных действий были на подъеме. Многое из того, о чем мечтали, достигнуто: возвращены Смоленск и Северская земля, Владислав Ваза избран московским царем, предыдущий московский великий князь вместе с братьями и возможными претендентами на трон взяты в плен и заключены в крепостях Речи Посполитой, наконец, представитель Льва Сапеги Александр Гонсевский большей частью контролирует столицу Московии. Так что раскрывать карты в 1611 году у сенаторов Речи Посполитой не было резона. Ведь победителей не судят.

Очень похожую позицию занимает другой российский историк — Эдвард Радзинский. Речь Посполитая была подготовлена к приезду Отрепьева-«Дмитрия» канцлером Львом Сапегой, с которым бояре вошли в отношения еще в бытность его в Москве. Именно поэтому, согласно польским источникам, после посещения Москвы мудрый канцлер вдруг изложил королю чрезвычайный план уничтожения опасной Руси руками самозванцев [108, с. 153]. К сожалению, ссылки на «польские» источники у цитируемого автора отсутствуют. Но просмотрев изданные мемуары, рискну назвать некоторые из них. Вероятнее всего, это «Записки о Московской войне» коронного гетмана С. Жолкевского, «История Московской войны» Н. Мархоцкого, переписка родного брата канцлера А. Сапеги, «Московская хроника» К. Буссова. Еще один источник — протоколы переговоров между посольствами Речи Посполитой и Московии во время царствования Василия Шуйского. Можно к ним причислить и воспоминания Исаака Массы. Разумеется, этот список далеко не полный. Все вышеперечисленные авторы были непосредственными участниками событий начала ХVII века (например, гетман Жолкевский, будучи категорическим противником военных действий против Московии, принимал в военной интервенции этой страны активное участие в силу своего должностного положения), и все они свидетельствуют о причастности Льва Сапеги к интригам с самозванцами.

Тем не менее среди ученых существуют и другие точки зрения. (При этом важно заметить, что, судя по работам, царские историки были ангажированы меньше советских.) В частности, Р. Скрынников за основу своей теории взял высказывание В. Ключевского: «Обвиняли поляков, что они его (самозванца) подстроили, но он был только испеченный в польской печке, а заквашен в Москве» [94, с. 154]. Скрынников не допускает даже и мысли, что какой-то иностранец мог спланировать и осуществить такое дело, как смута, в Московском царстве, ибо в таком случае придется признать и тот факт, что столица империи была оккупирована войсками Речи Посполитой более двух лет (с сентября 1610-го по октябрь 1612 года). Это обстоятельство всячески замалчивается, если о нем и говорят, то неохотно и вполголоса. Это же позор! От Наполеона защитились, Гитлеру не сдались, а какой-то литовский канцлер Лев Сапега не только держал в цепях первых принцев крови Шуйских вместе с отрекшимся от престола Василием, но и сверг с престола династию Годуновых, да и отцу вновь избранного царя, Филарету Романову, пришлось не один год хлебать тюремную баланду в слонимском подземелье.

Возможно, потому и была придумана теория, которая хромает сразу на обе ноги. Ее суть сводится к тому, что авторство интриги приписывается московской знати, недорезанной в свое время Иваном Грозным. На роль Лжедмитрия I этот советский и российский ученый позволяет претендовать только российскому расстриге Григорию Отрепьеву. В обоснование этой теории написан целый ряд книг [116, 117, 119 и др.]. Согласно взглядам Скрынникова, Смута в Московии была обусловлена исключительно внутренними противоречиями и никакой иностранной составляющей не имела. В общем, московское боярство придумало самозванца, чтобы уничтожить неприродного царя (Бориса Годунова), все это — внутреннее дело России, и никакого международного сговора искать не следует.

Этой же дорогой идут и некоторые белорусские историки и писатели. Они демонстрируют полное непонимание ситуации и отсутствие трезвого взгляда на цели и средства внешней политики. Их попытки защитить Льва Сапегу от обвинений, изложенных С. Соловьевым, по меньшей мере кажутся нелепыми. При этом для них будто бы и не новость, что «оставаясь сыном своей эпохи, канцлер Великого княжества при решении международных проблем… не гнушался использовать силу» [52, с. 55] (пер. наш — Л. Д.). Так, А. Грицкевич пишет: «Лев Сапега выступал против поддержки Лжедмитрия I, хотя есть версия, что именно Сапега и подготовил его на роль царевича Дмитрия. На сейме 1605 года Лев Сапега осудил поддержку похода Лжедмитрия I на Москву, так как считал, что лучше заключить государственную унию с Московским царством. Принимая посольство Бориса Годунова, Сапега заявил, что король не отвечает за поход самозванца и что Речь Посполитая сохраняет перемирие» [14, с. 106] (пер. наш — Л. Д.).

Другой исследователь, И. Саверченко, сомневается: «Достаточно ли всех этих доказательств, чтобы согласиться с версией о подготовке Л. Сапегой самозванца Лжедмитрия I? Наверное, все же нет. Ведь как тогда объяснить тот факт, что канцлер на Генеральном вальном сейме 1605 года осуждал вместе с маршалком Княжества Дорогостайским и берестейско-куявским воеводой Лещинским поход Лжедмитрия I на Москву. Он и ранее писал Юрию Мнишеку о недовольстве панов-рады произволом, творимым воеводой, и требовал, чтобы тот вернулся и покаялся перед монархом. А может, Л. Сапега был раздражен тем, что первую скрипку при „царевиче“ играет Юрий Мнишек (чью дочь, Марину, полюбил самозванец), а не он, канцлер, и не его люди? Вопросов, как видно, значительно больше, чем ответов. Остается, пожалуй, только заметить: общение Л. Сапеги с Лжедмитрием I, как, кстати, и происхождение последнего, — это исторические загадки, разгадка которых — дело будущего» [52, с. 55] (пер. наш — Л. Д.).

Писатель В. Чаропко сначала решительно опровергает: «Все доводы писаны вилами по воде…», а потом спохватывается: «…правда, тень подозрения все же падает на Льва Сапегу» [71, с. 400] (пер. наш — Л. Д.).

Белорусские историки совершенно не принимают во внимание главный аргумент. Разбирательства с Московией для Сапеги не только дело чести, не только борьба за возвращение наследственных родовых поместий. Устранению восточной угрозы ясновельможный посвятил большую часть своей жизни — и этот факт не требует никаких доказательств, он очевиден.

Среди белорусских исследователей только единицы допускают активное участие Льва Сапеги в режиссировании событий смутного времени. Н. Ермолович принципиально определился в этом вопросе: «Есть некоторые сведения, указывающие на то, что Лжедмитрий I встречался со Львом Сапегой. Конечно, последний, будучи канцлером ВКЛ, еще в большей степени был заинтересован в возвращении этих (Смоленской и Северской — Л. Д.) земель, которые непосредственно были бы включены в состав его государства. Лев Сапега и лично был заинтересован в возвращении Смоленской земли, где имелись его собственные владения. Поэтому понятно, почему в составе войск, которые шли на Москву ради поддержки Лжедмитрия I, были и белорусские войска» [22, с. 370] (пер. наш — Л. Д.).

Профессор А. Рогалев также согласен с подобными утверждениями: «Подготовкой самозванцев занимался не кто иной, как канцлер ВКЛ Лев Сапега». Этот же исследователь подчеркивает, что Лев Сапега использовал своих кровных родственников, гомельских старост, для подготовки решительных действий в Северской «Украйне» [109, с. 114, 115].

Однако что, как ни дела, красноречивее всего свидетельствуют в пользу версии С. Соловьева? Говорить и писать можно что угодно. Можно даже фальсифицировать документы. Только какое отношение это имеет к действительности? Вопреки желанию многих биографов Льва Сапеги, которым очень хочется видеть его героем, чей образ — пример для подражания, фигурой, положительной во всех отношениях, — в жизни, к сожалению, так не бывает. Ошибка этих исследователей в том, что они пытаются вырвать отдельный факт и поведать о нем в отрыве от общего контекста, не связывая воедино истоки с результатом. Не будем утверждать, что они обслуживают господствующую в нашей стране идеологию извечного славянского единства, — для этого нет оснований. Но тот факт, что оба биографа Льва Сапеги являются заложниками теории о вековой толерантности белорусов, отсутствии воинского духа у наших предков, несомненен.

Путь создания независимого государства сложный, а порой и кровавый. Так было всегда. Вообще, дипломатическая, а тем более вооруженная борьба, даже если она в конце концов приводит к желаемому результату, например такому, как изгнание захватчиков с исконно белорусских земель, — это материал, совершенно не подходящий для учебников по этике. Особенно если учитывать, что времена тогда, как, кстати, и сейчас, были чрезвычайно жесткие. Кому, как ни историкам, знать об этом?

Скорее всего, авторов, отрицающих причастность Льва Сапеги к делу самозванцев, смущает мысль о том, что Лев Сапега, развязав войну с Москвой, попадает в одну команду с Наполеоном — как агрессор. Но походы 1609–1611, 1617–1618 годов были в первую очередь освободительными, ставившими целью возвратить ранее утерянные территории. Род ясновельможного своими корнями уходил в смоленскую шляхту. К тому же великий канцлер предпринимал попытки договориться полюбовно, пойти мирным путем, но его не поняли, а скорее, не пожелали понять. И это обстоятельство можно тоже расценить как смягчающее.

Сам Сапега никоим образом не собирался обнародовать свое авторство по нескольким основаниям. Во-первых, ни в 1598-м, ни в 1606 году еще не было никакой уверенности в том, чем закончится интрига. Кто выйдет победителем из этой схватки — было известно одному богу. Во-вторых, против подобного сценария выступали большинство наиболее влиятельных представителей Королевства Польского, среди них великий канцлер коронный и гетман коронный Замойский, польный гетман Жолкевский, князь Острожский и пан Збаражский. Давний противник Л. Сапеги Замойский открыто предупредил его на сейме: «Я считаю это дело противным не только благосостоянию и чести Речи Посполитой, но и спасению наших душ» [96, с. 123]. Изгнание самозванца Острожским более чем красноречиво свидетельствует о том, что данное предприятие рассматривалось не иначе, как откровенная авантюра [91, с. 398]. Позиции короля, главного сторонника планов Сапеги, были слишком слабыми. В 1606 году вспыхнет открытый мятеж против Сигизмунда Вазы. Мятежники объявят короля Сигизмунда Вазу свергнутым, так как с момента избрания против него выступало значительное количество панов и шляхты. Одни выражали недовольство по поводу того, что он окружил себя шведами и немцами, другие были возмущены результатами распределения государственных должностей, третьи просто не воспринимали Сигизмунда — человека молчаливого, подозрительного, несообразительного, горделивого [71, с. 276]. В таких условиях открыто объявить себя автором заговора мог только сумасшедший. Позволить объединиться против себя сильнейшим нобилям государства — поставить крест на собственной карьере и, возможно, лишить покоя свой род.

А теперь давайте задумаемся: кто из поляков пошел бы наперекор всемогущему канцлеру и гетману Я. Замойскому? Кто бы стал возражать его преемнику на посту гетмана — С. Жолкевскому? Кто бы решился противостоять православному магнату К. Острожскому? На это был способен только человек, равный им по силе и могуществу. Подходит ли на эту роль воевода сандомирский Юрий Мнишек? Скорее, нет, чем да.

