Я — Алевтина Петровна Островская сидела за столом в учительской и нервно сжимала ручку. Опять не могла сосредоточиться на тексте в тетради, что лежала передо мной. В голове прокручивала свой недавний разговор с директором школы, в котором работала не первый год, а уже почти тридцать лет. Этот молодой смазливый человек, вызывал во мне сильные чувства и они были сплошь негативными. Я уже не могла мириться с его надменностью, самолюбованием и даже наглостью — будто его мнение и есть последняя инстанция. Особенно здесь, в женском коллективе, оно было ярко выражено и имело много молодых сторонников его метода подбора учительского коллектива. Он бессердечно отправлял всех «на выход», несмотря на стаж и опыт некоторых пожилых учительниц. Правда, предупреждал заранее и давал завершить учебный год. А потом одним махом подписывал договоры на следующий год с пометкой «отказать» и совестью не мучился. Набирая молодых, особенное предпочтение оказывал мужскому полу. Да и понятно, ведь сейчас появилась мода на таких учителей, которые внедряли странные новаторства, несмотря на многоплановость характеров учеников, их возможностей и даже социального статуса, ибо здесь учились все, кто мог платить за своего отпрыска. Теперь было выгодно занять любое вакантное место, которое освобождалось к концу каждого учебного года. Директор просто нанимал нужных ему учителей, не пролангировав предыдущие договоры с учителями, особенно с теми, кто остался на прежнем месте работы, после переименования обычной школы в колледж с уклоном. В данном случае — физико-математическом и мужчины учителя были в фаворе. Ну, а мы, гуманитарии, остались в стороне, тем более со старыми «совковыми» методами и навыками в работе.

Вот и сегодня о таком подарке мне и поведала в приемной кабинета директора смазливая девочка-блондинка — его секретарша. Поведя подкрашенными губами в презрительной усмешке, она протянула мне приказ, в котором черным по белому было написано, что мне следует написать «по собственному желанию» и получить по такому случаю денежное содержание.

Сказать, что я была поражена — ничего не сказать. Я была ошарашена и почти убита. Ведь он мне совсем недавно обещал, что оставит еще на год, в связи с моим предпенсионным возрастом. Уже в следующем году мне стукнет шестьдесят, и тогда бы я могу быть абсолютно свободной, аки птаха. И что сейчас делать, когда остался всего год работы, я не знала и еле смогла собрать себя по кусочкам. Слезы, что я спрятала от коллег, давили, и я не могла успокоиться.

— Как жить? — поджала я в отчаянии губы. — Ведь на этой работе, в этой школе, я была как у себя дома, в своей семье, которой так и не завела. К одиночеству привыкла, потому что мои ученики, коллеги, заменяли мне всё. О любви не говорю, было и прошло. Как-то отношения не сложились. То ли благодаря моему характеру, то ли профессии — поучать, делать замечания, ставить на вид. Хотя мои хозяйственные навыки ценились и даже восхвалялись, правда моими сослуживицами, когда угощала их своими пирогами и тортами. Соседи уважали за мою принципиальность и строгость, и даже выбирали старшей по дому, доверяя моей въедливости и порядочности. Но всё это не создавало в моей квартире обычного семейного тепла и из домашних обитателей со мной жили только кот Федор и йорка Ляля, которые меня ждали и были рады моему появлению на пороге оглушающе тихой квартиры. Друзей уже почти не осталось, да и родственников тоже. Одни ушли уже в иной мир, другие разошлись со временем по своим детям, внукам, мужьям, третьи уже редко появлялись даже на улице, страдая своими старческими болячками и нежеланием общений вообще. Так что, как писала я в своем небольшом стихотворном опусе:

— «Всё Уже круг моих друзей,

Всё Уже, Уже, Уже, Уже…

И холод бьет из всех щелей,

И стУже, стУже, стУже, стУже…»

И это уже становилось моей настоящей действительностью, чего я так боялась, понимая, что за этим мне светит только одиночество и компания моих старых домашних животных, у которых короток жизненный цикл, несмотря ни на что. Понимая это умом, все же на сердце каждый раз откладывалось сожаление об их уходе. А уж после мне предстоит «полный абзац», как говорят мои молодые коллеги.

Собрав последнюю волю в кулак, я заменила ручку и сосредоточила внимание на тему проверки очередного сочинения моего ученика. Мне это удалось и я несколько отвлеклась от своих тягостных дум. Поставив «хорошо», закрыла листок и посмотрела на автора. Им был мой любимый ученик Кирюша Лавров, мальчик с большими очками и внимательным взглядом. Его математические способности удачно совмещались с гуманитарными, и он не раз меня баловал своими мыслями, соединенными с отличной грамматикой. Передумав, я вновь открыла текст и, зачеркнув предыдущую отметку, написала «отлично» и поставила восклицательный знак. Улыбнувшись, представила его довольную мордаху и вздохнула:

— Как мне будет вас не хватать!

Вечером после захода в ближний супермаркет, я накормила своих домашних питомцев и, надев поводок на Лялю, вышла из подъезда. Как обычно в это время уже мало было сидящих по скамейкам у подъездов «старушек-веселушек», как я их называла, и прямиком направилась в сквер, где постоянно гуляли с собаками все, кто жил рядом. Поздоровавшись с одним из постоянных знакомых по выгулу своего домашнего питомца, в виде большого немецкого пса, такого же старого, как и его хозяин, я потянула свою оживившуюся йорку дальше, пока она не начала «приветствовать» лаем своего коллегу. Пропустив этот нужный для нее момент встречи, Ляля дернулась, решив вернуться и встретиться с добродушным соседом. Я не успела удержать её, так как не ожидала такой ретивости, и выпустила поводок из рук. Почувствовав свободу, йорка резво побежала назад и потом юркнула под скамью. Я за ней. Однако наши и весовые и физические категории были несовместимы, она быстро вынырнув из под скамьи, бросилась в сторону и тут же выскочила на проезжую часть. И хотя на узкой дороге одностороннего движения не было машин, я все же испугалась, что она попадет под колеса и ринулась за ней со всей своей восемьдесят килограммовой прытью. Мой порыв был внезапным даже для меня, и поэтому я сразу и не заметила проезжающую машину, которая задела меня бампером и я, скатившись по её краю, вскоре оказалась на обочине, лежа в луже крови. Последнее, что я помню — это дикий скрежет шин и визг тормозом.

А потом только темнота.

Очнулась в узком помещении, пол которой вибрировал под моими ногами, и я сама держалась за какие-то металлические прутья. Качнувшись, еле удержалась на ногах и тут же услышала женский недовольный голос за спиной:

— Девушка! Чего стоим? Давайте-давайте в свое купе. Или мне Вас проводить?

Посмотрела вокруг себя и поняла, что стою в тамбуре и рядом со мной чемодан, упирающийся мне в колени. Он был жестким, с острыми углами, окованный железяками. Уставившись на мелькавшие за окошком картинки природы и мелких строений, поняла, что в поезде и мне все это не снится. Повернувшись, наткнулась на хмурое лицо пожилой проводницы в черной с петлицами форме, береткой на седеющих волосах с химической завивкой. Её недовольный взгляд был направлен на меня, и раздражение читалась на полноватом лице.

— Если что, то курить можно и в купе, — скривилась она, — а здесь ты мешаешь проходу. — Перешла она уже на ты.

Я хотела было возмутиться, но тут же осеклась и огляделась. Моему изумлению не было предела — это был тамбур очень старого вагона, времен моей матери или даже бабушки. Я еще помнила и само помещение, и даже запахи топящегося титана, лязга меж вагонных соединений, грохота стыков рельсов. Опустив взгляд на свой чемодан, перевела на ноги и ахнула — они были не моими, отекшими, в больших полу кроссовках, которые я надевала, когда выходила с собакой на прогулку. Это были молодые стройные ножки в темно-синих босоножках с белыми носочками и голубой полоской по краю отворота. Такие я видела на актрисах, игравших в кино героинь послевоенных лет. А еще меня удивил подол моей серой юбки глубиной за колено. Пройдясь по своему телу руками, поняла, что на мне такой же серый пиджак в мужском стиле с отворотами и, скосив глаза, разглядела пышный бант в разрезе застегнутых на три пуговицы, пиджака. Подняв руку к глазам, увидал там часы на блестящем ремешке, маленькие, квадратные в таком же корпусе и поняла, что различаю не только тонкие стрелочки, но даже мелкие циферки под выпуклым стеклом. И всё это без моих постоянных очков! От такого я еще больше застопорилась и посмотрела на проводницу, а это была именно она, выпученными от ужаса и удивления глазами.

— Чего вылупилась? — повысила она голос. — Давай топай на свое место. Видишь, загораживаешь проход сама и своим чемоданищем. Скоро остановка, а ты тут стоишь, людЯм мешаешь.

Тут она решительно шагнула ко мне и повела согнутой в локте рукой, отстраняя меня от двери. Я испугалась её напора и, подхватив за ручку тяжелый чемодан, стала продвигаться к двери на выход из вагона.

— Куда, дурища! — закричала она, хватая меня за руку. — Там сцеп! Тебе сюда!

И она нажала на ручку. Двери в вагон громко щелкнули и открылись. Я все еще не понимая своего состояния, начала протискиваться в открывшуюся дверь и еле пролезла между ней и стенкой, поставив чемодан перед собой. Толкая его уже коленкой и держа обеими руками, услышала, как лязгнула за мной, закрываясь, дверь и последние слова грубой женщины:

— Ездют тут всякие ненормальные, а ты им угождай.

Придерживая чемодан, я прошла в середину вагона и опустила его на пол перед собой.

— А куда мне идти? — пришла здравая мысль. — Какое купе? Надо было спросить. — Подумала я и тут же открылась с грохотом дверь рядом, и выглянуло заспанное лицо женщины:

— Какая остановка, девушка? — спросила она меня, на что я пожала плечами.

— Не знаю.

Она еще раз окинула меня взглядом и с сожалением захлопнула дверь. Та с лязгом встала на место и щелкнула замком.

— Где я? — вздрогнула и осмотрела коридор с затертой зеленой дорожкой с выцветшим принтом по краям, шелковыми занавесками на окнах на металлических держателях, деревянными панелями в старинном стиле и кожаными сидушками, прижатыми к стенкам вагона. Пахло дымом и гарью, что влетали в некоторые полу-открытые окна и шевелились занавески. Тут я услышала дальний гудок и, выглянув, увидела, что состав тащит какой-то стародавний паровоз с широкой трубой и густым дымом из него. Вагоны качались из стороны в стороны, и я ощущала их движения.

— Опять стоишь! И сейчас в проходе! — рявкнула за спиной проводница. — Счас будуть люди выходить, а ты мешаешь! Иди в свое купе, кому говорю!

Вздрогнув, я в страхе обернулась:

— Не помню какое купе, — промямлила я. — Подскажите.

— Ах, ты боже мой! — фыркнула она. — Билет где твой?

— Я не знаю, — всхлипнула я тихо.

— Потеряла? — Хмыкнула она, глядя на меня уже помягче. — Эх, ты, растяпа. Так и голову можешь потерять. Хорошо я запомнила. Купе пятое.

Я только кивала на её слова, которые и были действительностью, потому что до сих пор не понимала где я и что со мной. То, что сейчас в поезде — понятно, но как здесь очутилась и почему чувствую себя по-другому, не как раньше со своей отдышкой и килограммами. Сейчас чувствовала себя преотлично и понимала, что обладаю стройным телом. Правда, не своим уж точно.

Открыв двери уже моего купе, она помогла втащить тяжелый чемодан и затолкать его на вторую пустую полку. В купе никого не было.

— Это твое место, — махнула она рукой на нижнюю полку. — Расстилай матрас и приходи за бельем. Готовь десять рублей. Если нужен чай, то принесу. Ну, давай сама. И найди билет! — ткнула она в меня пальцем. — А то проверка. Как найдешь, принеси ко мне. Мое купе последнее. Запомнила, тетёха?

Я кивнула по инерции. Она усмехнулась и вышла, захлопнув двери. Я без слов опустилась на полку, все еще не веря своим глазам, оглядывая помещение.

Это было обычное купе, только очень старого образца: с обтянутыми кожзаменителем полками, примятое многочисленными телами и довольно жестким, окном с белыми шелковыми занавесками, откидным столиком с сероватой застиранной салфеткой и вытертым стареньким ковриком под ногами. Оглядела более внимательно себя и поняла, что я в молодом теле, одетым в старомодный костюм и цветную блузку в темно-синий мелкий горошек. Осмотрела свои молодые пальцы, не знавшие маникюра и похлопав по карманам, наконец, нашла… паспорт. Это была серо-зеленая книжица вертикального образца, какие были ранее. В нем приклеено фото с уголком и синей печатью. Всмотревшись в снимок, поняла, что там лицо молодой девушки лет шестнадцати и записью, что это Малышева Валентина Степановна, уроженка города Мценска и годом рождения…И тут я впала в ступор! Год рождения значился тысяча девятьсот…тридцать девятый! Я зажмурилась, помотала головой и вновь открыла глаза.

— Точно! Тридцать девятый! — ахнула я. — Тогда сейчас выходило, что год пятьдесят шестой или седьмой, если судить по этому телу и всему остальному, что окружало меня.

Я сидела и не могла ничего понять, никак не реагируя на обстановку. Держа в руках паспорт, я только тихо хрипло дышала. Поморгав, еще раз изучила фото и записи в нем, сложила и всунула в карман и тут же обнаружила еще бумаги. Подцепив их, вытянула слегка помятый билет желтоватой бумаги с пробитыми дырочками, как я поняла датой выдачи, и надписями ручкой — мое имя-фамилия, код поезда, номер вагона и купе. А еще пункт следования — город Москва.

Я тихо ахнула и в отчаянии сложила руки на коленях, держа билет в кулаке. Уставившись в стенку напротив, всё еще не могла отойти от своего состояния.

— Может это сон? — вдруг вздрогнула я. — Бывают такие видения. Очень даже явные.

Ущипнула себя за колено, потом за щеку и почувствовала, что всё зря — это был не сон, это была явь. Посидела немного, приходя в себя, и решила всё же удостовериться в происходящем. Решительно встала, отодвинув двери, вышла в коридор и пошла к проводнице, покачиваясь и слегка подпрыгивая на стыках рельс. Нашла её купе, которое было открыто и её, перетряхивающую постельное белье.

— А! Это ты! — вскинула она голову. — Освоилась? Билет нашла?

Я протянула ей билет и кивнула на белье:

— Вы обещали.

Она покопалась в нем и вытащила небольшую связку, скрепленную суровой ниткой.

— Есть, чем разрезать? — спросила она.

— Нет, — качнула я головой.

Она понятливо вздохнула и, взяв со столика ножницы, резанула по скреплению и сложила мне на руки две простыни, наволочку и вафельное полотенце.

— Плати пять рублей, — сказала она, глядя на меня.

Положив белье, растеряно похлопала себя по карманам. Нашла в одном из них небольшой черный кошелек с замком «поцелуйчиком», раскрыла и вытащила несколько купюр ценностью: по три рубля зеленого цвета четыре штуки, по пять синего две штуки и три по рублю желтого. Все в вертикальном исполнении. Я заплатила, заказав проводнице стакан чая с сахаром. Та кивнула и отвернулась, занявшись своей работой. Я вновь зашла в купе и решила прежде ознакомиться с содержимым чемодана. Видимо своими вещами. Они могли мне рассказать многое о своей хозяйке или уже обо мне. Кроме паспорта мне хотелось бы увидеть и другие документы, возможно находящиеся в нем и подсказавшие, зачем я еду в Москву и кто я такая в конце-концов. С трудом открыв чемодан ключиком, который обнаружила в кармане пиджака, открыла его и увидела сверху на вещах светлую папку старого образца, с веревочками. Взяв в руки, присела и положила на столик. Развязав, обнаружила в нем: аттестат зрелости в виде плотной бумаги размера А 4 с водяными знаками и отметками, комсомольский билет, вырезки из газет и двумя бумажками с надписью «характеристика» на обеих. Усевшись поудобнее, начала изучение. Аттестат меня удивил и порадовал своими отметками. Все были «отлично» и «хорошо» и только по математикам «удовлетворительно». Комсомольский билет был новехонек и проставлены все проплаты членских взносов, а еще и вкладыш со снятием с учета. Довольно хмыкнув, отложила в сторону. Взялась за характеристики и многое стало понятно: одна была от школы, другая от комсомольской ячейки. Обе положительно отзывались и рекомендовали для поступления в ВУЗ. Тут же прикреплен был к картонке комсомольский значок с ликом Ленина и значок ГТО с цифрой два. Как помню, это была какая-то ступень, но чтобы это значило, не поняла, и как они котировались тоже.

— Потом узнаю, — решила я и принялась за вырезки из газет.

Это были небольшие заметки и очерки за моей подписью.

— Видимо я занималась мелкой журналистикой, — хмыкнула и отставила знакомство на потом.

Заложив бумаги в папку, оставила на столике и принялась за осмотр вещей, предварительно сняв пиджак и повесив на крюк на стене купе. Еще нашла небольшую коричневую сумку из мягкого кожзаменителя и залезла в неё. Там было небольшое зеркало с ручкой, расческа, несколько заколок на крючок, булавки, катушка ниток с двумя иголками, ножнички, пинцетик и невидимки на кусочке картона. Все выложив на стол перед собой, я осторожно взглянула на себя в зеркало и внимательно осмотрела свое-несвое лицо. Оно было почти моим, прежним, как в молодости, только немного всё же отличалось: волосы были светлее до плеч, подколотые невидимками с двух сторон, глаза карие, нос и рот с зубами такие же, прежние, только брови и ресницы да и сами волосы на голове были гуще и смотрелись эффектнее, чем у меня в этом возрасте. В связи с тем, что обычного зеркала на двери не было, я осмотрела себя в ручное как могла и пришла к выводу, что и тело было интереснее прежнего: грудь высокая и полная, ноги прямые и длинные, пальцы тонкие и ступня размера так тридцать шесть-семь. В общем, мой размерчик!

— Спортсменка, комсомолка и наконец просто красавица! — всплыли слова известного старого кино.

Удовлетворительно хмыкнув, я сложила всё в сумку и полезла дальше. Выложила на полку все, что было в чемодане и осталась довольна тем, что обнаружила. Поняла, что еду в Москву поступать в институт и экипирована по полной — вещи теплые и летние с обувью и даже зонтом. А еще я нашла в самом низу носок с деньгами! С любопытством засунула туда руку и вытащила купюры, свернутые в рулончик. Развернув, обнаружила, что и здесь меня снабдили достаточно: две бумажки по двадцать пять рублей, четыре по пятьдесят и три по сто и еще три по десять. Все достаточно большие по виду и размеру. В общей сложности пятьсот пятьдесят с мелочью, что обнаружила в начале.

— «Портянки», — хмыкнула я, пришедшей мне мысли еще от бабушки, когда та мне рассказывала о своей жизни. Тогда до реформы шестьдесят первого года были такие деньги, и их номинал был достаточно крупным. Например, она в начале своей деятельности получала где-то четыреста рублей, а её муж, молодой инженер на заводе около семисот. Теперь и я удосужилась их увидеть и потрогать руками.

— Может быть, даже придется и пользоваться ими, — вздохнула я и сложила их в тот же носок. — А мне рассказывали, что многие прятали деньги в лифчик. Кстати, а что на мне?

Я пощупала себя, потом развязала бант и расстегнула несколько пуговиц.

— Я так и думала, — тяжело вздохнула, поняв, что была права, когда подумала, что с современным бельем придется расстаться. Это была трикотажная комбинация серая с белым кружевом, а под ней белый бюстгальтер из хлопка на таких же бретелях с пуговицами.

— Да-а-а…! — протянула я. — Что называется — забудь! Забудь про кружевное белье, тонкое, эластичное и сидящее, как влитое. Вот и подумаешь, как бы тО, да сюда! Бедные женщины пятидесятых годов! Еще далеко до развалов с красивым бельем, пусть и китайского производства!

Тут услышала стук и с визгом открылась дверь.

— Я чай принесла, — вошла проводница и поставила на стол стакан в тяжелом мельхиоровом подстаканнике и с чайной ложкой в нем. — С сахаром и с лимоном. Давай три рубля.

Я судорожно запахнулась и кинулась к пиджаку. Быстро отдала купюру и присела на полку, глядя, как женщина вопросительно оглядела мой растерзанный чемодан.

— Деньги ищешь? — кивнула она на вещи. — Спрячь хорошо. Неровен час потеряешь. Или скрадут. Тут всякие мотаются. Гляди в оба. Поняла?

Я автоматом кивнула её словам, всё также придерживая распахнутую блузку у горла. Она вновь окинула меня изучающим взглядом и вышла. Взвизгнув на полозьях, дверь захлопнулась, защелкнувшись на замок. Я подскочила и повернула вертушку, кляня себя, что не сделала этого раньше.

— Вот, что она подумает? Выглядывает чего что ли? — мелькнула мысль. — Впредь буду умнее.

Нашла ситцевый халатик в синий цветочек, переоделась, сложила все вещи обратно в чемодан и принялась застилась постель. Белье было серым, влажноватым и слегка пахло хлоркой. Темные большие штампы на каждой вещи говорили, что и тут ведется тщательный отчет и учет. Поставленные абы как, даже посередине, они были также неряшливо глажены и создавали впечатление вторичной или же семеричной стирки спустя рукава. Я вздохнула и принялась завязывать бельевые веревки на наволочке подушки. Застелив, накинула одеяло и присела перед столиком. Оглядев принесенный чай, помешала ложкой и отпила глоток. Чай был отменный! Настоящий, какой уже не встретить в наше время.

— Или очень дорогой. «Не про нашу честь», как говорится, — хмыкнула я, причмокнув и вновь припадая к стакану.

С удовольствием выпив все до донышка, надкусила дольку лимона и вздохнула:

— И что теперь? Еду в столицу поступать в ВУЗ. А какой? Судя по бумагам, то видимо на журналистику. Только где такой факультет тогда был. Эх! — Покрутила я головой. — Сюда бы комп или ноут, то можно было бы узнать, где такой есть. Теперь же еду наугад, даже адреса не знаю. Может в МГУ есть? Только туда не поступить, как понимаю, простому человечку, нужны связи или «большие волосатые руки». А сама я что смогу? Ладно, — вновь вздохнула я, — буду решать свои дела постепенно.

За окном уже серело.

Просидела довольно долго, пока не услышала, как показался вокзал и остановился поезд. Я прозевала название и поняла по неказистым строениям, что остановка ненадолго, что станция промежуточная, но народ и здесь сходил. Внимательно осматривала идущих пассажиров. Мне обязательно надо было запомнить, как одеваются, как разговаривают, чем интересуются. Да и вообще, какой сейчас год, месяц, число. Спрашивать у проводницы не хотелось, так как та и так считала меня чуль ли не сумасшедшей. Решила сама разобраться. В конце концов можно и спросить у пассажиров, хотя и те могут насторожиться.

Подняла глаза и увидела плакаты и растяжки с призывами «Пятилетку — в три года», «Слава партии родной!» и плакат «Не стой под стрелой!» А еще, наконец, увидела картинку с новогодней елкой и надписью «К новым успехам в 1956 году!». Видимо остался еще с нового года и до сих пор не доходят руки убрать его из глаз. Впрочем, как всегда и везде, пока кто-то из начальства не укажет. А в связи с тем, что станция маленькая, и судя по стоянке в пять минут, то и начальство такое же, безразличное к старой наглядной агитации и пропаганде. Вот только бы еще узнать более точнее, мне бы очень хотелось, и я вновь отправилась к проводнице. Чем ей объяснить мой вопрос, я не решила и при встрече в коридоре просто подала ей пустой стакан и спросила, где здесь висит план расписания движения поезда и остановок. Она спешила и поэтому резко махнула рукой вперед: "На стене", а сама постучала в следующее купе. Я быстро прошлась по коридору, и вскоре нашла расписание остановок, висевшее в промежутке между окнами. Сверху, над самим планом стояла дата выполнения движения поезда, помеченное июлем 1956 года. Теперь понятно, что сейчас середина лета и что мне всего семнадцать лет, если судить по паспорту. При том, родилась я в начале феврале. Значит пошел уже восемнадцатый год.

— Всё ещё сопля! — вздохнула я и повернула обратно.

Прошла в купе, открыла чемодан и поискала там гигиенические принадлежности — щетку зубную и мыло. Нашла и то и другое в кожаном мешочке. Прихватив собственное небольшое полотенце, прошла в конец коридора и дернула двери в туалет. Пахнуло на меня знатно! Это были запахи смазочного мазута смешанные с хлором и карболкой. Все вокруг грохотало так, будто металлический унитаз вот-вот сорвется с места, а такая же раковина упадет мне под ноги. К тому же на полу было мокро то ли от протекающей воды из того же толчка или из труб, где-то под панелями. Кран был странный, с выступающей из под отверстия металлической трубкой. Я никак не могла сообразить, как он открывает, так как не было ни педали, ни катушки сверху. Потрогала саму трубку и как-то неожиданно нажала и тут же в страхе отдернула пальцы — из крана рванул поток воды и обрызгал меня в раз. Попробовала нажать вновь, придержав его в верхнем положении, и потекла долгожданная вода. Хмыкнув, я взглянула на себя в зеленоватое с черными точками зеркало, где меня было видно лишь частями, и поняла, что совсем и не похожа на себя в молодости. Угадываются некоторые моменты внешности, но это вовсе и не я, а другая, хотя чем-то и схожая. Как могла осмотрела себя на сколько позволяло старое зеркало и осталась довольна внешним видом.

Раскрыв мешочек, выудила из него пластмассовую мыльницу с ярко-розовым мылом, сильно пахнувшим земляникой, поставила жестяную коробочку с зубным порошком с мятным запахом и щетку с деревянной ручкой, покрытой лаком. Слегка смочив щетинку (натуральную!) водой, обмакнула в порошок и поднесла к губам. Остро запахло мятой, и тут же почувствовала странный привкус на зубах — будто мелом тру, и появилось желание сплюнуть тот час. Я остановилась, посмотрела на себя в зеркало, вздохнула и продолжила умывание.

Запах мыла еще долго оставался на моих руках, даже когда я уже легла спать. При тускло светящейся верхней панельке, под стук колес и легком покачивании, я пыталась представить своих теперешних родных, что остались в Мценске, и поджимала в отчаянии губы, понимая, что вошла в чье-то тело, которое было чужим, душа которого улетела или её удалили почему-то, а вселили мое. Что произошло и почему — не поняла

— Что ж, не мне судить! Видимо так надо или так происходит на самом деле после смерти, — вздохнула я.

Только жалко было и её родных, (сколько их там), и свою недожитую жизнь в прежнем мире. То, что это возможно параллельная Вселенная, я приняла, так как если бы в своем обычном перерождении, то была бы младенцем. А здесь сразу взрослая, хотя и девчушка ещё. Значит, вселили мою душу в чужое тело и мне в этом помогли. Только кто и зачем — вот в чем вопрос.

— Так и не получила ни разу пенсию, — усмехнулась я тоскливо. — А мои питомцы? Кто-то за ними присмотрит? Если только отдадут в приют. Видимо такова их судьба, как и моя. Учеников моих доучат и без меня, скоро ведь конец учебного года. А потом меня уволили! — ахнула я, вспомнив себя в приемной с приказом в руке.

Горло сдавило, и я всхлипнула, а потом заплакала, легко так, будто приняла теперешнее свое состояние и даже рада новой жизни. Да — это тело меня более чем устраивало. Старая жизнь осталась там и там же остались все мои переживания по поводу будущего одиночества, поиска работы. Да и кто бы взял такую меня, с годом до пенсии? Пришлось бы оформляться в «Бюро по трудоустройству» и получать по безработице, а с ними и мытарства по организациям, если будут предлагать для ознакомления рабочие места. Меня, конечно же, нигде принимать не будут, но нервы потрепят, время отнимут, и ноги будут болеть. Уж это было мне известно от своих коллег и соседок, попавших в такое же положение. Сейчас легко можно было потерять работу, и очень сложно её найти. Особенно таким старикам, как я. Поэтому и держалась за свое место в школе и никак не предполагала, что сама попаду в такую ситуацию.

Но сейчас я молода, приятной наружности и впереди у меня целая жизнь!

Вот на такой позитивной ноте я и уснула, пожелав себе отличного настроения на следующий день.

Ночью проснулась от стука в двери, разговора в пол голоса, какого-то топота и шуршания. Проснулась, открыла глаза и увидела в полумраке человека, мужского пола, который суетился и устраивался на месте рядом со мной. Посмотрев немного за ним, отвернулась к стене и закрыла глаза. Вскоре шорохи прекратились и возня затихла. И тут же послышался легкое сопение. Я вздохнула и, обняв подушку, устроилась спать. Так и случилось.

Утром проснулась от хлопнувшей двери. Повернувшись, заспанными глазами вопросительно уставилась на смотревшего на меня пожилого мужчину, лет этак в пятьдесят-шестьдесят.

— Доброе утро, барышня! — сказал он негромко. — Простите, что разбудил. — Он виновато улыбнулся. — Двери здесь несмазанные, лязгают, как треки танков на полигоне.

Я кивнула и тут же прикрыла глаза. Восстановила в мыслях его образ: сухощавый, стройный, с седыми волосами, интеллигентным лицом и хорошо поставленным голосом.

— Видимо бывший военный, — почему-то подумала я. — Не могли бы выйти на минуту. — Попросила я, прикрываясь до горла простыней. — Я оденусь.

— Да-да, конечно, — озабочено сказал он и тут же вышел, бросив полотенце, что висело у него на плече, на свою постель.

Я тот час вскочила и, накинув халат, прихватила свои мылки-умывалки с полотенцем и отодвинула двери. Сосед стоял у окна, спиной ко мне и тут же повернулся на звук. Я кивнула ему и помчалась в конец к туалету. Дернула дверь — занято. То же было написано под ручкой на круглой пластинке.

Прислонившись к окну, выглянула и заметила, что солнце уже показалось на утреннем небе, расписав его розовато-желтыми лучами. Вагон покачивало, и слышался перестук колес по рельсам. Вскоре освободился туалет, и я повторила вечернюю процедуру умывания. Взглянув еще раз в зеркало, уже в дневном свете, поняла, что была неправа, что-то знакомое всё же было в этом моем новом лице, но что, пока не могла понять. Хмыкнув, оставила на потом.

Мой сосед всё еще стоял в коридоре у окна, когда я прошла в купе. Он вошел следом.

— Я заказал нам чай, — сказал он мне в спину.

Я резко обернулась и наткнулась на внимательные голубые глаза. Его лицо было в редких морщинах, но тщательно выбрито. Весь его облик в шелковой рубашке с золотыми запонками, заправленные в темные брюки с узким кожаным ремнем, говорил о тщательном уходе за собой и выправке военного человека.

— Разрешите представиться, — склонил он свою седую голову в легком поклоне. — Сергей Витальевич Соломин. Инженер. Москвич. А вас как величать?

Я от неожиданности стала медленно приподниматься на ногах.

— Алев…Валентина, — оговорилась и поправилась я, смущенно.

— Сидите-сидите! — Поспешил он остановить меня взмахом руки. — Рад. Рад такому волнительному соседству.

Он присел с другой стороны столика, и мы молча принялись разглядывать друг друга. Его голубые глаза смотрели весело, а узкие губы слегка улыбались. И весь его облик был каким-то старинно-интеллигентным, таким, каким обычно представлялись мне из кино герои дореволюционного времени или белогвардейцы. Такими уж специально подбирали актеров! Вот и мой сосед был чем-то похож на них. Прикинув быстро сколько ему может быть лет, тут же поняла, что он, скорее всего, родился в конце прошлого века и мог быть из той же среды. Уж как он смог уцелеть в то лихое время, один Бог ведает!

— Инженер, — хмыкнула я про себя. — А еще москвич. Зачем так сказал? Увидел и понял что я провинциалка?

Тут я слегка даже обиделась и опустила глаза. Он видимо понял и откинулся на стенку купе, сложив руки на груди. Мы молчали и ситуация стала тяготить, пока не стукнули в двери и сосед поднялся их открыть. Я посмотрела вслед и обалдела: перед нами стояла моложавая женщина в белом кружевном фартучке и в такой же кружевной крахмальной наколке на темных кудрях. Она озорно стрельнула глазами на соседа, держась за ручку небольшой тележки со всевозможными тарелочками, судками, высоким кофейником и чашками с блюдцами.

— Ваш завтрак, товарищи! — улыбнулась она, сверкая всеми тридцатью двумя зубками. Она явно хотела понравиться моему соседу.

Он помог втащить тележку и присел на полку, помогая ей расставлять посуду. Налив в чашки ароматный чай, она пожелала нам приятного аппетита и задом вышла в двери, прихватив свою тележку.

— За посудой зайду позже, — вновь улыбнулась она и с грохотом закрыла двери.

Я сидела в ступоре. Передо мной был завтрак аристократа: яйцо в специальном держателе, тонко нарезанный балык и буженина, два вида сыра, лимон, и булочки пахнувшие свежей сдобой. В масленке лежал кусок желтого масла и в вазочке коричневатый мед. Рядом лежали ножи и ложки на белых крахмальных салфетках.

— Прошу! — повел рукой над всем этим богатством мой сосед. — Приятного аппетита!

Я кивнула и уставилась на свою тарелку с яйцом в держателе. Взяв ложку, постучала по нему и сняла верхний слой скорлупы. Яйцо было всмятку, как я и любила. Вскинула глаза на соседа. Он улыбался и мазал булочку маслом. Потом также разбил яйцо и принялся есть. Он ел спокойно и аккуратно, а я внимательно смотрела как движутся его руки, пальцы и как сами губы. Всё было не на показ, а привычно, как само собой разумеющееся. Я легко передохнула и повторила его движения: взяла булочку, разрезала, намазала маслом, положила сверху кусочек балыка, посыпала солью яйцо и принялась есть. Потом, почувствовав зверский голод, забыв про всё, уплетала с аппетитом, как и пожелал мой сосед. Чай мы пили с удовольствием, уже наевшись. Иногда я ловила на себе его взгляды и слегка тушевалась, но потом отбросила всё и наслаждалась пищей. Особенно чаем с лимоном и медом.

— Вкусно? — спросил сосед, кивнув мне.

— Да, спасибо! — выдохнула я с улыбкой. — Все было замечательно!

Он вновь кивнул и выглянул в коридор. Поманил кого-то и тут же подъехала официантка. Она, видимо, стояла недалеко и ждала, пока её не окликнут. Аккуратно собрала остатки и посуду и уехала, пожелав счастливого пути. Сосед вышел за ней и закрыл за собой двери.

— Видимо для расчета, — подумала я, и тут же кинулась за своими деньгами.

Я не знала сколько надо заплатить, и поэтому дождалась его. Когда тот вошел, спросила, сколько я должна за завтрак. Он усмехнулся и покачал головой:

— Не срамите меня, пожалуйста. Разве с девушек берут деньги. Тем более с такой симпатичной.