Чтобы ответить на вопрос «Кто поддерживал самозванца?», надо выяснить, в чьей компетенции и в чьих интересах такая поддержка была. Ближайшим помощником и преемником Льва Сапеги на посту канцлера, Станиславом Альбрехтом Радзивиллом, был дан исчерпывающий комментарий по вопросу компетенции властей ВКЛ: определение направления восточной политики находилось исключительно в ведении Великого княжества Литовского. «Многие века русские прерогативы принадлежали литвинам. Другие же, то есть все римские, французские, цезарские, османские и им подобные, относились к компетенции коронных чиновников, литовским же несвободно там было даже шаг сделать» [50, с. 171, 172] (пер. наш — Л. Д.). А руководил внешней и внутренней политикой ВКЛ Лев Сапега.

Однако открыто возглавить заговор — значит, неоправданно рисковать, поставить под удар ВКЛ. Сверхосторожный, предусмотрительный и рассудительный дипломат не мог пойти на такое безумие. Тем более что он был связан крестоцелованием, подпись его стояла под мирным договором между Речью Посполитой и Московией на двадцать лет, и чернила еще не успели высохнуть на той бумаге. Собственными руками уничтожить ранее подписанное соглашение, стать клятвопреступником, подвергнуть опасности не только себя, но и весь свой род. Разве мог Сапега это себе позволить? Ему было абсолютно невыгодно открывать свою причастность к заговору, наоборот, он должен был сделать все возможное, чтобы избавить себя от подобных обвинений, отвести любые подозрения.

Собственно говоря, именно по этой причине Сергею Соловьеву не посчастливилось найти тот знаменитый манифест, в котором Лжедмитрий I очень опрометчиво приоткрыл тайну своего посещения Московии во время второго посольства Льва Сапеги. Великий канцлер, скорее всего, приказал своему ставленнику в Москве, старосте велижскому, а затем воеводе смоленскому Александру Гонсевскому, в период 1610–1612 годов собрать и уничтожить все документы, содержащие хоть какой-то «компромат» на него. Для Гонсевского это не составило большого труда, так как в обозначенные годы он контролировал ситуацию в Московии, по крайней мере в западной части страны — там, где развивалась интрига. Возможно, тот же Гонсевский (или иное доверенное лицо) вывез манифест своему патрону в ВКЛ. А уничтожать улики Сапеге было не впервой. Достаточно вспомнить дело с крестоцеловальной грамотой, согласно которой московским царем был избран Владислав IV Ваза. Ее возврат в Московию затянулся на десятилетия. Даже после смерти Сапеги грамоту никак не могли отыскать. А Михаил Романов все слал и слал посольства с одной лишь целью — вернуть эту бумагу на родину. Он прекрасно понимал: пока другая сторона держит грамоту в своих руках, она сохраняет юридические основания для того, чтобы претендентами на трон выступили или сам Владислав, или его наследники.

Так что, уничтожая письменные доказательства своей причастности к интриге с избранием самозванца Лжедмитрия на московский престол, ясновельможный хорошо знал, что делает. Наверное, он очень порадовался бы тому, что и спустя четыреста лет эта тайна не перестанет будоражить умы исследователей. Историки и писатели разных стран будут пытаться разгадать ее снова и снова, строя разного рода предположения и отыскивая хоть какие-то факты. Войти в историю не только редактором Статута, не только создателем сильной независимой страны и выдающимся дипломатом, но и автором самых больших тайн ХVII века — не этого ли добивался ясновельможный?

Конечно, Сапега был не столь прост, чтобы позволить схватить себя за руку и сохранить после своей смерти какие-то письменные доказательства. И все же осуществить против другой страны операцию такого масштаба, как СМУТА, и не оставить хоть каких-то следов — вряд ли возможно. Кое-где все же встречаются свидетельства современников, позволяющие составить определенную цепочку. Собранные по крупицам, они дают нам право рассматривать Льва Сапегу как автора и главного вдохновителя Смуты.

Во-первых, как бы это невероятно ни звучало, но впервые идея использования самозванца как возможный вариант в разрешении династического кризиса в Московии после смерти бездетного великого князя Федора была озвучена и письменно зафиксирована оршанским старостой Андреем Сапегой, родным братом канцлера. Письмо датировано 5 февраля 1598 (!) года. Это признают в своих работах академик С. Ф. Платонов [107, с. 153, 154] и доктор исторических наук Р. Г. Скрынников [117, с. 81]. Андрей Сапега сообщает воеводе виленскому и гетману великому литовскому Криштофу Радзивиллу Перуну следующую информацию: «На случай преждевременной смерти великого князя (Федора) Годунов имел около себя своего друга, во всем очень похожего на умершего князя Дмитрия, брата великого князя московского, который рожден был от пятигорки (седьмой жены Ивана Грозного — Марии Нагой — прим. Л. Д.), и которого давно нет на свете. Написано было от имени этого князя Дмитрия письмо в Смоленск, что он уже стал великим князем. Москва начала удивляться, откуда тот появился, и поняли, что его до времени прятали. Когда слухи дошли до бояр, стали друг друга спрашивать. Один боярин и воевода, некто Нагой, говорил — князя Дмитрия нет на свете, а сосед мой, астраханский тиун Михайло Битяговский, обо всем знал. В то же время за ним послали и по приезде начали пытать, спрашивая о князе Дмитрии, жив он или нет. Он на пытках говорил, что сам его убил по приказу Годунова и что Годунов хотел своего друга, похожего на Дмитрия, выдать за князя Дмитрия, чтобы избрали князем, если не захотят его (Бориса) самого. Этого тиуна астраханского четвертовали, а Годунова начали упрекать, что он изменил своим правителям, предательством убил Дмитрия, который сейчас очень нужен, а великого князя (Федора) отравил, желая сам сделаться великим князем. В этой ссоре Федор Романов бросился на Годунова с саблей с намерением его убить, но до этого не допустили. Говорят о Годунове, что после этого происшествия он не бывает в думе» [107, с. 153, 154]. Несмотря на то что С. Ф. Платонов считал это сообщение богатым на выдумку, он все же подчеркивает: «Важно появление такого рассказа именно в 1598 году. Из чего следует, что Борис еще не стал царем, а идея самозванства уже господствовала в умах» [107, с. 153, 154]. Анализируя это самое письмо, Р. Скрынников приходит к выводу, что литовские шпионы подслушали в Смоленске и записали сплетни, в которых можно было угадать все последующие события смутного времени [117, с. 81].

Возможно, литовская дипломатия заранее начала готовить специальный план, который включал несколько вариантов, позволявших взять ситуацию в Московии под контроль. Простейший вариант заключался в предложении московской стороне избрать монархом короля Сигизмунда Вазу. Согласно другому в игру вводилась фигура лженаследника. Важно, что этот план существовал еще в 1598 году, задолго до того времени, когда в пределах Речи Посполитой появился так называемый беглый московский монах Григорий Отрепьев, которого, как пишут очень осведомленные историки, никоим образом нельзя отождествлять с Лжедмитрием I. К реализации плана готовились более чем основательно. Почти всю границу с Московией контролировали представители клана Сапег: староста оршанский Андрей Сапега, Богдан, Андрей и Павел Сапеги, с 1576 до 1635 годов поочередно занимавшие должность гомельского старосты [83, с. 16]. Напомним, что сам канцлер был старостой могилевским, а Иван Сапега — воеводой витебским. Двоюродный брат канцлера Ян Петр Сапега занимал должность старосты усвятского — тоже на границе с Московией. Словом, практически вся приграничная зона с Московией была в руках клана Сапег.

Итак, Андрей Сапега направляет письмо, причем не только своему брату, но и первому должностному лицу ВКЛ Радзивиллу Перуну. Была ли это информация «со слов литовских шпионов в Смоленске», либо умышленная дезинформация, за которую должны были ухватиться заинтересованные лица Княжества, еще предстоит выяснить. Российских источников, которые бы ее подтверждали, попросту не существует.

Во-вторых, двоюродный брат Льва Сапеги, Ян Петр Сапега, приставленный канцлером к Лжедмитрию II, как-то в кругу ближайших соратников во время застолья, вероятно перебрав лишнего, сделал следующее заявление: «Мы три года назад посадили на московский престол царя, который должен был называться Дмитрием, сыном тирана, несмотря на то, что он им не был. Сейчас мы в другой раз привели сюда царя и захватили почти половину страны, и он должен также будет называться Дмитрий, даже если русские от этого потеряют рассудок. Нашею силой и нашей вооруженной рукой мы сделаем это» [80, с. 133]. «Я слышал это собственными ушами», — добавляет Конрад Буссов, не доверять которому нет никаких оснований. Это свидетельства современников, факты, и они неоднократно печатались, порой в искаженном варианте, например доктором исторических наук В. Каргаловым [93, с. 26]. Тем же, кто не верит иностранным свидетелям, не помешает внимательно изучить «Историю Московской войны», написанную одним из соратников Яна Петра Сапеги — Николаем Мархоцким, в которой он прямо, без намеков и недомолвок, рассказывает о роли Яна Петра Сапеги при Лжедмитрии II, а также о том, чей тайный приказ выполнял староста усвятский.

В-третьих, со ссылкой на приложения к «Запискам о Московской войне» гетмана Жолкевского Р. Г. Скрынников пишет: «Канцлер (Лев Сапега) на людях заявил, что „Дмитрий“ очень похож на умершего великого князя Федора, и пообещал вооружить и прислать на помощь „царевичу“ 2000 всадников» [117, с. 120]. Чуть дальше этот же автор продолжает свою мысль: «Несмотря на уверения канцлера Сапеги, самозванец не получил серьезной помощи в Литве. Не желая войны с Московией, литвинские магнаты решительно отказались поддержать авантюру. Общий настрой повлиял даже на влиятельного сторонника „Дмитрия“ Льва Сапегу. Канцлер официально полностью открестился от его авантюры и заявил: „Царю сообщено о готовящейся экспедиции самозванца на Украине и он готов в ответ прислать войска на Литву“» [117, с. 127].

Почему именно такую позицию занял Лев Сапега в начале вторжения самозванца в пределы Московии, мы уже разобрались. Эта позиция позволяла ему стать над схваткой, победитель в которой пока не был определен. В любой момент он мог протянуть руку помощи той или иной стороне, сохранить границы своей страны в неприкосновенности и использовать победу по своему разумению. Тем более что человек, на которого можно было свалить всю вину, сам напросился на роль «жертвенного козла». (О предназначении старосты сандомирского Юрия Мнишека в этом предприятии — чуть позже.)

В-четвертых, уже московские дипломаты во время царствования Василия Шуйского в глаза обвиняли Льва Сапегу за нескладный обман, ибо выступив в качестве эксперта при идентификации самозванца, он лично засвидетельствовал сходство Лжедмитрия с умершим московским князем Федором. Досталось тогда Льву Сапеге и за подстановку других свидетелей, в частности за показания его слуги Юрия Петровского. «Тебе, Льву, — говорили русские послы, — самому о нем известно: служил он на Москве у Истомы Михнева, а звали его Петруша, а на Угличе он никогда не был и царевича Дмитрия никогда не видел, и у нас таких бедолаг к царским детям не подпускают» [117, с. 121].