Я тот час покраснела до слез и опустила глаза.

— Как знаете! — выдавила я с трудом. — Спасибо.

— Ах, перестаньте, прошу вас! — прикоснулся он к моим пальцам на столе. — Это такая мелочь!

Я лишь кивнула и отвернулась к окну. Там бежали картинки с утренними летними пейзажами.

Сосед помолчал, потом взял из саквояжа книгу в кожаной обложке, и принялся читать. Его ухоженные руки с массивным перстнем и золотые запонки с ярким синим камнем, привлекли мое внимание. Я сначала осторожно, а потом и с любопытством рассматривала их и прикидывала, что это и сколько могут стоить. Он поймал мой взгляд и усмехнулся:

— Вам интересен перстень?

Он повернул его на пальце:

— Родовой. Достался по наследству. Хотите посмотреть?

— Нет-нет! — Вдруг испугалась я. — Я так просто. Красиво. А камень на запонке?

— Сапфир, — небрежно бросил он. — Знаете такой?

Я кивнула:

— Они тоже старинные?

Он слегка улыбнулся и сказал заговорщицки:

— Тоже. Только никому не говорите. Это тайна.

Я прибалдела слегка и кивнула, соглашаясь. Он, глядя в мое удивленное лицо, весело рассмеялся:

— Не надо принимать все за правду, милая Валентина. Я пошутил. Все что на мне куплено здесь, в Москве, и только перстень действительно старинный. Фамильный.

— Ну, и шуточки у тебя, старшина! — хотела я сказать этому шутнику и молча отвернулась.

— Простите меня! — попытался дотронуться он до моих пальцев, которые я тут же одернула со стола и спрятала в кулак. — Я неудачно пошутил. Очень уж выразительно ваше лицо, и на нем все легко читается. Понимаю, что вы молоды и наивны, и это мне ужасно нравится. И вы в целом тоже.

Я взглянула на него серьезно, с вызовом, с опытом моих шестидесяти лет. И что такого мелькнуло в моих глазах, что он тут же откинул в удивлении голову. Его глаза сузились и пристально вгляделись в меня:

— А вы не так уж и наивны, — через некоторое время проговорил он и медленно потянулся за своим пиджаком. Взяв из кармана портсигар и зажигалку, быстро вышел.

Я в изнеможении откинулась на стенку купе и закрыла глаза. Этот мужчина меня странно напрягал и притягивал. Чем только — непонятно: то ли своим шармом, то ли сверкнувшим умом. Но и то и другое явно в нем присутствовало, и я была расстроена и рассержена. Тут впервые случился диссонанс — мой внешний вид с моим внутренним опытом и это он явно прочитал на моем лице. Правда, не понял, но насторожился.

— Ещё подумает, что я шпионка, — почему-то пришла шальная мысль. — Вот только этого мне не хватало!

Он вошел также с визгом шумной двери и постарался потихоньку прикрыть её, и у него не получилось.

— Не двери, а злые духи! — хмыкнул он, и скривился. — Надо сказать, чтобы смазали что ли.

Он прошел на свое место и, устроившись, принялся вновь за книгу. Теперь по его сдвинувшим к переносице бровям, я поняла, что он практически не читает, а пытается меня незаметно разглядывать и понять. Только зачем ему всё это, я не знала: то ли это простое любопытство, то ли осторожность. Но уже не было той непринужденности, как за завтраком. Я тоже это почувствовала и решила постоять в коридоре, чтобы не накалять обстановку. Вышла и встала у окна. Там во всю разворачивался солнечный день. Окно было наполовину открыто и теплый ветер завихрялся прямо в мое лицо, обдавая легким дымом от угольной топки, а еще запахом мазута или смазки.

— Скоро большая станция! — Вдруг раздался голос соседа позади меня. — Хотите прогуляться? Разрешите тогда и мне присоединиться к вам, Валентина?

Я резко обернулась. Он стоял и смотрел мне в лицо, и улыбка всё также слегка угадывалась на его губах. Я кивнула:

— Согласна. Только мне надо переодеться.

— Пожалуйста.

Он отошел от двери.

Я закрылась и повернула замок. На всякий случай! Судорожно зарылась в чемодан, отыскивая интересную вещь из одежды. Залезать в прежний костюм не хотелось, а вот подходящего платья пока не видела. Затем наткнулась на светлый сарафан свободного кроя с тонкими бретелями. Скинув жуткое белье — комбинацию и бюстгальтер, надела его на голое тело и уложила волосы, схватив их с двух сторон в тонкие косички, скрепив на затылке невидимками. Посмотрев на себя в зеркало, послюнявила палец и пригладила брови и ресницы. Сарафан был в крупный зеленый горох и синие босоножки к нему не подходили, и тем более носки. Нашла узкие белые лодочки на каблучке и примерила на голую ногу. Получилось неплохо. Выложила из сумочки все причиндалы и, вложив платочек и кошелек с деньгами, тронула пальцем склянку с духами «Ландыш серебристый», что нашла на дне чемодана. Предварительно поднесла к носу. Запах меня удивил.

— Лучше французских! — вскинулась я и принюхалась.

Пахло тонко, аромат был легкий, цветочный с примесями ландышевой эссенции. Такого я уж давно не видела на полках среднестатистического магазина парфюмерии. Возможно в дорогих бутиках или же в руках персональных менеджеров типа «Мэри Кей». Хотя и те уже не американского производства, а скорее китайского, как и всё остальное в моем мире. Взглянув еще раз в зеркало, не заметила ничего предосудительного, разве только резко обозначившиеся соски моих полных грудей, чему я была несказанно рада и горда.

— Еще бы сарафанчик повыше, чтобы ноги были видны, но и так сойдет. Должна же быть в девушке загадка! — хихикнула я и открыла дверь.

И тут же наткнулась на восхищенный мужской взгляд. Он даже не скрывал его. На его лице отчетливо было видно, как я его удивила и мне это понравилось. Лукаво склонив голову, я сказала, что готова. Он только кивнул, будто забыл все слова разом. Тут состав затормозился, и мы качнулись вместе: я к нему, он ко мне. Таким образом, вдруг, я оказалась в его объятиях и мы замерли, глядя друг другу в глаза. В моих — было веселое удивление, в его — восторг.

— Остановка тридцать минут! — услышали мы громкий голос другой проводницы, которая дежурила с этого утра.

Сосед выпустил меня из рук, извинившись.

— Я сейчас, — нНырнул он в купе.

Буквально через несколько секунд он вышел в светлом слегка помятом пиджаке, наброшенным на плечи. Сойдя с порога вагона, он подал мне руку, и мы вышли на перрон. Была середина дня и вокруг сновало множество народу. Я вновь не узнала, что за станция у нас на пути.

— Мы где? — Окинула я взглядом гомонящую толпу. — Как называется?

— Не знаю, — пожал он плечами, — но не Москва очевидно. — Тут он улыбнулся и взял меня под локоть. — Давайте прогуляемся в буфет. Да и посмотрим вокзал. Согласны?

— А давайте! — воскликнула я и улыбнулась ему, лукаво глядя в глаза.

Он как-то весь подобрался и осторожно прижал мой локоть к своему боку. Я почувствовала сквозь тонкий шелк своего сарафана его горячее тело, которое пробивалось даже сквозь светлый чесучовый пиджак.

Я оглядывала людей и видела, что одеты они просто, даже бедновато как-то, без красок и вычурности. Даже молодежь. Не то что в мое время! Здесь всё кажется серым и однообразным: как говорится — белый верх, черный низ. Это у мужчин. Поэтому светлый пиджак моего визави был наглядным примером столичного лоска. А вот женщины сплошь платья, прямого покроя за колено, носочки, босоножки. И волосы с прическами «а ля Марлен Дитрих» в сороковые: подколотая заколками на темени гУля и завивка «химия». Вероятно поэтому я со своим свободным сарафаном и без носочков, так поразила воображение этого мужчины, что он тут же ошалел от новизны впечатления. Я заметила обычную вокзальную суету: носильщиков с бляхами, толкающих груженые тележки с криками «Поберегись!», детей, еле успевающих за своими родителями с озабоченностью на усталых лицах, стариков в потертых кепках и старух в платочках «наперед», как говорила моя бабуля, то есть под подбородок.

Всё это проходило передо мной как в кино с сюжетом из прошлого века. Перед вагонами пробегали женщины с корзинами и ведрами, предлагая пирожки, вареную картошку с жареной рыбой и яблоки. У невысокой ограды сидели старушки с семечками и цветами.

Сосед потянул меня к цветочницам и показав на стоящие в ведрах растения, спросил, какие мне нравятся. Я пожала плечами:

— Свежие.

— Да только что сорванные, девушка! — закричали они наперебой, учуяв явного покупателя.

Сосед купил букет крупных ромашек и протянул их мне, заплатив женщине столько, что та открыла было рот, но потом, вдруг опомнившись, заулыбалась:

— Счастья вашей дочери, товарищ, и хорошего мужа! — прокричала она.

Я засмеялась, а он нахмурился, но тут же засмеялся вместе со мной:

— Ну, вот, теперь вы моя дочь, оказывается!

Я пожала плечами:

— А может быть и мой муж! — сказала весело и уткнулась в букет, вдруг запылавшим лицом.

Он ничего не сказал, только слегка вздрогнул и ещё крепче сжал мой локоть. Неосознанно, скорее всего, но тут же отпустил, как испугался.

— А не пройти ли нам в буфет? — Наклонил он ко мне голову.

— Пойдем, — просто сказала я.

Мы зашли на территорию строения и я была поражена скудостью его обстановки и соответствующим запахом. Пахло пОтом и еще чем-то кислым — то ли от нестиранных вещей, то ли от немытых тел. Стены выкрашены в светло-зеленый цвет, порядком облупившиеся. В зале стояли жесткие деревянные кресла с откидывающимися сидениями, скрепленные между собой в каждом ряду. У окон касс стояли очереди и слышались громкие разговоры на темы, касающиеся поездов, отправлений и стоимости билетов. И над всем этим бедламом время от времени слышался равнодушный женский голос:

— Товарищи пассажиры! Скорый поезд…

— Нам надо поторопиться. — потянул меня сосед в сторону оживленного входа в помещение, откуда пахло жареными пирожками и разливным пивом. Мы прошли в буфет, и тут я остановилась, как вкопанная. Всё было как в кино: толстая буфетчица в белом замызганным фартуке и наколке на завивке, толпа подвыпивших мужиков, высокие столы без стульев и витрина с пирожками, застарелым сыром и системой разливного напитка. Около нее толпился мужичок, оскаливший в улыбке золотой зуб «фиксу» и торопил её, пока она делала подсос, качая из бочки.

— Хватит, милая. Пора и наливать. Видишь, горю весь.

— Ничего, — косилась она, хмуро глядя на клиента, — не горишь еще пока, только тлеешь.

Он оценил её сварливый юмор и цыкнул через зубы.

— Не плюй! — строго сказала она. — А то выгоню. Ты меня знаешь.

— Знаю, дорогая моя, что ты добрый и сердечный человек, — продолжил тот, подтягивая штаны. — Поэтому к тебе всей душой.

Тетка наполнила ему большую кружку, сбив пену и долив до верха, сунула в дрожащие руки и обратила свой взор на нас. Увидев, кто перед ней, тут же расплылась в улыбке:

— Чем могу порадовать вас, товарищи! Есть вино молдавское, грузинское, коньяк армянский. Конфеты, шоколад московской фабрики имени Бабаева.

— Нам коньяк армянский пять звездочек и коробку конфет, — протянул сосед буфетчице сотенную купюру.

— У меня не будет сдачи! — засуетилась вдруг тетка. — Может мельче найдется?

— А сколько надо? — спросила я, открывая сумочку.

— Закройте! — схватил он мои пальцы. — Найдите! — Приказал он, строго глядя тетке в глаза.

Она тихо ахнула и засуетилась, забегала, открывая то ящики под прилавком, то сумку, видимо свою. А потом полезла в свой большой карман на захватанном грязноватом фартуке. Тут я услышала объявление, что наш поезд скоро отправляется, и схватила соседа за локоть.

— Мы успеем, — тихо сказал он, наклонив ко мне голову. — Не волнуйтесь.

— Простите…простите! — причитала буфетчица, заворачивая в серую бумагу бутылку коньяка и подавая большую коробку конфет в синем с золотом варианте, на которой был нарисован Кремль и написано «Московские зори».

— Они с ликером! — вдруг сказал рядом стоящий мужичок, что так торопил тетку с пивом. — Вашей мамзели понравится!

Сосед окинул того быстрым взглядом так, что тот как-то съежился:

— Прошу прощения, гражданин начальник! — Приложил он ладошку к козырьку своей мятой кепки.

Ничего не ответив, сосед взял меня под руку и мы быстрым шагом пошли к поезду, что стоял на первом пути.

Проснулась от шума за окном. Шел дождь, и струи его бились в стекло с силой равной движению поезда. Уже смеркалось. Посмотрев на свои часы, поняла, что уже вечер и почувствовала, что проголодалась. Приподнявшись, заметила, что в купе одна. Соседа не было. Села и потянулась с удовольствием. Хорошо спать под дождь!

— Но где же Сергей Витальевич? — вдруг пришло на ум его имя отчество. — А красиво звучит. Надо попробовать его так называть.

Послышался шорох за дверью и она с лязгом приоткрылась. Показалось лицо соседа.

— О! Вы уже проснулись? — открыл он дверь и вошел. — Хочу пригласить вас в ресторан. Не против поужинать со мной?

Я улыбнулась в ответ:

— Очень даже не против. Есть хочу отчаянно.

— Тогда собирайтесь. Я подожду в коридоре, — и он вновь скривился, захлопывая купейную дверцу.

Я опять же бросилась к чемодану. Перерыла всё и остановилась на синем платье с белым кружевным воротником и рукавом фонарик. Оно было из плотного шелка, с юбкой клеш и пояском с перламутровой синей пряжкой с золотой каемкой. Она очень украшала, как и ажурный воротничок, который её освежал. Приготовив те же белые туфли на каблучке, я распушила волосы в свободной волне до плеч и вышла в коридор. Сосед был вновь удивлен:

— Вы прекрасны! — Тихо вымолвил он, прихватив мои пальцы и поднеся их к губам.

Я приняла и его комплемент, и его поцелуй. Надев темный пиджак, видимо от костюма, что и брюки, а также светлый галстук в темную полоску, подхватил меня за руку и повел за собой.

— Подождите, — сказала я, вдруг вспомнив, что в чемодане, хоть и закрытом на ключ, остались деньги. — Там у меня остались… — Я замялась.

— Что? Деньги? — спросил он.

— Ага, — кивнула я.

— Берем с собой, — усмехнулся он, и мы повернули назад.

Вынув их из носка, положила в сумку, которую несла с собой.

— Всё? Успокоилась? Идем.

Он вновь взял меня за руку и повел в ресторан, который находился через два вагона.

Мы проходили между составами, и я ужасно боялась ступать на металлические листы, которые были перекинуты через сцепы и соединены друг с другом. Лязг и грохот заглушал звуки гОлоса, и я ойкала от страха, подавая ему руку, чтобы перейти в другой вагон по шаткому мосту.

— Это ужасно! — сказала я, когда мы уже вошли в вагон-ресторан. — А как же переходят подвыпившие? Так недолго и скатиться вниз, под колеса.

— Им, как и всем пьяным, помогает сам Господь! — засмеялся сосед, глядя на меня.

Я только хмыкала от удивления. Такого я не видела в своей жизни, да и передвигаться мне приходилось разве только легковым или общественным транспортом да самолетом и то это было давно. Ежели поездом — то исключительно электричкой. Там такого не видела — тамбуры были обычными, двери со стеклами и открывались легко. Здесь же всё жестко, грохотало и лязгало, трудно открывались двери. Да-а! Не раз вспомнишь свое время и те современные поезда и купе, хотя и видела я их лишь на картинке. А здесь же грязь от угля и мазута, запахи старых вагонов и допотопных паровозов.

Пока так рассуждала, сосед, слегка придерживая меня за руку, провел еще к одному переходу. Я взглянула на него с вопросом:

— Ещё такой же?

— Последний! — усмехнулся он. — Следующий уже вагон-ресторан.

С большой осторожностью, я вновь перебралась в следующий тамбур и тут же заметила стоявших там двух мужчин кавказской наружности, которые о чем-то горячо спорили на своем языке. Увидев входящих нас, замолчали и стали разглядывать меня, не скрывая интереса. Я фыркнула про себя и крепче ухватилась за локоть соседа. Тот, понимая, легко похлопал меня по ладони, мол, я здесь, не бойся. Открыл двери и пропустил меня вперед.

Я вошла и тут же меня окружили запахи пищи и табака. Тут многие курили. Еще не было запрета, и разрешалось курить везде — в помещении, в поездах, в самолетах. Так что мне, вовсе не курящей, придется туго. Хотя мои теперь молодые бронхи и легкие могли справиться с этой ужасной привычкой. Да и дым был каким-то другим, не то что запах сигарет моего времени, настоящим, что ли — легким и не щипал горло. Когда я стояла близко от курящего моего соседа, то слышался этот запах, и он был даже приятен. Или мне так показалось.

Ресторанчик поразил меня чистотой, белыми скатертями, салфетками и такими же занавесками на приоткрытых окнах, в которые и уходил дым от папирос. Нас встретила та же официантка, что приносила завтрак, и приглашающе махнув рукой, повела к дальнему столу. Улыбнулась и подала нам карточки меню.

— Ознакомьтесь, и я скоро подойду, — улыбнулась она и ушла к другим посетителям.

Их было предостаточно. Зальчик был почти полон. Слышалась легкая мелодия из приемников на стенах, мужчины, а их было большинство, пили, закусывали, смеялись. Всё было, как и обычно в ресторанах — гомон голосов, звон столовых приборов и бокалов. Сосед извинился встал и пошел к барной стойке, что находилась у кухни, посоветовав внимательно изучить меню и придумать, что бы мне хотелось съесть. Я проследила за ним, так как не поняла, зачем тот ушел. Он приблизился к стойке и что-то сказал мужчине бармену, толстенькому мужичку с масленым лицом и тонкой полоской усов. Через мгновение ленца исчезла, он как-то вытянулся и стал угодливо кивать на слова соседа. Потом суетливо бросился за ним, когда тот повернулся и пошел к прежнему месту. Подскочив к нашему столу, он извинился за что-то передо мной и прихватил те два стула, что стояли рядом. У каждого столика, прикрепленного к стене вагона, стояли по четыре стула, по два с каждой стороны. Теперь за нашим было только два.

— Нам не нужны соседи, — ответил он на мой вопросительный взгляд. — Не будем отвлекаться. Не против?

Я пожала плечами.

— Что-то выбрали? — спросил он, присаживаясь напротив.

— Да. А Вы?

— Я и так знаю, чем бы хотел поужинать.

Он обернулся и махнул рукой. Тут же подбежала прежняя официантка.

— Нам, как я заказал, — сказал он, улыбаясь, — а вот спутница сама скажет, чтобы хотела.

Я удивленно посмотрела на соседа, осмысливая его слова, и заказала себе котлету по-киевски и салат из овощей.

— А все остальное на ваш вкус. — продолжил он и уже посмотрел на меня.

Я, все еще, не понимая, сложила карточку, и официантка, прихватив их обеих, быстро пошла к буфету. Вскоре она поставила на стол бутылку вина и два бокала. Сосед налил до половины и приподнял:

— Выпьем за знакомство, Валентина?

— Можно.

Я приняла свой бокал и мы чокнулись.

Вино было светлым, слегка сладким и немного терпким — виноградным. Мне понравилось. Я сделала пару глотков и почувствовала, как оно оставило приятное послевкусие и лихо прошло в пустой желудок. Поставив бокал на стол, решила пока не пить, так как была не только голодна, но еще и не знала, как отреагирует на алкоголь это чужое тело.

— А вдруг оно совсем не принимает? — подумала я. Хотя уже пробовала и коньяк в кофе и ликер в конфетах. Но там была такая малость, и при том меня всё же склонило в сон. А сейчас просто не хотелось так оконфузиться. Мне очень хотелось есть и еще задать вопросы своему соседу. И мне это было необходимо. Он же москвич, при том в возрасте, многое знает, вот и попользуюсь им, как вопросами-ответами в компе. От этой мысли я улыбнулась и фыркнула.

— Не понравилось вино? — встрепенулся сосед, наблюдая за мной. — Закажем другое?

— Нет-нет! — покачала я головой. — Есть хочется.

— А! — усмехнулся тот. — Уже придется подождать. Здесь, как и в любом ресторане тянут время, чтобы клиент созрел окончательно — и аппетитом и нервами. Вот тогда он будет есть всё, что не подадут. — Засмеялся он.

— Даже так? — хохотнула я. — А я-то думала, что это просто такая советская притвора ресторанная. Оказывается тактика.

Он замолчал, усваивая мои слова, и тут я поняла, что сказала что-то, что не соответствует моему возрасту, что-то чрезвычайно взрослое. Можно было подумать, что эти ресторанные издержки были мне давно знакомы.

— А расскажите немного о себе, — постаралась я быстро перевести его мысли. — Если, конечно, это не секрет.

— Уж, какой секрет, — немного помолчав, усмехнулся он, поставив бокал на стол. — Всё, до обыденного, просто — пятьдесят лет, вдовец, детей нет. Что же еще? — Он замолчал.

— А вы? Что расскажите о себе?

— Я тоже в таком же положении — семнадцать лет, не замужем, детей нет.

Он посмотрел на меня и рассмеялся:

— Один-один. Спрашивайте. Постараюсь отвечать подробнее.

— Я поняла, что Вы инженер-конструктор. А чего именно? Танков, самолетов?

— Танковой брони. Я химик-металлург, скорее всего. Вот еду с испытательного полигона, где смотрел за своим изобретением. Но это опять же — тайна! — Улыбнулся он лукаво глядя мне в глаза.

— Понятно. — так же ответила я, принимая его игру. — Я видела у вас книгу. Она на французском. Извините, что заглянула. Уж очень хотелось узнать, что вы читаете. Вы знаете язык?

— Да. Свободно говорю и всё остальное. Как второй родной.

— А еще какой?

— Немного немецкий, английский, испанский.

— Да вы полиглот! — воскликнула я и тут же смущенно прикрыла ладошкой рот, так как на мой возглас обернулись рядом сидящие мужчины.

— Скорее винегрет! — засмеялся он. — То есть всего понемногу. А вы, какой знаете?

— Знаете — это сильно сказано. Изучала немецкий в школе, потом сама немного английский. — Сказала я, вспомнив работу с компом.

— Так это здорово! — кивнул он. — Советую продолжить. А зачем в столицу, позвольте узнать? Учиться, работать, к родным?

Его лаконичные вопросы были мне удобны. Отвечать можно было также, не вдаваясь в подробности.

— Учиться, конечно. Правда, пока не определилась в какой же институт идти. В школе больше давались гуманитарные. Может быть в педагогический?

— А что если в иняз? — Он откинулся на спинку стула, сложив руки на краю стола. — Это отличная профессия — переводчик. Глядишь и мир посмотрите и гидом можно работать. Особенно в столице. Вы, с вашей внешностью смогли бы отлично. Как?

— Надо подумать, — сказала я и поднесла бокал с вином. — Только вот с языком жидковато. Там, наверное, огромный набор.

— Ничего, поможем. Найдем учителей, и есть при нём еще и подготовительные курсы.

— Учителям надо платить, а вот курсы — это интересно.

— Ну, вот и решили. Идем в иняз!

Он при этом взял свой бокал и чокнулся со мной, будто подтверждая уже мое решение. Я несколько растерялась, а потом подумала, что всё еще можно повернуть в любую сторону, в ту, какую захочу.

Больше мы не стали играть в вопросы-ответы, так как принесли наш заказ, заставив тарелками и соусницами весь стол. Моя котлетка пахла потрясающе, салат играл всеми красками свежих овощей, надеюсь без ГО, стояли передо мной еще и тарелки с балыком, кетой и икрой красной и черной в маленьких соусницах. Рядом притягивали взгляд свежие булочки, а перед соседом большая тарелка с мясной отбивной в окружении листьев салата и жаренной картошки фри. Всё было тАк красиво уложено, тАк пахло, что я едва подбирала слюну.

— Ну, что же, — сказал сосед, после того, как официантка ушла. — За наш приятный ужин!

Долив в бокалы, он приподнял, салютуя и пригубив, поставил. Взяв в руки нож и вилку, принялся неторопливо отрезать мясо и аккуратно класть в рот. А я же хотела откусить сразу большой кусок от сочащейся маслом котлетки, но стушевалась и откусила кусочек, взявши за бумажную юбочку на косточке. Чуть прихлебнув внутренний сок, расплылась в улыбке. Было обалденно вкусно! Давно такое не едала!

Сосед посмотрел на мою довольную рожицу и слегка улыбнулся. Он видел, как хотелось мне всё и сразу, и сделал вид, что ему также хочется, как бы присоединяясь к моим желаниям. Некоторое время мы наслаждались едой. В промежутках и он, и я запивали всё вином, которое он постоянно подливал в бокалы. Я попробовала всё — кету, балык, икру. Всё было натуральным и свежим. Откинувшись на спинку стула, слегка передохнула от такого изобилия. Теперь боялась переесть, также вспоминая о не своем теле.

— Всё надо испытывать понемногу, — скользила здравая мысль.

Сосед также закончил прием пищи, оставив немного в тарелке и сложив неё же нож и вилку. Я видела, что ему знаком столовый этикет, и он пользуется им автоматически, то есть привычно. Было сразу видно, что этому-то надо привыкать с детства, о чем я не преминула воспользоваться.

— Скажите, а вы помните свое детство? В какой семье вы родились? Судя по вашему умению пользоваться столовыми приборами, уж точно не в рабочей.

Он мило улыбнулся.

— Вы правильно заметили. Я из дворян. Правда, мой отец и дед и даже прадед были инженерами-металлургами. Это фамильная специальность всех детей мужеского пола. Какими-то особыми богатствами не обладали. Все своим трудом. Дворянство дадено было за заслуги перед Отчеством. Так что мы все рабочие, только с высшим образованием. Учился дома, потом в гимназии. Когда случился переворот, мне было всего десять. В моей семье был еще старший брат. Он погиб в Первую мировую. Отец сгинул на Урале, когда занимался там литьем на демидовских заводах в период гражданской войны. А мать умерла в голодные тридцатые годы. От инфлюэнцы или как говорят сегодня — от осложнений после гриппа. Остался я один в двадцать лет, уже учась в Московском университете на химико-техническом отделении. Потом работал там же при лаборатории, защитил докторскую степень. В войну работал в конструкторском бюро, чем и сейчас занимаюсь. Вот, пожалуй, и вся моя биография. Интересно?

— Очень! — опомнилась я, и замолчала. Мне было и интересно и немного стыдно, что вот так передо мной, несмышленышем по виду, раскрылся этот умный, талантливый седеющий мужчина. А вот почему? Это просто не укладывалось в голове.

— Неужели я ему понравилась, как женщина? — и эта мысль меня обрадовала. Я улыбнулась и кокетливо взглянула на него, совсем позабыв, что мне совсем немного лет, ну уж очень мало!. И будто опомнившись, тут же покраснела и опустила взгляд на стол. Чуть подрагивающей рукой приняла бокал и отхлебнула.

— Вы ни разу не назвали меня по имени, — сказал тихо сосед. — Почему? Не хотите?

— Как это? — опешила я. — Сергей Витальевич. Вот. Думаете — не помню?

— Нет, что вы, Валентина. Просто как-то пришло в голову. Сейчас услышал, и мне понравилось внимать его из Ваших уст.

Он внимательно посмотрел на меня и, как-то тоскливо, улыбнулся:

— Давайте выпьем за то, чтобы осуществились все ваши планы. Согласны?

— Обязательно! — с воодушевлением произнесла я и подняла бокал.

Мы пили и улыбались друг другу, глядя глаза в глаза.

Наш ужин подходил к концу. Я была сыта и даже слегка пьяна, когда вдруг увидела, как к нашему столу подходит вальяжной походкой один из тех самых мужчин кавказской национальности, что стояли при входе в ресторан и попались на пути. Склонившись к соседу, сказал, пьяно ухмыляясь:

— Можно чокнуться с вашей дочкой? Она такая свеженькая, как персик!

При этом он одной рукой держал рюмку, а другой, собрав пальцы в щепоть, поднес к губам и сделал воздушный поцелуй.

— Нельзя! — резко сказал сосед и, привстав, отодвинул его руку с рюмкой в сторону. Тот качнулся, еле устояв, и пролил жидкость из рюмки прямо на спину впереди сидевшего посетителя. Тот с криком подскочил и начал отряхиваться. Кавказец, вначале оторопел, потом взревев, кинулся на моего соседа с кулаками. Тот уклонился от удара и схватил его за руку. Как кавказцу было больно, я поняла по его лицу, когда сосед с силой надавил тому на запястье. Потом он резко завернул ему руку за спину и пригнул лицом к собственным коленям. Это произошло так быстро, что никто не успел даже опомниться. Кавказец заойкал, и сосед бросил его руку в сторону. Вместе с ним и качнулся, подбежавший было, его дружок. Подхватив того за талию, что-то бормоча на ухо, потащил его между столами на выход. Я сидела, застыв с бокалом в руке. До меня всё еще не доходило, что случилось. То, что произошло нечто выходящее за рамки приличия, я видела, но больше всего меня поразил сам сосед, его молниеносная атака и победа над молодым противником.

— Ого-го! — хмыкнула я. — А мы, оказывается, можем! Вот тебе и старик!

Поставив на стол бокал, я похлопала в ладоши. Все, кто сидел поближе, вдруг повернулись на мои хлопки и уставились с любопытством. Сосед сел и скривился, поняв мой выпад.

— Не стоит, — налил он себе вина и выпил до дна. — Хулиганов надо учить жестко. Распоясались в последнее время. Много свободы получили. Совсем с рельсов съехали.

— Согласна. Но вы меня удивили. Откуда такое умение? Самбо или джиу-джицу?

— Просто немного приемов самообороны, — улыбнулся он.

— Впечатляет! — протянула я ему свой бокал. — Думаю, что десерт мы можем взять с собой. Как Вы считаете?

— Согласен, — ухмыльнулся он и махнул рукой официантке, которая видела эту картину и что-то говорила удивленному испуганному буфетчику.

Расплатившись и что-то еще получив от буфетчика в сером бумажном пакете, когда мы проходили на выход, я уловила странные взгляды сидевших посетителей. Они провожали нашу пару, и в их глазах и позах читалось уважение к моему соседу. Я была удовлетворена — это был рыцарь! Он шел впереди, я позади, с гордостью держа его за руку. Таким образом, мы прошли все прошлые преграды между вагонами, и я уже не боялась грохочущих переходов.

Вскоре очутились в нашем вагоне. У окон в коридоре стояли пассажиры, некоторые двери были открыты и слышались разговоры на повышенных тонах, смех и веселые выкрики. Здесь во всю развлекались, играя в карты или выпивая прямо в купе, закусывая немудрящей едой. За закрытыми дверями слышались женские крики на детей и их писки и смех. В общем, вагон оживился к вечеру, и уже не казалось, что мы едем одни. Все купе были заполнены до отказа. Я боялась, что без нас наше тоже будет занято другими пассажирами или даже с детьми, и придется уступать нижние места, но оно было пустым, и я успокоилась. Видимо это так отразилось на моем лице, что сосед, закрывая двери, сказал улыбаясь:

— Не волнуйтесь. Я купил все три места до Москвы. Ваше — было единственным занятым. Я хотел и его освободить переселив в другое, но увидев вас, отказался, и сейчас только рад этому. Вы скрасили мне нудную дорогу в этом поезде. А сейчас мы будем с вами пить шампанское.

Он достал из пакета бутылку, завернутую во влажную салфетку и большое зеленое яблоко. Вынув из кармана перочинный нож в перламутровой оболочке, порезал яблоко на бумажной салфетке.

— Я сейчас, — сказал он и быстро вышел из купе.

Я бросила сумку на полку с чемоданом, скинула узкие туфли, что уже натерли ступни, так как были надеты на босые ноги, и уселась на полку, поджав их под платье. Уставилась в окно, за которым в потухающем свете дня, мелькали картинки лесной посадки, полей с созревающей пшеницей или рожью, будок путевых смотрителей. Умиротворение образовывалось в моей душе и предвкушение чего-то необычного, интересного. Я спросила себя:

— Неужели этот мужчина тебе приглянулся, старушка? Давно ты не чувствовала такой раздрай. И всё это — молодое тело, что досталось тебе в подарок. И что будет дальше? А вдруг истинная хозяйка вернется в него и что тогда?

Я закрыла глаза и мысленно махнула рукой:

— Вот тогда и буду думать. Правда, если будет чем.

Мои выводы прервал лязг открываемых дверей. Вошел сосед с двумя гранеными стаканами с подстаканниками.

— Вот — всё что смог достать, — улыбнулся он, показывая на посуду. — Будем пить шампанское из этих чудесных образцах вагонной посуды?

— Будем! — засмеялась я, отодвигая салфетку с нарезанным яблоком в сторону, освобождая место. Откупорив с хлопком бутылку, разлил напиток и поднял стакан за ручку подстаканника.

— За вас, моя прекрасная леди! — весело сказал он, и мы лихо стукнулись друг с другом.

И в этот момент резко дернулась дверь и с грохотом отошла в сторону. Я вздрогнула и уставилась на стоявших за дверью троих человек: мужчину в форме милиции, при оружии на широком ремне, того самого кавказца, с рукой на перевязи и любопытное лицо проводницы между ними. Стали также подтягиваться и рядом стоящие пассажиры.

— Добрый вечер! — козырнул милиционер, — Разрешите ваши документы!

— А в чем дело? — спокойно сказал сосед, поставив стакан на столик.

— Поступила жалоба на вас вот от этого гражданина. Будто бы вы учинили драку в ресторане и вывихнули ему руку ни за что ни про что.

— Это какое-то недоразумение… — начала было я, но была остановлена махом руки моего соседа.

— Ну, драку-то начал именно этот товарищ, — сказал спокойно сосед. — При том оскорбительно выразился в сторону моей спутницы. Этому есть свидетели того же ресторана. Опросите их.

— Я уже это сделал и не нашел никого, кто бы подтвердил кто первым начал драку. Все видели лишь окончание и вас. А также с покалеченной рукой этого товарища. — Он показал на нагло улыбающегося кавказца, который был уверен в своей правоте или скорее наговору и ждал развязки. — Поэтому я хотел бы ознакомиться с вашими документами. Не создавайте прецедент в поезде, товарищ. И вас гражданка это тоже касается.

Я вскочила на ноги и достала из кармана пиджака паспорт. И пока держала в руке, сосед достал красную книжицу и протянул её милиционеру. Тот с удивлением взял в руки документ и через мгновение его лицо побледнело. Он вытянулся и осторожно протянул ему книжицу обратно:

— Прошу прощения, товарищ генерал! — взял он под козырек. — Извините! Ошибочка вышла!

— Ничего лейтенант, — скривился сосед. — Надеюсь, что всё выяснилось, и вы нас больше не побеспокоите. А того, кто нагло себя вел, да еще и написал донос, вы накажите соответственно закону. Думаю, что пятнадцать суток приведут дебошира в порядок.

— Так точно, товарищ генерал! — вытянулся перед соседом милиционер и вновь взял под козырек. — Так и сделаем!

— Свободны! — спокойно сказал сосед и небрежно махнул рукой на выход.

— Есть! — козырнул лейтенант и круто развернулся к стоявшим в недоумении и с открытыми ртами кавказцем и проводницей.

Он вышел, потеснив их и других любопытствующих, и попытался тихо прикрыть дверь, но та не послушалась и лязгнула как обычно.

— Ох ты, черт! — услышали мы и переглянулись. — Смазать немедленно! — Послышался окрик милиционера. — Всем разойтись! А вас прошу за мной!

Потом там затопали, и организовалась относительная тишина. Я всё так и стояла босыми ногами на коврике, держа в руке паспорт. Его милиционер не стал проверять. Засунув обратно в карман пиджака, я обернулась на соседа, который стоял и хмуро наблюдал за моими действиями:

— Значит, генерал? — усмехнулась я. — А говорил — инженер.

Я смотрела в его голубые глаза с интересом, и легкая саркастическая усмешка тронула мои губы. Мы стояли слишком близко, и я видела, как ходила ходуном его грудная клетка. Тут он резко обхватил меня за талию и за шею и впился в губы. Я дернулась и затихла от такой неожиданной развязки. Потом поплыла от уверенного и умелого поцелуя. Прижавшись всем телом, обхватила его за шею и мы уже целовались вместе. Его поцелуи стали спокойными и нежными, он ласкал мои губы языком, углубляя, касался зубов, но не отрывался даже для вздоха. Я задохнулась от следующего напора и отстранилась от него, внимательно глядя ему в глаза. Они были черными от расширенных зрачков, и напряженным стало лицо. При тусклом свете дневной лампы и уже затемненных окон, его морщины не виделись и лицо, казалось, совсем молодым, дышащим страстью и желанием, как и всё напряженное тело. Это я уже успела ощутить на себе, чай не девочка! Он понял мою легкую усмешку и отстранился. Долил вино и махом выпил его, будто страдал от жажды. Потом тихо сказал: «Извини!» и, прихватив портсигар, быстро вышел в коридор, чуть не сбив проводницу, которая в это время чем-то смазывала полозья снаружи. Еле успела отскочить, и сосед боком прошел мимо нее и пошел дальше по коридору.

— И что сейчас было? — Села я на полку в полной прострации. — Непонятно. Или всё же вскружила я ему голову?

Тяжело вздохнув, допила вино из своего стакана, и усмехнулась:

— Он смущен, я понимаю. Всё же мне семнадцать, а ему ох, как много. Хотя, если бы он знал, сколько мне на самом деле, то… А чтобы сделал он, если бы узнал? Думаю, что не поверил бы. Хотя… — тут я задумалась. — А я-то, дура, обрадовалась! — хмыкнула и зажала рот ладонью, боясь разразиться смехом. — Давно меня так не целовали мужчины! Ох, давненько! Когда же в последний раз? И не припомню. Теперь будто впервые. Ишь, как меня разморило. А у соседа моего ещё всё и встАло!

Тут я не удержалась и захихикала.

— Полно тебе, девушка! — останавливала себя. — Мужик и так едва сдержался. Молодец! Не дай Бог, что могло случиться. Я за себя не ручаюсь!

Я вновь захихикала и принялась раздеваться. Легла в постель и накрылась простыней. Лежала и вспоминала его тонкие пальцы, стальные объятия и нежные поцелуи.

— Точно, как девчонка! — вздохнула я и смежила веки.

Через некоторое время я заснула и не слышала, кАк вернулся мой сосед и когда. Двери-то уже были смазанными и двигались легко и тихо.

Проснулась я от легкого прикосновения к плечу.

— Пора, мой юный друг, — услышала я голос соседа. — Скоро столица, а вам надо еще и собраться и позавтракать.

Я развернулась и уставилась на спокойное лицо улыбающегося мужчины. Он был свеж, пах дорогим парфюмом и в чистой рубашке, немного другого цвета, голубоватого. Увидев мои заспанные глаза, улыбнулся:

— Доброе утро! Надо подниматься. Я выйду.

Он еще раз улыбнулся и вышел, закрыв двери за собой. Они уже не гремели!

Я еле очухалась ото сна, потерев виски и всю голову подушечками пальцев, встряхнувшись, откинула одеяло. Надела халатик и всунула ноги в босоножки, смяв пятки и только сейчас поняла, что засыпала-то под простыней. — При чем тут одеяло? Видимо сосед накрыл меня уже утром? — мелькнула мысль и тот час вспыхнула картина наших поцелуев, особенно моего в том участия и мне стало неловко и даже стыдно. — Как смотреть теперь ему в глаза?

Постояв немного, вспомнила о необходимости бежать в туалет. Прихватила принадлежности, полотенце и бросилась по коридору в конец вагона, туда, где был спасительный клозет. Я даже не обернулась на слова соседа: «Что случилось?», а прямиком, мимо, промчалась стрелой. Пусть думает, что прихватило живот или еще что, чем сейчас нЕчто прочесть в его глазах. Надо прийти в себя окончательно и определиться, что делать.

Проделав все свои дела, затаилась, глядя на свое отражение в зеркале. Там на меня смотрела юная девушка серьезно и внимательно. Губы её были чуть припухшими, щеки пунцовыми. Я дотронулась до лица, провела пальцами по губам и усмехнулась:

— И чего ты хотела? Молодость всегда в цене и притягивает, особенно опытных мужчин. А ему в этом не откажешь! — усмехнулась я, вспоминая его жадный рот и крепкие объятия да напряженное тело и вставшее мужское желание.

Ещё раз оглядела себя и очнулась, лишь услышав стук и голос проводницы:

— Эй! У вас там все в порядке?

Я быстро открыла и увидела удивленное лицо той самой, которая встретилась впервые. Она смотрела на меня с тревогой и любопытством.

— Ты чего это так долго? Случилось что? — спросила она с испугом.

— Простите! — проговорила быстро и бросилась в открытую дверь. Пробежав по коридору, юркнула в купе захлопнула дверь, повернув ключ. Плюхнулась на полку. Посидев некоторое время, пришла в себя, увидев, что сижу с полотенцем и гигиеническим мешочком в руках. Опомнилась и начала прибираться. Переоделась в тот же дорожный костюм и засунула все вещи в чемодан, вынув только сумку для документов и денег, положив туда ещё и расческу с платочками. Сняла простыни, наволочку и скатала матрас с подушкой, прислонив к стенке купе. Потом повернула ключ и потянула двери в сторону. Они легко откатились, и передо мной предстал слегка бледный сосед и за его спиной та самая официантка со своей тележкой.

— С вами всё в порядке? — Первое, что спросил он, глядя на мое смущенное полыхающее краской лицо.

— Простите, что задерживаю, — пролепетала я.

Он внимательно еще раз оглядел меня и кивнул:

— Ничего. Все-таки вы женщина. А для этого нужно время.

Он прошел вслед за мной и махнул официантке. Та быстро расставила посуду с завтраком, и тот час убралась, прикрыв двери с пожеланиями приятного аппетита.

Я сидела и молча смотрела перед собой на омлет, вместо вчерашнего яйца всмятку, на джем, вместо меда, на колбасу, вместо балыка. И еще пахло кофе, вместо чая и стоял молочник, видимо, со сливками.

— Приятного аппетита! — тихо сказал сосед и взял салфетку, которую заткнул за галстук.

Он также как и вчера, принялся молча есть, а я подглядывала за ним исподлобья. Он не торопился и не поднимал на меня глаза, будто то что было в тарелке, сейчас было главным, а остальное второстепенным или ненужным. Я передохнула и принялась мазать булочку маслом. Омлет был ужасно вкусным, и колбаска, скорее докторская (натуральная! давно такую не ела, даже вкус забыла!), и сливки, свежие, жирные, и джем сливовый кисленький. А уж булочки только что из печки! И пока я доедала, сосед пил маленькими глотками черный кофе, добавив в него вчерашний коньяк. Мы молчали всё это время, но я чувствовал на себе его взгляд. Он меня не утомлял и не раздражал, ведь еда отвлекала и давала наслаждение.

— Наелась? — услышала я, лишь поставив пустую чашку на стол. — Вам понравился мой заказ?

— Спасибо, — подняла я на него глаза. — Очень вкусно.

— Ну, и хорошо! — улыбнулся он и поднялся, чтобы позвать официантку, ждавшую окончание нашего завтрака.

Та быстро собрала со стола и также быстро уехала. Мы остались одни. Молчание повисло в воздухе, и никто не пытался его нарушить. Мы делали вид, будто ничего не произошло и каждый занялся своим делом: он читал свою книгу, а я смотрела в окно на пробегающие за стеклом строения. Они шли одним потоком. Видимо мы уже приблизились к Москве.

Откинувшись на стенку купе, я всё же решилась нарушить наше молчание.

— Я хочу поблагодарить вас, Сергей Витальевич за всё, что вы для меня сделали. И у меня просьба — не подскажите ли где можно найти какую-то недорогую гостиницу или комнату на время, пока я не определюсь с поступлением и общежитием? Вы все-таки москвич!

Сосед отложил книгу и, выслушав меня, кивнул:

— Конечно, помогу. И даже уже нашел вам неплохое помещение. Если позволите — приглашаю к себе. У меня большая квартира, есть отдельная комната. И к тому же близко к центру. Там и институты рядом. В какой захотите, в тот и подавайте документы. Годится такой вариант?

Я смотрела на него молча, почти в ступоре.

— Он что, предлагает жить у него? — думала я, глядя ему в глаза. — А ваши домашние? Что скажут? Да и не стесню ли вас? Неудобно как-то, будто напросилась сама. — Проговорила я всё еще не понимая его планов.

— Живу я один, разве только со своей домработницей, — усмехнулся он. — Не стесните, потому что часто бываю в довольно длительных командировках. И моя Глафира будет только рада вам. Всё не одна. Устал слушать её ворчание по этому вопросу.

Он вновь улыбнулся.

— Так что и мне и ей только в радость. Соглашайтесь! Я помогу вам с занятиями, если надумаете в иняз, буду вместо учителя по немецкому. Да и потом, если вас устроит пожить, и вы захотите изучать еще один язык, то с французским или же английским также обеспечу помощь. При том — бесплатно. — Тут он усмехнулся. — И зачем вам общежитие с его грязью и сутолокой. Тем более, что там комнаты, рассчитанные на шесть и более студентов в одной. Суета. У меня вам будет спокойно, и вы сможете нормально учиться. Если, конечно, вам будут не в тягость я и мои старики.

Тут он невесело усмехнулся, и в глазах его появились грусть. Я молчала, переваривая новость, которой он меня слегка напряг. Я, конечно, сама была старухой, а он был для меня еще даже молодым, и его домработница, не знаю сколько ей, судя по словам — немало, тоже. Но как мне тогда быть со своими чувствами, что уже зародились в душе, как быть с ним, видя, что я ему понравилась? Не перерастет ли это в нечто совсем не подходящее для его статуса и возраста. Как я помнила и по рассказам бабушки и её советских подруг, в те года было не просто, нежели в наше время, нельзя иметь связь с молодой, тем более несовершеннолетней, мог получить по полной, особенно по партийной линии. Один донос — и ты полетишь вверх тормашками со всех постов! Это не прощалось! Конечно, и такое имело место, кто бы спорил, но открыто — нет! А это поселение меня в свою квартиру — вызов! Хотя, он же не КГБист, инженер. Но всё же генерал, военный, при том доктор наук, как помню, Генеральный конструктор брони, как рассказывал. Весь на виду! А тут я — какая-то мелкая провинциалка? Хотя заманчиво! Очень хотелось посмотреть наяву, а не в кино, как жили в то время высокопоставленные чиновники, инженеры и военные. А он как раз и был как говорится — три в одном!

— А как вы объясните, кто я и почему у вас живу? — склонила я голову к плечу, с интересом вглядываясь в его лицо.

— Ну, скажу, что вы дочь моего знакомого по работе. Предположим с Орла, где я частенько бываю, и он попросил меня приютить и помочь своей юной дочери. Так устроит?

— Меня — вполне, — усмехнулась я. — А вот других как?

— Под словом «других» я понимаю моё окружение?

— Да, вы правильно понимаете, Сергей Витальевич, — улыбнулась я.

— И для остальных та же история. Потом привыкнут. Не волнуйтесь, я не подам повода.

Тут он несколько смутился, но глаз не оторвал. Я же оторопела, а потом опустила взгляд на его губы и вспомнила тот самый поцелуй, который и меня привел в трепет. Он понял и схватил меня за пальцы:

— Прошу тебя, прости! — судорожно сжал мою руку. — Я буду держать себя. Обещаю. Хотя мне будет очень сложно. Веришь?

Я кивнула, понимающе и сама была также взволнована, что даже не заметила, что он перешел на «ты». Потихоньку вытянула пальцы из его жесткой хватки и сунула руки под стол.

— Давайте вы меня и дальше будите звать на «ты», — сказала я, строго глядя ему в глаза. — Так будет правдивее, если следовать вашей истории.

Он непонимающе уставился на меня, а поняв, утвердительно кивнул:

— Хорошо. Понял. Ты меня простила за вчерашнее недоразумение? Я сам не понимаю, что произошло. То ли вино, то ли драка, но я потерял контроль. Больше этого не повторится. Уверяю вас…тебя!

— Я принимаю ваше извинение и верю вам, — сказала я, опустив глаза и отвернувшись к окну. А сама думала в тот момент, что вовсе мне не было неприятно и это не было недоразумением. Мне очень понравился тот момент и, возможно, хотелось бы повторить в будущем.

А паровоз уже гудел, оповещая пассажиров, что они приближаются к столице. Заиграло встроенное радио, и полились песни о Москве, о Родине, а между ними звучал голос, говорящий, что скоро конец нашего пути. Через некоторое время к нам заглянула проводница и вручила наши билеты, забрала постельное белье и пожелала всего доброго. Сосед отблагодарил её за помощь купюрой, и та заулыбалась ещё радостней, повторяя, даже кланяясь, что мы такие приличные пассажиры, что жалко расставаться, и она надеется на новую встречу. А мне она подмигнула, направив кивок в сторону соседа, будто показывая этим, что одобряет наше знакомство. Я аж, вспыхнула от её взгляда, но тут же услышала голос радио, что перед нами столица СССР и пора готовиться к выходу.

Мы вышли в коридор, и я увидела мощные платформы Киевского вокзала и множество народу, снующего взад и вперед. Поезд замелял ход, и мы мешали столпившимся с вещами другим пассажирам.

— Валентина, — потащил сосед меня за рукав, — пройдем в купе. Не будем толпиться. За нами придут. Не спеши.

Я не спросила, кто придет, прошла и села на пустую полку. Внутри всё подрагивало от волнения:

— Скоро я начну новую жизнь!

Пока я нервничала, ожидая встречи, как сказал сосед, он аккуратно положил небольшой кожаный чемодан на свою полку и рядом пристроил такой же баул, в который бросил книгу. Потом помог спустить и мой чемоданище на мою полку.

— Всё? — спросил он, глядя на мое кожзаменительное чудовище.

— Всё! — ответила я смущенно. — Тяжелый очень. Но там все мои вещи. И книги, то есть учебники.

— Я понял, — усмехнулся он и тут же присел рядом. Я напряглась. Он взял мои руки, и вглядываясь в лицо сказал тихо:

— Не волнуйся. Я очень хочу тебе помочь. У меня давно не возникло таких чувств и сам несколько обескуражен. Прошу меня понять правильно — я не насильник и принуждать тебя не буду. Только не отталкивай меня, пожалуйста. Обещаю еще раз, что сам буду предельно внимателен и сдержан.

Я не успела даже сказать, что верю ему, как раздвинулась дверь и проеме появился мужчина, чем-то напоминающий моего соседа, то есть возрастом, что ли. Одет был в солдатскую форму с погонами старшины. На лице его гуляла улыбка под седыми усами:

— Здравия желаю, товарищ генерал! Я за вами.

— Здравствуй, Иваныч! — улыбнулся сосед. — Рад видеть тебя во здравии. Это Валентина, дочка моего друга. Будет жить с нами. Пока.

Тут он обернулся ко мне:

— А это мой ординарец и боевой товарищ Илья Иваныч Старков. Прошу любить и жаловать!

Я слегка поклонилась и протянула ему руку. Он удивился, но с осторожность пожал пальцы:

— Рад дочери друга моего хозяина! — быстро отпустил мою руку и уставился на соседа.

При слове «хозяин», тот слегка нахмурился, но ничего не сказал.

— И это ваши вещи? — показал Иваныч на стоЯщие на полках чемоданы.

— Да, — ответил сосед. — Бери девочкин, а я возьму свой.

Тот кивнул и дернул за ручку. Приподняв, понял, что тяжел и неудобен, ухмыльнулся и начал протаскивать его в проход.

— Как же вы смогли такой сами ворочать? — Проворчал он, поглядывая на меня.

— Да вот, так и ворочала, — усмехнулась я, вспоминая, как тащила эту махину совсем недавно. — Там учебники, вот и тяжело.

— Понятно, — проговорил старшина и уже ловко понес чемодан на выход. Мы поспешили за ним по уже пустому коридору. Сосед вышел наружу и, поставив на землю свой чемодан, подал мне руку. Потом я подхватила его под локоть, как он сам просил, и мы ускорились за Иванычем. Тот увёртывался от толпы, а мы следовали за ним. Таким вот паровозиком вышли на площадь перед вокзалом. Тут же я начала с любопытством рассматривать окружение.

— Москва! — вздохнула я и продекламировала про себя слова Пушкина. — «Как много в этом звуке для сердца русского слилось! Как много в нем отозвалось!"

Кругом возвышались дома, строения, слышались звуки гудков машин, человеческий гомон. К тому же было очень жарко и пахло гудроном и выхлопными газами.

— И в это время тут тот же смог! — хихикнула я про себя.

Мы прошли к стоянке такси. Это были машины типа «Победа» и уже виднелись кое-где машины «Волга. ГАЗ-21», которые начали замещать старые образцы авто. Вскоре они заполнят улицы столицы и будут неотъемлемой приметой этих лет и неисполнимой мечтой сотен советских граждан. Впрочем, как и многие другие приспособления для жизни: холодильники, стиральные машины, пылесосы. За ними стояли в очереди, как и за мебелью, коврами и даже обоями с керамической плиткой. Всё это я часто слышала из уст тех же подруг моей бабки, которые вспоминали то время и качали головами, мол, трудно было, но всё же доставали. Так и говорили — ДОСТАВАЛИ! Вот вам и СССР с его вечным дефицитом на простые вещи для обихода! Теперь же полно всего, даже реклама уговаривает — Купииии! Только срок их жизни весьма короток. Быстро выходят из строя, не то что ранее сделанные в том же СССР — на века! Вот и пойми, что лучше!

Так я рассуждала, глядя в окно черной персональной «Волги» генерала Сергей Витальевича Соломина. Он сидел на заднем сидении, посадив меня на переднее, рядом с водителем, тем же старшиной:

— Тебе будет удобнее глядеть, — улыбнулся он, усаживая меня. — Тут обзор лучше.

Я с жадностью наблюдала в открытые окна жизнь столицы прошлого века. Мы ехали по почти свободной от автомашин широкой улице, а потом и по свободному проспекту. Если не считать нечастый общественный транспорт в виде автобусов и троллейбусов, то личных автомобилей было достаточно мало. А в основном такси, грузовой транспорт, трамваи. Около остановок было много народа. Люди терпеливо ждали, и потом скопом лезли в открытые двери, часто висели просто на подножках. По тротуарам шествовала толпа взад-вперед. То здесь, то там открывались широкие двери и из магазинов с надписями «Гастроном» или «Универмаг» выходили покупатели с сетками типа «авоська», сетчатыми раритетами разных расцветок. Я такую же видела у своей бабушки. Она показывала мне её, а я по молодости, все пыталась понять, как можно нести в ней бутылки или продукты, если они в дырках, то есть всё сплошные отверстия, на что она смеялась и говорила, что зато удобно сложить её в маленькую сумку или даже карман, как делали обычно мужчины. Одет народ более ярче и разнообразнее, нежели на тех остановках, что были ранее в поезде.

— Все же столица! — думала я, рассматривая мужчин, женщин и детей.

Одни шли молча, другие разговаривали и смеялись. Двигались поодиночке, парами или группами. Было видно, что некоторые просто наслаждались летом, городом, своей жизнью.

После победы сорок пятого года прошло немного времени, и столица ожила, расцвела, и не было видно тех жестоких следов оставленных войной. Построено много красивых помпезных зданий, проложено несколько линий метро, асфальтированы и расширены улицы, ранее не считавшиеся центральными. Столица расширялась и охватывала новые районы по окружности — пригороды и сЁла. Скоро указом ЦК КПСС, начнется массовое строительство знаменитых «хрущевок». Но это будет позже, а сейчас я смотрела на послевоенную столицу и умилялась и волновалась — как сложится моя жизнь в это время?

Скоро машина подъехала к высокому дому в пять этажей, облицованному вычурной керамической плиткой, балюстрадами и небольшими балкончиками с витой оградой. Вокруг были видны еще остатки недавнего строительства. Потом я узнала, что эти дома были выстроены после войны в районе Песчаных улиц и метро Сокол. Их еще называли «сталинки», так как было распоряжение вождя строить добротно, с размахом, не менее трехкомнатных с высокими потолками и метражом. В них уже были подведены и газ, и все коммуникации.

Остановившись у крайнего подъезда, мы вошли в большое светлое помещение с будкой смотрителя. За стеклянным окном сидела пожилая женщина. Она выглянула, а затем вышла, чтобы рассмотреть пришедших.

— Здравствуйте, Сергей Витальевич! — воскликнула она с улыбкой на лице. — Вы вернулись? А Глафира Ивановна всё не могла вас дождаться. Рады видеть вас. А это кто с вами?

Она показала кивком головы на растерянную меня.

— А это новая жиличка, Антонина Васильевна, — ответил за соседа старшина. — Прошу любить и жаловать! Гостья нашего генерала.

— Ах, гостья! — покивала та головой. — Рады-рады!

Генерал лишь кивнул ей головой в приветствии и прошел дальше. Я оглянулась и увидела, как консьержка, сузив глаза и уткнув руки в бока, провожала нашу группу. Ей, видимо, было не всё равно, кто сейчас проходил в подъезде, и кто теперь будет жить в квартире генерала Соломина.

— Небось, агент КГБ, — почему-то подумала я. — Будет докладывать обязательно.

Размышлять на эту тему я не успела, так как поднявшись на второй этаж, мы предстали перед распахнутыми дверьми, в проеме которой стояла полноватая женщина в строгом темном платье с белым воротником и пучком светлых волос на затылке. Её круглое простое лицо выражало такую радость, что мне стало неловко, будто подглядела то, что не надо было видеть — встречу любящего человека с объектом своего обожания.

— Здравствуйте, Сергей Витальевич! Проходите-проходите! — запричитала она, пропуская нас в коридор. — Уж как я рада вам! Как рада! А это кто? Ваша гостья? Проходите тоже. Как же звать вас, голубушка?

— Здравствуй, Глаша! — опустил генерал чемодан, который она тут же подхватила. — Все в порядке? Как твое здоровье?

— У нас все хорошо, Сергей Витальевич. Слава Богу! — продолжала она скороговоркой. — Вы-то как?

— У меня тоже. Вот привез дочку моего друга. Зовут Валентина. А это, — он показал на домработницу, — Глафира Ивановна, моя помощница по дому.

Она кивнула и посмотрела на меня изучающе.

— Девушка пока поживет у нас, — продолжил он. — Приготовь гостевую комнату. Иваныч, внеси туда вещи, — обратился он к входящему за нами старшине, который тащил мой чемодан. Тот кивнул, понимающе, и прошел по просторному коридору вглубь квартиры.

Я оглядывалась и удивлялась этой планировке. Она была интересной — пять комнат и кухня. А еще кладовка и небольшой балкончик из общей залы. Окна были арочные, двустворчатые, потолки под три метра, двери деревянные, узорчатые с вычурными металлическими ручками и кругом паркет, выложенный лесенкой, натертый до блеска. Меня проводил сам генерал до комнаты, расположенной в дальнем углу коридора, напротив ванной, как поняла после вселения и розыска туалета.

— Вот эта будет вашей, — толкнул он двери и показал рукой на вход.

Я прошла в небольшую комнату, метров на шестнадцать, где было обычное окно, выходящее на лесной массив или парк, еще не разобралась. В ней стояла полуторная металлическая кровать с панцирной сеткой и скатанным рулоном матраса, стол с двумя стульями, комод с тремя ящиками и небольшой платяной шкаф в углу. На окнах висели тяжелые бордовые шторы с бахромой и подвязками через витой шнур с кистями, светлой кисеей с орнаментом до пола. На стене около кровати был растянут небольшой коврик с охотничьим сюжетом — всадники на лошадях, с соколами и собаками, а под ногами коврик с рисунком в красных тонах. Мебель была темная, с вензелями. Стол с выгнутыми ножками и стулья с мягкими сидениями и спинкой. Все дышало стариной и добротностью.

— Мне нравится! — улыбнулась я и посмотрела на выжидающее лицо генерала.

— Располагайтесь, — усмехнулся он. — Как разберетесь, приглашаю в столовую обедать. Уже время.

Я кивнула и он вышел. Затем старшина втащил мой чемодан и при этом покачал головой, поставив его в середину комнаты.

— Ну, вот и вы на месте вместе со своим чудовищем. Как разберетесь, скАжите, и я уберу его в кладовую, чтобы не мешался тут.

— А где здесь туалет? — спросила его тихо.

— Уборная? — переспросил он. — Так напротив. Как выйдете, так прямо. Ну, с новосельем!

— Спасибо, — улыбнулась я его пожеланию.

Он вышел, а я прошла к окну и решилась открыть створки, так как в комнате чувствовался дух запертого помещения, и хотелось воздуха и солнца. Отодвинув занавеси, подвинула щеколды и схватилась за ручки. Тотчас открылось окно и в комнату ворвались и свежий воздух и запах зелени, звук птичьих щебетаний и свиста. Мне сделалось вдруг так спокойно и даже радостно, что я запела в пол голоса бабулину песню, которую та часто напевала по утрам, особенно в летние солнечные дни:

— «Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река, кудрявая, что ж ты не рада, веселому пенью гудка…»

Особенно она была близка к этому месту и к этому времени. Сняв пиджак, начала разбор своего «приданого» еще малоизученного и поразилась его многообразию: тут были и нижнее белье, и теплые вещи вплоть до пальто с воротником цигейкой и такими же манжетами, в талию с поясом, и демисезонное, также приталенное, спортивная куртка из какого-то водоотталкивающего материала типа парусина с капюшоном. Ну, а платья я уже видела. Кроме них были две юбки и две блузки — одна просто белая из сатина, другая цветная из тонкого крепдешина. Такую, я видела у той же бабульки. Сквозь материал всё просвечивалось, и поэтому она поддевала под него из плотного шелка ещё и кофту без рукавов, типа нашего топа.

Мне понравилась она и я решила надеть и ещё светлую юбку, что нашла под кипой белья. Она была слегка помята. Я повесила на спинку кровати и решила попросить утюг, если здесь таковой имелся. Выложив все в шкаф и комод, сложила на стол учебники и письменные принадлежности.

— Сюда бы лампу, — подумала я, когда услышала стук в двери. — Войдите! — Крикнула и встала напротив, думая, что это генерал. Но вошла Глафира с постельным бельем и подушкой.

— Вот, вам. Разрешите приготовить кровать? — обратилась она ко мне на вы.

— Да-да, пожалуйста, — повела рукой в ту сторону и присела на стул, глядя, как та споро застелила постель и накрыла её чУдным светло-бежевым покрывалом.

— Спасибо, — поблагодарила я, когда та встала передо мной. — Можно попросить вас не обращаться ко мне на вы, можно просто на ты и Валя. Хорошо?

— Как скажите…скажешь, — улыбнулась она. — Что-то ещё?

— Да, — встрепенулась я. — Мне нужен утюг и если можно, какую-нибудь настольную лампу, для занятий и чернильницу с ручкой. Не брала, так как запачкать боялась.

— Насчет лампы и чернил, то принесу. А вот гладить покажу. Бери что надо и пошли.

Я прихватила кофту и юбку, и мы вышли в коридор. Пока шли, она показывала и рассказывала расположение в квартире.

— Эта комната моя, рядом. Ежели что, стучи, приходи. Эта — кабинет и спальня хозяина. Они смежные друг с другом. Далее идет зала-столовая. А эта кладовая и гардеробная. Там есть что тебе нужно. Заходи.

Она толкнула двери, и я оказалась в большой комнате, метров двадцати, с окном, встроенными полками и вешалками, где висели мужские костюмы, рубашки, брюки, галстуки. На полках лежало белье постельное в упаковках из серой бумаги, перетянутое бечевкой и корзинки с низкими бортами с которых, видимо, хранилось нижнее белье генерала. Внизу стояли туфли и сапоги. Все было тщательно уложено, ухожено. Кругом чистота и порядок. Рядом стоял узкий стол с суконным покрытием и электрический утюг с длинным шнуром. Рядом топчан с табуретом и швейная машинка с педальным устройством.

— Это мое царство, — махнула она рукой вокруг. — Здесь я занимаюсь любимым делом — шью и штопаю. Располагайся.

И она включила утюг в розетку. Я сидела молча, оглядывая всё вокруг. Мне была симпатична и сама Глафира и её гордость в содержании рабочего места. Всё было компактно, рационально и удобно. Я заметила для себя, что тоже воспользуюсь, если что. Охотно похвалила её, восторгаясь этим видом, чем расположила к себе женщину. Только сейчас смогла пристальнее приглядеться к ней. Лет было около пятидесяти, полная, ростом чуть выше меня, с круглым простоватым лицом, скорее, деревенской жительницы. Как потом узнала — была права. Она действительно была из села, что находилось на Волге и в тридцатые годы, бежала от голода, который гнал людей в столицу. Здесь было сытнее, работали уличные столовые, раздавали горячую пищу и хлеб. Много было безработных. Здесь же и нашел её старшина, уже тогда бывший ординарцем у генерала, ещё полковника. Привел в дом и определил в кухарки и горничные с разрешения хозяина. В то время еще была жива мать Сергея Витальевича и жили они не здесь, а в собственном доме, который потом снесли и выдали ему уже новые апартаменты, как потом мне уже рассказывала сама Глафира.

— После смерти хозяйки, я осталась при Сергее Витальевиче и его молодой жене, — поведала она мне историю самого генерала. — Но перед войной, она уехала погостить к своим родным в Белоруссию и там сгинула. То ли убита, то ли попала в плен. Хозяин так и не смог выяснить. И её родные тоже пропали. Говорил, что узнал, что село тО спалили немцы вместе с жителями. Может и она тоже с ними. Царство им Небесное! — Перекрестилась она, а потом нервно глянула на меня. — Осуждаешь?

— Нет-нет! — поспешила ответить я. — Какое там. Сама верую. — Тихо прошептала я, и перекрестилась. — Бабка постаралась, прививала. Да и крещенная я.

Тут вспомнила о своей комсомольской ипостаси и приложила палец ко рту:

— Только никому!

Она радостно закивала и тут я поняла, что она моя, вся с потрохами. Утюг нагрелся, и я принялась за глажку. Глаша показала, как надо отключать его время от времени, так как можно сжечь одежду, при постоянном накаливании и ушла в кухню, разогревать обед и накрывать на стол. Я вначале не могла приспособиться, а потом все же выгладила, криво усмехаясь, что это тебе не прежняя автоматика в моем мире, которую мы уже и не замечаем.

Приведя себя в порядок, пошла смотреть столовую.

Столовая была большой и светлой от двух окон и стеклянной балконной двери. Они были обрамлены светло-зелеными занавесями, плюшевыми или бархатными, с белой кисеей, и большим овальным столом на двенадцать персон с мягкими стульями. У противоположной стены стояло пианино, темно-вишневого цвета с двухрожковыми канделябрами и свечами, висели картины в золоченных тяжелых рамах, видимо, из прошлых коллекций генеральского наследства. На них были пейзажи и портреты в небольших овальных и круглых окантовках. Я присматривалась к видам и лицам, изображенным на полотнах. Это были чаще старинные московские дворики, лица женщин и детей. Не было ни одного так называемого парадного портрета семейного или личного. Все было выдержано в спокойных тонах и бережно хранимое. На столе, покрытой белой скатертью, стояли только два прибора и ваза с цветами, отодвинутая в сторону. Там же находилась большая супница и тарелки с закусками из мяса, рыбы и сыра. Тут же стояли бутылка с вином и графин с водкой. Белые булочки, темный нарезанный тонкими ломтями хлеб, масло в масленке, икра — все подогревало аппетит. Вошла Глаша в белом фартучке с полотенцем в руке.

— Аааа! — Протянула она, увидев меня. — Ты уже здесь. Сейчас будет и хозяин.

Скоро вошел и генерал. Он был одет в темные брюки и светлую рубашку с открытым воротом. Увидев меня, улыбнулся:

— Как устроились?

— Хорошо, — ответила я на его улыбку улыбкой. — У вас тут можно историю обихода изучать. И я показала вокруг рукой. — Мебель, картины, портреты и даже столовые приборы и посуда.

— А ты знаешь что это, и каких лет? Откуда? У вас тоже осталось от старых времен?

Тут я несколько растерялась. Я ведь даже не знала, кто моя предшественница, кто её родители, есть ли другие родственники, кроме прописки в паспорте с адресом проживания. Смутившись, опустила глаза и сказала, что видела такое у бабушки. И даже не соврала! Только слегка уклонилась от ответа. Тот принял мои слова и показал на стол:

— Прошу!

Подвинув мне стул, сам прошел к своему месту. Я сидела напротив окна, и свет падал на меня. Генерал же сидел в тени, и мне было плохо видно его лицо. Но мимика угадывалась — он усмехался. Я слегка поежилась. Глаша налила нам ароматный рыбный суп и ушла, пожелав приятного аппетита.

— А она не будет с нами кушать? — удивилась я, глядя ей вслед, а потом на генерала.

— Она ест на своем месте и когда хочет. — скупо ответил он и взялся за ложку. — Не обращай внимание. — Усмехнулся, и принялся есть также аккуратно, как и тогда в вагоне. Я, вздохнув, окунула ложку в уху, но сначала принюхалась — пахло потрясающе. — Это что за рыба? — Спросила я своего соседа.