Относительно фактов, которые приводит в своих «Записках о Московской войне» гетман Жолкевский отметим следующее. Известный литературный критик Данила Жуковский выполнил новый перевод «Записок» с польского. Характеризуя эти мемуары, он указывает, что «Записки» написаны с большой симпатией к гетману Жолкевскому, который предстает добросовестным исполнителем и умным политиком, но иногда становится жертвой интриг и нехватки средств. Оба Сапеги (Лев и Ян Петр) в произведении выступают как лица второго плана. При этом староста велижский Александр Гонсевский упоминается многократно, но вскользь, ему в записках отводится роль главного исполнителя самозванческой аферы и, несомненно, подготовки боярства к принятию польского господства.

В «Записках» Жолкевского наблюдается определенный параллелизм в операциях: одна из «наших» группировок — во главе со Львом и Яном Петром Сапегами — поддерживала самозванца, другая — во главе с королем и гетманом — вела «обычную» войну с Московией.

По мнению этого вдумчивого исследователя, в тексте «Записок» Жолкевского есть косвенные доказательства того, что Сапеги имели в этой войне свой материальный интерес. Их приверженность самозванцу могла, в частности, объясняться тем, что они надеялись получить имения на московских землях — и почему-то для этого им был нужен именно самостоятельный государь, а не король польский или королевич на московском престоле. Тогда в один ряд с аферой самозванца ложатся и интеграционные инициативы Сапеги. Все равно как — войной или мирным путем, — но стать важной фигурой в соседней стране! Такая вот цель — не больше и не меньше.

Все вышеперечисленное и, самое главное, переписка Андрея Сапеги, саморазоблачения Яна Петра Сапеги, на которые указывает К. Буссов, дают возможность утверждать, что идея использования самозванца во время династического кризиса в Московии принадлежала Льву Сапеге. Лично познакомившись в 1584 году с царем Федором, Лев Сапега сделал вывод, что царь очень слаб здоровьем, да и его умственные способности оставляют желать лучшего.

Предвидя проблемы, которыми грозила Московии кончина Федора, к подготовке самозванца приступили в конце 1590-х годов. С целью противодействия имперским намерениям Москвы высшими руководящими кругами ВКЛ, прежде всего государственной канцелярией, был разработан специальный план, который, вероятно, состоял из двух частей. Первая предполагала объединение трех стран в одну дипломатическим путем. Вторая предусматривалась на случай, если московская сторона не примет мирных предложений ВКЛ, и заключалась в захвате власти в Московии через своего претендента. Цель в любом случае преследовалась одна — ликвидация военной угрозы со стороны Московии. В связи с этим знаменитая Смута в Московии 1605–1612 годов, скорее всего, есть не что иное, как попытка силовым способом реализовать ранее разработанный Львом Сапегой план объединения трех государств: Королевства Польского, ВКЛ и Московии.

Этот вывод можно считать вполне обоснованным, тем более что доктор исторических наук Р. Скрынников доказал его от обратного. Проанализировав расстановку политических сил в Московии во время династического кризиса, он утверждает, что Федору Никитичу Романову, основному сопернику Годунова, не было смысла заниматься подготовкой самозванца, так как они (Романовы) в борьбе за царский престол всегда делали ставку на близкое родство с законным царем Федором Ивановичем. Мать царя Федора Ивановича Анастасия Романова приходилась родной теткой Федору Никитичу Романову — отцу первого царя из династии Романовых. Скрынников не связывает волну слухов о спасении Дмитрия со сговором Романовых в 1600 году. К сыну Грозного от седьмого брака они (Романовы) относились очень отрицательно. Более того, слухи о наличии легитимного наследника Дмитрия могли спутать их планы [117, с. 82]. Р. Скрынников заключает: «Совершенно ясно, что в 1600 году у Романовых было не более оснований готовить самозванца „Дмитрия“, чем у Бориса Годунова в 1598 году». Тогда если не они, то кто? Этот вывод опять-таки возвращает нас ко Льву Сапеге. Он лично вместе с претендентом на трон находился во время смертельной болезни Бориса в 1600 году в Москве. Эти два обстоятельства, увы, не стали предметом исследований Скрынникова, но такие совпадения просто так не случаются. Из всех иностранных государств именно для ВКЛ возникала угроза потери государственности по мере усиления Московии. Напоминанием об этом была Полоцкая война, длившаяся почти двадцать лет и принесшая бесчисленные потери белорусско-литовскому государству. Поэтому агрессора следовало наказать в его же доме. Над реализацией этого плана и работал Сапега почти всю жизнь.

Толчком для создания главной интриги смутных времен послужили территориальные споры между государствами-соседями и… некоторые совпадения. Во-первых, к сожалению для Московии, Лев Сапега был большим любителем книг. Интерес к хорошей книге диктовался не только профессиональными обязанностями, которые требовали от него быть в курсе происходящего в мире. Порой ему просто хотелось отдохнуть за чтением. С чем можно сравнить удовольствие от соприкосновения с великими умами разных эпох и народов?! Общеизвестно, что Сапега собрал шикарную библиотеку (которая представляет не меньший интерес, чем библиотека Ивана Грозного, разыскиваемая до настоящего времени). В этой библиотеке были книги, написанные на всех основных языках мира: Святое писание, труды Аристотеля, Платона, Плутарха, Константина Багрянородного, Макиавелли, Сигизмунда Герберштейна и многих других авторов. Особый интерес у ясновельможного вызывали такие работы, как «Записки о Московии», «Трактат об управлении империей». За каждую новую книгу о стране-соседке Сапега, не жалея, платил большие деньги: книги того стоили.

В 1591 году к нему попадает настоящий раритет — только что изданная в Лондоне работа Джильса Флетчера «О государстве Русском». Как только с ее содержанием ознакомился английский коллега Льва Сапеги канцлер Уильям Сесил, весь тираж книги было приказано уничтожить. Почему так случилось? Английский правовед и посол в Московии Джильс Флетчер на страницах своей работы изложил план смуты. Вот что он писал о вырождении правящей на протяжении шестисот лет династии Рюриковичей: «Вот в каком положении находится царский род в России… который, как видится, быстро исчезнет со смертью лиц, сейчас еще живых, и сделает переворот в Русском царстве… Это безнадежное положение вещей внутри государства заставляет народ, большую часть его, желать вторжения какого-нибудь внешнего государства, которое, по мнению его, одно только даст спасение от тяжелого ярма такого деспотического правления» [129, с. 40, 58]. Здесь разве не хватало только некоторых мелких деталей. Сапега быстро их добавил. Подсказка пришла со стороны Московии. Источником стал рассказ шляхтича, который нес пограничную службу и разговаривал через границу с московскими стражами. Московиты сообщили литвинам дословно следующее: «Княгиня московская (Ирина Годунова) родила дочь. Но Годуновы недовольны этим, тайно взяли новорожденного сына у жены стрельца и положили на место дочери великой княгини. Кто-то со стороны Годуновых, узнав об этом, сообщил об том как молодому князю Дмитрию, брату нынешнего московского государя (Федора Ивановича), так и другим боярам» [116, с. 41]. Как видно, чтобы заполучить престол, Годуновы, и в первую очередь Борис и Ирина, не пренебрегали никакими средствами. Все способы они считали приемлемыми. Ирина долгое время вообще не могла зачать. А когда родила дочь, высказывали предположение, что не от Федора, а от кого-то другого. Используя момент, когда Федор был в отъезде, великая княгиня и ее родной брат пошли на подлог и поменяли дочь на стрелецкого сына. Годуновы и подумать не могли, что своим примером вкладывают в руки Сапеге смертоносное оружие.

Еще одним источником информации, или образцом для возможных интриг, была реальная история Молдавии, которая граничила с Речью Посполитой. В этой стране неоднократно имели успех мероприятия, действующими лицами которых были самозванцы [81, с. 291]. В 1561 году, например, рыбацкий сын, назвавшись племянником одного из греческих правителей, объединил украинско-польскую вольницу, низверг легитимного монарха Александра и занял его место. В 1574 году другой самозванец, Ивония, объявил себя сыном молдавского господаря Стефана VII и с помощью казачества занял трон. В 1577 году новый самозванец, представившись братом Ивонии, тоже захватил власть. В 1592 году этот ряд должен был продолжить очередной претендент на престол Молдавии, но казаки, к которым он обратился, наверное, устав от подобных передряг, выдали его полякам. Через некоторое время появился еще один жаждущий власти в Молдавии, он не стал «связывать» себя кровным родством ни с какими известными личностями, а просто захватил власть. Только через два года его убили, вероятно, те самые казаки, которые ранее способствовали в захвате страны. Поэтому центральная власть Речи Посполитой в лице короля польского и великого князя литовского Сигизмунда Вазы издала грозный универсал с запретом казакам поддерживать молдавских самозванцев. Страна была маленькая — контролировать ситуацию в ней было несложно, в отличие от сильного восточного соседа, на которого в начале ХVII века будут нацелены взоры властителей Речи Посполитой.

Прав Э. Радзинский, утверждавший, что договоренность о совместных действиях с московскими боярами против Б. Годунова была достигнута, когда стала явной тщетность переговоров в 1600 году. Но сама идея интриги появилась несколько раньше. Как уже подчеркивалось, среди членов Великого посольства находился и тот, кто скоро будет носить титул императора Дмитрия Ивановича. По всей вероятности, точкой отсчета следует считать вторую половину — конец 1580-х — середину 1590-х годов, когда в условиях абсолютной секретности канцлер Лев Сапега сделал первые шаги. Время было выбрано очень удачно. Умер последний сын Ивана Грозного — Федор. Правившая династия лишилась прямых наследников: некоторые возможные претенденты на трон погибли, кто-то был отравлен, кто-то сидел в тюрьме, некоторым и вовсе перерезали горло.

Роль исполнителей планов Льва Сапеги была отведена братьям Дубенецким-Хрипуновым. На них возлагались большие надежды: они должны были пошатнуть устои Московского государства. Залог их молчания и преданности друг другу — кровное родство. В 1598 году литовские шпионы с подачи братьев Хрипуновых записали слухи о Дмитрии Ивановиче. Информация была на удивление противоречивой. Одни говорили, что найдены письма Дмитрия Ивановича и что «он уже стал великим князем» [117, с. 81]. Другие утверждали, будто появился не царевич, а самозванец, «во всем очень похожий на умершего князя Дмитрия» [117, с. 81], и Борис Годунов намеревается выдать этого мошенника за истинного царевича, чтобы добиться его избрания на трон в случае, если не захотят выбрать его (Бориса) самого. Более всего в народе говорили о спасении «доброго царя». Если бы слухи о царевиче распускали бояре, Годунов без труда справился бы с ними, но пересуды стали народными, и поэтому никакие преследования не могли их остановить [117, с. 82].

История сохранила имена участников этого предприятия: Иван, Кирилл, Данила, Прокопий, Иван младший Хрипуновы. Сам Сапега ни как великий канцлер, ни как посол, проводивший переговоры, не имел права нарушить достигнутые договоренности о перемирии. Позволить кому-то поймать себя на месте преступления он не мог, потому и пользовался услугами таких, как Хрипуновы или Мнишеки. Более того, в знак добрососедских отношений Сапега даже направил письмо Годунову о том, что в границах Королевства Польского появился самозванец, которому удалось завоевать симпатии старого интригана Юрия Мнишека.