— Думаю, что севрюга. Чувствую по запаху. Не нравится? — поднял он брови.

— Нет-нет, что вы! — воскликнула я. — Замечательно пахнет! Просто я не ела такую.

— Разве? — удивился он. — По-моему этой рыбой завалены все прилавки Советского Союза. Ну, если только вы не любители рыбных блюд.

— Упс! — фыркнула я про себя. — Чуть не прокололась!

Я смолчала и принялась за еду. Было безумно вкусно! Прозрачная юшка с пахучими травами и мелко порезанными кусочками белой тушки севрюги — сестры осетра. Потом мне подали котлеты домашние «из чистого мяса»! и немного тушеных овощей. Я съела все, что положено было на тарелку и ещё даже позарилась на закуски. Мой генерал смотрел на меня с улыбкой и кивал головой, когда я поднимала на него глаза, будто спрашивая его одобрения. Он слегка посмеивался, но я видела, что мой аппетит ему нравился, впрочем, как и я сама. Вскоре насытившись, я взяла в руки фужер с вином, который он подливал мне постоянно, сам же выпил пару рюмок водки и то только перед мясным блюдом в виде куска мяса, вместо моих котлет. От такого же куска я отказалась, так как пришлось бы есть с ножом, а вот пилить его мне было несподручно. Тогда Глаша, по просьбе генерала, подала мне из своих запасов котлеты, вероятно, со своего стола, чему я была рада без сомнений.

Как я потом узнала, она с ординарцем Иванычем, ели в кухне и им это нравилось. Вообще кухонная жизнь в этом доме имела свой устоявший режим и развлечения — там ели, пили чай с пирогами и плюшками, играли в карты и лото. Но без генерала, который не так чтобы сторонился прислугу, а просто некогда ему было развлекаться, как рассказывала мне потом Глаша, он был постоянно занят дома с бумагами или в командировке.

— У него даже женщины бывают не часто, — поведала она мне тихо. — Только молчок. Поняла?

Я усмехалась и кивала.

Мои первые дни в генеральской квартире были наполнены до отказа: я привыкала к определенному распорядку, выстроенному самим хозяином, к прислуге, что готовила и следила за домом, за приходящей уборщицей. К тому же Иваныч часто появлялся с определенными заботами: то привезти продукты, то отвезти белье в стирку, после того, как был свободен от генерала. И в эти же дни я определилась со своим поступлением, поддавшись хозяину на его совет об инязе. Мое разногласие с ним уже не имело смысла, когда я узнала, что и сам институт назвался педагогическим — Московский Государственный педагогический институт иностранных языков. Во как! Он рассказал, что этот ВУЗ один из самых знАковых, по-нашему — престижных, и с тем дипломом можно работать переводчиком при любой организацией со знанием языка, даже за границей.

Утром, после того, как ординарец отвез генерала на работу, тот пригласил меня отвезти в институт для ознакомления и подачи документов. Я удивилась, хотела добраться самой, но он сказал, что выполняет приказ хозяина и поэтому отвезет и привезет меня обратно, чтобы я не заплутала. Я мысленно посмеялась:

— Он думает, что я молоденькая провинциалочка и не разберусь с метро и общественным транспортом и поэтому решил предоставить мне свое авто. Но я пока не страдаю топографическим кретинизмом, и вполне могу обойтись советами бывалых или самих москвичей. Адрес же был известен. Но всё же решила не идти против «хозяина», как продолжал называть его Иваныч за глаза. Помню по истории, так называли Сталина его окружение и прислуга. Куда ж нам от него! Всего-то три года прошло со смерти вождя, и еще «не остыло тело», и на мавзолее было уже выбито «ЛЕНИН СТАЛИН». Вот куда мне еще хотелось сходить. Побывать в Москве и не посетить место упокоения вождей считалось святотатством и об этом всегда спрашивали тех, кто прибывал домой из столицы: «Видели ли вы вождей в мавзолее?» Но этот поход оставляла на потом, когда разберусь с институтом.

Вуз находился на бывшей Остоженке, сейчас переименованной в Метростроевскую, среди великолепных дворцов и домов московских вельмож. Пока меня везли по самой длинной старинной улице столицы, я с восхищением рассматривали эти здания, выстроенные в восемнадцатом веке и сохранившие до сих пор, несмотря на советские годы, свою архитектуру русского ампира, то есть истинно русский размах и украшательство. Владельцы не скупились с этим и отличались собственным вкусом и пристрастием, отдавая должное современности и титулу. Поэтому и здания были разными не только в стилях, но и во времени. Мой же ВУЗ построенный в том же восемнадцатом веке и впоследствии до революции именуемый Коммерческим училищем, был главным зданием и туда мне предстояло идти для сдачи документов.

Я увидела площадь, запруженную молодежью, и мне было любопытно её рассмотреть поближе, познакомиться с моими, возможно, будущими сокурсниками. Здесь было также, как и везде при приеме документов и в наше время. По подсказке некоторых абитуриентов, смогла найти приемную комиссию, зайдя за фасад здания. Там уже толпился народ и стоял гомон голосов. Заняв очередь, с большим волнением, сдала документы, написав в заявлении, что хотела бы поступить на факультет «переводчика и учителя языка», как значилось в перечне факультетов, убивая сразу двух зайцев и возможного переводчика и учителя, если не смогу устроиться по основной специальности. Уж, учительская деятельность мне была знакома! Забрав методичку и программу перечня экзаменов, поинтересовалась подготовительными курсами. Меня зачислили и предоставили расписание и аудитории занятий. Получалось, что три предмета по часу в другом здании по другому адресу, а именно собственного общежития и некоторых учебных аудиторий. Так сказать — не отходя от кассы. Располагалось оно по Петровериговскому переулку и занимало много места. В одном из подъездов здания и находились учебные классы для первокурсников и курсов по подготовке к вступительным экзаменам. Вот сюда мне и предстоит ездить каждый день в течение двух недель. И это замечательно, так как мне необходимы не только знания, но и знакомства с молодежью этих лет: чем увлекаются, как одеваются и развлекаются, чтобы не выделяться и не быть белой вороной. В свое время я закончила педвуз уже в двадцатом столетии и при том заочно, работая после педучилища в детском саду. Потом уж устроилась в школу накануне знаменитой «перестройки». Так что методику преподавания я знала, а также была спокойна за литературу и язык. А вот историю СССР необходимо было повторить и напомнить немецкий язык. Особенно язык. Им не занималась, естественно, всё это время, и было страшновато. Помнила из школы и института, но этого было мало, так как здесь он был главным при поступлении. Надеялась только на свою память и на желание генерала помочь мне. Все же за эти недели должно как-то подтянуться моё знание, а уж возможности были.

Так и случилось. Генерал был рад тому, что мы каждый вечер проводили по два часа вдвоем в его кабинете. Потом я еще до самой ночи читала учебник по истории, а также современные газеты, которые доставлялись хозяину.

Глаша тяжело вздыхала, глядя на меня и качала головой:

— Совсем себя загнала девушка со своей учебой!

Пыталась меня подкармливать отдельно и баловала пирожками, оладьями и блинчиками со сметаной и медом, как я любила. Мы уже подружились и ней и с Иванычем, который тоже проникся ко мне отцовскими чувствами и всячески помогал: отвозил и ждал около учебки и библиотеки, привозил по моим заказам необходимые письменные принадлежности, делал длинные петли по Москве, понимая, что мне некогда с ней познакомиться.

— Ничего, — говорил он, усмехаясь в усы на мои вопросы о том, что не слишком ли занимаем машину. — Хозяин сам просил меня покатать тебя по Москве. А то ты совсем заучилась, бедная.

Видя моё такое старание, генерал был доволен и в то же время советовал высыпаться и кушать. Я же тайком читала по ночам и он, глядя на мое уставшее и осунувшееся лицо, ворчал, но смолкал, когда я говорила, что буду поступать только раз, что если провалю, то уеду обратно. И это была неправда, так как ехать мне было некуда. Я уже знала из писем из Мценска, что воспитывалась Валентина в семье брата «моей покойной матери», которая умерла, когда ей было семь лет. Дядя и его жена были ко ней ласковы и внимательны, а их сын её брат Славик, как его все называли, старше на два года, был любимым. Когда мне пришлось с большими трудами и моральными и физическими отправить им телеграмму, что доехала и сдала документы в иняз, то ждала ответа, дрожа от страха. Когда принесли телеграмму на этот адрес, у меня дрожали руки, расписываясь в получении. Почтальоном была женщина, средних лет в форме почтового служащего, с бляхой и цифрой.

— «С цифрой пять на медной бляшке, в синей форменной фуражке…» — вспомнились мне слова Маршака из детской книжицы, взглянув на её серьезное лицо.

На серой бумаге были приклеены телеграфные ленты со словами: «Рады. Ждем новостей. Твои д (дядя, как я поняла) тэчека Володя т(тетя) тэчека Лида и Славик». Вот так я узнала хоть имена своих мценских родственников. А уж потом в письмах, что получила сразу от тети и брата, узнала и всё остальное. Переписка случалась крайне редкая. Я пока была не в курсе тех отношений, с которыми бывшая Валя уехала из дома. Да и сейчас не хотела забивать этим голову. Было много других впечатлений, которыми стоило заниматься. Кроме генерала и с его домашними, я познакомилась с двумя девушками абитуриентками. Они тоже не москвички и жили тут же, в общежитии. Мне они были нужны, так как я не могла долго пользоваться расположением генерала, и мне хотелось бы при поступлении, перебраться сюда. При том одна из них Мария, Маша из Саратова, очень хорошо «шпрехала», так как была из немецкой семьи, где на нем говорили и был родным. Мы стали "не разлей вода" — я помогала им с литературой и особенно с грамматикой, они мне с историей и языком. Кроме того, с ними я узнавала привычки и предпочтения современной молодежи — что читают, что поют, как танцуют. Всё это было нужно мне в будущем, а пока я судорожно готовилась к приближающимся экзаменам.

Первого августа должен быть письменный по литературе. Я сдала его враз и получила «отлично». Второй же по устной литературе и языку также. Теперь в моем экзаменационном листе стояли две пятерки. История прошла менее триумфально — «четыре». Я заспорила с одним из преподавателей по итогам Сталинградской битвы, пытаясь доказать, что маршал Рокоссовский был главным в той баталии и благодаря его штурмовым отрядам поддерживался ход боев за город. Он был со мной не согласен, определяя других и особенно генплан вождя, на чем я все-таки согласилась и мне за мой спор снизили отметку. Хорошо, что смекнула вовремя, что перехожу планку, а то «впороли» бы «неуд» за вольнодумство. Всё это еще предстоит оспорить, но уже в мое прошлое время.

И вот настал самый трудный для меня экзамен — иностранный язык. Генерал, конечно, здорово подтянул меня, да и курсы помогли вместе с девчонками, особенно с Машей. Когда я вытянула билет, то ахнула: тема была знакома, текст прилагался со словарем! И это было здорово! Прочитала, перевела даже без ошибок, устную тему ответила на автомате, а вот на вопросах засыпалась. Во-первых — еле поняла, что они хотели, и во-вторых запуталась в ответе, особенно подвела грамматика языка, на что мне указали, покачав головой. Я стояла ни жива, ни мертва ожидая отметки. Видела, как тихо советовались они, склонив головы друг к другу, всё же искоса поглядывая то на меня, то на листок с моими отметками. Потом вынесли вердикт — «хорошо». Я высочила из аудитории красная от возбуждения и слегка огорченная — с таким количеством баллов, я вряд ли пройду по конкурсу, который был очень велик, аж, пятнадцать человек на место. Но где-то глубоко все же таилась мысль, что буду учиться. Только как случится моей мечте, еще не догадывалась и боялась. Узнать можно было лишь на следующий день уже в центральном здании на доске объявлений.

Уже утром я стояла в толпе волнующихся абитуриентов и страждущих их родителей и готовилась к любому исходу. Когда вынесли списки, то я не ринулась за всеми, а дождалась, когда рассеется толпа и тогда подошла.

Свою фамилию я НЕ нашла!

Итак я не прошла по конкурсу. Надо было бы хотя бы еще пятерку по истории и то вряд ли, потому что с четверкой по языку было мало надежды, так как это был основной экзамен.

Я стояла у окна с моими новыми подругами, и мы обменивались впечатлениями, скорее расстраивались, а Маша, которая прошла, успокаивала нас, говоря о том, что можем попытать удачу на следующий год уже более подготовленными. Вторая наша знакома Люда из Вологды даже заплакала, я же стойко перенесла «отлуп» и старалась больше улыбаться. Потом нас развез Иваныч, понявший, как было тяжело нам сейчас. Обменявшись с ними адресами, я молчала всю дорогу до самого дома. Сидела, нахохлившись, а он пытался меня развлечь рассказами о своих молодых годах: как закончил до войны ПТУ и получил специальность автослесаря, потом работал в трамвайном депо, добираясь рабочим поездом по часу из пригорода столицы, где жил с матерью, как его забрали в армию. Возил своего командира и потом служил уже в гараже военсостава Кремля. Там его определили личным шофером к тогда еще полковнику Сергею Витальевичу, и с ним он прошел два года войны на передовой, до ранения.

— Наша машина попала под бомбежку на подступах к Ростову и полковника и меня ранили: его легко, а меня тяжело. Еле выбрался, — рассказывал мне Иваныч, уже внимательно слушавшей его историю.

— Значит, Сергей Витальевич воевал? — удивилась я.

— Да, конечно, — кивнул он. — Скорее инспектировал танки. — пояснил ординарец. — Хотя, бывало, брал в руки и оружие. Но это уже другая история.

Когда мы вошли в квартиру, то меня уже ждали. Генерал сразу понял по моему растерянному лицу о случившемся и тут же, нахмурясь, приказал Иванычу спускаться и заводить машину. Куда он уехал, не сказал, но судя по лицу, был расстроен. И только вечером после ужина, он сказал мне в кабинете, что я принята в ВУЗ сверх списка, кандидатом, вольным слушателем иначе говоря, но до окончания первой сессии.

— Будут отчисления обязательно, — улыбался он. — Не все выдержат такую нагрузку и само житие в столице. Вот увидишь. И если всё будет у тебя хорошо с учебой и ты сдашь все экзамены, то тебя зачислят уже постоянно, даже с денежным содержанием, то есть со стипендией.

Тут он возвел глаза к потолку и ухмыльнулся.

— И сейчас тебе придется внять моим советам и остаться здесь у меня на это время, так как общежитие тебе пока будет не положено.

— А я не стесню вас? — спросила чисто из необходимости как-то оправдать его предложение, из такта, что ли, понимая, что вопрос был ненужным.

— Нет, конечно! — усмехнулся генерал. — Я даже рад тому, что ты останешься со мной…с нами. — Поправился он и я увидела, как он слегка побледнел.

Я отметила, что он всегда бледнел, когда смущался, а не краснел, как остальные в щекотливом положении.

— Вот что значит дворянская кровь, — думала я про себя. — И как я рада тому, что остаюсь здесь в комфорте и довольстве. Хоть поживу как белый человек. А общежитие потом, еще успею «насладиться», помня свои юные годы.

Честно говоря, мне и не хотелось туда, так как когда-то уже испытала ту жизнь полную молодых забот и веселья. Но то были мои годы! А сейчас? Смогу ли с ними найти общий язык — с семнадцатилетними? Мне же почти шестьдесят! Если только учиться вместе и минимально при этом общаться?

Примерно с таким же вопросом я столкнулась еще в бытность моей «заушной», как говорили, учебой в моем времени. Там были студенты разного возраста и даже сорокалетние. В основном из сел и деревень, где нужны были в то время дипломы ВУЗА из-за зарплаты и по статусу. Уже тогда поняла, что мы молодые совсем не понимаем этих женщин старше тридцати пяти, погруженных в семьи, хозяйства, работу. А теперь мне самой придется как-то приспосабливаться. Уже с самого первого дня осознания, что я в другом мире и в другом теле, я никак не могу прийти в себя, никак не могу совместить возраст и внешность. Всё мне кажется, что я в прежних годах и мне неловко встречать улыбки и даже заигрывания молодых людей. Я всё чаще ловлю себя на мысли, что молодость мне дана в наказание что ли? Только за что?

Утром я не спустилась к завтраку, сославшись на недомогание, так как была поражена тем, что мое молодое тело показало малоприятную картинку на постели — кровавое пятно от моих прибывших месячных. Я вначале опешила, а потом криво усмехнулась:

— Да-а-а… — протянула я, почесав затылок. — Вот об этом и не подумала. В свои годы я уже подзабыла про такие дела. А теперь необходимо было думать и об этом. Да еще и девственница, скорее всего. То-то мне предстоит всё вспомнить и прочувствовать!

Быстро накинув на себя халат, скользнула в ванную и залезла на полку, где нашла вату и бинт.

— Где вы, ненавистные современные прокладки! — вздохнула я.

Приведя в порядок, застирала кое-как свое нижнее и постельное белье. За этим занятием меня и застала Глаша:

— Ты что тут делаешь?

— Да вот какой конфуз случился, — показала на еле отстиранное пятно.

— Ну, ничего, — улыбнулась она и забрала из моих рук мокрую простынь. — Отдадим в стирку. Иди завтракать. Там тебя Сергей Витальич дожидаются.

Я быстро переоделась, расчесала волосы и прибежала в столовую. За столом на своем месте сидел генерал и читал газету «Правда». Увидев меня, сложил и встал:

— Доброе утро. Как спалось? — уУлыбнулся он, подставляя мне стул.

— Спасибо. Хорошо, — ответила я, слегка смущаясь на постоянною его привычку, вставать при моем появлении и предлагать мне место за столом.

Он внимательно пригляделся к моему лицу:

— А что такая бледная? Нездоровится?

— Нет-нет! — торопливо откликнулась я и подвинула к себе тарелку с молочной рисовой кашей. — Все нормально. Просто устала от экзаменов.

Он ещё раз оглядел меня и приступил к завтраку. Я тоже последовала за ним, сдобрив кашу маслом и вареньем. Свежие булочки, какао и сыр ела под пристальным вниманием хозяина. Он всё еще разглядывал меня, будто не доверял моим словам.

— Чем будешь заниматься сегодня? — спросил он, после завтрака, когда Глаша убирала со стола, а я допивала шоколадный напиток и почти уже не замечала взглядов генерала, отдаваясь вкусу настоящего молока в какао.

Я вскинула на него глаза:

— Не знаю пока, — пожала плечами. — Хотела бы посмотреть Москву, а то с этой подготовкой и экзаменами видела её только из окна вашего автомобиля. — Усмехнулась я. — Надо походить ножками, почувствовать кожей, вдохнуть её настоящие запахи. Вжиться, если хотите.

— Что ж, это неплохо, — усмехнулся он. — Но может быть, сегодня всё же отложишь поход? Не нравится мне твоя бледность. Хотя… — протянул он, — тебе видней. Во всяком случае, это будет полезно. Сходи в музей, погуляй по центру, посети Красную площадь. Потом расскажешь о своем впечатлении.

— Спасибо, Сергей Витальевич, я обязательно так и сделаю.

Он встал и вышел, поблагодарив Глашу за завтрак. Потом, уже на выходе, я заметила, как он остановил её и что-то спросил. Та тихонько ответила. Генерал ещё раз взглянул на меня через её плечо и кивнул. Я поняла, что он спросил о моем состоянии, и Глаша ответила как есть. Теперь, кроме Иваныча, все были в курсе. Думаю, что и ему также станет известно. Я уже заметила, что эти трое стали меня опекать, при том довольно плотно. Видимо отсутствие семьи у каждого из них сказалось на их характерах и теперь во мне они нашли объект для своих неистраченных забот.

— Как бы не задушили они меня этим вниманием! — По-доброму усмехалась я, полностью понимая их.

Я молоденькая провинциалочка, впервые попавшая в столицу, была тем самым ребенком, о котором необходимо было заботиться. Уж не знаю, что обо мне думал генерал, особенно сейчас, в своем доме, но Глаша с Иванычем уже не скрывали своего отношения, и это доставляло им удовольствие. Я же отдавая должное их вниманию, сама ловила себя на том, что мне приятно их расположение и участие.

А вот с генералом начались довольно странные обращения. Я видела, как ему бывает неловко лишний раз взглянуть на меня, боясь выдать себя и тем самым оттолкнуть. Я же стремилась оправдать его смущение и делала вид, что не замечаю этого. Хотя в душе просто радовалась тому, что его возросшая симпатия была мне только на руку. Свои чувства по отношению к нему, я старательно прятала, как и свой интерес, который выдавала порционно, без показа всем остальным домашним, к коим я причисляла как Глашу, так и ординарца. Они не обращали внимание на показную сдержанность генерала и принимали его за чувства похожими на свои, то есть почти отцовскими, особенно, когда узнали, что я была лишена семьи как таковой и воспитывалась из милости у дяди, брата матери. Иногда я читала отрывки из писем моих «родственников» и Глаша, каждый раз вздыхала и, качая головой, говорила сочувственно:

— Сиротка, ты моя! Спасибо скажи родным. Хорошие они у тебя.

Я соглашалась, мысленно хмыкая, и понимая, что они были действительно приличными людьми, так как не сдали девочку в детдом и воспитали, дав среднее образование, и даже снарядили в поездку, снабдив деньгами, при том приличными по тем временам. А судя по вещам в чемодане, следили за ней, не обижали сироту, и скорее всего, считали своей дочкой. Особенно это видно было по письмам, которые писала тетка и даже приписка была мужской рукой от дяди. Славик же писал мне отдельно. Его письма были от парня, который сам стремился в столицу и завидовал моей поездке. Он же учился в местном техникуме на водителя-слесаря-тракториста и готовился к армии. Уже в эту осень он будет призываться и ему определили танковые войска. Вот так переплелись наши пути: его служба и генеральская работа. Я рассказала об этом Сергею Витальевичу, и тот пообещал позаботиться о «моем» брате. Теперь я уже знала и их фамилию и как они ко мне относятся. Правда, не помнила их лица, то есть тело не вспомнило, и даже карточки не было, чтобы как-то познакомиться. Это меня несколько напрягало, но я оставляла знакомство на будущее.

Сегодня по совету Глаши да по своему самочувствию, решила остаться дома, так как еще не была готова испытывать свой организм на предмет женского состояния. Надо было понаблюдать и быть готовой к любой неожиданности. Занялась своими вещами, решив проинспектировать и подготовиться к началу учебного года: в чем ходить на лекции, что надевать на физподготовку, как добираться до института. Решила отказаться от персонального авто генерала, которым он снабжал меня в этот месяц судорожной подготовки и экзаменов. Тогда мне было жаль времени, да и Москву некогда было изучать. Сейчас же мне надо стать как все, то есть быть рядовой студенткой столичного ВУЗа. Просматривая моду этих лет, поняла, что разнообразием она не отличается и не надо было тратить деньги на экипировку, так как мой серый костюм плюс пара блузок, очень подходили для повседневной носки. И даже обувь. А вот портфель для книжек и тетрадей нужно было купить. Тут в основном студенты, особенно девушки, ходили с небольшими чемоданчиками.

— Видимо, мода такая, — усмехалась я, глядя, что они носили в руках. Парни же предпочитали портфели с двумя замками, хотя и у них были такие же чемоданчики.

Кроме того, многие имели автоматические ручки вместо перьевых, и заправляли их чернилами. Я вспомнила такую же у бабушки. Она показывала её мне, ещё девчонке, и я удивлялась, что так всё сложно. Надо было постоянно заправлять её и некоторые текли уже в колпачке. Руки пачкались, оставляя следы на бумаге и одежде. Так я однажды без её пригляда попыталась сделать сама, но у меня не получилось и я, потом сердилась, отмывая свои пальцы от чернил. Бабушка смеясь, поучала, что и к этому нужна сноровка и привычка.

— А мы в свое время делали это быстро. Одна задержка была — где взять заправку. Но в школе на столе учителя всегда стоял пузырек с чернилами, и могли сделать это на перемене. Так что ваши ручки с пастами, конечно, лучше наших, но наши учили нас аккуратности и бережливости.

Вот такую ручку мне и дал генерал из своих запасов, объяснив, что она «счастливая». Почему, не сказал, таинственно улыбнувшись.

— Потом как-нибудь расскажу, — пообещал он.

И действительно, она была удобна, не пачкала пальцы и к тому же, возможно, помогала. Кто знает! А вот по золотистому колпачку шла надпись на латыни, как пояснил мне потом генерал — «Пер аспера ад астра» «Через тернии к звездам».

Он часто говорил на латыни, и я прислушивалась к языку, уже мертвому, но такому интересному.

— У тебя обязательно будет такой предмет, — улыбался он, когда я просила записать мне эти выражения. — На его основе и грамматике построены все европейские языки. Так что у тебя всё впереди. Но если уже сейчас интересно, то возьми вот этот сборник. Он поможет тебе в будущем. Здесь очень красочно и забавно показаны многие часто используемые изречения древних на латыни.

Эту книжицу девятисотого года выпуска издательства Сытина и Ко, я держала в руках и с любопытством разглядывала её содержание. Тексты с ятями и витиеватыми начальными буквами с картинками в том же старинном стиле, были для меня не только интересными, но и развлекательными. Такого я не видела даже в свою бытность. Это было настоящее сокровище. За нее многие коллекционеры в мое время отдали бы порядочно денег. Сейчас же я видела лишь книжку из богатой библиотеки генерала. До неё я пока еще не добралась, было не совсем удобно, он сам давал нужные, но очень хотелось самой покопаться. Была просто уверена, что найду там просто закрома таких раритетов, ведь там были книги со времен прошлого века и даже позапрошлого, как рассказывал он сам. И не только по профессии — технические, но и художественные. Такие и привлекли мое внимание.

Всё это я оставляла на потом, и уже сегодня была вознаграждена, когда перед уходом, генерал разрешил мне взять что-то почитать, на свой вкус. Я мысленно потирала руки:

— Уж непременно буду просто счастлива от такого подарка!

После того, как помогла Глаше убрать со стола, чем занималась иногда, когда у меня было время, я устремилась в кабинет генерала. Закрыв за собой двери, обошла комнату и все внимательно рассмотрела. Здесь были портреты и фото его и семейства, которые висели только на этих стенах, то есть не для всеобщего обозрения. Я и раньше мельком правда, видела некоторые, когда мы занимались репетиторством, но сейчас присмотрелась более внимательно. Теперь я видела генерала и подростком и юношей, а также его отца с матерью и старшего брата в форме офицера царской армии. Отец его снимался в тужурке, как я поняла в технической форме, а мать в платье «а ля девятнадцатый век» с буфами, приталенное и расшитое кружевом и лентами. Жаль, что не цветное! Было бы интересно.

Я искала фото его с женой, но такого не находила почему-то: то ли она не любила сниматься, то ли он просто не хотел видеть её постоянно перед глазами.

— В душу не залезешь! — вздыхала я, отставляя очередное фото в рамке, что стояли на полке.

Полазив по высоким стеллажам, я, наконец, выбрала одну из книг Пушкина «Повести Белкина» и тоже в старинном издании. Взяв с полки, бережно открыла первую страницу и тут же поняла, что не выпущу её из рук, пока не прочту полностью. Красиво оформленные странички небольшого по формату издания, были зачитаны, как увидела и даже слегка потрепаны. Видимо часто его брали в руки. Меня это обрадовало. Очень хотелось, чтобы генерал был бы не сухим технарем, но и гуманитарием.

Я почувствовала, как романтическое настроение нахлынуло на меня и сердце при его образе забилось.

— Вот, дуреха! — хихикнула я. — К чему всё это? Ведь не поймут окружающие твое отношение к пожилому человеку. Если только не дочернее.

Постояв немного, вздохнула и, прихватив книжку, прошла в свою комнату. Там завалилась на кровать и погрузилась в пушкинские строки о любви, страдании и смерти.

Обедала я с Глашей на кухне. Там пахло тестом и ванилью. Она пекла ватрушки с творогом. Вкусные щи из квашеной капусты и котлеты с грибной подливой я уплела быстро и приготовилась к чаю с мятой и смородиновым листом, к которому прилагались свежевыпеченная сдоба.

В последнее время я уже ловила себя на том, что не зависящий от меня аппетит этого тела был на высоте, то есть рос не по дням, а по часам, чему радовалась только Глаша. Я же опасалась, что растолстею, и мне придется покупать новую одежду. А это была проблема, так как по сравнению с моим миром, здесь не было ни магазинов готового платья, ни рынков с их развалами. Обычно покупался материал, и шили каждому специальные ателье или же надомницы, как рассказала мне Глаша. А когда я спросила — не умеет ли она шить сама, та покачала головой, сказав, что не обучена, а машинку держит для случая штопки или же перешива для себя из старого.

— Всю одежду Сергея Витальевича мы заказываем у портного, — рассказывала она. — Даже рубашки под костюмы. Галстуки покупает он сам. И обувь. Хотя есть и под заказ — сапоги, например. Тут уж он строг, — продолжала она, слегка улыбаясь. — Любит, чтобы ноги не страдали. Приходится много ходить и даже бегать, когда бывает в командировках. Так что, не жалеет денег. И при том следит за новинками. Это у него не отнять.

Тут она как-то посмотрела на меня, будто гордилась им и считала своим достижением. Вообще-то сама она была не охоча до моды и обходилась лишь несколькими домашними платьями и то по указке самого генерала. А так чтобы самой что-то выбрать не была способна.

— Дааа… — вздыхала я мысленно. — Для этого тоже надо иметь определенный вкус и художественную жилку. Что не дано, то не дано. Но она компенсирует это добротой, хозяйственностью и легким характером.

За это время я не видела её хмурой или недовольной, все с улыбкой, с желанием услужить, но без угодливости. И это мне в ней нравилось. К тому же за ней старомодно ухаживал Иваныч едва заметно со стороны, но иногда я перехватывала их нежные взгляды, когда они оставались наедине, думая, что их никто не видит. Даже голос менялся у обоих, но ничего лишнего не позволяли, разве вместо Глафира Ивановна, называл её Глашенькой, а она называла его Илюшей. И их чаепитие вдвоем и поглаживание по руке — всё это говорило, что они не равнодушны друг к другу и их отношения в развитии. Я стеснялась задать ей этот вопрос, так как ещё не была настолько близка, но мои взгляды она ловила и краснела, опуская глаза. Я же кляла себя всякий раз, когда не могла сдержать любопытства и старалась уходить вовремя, чтобы ещё и Иваныч не обратил на это внимание. В общем, атмосфера в доме была доброжелательной и спокойной, и это заслуга всех, живущих в этой квартире. Кроме ординарца. Тот жил либо в пригороде, в собственном доме, либо в казарме при гараже. Он все ещё служил, то есть находился на сверхсрочной, как мне рассказал он сам. Поэтому и старшина. В его обязанности входили не только поездки с генералом по работе, но и в обслуживании по быту. Он возил Глашу на рынок, по магазинам и на базу для высшего комсостава, где отоваривались деликатесами, отвозил белье в прачечную и обратно, забирал хозяина из гостей либо из театра, отвозил на дачу, где уже находился постоянно при нем, выполняя обязанности ординарца в полном объеме: охранял, убирал, кормил.

На ту дачу генерал меня обязался отвезти, когда будет свободен, и мне было очень любопытно посмотреть, что из себя она представляет. Когда я спрашивала об этом Глашу, та обидчиво поджимала губы и говорила, что её туда не возят, что там своя кухарка. Я узнала, что приходит туда местная женщина для уборки и готовки, когда генерал задерживался надолго. Так что Глаша оставалась здесь одна и сердилась в одиночестве и на генерала и на Иваныча:

— Ну, вот скажи, разве может какая-то деревенщина приготовить то, что любит Сергей Витальевич! И постель прибрать! Ну, не Иванычу же убираться в доме! — восклицала она и всплескивала руками. — А присмотреть за одёжей? А в домУ порядок? Вот не берут с собой! А я бы всё сполнила, уж лучше той. — Оскорбленно поджимала она губы.

Мне было смешно, но я понимала, что кроме этих мужчин, она никого не любила и конечно ревновала их к той самой, как она говорила «деревенщине», забывая, что сама когда-то прибыла в Москву из такой же деревни. Только за это время всё забылось и быльем поросло! Сейчас это была доморощенная матрона со своим характером и городскими привычками. Впрочем, хорошая женщина — преданная и верная своему "хозяину", как всегда называла Сергея Витальевича за глаза, и передала это уважение и его ординарцу. Тот был готов подчиняться «милой Глашеньке» во всем, а уж в этом беспрекословно. Вот и сейчас, она готовила к выезду на дачу свои особые пироги и при этом тихо ворчала на генерала, на Иваныча и на ту кухарку, которая «безрукая» и «грязнуля».

Еще вчера вечером генерал предупредил меня, что в пятницу мы едем на дачу. Я была оживлена и радостна уже вторые сутки, и к тому же перерыла свои вещи в поиске нужной одежды для такого вояжа. Мои дела женские закончились к моей радости, и я была полностью свободна в смысле гигиены. По совету с Глашей, кроме того самого сарафана «в горох» и нижнего белья, прихватила еще и кофточку из мягкого козьего пуха с вышивкой на левой стороне груди шелком и лентой. Китайцы и тогда радовали нас своим мастерством, ибо именно такая «розовая мягкость» была у меня припрятана в недрах чемоданища. Из чего она была соткана — мне неизвестно, но для молодой девушки была в самый раз и когда я прикинула её, то Глаша сказала: — К лицу! — И тем самым вынесла ей приговор: —Будем брать!

Уже с утра после завтрака на кухне, я была возбуждена и радостна, предвкушая поездку и свидания с генералом почти наедине. Я чувствовала, что там я пойму всё, о чем уже томилось мое сердце. Мне хотелось перед начинающимся учебным временем и будущей суетой поставить все точки над и, так как в последнее время мы практически перестали общаться — у него были какие-то сложности на работе, у меня хандра после экзаменов, даже скорее откат после приложенных сил и нервов. Даже завтраки наши отменились в связи с такой его занятостью, а уж вечерами, после ужина, он запирался у себя в кабинете и о чем-то либо долго разговаривал по телефону, либо затихал вовсе. Мне пришлось даже прихватывать книги без его позволения, в чем я ему сознавалась перед ужином, но он отрешенно кивал и задумчиво смотрел на меня, будто чего-то решая. Я не делала попыток спрашивать о его заботах, и он не спешил ими делиться. Поэтому его вечернее предложение отдохнуть на даче аж, целых два дня! были для меня подарком, и я к этому хотела тщательно подготовиться. По совету всё той же Глаши, взяла еще и светлую юбку с кофточкой, и даже купальник. И если там не было бы рядом никакого водоема, просто позагорать пока солнечные деньки. Мне были приятны её хлопоты и советы, будто мать собирает свою дочку в небольшое путешествие. Она, конечно, так и думала, и ей это нравилось, а я не мешала, только улыбалась про себя:

— Ну, вот ты и стала кому-то нужна в свои шестьдесят! Спасибо зеркалу, в котором я вижу себя очаровательной молодой девушкой! Такой и видят меня окружающие.

К обеду приехал генерал, и мы пообедали вместе. Он был оживлен, шутил, смеялся, и было видно, что настроение у него поднялось. Я же отвечала ему тем же, и мы были на одной волне. Не отдыхая, простились с Глашей, смотревшей на нас тоскливым взором, и спустились все вместе к машине, стоявшей у подъезда. Проходя мимо консьержки шумной компанией с корзинами и вещами, та быстро выскочила из своей будки, с любопытством осматривая нас.

Эта женщина мне не нравилась. Очень! Её взгляды и прищуренные глаза, всегда оставляли неприятные впечатления, вызывая холодок по коже от озноба. Я бы не сказала, что она была злой или раздражительной, нет, она всегда улыбалась, старалась приветливо, а получалось скорее заискивающе, здоровалась, но её оскал хищницы, чувствовался, и это было омерзительно. То, что она «стучит» было явно, и к тому же сама по себе была «грязна на язык». Как говорила Глаша, она частенько мела им, как помелом по всем знакомым соседям, с которыми удавалось поболтать — одним одно, другим другое, а в общем «каждым сестрам по серьгам». Её и боялись и в тоже время пытались узнать местные новости. Особенно этим страдали домработницы, коих было здесь немало. Ведь дом был предназначен только комсоставу из верховных, и поэтому помощниц по хозяйству было предостаточно. Кроме этого «почесать» языком любили и некоторые жены этих военных. Особенно их интересовал холодный и замкнутый Сергей Витальевич Соломин — симпатичный генерал, вежливый, воспитанный и ….холостой! А это был нонсенс! Поэтому прилагались все усилия его женить на своих дочерях, сестрах, тетках, подругах и так далее. И сплетни собирали, тщательно тасовали, сплетали в определенные схемы и готовились к нападению. А доносы консьержки были главными в этих планах. Та не раз пыталась подъехать к Глаше за информацией, но была резко оборвана и уж больше не приставала, если только задавала иногда вопросы, на что та давала краткие ответы и то не всегда.

— И куда же направляетесь на ночь глядя, Сергей Витальевич? — влезла консьержка, когда мы проходили мимо. — Уж, не провожать ли девушку собрались? Не поступила? — покачала она головой, ехидно улыбаясь.

Генерал прошел мимо молча, я так же, а Иванычу некогда было ответить, нагруженному вещами. За него ответила Глаша, строго глядя той в глаза:

— Нет, они на дачу, отдыхать. А наша Валечка поступила! — Гордо сказала она и вздернула высоко головой мол, «На, тебе!»

Та притворно ахнула, разулыбалась и помахала рукой, будто обрадовалась такому сообщению. Но глаза были холодными и злыми. Она меня ненавидела! Только за что, я сама не могла определить. Вроде по утрам всегда здоровалась и улыбалась, вела себя скромно, ни с кем не ругалась и не сплетничала. Да видно поэтому-то и была у той в немилости. Она, естественно, любила бы меня, если бы я трепалась с ней и что-то «нужное» рассказывала о генерале. Такие вопросы она иногда задавала, как бы ненароком, но я, помня советы Глаши поменьше с ней болтать, пробегала мимо лишь пожимая плечами. А после того, как уже на второй день моего пребывания в доме к нам заявился участковый, вообще перестала что либо понимать. Он заявил Глаше, что генералу требуется прописать меня, и объяснить, кто я такая и что тут делаю, раз он дал мне жилье в казенной квартире.

— Всё это Тонька, гадина! — Возмущалась Глаша, когда передавала слова участкового генералу, на что тот только улыбался и говорил, что он обязательно всё сделает, как положено. И сделал мне временную прописку на полгода. Вот тогда и предупредила меня Глаша, чтобы я поменьше болтала с той «гадюкой в будке» — как называла въедливую консьержку.

— Она наплетет тысячу на твою пару слов, — хмурилась Глаша. — Ты ей не верь, если что. Уж тебя-то попробует сначала охмурить, а потом яду напустить. Опасайся её злого языка.

Я знала таких баб и в своем мире и быстро находила укорот их пересудам. Меня побаивались, потому что была резка и прямолинейна. А здесь! Чего же было терять, чай не девочка! Ведь поначалу в молодости, я сама испытала «на своей шкуре», как говорится, всю прелесть сплетен. Часто плакала от несправедливости таких разговоров и бежала к бабушке, на что она всегда смеялась:

— Переживать надо тогда, когда "перестанут говорить"! — повторяла она, утирая мои слезы. — И при том «на каждый роток не накинешь платок!»

Под её ласковыми руками и спокойным голосом, я затихала и переставала обижаться на злые языки. Со временем закалилась и даже начала давать отпор. А потом даже зауважали. А то-о!

Я ехала всё также на переднем сидении и смотрела в окно перед собой. Боковые были открыты и ветерок, влетая, ворошил волосы и обдувал разгоряченные лица. Сергей Витальевич сидел сзади и читал газеты, с трудом переворачивая листы, которые также шевелились под этим летним ветерком. За окном проносились дома, скверы и фонтаны, которых много было в Москве. Люди шли по тротуарам сплошным потоком, а по дорогам ехали машины. Впрочем, ни те, ни другие не мешали друг другу, не создавали ни толчеи, ни заторов. Еще не было в столице такого количества автомобилей, когда стоишь в пробке, больше, чем едешь. Всё это было впереди!

На душе у меня было радостно и хотелось петь. И я замурлыкала, прислушиваясь к голосу певицы в радиоприемнике, которым были оснащены эти первые современные легковые автомашины. Она пела милую французскую песенку на русском языке:

— Да, Мари всегда мила!

Всех она с ума свела.

Кинет свой веселый взгляд,

Звезды с ресниц её летят…

Я крутила ладонями и махала ими в такт веселой мелодии, а Иваныч искоса смотрел на меня и ухмылялся сквозь усы. Иногда он заглядывал в переднее зеркало, наблюдая за реакцией генерала и крутил головой. Он видел, как счастливо улыбался его хозяин, и он понимал его настроение. КАк он был возбужден, я чувствовала даже спиной. И мне это нравилось, черт возьми!

Прошло еще немного времени, и мы приблизились к дачному поселку. Тут и там виднелись домики, окруженные садами и небольшими заборчиками, огораживающие деревянные постройки конца прошлого начала нынешнего двадцатого века.

К одному из них мы и подъехали.

Иваныч остановил машину и открыл низкие ворота их крепкого штакетника. Заехав во двор, весело сказал:

— Прибыли!

Генерал вышел и подал мне руку, придержав дверцу. Я быстро выскользнула из машины и с любопытством огляделась. Передо мной высился дом, деревянный, крашенный зеленой краской и слегка облупившийся от дождей, с пристроенной под крышей мансардой, поэтому казавшейся высоким, двухэтажным. На коньке виднелся разноцветный флюгер, который весело вертелся под ветерком. Окна были закрыты ставнями и пока я не разобрала, как они выглядят. Крыльцо с тремя ступенями под козырьком и перилами переходило в открытую веранду. Генерал подошел и открыл висячий замок. Толкнув двери, пригласил меня в дом. Я прошла и очутилась в помещении начала века: старинная тяжелая мебель, ковер на дощатом полу, стол в середине большой прихожей или зала, яркий шелковый абажур над ним. По стенам шли две лестницы, переходящие в небольшой балкон с дверями в мансарду. Мне было не рассмотреть пока оснащение и саму обстановку в полумраке, но когда Иваныч открыл ставни, и свет проник в дом, я увидела, что была права Глаша, местная домохозяйка мало уделяла внимания уборке — чувствовалась пыль и некоторая затхлость закрытого помещения. И тут же услышали женские возгласы и показалась моложавая особа, в открытом сарафане с ярко накрашенными губами и «шестимесячной» завивкой. Она ворвалась с возгласом: — А где наш любимый генерал? И остановилась, вдруг увидев меня.

— Вы кто? — вытаращилась она на меня и её небольшие губы, похожие на куриную гузку накрашенную помадой, сузились ещё больше.

Это было так смешно, что я не выдержала и прыснула, потом отвернулась и попыталась привести себя в порядок.

— Это наша Валя! — ответил Иваныч, внося в дом вещи и корзинки со снедью. — Познакомься,

Потом обернулся ко мне.

— Это местная домработница — Зоя Харитоновна. Прошу любить и жаловать.

— Ну, уж любить пока не за что, — фыркнула я мысленно, — а вот жаловаться надо. При том вслух.

— Что же тут так пыльно, Зоя Харитоновна! — улыбнулась я. — Может, скАжите где тряпки и вода. Надо прибраться. Да и проветрить не мешало бы. Иваныч, открывайте все окна!

Та вначале на мои слова зло нахмурилась, но, увидев взгляд хозяина, тут же защебетала, оправдываясь, что мол только недавно убиралась, но пыль летит через окна и невозможно за ней уследить. То, что она врет, все поняли, но смолчали, потому что она тут же принялась за уборку и начала покрикивать на Иваныча, указывая ему, что надо делать. Генерал, видя такую мешанину, взял меня под руку:

— Пойдем Валя, я покажу тебе сад.

Я с удовольствием вышла с ним из помещения теперь напоминающее бедлам из окриков, суеты и запаха мокрых тряпок. Мы зашли за угол дома и я увидела настоящий старинный сад с яблонями, усыпанными плодами, зарослями малины, кустами смородины и крыжовника. Стены просторной беседки были обвиты виноградом, видимо районированным, потому что на крепких лозах виднелись темные гроздья ягод. Пахло медом и скошенной травой. Вот сад-то был ухожен и радовал глаз. Скорее всего, им занималась не та домработница, что была слышна даже здесь. Это был мастер своего дела и любитель в одном лице. Как я узнала потом, раз в неделю сюда наведывался сторож этого дачного участка и делал нужную работу — поддерживал порядок и собирал плоды. Когда нужно было хозяину, то оставлял на веранде, иной раз забирал себе, как оплату за труд. Деньги не брал, если только генерал привозил тому бутылку водки и тем был доволен.

— Сергей Витальевич, — обратилась я к генералу, когда он пригласил меня посидеть на веранде. — Я пройдусь? Посмотрю сама?

— Да, конечно, — махнул он мне рукой, а сам сорвал приглянувшуюся кисть винограда и прошел внутрь беседки.

Я с удовольствием начала осмотр. Подошла к яблоне, нашла у корней яблоко, протерла его и надкусила. Оно было вкусным кисло-сладким и пахло медом. Далее я обнаружила малину и сорвала несколько крупных ягод. Они были сочными. На кустах смородины чернели крупные плоды, больше, чем обычно, а крыжовник радовал глаз уже созревшими ягодами, чуть желтоватыми и почти прозрачными, сквозь кожицу которых виднелись косточки. Я набрала полную горсть малины и вернулась к хозяину. Он сидел прямо перед входом и наблюдал за моими действиями. Когда я подошла ближе, поднял голову.

— Хотите ягоду? — протянула ему ладонь.

Он прихватил меня за запястье и, притянув ко рту, захватил губами несколько ягод. Прожевал, посмотрел на меня и прихватил остальные, прижавшись к ладони с поцелуем. Я не стала вырывать руку и молча смотрела ему в глаза. Он нехотя выпустил её и тут же показал рукой на скамью. Я присела.

— Очень хороший сад, — сказала я, нарушая молчание. — И красивый. Сколько же ему лет?

— Наверно лет пятьдесят, — хмыкнул он и оглянулся, будто убеждаясь, что говорит именно о нём. — Ровесник мой, — он криво улыбнулся. — Годы красят только вино и сады, а не человека. Увы!

Я покачала головой:

— Не согласна. Какой же вы старик! — и чуть не сболтнула, что сама-то уже старуха. — Вы еще жениться сможете и детей завести.

Он посмотрел на меня с удивлением и вдруг захохотал. Да так заразительно, что я вначале замерла, а потом подхватила его смех. Мы успокоились, когда услышали противный голос тетки. Крашенные перигедролем волосы, она уложила в гулю, и сняла фартук. Её полноватое фигуристое тело, обтянутое цветным штапелем, с глубоким вырезом, где виднелись полушария полных грудей, двигалось как-то с подскоком, танцующей походкой. Она улыбалась своим маленьким накрашенным ртом, показывая мелкие зубы в скобку.

— Ах, вот вы где! — воскликнула она, удивленно подняв свои выщипанные брови. — А мы вас ищем-ищем! Приглашаю к столу. Обед готов.

Генерал кивнул и подал мне руку. Я ухватилась за его локоть, и мы пошли вперед. Домработница за нами, рассказывая пищащим голоском, как нелегко здесь достать продукты, как далеко ехать до столицы, чтобы отовариться, как дорог местный рынок. Генерал не улыбался, он был как натянутая струна, что-то его насторожило: то ли моё присутствие, то ли сама домработница, что так по-свойски рассказывала ему о бытовых проблемах, словно они были настолько близки, что она позволяла себе не только щебетать, но и манить своим телом.

— Неужели они любовники? — почему-то пришла мысль. — Похоже. Тогда что Я здесь делаю?

Тут я хмыкнула и попыталась вырвать свою руку, но его захват был сильным и он не отдал её назад. Я молча согласилась и уже старалась не опираться на его локоть, просто продолжая идти рядом. Он тихонько ласково погладил мою кисть, как бы уговаривая не дергаться. Я согласилась. А еще решила всё же узнать, была ли мысль моя стоящей внимания или же это всё домыслы на нервной почве.

— Об этом спрошу после обеда, — решила я и тут же ухватила себя на том, что ревную! — Вот это да! Выходит и тебе он понравился! А как же возраст?

Тут я слегка приуныла и дошла уже на минорном шаге. Вымыв руки в туалетной комнате, которую показал мне Иваныч, прошла к накрытому столу, на котором уже были расставлены два прибора и тарелки с закусками и глашиными пирожками. Налив зеленые щи из изящной супницы себе и ему, я положила сметану и покрошила туда вареное яйцо. Прихватив пирожок с мясом, принялась за трапезу, не обращая внимания на соседа. Он пожелал мне приятного аппетита, на который я лишь кивнула и продолжила есть, опустив глаза в тарелку. Генерал молча выпил рюмку водки из запотевшего графинчика, закусив кусочком сочного малосольного огурчика, и также принялся за щи. Мне не предложил выпить, да и рюмки не стояло перед моим прибором. Я же ничего не сказала, так как еще раз убедилась, что местная Джульета хорошо знает вкусы своего хозяина. Она стояла напротив меня и смотрела с вызовом. Я поняла, что она вызнала уже у Иваныча кто я такая и почему здесь. Теперь она полновластная хозяйка и успокоилась, решив, что молоденькая девчушка ей не противник. Закончили обед, как и начали — молча. Я поблагодарила и, сославшись на разборку вещей и отдых, попросила показать мне комнату. Вскинулась домработница, то генерал остановил её рукой:

— Я сам.

Она хмыкнула, но отступила и занялась уборкой со стола, а мы поднялись вверх по лестнице. Выйдя на балкон, что нависал над столовой, я увидела, что и Иваныч помогает женщине — собирает посуду на поднос и уносит в кухню, расположенную за углом помещения, где я еще не бывала. На балкон выходили три двери — это были гостевые комнаты. Кабинет и спальня хозяина были внизу за другим углом, противоположным кухне. Так что теперь я поняла, что дом построен в виде кленового листа — вверху мезонин с комнатами, внизу в центре столовая-зал, за углом кухня с кладовыми, за другим — личные апартаменты хозяина. При свете я не успела рассмотреть картины и фото на стенах, оставив это на потом.

Сейчас генерал толкнул среднюю дверь, и мы вошли. Комната была небольшой, метров девять с кроватью, комодом с зеркалом и мягким полу креслом с цветной подушкой. На небольшом столике, что стоял у кровати на одной витой ножке, стояла ваза с цветами. Это были садовые ромашки. Почти такие же, как и те, что купил он мне на остановке. Они так и остались в поезде, радовать следующих пассажиров, а может их, с негодованием, выкинут уставшие проводницы. Глянув, мне было приятно и как-то отлегло от сердца. У комода уже стояли мои сумки, что выделила мне Глаша. Постель была застелена темным пушистым покрывалом.

— Ну, как? — взглянул генерал в мое удовлетворенное лицо. — Подойдет или нет?

Он спросил это так тихо, что мне показалось, что шепотом. Я кивнула:

— Пойдет. Классно.

Он сделал удивленно лицо:

— Как ты сказала? Классно? Это новомодные молодежные словечки?

— Ага, — кивнула я вновь. — Так и есть. Классно — значит отлично.

— Вот как! — хмыкнул он. — Тогда ладно. Устраивайся и отдыхай. Вечером идем в гости.

— Какие гости? — вскинулась я. — Вы ничего не говорили! К кому, если не секрет? Как одеваться? У меня нет ничего специального для вечеринки. Почему не предупредили?

— Ну, во-первых не вечеринка, а встреча, при том с моими соседями и друзьями. И поэтому нарядов никаких, просто дачники на отдыхе. Надень всё тот же сарафан. Он тебе очень идет.

Тут он лукаво улыбнулся и вышел. Я осталась в растерянности. «Что надеть?» — извечный женский вопрос. Начала разбирать свои вещи и решила всё же надеть светлую юбку и кофточку, ту самую, прозрачную, только уже с топиком.

— А то кто знает, может быть, его друзья не поймут её прозрачности и при том без бюстика, и ему будет неудобно за меня.

Разложила всё в ящики комода, повесила полотенце на спинку креслица, а сама плюхнулась на кровать с книжкой стихов Дмитрия Кедрина, которую нашла в генеральской библиотеке, спрятанную за другими книгами. Видимо прятал от лишних глаз, так как в это время он был не рекомендован, а попросту запрещен. Его лирику я очень уважала и сама имела дома в своей небольшой библиотеке томик его стихов. Люблю иногда подержать в руках бумажные творенья, слышать их запах, и шелест страниц, а также неповторимый вкус бумаги, когда послюнявишь палец, перелистывая страницы и попробуешь потом на язык!

Я почувствовала, что засыпаю под трели птиц и шелест светлой кисеи на окне. Легкий ветерок колыхал штору и мои глаза закрылись. Как уснула — не помню, но проснулась от стука в двери. Подскочила и ринулась открывать. Там стоял генерал.

— Пора, мой друг, — улыбнулся он. — Нас уже ждут.

— А сколько времени? — спросила я, забыв, что на руке у меня есть свои часы.

— Уже семь, — вновь улыбнулся он. — Я жду тебя внизу. Часа хватит?

— Вполне, — кивнула я.

Закрыв за ним двери, взглянула на себя в зеркало и там увидела заспанную чужую физиономию и тяжело вздохнула.

— Опять ты! — скривилась я. — Ну, что ж. Идем умываться.

Прихватив мылки с полотенцем, спустилась вниз и заметила, что генерала нет, видимо в кабинете, «домомучительницы» тоже, видимо ушла домой, Иваныч где-то в кухне и там слышны мычание мелодии в его исполнении и стук посуды. Пробежав быстро в туалетную, захлопнула двери. Умывшись, оправилась и вышла в коридорчик, что вел в кухню. Там застала сидящего за столом ординарца, пьющего чай и закусывающего глашиными пирогами. При моем появлении он махнул рукой:

— Садись, почаевничаем.

— Нет, — улыбнулась я. — Мы в гости с Сергеем Витальевичем. Я чего к тебе — мне нужен утюг. Погладить вещи. Где раздобыть?

— А вот сюда! — встал он и махнул рукой на двери в углу. — Там можно. Входи.

Я толкнула двери и вошла в небольшую кладовую-гардеробную. Там были полки под белье, одежду и обувь генерала, а еще стоял стол с утюгом. Я всё оценила и побежала за юбкой и кофтой. Быстро погладила, наверху переоделась, сняв свой помятый ото сна халат, причесалась, заплетая по две косички с двух сторон у висков и скрепив их общей на затылке. Получилось неплохо. Модно. Так я видела в компе, где иногда давали уроки парикмахерского мастерства. Тогда-то в мои годы не надо было, а сейчас пригодилось. Тронув духами тем же «Ландышем серебристым» за ушами, перед грудью и запястья, я еще раз оглядела себя и хмыкнув, вышла. Внизу, за столом, напротив балкона сидел генерал в светлом костюме и такой же сорочке. Ворот был расстегнут, а пиджак небрежно наброшен на плечи. Он поднялся и предложил мне руку, когда я спустилась с лестницы.

— Ты прелестно выглядишь, — поцеловал он мои пальцы.

— Спасибо. Я старалась, — ответила я, не убирая руки. Мне были приятны и его взгляд и поцелуй.

Мы пошли по улице, и я с любопытством рассматривала соседние дома. Это были не те коттеджи «новых русских», окружившие свои каменные чудовища в стиле непонятного ампира высокими глухими железными воротами со множеством телекамер на столбах, а милые старомодные домики, одноэтажные или с мезонинами, с коньком на крыше или как у генерала с цветным флюгерком, низкими дощатыми заборами с полисадниками и цветущими «мальвами» с «золотистыми шарами». Зеленый плющ или дикий виноград оплетали до половины само строение и виднелись сады и кусты черемух и сирени, которые иногда росли просто на улице. Дома были крашены или в своем первоначальном виде без покраски, деревянные, но уже потемневшие от времени и осадков. Пахло травой и яблоками, потому что совсем не было асфальта и кругом посажены плодовые деревья. Их было много, на каждом участке и это ложилось на сердце легкой радостью и умиление заполняло душу.

Сергей Витальевич шел молча, крепко держа меня за руку, будто боялся, что оторвусь и заблужусь.

— Совсем, как маленькую девочку, — хмыкала я про себя. — Хотя я такая и есть. Может быть, он так меня и считает, а его эти взгляды и забота — лишь жалость и тоска по своим нерожденным детям.

Я было уже совсем огорчилась, когда поняла, что мы пришли. Генерал толкнул калитку. Еще издали, подходя к дому, услышан был смех и гомон голосов. А еще меня поразил запах! Пахли угли для шашлыков! Настроение подпрыгнуло!

Навстречу нам из-за угла вышел полный мужчина в брюках галифе, сапогах и военной рубашке, без ремня, с погонами генерала. Увидев нас, он крикнул:

— Анфиса! Они пришли! Иди встречать! — Сам же, улыбаясь, протягивал руки. — Рад! Рад! Наконец-то ты покажешь нам свою гостью.

Тут из-за угла показалась худенькая женщина в возрасте примерно, как и генерал, и мы представились друг другу. Он оказался начальником бронетанковой Академии Степаном Петровичем, а женщина его женой Анфисой Егоровной, и дача, куда мы попали — была их собственностью. Здесь, как мне потом рассказали, не все дачи были ведомственными, как квартиры в столице, некоторые и личными, у многих даже фамильными как ни странно. То, что тщательно пряталось от глаз в сталинские времена, сейчас считалось нормальным, и люди расслабились, стали более спокойными и благодушными, несмотря на высокие звания и места службы. А вот дружба оставалась на все времена. Так и дружили с университетских времен оба этих генерала, только Сергей Витальевич был ученый, а Степан Петрович боевой офицер. Оба прошли дорогами войны, оба трудились в одной сфере. Только один ушел в преподаватели, а второй всё также в своей лаборатории.

— Я звал его к себе, — жаловался мне потом Степан Петрович, — давал кафедру, но его с места не сдвинешь. Видишь ли, не смеет изменять своей семейной традиции — делать броню как отец, дед и прадед! А мне его ум и опыт нужны для моих студентов — крепить оборону страны молодыми руками! Он же не хочет, а почему — не говорит. Но я-то знаю — ничего не держит дома, вот летает по стране в командировках. Когда сядет? Кто его остепенит? Случилось бы побыстрее — всё мне в радость.

Я кивала пьяненькому толстому добродушному генералу, со звездой Героя на груди, с орденской планкой с мою ладонь слева и двойной петлицей тяжелых ранений справа, и мне становилось его по-хорошему жаль. Но свою жалость не обменяешь на желание Сергея Витальевича делать любимое дело.

Я перезнакомилась со всеми гостями этого вечера и поняла, что они все были примерно моего прежнего возраста, то есть около шестидесяти, и только пара ординарцев, что колдовали у мангалов с шашлыками, были молодыми, лет около тридцати. Они с интересом поглядывали в мою сторону и строили мне глазки. Я понимала их, но ничего не могла с собой поделать — меня тянуло к «старикам», к их разговорам, которые импонировали мне и были интересны. Я рассматривала их одежду, манеру поведения, разговоры и понимала, что все они друзья и при том давнишние. Все, кроме моего генерала, имели не только детей, но уже и внуков и все умели и хотели отдыхать. Вот так собраться своей компанией могли не часто, поэтому ценили и время и друг друга.

Под высоким навесом за большим столом, застеленным белой скатертью, с разносолами, о которых можно только мечтать или видеть в кино, мы сидели уже два часа. Горячие дымящиеся шашлыки были съедены, вино выпито, тосты сказаны. Мужчины курили. Сбившись в кружок, о чем-то громко спорили. Женщины разбрелись по саду и дому: одни убирали со стола и готовились к чаю, другие собрались вокруг патефона и разбирали пластинки с последними новинками в области певческой эстрады. Сейчас были популярны, в тренде по-нашему, Владимир Трошин и Майя Кристалинская. Молодые ординарцы советовали дамам музыку из американских фильмов, что крутили частенько в кинотеатрах выпуска сороковых годов: «Серенада солнечной долины» с музыкой оркестра Глена Миллера или «Большой вальс» с музыкой Штрауса и Милицей Крьюс в главной роли. А еще были модны индийские фильмы с Радж Капуром и Наргиз в «Бродяге» или «Мать Индии». Эти пластинки затирались от частых исполнений и при том еще и бились, так как были не винилованные, а из графита. Это потом они стали изготавливаться из пластмассы.

Ребята отобрали несколько танцевальных и завели патефон. Раздались первые звуки танго:

«— В парке Чаир распускаются розы, в парке Чаир расцветает миндаль…» — послышался голос Петра Лещенко.

Один из ординарцев бросился ко мне, ловко огибая стоявших на его пути взрослых. Его звали Васей, как представился он мне, и я заметила, при знакомстве, явную заинтересованность в его глазах. Рядом никого не было. Я сидела около Анфисы Егоровны, и она рассказывала мне, как делает торт «Наполеон». Василий извинился перед нею и пригласил меня танцевать. Вначале я хотела отказаться, но потом, вспомнив свою теперешнюю молодость, пошла с ним на пятачок, где уже танцевали еще две пары. Вася пытался меня рассмешить, рассказывал армейские истории, а я скупо улыбалась, думая о своем возрасте, где нет места мальчишкам. После танца, ушла к своим «старшим товарищам» и уже не хотела танцевать с другим претендентом из молодой когорты военных гостей.

Потом из дома вынесли гитару и все уселись снова за стол. Один из гостей слегка перебирал струны, а я ждала, что он запоет или сыграет, наконец, что-то интересное. Но была поражена до глубины души, когда раздался голос Степана Петровича:

— Сережа, спой!

И тут же все подхватили его просьбу.

— А что спеть? — кивнул Сергей Витальевич, соглашаясь и перехватывая инструмент из рук гостя.

— Рощина…Рощина… — послышались голоса женщин и жадные глаза уставились на моего генерала.

— Ты наверное знаешь романс Рощина из кинофильма «Разные судьбы»? — Шепотом спросила меня Анфиса Егоровна, склонившись ко мне.

Я слегка пожала плечами и посмотрела на генерала, что сидел как раз напротив. Он прищурился, попробовал звук гитары, подкрутил под себя, и запел, слегка тронув струны:

— Почему ж ты мне не встретилась,

Юная, нежная.

В те года мои далекие,

В те года вешние?

Голова стала белою,

Что с ней я поделаю,

Почему же ты мне встретилась

Лишь сейчас?…

Он пел и смотрел на меня, а я, очарованная его мягким, чуть с хрипотцой голосом, сидела застыв, и во все глаза смотрела на его шевелящиеся губы. Глаз я не видела, но понимала, что в них сейчас таится тоска и печаль, как и в голосе, который манил…манил…

— Как боится седина моя

Твоего локона,

Ты еще моложе кажешься

Когда я около…

Видно, нам встреч не праздновать!

У нас судьбы разные!

Ты любовь моя последняя,

Боль моя.

Он замолчал, оторвал глаза от моего лица, перебирая тонкими пальцами струны. Стояла напряженная тишина. И вдруг поняла, что он признался мне в… любви?

Но не только Я это поняла!

— Ужас!

Подскочив, опрометью бросилась в темный сад. Дорожки были едва видны, к тому же слезы заливали мое лицо. Я наткнулась на дерево и припала к нему. Мои плечи вздрагивали — я рыдала! Почему? Что такое разворотил он в моем сердце? Почему я так отреагировала — сама не могла понять. Но слезы катились и катились, и тело вздрагивало, пока кто-то резко не повернул меня за плечо. Я развернулась и еле различила лицо моего генерала.

— Что случилось? — почти вскрикнул он, хватая меня за плечи. — Скажи, не плачь! — Встряхнул он меня.

Я опешила. Я не знала что говорить. Я сама не понимала, почему так расплакалась. Может быть, от впечатления его голоса или слова романса, а может быть на свою неудавшуюся прошлую молодость. Но почувствовав рядом его тело, припала к его груди и обняла за талию.

— Твоя песня, — тихо проговорила я.

Он замер, видимо на мое вдруг вырвавшееся «ты», а потом поднял мое лицо и вытер аккуратно на ощуп щеки от слез.

— Всё-всё! — утешал он в пол голоса. — Я больше не буду!

И произнес он это так по-детски, что я вначале не поняла, что и как он это сказал, а поняв, легко рассмеялась.

— Ну, вот и хорошо! — усмехнулся он. — Теперь успокоились и пошли к гостям. А то они тоже переживают. Еще не так поймут. — Взял меня за руку и повел к столу.

Там уже пили чай и вино. Увидев меня, все дружно загомонили, заулыбались, а когда мой генерал сказал, что я расчувствовалась из-за романса, то все начали меня успокаивать. А Анфиса Егоровна погрозила пальцем мужу, мол, смотри у меня. На этом инцидент был окончен, и все принялись вновь громко разговаривать, спорить и смеяться.

Я присоединилась к молодым ребятам с патефоном, перебирая пластинки, дабы отвести от нас двоих досужие мысли. Потом мы дружно пели популярные песни «Ой, рябина кудрявая, белые цветы…» и «Наш паровоз вперед лети…» и всем было весело.

Расходились парами, когда уже звезды ярко светили на небе, и луна освещала пространство дачного городка. Когда мы шли к себе, то слышали, как в тишине то тут, то там развались и громкий смех и песни. Видимо не только мы одни веселились в эту чУдную ночь.

Я заснула очень быстро, будто упала головой в темный омут.

Следующий день не заладился с утра. А всё потому, что, проснувшись, я услышала противный голос домоуправши Зойки. Она говорила быстро, громко. Иваныч просил её поумерить свой пыл, объясняя, что хозяин и гостья еще спят, но она только фыркала и продолжала рассказывать о какой-то Тосе, которая не хотела давать ей сливки, мол, не было заказа ранее, а у нее и так много желающих. Но она все же получила всё что хотела и при том еще той пригрозила и тюрьмой и лагерями за торговлю без разрешения.

— Знает, гадина, законы! — сплюнула я, закрывая за собою двери. — А голос противный! Да и сама такая же!

Я плюхнулась на кровать и уставилась в окно. Там расцветало утро — холодил ветерок, чирикала какая-то птица. Забравшись под пушистый плед, поняла, что замерзла. Видимо так крепко спала. И тут же вспомнила вечер, романс и свои рыдания. И мне стало так стыдно и неудобно, что я тяжело вздохнула:

— Что теперь делать? Как им показаться на глаза? Ведь сегодня обещались встретиться у озерка, что располагался в двух километрах от дач, ближе к лесному массиву. Но вспомнив поговорку, что «стыд не дым — глаза не выест», хмыкнула и постаралась переключить себя на более позитивные воспоминания. И мои мысли поплыли в сторону моего генерала. Я начала вспоминать его длинные пальцы на грифе гитары, бархатный голос, и синь глаз. А еще его твердую грудь и ласковые объятия.

— Я бы хотела ощутить это всё вновь! — Вдруг пришла шальная мысль и аж, расстроилась, поняв, что это нереально. Почему? Сама не могла себе объяснить, будто стояла меж нами преграда, которую ни ему, ни мне не преодолеть. От отчаяния зажмурилась и резко открыла глаза.

— Может быть, нам не стоит видеться? — Рассуждала я, глядя в потолок. — Только как это сделать? Я ведь жила в его квартире, и мы виделись постоянно. Может съехать на другую, снять и съехать? Но у меня мало денег, и к тому же я не буду получать стипендию, так как совсем не студентка. Ах, если бы поступила, то могла бы поселиться в общежитие вместе с Машей!

Я лежала и продумывала варианты, пока не заснула. Проснулась от стука в двери:

— Да! Кто там? Входите! — крикнула и подтянула одеяло к лицу.

Вошел Иваныч.

— Валюша, вставай. Сергей Витальевич просит тебя к завтраку.

— Сейчас-сейчас! — подпрыгнула и схватилась за халат. — Скажи, что скоро буду.

Он усмехнулся в усы, и потрогал их согнутым пальцем. Отвел глаза. И только тут я поняла, что вскочила перед ним в одной комбинации, которую надевала вместо ночной сорочки. Ахнула и прикрылась халатом. Тот только покачал головой и вышел. Я бросилась в умывальню вниз по лестнице, потом также вверх и, одевшись в сарафан, расчесала волосы. Спустилась уже спокойно и увидела выходящего из кабинета генерала. Он, как и всегда, был свеж, чисто выбрит и в светлой сорочке. На нем были спортивные брюки и белые спортивные тапки. Он уже приготовился к походу, а я всё еще медленно отходила ото сна.

— Доброе утро, Валентина! — Он аккуратно подвинул ко мне стул. — Как спалось на новом месте?

— Доброе утро! — улыбнулась я смущенно, вспоминая свои мысли о нём. — Спала хорошо, даже отлично. Только под утро слегка замерзла.

— Да, — усмехнулся он. — Здесь не город с каменными домами, которые за день нагреваются и потом отдают тепло. Во-первых, дома деревянные и поэтому дышат, а во-вторых открытое пространство.

Пока говорил, сам закладывал салфетку за ворот и придвигал к себе тарелку с пышным омлетом. На столе стоял кофейник с кофе, молочник со сливками и были нарезки из сыра, колбасы и буженины. А еще и вчерашние глашины пирожки, подогретые в духовом шкафу, свежий хлеб и сливочное масло в масленке. Мы плотно поели, как и советовал генерал, выпили кофе — он черный, я — со сливками и встали из-за стола насытившимися. Я побежала готовиться к поездке, а Иваныч начал собирать нам еду в дорогу и на пикник. Пока я переодевалась и закладывала полотенце и купальник в сумку, Иваныч собрав две корзинки, завел автомобиль и раскрыл ворота. Я села впереди.