Репутация этого человека была запятнана со времени смерти короля Сигизмунда Августа, поэтому лучшего кандидата на роль главы сговора нельзя было найти. Успешно выполнив приказ, братья Хрипуновы направились к своему патрону в ВКЛ. Р. Г. Скрынников датирует бегство летом 1603 года и указывает, что братья оказали услугу королю Сигизмунду Вазе, «узнав» в Лжедмитрии царевича. И далее российский ученый объясняет: Дубенецкие-Хрипуновы бежали в Литву не потому, что решили поддержать Лжедмитрия, а потому, что были подкуплены канцлером Львом Сапегой. Они доносили канцлеру секретную информацию, но были раскрыты и, спасая жизнь, бежали за границу. Со слов Р. Г. Скрынникова, измена Хрипуновых была щедро оплачена: все пятеро получили земельные наделы и каждый по тысяче золотых в год [117, с. 129].

А теперь зададимся вопросами: из-за чего целой семье грозила смертная казнь? что вынудило братьев, оставив все свои пожитки, бежать в Литву? по какой такой причине там они были приняты самым лучшим образом (их зачислили на службу к Сапеге, наградили землей и огромными по тем временам деньгами)? Со слов Джильса Флетчера, второй человек в Московии, канцлер Андрей Щелкалов, получал ежегодного вознаграждения сто серебряных рублей [129, с. 53]. Фантастической называет Р. Г. Скрынников сумму в тысячу серебряных рублей, которую Борис Годунов 30 ноября 1585 года пожертвовал Троице-Сергиеву монастырю, когда его будущность висела на волоске и он готовился к худшему. «Даже коронованные особы прибегали к таким значительным вкладам только в редких и исключительных случаях», — комментирует ситуацию исследователь [116, с. 30]. Поэтому можно утверждать, что братья Дубенецкие-Хрипуновы выполняли архиважное дело: они были задействованы канцлером в распространении смертельно опасных для Бориса Годунова слухов о том, что Дмитрий Иванович жив. Когда слухи разошлись настолько, что с ними невозможно было бороться, Хрипуновы бежали в ВКЛ и признали в самозванце Дмитрия Ивановича, сына Ивана Грозного. Иначе просто нельзя объяснить действительно фантастическое вознаграждение, которое они получили от канцлера Льва Сапеги.

С московской стороны главными партнерами ясновельможного в подстановке самозванца, скорее всего, выступали князья Шуйские, Голицыны да дьяк Василий Щелкалов, который занял место канцлера после изгнания Борисом Годуновым его брата Андрея. Сложно сказать, в каких отношениях Лев Сапега был с первыми принцами крови Шуйскими. Взаимодействовать они начали давно, еще во время первого посольства Льва Сапеги. Известно, что в письмах из Москвы он писал: «Знатные бояре (Шуйские) — союзники короля Батория». Ранее упомянутый переводчик посольского приказа Яков Зборовский подтвердил эту информацию и дополнил ее важными подробностями. Он тайно сообщил, что пропольскую партию в Москве возглавляют Шуйские, которые очень преданы королю Стефану Баторию и все надежды возлагают на него. Осведомленность в этом вопросе сотрудника московского дипломатического ведомства не вызывает сомнений [116, с. 34]…

Уже тогда, на пороге войны с Речью Посполитой за Ливонию (Инфлянты), в конце 1586 года, Борис Годунов прилюдно обвинил предводителей боярской оппозиции в предательских связях с врагами. Глубокой осенью 1586 года он сделал сенсационное заявление в Думе о том, что Андрей Шуйский, уезжая под видом охоты, встречался на границе с литовскими панами. Забавно, не правда ли: молодой Сапега, подканцлер ВКЛ, тайными тропинками пробирается через лесные чащи, крадется, словно вор, чтобы на границе с Московией встретиться с Андреем Шуйским. Вот где простор для фантазии писателей! О том, что альянс между Сапегой и Шуйскими существовал, свидетельствуют и последующие события: не раз они объединялись против Бориса Годунова и Лжедмитрия I.

Возмущение гетмана не знало границ. Таким возбужденным Я. Ходкевича, воеводу виленского и гетмана великого литовского, первое лицо Княжества, его соратники не видели давно. Ходкевич всегда был для них эталоном рассудительности и мудрости, человеком, редко дававшим волю эмоциям, тем более на глазах у подчиненных. Поэтому гетманское окружение сделало вывод: случилось нечто из ряда вон выходящее…

Ходкевич ходил взад-вперед и никак не мог успокоиться. Было слышно, как он диктует писарю: «Измена, повсюду измена!». Беспокоиться Ходкевичу было отчего: несколько часов назад ему сообщили, что его лучшие воины во главе с Александром Лисовским ночью втайне покинули лагерь.

По Статуту 1588 года это было одно из самых тяжких уголовных преступлений. Исчезновение из войскового лагеря во время военных действий каралось смертью. Ходкевич, несмотря на то что в данном случае вопрос «казнить или миловать» был в его компетенции, решил немедленно уведомить короля Сигизмунда о происшедшем и напомнить монарху, что, пока его величество строит замки на песке вместе с Сапегой и грезит о московском престоле, он, Ходкевич, не жалея собственной казны, уже который год подряд содержит за свой счет целую армию и защищает отошедшие к Княжеству в Ливонии (Инфлянтах) земли, на которые претендует милый родственник Сигизмунда — его родной дядя Карл Судерманский, фактический король шведский.

Однако подписывать письмо Ходкевич не стал (чем немало удивил своего писца — велено же было сделать быстро!). Он вдруг подумал, что это как раз тот случай, когда говорят: «На лису донос, а козленка волк унес». Выработанная годами привычка — не предпринимать никаких действий под влиянием эмоций — и на этот раз сослужила ему хорошую службу. Взвесив каждый шаг своих подчиненных, Ходкевич отложил письмо в сторону. «Пан Лисовский — отличный воин, он прекрасно владеет саблей, друзья ценят его за ум и хитрость. Вряд ли этот шляхтич самостоятельно пошел на такой шаг. Но кто мог склонить его к бегству? — размышлял главнокомандующий войсками ВКЛ. — Вся власть принадлежит мне, я волен наказывать или проявлять милость. Если эти беглецы попадутся мне в руки, даже король будет не в силах их защитить. И все ж, коль бежали, стало быть, уверены, что наказания не последует. Значит, ринулись на призыв Сапеги, в Московию. Как говорили в древнем Риме, ex ungue leonam, или по-нашему — сокола узнают по полету, а по когтям — льва».

Ходкевичу было хорошо известно, что канцлер сердит на него. «Зависть к военным успехам до добра никого не доводила, — думал великий гетман. — Пусть попробует стать на мое место, тогда зависть пройдет. Однако у Сапеги сейчас не лучшие времена, его ставленник, говорят, убит в Москве. Наверняка ему понадобились эти отчаянные головы, чтобы исправить ситуацию на Востоке в свою пользу. И король поддержал его. Но стоило ли предательски наносить удар в спину своим же? Возможно, они — король и Сапега — понимали, что я все равно никогда не дам своего согласия на подобное, потому и действовали исподтишка. Что ж, пусть этот поступок останется на совести правоведа Сапеги».

Умом Ходкевич был согласен с принятым Сапегой решением, но его честь была сильно задета. Дело тут не только в поступке пана Лисовского, который, вероятно, действовал, заручившись поддержкой канцлера, но и в том, что его подчиненных нельзя искушать, тем более таким наглым образом. Способ, к которому прибегли, явно свидетельствовал о желании больно зацепить гетмана за живое. Его подчиненные могли сделать вывод, что их руководитель не та фигура, с которой следует считаться. Поэтому Ходкевич решил не оставлять содеянное без внимания. Закрыть на это глаза — значит, позволить нечто подобное и в дальнейшем. Напрасно пан Лисовский понадеялся на защиту Льва Сапеги…

Великий гетман снова приказал позвать писца. Но писать королю с жалобой на канцлера — стать посмешищем для придворных лизоблюдов Сигизмунда. Этого Ходкевич допустить не мог. Он продиктовал новое письмо на имя Сапеги. Пусть канцлер знает, что его уловки раскрыты. «Придет время — я этому льву клыки повырываю, пусть теперь не могу должным образом отплатить канцлеру, но настанет удобный момент — и сиятельному пану Сапеге аукнется эта история».

«Собственной ценой я содержу целую армию и защищаю северные границы нашего государства от дяди нашего „снопа“ (родовой герб династии Ваза — Л. Д.), а вы ведете себя, словно лис в курятнике, — писал Ян Кароль Ходкевич. — Вы набираете все большую силу. Это можно только приветствовать, но все мы ходим под богом, и сегодня вы поставили меня в сложное положение, а завтра судьба то же сделает с вами. Одного только желаю, чтобы побывали в моей шкуре, и на собственном загривке испробовали, что это за хлеб — защищать Отечество».

Получив послание Я. Ходкевича, Лев Сапега нисколько ни удивился суровому тону письма. Если бы с ним самим кто-то попытался сыграть подобную шутку, он, наверное, был бы еще больше разгневан. Но все, что было сделано им самим, было сделано в интересах государства. Как быстро забываются людские и божьи законы, когда речь заходит о целесообразности и высших интересах государства! Возвращение и наказание Лисовского смертью никоим образом не входило в планы ясновельможного. Этот бравый офицер еще понадобится государству живым, таких людей — единицы, их можно пересчитать по пальцам.

И все же Ходкевич не успокоился, пока не добился официального провозглашения Лисовского изгнанником, лишенным всех гражданских прав [107, с. 229]. Это решение было на руку Льву Сапеге, потому он никоим образом не препятствовал Яну Каролю Ходкевичу удовлетворить таким образом собственную обиду.

Талантливый военный Александр Лисовский всегда демонстрировал самостоятельность, чрезмерную независимость в принятии решений и проявлял шляхетское достоинство. Таких отчаянных сорвиголов в войске ВКЛ было несколько. Он вполне мог бы стать прототипом казацкого полковника Юрия Богуна (литературный персонаж из романа Г. Сенкевича «Огнем и мечом»), если бы не было реального наказного гетмана Ивана Богуна.

Лишение Лисовского гражданских прав позволяло Сапеге держать его на коротком поводке. Честолюбивый Лисовский должен быть всего лишь тайным оружием в руках Льва Сапеги. Главная его обязанность — точно исполнять приказы канцлера. Разумеется, на словах Сапега заверил Лисовского в том, что со стороны короля в отношении семьи Александра не будет предпринято никаких враждебных действий. Ясновельможный даже гарантировал ему во всем свою канцлерскую поддержку, единственное, чего следовало избегать офицеру, — так это встречи с Я. Ходкевичем.

Можно утверждать, что Сапега симпатизировал Александру Лисовскому, но только до тех пор, пока тот беспрекословно подчинялся его воле. В своем плане канцлер отводил ему очень важную роль. Сапега решил больше не зависеть от пройдох вроде Лжедмитрия II, которые, оказавшись за пределами Речи Посполитой, начинали мнить себя настоящими владыками и повелителями мира. В игре хитрого политика скромный учитель Ян, широко известный как Лжедмитрий II, должен был стать марионеткой, «царьком» (как называли его осведомленные современники), живцом, на которого Сапега вместе с королем Сигизмундом собирались поймать очень редкую, большую, аппетитную рыбу под названием Московия. А пану Лисовскому в этом спектакле поручалась роль одного из гетманов при «царьке», имевшем мало сходства даже с Лжедмитрием I.