— Как обычно? — И тут же усмехнулась невесело. — Как обычно! — хмыкнула я про себя. — Вот и привыкаете вы, Алевтина Петровна к хорошему. Как бы потом не плакать!

Мы ехали мимо дачных домиков, заборов и просто низких штакетников, отделяющих двор от общей улицы. Было тихо, ещё многие спали после весело проведенного вчерашнего вечера. Выехали за поселок и покатили по проселочной дороге.

— А как же ваши друзья? — Обернулась я к генералу, дремавшему на заднем сидении, вероятнее просто прикрывшему глаза. — Не заедем за ними?

— Нет, — откликнулся он. — Они уже там, скорее всего. Петрович любит утреннюю рыбалку. Спал, наверное, мало. — Хмыкнул он. — Да ему и не привыкать. Как говорится — «охота пуще неволи» или здесь подойдет «рыбалка пуще неволи». Заядлый рыбак.

— А вы? — повернулась я к нему в пол оборота.

— А я — никто в этих мужских страстях. Ни рыбак, ни охотник!

— А в чем ваши страсти? — допытывалась я.

— Люблю посидеть с книгой в кресле, подумать за бокалом вина. А еще музицировать.

— Так это вАш инструмент там в столовой? Я думала вашей жены.

Он посмотрел на меня внимательно и сказал тихо и строго:

— Она не любила игру и вообще была далека от музыки.

И замолчал.

Я сконфуженно посмотрела на его вдруг ставшим холодным лицо и отвернулась.

— Видимо затронула старую рану, — мелькнула мысль.

Иваныч включил приемник и покрутил его, стараясь поймать мелодию, но у него плохо получалось. Я отобрала ручку и начала сама искать волну. Вскоре нашла классическую, и решила дальше пройти по шкале, но была остановлена возгласом генерала:

— Валентина, верните назад. Это Шуберт. Вечерняя серенада. Послушайте, как она прекрасна!

Я замерла, услышав знакомую мелодию. Часто, особенно в последнее время, слушала классические музыкальные произведения. Очень хотелось разнообразить уроки по литературе, и музыка помогала мне в этом. Подбирала композиторов к определенным темам, скидывала на свой телефон и включала как сопровождение, когда рассказывала очередное сочинение школьной программы. Особенно подходило к русской поэтической литературе.

Сейчас под музыку начала подпевать:

— Песнь моя, лети с мольбой, тихо в час ночной…

И тут услышала, как за спиной в мое соло включился и генерал:

— В рощу я пойду с тобою, ты приди, друг мой…

И мы пели уже дуэтом:

— При луне шумят уныло листья в поздний час…И никто, друг мой милый, не услышит нас…

Закончилась мелодия раньше, чем мы запели, но сами оба разом не сговариваясь, продолжили слова этой прелестной серенады. Голос генерала был нежен, и мое попискивание терялось рядом. Я притихла, прикрутив звук радио, и замолчала. Он закончил и через паузу спросил:

— Слова забыла?

— Нет, — покачала я головой. — Не хотелось вам мешать. Куда мне до вас!

Я и раньше в прежнем своем теле не стремилась петь, так как знала, что НЕ дано, а уж в этом даже не пробовала ещё. Но сейчас поняла, что всё осталось по-прежнему. И если слон на ухо не наступил, то на связки — точно! Если уж захочу петь, то только, когда никто не слышит, чтобы не позориться.

— Напрасно, — усмехнулся генерал. — У нас неплохо получалось.

— Спасибо, — ответила я, понимая, что он сейчас похвалил не мой голос, а знание музыки и слов.

— Нравятся классические произведения? — Вновь вернулся он к разговору, когда зазвучала другая мелодия, и я не переключила волну, покачивая в такт головой.

— Мне вообще музыка нравится, — ответила я, не оборачиваясь, боясь встретиться с ним взглядом. — Любая — и современная эстрада и классика. Здесь либо душа отдыхает, либо тело просит двигаться. Смотря что слушаешь.

— Что ж, — подвел он итог нашего разговора, — значит, у нас есть точки соприкосновения.

— А сможете мне сыграть дома, что-нибудь на ваше усмотрение? — Обернулась я вновь.

— Обязательно, — улыбнулся он. — Вот вернемся и сыграю.

Я посмотрела в его глаза и увидела там …обожание? Быстро отвернулась и принялась искать мелодии на других каналах. Здесь уже начались новости. Не нашла и выключила, так как был сплошной треск. Видимо далеко уехали от Москвы. Уставилась молча в окно.

Там вилась дорога полями, с убранным урожаем колосовых. Пожелтевшая стерня и копны соломы уныло украшали природу, уже готовившуюся к началу осени. Но еще отливало синью безоблачное небо, и было жарко. Ветерок разбавлял этот зной и звонко пели жаворонки. Лето продолжалось, и на сердце у меня было радостно отчего-то и легко. Может быть, от предвкушения необычного или уже забирало постепенно тело мою шестидесятилетнюю душу, как в книге Беляева «Голова профессора Доуэля», где молодое тело героини забирало пересаженную старую голову, меняя не только привычки, но и характер.

Я слегка поежилась от этих мыслей, а потом подумала и согласилась:

— А почему и нет? Мне предстоит жить с ним. Так пусть попробует изменить и мои чувствования. Всё же молодость — это классно!

Свернув с дороги в лесок, мы проехали еще с километр, и перед нами открылось лесное озеро, небольшое, но дивное. Я даже замерла, созерцая такую красоту. Недалеко стоял черный ЗИМ. Видимо наших рыбаков. Выйти мне помог генерал, предложив руку и придержав дверцу машины и мы спустились с небольшого обрыва на песчаный бережок. Там встретили только двоих — Анфису Егоровну и Васю. Самого же генерала не было. Нам объяснили, что тот уже с раннего утра уплыл в лодке на клев.

Иваныч снес наши вещи и корзины с продуктами и начал помогать Василию в готовке и поддержанию костерка. От горячего кофе мы не отказались и присели за небольшой деревянный столик. Место было оборудовано заранее, и нам не пришлось сидеть на песке, скрючившись, как обычно это бывает на диком пляже. Видимо само пристанище было прикормлено и часто пользовалось рыбаками. К тому же для купающихся сделаны небольшие мостки и рядом стойки для привязывания лодки. И пока ординарцы колдовали над кострищем, подстраивая над ним треножники с чайником и котелком для ухи, я решила попробовать воду. Прошла к кромке, зашла босыми ногами и опустила еще и руки. Вода была слегка прохладной, но уже нагревалась в лучах восходящего солнца.

— День будет жарким! Как вода? — спросил генерал.

— Вода просто прелесть! — повернулась я.

— Точно, — подтвердила Анфиса Егоровна. — Можно искупаться.

— А вы что же? — спросила у нее с улыбкой.

— А я уже стара для этого. Мне бы в тенек, — и она махнула рукой в сторону.

Там я увидела деревянное кресло-шезлонг с парусиновой темной тканью. На сидении лежала широкополая шляпа. И тут я поняла, что её-то мне и не хватает для полного счастья.

— Да-а-а! — протянула я, смеясь. — А про шляпу я забыла. Вернее ещё не купила.

— Ой! — вскинулась Анфиса Егоровна. — Могу выручить! У меня есть запасная с большими полями, как у Карлы Доннер в «Большом вальсе». Помните? Мне муж привез еще из Германии. Но она мне не подходит, хотя вожу с собой. Вот и пригодилась. Сейчас!

Она повернулась и попросила Василия принести её из машины. Тот, улыбаясь, кивнул и побежал по вытоптанной тропинке вверх. Вскоре послышался стук дверьми автомобиля и передо мной остановился улыбающийся ординарец с великолепной шляпой в руках. Это было произведение искусства! Из тонкой соломки, вся ажурно-плетеная, с большими устойчивыми полями и алой лентой по невысокой тулье. А еще её украшали яркие цветы в виде букетика с зелеными листьями. Она была так хороша, что я открыла рот от изумления. Вася подал её мне в руки:

— А ну, примерь!

Я с удовольствием надела её на голову и гордо выпрямилась.

— Ух ты ж! — воскликнул восхищенный Вася. — Просто кинозвезда!

— Тебе идет! — услышала я голос жены генерала. — Дарю!

— А как же Степан Петрович? Не обидится? — спросила я, снимая шляпку и разглядывая её более пристально. — Все же вАм вез, аж, из Германии!

— Ничего, не обидится, — усмехнулась она. — Я уже тогда сказала, что не моё. А дочери нет. Сын. И у того тоже сын. А сноха такое не носит. У неё свое представление о красоте. — Сказала она, слегка нахмурившись.

Я поняла, что не стоит дальше продолжать лезть в чужие семейные дела и посмотрела уже на своего генерала, как он отреагировал. Тот сидел молча и курил. На лице тоже была улыбка, но какая-то странная, виноватая что ли. Сначала я не поняла, а потом отбросила всё и решительно двинулась в кусты, переодеться в купальник, которым снабдила меня Глаша, когда не нашла его у меня, собирая вещи на дачу. Это были трусики и бюстгальтер из зеленого плотного сатина в мелкий цветочек. Сам лифчик состоял из двух половинок треугольничков с завязками на шее и за спиной, а уж трусики мы ушили, то есть я отрезала верхушку с резинкой и сделала ниже талии, чем были ранее. Получилось неплохо. Главное — сохли быстро на теле. Выйдя из кустов, встретилась с взглядами мужчин. Вася смотрел с восхищением, а генерал с жадностью, будто хотел съесть всю, без остатка. Потом очнувшись, спрятал взгляд, сильно затянулся папиросой и, закашлявшись, отбросил её в сторону. Поднялся и подошел ко мне:

— Ты так прекрасна! — Тихо сказал он и заглянул в глаза. — Я восхищен! — Поцеловал пальцы и ушел вверх по тропинке.

— Ну, еще бы! — подумала я, молча провожая его взглядом.

Молодое тело с высокой грудью, размера третьего, плоский живот и длинные стройные ножки мне самой понравились, когда я разглядывала себя в зеркале еще дома, примеряя купальник и оценивая теперешнюю сущность. В молодости я была примерно такая же, только сейчас тело было лучше скорректировано, что ли, интереснее и вероятно более привлекательнее для мужчин.

— Зачем-то мне оно дано? — подумала я, надевая шляпку.

Генерал принес мне такое же кресло, и я уселась, скорее, улеглась в него, прикрыв глаза. Мне было приятно здесь и сейчас — озеро, песок и восхищенные взгляды присутствующих. Анфиса Егоровна села недалеко и принялась за книгу, которая лежала под её шляпой. Я же осматривала озерную гладь и мужчин, которые тоже начали раздеваться.

Вначале оголился Вася. До пояса. Потом и мой генерал: снял рубашку, подкатал штаны под колени, снял тапки. И тут я начала сравнивать их тела и не нашла какого-то ни было отличия! Тело моего генерала было поджарым, без капельки жира, и в то же время накаченным. Как это у него получалось, я не знала! Такие тела в наше время достигались путем ежедневных тренировок по специальным программам и диетам. Здесь же была природа, черт возьми! И мне так захотелось к нему прикоснуться, что я вспыхнула краской и отвернулась. Потом вскочила и, бросив шляпу в кресло, побежала в горку.

— Ты куда? — окликнул меня Вася.

— Я скоро! — ответила я на бегу. — За книжкой!

Но не книжка мне была нужна, я хотела остыть от прихлынувших чувств и желания.

— Ключ возьми! — крикнул Иваныч. — Машина закрыта!

Я не остановилась, а бросилась за деревья, подальше в лес. Там прижалась к березке и еле отдышалась.

— Успокоилась? — услышала я голос за спиной и резко обернулась.

Передо мной стоял генерал и, прищурившись, смотрел на меня. Я не опустила глаза и тоже смотрела на него. Что он увидел в моих, я не знаю, но он тут же отвернулся, бросив через плечо:

— Идем к машине. Скоро приплывет генерал.

Я шагнула к нему и притронулась к спине ладонью. Ведь мне так хотелось его потрогать! Он вздрогнул.

— Не надо, — тихо сказал он, не поворачиваясь.

— Надо! — Твердо сказала я и приникла туда же губами.

Он застонал, потом резко развернулся и схватил меня. Целовались мы взахлеб, будто долго ждали и дождались. Он сжимал меня в объятиях то за талию, то перехватывал за голову, будто искал на мне место куда прижаться сильнее. Его мужское желание было сильным и твердым, уж это я почувствовала и прижалась еще теснее. Он уже просто стонал от вожделения, а я хватала его за плечи, за талию, гладя спину. Потом он как-то вдруг резко оттолкнул меня и бросился в сторону. Его фигура мелькала меж деревьями, а я стояла и не могла врубиться, что случилось. Когда он скрылся в леске, пришла в себя и поняла, что он ушел справиться со своим мужским желанием. Но то, что ему было это непросто, понимала и сочувствовала. Стыда или досады не было, только радость и легкость в душе — он в меня влюблен и хотел меня!

— «Лед тронулся, господа присяжные заседатели! Теперь командовать парадом буду я!» — Совсем некстати пришли на ум слова Остапа Бендера.

Только я не хотела им следовать, не хотела вертеть генералом, как некоторые девушки моего времени своими «папочками». Мне он нравился и в то же время я, понимая своим шестидесятилетним умом что это нонсенс, всё же отдалась возникшему чувству со всей молодой влюбленностью. Кинулась как в омут!

— Но это невозможно! — думала я. — Хотя почему? — Спорила с собой. — Все вожди и великие люди имели молоденьких любовниц. Чем я хуже?

— А хочешь ли ты стать его любовницей? — Через паузу спрашивала себя. И тут же отвечала: — Нет! Хочу стать его женой, родить ему детей, хочу семью и его видеть рядом всегда!

— А он? — спрашивала я. — Он хочет того же? Или его интересует только постель? Мне ведь даже восемнадцати не исполнилось! По паспорту, конечно.

— Забудь про свои годы, старушка! — Уже грубо хихикала я. — Переходи на новый уровень или запутаешься и можешь погибнуть ни за что. Бери себя в руки и оценивай обстановку по трезвому уму. При том ты плохо его знаешь. Да и сама себя совсем не знаешь! — Усмехалась я тоскливо. — Поэтому вывод такой — оставить его в покое, не провоцировать и заниматься учебой, а не любовными переживаниями. В ВУЗе так всё зыбко, а тебе нужно высшее образование и работа, чтобы устраивать новую жизнь. Раз тебе был дан шанс — используй его по полной!

Пока рассуждала, дошла до машины и подергала ручку. Она была закрыта. Вспомнив, что не взяла ключ, спустилась вниз. Меня встретил Иваныч:

— А где Сергей Витальевич? Он же пошел помочь с ключами.

Я пожала плечами:

— Не знаю. Я бродила по лесу. Видимо разошлись.

И прошла к мосткам. Села на край и потихоньку сползла в воду. Охнув, от прохлады, окунулась до плеч и поплыла, совсем не думая, умеет ли тело плавать. Я — умела, при том хорошо это делала в своем мире, занимаясь иногда в бассейне под руководством спецтренера для таких старух, как я. Плаванье помогало бороться с отложением солей и застаивания мышц за компом или чтением. Теперь же я ловко плыла брассом, легко отгребая молодыми руками.

Тело стремительно летело к середине озера, когда я услышала мужской крик:

— Эй! Не заплывай далеко! Там могут быть омуты!

Это кричал Вася, и тут же плюхнулся в воду и поплыл ко мне саженками. Вскоре догнал меня. Отфыркнувшись, улыбнулся сквозь потеки воды:

— Хорошо плаваешь! Спортсменка?

— У меня второй разряд по плаванью! — Тут же ответила я. На автомате, что ли. Сама не знаю, как получилось. Будто похвасталась, но не я, а кто-то за меня? Тут я застопорилась и посмотрела удивленно на парня.

— Молодец, так держать! Тренируйся дальше! — сказал он. — Давай наперегонки к берегу?

— А давай! — откликнулась я и бросилась назад. Он за мной. Я слушала его шумные всплески, и азарт уже овладел мной. Откуда-то появилась уверенность, что смогу и появились силы. Я плыла профессионально, как учили, и как выступала, вероятно, на школьных соревнованиях. Потому что тело слушалось идеально, а уж теорию знала еще в своем мире, когда вникала в указания тамошнего тренера для старушек. И свой значок ГТО второй степени или ступени я получила, видимо, не зря. Окуная голову в воду и чуть выпрыгивая из воды по всем правилам брасса, я не обращала внимание на мокрые волосы и лицо — я хотела победы. И я её получила, когда первой дотронулась до мостка! Потом услышала толчок — это ткнулся в него улыбающийся Вася.

— А ты молоток! — убрал он ладонью воду с лица. — Не ожидал! Обогнала!

— Так-то, мальчик! — щелкнула я его по носу. — Знай — наших! — И оба засмеялись.

Подтянувшись на руках, выскочила из воды. Тут же стоял Иваныч и протягивал полотенце. Вытерев волосы, я увидела за столом генерала. Он курил и молча смотрел на меня. Увидев мой изучающий взгляд, улыбнулся и кивнул. Щеки мои зажглись огнем, и я поспешила убрать лицо в полотенце, будто вытираясь. Потом прошла к своему креслу и села, прикрывшись шляпой.

— Вот твоя книга, — услышала я его спокойный голос.

Приподняла поля и увидела протянутую книжку, что взяла с собой.

— Спасибо.

— Я видел, как ты плаваешь. Не хочешь записаться в бассейн? Я могу сделать тебе место в секции.

— Спасибо. — ответила, не глядя на него. — Я подумаю.

Он постоял немного, вздохнул:

— Ты прости меня. Я опять не сдержался. Больше такого не повторится.

Я не стала отвечать ему, а он тот час повернулся и ушел. Я поглядела ему вслед и поняла по его поникшим плечам, что ему сейчас было очень хреново. Но так было надо и ему и мне.

Вскоре началось самое интересное — приплыл на своем резиновом "чуде", в виде большого колеса по прозвищу «шина» или "баллон" наш генерал-рыбак. Под веселые крики, он подгреб к мосткам, и Вася привязал конец веревки к свае. Довольный Степан Петрович перешагнул через борт, держась за руку ординарца.

— Там в садкЕ рыба, — сказал ему и пошел к нам, встречающим его на берегу. Под гул голосов и смех, он приобнял Сергея Витальевича, подал мне руку с пожатием слегка ладони, а потом чмокнул в щеку улыбающуюся жену.

— Как устроились? — Начал раздеваться он, снимая с себя прорезиновую темную куртку с капюшоном, рубашку и остался в майке «алкоголичке», если по-нашему. Здесь еще не было тех маек, что сидели на фигурах плотно и не падали с плеч. Да и мужское белье оставляло желать лучшего, как впрочем и женское. Чего уж за примером далеко ходить — Вася плавал …в трусах! При том семейных! подобрав их длину, закатав по бедрам. Ужас! А вот современные плавки были из простого сатина, темного цвета с завязками по бокам. Я видела такие у генерала. Мне их показывала Глаша и я была в шоке. Сказала ей об этом, а она, видимо, передала генералу. То-то он не снимал спортивных штанов и не заходил в воду! Я поняла и пожалела, что не сдержалась. Ведь сейчас могла увидеть его "в полной красе", как и он меня.

— Оставляй это нервическое безобразие! — упрекнула себя и переключилась на подготовку к обеду.

Ухой занимались мужчины, а мы готовили стол. Вынимали из корзин и сумок провизию, резали салаты, расставляли посуду. Бутылки открывал Иваныч. Поставили эмалированные кружки вместо бокалов и миски, вместо тарелок, а также ложки и вилки.

— Как же ты будешь здесь есть, без приборов? — Подумала я и с любопытством наблюдала, как управлялся генерал с едой. Он был на высоте, то есть соблюдал все правила пикника — ел вилкой и руками, пил водку из кружки и потом, дуя на горячую уху, ел, выкладывая алюминиевую ложку на кусок хлеба. По-крестьянски!

— Да-а-а! — протянула я. — Силен! Умеет везде находить выход и быть как все. Это радует!

Мы пили вкусное прохладное вино и ели уху из карасиков, что наловил Степан Петрович, а также слушали его рассказ, про сегодняшнюю рыбалку и восторги о хорошем клеве. Потом разбрелись по своим местам, а я пошла в лес, посмотреть грибы. За мной увязался Вася. Он нес корзинку и ножи. Мы шли и весело болтали на разные темы от прочитанных книжек до заграничных вещей, появлявшихся время от времени на прилавках магазинов или комиссионок. А еще он с восторгом рассказывал о…телевидении! Только что появились первые приборы, показывающие людей, а не голоса по радио. Он, взахлеб, рассказывал, как интересно смотреть новости и дикторов.

— Правда это пока экспериментальные передачи, но обещают, что будут и артисты выступать и певцы. До чего мы уже дошли! — Мечтательно говорил он, и не смотрел уже под ноги. — Так скоро и в космос полетим! А что? Наша страна будет первой, вот увидишь! А потом на Луну и на Марс и вообще на другие планеты!

Я только усмехалась и кивала. Могла бы ему рассказать, что такое он еще успеет увидеть за свою жизнь, волшебные, по его мнению, достижения науки и техники, но ведь не поверит, сочтет, что фантазирую.

Так мечтая о будущем, он чуть не наступил на группу крепеньких боровичков. Хорошо я увидела. Мы аккуратно срезали вся семейку, и двинулась дальше. Он по-прежнему рассказывал о новинках техники и, особенно о танках, а я предалась своим думам о нас с генералом, о предстоящей учебе, возможности уехать из его дома и из под их опеки.

— Все равно это не может продолжаться так долго. А к каким выводам придет, не знал никто. Ну, уж не к лучшим, — укоряла я себя. — Мне еще учиться и учиться, а его годы идут. И ему необходима семья. И я не должна ему мешать!

В этом была уверена и решила прямо сейчас потихоньку отходить от этой семьи и постараться стать им чужой. Только как сделать?

— Война планы покажет! — уговаривала я себя.

Меня разбудил генерал мягким прикосновением. Он поправил мои волосы, заведя их за ухо. Я открыла глаза и увидела его улыбающееся лицо:

— Мы приехали! Спать будешь у себя в комнате. Идем.

И подал мне руку.

Ухватившись за неё, я покинула уютный диван автомобиля и двинулась к себе, предварительно зайдя в умывальню. Там я привела себя в порядок и взбежала по лестнице в комнату. Переоделась в халат, и поняла, что совсем не хочу спать. Осторожно спустилась в сад и прошла в его конец, к малине и кустам смородины. Захотелось полакомиться. Было тихо, и только слышала свое дыхание и звуки падающих сочных ягод. Наклоняя ветку за веткой, собирала еще и в небольшое ведерко, которое прихватила с собой на веранде. В нем лежали яблоки и рядом тоже, и я вывалила их. Одни остались там же на столе, другие покатились на пол. Я не стала их поднимать, решив, что сделаю позже. Заработавшись, не слышала, как веранда уже была не пуста. Там слышались голоса мужской и женский. Я постояла, но не поняла кто и что там делает. Решила подойти поближе. А так как сама веранда была оплетена виноградом, ни меня и ни находившихся там, не было видно. Остановилась рядом и прислушалась.

— Ты что же, влюбился в этого ребенка? — услышала противный голос «домомучительницы» Зойки.

— Не твое дело! — Это уже был мужской голос и …генерала!

Я ахнула про себя и зажала рот ладонью, чтобы не выдать свое присутствие.

— А как же я, Сережа? Ведь ждала-ждала тебя, все глаза проглядела. А как увидела эту финтифлюшку, так сердце и опустилось. Зачем тебе она? — В голосе послышались слезы.

— Я же сказал — не твое дело. Успокойся. Меня уже не пронять своими слезами. Всё кончено, как и говорил ранее. По-моему я сказал тебе сразу.

— Но Сережа, я же попросила прощения. И я люблю тебя! — Говорила она, чуть повысив голос.

— Я не прощаю предательства. Оставь свои попытки меня разжалобить. Теперь уже все прошло и забыто. — Генерал говорил это сухо и даже как-то равнодушно.

Они молчали и только иногда слышались всхлипывания и сопение женщины.

— Прости, мне пора. — Я услышала, как вставал генерал и как под подошвами его туфель хрустели раздавленные яблоки. Он чуть чертыхался и отбрасывал их в сторону.

Она высморкалась и, откашлявшись, повысила голос:

— Свеженького захотелось! А ей есть восемнадцать-то? Или тебе все равно кого иметь в постели? Лишь бы молодое тело! Да?

— Я не хочу тебя больше ни видеть ни слышать! — сурово сказал генерал. — И увольняю тебя. Положи ключи и уходи.

— Совсем? — удивленно ахнула она, все еще не веря его словам.

— Совсем, — утвердил он и быстро покинул веранду.

— Ах, так! — закричала она ему в след. — Я тебе это припомню!

Что ответил ей генерал, я не слышала, но то, как заскрипели зубы у этой Зойки и как она заматерилась, сплевывая — я слышала. Её угрозы были глупыми, если судить по тому, что, несмотря на свое дворянское происхождение, он не был репрессирован в сталинские времена, не подвергался гонениям, как многие гораздо более значимые и известные люди, а во время войны даже получил «белый билет» после легкого ранения. И до сих пор обласкан властью и получивший многие привилегии, как и ордена. Я видела его парадный генеральский мундир в гардеробе, которым хвасталась Глаша, как своим собственным. Тем более еще и статус Лауреата Сталинской премии о многом говорил. Так что происки какой-то там домработницы были пшиком, если его не подсиживали на работе. А что тАм происходило, то мне неизвестно. Поэтому я не очень расстроилась, а даже обрадовалась, что не увижу её больше. Тем более что завтра мы уезжали, и скоро мне предстояло встретиться со студенческой жизнью.

— Надо съездить к Маше, — подумала я, когда смолкли шаги ненавистной женщины, — И посмотреть, как устроилась. А еще узнать, когда и куда приходить первого сентября.

С этими мыслями я вошла в столовую и увидела сидящего за столом Иваныча с генералом. Они пили чай и мирно беседовали.

— Иди к нам, — махнул рукой ординарец. — Составь компанию.

Я поставила ведерко на стол.

— Там ягода, — улыбнулась я. — Собрала в конце сада. Уже осыпаются. Надо бы обобрать.

— Завтра так и сделаю, — сказал Иваныч. — Обещался Глафире Ивановне. Для варенья.

— Я помогу, — вставилась тут же. — Можно?

— Обязательно, — усмехнулся в усы мужчина. — Вот и Сергей Витальевич обещали помогать. Так что все вместе и сделаем.

Мы пили чай со смородинным листом, и болтали, вспоминая сегодняшнюю поездку: и уху, и рыбацкие рассказы Петровича. Потом отнесли все вместе посуду на кухню, но Иваныч не разрешил нам её помыть, прогнал. Тогда генерал пригласил меня в кабинет, показать тамошние книги и пластинки. Там стоял патефон, и можно было послушать музыку. Я с удовольствием приняла его приглашение и прошла вслед за ним, дав себе слово, что не буду его провоцировать.

— Только музыка и разговоры! — дала сама себе установку.

Здесь я ещё не была. Небольшая комната, до верха заставленная полками с книгами. В середине стоял большой стол с папками и бумагами, чернильный прибор, тяжелый с виду, видимо чугунный, и опять же книги…книги…книги. В углу стоял такой же маленький столик на одной ножке, как и в моей комнате и на нем патефон. На полке рядом пластинки и кресло. Второе он принес из спальни, где я мельком увидела большую кровать, скорее софу в восточном стиле, застеленную ковром с цветными подушками, как на моем кресле.

Генерал сел рядом и завел патефон, поставив пластинку на свой вкус. Заиграла музыка Чайковского.

— Первый концерт, — сказал он и откинулся на спинку, прикрыв глаза и сложив руки на груди.

Я знала это произведение, так как использовала его при чтении Пушкинского «Евгений Онегин». Сидела и слушала, а мои мысли были далеко, там в моем прошлом. Я вдруг вспомнила свою одинокую квартиру и кота с собакой, ребят, которым осталось всего ничего до конца учебного года и они там без меня. Даже своих соседок сплетниц у подъезда на лавочках. И мне вдруг стало так обидно и горько, что я всхлипнула и слеза покатилась из глаз. Потом опомнившись, быстро утерлась и отвернулась к окну. Там опускалась ночь. Прекрасная музыка лились прямо в раскрытый проем, и природа внимала её чарующим звукам.

Пластинка закончилась и я встала.

— Спасибо, Сергей Витальевич, мне пора. Спокойной ночи.

Я кивнула ему и вышла, услышав за спиной его тихое: — «Спокойной ночи, девочка моя!»

Спала отвратительно. Мучили кошмары, суть которых я забыла, как только проснулась. Подушка была мокрой от пота, и вся я помятая и уставшая, будто и не спала вовсе, а мешки таскала всю ночь. И настроение было такое же. Полежав немного, решила привести себя в порядок и спустилась в умывальню. Проходя мимо кухни, услышала возню и заглянула. Там Иваныч уже разжигал керогаз и ставил кастрюлю с водой для генеральского туалета. Я поздоровалась и скрылась в уборной. Приведя себя в порядок, прошла в кухню. Пахло керосином. Иваныч возился у стола — мыл в тазу бидон. Я напросилась ему помогать с завтраком. Тот удивился, но потом подал мне бидон и попросил сходить за молоком к Тосе, которая обслуживала этим продуктом несколько усадеб. Дав деньги, он советовал мне прикупить еще и творога со сметаной, если таковые окажутся у нее в продаже.

— Выбрать-то сумеешь? — спросил он, улыбаясь в усы. — А то подсунет кислое. Она та еще пройдоха.

Я уверила его, что есть опыт и меня не провести.

— Ну-ну! — покачал он головой, не поверив в мои возможности. Да кто бы и поверил, глядя на семнадцатилетнюю девчушку, что та смогла бы справиться с вредной и хитрой бабой. Но у меня же была голова шестидесятилетней с опытом походов к базарным хапугам.

Я шла по узкой тропинке и слегка поеживалась от уже по-осеннему, прохладного утра. Ноги мои в одних босоножках тут же вымокли от холодной росы и слегка подмерзли. Было тихо. Еще спал дачный люд и даже собаки не выскакивали и не лаяли, когда проходила мимо чужих калиток.

Дом молочной поставщицЫ Тоси находился в конце поселка. Она держала двух коров и этим жила, как и вся её семья — муж и двое сыновей. У неё было разрешение на это подворье, которое для неё выторговали жильцы дачного поселка — высокопоставленные военные чины. Им были нужны к столу молочные продукты, и Тоська получила карт-бланш на свою продукцию. Она, естественно, пользовалась этим с размахом советской бизнесменки-фермерши: содержала еще свиней и птицу, которой приторговывала из-под полы. Ей и это прощалось, так как некоторые жильцы оставались на своих дачах безвыездно или пользовались ими часто. Так что и мясо с яйцами тоже покупали у неё. Она вела запись, кто и что будет брать, и поэтому свежую продукцию поставляла по списку. Вне этого могли покупать, если только что-то оставалось или для себя делалось. Вот тогда-то и ругалась Зойка с нею за свежие сливки, так как не поступило заказа. Теперь же Я хотела посмотреть и на саму хозяйку и на её двор.

Дом стоял в удалении от общих построек и был возведен позже всех. Это было заметно по новенькой крыше и высокому плотному забору с широкими воротами. Уже подходя ближе, я почувствовала запах от содержания животных. Так пахло в деревнях, которые я помнила еще со студенческих времен, когда нас гоняли «на картошку».

— Интересно, сейчас и здесь мне придется впрягаться в эту сельскохозяйственную повинность? Или студентов иняза не привлекают? Надо срочно к Маше!

Калитка была приоткрыта и я вошла, также не закрывая её.

— Кто знает, может так здесь принято? — Пришла странная мысль и она оказалась здравой, потому что мне навстречу уже шли другие помощницы по хозяйству или домработницы и ординарцы. И их было пять человек. Никого из них я не знала, но поздоровалась, на что они ответили приветствием. В руках держали такие же бидончики и корзинки со снедью. Они прошли мимо, весело переговариваясь, видимо были знакомы. Я вошла в прихожую дома и тут же наткнулась на молодого парня лет семнадцати-восемнадцати. Он нес в руках тяжелый бидон. Остановившись, пропустила его на выход. Он глянул на меня, улыбнулся и поздоровался. Я ответила. Постучавшись, вошла в кухню и увидела большой стол, на котором стояли ведра, бидончики, тазы и кастрюли с половниками, а также небольшие стеклянные банки. Рядом, в белом фартуке и с повязанной такой же косынкой на голове, стояла полная женщина с веснушчатым лицом. Её глаза смотрели с удивлением и насмешливостью. На мое «здравствуйте», лишь кивнула и уперла руку в боки.

— Ты от генерала Соломина, что ли? — спросила она, прищурившись. — А где же Зойка?

— А Зоя уже не работает, — ответила я, нисколько не смущаясь ее насмешливой интонации. — Мне бы молока. Мы в списке.

— Надо же! — хмыкнула она, подняв брови домиком. — Так ей и надо, сучке! Не будет грозиться, падла. Ну, давай свой бидон! — И это она уже говорила весело. На лице её было написано такое злое удовлетворение, что я аж, посочувствовала Зойке. Налив целый бидончик даже с верхом, спросила не надо еще чего, мол, есть свежий творог и даже сливки со сметаной. Я попробовала предложенный продукт и взяла и то и другое, как и советовал Иваныч. Расплатившись, попрощалась и вышла. У калитки меня ждал тот самый парень.

— Тебя Валей зовут? — спросил он, улыбаясь. И словно солнце расцвело на его таком же веснушчатом, как и у матери, лице. — Давай тебе помогу. Донесу корзинку.

Я вначале опешила, а потом все же передала ему, так как идти было далековато, а три банки с молочкой и бидон, были тяжеловаты.

— Меня Витей зовут, — сказал он, принимая их из моих рук. — А ты дочка генерала?

— Нет, — помотала я головой. — Гостья. Мой отец его хороший знакомый. А я поступать приехала. Вот и живу пока у них.

— И как, поступила?

— Ага. В иняз, — ответила я, любопытному мальчишке.

— А надолго вы сюда?

— А что? — усмехнулась я.

— Да вот хочу пригласить тебя в клуб в кино. Потом будут танцы. Пойдешь?

Я хмыкнула:

— Нет, не получится. Вечером уже едем в Москву. Сергею Витальевичу на работу, а мне в институт, узнать расписание и встать на учет в комсомольской ячейке. Как-нибудь в другой раз. Не обижаешься?

— Нет, — покачал тот головой. — В другой раз не получится. Осенью мне в армию.

— Ну, тогда после, — улыбнулась я. — Какие наши годы. Верно?

— Пойдет! — ответил он мне улыбкой и зеленые глаза его засияли. — А можно тебе писать?

Я задумалась. Давать мальчику надежду не хотелось, а вот обидеть боялась, мало ли что случись, еще та его поджидает служба. Уж про неё, что только не слышала и не читала в свое время. Думаю, что и сейчас мало что изменилось.

— А куда писать-то? У меня пока и адреса нет, — попыталась вывернуться я.

— Писать можно и на этот адрес, — сказал он, показывая на дом, где у калитки меня уже ждал Иваныч. — Генерал же передаст тебе письма. Он-то будет знать твой?

— Скорее нет. — Твердо сказала я, отбирая у него бидон и корзинку. — Вот вернешься, и мы поговорим. Хорошо?

Я не хотела обидеть этого милого парнишку, который был в возрасте моих старшеклассников, но в то же время не хотела давать и авансов. Он обиделся, но сдержался.

— Я всё равно тебе напишу, — крикнул он мне в спину, когда я поблагодарила его и подавала ношу Иванычу.

Обернувшись, я помахала ему рукой и ушла, прикрыв калитку.

— Вот уже и кавалер тебе. — усмехнулся Иваныч, когда мы прошли в кухню. — Небось, на свидание звал?

— Звал, — засмеялась я. — В кино и на танцы.

— А ты не пошла бы?

— Нет, — пожала я плечами. — Зачем пудрить мальчишке мозги. Он не в моем вкусе.

— А кто в твоем? — спросил он, хитро прищурившись.

— Пока это тайна! — прошептала я, приложив палец ко рту.

— Ладно, — ответил он, всё также улыбаясь. — Давай будем стряпать. Умеешь?

— Смотря что, — повязала фартук, который подал мне Иваныч. — Если творожники — могу. Только как жарить на этом агрегате не знаю.

— Как же так? — удивился Иваныч. — А дома на чем готовила?

— На электрической плитке, — вывернулась я. — Давай так — я замешиваю и леплю, а ты жаришь. Годится?

— Годится, — ответил он, и мы принялись за готовку.

Вскоре жаренные в сливочном масле вкусно пахнувшие творожники были готовы и лежали горкой на блюде. И пока я переодевалась к завтраку, Иваныч накрыл стол, заварив кофе и чай. Ровно в девять часов мы встретились с генералом в столовой. Он был, как обычно свеж и чисто выбрит. Подсадил меня за стол, пожелав аппетита, и принялся за еду.

— Как вам понравилась моя готовка? — Спросила его, когда тот со смаком ел уже вторую порцию творожников.

— Так это ты приготовила? — удивился он. — Молодец! Очень вкусно. Спасибо.

Я сияла, как медный пятиалтынный. Мне было приятна его похвала, как никогда ранее, когда угощала своих коллег и знакомых домашней выпечкой. Видимо, кормить любимого мужчину было намного приятнее, чем чужих людей. На слове «любимый» я прикусила язык и мысленно надавала себе по башке.

— Опять дура бестолковая! — корила я себя мысленно. — Давала же установку не провоцировать не только его, но и себя!

Скукожившись, опустила глаза в тарелку, и тут же пропал весь мой задор, а с ним и аппетит. Поковырявшись немного в своей тарелке, налила чай и разбавила молоком. Булочек уже не было, как и пирожков, только белый хлеб или ситный, как называл его Иваныч. Не стала делать бутерброды и только пила напиток, сдобренный медом.

— Что-то случилось? — Сложил генерал столовые приборы на тарелку. Налил себе кофе. Без молока и сахара. Черный.

Я покачала головой и взглянула ему в глаза. Он был спокоен и как-то отчужден. Или мне так показалось! Я удивилась и слегка растерялась, увидев такое выражение на его лице, а потом даже обрадовалась, поняв, что умный и выдержанный мужчина понял и следует своему слову. Так нам обоим было нужно.

— Время — великий доктор! — Как сейчас слышала я слова своей мудрой бабки. — Всё пройдет и это тоже! — пришли на ум слова Соломона.

После завтрака я помогала Иванычу убрать со стола, вымыть посуду и потом вышли в сад, собирать ягоду по приказу Глаши. Генерал с нами не пошел, был занят своими бумагами, которые готовил к рабочему понедельнику, но обещал приобщиться, как только освободится. Иваныч отказывался, говорил, что мы справимся с заданием, но тот посмеялся:

— Надо чередовать умственный и физический труд.

Я согласилась. Мы прихватили два ведра и корзинку под яблоки. Вначале собирали падальцы, под корнями, потом хорошие с веток. Червивые и загнившие Иваныч сгребал граблями в кучу, для удаления уже наемным человеком, который очистит сад и к осени приведет его в порядок. Мы же перешли к кустам с остатками малины. Её было немного, лишь чашка и решили полакомиться самим. А вот черную смородину и крыжовник собрали по ведру. Вскоре к нам присоединился и генерал. Мы смеялись его шуткам и рассказам. Потом они, как обычно, вспоминали свои военные годы и из них только веселые истории. Их выкрики: "А помнишь…" или "В то время…" перемежались смехом и даже хохотом.

Уже к полудню, Иваныч ушел готовиться к поездке и закрывать дом до следующего заезда, а мы сидели в беседке и ели малину. Генерал рассказывал о своем новом изобретении для брони, и мне было интересно слушать его тайну, как сказал он — "по секрету". Я, конечно, поклялась не выдавать его, хотя смеялась, что из всего что поняла — это то, что пока само изобретение и является тайной. Он тоже смеялся вместе со мной, и нам было весело. Я смотрела в его голубые глаза, следила за его руками, что брали по одной ягодке и клали в рот. Хотелось лизнуть эти, окрашенные ягодой, пальцы, а еще лучше, поцеловать его пахнувшие малиной губы, но мне пришлось опять гнать эти мысли и держать себя в руках. Он, вероятно, также сдерживался, особенно тогда, когда вздрогнул после моей выходки с ягодой. Я вдруг забылась и поднесла одну к его рту. Он слегка откинул голову, посмотрел на неё, на меня и принял губами. Следующую он протянул мне, и я взяла её также. Больше себе не позволила, и он тоже. Это было лишь разовой акцией, и мы поняли, что чувства свои просто держим в узде. Молча собрались и, прихватив ведра и корзинку, отправились в дом готовиться к отъезду.

Через два часа мы уже садились в машину. В последний раз, перед тем как сесть в автомобиль, я оглянулась на дом, где провела счастливые и трудные часы. Потом вздохнула и, приняв руку генерала, села на переднее сидение.

Разве я могла тогда подумать, что вернусь сюда, только уже с тяжелым уроком жизни!

Мы приехали к обеду. Когда прошли в фойе, то увидели выскочившую из своей будки любопытную консьержку.

— С возвращением! — осклабилась она, слегка пригнувшись в поклоне. — Как отдыхалось? Смотрю, ягода с дачи? Значит, варенье будите варить?

На её вопрос откликнулся только Иваныч, сказав, что отдыхать всегда хорошо и что варить будут обязательно. И приглашал отведать, при случае. Она кокетливо захихикала и закивала коротко стриженной головой с вечной шестимесячной завивкой и гУлей на темени. Генерал лишь слегка кивнул, я же поздоровалась. Она даже не посмотрела на меня — её взгляд был прикован к ординарцу и он был масляным. Тут я поняла, почему Глаша так ненавидела эту бабу — та была ей соперницей. Хотя Иваныч и не давал повода, она всё равно его ревновала и люто ненавидела Антонину. Та отвечала ей тем же.

Глаша встретила нас в пороге квартиры с улыбкой и восторженным аханьем, глядя на корзины с яблоками и ведра с ягодой. Подхватив их, прошла в кухню, Иваныч за ней, а я и генерал прошли в свои комнаты. Там распаковала вещи, сложив сумки к дверям на вынос в гардеробную, и переодевшись в халатик, собрала мылки, полотенце и зашла в умывальню, прихватив пустые баулы. Заглянув на кухню, увидела стоявших у стола Глашу с Иванычем и тот, что-то шептал ей на ухо. О чем они разговаривали, не было слышно, только я видела на женском лице то ли улыбку, то ли усмешку. Потом та, всплеснула руками и сказала громко:

— Так ей и надо, подстилке деревенской!

Я поняла, что Иваныч рассказал ей об увольнении Зойки и из дома и из генеральской постели. Хмыкнув, прошла к себе. Плюхнулась на койку и прикрыла глаза, переваривая все дни и часы, проведенные с генералом. Я поняла только одно, что он притягивал меня, скорее меня шестидесятилетнюю, нежели юную девицу, и наши отношения были неправильными с его точки зрения, нежели с моей. Он, в силу сложившихся обычаев и устоев не мог открыто предложить мне свои чувства, а я не могла ему сказать, что молодо только мое тело, а не голова и он спокойно может открыться мне.

— Было бы интересно, как бы он среагировал? — мелькнула шальная мысль и тут я скривилась. — Скорее посчитал бы шуткой или сумасшедшей. Не поверил бы. Точно.

Я тяжело вздохнула, и мне стало так тоскливо, что я зарылась лицом в подушку и захотела поплакать. Вспомнился мой мир, моя прежняя жизнь. Лежала и вздыхала, но слез не было. Потом как-то незаметно уснула и проснулась от тихого голоса Глаши. Она приглашала к обеду. Быстро переоделась и пришла в столовую. Там уже сидел генерал и как всегда приветствовал меня стоя. Стол был щедрым на разносолы: наваристый борщ со сметаной, булочки и ситный, тонко порезанное сало с огурчиками, шпроты с семгой и балыком. А также запотевший графинчик с водкой и передо мной стоял кувшин с холодным квасом. Я как-то похвалила его, и Глаша рассказал, что делала сама и по деревенскому рецепту. С тех пор к обеду он всегда прилагался. Мы сытно отобедали и разбрелись каждый в свою комнату. Генерал практически не разговаривал со мной, лишь за обедом мы перебросились парой фраз. Он спросил, что я буду делать завтра, и я рассказала, что собираюсь посетить институт и знакомую студентку, с которой мне предстоит тесно общаться по учебе. Он одобрил и пообещал прислать за мной машину. Я отказалась, сославшись на то, что необходимо самой осваивать маршрут.

— Ну что же, — пожал тот плечами, — наверное, ты права. Только поговори предварительно с Иванычем. Он растолкует, как добираться, чтобы не заблудиться.

Я хмыкнула:

— Ничего. Язык до Киева доведет.

— До Киева может быть, но вот в московских переулках будешь плутать поначалу. Со временем привыкнешь, кончено, но всё нужно делать постепенно. Так что не отвергай помощь старшины. Он отлично знает столицу.

Я пообещала, и начала помогать Глаше убирать со стола, как только генерал ушел к себе. После мытья посуды, мы все вместе перебирали ягоды и резали яблоки. За это время успели передать в лицах, все истории нашего пребывания на даче. Глаше особенно понравился наш пикник.

— А я вот иначе варю уху, — сказала она и поглядела на Иваныча с вызовом. — Если бы была с вами, то не позволила бы мужчинам даже прикасаться к рыбе.

На что тот отвечал, что рыба требует мужской руки, особенно, когда выловлена теми же мужами. Они немного поспорили, а я смеялась. Вот за таким занятием нас и застал генерал.

— Чем же таким занимаетесь? — улыбался он, стоя в дверях кухни. — Ваш смех слышен даже в моем кабинете.

— Да вот Глафира Ивановна пытается нас убедить, что уха её намного вкуснее будет, если Ей доверить готовить, а не самим рыбакам.

— Не сомневаюсь в Глашиных талантах! — Весело откликнулся генерал и присел ко мне рядом на табурет.

— Дай-ка и мне нож Иваныч, — протянул он руку. — Буду помогать Валюше резать яблоки.

Нож он получил и тут же с хрустом начал кромсать сочные плоды и кидать их в таз, в котором собирались варить варенье. Тут же стояли еще емкости под смородину и крыжовник.

— А знаете, как моя бабушка варила крыжовенное варенье? — Сказала я, слизывая яблочный сок с пальцев. — В каждую ягодку заталкивала кусочек грецкого ореха, потом заливала ягоду сиропом и настаивала сутки. Варила на сильном огне минут пять, не более и снимала. Вот и всё. Они остывали и становились прозрачными с орешком внутри. Так она говорила, варила варенье сама царица Елизавета, дочь Петра, большая любительница сластей, особенно домашнего производства.

— Надо же! — Повернулся ко мне улыбающийся генерал. — Кто бы мог подумать — царица и сама варит варенье!

— И что! — воскликнула я со смехом. — Подумаешь — царица! Вот вы генерал и не погнушались с нами яблоки резать!

— Сравнила! — улыбнулся он. — Я просто генерал, каких много. А она — царица!

— И что, что царица! Вот как женщина — поступала правильно. Варенье делать — это вам не уху варить. Тут рука нужна и пригляд особый. — Сказала наставительным тоном Глаша, и слегка покраснела под внимательным взглядом генерала. Она тут же стушевалась, поняв, что сдала нас с потрохами. Я опустила голову, Иваныч сделал вид, что ни в чем не повинен. Генерал покачал головой и принялся сам рассказывать про друга генерала и его рыбацкую страсть.

Так под интересный разговор мы закончили обработку ягоды, и Глаша отослала нас отдыхать, оговорив, что теперь мы будем ей только мешать. Мы не сопротивлялись и ушли в свои комнаты. Время до ужина еще было, и я решила разобраться со своими вещами: приготовить одежду на завтра и положить в сумку деньги, которые возьму с собой, посчитав, что придется потратиться на писчие принадлежности и книги да еще на костюм для физподготовки. Сколько всё это стоило, я не знала, а и узнавать было необходимо и цены на продукты и на одежду, да еще и на кино, театр и даже мороженное, которое попробовать стоило. Несколько раз во время экзаменов, я ела его, но покупал мне Иваныч и сколько стоит я не спрашивала. Не хотела обидеть. Так он отнесся к моему вопросу о трате. Так что завтрашний понедельник был для меня днем открытий и возможных потрясений. А еще я хотела попасть в Мавзолей. Уж очень мне хотелось посмотреть на советских вождей, имена которых известны всему миру. Тем более, что тело Сталина скоро вынесут и похоронят у стены. Вообще, эти захоронения за стеной Кремля, уже очень напоминало похороны грешников не отпетых церковью. Но так решил ЦК, и ему противиться было уж слишком сложно и даже порой смертельно. Поэтому, как писали уже в наше время, местные товарищи просто не спорили с «великими» еще с двадцать четвертого года, когда решили не хоронить Ленина по христианскому обычаю, а как в Египте построить пирамиду — мавзолей и там открыть доступ к телу. Теперь же этот памятник советскому периоду жизни России стоит до сих пор и будет стоять, чтобы не забыли потомки своего прошлого.

— Обязательно побываю, — решила я. — Если не завтра, то на днях. Тем более что до первого сентября осталось всего ничего.

Потом забралась на подоконник с открытыми створками и читала учебник по немецкому за десятый класс. Генерал вручил мне ещё и Гауфа на немецком и советовал читать его обязательно вслух:

— Это хорошая тренировка для языка и к тому же интересны сами сказки.

Я знала, эти произведения еще по институту, когда учила зарубежную литературу первой половины девятнадцатого века. Этот стиль «бидермейер» или «домашний, уютный, семейный», был главным в его творчестве и поэтому все произведения этого молодого писателя были проникнуты наивом, теплотой и искренностью. Когда мы разговаривали с генералом, то он был поражен таким моим познаниям не только самого писателя, но и литературного стиля. Я тогда испугалась, что заподозрит неладное в моих взрослых рассуждениях, но он только похвалил и дал полное разрешение пользоваться библиотекой.

Сейчас я сидела на подоконнике и читала вслух. Очень многое было мне не понятно и не известно, так как опыта перевода, да и знаний не хватало, хотя генерал меня поднатаскал знатно. Теперь же мне предстоит напрячься, чтобы соответствовать и не вылететь после семестра.

Я устала и уже просто смотрела в окно. Там расстилался или же лесопарк или же лесопосадка. Большой зеленый массив оставили нетронутым, создавая зеленую зону отдыха для горожан. Туда в основном выводили своих четвероногих питомцев жители окрестных домов, да гуляли парочки и пенсионеры. Он не был пока обустроен и, как говорила Глаша, можно по осени собирать грибы. Она приглашала и меня, на что я ей сказала, что в грибах полный ноль, но обещала составить компанию при случае.

Погода была замечательная, несмотря на последние дни уходящего лета. Тепло и солнечно. Но уже по вечерам и особенно ночью температура опускалась так низко, что приходилось кутаться в теплое одеяло, но это давало лишь утреннюю сладость сну. И смеркаться начинало уже к ужину.

Я взглянула на часы и поняла, что уже пора спускаться и в груди вновь вспыхнула радость от встречи с генералом. Настроение поднялось. В столовой уже накрывали на стол. Пахло пирогами и вареньем. Видимо уже успела Глаша начать священнодействовать с ягодой.

— Я решила сварить твое «царское варенье», — шепнула она мне и показала большой палец вверх. — Во! Завтра, когда Иваныч привезет орехи. Поможешь?

Я кивнула согласием.

— О чем договор? — спросил генерал, увидев наши хитрые лица.

— Завтра помогу Глаше варить то самое царское варенье, — сказала я и улыбнулась. — Только не знаю, что получится, ведь я сама не варила, только ела.

— Ну, что ж, — кивнул генерал. — Всё когда-то происходит впервые. А сейчас садимся все вместе ужинать.

— Как все вместе? — удивилась Глаша, и пораженный Иваныч остановился в проходе.

— А вот так, — улыбнулся генерал. — Теперь ужинать будем все за одним столом. Начинается учебный год и моя работа. Нам будет недосуг даже завтракать, а не то чтобы обедать. Вот я и решил — будем все собираться вечером за столом и рассказывать свои новости прошедшего дня. Согласны?

Глаша с Иванычем стояли, что называется, разинув рот, а я кивнула, подтверждая его слова:

— Давно бы так. Это просто здорово.

И закружилась по столовой, обняв смущенную женщину.

— Давайте свои приборы и будем ужинать, и пить чай, — сказал улыбающийся генерал, глядя на нас, кружащихся по комнате.

Приборы и тушеную картошку с мясом по-домашнему, мы принесли и поставили на стол. В середину взгромоздили пузатый самовар. Иваныч крякнул, утер усы и присел сбоку. Рядом с ним села и Глаша. Я — напротив. Во главе стола было место хозяина. Как и всегда полно было и нарезок рыбных и мясных, а еще пироги с яблоками и пирожки со смородиной. Генерал налил себе и Иванычу из графинчика и они, чокнувшись, выпили за нас всех. Разговор оживился, когда они выпили еще по одной, и мы уже доедали вкусное жаркое. Убрав со стола лишние приборы, оставили лишь к чаю. Самовар был затоплен привезенными березовыми чурками, и пах так классно, что дух захватывало. Такой чай я пила у подруги на даче. Именно с дровами, а не электрический, как у многих, стилизованный под старину. И здесь это медное чудо стояло и отдавало деревом и смородиновым листом с мятой. Заварка была вкусной, красивым цветом, и отлично смотрелось в тонких стаканах с серебряными старинными подстаканниками. Такие же были и фамильные ложки, и поднос, на котором тот и стоял. А еще поставили сахарницу с кусковым сахаром с щипчиками под них, мед в вазочках и конечно пироги. Мы по-настоящему чаевничали и весело переговаривались. Атмосфера была семейной, теплой.

— Ах, как давно я не испытывала такого уюта, не сидела с такой дружной милой компанией! — подумала я, оглядывая этих людей, ставших мне семьей во время моего странного перехода в этот мир. — Что бы я делал без вас, мои дорогие!

Генерал частенько поглядывал на меня и улыбался. Мне нравилась его улыбка, и очень хотелось прикоснуться и даже прижаться к нему. И ему тоже. Я поняла, когда он подавал мне посуду, при нашей уборке со стола.

Как же трудно сдерживаться, когда из тебя так и прет!

Прихватив мою ладонь, он поднес к губам:

— Спасибо.

И поцеловал пальцы.

Это все увидели и смущенно отвернулись, а я стушевалась:

— Не за что. Это Глаше спасибо и Иванычу. А еще и вам за всё, что вы для меня сделали.

Он посмотрел мне в глаза и ушел в комнату. Мы убрали со стола, и вымыли посуду. Глаша уже не прогоняла меня, только странно так смотрела, и Иваныч откашливался иногда. Поняв, что им надо побыть одним перед выходом того из дома, я прошла в комнату. Там разобрала постель, но спать не хотелось. Посмотрела на себя в зеркало и, увидев молодое лицо, даже рассердилась.

— Зачем тебе молодость, когда моя душа рвется к этому человеку. Если бы мы были равны! Хотя он тогда точно не обратил бы на меня внимание. Так что заткнись и терпи! Может, что и выйдет. Со временем.

Я села в кресло и задумалась, переваривая свои душевные сомнения. И как-то ненароком прислушалась — играли на пианино. Звуки распространялись по всей квартире и дошли до меня. Это были вальсы Шопена — легкие, сказочно красивые. Я выскочила из комнаты и прошла в столовую. Около раскрытой двери, подперев плечом притолоку, стояла Глаша, и приложила палец к губам, увидев мою прыть:

— Это он впервые за всё время, когда переехали, — сказала она тихо, склонившись ко мне. — Что с ним случилось?

— Не знаю, — пожала я плечами. — Но играет здорово.

Я постояла немного с ней, а потом пошла к пианино и встала сбоку. Мне очень хотелось посмотреть на его руки. Он увидел меня, подняв глаза и улыбнулся, таинственно так и, склонив голову, продолжил играть, чуть прикрыв веки. Я облокотилась о крышку инструмента и внимательно следила за его пальцами. Тонкие, длинные они ловко и плавно перебирали клавиши, и музыка Шопена охватывала меня и всех, кто мог её услышать. Мне не дано было музыкальной грамоты ни там, ни здесь, как я поняла, но чувство прекрасного не отменили в Небесной канцелярии. Я стояла, смотрела на генерала и была просто счастлива. По моей просьбе он исполнил и один из известных вальсов Штрауса. Подтянув к пианино стул, села рядом. Мы вспоминали известные произведения, и он иногда наигрывал мне, когда я своим жутким голоском пыталась изобразить мелодию. Он подсмеивался надо мной и играл коротко, будто исправлял мое соло. Глаша давно ушла, а мы все веселились и спорили, вспоминая произведения и композиторов. Он был в ударе! Играл и задавал вопрос — знаю ли. Я путалась или попадала с ответом. Нам было интересно вместе.

Но всё пришло к концу, когда большие тяжелые напольные часы, что стояли в углу пробили полночь. Закрыв пианино, он поцеловал мои обе руки и пожелал спокойной ночи. Мне так не хотелось с ним расставаться, что я даже скуксилась, но потом взяла себя в руки и ушла в комнату.

Ах, если бы я тогда знала, что мы долго не увидимся, я бы обязательно осталась у него в спальне. Именно сегодня!

Утренний завтрак я проспала и Глаша сказала, что хозяин запретил меня будить. Перекусила с ней на кухне. Потом переговорила о варенье. Она сказала, что будет ждать Иваныча с орехами, а я пошла переодеваться к выходу. Вручила мне ключ от квартиры и записку с домашним телефоном.

— Звони обязательно, — говорила она уже в дверях. — Если что, то Иваныч заберет тебя, откуда захочешь.

Я чмокнула её в щеку и побежала вниз по лестнице. Любопытной голове консьержке я крикнула: «Здрасьте!» и бросилась на выход.

— Всё! — выдохнула я, оглядевшись и прищурившись от яркого утреннего солнца.

У меня было радостно на сердце, а в душе пел соловей. Я — в Москве и, наконец, могу делать что захочу! Покрутившись вокруг себя пару раз, подпрыгнула и быстрым шагом пошла на метро. Там я купила в кассе билетик и прошла к контролеру. Женщина в синей форме работника Метрополитена, надорвала мой билет и я положила его в сумочку. Как рассказала Глаша, билеты надо хранить до конца поездки на любом виде транспорта. От частых проверок контролеров. Тогда всё было чрезвычайно строго.

С большими трудами добралась до института и еле нашла секретаря приемной комиссии. Там мне объяснили, где искать свой факультет и деканат. Там же можно было встать на учет в комсомольской организации, пока еще не определились с ячейкой курса. Я пробивалась через завалы ответов, пока не нашла нужный деканат и там, еле протиснулась через толпу таких же бестолковых абитуриентов, теперь уже студентов. Бледная высокая помощница декана, женщина лет тридцати пяти, сунула мне в руки отпечатанный в типографии на серой бумаге четыре листа, где были выписаны все предметы, преподаватели и часы учебы. Но всё будет начинаться только с октября месяца, так как нам, первокурсникам предстоит отправляться на сельхозработы уже с третьего сентября, сразу после первой общей лекции в аудитории номер такой-то. Там будет общий сбор и ответы на вопросы.

Я выскочила на улицу вся взъерошенная и расстроена:

— Как я забыла про студенческую «картошку»! Целый месяц! И попробуй не езжай! Тем более мне, кандидатке! Можно, конечно, сослаться на это положение, но потом аукнется, при зачислении. Придется экипироваться для тамошней работы, и…. «пилите Шура, пилите»!

В самых раздраенных чувствах присела на парапет и тут вспомнила, что надо встретиться с единственной знакомой — Машей. Только она в общежитии и как туда добраться, я не знала. Решила, что дождусь первого сентября и там с ней встречусь. К тому же она могла и уехать домой, ведь еще была целая неделя впереди. Я не хотела ехать, да и куда? Никого не знаю и к тому же времени нет совсем. Решила посидеть в парке, съесть морожено и осмотреться.

Здесь была старая Москва и в соответствии с этим — архитектура. Я пошла за угол, где стояла мороженщица с тележкой, как мне сказала девушка, в руке которой я увидела пару брикетов. Купила то, чем угощал меня Иваныч — «молочное» за два рубля. Ела прямо на ходу. Очень вкусно! В моем мире уже такого нет. Увы! Настоящее молоко или сливки и очень сладкое, как раз такое дети и любят. Пришлось после него помочить пальцы в ближайшем фонтане, так как прилично слипались. Выбрала себе недалеко находящийся книжный магазин и побрела туда. Решила пройти по окружности, чтобы увидеть всё, что может пригодиться в будущем, но тот был закрыт на учет. Тогда решила поискала кафе или ресторан, где можно было бы перекусить, но не нашла ни того, ни другого.

— Плохо, — вздохнула я. — Придется рассчитывать только на студенческую столовку или брать с собой бутеры. Еще неизвестно, что за еда там в институте. В конце концов, можно сообразить и пристроиться со временем. Чем-то всё же питаются здесь и студенты и преподаватели? Да-а-а… — протянула я, вздыхая тоскливо, — это не мой мир, где этих кафешек на каждом углу завались! Здесь нужно придумать.

Я шла по улице и мне навстречу шагали толпа, по виду которых, можно было определить кто местный, а кто приезжий, кто на работу, а кто отдыхает или в отпуске. Кроме того полно молодежи, которой было очень много у зданий ВУЗов. Одеты по-разному от деревенских платочков и носочков, до шикарных платьев и сарафанов неизменно приталенных, с удлиненным подолом до середины икры и широкими юбками «солнце-клеш» или «полусолнце». Большие воротники-шали, мягкие покатые плечи, без прежних прямых с подстежками. На головах средней длины волосы до плеч, с завивкой или волнистые, со шляпкой и перчатками в тон платья или отделки. На ногах неизменные босоножки или туфельки на небольшом каблучке. Но чаще попадались грубые туфли, сандалии или полуботинки темного цвета со шнурками. Еще плохо была развита легкая промышленность, еще только едва просачивались сквозь глухую стену СССР западная мода и товары. Как я потом узнала, заграничные «шмотки», как говорили на местном сленге молодые «стиляги» (от слова «стиль»), можно было купить в основном в спецотделах ГУМа или же в комиссионках, куда сплавляли привезенный товар МИДовцы, или спортсмены, а также все, кто бывал в заграничных командировках.

Я направилась в самый престижный, как мы говорим, магазин, недавно открывшийся в столице после реставрации — ГУМ. Меня поразила его архитектура. Бывшие Торговые ряды, переименованные при советской власти в Государственный универсальный магазин, находился на большой площади, рядом с Кремлем. Его многочисленные пассажи и яруса давили своей масштабностью и красотой отделки.

— Эх ты! — Крутила я головой, пытаясь рассмотреть махину под стеклянным куполом. — Тут бы мне прежней не хватило бы сил одолеть эти лестницы, мостки и переходы. Хорошо, что молодые ноги.

Тут было сложно купить что надо. Но я нашла-таки спортивный отдел и пригляделась к фирменному костюмчику из тонкой шерсти синего цвета. С капюшоном. Он был единственный и как раз мой размерчик! Но когда увидела цену — чуть не вывалилась в аут — пятьдесят рубликов!

— А что вы хотели, гражданочка! — сказала, высокомерно глянув на меня, смазливая блондинка продавец. — Импортный. Берите! Один остался.

Меня обуяла жила вместе со слюной вожделения. Уж очень мне он подходил, когда я увидела себя в нем в небольшой примерочной кабинке. Переодевшись, вздохнула и сказала, что беру. Так я купила свой первый наряд в СССР. А потом долго искала отдел с сумками. Мне необходим был саквояж для носки тетрадей и всего остального нужного советскому студенту. При подсказках, нашла и его. Там на сумки цены были и вовсе запредельные, но я всё-таки выбрала один портфель с замком светлого серого цвета. Он был небольшим, но емким, и цвет подходил для девушки. Кругом были черные, коричневые и с двумя замками, как у генерала. Не пожалела — тут тоже отвалила аж тридцатку. От стольника осталось двадцать и еще пару мелочевок.

И тут я решила познакомиться с продукцией советского дамского белья. О! Мое любопытство было удовлетворено! Во-первых изделия изготавливались из простого материла, без вискоза и нейлона, во-вторых жутких оттенков и размеров. Если лифчик мы подбирали по номеру груди, не обращая внимания на объем, так как его можно было вытянуть, то здесь либо у тебя стандарт по всем позициям, либо ушивай, товарищ! А трусы! Мама моя роди меня обратно! Из трикотажа, но их можно было до грудей натянуть. «Парус — порвали парус! Каюсь, каюсь, каюсь!» А расцветки — негры на пляжах Рио «оборались» бы от испуга! От грязно-розового до сизо-зеленого и бледно голубенького! Нет, нам такой хоккей не нужен! Будем искать! Советовали некоторые полазить по комиссионкам. А еще Глаша говорила, что есть какие-то спецотделы для высших чинов. Надо с ней почирикать!

Груженая покупками, уставшая и проголодавшаяся, вышла на площадь и тут же рядом присела на скамью. Оглядевшись, увидела таксофон или телефонную будку, и вспомнила, что могу вызвать Иваныча. Встала в очередь, заодно спросив, сколько стоит разговор. Сказали двадцатикопеечную монетку надо бросить. Её и не оказалось. Похлопала по карманам и тяжело вздохнула:

— Скажите, — обратилась я к впереди стоящей женщине, что объяснила о стоимости звонка, — не сможете мне рубль разменять?

Та пожала плечами и сказала, что мелочи нет, но может мне ссудить такую же монетку. Через долгих двадцать минут, я, наконец, вошла в будку и, опустив монету, набрала номер. Через три гудка услышала голос Глаши и попросила прислать к ГУМу Иваныча, на что она сказала, что ни его, ни генерала в доме нет, и что мне придется добираться самой.

— И они в командировку умотали, — подытожила она грустным голосом. — Так что бери такси и дуй сюда.

На вопрос, сколько туда будет стоить оплата проезда, она ответила, что если не хватит, то она спустится и доплатит. Я повесила трубку и спросила у стоящих за спиной граждан, где здесь стоянка такси. Мужчина, средних лет, в белой косоворотке, «вышиванке», похожий на запорожца с такими же вислыми усами махнул рукой в сторону. Я посмотрела и увидела несколько «Побед» и при них очередь из желающих.

— Опять очереди! — Скривилась я и встала в хвост за молодой парой с покупками в руках.

Такси подъезжали и уезжали, а я все стояла и стояла. Прошло еще полчаса, пока подъехало такси, и водитель, высунувшись в окошко, прокричал:

— Кто на Сокол?

— Я… я… — встрепенулась и бросилась к машине. — Мне на Песчаную. Можно?

— Садись, — кивнул тот, слегка усмехнувшись. — И мой пассажир тоже туда же. Повезло.

Уж кому повезло, я так и не поняла, сев на переднее сидение. Сзади сидел хмурый мужчина лет сорока, потный от жары, но в темном костюме и при галстуке. Он держал в руках пухлый портфель, прижимая его к себе, будто боялся, что его отнимут, и постоянно вытирал большим носовым платком свое мокрое лицо. Молодой парень лет тридцати сидел за баранкой авто и улыбался, искоса глядя на меня. Я сделала вид, что не понимаю его взглядов и молчала, глядя в переднее стекло или боковое окошко. Мне было интересно — он нас правильно везет или наматывает километраж. И по тому, как он ухмылялся, поняла — наматывает, гаденыш! Но уже не могла ни говорить, ни тем более ругаться, так как выдохлась и устала. А тут еще и новость, что генерала не увижу. На сколько он уехал и когда вернется, мне не терпелось узнать.

Меня довезли первой и водитель взял с меня двадцать пять рублей. У меня было двадцать два. Я сказала ему, что если подождет, но снесут еще три рубля, на что возразил пассажир, сказав, что ему надо срочно и он доплатит за меня. Таксист как-то презрительно улыбнулся и кивнул.

— Обдерет его как липку, тварюга! — подумала я, провожая взглядом машину.

Потом вздохнула и прошла в подъезд. На улице было очень жарко и поэтому прохлада помещения успокоила разгоряченную меня, и я медленно прошла мимо сидевшей за чтением консьержки. Та подняла голову и тут же опустила в книгу или газету, я не обратила внимания. Я была рада. Мне было не с руки еще отвечать на её вопросы, поэтому я быстренько поднялась и вставила ключ. Открыв двери, крикнула, что пришла и тут же увидела грустную Глашу.

— А наши мужчины оставили нас, Валюша. В командировку срочную уехали. Вот так. Мы теперь одни остались. Но ты не горюй, — увидела она мое скисшее лицо, — авось не пропадем. Теперь все же вдвоем. Сейчас будем кушать и пить чай.

Уже после обеда, она расспросила меня о моем походе и покупках и посетовала, что крупно потратилась. Подтвердила, что можно попросить генерала и тот сделает нужный заказ в двухсотый отдел ГУМа и там можно приобрести любые вещи. Я воспряла духом и решила подумать над таким отличным предложением. Но когда сказала ей, что с начала сентября уеду на сельхозработы в колхоз на месяц, та всплеснула руками:

— Еще чего! Без тебя обойдутся! Только этого нам не хватало!

— Я так не могу, — попыталась объяснить ей. — Тем более, что я комсомолка и кандидатка. А это распоряжение партии — приходить на помощь колхозникам собирать урожай. Как не пойти?