Было изначально ясно, что второй самозванец — фигура временная. Ее появление на политической сцене было обусловлено сложной ситуацией в Речи Посполитой, где только что войском Я. Ходкевича был подавлен мятеж польской и литовской шляхты. Такое количество недовольных своим положением шляхтичей, озлобленных поражением в битве при Гузове, представляло определенную опасность для короля. Их головы, тем паче руки нужно было срочно чем-то занять. Лучший выход — дать им оружие и отправить куда подальше от родной земли. Например, в Московию, на поддержку нового «повелителя». Это позволит Льву Сапеге убить одним выстрелом сразу двух зайцев: избавиться от излишне энергичных воинов внутри государства и использовать искателей приключений для решения внешнеполитических вопросов Княжества.

Весь этот воинственный народ, жадный до легкой наживы, должны были увлечь за собой люди с безупречной военной репутацией, такие как пан Лисовский и последний потомок великого князя Гедимина Роман Ружинский. А в августе 1609 года Лев Сапега направляет в Московию еще одного воина, к тому же одаренного удивительными талантами организатора и дипломата, — своего двоюродного брата старосту усвятского Яна Петра Сапегу (о том, что Ян Петр оказался в Московии с подачи канцлера, свидетельствует современник: «…а сделал это он под влиянием и по совету двоюродного брата своего, литовского канцлера Льва Сапеги» [100]).

Присутствие этих людей в армии второго самозванца должно было убедить других, что дело в Московии стоит риска. Из того, что вознаграждение за свои труды они возьмут себе сами, тайны тоже не делалось. В обязанности Лисовского и Сапеги входило руководство всеми действиями «московского государя», совсем неискушенного в государственных делах…

Согласно историческим источникам, причем как отечественного, так и иностранного происхождения, Лжедмитрий II, как уже говорилось, был выходцем из Беларуси. «В том же 1607 году месяца мая после праздника Троицы шел со стороны Шклова и Могилева к Поповой горе (ныне Красная гора Брянской области — Л. Д.) некто Дмитрий Иванович. Хотел быть тем царем московским, который ранее Москву взял и там женился. Тот Дмитрий Нагой раньше был у шкловского попа, детей учил, школу держал. Потом пошел в Могилев, тоже у попа никольской церкви, Федора Сосиновича, в селе детей учил. А когда начали узнавать этого Дмитрия Нагова, то он тем временем из Могилева пошел на села Онисковичи да Сидоровичи и дошел вплоть до Пропойска (ныне Славгород Могилевской области — Л. Д.), его поймали и посадили в тюрьму. А потом пан Рогоза, урядник чечерский, с ведома господина своего, его милости Зеновича, старосты чечерского, того Дмитрия Нагова на Попову Гору, за границу московскую отпустил, проводив со своими слугами» [6, с. 254] (пер. наш — Л. Д.). Эти сведения отечественной Баркулабовской летописи вполне согласуются с «Московской хроникой» К. Буссова: «Начали выдумывать способ раздобыть кого-нибудь, кто выдал бы себя за Дмитрия, и нашли у одного белорусского попа в Шклове школьного учителя, который по рождению был московит, а издавна жил в Беларуси, умел чисто говорить по-русски и по-польски. Звали его Ян (Иван). Это был хитрый парень. С ним велись переговоры до тех пор, пока он, впрочем, не согласился стать Дмитрием. Потом его научили всему и направили в Путивль с паном Меховецким» [80, с. 144].

Видимо, неожиданные ходы Лжедмитрия I, стоившие ему жизни, несколько спутали планы Льва Сапеги, у которого во время мятежа против короля руки были связаны «домашними» заботами. Однако выход был скоро найден. Самозванцев начали в буквальном смысле штамповать. Углубленно изучать поведение властителей восточной деспотии, традиции православной Московии, историю великокняжеского рода времени не было. Может, поэтому в исторических исследованиях шкловского учителя чаще изображают как марионетку и называют тушинским вором, не находя никаких заслуживающих уважения качеств. Но в целом человек он был решительный. Надо иметь большое мужество, чтобы, зная печальную историю Лжедмитрия I, бросить вызов судьбе.

То ли профессия не давала ему уверенности в завтрашнем дне, то ли мысль «быть царем на Москве» слишком уж соблазняла его, а может, тайные службы Литвы и Польши постарались (не многие могут воспротивиться шантажу и принуждению). Но как бы то ни было, бывший шкловский учитель предпочел сделать именно такой выбор между «пан или пропал». И это решение мог принять только человек, который окончательно запутался в личной жизни.

Свидетельства современников подтверждают этот вывод. Все тот же автор Баркулабовской летописи рассказывает, что «этот Дмитрий Нагой жил у Терешки, который руководил изготовлением просфор (маленьких пресных хлебцов — Л. Д.) при церкви святого Николая. Ходил он к Терешке немало времени, каждому прислуживая. Был он одет бедно: тулуп старый, шлык (шапка — Л. Д.) бараний. И летом в том ходил» [6, с. 254].

Судачили, будто Яну нравилась жена Терешки и она ему отвечала тем же. Только вот сам Терешка не разделял их намерений, и быстро выгнал его на улицу — помирать голодной смертью. Учителю ничего не оставалось, как кормиться милостыней. В местечке Пропойск он даже попал в тюрьму за кражу. Вот тут ему и предложили назваться великим князем московским. Уже только то, что он согласился и сознательно пошел на обман, лишало его каких-либо симпатий со стороны российских историков.

Однако московский народ оказал шкловскому учителю достаточно теплый прием. Об этом с уверенностью можно говорить, ведь уже на первой встрече со своими «подданными» Ян с успехом выдерживает испытание. Психологически это был самый тяжелый момент для новоявленного повелителя. Сидя на постоялом дворе в Стародубе, поначалу он не соглашается на признание себя Дмитрием, но жители Стародуба оказывают давление, угрожают пытками, если он не скажет им всей правды. И лишь когда увидел, что настроены они очень решительно, даже позвали охрану, чтобы вести его в тюрьму, Ян схватил в руки кол и, размахивая им, закричал: «Ах вы, блядьи дети, вы меня еще не знаете: так я ваш государь». Стародубцы бросились ему в ноги и закричали: «Прости нам, владыка» [123, с. 465].

Кажется, Ян соглашается объявить себя великим князем только из-за чрезмерно настойчивых требований жителей Стародуба и нежелания вновь попасть в тюрьму.

Имея за спиной профессиональную армию во главе с талантливыми полководцами Александром Лисовским, Яном Петром Сапегой и Романом Ружинским, Лжедмитрий II начинает одерживать победу за победой. Пересказывать все подробности военных приключений второго самозванца не имеет смысла — это дела давно минувших лет. А вот на событиях 30 апреля 1608 года остановиться стоит.

В тот день семидесятитысячное московское войско во главе с Дмитрием Шуйским, братом пришедшего к власти Василия Шуйского, столкнулось с армией самозванца. По оценкам военного историка В. Каргалова, армия Яна Шкловского насчитывала примерно двадцать семь тысяч человек, под командованием Шуйского было тридцать — сорок тысяч. Такое значительное, в десять тысяч человек, колебание в числах, которое допускает В. Каргалов, однозначно свидетельствует о том, что и он не смог избавиться от «имперских амбиций», потому и выдавал желаемое за действительное (уж очень хотелось ему констатировать численное превосходство противоборствующей стороны). Другие исследователи, например, считают, что армия Шуйского более чем вдвое превосходила армию противника и насчитывала около семидесяти тысяч человек [79, с. 150]. В любом случае, разгром армии Шуйского был полным, большей частью историки обвиняют в этом самого воеводу. Но, так или иначе, это была победа, которая открывала дорогу на Москву.

Попав в очень сложное положение, Василий Шуйский был вынужден вести переговоры, чтобы дипломатическими методами лишить Лжедмитрия II поддержки со стороны Речи Посполитой. В Московии оставались в плену и в ссылке много знаменитых граждан Речи Посполитой, захваченных еще при заговоре против Лжедмитрия I. Среди них «царица» Марина Мнишек, ее отец, а также послы Олесницкий, Гонсевский и другие. Со стороны короля Сигизмунда уже давно предпринимались попытки начать переговоры об условиях возвращения этих людей. В результате переговоров 25 июля 1608 года был заключен договор, устанавливавший: «…1) в течение трех лет и одиннадцати месяцев не быть войне между Московией и Речью Посполитой; 2) за это время стороны должны договориться о вечном мире или о двадцатилетнем перемирии; 3) обоим государствам обладать теми территориями, которыми обладали ранее; 4) великому князю московскому не помогать врагам королевским, а королю — врагам великого князя московского ни людьми, ни деньгами; 5) Юрия Мнишека, воеводу сандомирского, с дочерью и всех граждан Речи Посполитой освободить и дать им необходимое для возвращения домой; 6) князьям Ружинскому, Вишневецкому и иным гражданам Речи Посполитой, без разрешения королевского вступившим на службу к вору, Лжедмитрию II, немедленно покинуть его и не иметь отношений с самозванцами, которым вздумается именовать себя наследниками российского престола; 7) воеводе сандомирскому не называть нового самозванца своим зятем и не выдавать за него дочь; 8) Марина Мнишек не должна именоваться и писаться московской великой княгиней» [79, с. 151, 152]. Как видно из текста договора (статья 2), до последнего Лев Сапега держался за свою старую идею о вечном мире с Москвой.

Кстати, прочитав текст этого договора, начинаешь понимать, почему ясновельможный и пальцем не пошевелил, чтобы помешать Я. Ходкевичу лишить Лисовского прав и гражданства Речи Посполитой. Тем самым он развязал себе самому и пану Лисовскому руки, поскольку смело мог заявить, что пункт 6 договора не распространяется на пана Александра Лисовского, ибо тот не гражданин Речи Посполитой и приказывать ему он не имеет права.

Такие политические уловки Льва Сапеги не очень нравились не только русским магнатам, но и самому Лисовскому. И, вообще, они характеризуют канцлера как политика, который умело играл на противоречиях между своими влиятельными соотечественниками, не брезгуя при этом прибегать к обычному обману. Не только Александр Лисовский таким образом остался в пределах Московии, но и все другие военнослужащие. Они вкусили прелесть военных побед и власти и не спешили выполнять положения статей соглашения между правительствами стран. Например, Роман Ружинский, последний потомок Гедимина, добившись должности гетмана в армии Лжедмитрия II, не считал себя одной из сторон договора и внезапно ночью нанес удар по Ходынскому полю, захватил обоз и пушки и погнал бегущих в панике русских до самой Пресни. Но срочно брошенный на помощь полк царской охраны восстановил прежние позиции.

Тем временем к Тушино, где сконцентрировались основные силы Яна Шкловского, подошел семитысячный отряд Яна Петра Сапеги. Добавив к своим военным еще столько же из тушинского лагеря, Я. Сапега на собственный страх и риск решил захватить Троице-Сергиеву лавру. Увеличить свое войско для него не стоило труда. Достаточно было пустить слух, что лавра — один из самых богатых монастырей Московии, как его армия выросла вдвое.

С войском в пятнадцать тысяч человек Сапега двинулся к монастырю. Одновременно господин Лисовский с тридцатью тысячами солдат захватил Коломну и вплотную подошел к Москве. Но, столкнувшись с армией князей Куракина и Лыкова, в тяжелом бою не смог одержать победу и отошел к селу Тушино. В таких условиях Ружинский и Лисовский первейшей своей задачей посчитали придать законный статус Яну Шкловскому. Они направили специальный отряд, который захватил Марину Мнишек и ее отца, возвращавшихся в Польшу.

«1 сентября 1608 года Марина Мнишек торжественно въехала в Тушино, где и состоялась ее нежная встреча с „чудом спасшимся мужем“» [79, с. 153]. Эта встреча, как и полагали Ружинский с Лисовским, значительно укрепила веру простого народа в подлинность «сына Ивана Грозного». Воспользовались этим моментом и недовольные правлением Василия Шуйского: князья Трубецкой, Сицкий, Засекины, Бутурлин и другие. Отец будущего великого князя московского Михаила, Федор (Филарет) Романов, получил титул патриарха русской православной церкви с легкой руки этих офицеров, находясь в тушинском лагере Яна Шкловского. Соответственно, в Московии на двух государей приходилось и два патриарха. В общем, делалось все возможное, чтобы поднять престиж самозванца и свести к нулю авторитет московского царя Василия Шуйского.

В этой ситуации номинальный правитель Московии Василий Шуйский, к слову, человек, который считался мастером политических интриг, решает обратиться за помощью к западным странам и в первую очередь к смертельному врагу Сигизмунда, да и к наизлейшему врагу Московии, — королю Швеции Карлу IХ. И это обстоятельство, как ничто другое, характеризует малодушие и слабость правительства Василия Шуйского. Вероятно, из двух зол меньшим Василий Шуйский посчитал союз с северным хищником. Последней надеждой Шуйского было возвращение из Швеции его племянника М. Скопина-Шуйского. Однако, заключив военный союз со Швецией, Василий Шуйский нарушил четвертую статью договора между Речью Посполитой и Московией от 25 июля 1608 года. Этому он уже не придавал никакого значения. А зря, потому как такое нарушение давало Льву Сапеге юридические основания начать организованную военную интервенцию на территорию Московии, чем он не преминул воспользоваться. Маски были сорваны. Начиналась полномасштабная война.

В ноябре 1614 года от имени литовского правительства была направлена грамота московским боярам с предложением заключить мир между Московией и Речью Посполитой. В своем послании Лев Сапега упрекал московских бояр в измене Владиславу и в том, что они сначала надеялись на покровительство императора священной римской империи, но затем отказались от его посредничества, продолжают войну и держат военнопленных в тяжелых условиях.

Имя избранного царем в Москве Михаила Романова в этом письме вообще не упоминалось. На этом основании бояре сначала отказывались принять послание канцлера. Однако ради сохранения чести своего повелителя они все-таки были вынуждены это сделать. С ответом в Варшаву отправился московский посол Желябужский.

Варшавские паны встретили Желябужского как того требовал обычай. На их вопрос о здоровье бояр посол хитро отвечал: «Бояре при великом князе, дал бог, все в хорошем здравии». Когда он сказал «при великом князе», из всех сенаторов один, Лев Сапега, совсем неделикатно, можно сказать, грубо заметил: «У вас ненастоящий князь властвует. Точнее, два у вас властелина: один у вас в Москве, второй здесь, королевич Владислав, ему все вы крест целовали». Желябужский отвечал так, как в Москве строго-настрого наказывали: «Дело это старое и теперь вспоминать о нем некрасиво» [124, с. 36–38]. «Ну, это мы еще посмотрим — старое или не очень», — подумал Лев Сапега, но вслух не произнес, чтобы не спугнуть противника раньше времени.

Желябужский потребовал дать ответ на имя Михаила Романова. На что Сапега отвечал: «Сейчас мы, паны-рада, вас отпускаем с добрым делом к братьям своим боярам, от которых вы и пришли, а царского титула писать никак нельзя, о том будут великие послы с обеих сторон договариваться и судиться перед богом, и как решат это дело, тогда станут царское имя и титул писать» [124, с. 38]. К слову, московский посол не преминул подчеркнуть в своем донесении, что все литовские сенаторы хотят мира с Москвой, кроме Льва Сапеги.

Однако по уровню влияния на короля и участия в делах ВКЛ один Сапега стоил многих литовских сенаторов. И от своего намерения вернуть наследственные земли и возвести на московский престол королевича Владислава, как показали более поздние события, ясновельможный не отказался [52, с. 58, 59].

К этому времени Лев Сапега точно знал, что между русскими и шведами при посредничестве посла английского короля начались переговоры о заключении мирного договора. Канцлер хорошо понимал, что в случае успеха они объединят свои усилия — против ВКЛ, да и в целом против Речи Посполитой. Поэтому необходимо сделать все возможное, чтобы перемирие между шведами и московитами не состоялось.

Благо, препятствий на этом пути у них всегда было достаточно. В этот раз, например, камнем преткновения стала договоренность 1609 года между прежними государями: царем Василием Шуйским и королем Карлом IХ. Новый шведский король Густав Адольф требовал сохранить в неприкосновенности города, которые отошли к Швеции по договору 1609 года, и выплатить вдобавок семь миллионов рейхсталеров контрибуции. Чтобы добиться своего, он даже осадил Псков. Но осада не приносила никаких плодов. Шведское королевское войско было истощено смертями и болезнями. Глубокой осенью 1615 года здоровыми оставались только треть воинов, к тому же русские самоотверженно защищались. После очередного неудачного штурма осаду сняли: приближались зимние холода, да и посольство Генеральных Штатов из Нидерландов подоспело в помощь Михаилу Романову.

Шведско-московские мирные переговоры, которые длились около года при английском посредничестве, ни к чему не привели. Однако противоборствующие стороны были согласны искать компромисс. Правительство Михаила Романова склонялось к заключению мирного договора со шведами.

Прибытие посольства Генеральных штатов особенно беспокоило Льва Сапегу. Нужно было срочно что-то предпринимать. На возобновление военных действий сейм Речи Посполитой согласия не давал, потому Сапега был вынужден прибегнуть к старому, но очень действенному средству — своему тайному оружию. Он направляет Александра Лисовского, чтобы захватить посольство и тем самым приостановить переговоры. Слухи о приближении двух с половиной тысяч конных всадников доходят до посланцев из Нидерландов в конце ноября 1615 года. Кровь стынет в их жилах. Они наслышаны, что пан Лисовский, если «…ему удается добыть лучших коней… подобно молнии, бросается вперед, уничтожая все, что попадается ему на пути и чего он не способен вывезти с собой» [90, с. 227]. Русское сопровождение посольства пытается успокоить представителей Нидерландов: «Великий князь имеет довольно сил и средств, чтобы сдержать набег его (Лисовского — Л. Д.), и уже три полковника с войсками были направлены на этот случай» [90, с. 228]. Но у страха глаза велики, поэтому голландцы уточняют все в деталях. По сведениям шведов, конница Лисовского насчитывает семь тысяч воинов. Цифра эта явно завышена. Но послы Нидерландов твердо уверены в другом: направленные великим князем Михаилом Романовым три-четыре тысячи не смогут составить серьезной конкуренции отряду Александра Лисовского. Однако, к счастью послов, Лисовский, пробыв некоторое время около Торжка, изменил направление главного удара и пошел в Ростов, сжег этот город и двинулся дальше, мимо Ярославля через Волгу к Данилову монастырю. Его целью был захват купцов с товаром, которые возвращались с Архангельской ярмарки в Москву. Русские дважды напали на отряд Лисовского, якобы взяли в плен триста человек, но не считаться с требованием Льва Сапеги начать литовско-русские переговоры больше не могли. Всякий раз помощь Лисовского приносила добрые плоды.

В начале января 1616 года русские и представители ВКЛ встретились под Смоленском, однако мирный договор подписан не был. Главным образом потому, что великий князь Михаил Романов первым делом жаждал заключить мир со шведами. Его уполномоченные на переговорах со шведской стороной всячески доказывали, что дела шведов пойдут хуже, если великий князь сначала примириться с Речью Посполитой. Не имея никакой информации о том, чем завершились переговоры со шведами, Михаил Романов не спешил заключать мир с Королевством Польским и ВКЛ.

На сейме, проходившем в Варшаве с апреля по июль 1616 года, Лев Сапега выступил с предложением о подготовке новой военной экспедиции в Москву и об активном заселении шляхтой присоединенных во время войны восточных территорий. В поход против Москвы было решено направить королевича Владислава, которому уже исполнился двадцать один год. В качестве советников назначили восемь комиссаров, среди них был и Лев Сапега [124, с. 95]. Мотивами военной экспедиции в Россию объявили вступление на московский престол королевича Владислава и закрепление Смоленского воеводства.

Дело оставалось за малым — найти средства для финансирования этой кампании. Сапеге вместе с другими сенаторами пришлось сильно постараться, чтобы на конвокационном съезде представителей шляхты ВКЛ (в апреле 1617 года) добиться введения на два года новых налогов. Но этого было недостаточно. Пришлось великому канцлеру, как уже не раз случалось, опустошить собственные карманы.

Планировалось, что армию возглавит гетман коронный Жолкевский, но он отказался участвовать в этом предприятии, поэтому главнокомандующим был назначен гетман великий литовский Ян Кароль Ходкевич. Сигизмунд надеялся на его военный талант и опыт. Отмечая заслуги гетмана, король после смерти Николая Радзивилла Сиротки отдал Ходкевичу также и должность воеводы виленского [71, с. 305]. Значительно усилив могущество Яна Кароля Ходкевича, правитель Королевства Польского отыгрался за то, что Сапега помешал ему занять московский престол. На канцлера возлагалась обязанность дипломатическими средствами способствовать победе. Военных талантов у него Сигизмунд не замечал.

А что же Ян Кароль Ходкевич? Новые военные победы его ничуть не прельщали. В письме королю он писал: «У меня, по правде, и силы истощены, и здоровье испорчено, на закат идет, на покой тянет. Служил достаточно Вашему королевскому величеству и Речи Посполитой от юности моей: остаток же лет своих рад был бы посвятить себе» [71, с. 303] (пер. наш — Л. Д.). Но отказаться от королевского привилея на воеводство виленское в пользу старого соперника, канцлера Литвы, великий гетман в себе сил не нашел. Отдавать без боя должность и первенство среди магнатов не в привычках литвинских панов. Лев Сапега был раздосадован: он давно мечтал подняться на вершину политического олимпа, стать первым должностным лицом Великого княжества. Но король Сигизмунд спутал все карты. Сапега затаил на него обиду, но никоим образом прилюдно ее не показывал.

Наконец в июле 1617 года сын Сигизмунда отправился в поход. Путь войска лежал через Беларусь. Лев Сапега устроил прием королевичу в своих резиденциях в Ружанах и Слониме и отдал в его распоряжение две роты из своих владений — гусарскую (двести всадников) и пехотную (сто человек), кроме того, сам лично взялся сопровождать королевича [14, с. 109]. Армия, хоть и была немногочисленной (примерно одиннадцать тысяч человек), обладала высокими боевыми качествами. Уже в начале кампании были заняты Дорогобуж и Вязьма. Но в многочисленных боях истощались и материальные запасы, и силы воинов. Поэтому Сапеге пришлось отправиться в Вильно за денежным подкреплением. Однако собранных средств было недостаточно. И по возвращении канцлеру ничего не оставалось, как виновато развести руками: денег нет — одни только надежды привез. Воины, разумеется, возмущались и сетовали на судьбу, мол, коли враг не разбил, то голод добьет. Многие покинули поле брани и вернулись домой. С гетманом осталось не более тысячи всадников, да и те обещали служить до января. Боевой дух воинов подняло известие о том, что на помощь им идет двадцать тысяч запорожских казаков во главе с гетманом Петром Канашевичем-Сагайдачным. Ходкевич послал вождю казаков гетманскую булаву и хоругвь как знаки власти над казацким войском и принятия их на службу Речи Посполитой. Выступление запорожцев инициировал Лев Сапега. Он предложил казакам помочь Владиcлаву вернуть царский трон — и те двинулись от Днепра, взяли по дороге Елец, Ливны, Калугу и другие города. Но в столице готовились к обороне [71, с. 308].

В октябре 1618 года Владислав Ваза с гетманами великим литовским и казацким подошли к Москве. Королевич находился в селе Тушино, а Сагайдачный с казаками — около Донского монастыря. Однако штурм Москвы результатов не дал, Можайск и Троице-Сергиева лавра тоже не были взяты [14, с. 110].

На это время приходится политический дебют еще одного из сыновей Льва Сапеги — Криштофа. Этот дебют нельзя назвать удачным. Направляя в Москву своего сына со списком желанных городов, ясновельможный рассчитывал предварительно согласовать условия заключения мирного договора, но москвичи перехитрили Криштофа Сапегу: заставили его отказаться от лучшего северского города Брянска, записав вместо него Попову гору (ныне — Красная Гора Брянской области). Остались неопределенными и границы Велижской волости. Это вызвало гнев отца. Он кричал на московских посланников Шереметьева и Соловей-Протасьева: «Что-то я про такой город, Попова Гора, никогда не слышал!» [124, с. 106].

Снова овладеть Москвой сил не хватило. Посоветовавшись с Владиславом, канцлер решился начать переговоры о перемирии с Московией. После нескольких предварительных встреч с московскими представителями 1 декабря 1618 года в селе Деулино, что неподалеку от Троице-Сергиевой лавры, Л. Сапега, лично возглавлявший комиссию, поставил свою подпись на грамоте о перемирии между Речью Посполитой и Московией на четырнадцать лет и шесть месяцев. Согласно условиям Деулинского перемирия к ВКЛ отходили Смоленск, Белый, Дорогобуж, Стародуб, Попова гора, Чернигов, Трубчевск, Серпейск, Невель, Себеж, Красен, Новгород-Северский, Велижская волость и Монастырское городище. Со своей стороны канцлер обязался вернуть пленных, среди которых был князь Василий Голицын, а также родной отец царя Михаила Романова. Такой результат стал возможен благодаря принципиальности и настойчивости канцлера, подтверждением чего являются его речи, дошедшие до наших дней в скупых записях протоколистов тех времен.

Чувствуя свою силу, Л. Cапега действовал как никогда бескомпромиссно и категорично. К примеру, 24 ноября 1618 года, когда московиты стали упорствовать в своих требованиях, он решительно и недвусмысленно заявил им: «Нет ни терпения, ни желания дальше спорить с вами… Завтра же армии отдадим приказ наступать, а сами уедем на сейм». После этих слов все стало на свои места и дополнительных аргументов не понадобилось. Очень выгодное для ВКЛ перемирие все же не принесло большого удовлетворения Льву Сапеге, а тем более Владиславу, который был избранным царем Московии, но не правящим монархом. Они рассчитывали на полную победу — овладение Московией и разделение ее между Королевством Польским и Великим княжеством [52, с. 59, 60].

Королевич Владислав сохранил за собой титул царя московского и Всея Руси, но на троне остался Михаил Романов, которого заставили отказаться от титулов Инфлянтского (Ливонского), Смоленского и Черниговского владыки. Вопрос об окончательном мире был отложен до лучших времен.

Варшава не спешила праздновать победу Сапеги. Литовский канцлер никогда не дождется такой встречи, которую устроили в 1611 году гетману Жолкевскому. Наоборот, на следующем сейме коронный подканцлер Андрей Липский назовет заключенное Сапегой перемирие позорным. Польский подканцлер, выслуживаясь перед королем, вероятно, забыл, как писал письма Сапеге с просьбой поскорее закончить войну. На обвинения Липского в преуменьшении славы и могущества Речи Посполитой Сапега ответил просто: «Если гражданин почтительно служит своему Отечеству, нерушимо верю, что славы его не может уменьшить даже на минуту. Злые языки хотели нанести обиду, более справедливые потомки оправдают и каждому воздадут по заслугам» [71, с. 421] (пер. наш — Л. Д.).

Родной дядя Сигизмунда Вазы герцог Карл Судерманский, тот самый, который лишил своего племянника наследственного трона, умер 30 октября 1611 года. Преемником Карла в Шведском государстве стал его семнадцатилетний сын и двоюродный брат Сигизмунда Вазы, вошедший в историю под именем Густава II Адольфа. Этот амбициозный молодой человек решил довести родительское дело до логического завершения — лишить ВКЛ земель в Прибалтике (Инфлянтах). Момент для нападения на соседнюю страну он выбрал очень удачный: большая часть войска Княжества во главе с гетманом Я. Ходкевичем противостояла турецким полчищам под Хотином.

Пренебрегая советами английского короля, бранденбургского электора и голландских союзников не клеймить свою честь нападением на страну, которая в это время защищает Европу от мусульманского нашествия, Густав Адольф нанес свой коварный удар, достойный не великого полководца, но вора, хоть и с короной на голове [71, с. 424].

Осенью 1621 года войска Густава Адольфа заняли Ригу. Польный гетман литовский Криштоф II Радзивилл был вынужден уступить без боя. Слишком неравными были силы: тысяча его воинов против семнадцатитысячного войска шведского властителя. Весной следующего года польный гетман отвоевал у шведов Митаву, а смоленский воевода Александр Гонсевский разбил шведов под Кокенгаузеном. Обеспокоенный Густав летом 1622 года лично прибыл в Инфлянты и предложил Радзивиллу заключить сепаратный договор между Швецией и Литвой [71, с. 426].

Инструкции по ведению переговоров со Швецией от имени сенаторов Речи Посполитой подписали примас В. Гембицкий, великий канцлер Л. Сапега, коронный подканцлер В. Лещинский, подскарбий К. Нарушевич и мстиславский воевода Я. Тышкевич [14, с. 192]. Переговоры о мире обнадеживающих результатов не принесли — из-за претензий Сигизмунда на шведскую корону; согласились на перемирие, но продержалось оно недолго [71, с. 426]. С новой силой пламя войны разгорелось в 1625 году. Шведский король Густав Адольф переправил на семидесяти шести кораблях свою армию через Балтийское море и пошел в наступление по двум направлениях: на Полоцк и на Вильно [52, с. 61]…

25 июля 1625 года великий князь литовский Сигизмунд Ваза назначил Льва Сапегу гетманом великим литовским [14, с. 111]. Человеку, который всю свою жизнь посвятил служению Отечеству и как никто другой заслуживал эту должность, великое гетманство бросили словно кость. Дождались, пока он потеряет силы и здоровье, а потом отметили привилеем на высший пост в Княжестве. Король в этот раз действовал осмотрительно и хитро, что редко ему удавалось. Сигизмунд «пожертвовал» высшую должность Сапеге только тогда, когда стало очевидным, что семидесятилетний старик уже не в силах осуществить свои юношеские мечты. К тому же самое серьезное противодействие любым гетманским устремлениям Льва Сапеги обеспечивалось со стороны его заместителя, польного гетмана Криштофа II Радзивилла, который и сам был не прочь заполучить большую гетманскую булаву. Умно, не правда ли? Соперничеством двух родственников король оградил себя от излишних проблем — классический пример воплощения в жизнь принципа «разделяй и властвуй». Королевские советники долго между собой спорили, кто из двух претендентов менее опасен для королевской власти, наконец, решили: старый Сапега. Определенную роль сыграли и личные симпатии короля. По отношению к польному гетману Криштофу II Радзивиллу, главе протестантской партии в Речи Посполитой, Сигизмунд был настроен враждебно; к католику Льву Сапеге он испытывал чуть большую симпатию, потому и отдал ему большую гетманскую булаву, оставив Радзивилла с малой. Был у Сигизмунда и другой интерес — меркантильный: чтобы продолжать войну со Швецией, нужно было обеспечить армию финансами, и Сапега мог это сделать…

На театр военных действий старый гетман не поехал. Находясь в своем имении в Толочине и выезжая в Могилев, Сапега формировал военные отряды. А командовать армией в Прибалтике (Инфлянтах) вместо него был назначен воевода смоленский Александр Гонсевский. В сентябре 1625 года Сапега все же отправился на фронт — на Западную Двину. Его дивизия выступала отдельно от дивизии Криштофа II Радзивилла, и только в ноябре 1625 года оба гетмана встретились и приняли общий план военных действий [14, с. 111, 112].

Основные споры между главнокомандующим и его первым заместителем развернулись вокруг дополнительного набора в армию. Радзивилл этот набор завершил вопреки намерениям Сапеги [63, с. 128]. Когда из Варшавы канцлер великий ВКЛ Альбрехт Станислав Радзивилл отправил своему шурину Криштофу II Радзивиллу письмо с предложением как можно скорее примириться с Сапегой, тот только улыбнулся в ответ: «Ты, братец, хоть и канцлер, но в большой политике не силен. Тому, кто родился волком, лисом не быть. И нечего мне бояться старого Сапеги. Состарившегося льва пнуть ногой — страх не велик: он только огрызается, а кусать не кусает».

Престарелый гетман действительно был слаб физически и думал больше о том, как наилучшим образом устроить будущее своих потомков. Поэтому, оставив в армии старшего сына Яна Станислава, Лев Сапега отправился на сейм в Варшаву. Вскоре после его отъезда, 17 января 1626 года, Густав Адольф нанес серьезный удар армии Яна Станислава.

Младшему Сапеге не терпелось встретиться с врагом, и враг не заставил себя долго ждать. Не успел Ян Станислав и воинов построить, как шведы ударили. Всадники спаслись, а вот пешим солдатам повезло меньше: кто полег на поле брани, кто попал в плен. Сам Ян Станислав бежал. Шведы перешли границу ВКЛ и подступили к радзивилловскому замку в Биржах. Защитники продержались только пять дней и попросили о пощаде [71, с. 426].

Военная удача оставила и Александра Гонсевского. Он терпел поражение за поражением. Когда Сапега узнал о происшедшем, на душе стало тоскливо. Вспомнилась старая поговорка: «„Хоть еще и не поздно, но придется ночевать здесь“, — подумал лис, попав в капкан». Всю жизнь он старательно обходил ловушки, а тут неудачи сыплются одна за другой, как будто весь мир против него. Пришли на ум и слова из письма Я. Ходкевича. Надо же, пророчество сбылось: сначала Сапега из своего кармана содержал целую армию, а сейчас вот познал горечь поражения. Сердце болезненно ныло. От стыда порой Сапега не знал, куда девать глаза.

На своем веку он попробовал многое из того, что удается далеко не каждому: по им самим придуманным правилам играл в большие политические игры; короновал владык в своем государстве; по собственному разумению распределял, кому управлять в соседних странах: Лжедмитрии I и II, московская «царица» Марина Мнишек были созданы его разумом и волей; лишил трона великих князей Бориса и Федора Годуновых, Василия Шуйского и его братьев; добыл московскую корону для Владислава (и не теряет надежды все же избавиться от этих выскочек Романовых — Михаила и его отца Филарета); вернул извечные земли Великого княжества, утерянные нерадивыми государями; провел судебную реформу; сплотил нацию на религиозной почве. И в личной жизни познал счастье: был дважды женат, прижил семеро детей (правда, к этому времени в живых осталось только трое: сын от первого и два сына от второго брака); создал могущественный клан, который играл первые роли в Княжестве: все наиболее значимые должности сейчас находились в руках Сапег. Количество действующих лиц из рода Сапег за 1580–1633 годы возросло до шестнадцати, а количество занимаемых ими высших должностей — до тридцати трех, Радзивиллов в то же время действовало четырнадцать лиц и в руках у них было тридцать две высшие должности [36, с. 5]. С улыбкой старый Сапега теперь смотрел на грамоту короля Сигизмунда Августа, которой определялся «порадок писания листов» панам радным, гражданским служащим и всему рыцарству Великого княжества [46, с. 192–196]. Тогда в этих списках Сапеги занимали последние строки — соответственно их весу в государственных делах. А ныне уже к нему, Льву Ивановичу Сапеге, обращаются по всем вопросам в первую очередь — письмо пану воеводе виленскому, гетману великому литовскому. И сколько бы Криштоф II Радзивилл ни жаловался на него королю, сколько бы ни скрежетал зубами, — пока Сапега жив, будет так, как он того хочет.

Сапеге приходилось иметь дело с разными людьми: он работал вместе с Николаем Радзивиллом Черным и Николаем Радзивиллом Рыжим, имел хорошие взаимоотношения с Астафием Воловичем и Криштофом Радзивиллом Перуном, Стефаном Баторием и Яном Замойским. А час Криштофа II Радзивилла еще не настал. Ему явно не хватает выдержки. Не надо торопиться — всему свое время, все еще впереди. Единственное же, что впереди у Сапеги, пожалуй, смерть. Она столько раз стояла с ним рядом, что он научился относиться к ней как к неизбежности. Мысль о смерти не пугала ясновельможного, не приводила его в отчаяние. Сапегу тревожило другое: кто продолжит его дело? Его надежды не оправдали ни старший сын Ян Станислав, ни старый сподвижник Александр Гонсевский, который тоже стал ему сыном. Последний взгляд был направлен в сторону запада. Где-то там, в Европе, завершает курс наук младший — Казимир Лев. Нужно срочно возвращать его на родину…

Однако не престало великому гетману хандрить. Пора взять себя в руки. Нужно думать даже не о чести, но о сохранении государства. Сапега представил, как будет зубоскалить польный гетман Криштоф II Радзивилл, какие сплетни придется ему выслушивать. Действительно, страна оказалась в очень сложном положении. И можно понять желание Сапеги в случае, если король не даст новой армии, «тяжесть с рук снять».

Сигизмунд не освободил гетмана от «невыносимого бремени», потому как боялся, что с его уходом от дел война будет проиграна. Сапега снова на свои средства собрал войско и летом 1626 года отправил его во главе с Александром Гонсевским на освобождение Прибалтики (Инфлянтов). Под Зельборгом литвины встретились со шведским отрядом Делагарди. Для Гонсевского этот бой едва не стал последним. Пуля попала в шлем. Но победу Гонсевский все же одержал [71, с. 428, 429]. Однако успех этот был временным, чем дальше, тем хуже шли военные дела. Поэтому в начале 1627 года Лев Сапега предложил сенаторам, игнорируя намерения короля, начать переговоры со шведами. В результате в январе 1627 года было подписано пятимесячное перемирие, а шведы вернули занятые ими Биржи [14, с. 112].

«Если враг слишком силен — его нужно обнимать, а не воевать с ним», — любил повторять Стефан Баторий. Но Льву Сапеге приходилось не только держать оборону против шведов, ему нужно было противостоять интригам Криштофа II Радзивилла. Сражаться на два фронта всегда трудно. Лев Сапега всячески старался полюбовно урегулировать скандал в благородном семействе. Но главный протестант ВКЛ Криштоф II Радзивилл не поблагодарил Сапегу даже тогда, когда тот добился освобождения родового замка Радзивиллов. Великий гетман объяснил королю, что за возвращение Биржей Польша должна передать Швеции Лаудан, но этакий обмен выгоден его королевской милости, ибо Лаудан — деревянный двор, а Биржи — каменный замок, и если не этот обмен, то и Лаудан можно потерять, и Биржей не видать. У недоброжелателей великого гетмана появился повод обвинить его в причинении обид королю, поскольку без королевского ведома этот своевольник нарушил статью унии, не взял согласия у польских панов [71, с. 429].

Тем не менее прилюдно Криштоф II Радзивилл перестал бросать оскорбления в адрес Льва Сапеги. Воспользовавшись перерывом для усиления армии, летом 1627 года великий гетман отправился на войну [14, с. 112]. Позор, лежавший на Княжестве из-за военных неудач Яна Станислава и Александра Гонсевского, старый Сапега решил смыть лично. Иначе было нельзя — положение обязывало. Как говорится, назвался груздем — полезай в короб. Принял гетманство — будь добр отвечать за поражения своих любимцев: родных ли сыновей, или доверенных лиц. Отправляясь на фронт, Сапега не питал никаких иллюзий. Он прекрасно понимал, что из этого похода может уже и не вернуться. Его самочувствие было настолько плохим, что он решил заранее побеспокоиться о возможном свидание с вечностью: вслед за ним, по его же приказу, везли черный громадный гроб [14, с. 112].

Прибыв на место, Сапега приказал позвать к себе обоих «героев» битвы против Густава Адольфа. Они пришли мрачнее тучи, мучимые угрызениями совести и сжигаемые стыдом. С укором смотрел на них Лев Иванович, не удостоив приветствия: не отец и благодетель приехал к ним, а главнокомандующий белорусско-литовского государства. Они стояли потупив взгляд и не могли подобрать слов, чтобы обратиться к великому гетману. Сапега знал: ведь понимают, чем для Княжества обернулась их междоусобная вражда. Не ради того он наделил их властью, чтоб они проигрывали сражения. Ян Станислав и Александр исподтишка поглядывали на утомленного жизнью и воинскими заботами близкого им человека. Шансов оправдаться у них не было. Но беспокоило их сейчас не только это. Сколько еще судьба отпустит их отцу и благодетелю?.. Наконец Ян Станислав решился что-то сказать. Но старший Сапега остановил его, слегка подняв руку. Он не принимал ни оправданий, ни возражений…

«Надеюсь, что вы оба поняли, к чему может привести желание каждого из вас занимать первенствующее положение. Покойный король Стефан Баторий, светлая ему память и земля ему пухом, любил говорить, что оленье стадо во главе со львом всегда страшнее, чем львиная стая во главе с оленем. Сдается мне, по собственной воле во главе белорусско-литовской армии поставил сразу двух оленей… Неужто думаете, что для меня тайна ваша вражда?». Лев Сапега был уверен: значительная доля вины за поражение, которое потерпела армия ВКЛ от войск Густава Адольфа, лежит на совести этих двоих. Не последнюю роль тут сыграло нежелание обоих находить общий язык между собой. Психология их поведения была Сапеге понятна. Ян Станислав, великий маршалок литовский, как гетманский сын и одно из высших должностных лиц в Княжестве претендовал на единоличное руководство. Его раздражала родительская забота, тем более оскорбило назначение в помощники смоленского воеводы. Старый Сапега нарочно приставил к Яну Станиславу более искушенного в военных делах Гонсевского. Казалось, это должно принести хорошие плоды. А вышло все наоборот. Гонсевский приобрел серьезный опыт во время восточных походов, но успел в Москве привыкнуть к царскому почету, вел себя по-барски.

После этого не очень приятного разговора старый гетман встретился с простыми солдатами. Общение с ними тоже было нелегким, пришлось выслушивать и жалобы на королевскую неблагодарность, и сетования на него самого, великого гетмана: мол, сенаторским слугам, людям молодым, незаслуженно королевскую милость выпросил, а вот для бедняг солдат, которые имущество тратят, проливают свою кровь, выпросить не может [71, с. 428].

Каждый думает о своем, и стать на место другого всегда сложно. Наверное, «солдатам-бедолагам», как их называют некоторые авторы, было невдомек, что Сапега достиг того уровня, когда просить кого-то становится делом невозможным. А унижаться перед польскими панами, заседавшими на сейме Речи Посполитой, он не мог тем более — не из того теста был вылеплен. Он, скорее, отдаст последнее, что у него есть, чем попросит, пусть и не для себя, а для солдат.

Как бы ни было горько, но не признать справедливость нареканий военных Сапега не мог. Солдаты говорили горькую правду — это было очевидно. Поэтому и расплачивался гетман с войском из собственных средств, питая малую надежду, что эти деньги когда-нибудь король и государство ему вернут.

Болезни, летняя жара, подавленное настроение и очередной сейм стали главными причинами, которые вынудили Льва Сапегу вернуться в Варшаву. На сейме гетмана критиковали и за ход военных действий, и за денежные расходы. Депутаты от Польши были возмущены тем, что белорусско-литовские солдаты получают жалованье большее, чем платили польским воинам, которые сражались против шведов в Пруссии. Сапега снова выезжал на фронт в Инфлянты, шведы между тем заняли Пруссию [14, с. 112].

Как главнокомандующий, Лев Сапега часто использовал традиционные методы общения с военными. Он лично знал большинство командиров среднего звена. Нередко они получали от него ценные подарки, очень часто он прилюдно хвалил тех, кто отличился на поле боя. Все указывает на то, что, поощряя солдат дополнительными талерами, ясновельможный пытался склонить их на свою сторону, точнее, старался обеспечить своему клану поддержку наиболее сильной части белорусского общества — военных. Они всегда могли пригодиться, если не ему, то сыновьям.

На сейме великий гетман настаивал на проведении переговоров со шведами, Сигизмунд же требовал продолжения войны до победы. Сапеге пришлось отправлять в помощь полякам белорусско-литовские отряды. Это и спасло армию от полного разгрома [71, с. 429].

Наконец, 26 сентября 1629 года, в Альтмарке (Старый Торг) был подписан договор о перемирии, согласно которому все города, кроме Кролевца (Кенигсберга), Гданьска и Пуцка, и вся Прибалтика (Инфлянты) к северу от Западной Двины переходили к Швеции [14, с. 112].

В результате шведской войны Великое княжество Литовское потеряло почти все свои прежние территориальные завоевания в Прибалтике. Из-за больших расходов на войну литовский грош обесценился почти вдвое. Страна находилась в экономическом упадке. Но угроза государственности ВКЛ была снята.