Она охала, крутила головой, призывала всех святых, но всё же остыла и взяла с меня слово, что собирать меня туда будет сама.

— Что ты знаешь о той деревне? Ничего, — рубила она рукой в воздухе. — Грязь. Сырость. Бездорожье и голод с холодом — вот что там увидишь. И куда ты со своим тщедушным телом и этими руками? Будешь простуженная, а руки в цыпках!

Кстати, я привела в порядок пальцы еще ранее, сходив к маникюрше. Сделано было прилично и не дорого. Как я видела, такой же маникюр был и у генерала. И мне это нравилось. Он не стеснялся держать себя в порядке, и его щепетильность в этом вопросе мне импонировала.

Мы варили варенье и закатывали его в банки, накрывая пергаментной бумагой и завязывая веревочками. На бумаге писали из чего состоит, чтобы не перепутал Иваныч, когда закладывал эти заготовки на полки в темной узкой кладовке, предназначенной для лыж, коньков и санок. Это зимнее снаряжение я видела ранее и понимала, что генерал пользуется ими, не отказывает себе в удовольствии зимних пробежек или катания. Я тоже любила этим заниматься в молодости. Потом как-то забросила. Думаю, что тело Валентины вспомнит и поможет мне на сдаче физкультурных зачетов в институте.

Письмо, которое мне передала Глаша, а скорее записка от генерала, гласила, что он постарается приехать к началу учебного года и отпраздновать его вместе со мной в ресторане. Что будет скучать и просит сфотографироваться, чтобы в следующий раз увезти с собой мое фото.

Я несколько раз перед сном читала его, и сердце мое сжималось отчего-то, словно чувствовало долгую разлуку. И даже больше.

Сложив его, засунула под подушку, сжав в ладони. Так и уснула.

Утром еле встала, разбитая и невыспавшаяся. Решила сегодня идти в Мавзолей, но вспомнив, что Иваныч говорил, что там тоже очередь через всю площадь, помотала головой и опять вытянулась на кровати. Ноги ныли, мышцы спины тоже. Решила сегодня не ходить, а советоваться с Глашей по подготовке к поездке «на картошку». Я в молодости отбывала такую повинность, но это было давно и других условиях: нас хорошо кормили, размещая в пионерском лагере, и возили в «пазике» на поля и оттуда. При том были и баня и развлечения. Что будет здесь, я не представляла, но судя по охам Глаши колхозы не современные, то есть ужасные, в смысле условий и работать там придется в жуткой обстановке: хОлода, дождей, десятичасового рабочего дня. Какая уж там будет кормежка, в худом колхозе, где не могут самостоятельно убрать урожай понятно — соответствующая. И так целый месяц?

Глаша советовала всё же не ездить.

— Вот приедет генерал, что я ему скажу? Не уговорила ребенка остаться в тепле? А ежели заболеешь? Он меня тогда со свету сживет!

— Ну, с чего ты такое взяла, — утешала я её. — Какое ему до меня дело? Чужая да и временно здесь. Спасибо — приютил и помог, как мог. Не собираюсь я ему доставлять еще хлопот. Как только сдам и зачислят меня тут же съеду. Не буду вас обременять.

— Это что ты такое надумала? А? Куда это ты съедешь? А как же мы? А генерал? Он же дышит тобой. Я же вижу. Как нас бросишь?

Она смотрела на меня с упреком, с каким смотрят на неразумное дитя, пытающегося уйти из родительского дома в никуда. А её слова о генерале были бальзамом мне на сердце. Я заулыбалась:

— Ладно-ладно тебе. Еще не скоро. Да и сдам ли все экзамены и зачислят ли меня — неизвестно. А то выгонят. Что буду делать? Поеду в свой Мценск к дяде с тетей. Славик же в армии будет. Вот я и замещу его.

— К родным кто же будет против. Только как же генерал? Он тебя уже не отпустит.

— Это почему? — прищурила я глаза, глядя на простодушную Глашу. Я её провоцировала, пыталась вывести на те мысли, которые она прятала.

— Да потому и не отпустит, что …влюблен. Вот.

Она сказала это и тут же прикрыла в испуге рот ладошкой, будто сболтнула какой секрет.

— Да, не может быть? — притворилась я непонимающей. — Что бы такой генерал и я провинциалка из глубинки? Нет. Выдумки это твои.

— Ага, — покивала она головой, — Иваныч тоже так думает. Только ты не хочешь замечать, а он страдает. Нешто нет у тебя к нему ничего?

Я улыбнулась и сказала, что сама влюблена в него, да не знаю, как признаться.

— Боязно. А вдруг он смеяться будет? Скажет, что это мои детские забавы?

— Ой, нет! — вскинулась она. — Мы-то видим с Иванычем, что он только и ждет твоих лет, чтобы сделать предложение. Вот узнаешь потом. Ах, как это замечательно! Наконец-то будет в доме полно деток и семейного уюта. А я-то, как буду при вас теплом пользоваться! Не прогонишь?

— Никогда! Честное комсомольское! — И подняла в руку в пионерском салюте.

Мы обнялись и дружно засмеялись. С этого дня мы стали с ней подругами, если такое можно придумать между семнадцатилетней и пятидесятилетней женщиной. Она по своей простодушной наивности быстро привязалась ко мне, при том ей было тяжело видеть мучения генерала, так как любила она его, как можно любить своего доброго барина, который не только обогрел в прошлом, но и сейчас дает и дом, и пищу, не требуя взамен ничего. Она же всей своей неистраченной теплотой привязана к нему и не видит без него своей жизни. Деньги, которые тот ей платит, складывает на книжку и еще даже ворчит, когда он дарит ей подарки ко всем праздникам и дням рождений. К тому же за много лет проживания рядом они стали одной семьей и не мыслили остаться в одиночестве или что-то менять в ней. А я вошла в их быт метеором, скорее меня туда ввел сам хозяин и предоставил всем осмотреться, привыкнуть и понять, сможем ли жить рядом. За небольшой промежуток времени я поняла, что они стали мне родными и я им тоже. Особенно генерал. Он всё больше привязывался ко мне, все труднее ему было держать себя в руках и теперешняя его командировка должна показать и ему и мне, что мы, что называется, нашли друг друга. Как будет дальше, я не знала, да и никто не знал, но тоска уже начинала понемногу одолевать меня.

Уже утром я почувствовала нехватку ясных внимательных глаз, тихого ласкового голоса и даже запаха его одеколона. Пустое место за столом раздавило меня и попросила Глашу, что буду есть вместе с ней на кухне, до тех пор, пока не вернется генерал. Она была рада и суетливо старалась сделать для меня вкусненького.

Мы договорились, что я буду по утрам уходить знакомиться с путями к институту и с самой Москвой, а к обеду возвращаться и проводить день дома. Так и поступили.

В Мавзолей я всё-таки попала, правда со второй попытки. В первый раз меня просто не пустили, так как подходил к концу лимит времени посещений. Красная площадь перекрывалась на это время, пока очередь желающих не пройдет в Мавзолей. Это было сделано, как рассказал мне говорливый молодой человек, с которым я очутилась в паре, когда добралась утром до Александровского парка, для того, чтобы не создавать толчею, и не дай Бог! кто-то влезет без очереди! Всё должно быть чинно, дисциплинированно. Человек за это время должен настроиться на торжественно-минорный лад и встретить образы вождей с должным патриотическим вниманием. Так что мы тихонько обменивались словами и шли в медленно шагающей очереди. Познакомились или скорее представились. Он оказался из Оренбурга, молодой инженер, работающий на заводе. Женат и имел годовалого сынишку. Здесь же в командировке по военной части. Так я узнала, что за Уралом довольно голодно, малолюдно и скучно. Когда-то во время войны туда перевезли некоторые заводы, и теперь сам город немного расцвел, наполнился жизнью, превратившись из провинциального захолустья в промышленный центр Южного Урала. А когда началась Целина, то и совсем помолодел старинный город приехавшей молодежью, но всё еще не так как хотели сами жители. Туда направляли на работу из центральных районов и даже давали путевки с хорошими перспективами и денежным содержанием. Уже на двадцатом съезде поднимался вопрос о заселении и поднятии жизнедеятельности востока страны на должный уровень. Пока же, как рассказывал этот парень, его семья жила в общежитии, питались исключительно с рынка и одевались, если только могли выбраться в Куйбышев или Москву. Вот и сегодня он вырвался лишь посмотреть Красную площадь и вождей, да прокатиться в метро, о чем его обязательно будут расспрашивать дома.

Так за рассказом, мы добрались до места нашего интереса. У входа в мемориал стояли на вытяжку солдаты в добротной форме, вычищенных сапогах до блеска, с винтовкой со штыком. Они стояли и даже, по-моему, не моргали, смотрели вперед и ни один мускул не дрогнул на их застывших лицах. Честно говоря, мне было жаль этих мальчишек, стоявших на жаре, ветре в непогоду также, будто окаменели враз, не реагируя и даже не вздыхая. Двухстворчатые двери были открыты и мы вошли в святая святых советского государства. Было прохладно и полутемно. Звучала тихая музыка. Спокойно двигалась по лестницам очередь. И я увидела наконец вождей, как говорили тогда — мирового пролетариата. Стеклянный саркофаг на постаменте, где лежали рядом две фигуры — одна в гражданском костюме другая в военном френче с наградами. Руки вытянуты вдоль туловища, а не как у всех усопших на груди. Рядом у стен большие венки из цветов. Их запах смешивался с запахом воска или похожего чего-то, который как-бы просачивался через траурные черные стены с развешанными красными флагами в наклоне, приспущенными. Обстановка и в самом деле была странной — то ли плакать, то ли радоваться, что они хоть и мертвы, но вот здесь перед нами. То что многие вытирали слезы, выйдя из мавзолея, я видела. Это были в основном в возрасте мужчины и женщины. Видимо они жили при вождях и ценили их заслуги. На лицах же молодых виднелась торжественность и какой-то задор, мол, теперь можно идти в бой — причастились.

Я же вышла с чувством удовлетворения и некоей усталости. Так на меня подействовала сама атмосфера, да еще и вид пустой площади с великим произведением искусства — собором Покрова или как величали его сегодня собором Василия Блаженного. Как только его не снесли во времена борьбы с царскими то бишь с церковными атрибутами!

Заглядевшись на разноцветные купола, я вспомнила Кедрина и его поэму «Зодчие», которую так любила:

— И уже потянулись стрельчатые башенки кверху,

Переходы балкончики, луковки да купола,

И дивились ученые люди: — Зане это церковь?

Краше вилл италийских и пагод индийских была…

Вечером я вздрогнула от телефонного громкого звонка из кабинета генерала. Глаша подошла к аппарату и тут же позвала меня, махая рукой и улыбаясь:

— Сергей Витальевич! Иди скорее!

Я подскочила и выхватила трубку:

— Алло!

— Добрый вечер, Валюша! — услышала я и сердце забилось отчаянно. — Узнала?

— Да, конечно! — зазвенел мой голос. — Рада слышать вас!

— Жаль, что не смог проститься, — сказал он и как-то сник. — Надеюсь, ты не очень обижена? Письмо мое получила?

— Да-да! — зачастила я. — И совсем не обижена. Только расстроена, что не сможете меня проводить к первому сентября. Я так хотела видеть вас рядом.

— Ну, ничего, еще успеется. Скоро уже должен приехать.

— А как скоро?

— Думаю, дней через десять. Если всё пойдет нормально.

— Ох, как жаль! — вздохнула я, огорченно. — Уже третьего я уезжаю на картошку на целый месяц.

— Какую это картошку? — Повысил он голос в недоумении.

— Нас посылают отбывать трудовую повинность в колхоз. Такая уж установка во всех вузах. Я не могу отказаться, хотя и кандидат. Мне как комсомолке будет стыдно увиливать от этого и при том может сказаться на моей характеристике и даже на оценках. Так что не уговаривайте, — сразу поставила я все точки в его будущем сопротивлении, — я поеду.

Он замолчал.

— Алло? Сергей Витальевич вы здесь? — испугалась я его молчания.

— Здесь я, — услышала я строгий голос и даже смутилась. — Думаю.

Мы молчали оба. Потом я услышала его тяжелый вздох:

— Может быть ты и права. Скорее всего, именно так и есть. Тогда оставь адрес Глаше и передай ей трубку.

Я протянула ей телефон и села тут же на стул, подняв голову и глядя ей в лицо. Она слушала и только кивала:

— «Да. Обязательно. Хорошо. Сделаю, как сказали» — слышала я в ответ на его наставления. Потом протянула её мне вновь:

— Тебя. — И вышла.

Я схватила трубку и прижала к уху.

— Ты здесь, Валюша? — услышала я его ласковый голос.

— Да-да, здесь!

— Жаль, что уезжаешь, но я тебя еще увижу. Веди себя спокойно, и смотри не простудись. Я приказал Глаше, чтобы помогла собраться. Оставь адрес обязательно. И еще. Помни, что я буду… мы будем за тебя переживать.

— Мне тоже жаль, что не увижу вас, Сергей Витальевич и не скажу, как вы все мне дороги. Особенно вы. Я привязалась к вам и надеюсь на скорую встречу.

Он как-то притих, и не смело спросил:

— Ты оговорилась про меня или же я не ослышался?

— Нет. — Твердо сказала я. — Вы не ошиблись. Вы мне очень дороги, товарищ генерал.

Тут я вдруг всхлипнула:

— Возвращайся скорее, Сережа! Я очень скучаю!

За трубкой воцарилась мертвая тишина. Потом резкий вздох:

— Я тоже, моя дорогая девочка! Я тоже очень!

Он задыхался от счастья, как впрочем, и я.

— До свидания! — Быстро скомкала я разговор и бросила трубку на аппарат, даже не услышав ответ.

Я смотрела на телефон и всё ждала, что он перезвонит, но тот молчал. Вздохнув, пошла в кухню и увидев Глашу, сидящую за столом с недопитым чаем, разревелась. Она подскочила:

— Он что, тебя обидел? — вскричала она.

— Нет-нет! — утирала я слезы и улыбалась. — Наоборот, сказал, что скучает.

— Эх, ты, малышка! Всё-то тебе слезы! Радоваться надо, что любит!

— Про любит — не сказал! — Подняла я на неё счастливые глаза.

— Любит-любит! Раз звонит и спрашивает и еще наказы дает. Давно я его таким не видела. Помолодел даже. И всё для тебя. Цени!

— Я и так ценю и его и всех вас. И люблю.

— Мы тебя тоже! — прижала она мою голову к своему животу и поцеловала в волосы.

* * *

Через три дня я впервые перешагнула порог своего института. Народу было много и разного как студентов, так и сопровождающих. Шум стоял приличный и на улице и в самом здании.

Я еле нашла ту самую аудиторию, где должно состояться наше первое знакомство. У входа стояла толпа молодежи. Они оживленно болтали, смеялись, вскрикивали, приветствуя своих знакомых. Я увидела в той толпе и Машу. Она с радостным криком бросилась мне навстречу и закружила в объятиях.

— Как ты здесь? Поступила? Или кого сопровождаешь?

— Тебя ищу! — засмеялась я. — Поступила, правда пока только кандидатом. Так что будем учиться вместе.

Она вскрикнула от радости и поцеловала меня в щеку.

— Молодец! Отлично! А где будешь жить? Всё там же у генерала?

— Да там же, — ответила я, слегка смутившись. — Где еще. Снимать не могу, мало денег. Общагу не дадут. Так что воспользуюсь милостью товарища моего отца.

— Да и правильно, — подтвердила она мои слова. — А поступление он тоже организовал?

— Да, — честно ответила и посмотрела ей в глаза. — Ты же не осуждаешь меня?

— Нет-нет! — вскрикнула она. — Разве можно. Тем более и сдала ты хорошо. Так что вполне можешь учиться.

Тут прозвенел звонок, и все бросились в аудиторию. Мы тоже вошли и сели с краю. Курс был большим. В основном девчонки, но на четверть все же были и ребята. Вошли двое, как мы узнали позже — декан и куратор, по местному воспитатель, помощник декана. Он высокий, средних лет мужчина с холодным лицом барина, одетый по моде и она — женщина таких же лет с выправкой комиссарши гражданской войны.

— Ей бы еще кожаную тужурку и наган сбоку! — хихикнула я про себя. — А так вылитая! Даже стрижка в каре и волосы за ушами!

Декан поздравил всех с поступлением, рассказал немного о самом ВУЗе, о его истории и назвал несколько известных фамилий, бывших студентами этого учебного заведения, потом пожелал нам всем брать с них пример и стать такими же значимыми в жизни. Ушел под аплодисменты, передав бразды правления в руки куратора-помощницы. Она также пожелала нам успехов и начала отвечать на вопросы, которые посыпались со всех сторон. Спрашивали о стипендии, о местах в общежитии, о возможности дополнительных занятий по физкультуре и спорту, о сельхозработах. Мне, по сути, было все более-менее понятно, так как опыт имелся из прошлой жизни. Заинтересовали некоторые вопросы быта и денежного содержания. Это стоило запомнить на будущее, так, на всякий случай. Потом начались деления на группы. Курс разделился на четыре по пятнадцать человек. Выбрали старосту в каждой. Я предложила Машу, и её одобрили, так как потом она рассказала мне, все девчонки были из ее комнаты, почти половина, а остальные примкнули за ними будучи знакомыми. Были еще двое ребят. Те, как мне показалось, пошли за своими симпатиями, скорее всего.

По окончании мы с Машей искали комитет комсомола, чтобы встать на учет. Там тоже стояла толпа. Дождавшись своей очереди, заплатили членские взносы вперед и просроченные за лето. Узнали, что комсорг будет только один всего курса и назначен самим комитетом, а по группам позже изберутся его помощники, которые и будут доводить до каждого правила и собирать взносы.

С моей подачи, обследовали здание на предмет библиотеки, читального зала, лингафонных кабинетов и конечно столовой. Там мы задержались, рассматривая помещение и его ассортимент. Здесь тоже было полно и студентов и преподов. В буфете я увидела салаты из овощей, пирожки, кексы, и песочные коржики. А еще чай и кофе с молоком. Были там и бутерброды с сыром и колбасой, которые тут же расхватывались проголодавшейся молодежью.

Над всем этим залом, довольно большим и светлым, витал запах выпечки и кофе. Но не такой, как в моем времени, а какой-то казенный, что ли. Так пахли общественные столовые в бытность моей молодости, которую я уже и подзабыла. Шум стоял соответствующий из голосов, стуков подносов, шарканьем ног.

Мы не стали ничего брать, лишь посмотрели цены и обстановку, сделав для себя определенные выводы.

Поняв и приняв всё, вышли на улицу, и пошли бродить по Москве. Она рассказывала мне про себя, как устроилась, и я приходила в ужас, от ее рассказа. Особенно про общежитие. Комната на восемь человек, кровати с продавленными сетками, плохо пахнувшими матрасами и подушками, и белье, влажное и серое от частых стирок хозяйственным мылом. Душ в конце коридора и очереди, так что умыться или сходить в туалет просто сложно, особенно по утрам и вечерам, когда все собираются вместе после учебы. Кухня одна на всю девчачью половину. Вторая душевая и кухня на половине парней по другую сторону от центральной лестницы.

Девчонки разные, с разными характерами и склонностями. Многие из провинции, так что на полном собственном обеспечении. Тем более что вырвались из-под опеки родителей и теперь вдыхают свободу полной грудью, то есть приходят поздно, громко разговаривают, когда другие уже легли.

— Некоторые даже ссорятся из-за мелочей и это неприятно, — рассказывала мне Маша. — А некоторые так даже пытаются вменить свои правила, то есть все общее, как в детдоме — вещи, еда, книги. Мы, большинство, не согласны и на этом было покончено. Хотя я как-то застала двоих, которые хотели открыть чемодан одной местной, москвички. Та хорошо одета и видимо имела такие же вещи. Устроила им разнос, обещала сообщить старшей по общежитию. Они слезно просили прощения и обещали больше такого не делать. Я понимаю, девчонки молодые, хочется одеться и не выглядеть провинциалкой. При том тут еще и мальчики и столица. Все вокруг говорит о больших возможностях для юных девиц в поисках приличной пары и реально остаться в Москве. Но не до такой же степени! В кухнях тоже грязно, девчонки не хотят убирать за собой, ругаются, особенно кто постарше курсом. В общем, бедлам! И ты хочешь туда? — Повернулась она ко мне и строго взглянула.

Я чуть не поперхнулась мороженым. Не об этом сейчас думала, я просто слушала ее, не вникая в обстоятельства. Да и зачем! Пока живу в комфорте и довольстве, а что будет потом, то будет потом.

— Да я и не думала пока, — слизнула я слой мороженого, которое уже почти растаяло в руке. — Кто знает, что будет к концу семестра. Там посмотрим. Пока меня не выгоняют и я благодарна им за это. Очень хорошие и добрые люди. Приняли меня как родную. Особенно Глаша, домработница генерала. Водителя Иваныча ты видела, а вот сам хозяин воспитанный и благородный человек. Как-нибудь я приглашу тебя к нам в гости. Думаю, что тебе понравятся они все.

Она повернула голову и кивнула, так обыденно, будто была у меня не раз и всё уже знала. Я смотрела на неё и думала, что ее крепкая фигурка ниже меня ростом со светлыми волосами и серыми глазами «истинной арийки», в общем, была симпатичной, если бы не строгий и какой-то хмурый взгляд, который не располагал к легкому знакомству или флирту. Одета была просто — ситцевое платье в мелкий цветочек, носки и босоножки. Волосы густые и длинные были заплетены в две косы и уложены на затылке, скрепленные тусклой лентой. В руках держала неизменный атрибут студента — чемоданчик. То есть весь её образ говорил о том, что она приехала учиться и ей некогда заниматься чувственными вопросами. Отличница, комсомолка, хотя и из немецкой среды, среды обрусевших немцев, поселившихся в Поволжье еще в конце восемнадцатого века. Уж сколько в ней было немецкой крови — вопрос, а вот чувашей или мордвы могло быть больше. Она к тому же была старше многих в группе, и мне импонировали её серьезность и какая-то хваткость, чего никогда не было у меня. Она как тот грибок боровичок стояла на земле плотно и спокойно.

Так болтая обо всем, мы дошли до метро и разъехались в разные стороны. Предварительно я дала ей телефон и попросила сообщить мне во сколько мы будем отъезжать, так как кураторша не дала нам прямой ответ. Все зависело от автохозяйства, которое выделяет автобусы для этой цели. Да и адрес колхоза тоже пока был неизвестен.

Я спешила домой в приподнятом настроении. Во-первых, там меня ждала Глаша с рассказом о моем первом дне, а во-вторых звонок Сергея Витальевича или Сережи, как я называла его про себя. Вскочив в подъезд, я наткнулась на любопытное лицо консьержки.

— А, вот и наша студентка! — Уперлась она руками в костлявые бока. — А что же без авто? Или уже не возят девочку туда и обратно?

— Не ваше дело! — грубо бросила ей и побежала наверх.

— Ах, какая грубиянка! Вот пожалуюсь генералу. То-то он тебя шуганет. А то прижилась в чужой квартире!

Я уже не слушала её, вставляя ключ в двери. Ворвалась в коридор:

— Глаша! — закричала я, бросая портфель на столик в прихожей. — Я пришла!

Из кухни, вытирая фартуком руки, выглянула Глаша.

— А! Уже пришла. Мой руки, буду тебя кормить, — улыбнулась она.

Я пробежала в туалетную комнату и взглянула на себя в зеркало. Тут же стоял одеколон генерала. Взяв в руки, вдохнула запах и улыбнулась — так пахло от него, это был его запах. Как называется, я не знала, но что он французский, могла понять по этикетке.

— Обязательно спрошу как-нибудь.

Глаша слушала меня внимательно и даже комментировала, когда я рассказывала ей обо всем, что произошло и даже про Машу. Она, конечно, подтвердила, что обязательно надо привести, раз я нашла себе подружку.

Целый вечер я ждала телефонного звонка, но так и не дождалась. Легла спать расстроенная, на что Глаша успокаивала меня, говоря, что занят и не может вырваться.

— Может даже в поле, в палатках живут. Где там телефоны. Завтра и позвонит, вот увидишь.

Весь следующий день мы посвятили сборам. Глаша достала откуда-то огромный вещмешок, куда заложила свои кирзовые сапоги, на размер больше моих, сказав, что надену носки и все будет нормально.

— Кирза проверенный войной атрибут солдата — не промокает. Ноги будут в тепле, и сама не простынешь.

Свернула и перетянула для надежности веревкой ватник. Где только взяла! А еще отрезала и подшила плащ палатку Иваныча. С капюшоном.

— От дождя — первое дело, — говорила она, отводя мои руки. — Потом спасибо скажешь. А уж свои вещи сложи, какие хочешь. Только не бери много, все равно не нужны будут. Увидишь. Не на вечеринку чай едешь, на работу, да еще и в осень. Всякая погода будет, а тротуаров там нету — сплошная грязь и лужи.

Я вспомнила свою молодость и тамошние работы в колхозе. Жили мы в пионерском лагере, в комнатах теплых и светлых. Кормили нас хорошо, даже развлекали танцами и кино каждый день. Чем здесь будут баловать, не знала, но судя по хмурому Глашиному лицу, не надеялась на прежнюю жизнь.

Вечером тоже не было звонка. Я просидела у телефона несколько часов. Даже плакала. Глаша успокаивала и вздыхала. Прижимая голову к своему мягкому животу и целуя в волосы, приговаривала:

— Все будет хорошо, девочка моя. Он помнит и тоже страдает, вот увидишь, когда вернется. Еще смеяться вместе будите.

Уже поздно ночью я написала ему сумбурное письмо о своих чувствах. Спала плохо, просыпалась часто и вздыхала. Тяжесть лежала на сердце:

— Что случилось? Почему молчит? Иваныч тоже. Как я поеду с таким грузом?

* * *

Утро было серым и безрадостным. Быстро оделась, позавтракала только ради Глаши, еле впихнув в себя омлет и кружку какао с бутербродом. Оделась в свой спортивный костюм, что купила в ГУМе, а под него блузку с коротким рукавом, если будет жарко. Пока утренняя прохлада держалась сравнительно долго. У подъезда уже стояло такси, которое Глаша заказала еще вчера. Спустилась сама со мной и затолкала в багажник мешок, а корзинку со снедью поставила на заднее сидение. В руках у меня был двухлитровый термос, китайского производства. Расцеловав в обе щеки, смахнула слезу и тайком перекрестила.

— Ну, с Богом! — сказала она. — Напиши, как доедешь и устроишься. Я передам нашим.

Она не стала говорить кому именно, так как в дверях подъезда уже стояла любопытная консьержка и с удивлением рассматривала эту картину.

— Вот она сейчас нарвется на отчаявшуюся Глашу и получит по мордасам! — Почему-то подумала я и одернула сама себя. — Да что с тобой, старушка! Что-то ты злая стала. Или расстроенная?

Я видела, как махала мне Глаша и утирала слезы. Мне тоже было нехорошо, будто прощалась с нею. И вновь одернула себя.

— А мамка-то плачет! — вдруг повернулся ко мне водитель. — Далече едешь-то?

— В колхоз. Картошку копать! — сердито ответила я и отвернулась.

— Студентка значит, — констатировал он факт, будто знал что-то. — Какие из вас колхозники! — хмыкнул он жалостливо. — Беда одна. Не столько собираете, сколько потом оставляете! Эх, ма!

Я не ответила на его слова, так как знала, что он прав — собиратели из нас аховые. Ведь мы не получим ни денег, ни привилегий, только что необходимость лишних рук, чтобы продукт в земле не остался. Своих-то не хватает. Молодежь стремится в город, а другие остались на войне. Обмелели села и деревни людьми, вот и гоняют студентов на выручку. Посадить посадят, а выкопать да сложить — это уж другие пусть потрудятся.

— Нет хозяина на земле! — подумала я и вздохнула.

Ехали достаточно долго. Успели за это время и наговориться и насмеяться. Маша рассказывала, как они с девчонками закупали вещи для работы, продукты на первое время. Особенно сладкое: печенье и конфеты. Хвалила, что я взяла термос, мол, будет чай горячий в поле, ели глашины пирожки всем автобусом, даже водителю досталось.

Ехали долго, часа два. За это время и поели и попели и даже охрипли. Но настроения не убавилось, как я поглядела на шалившую молодежь — их радостный смех на каждую незначительную шутку, на каждый дурацкий выкрик. Ветерок обдувал разгоряченные лица и рвал волосы. Солнце уже подходило к полудневному стоянию и вокруг совсем не ощущалось начало осени — небо голубое, светИло яркое, тучки редкие и травка зеленая. Только скошенные поля да стоячие темные подсолнухи, говорили о конце лета.

Скоро дорога свернула, и мы покатили по гравию. Автобус натужно ревел и шуршал шинами. Вдали показались строения и, взгромоздившись на пригорок, увидели внизу раскинувшийся поселок с лесными колками. А вокруг поля. поля…поля. Лихо въехали на развилку дорог, и увидела надпись синем по белому — «Совхоз Ленинский луч». Это было место нашего трудового десанта. В автобусе разом все замерли и приникли к окнам. Машина въехала в поселок и покатила по утрамбованной дороге, а потом и немного по кривому асфальту прямо к зданию местного совхозного управления. Остановились на небольшой площадке перед приземистым каменным зданием с флагом на крыше и невысоким крыльцом. Из среднего автобуса выпрыгнул парень, невысокого роста и быстрым шагом направился к входящей двери.

— Кто это? — спросила я, у Маши.

— А, это! — выглянула она и увидев парня равнодушно пожала плечами. — По-моему кто-то из деканата. Сопровождающий, вероятно.

Я продолжала смотреть в окно, а некоторые наши девчонки уже просили водителя открыть двери. Он хмыкнул, но открыл. Гомонящей гурьбой вывалились на площадку. За нами и другие повалили из двух автобусов. Уже над всей площадкой слышался смех, выкрики и суета. Я решила тоже выйти, но тут на крыльцо вышли тот самый парень и с ним три женщины среднего возраста, одетых в цветастые платья и с косынками на голове. Наш сопровождающий крикнул, чтобы все вернулись в машины, и остался стоять, переговариваясь с вышедшими женщинами. Потом махнул рукой на автобусы, и они разделились — каждая пошла к своему. Одна из них вошла к нам, и мы затихли глядя на нее.

— Здравствуйте, молодежь! — улыбнулась она и поправила сбившийся платок на голове. — Меня зовут Серафима Степановна и я ваш бригадир. И командир. — Тут она вновь улыбнулась. — Сейчас мы поедем на полевой стан, где вы и будите помогать нам с уборкой урожая. Сразу хочу сказать, что мы специально оборудовали под вас вагончиками и всем остальным для проживания. От основной усадьбы далековато, так что будем следить друг за другом в случае болезни или другой какой напасти. Тьфу-тьфу!

Тут она сплюнула и засмеялась.

— А вообще-то вы не первые у нас работаете. Так что милости просим.

Она подошла к водителю и наклонилась к нему. Тот кивнул в ответ и машина поехала. Ребята уже притихли и лишь изредка переглядывались и перебрасывались фразами. Наши автобусы разъехались на повороте — мы поехали прямо, двое других направо и налево.

— Прямо пойдешь — коня потеряешь! — вспомнились мне слова из сказки, и я усмехнулась. — Ну, если под конем подразумевать автобус, то мы уже приехали, как я погляжу. Или нет?

Теперь машина продвигалась по укатанной дороге без покрытия, и я подумала, что при сильных или затяжных дождях здесь не проехать, ни пройти. Ехали еще несколько километров и вновь свернули, потом еще раз и за небольшим леском открылось нам поле, чуть вспаханное плугом. На отвалах виднелась ботва с каким-то овощем.

— Морковка! — ахнула я громко и все уставились в окна.

— Точно она! — послышались веселые голоса.

Вдали виднелся полевой стан, и дорога вывела нас на утрамбованную площадку. Мы высыпали из автобуса и с интересом рассматривали окружающие строения, где нам придется жить и работать. Бригадирша двинулась к кучке женщин и мужчин, что стояли поодаль и наблюдали за нашим приездом. Выгрузив вещи из автобуса, мы огляделись. Вокруг утоптанной площадки стояли дощатые вагончики на колесах, подпертые увесистыми булыжниками. Их было четыре. Три под жилье и один под кабинет-склад. В центре, под крепким деревянным навесом стоял большой стол с лавками и светильником под потолком. В кустах, неподалеку оборудована уборная на две двери М и Ж. У края площадки, ближе к конторскому вагончику, столб с фонарем. У распаханной межи стоял трактор с поднятым плугом. Справа от конторки находился также под навесом стол для готовки и железная печь, на которой стояли бидоны и большие кастрюли. Рядом и под столом ящики, видимо с посудой и продуктами.

Четверо женщин и мужчина, в комбинезоне и в кепке с очками над козырьком, были работниками совхоза и членами бригады Серафимы Степановны. Они смотрели на нас с интересом. Тракторист курил папиросу. На вид ему было лет тридцать-тридцать пять. Женщины в таком же возрасте или постарше. Одна из них в синем халате держала в руках половник и помахивала им. Видимо она была кухаркой или как они тут говорят — стряпуха. Они о чем-то переговаривались глядя, как мы кучковались и не знали, что делать. Из конторки спустилась бригадирша и подошла к нам.

— Кто из вас старшая? То есть староста? — выкрикнула она, оглядывая нас.

— Я! — Вперед вышла Маша.

— Бери своих девочек и веди их в те вагончики, что с краю. Разместишь своих девчонок по шесть человек. Я забираю ваших четверых парней, и мы проходим в третий. Как разместитесь, выходите к столу, будем есть и разговаривать. Отвечу на ваши вопросы.

Мы подхватили свои мешки и чемоданы и бросились занимать места. Вагончики были узкие и состояли из прямой комнаты, в виде ящика с одним небольшим окном. Там были сколочены нары двухэтажные, которые стояли по стенам и небольшой стол с двумя табуретами. Я заняла одну из нижних коек, бросив мешок на матрас. Верхнее место заняла для Маши, так прямо и сказала. Девчонки пожали плечами и заняли остальные. Всего нас было двенадцать нашей группы и четверо пришлые, из другой, но из комнаты Маши не было никого. Видимо они решили здесь пожить отдельно от глаз старосты. Вошла Маша и позвала всех получить белье у бригадирши. Мы стайкой бросились за нею. У лесенки конторки уже собрались все наши и смеялись, рассказывая, как устроились. Получив под расписку белье и одеяло, бросились вновь в вагончики. Устроившись, по одному вышли к центральному столу. Там уже распоряжались три женщины. Они ставили на стол миски с борщом и раскладывали ложки и кружки с компотом из сухофруктов. Хлеб, нарезанный большими ломтями, лежал навалом прямо на столе. Тут же стояла кружка с крупной солью. Мы кинулись к дымящимся мискам, от которых вкусно пахло, и принялись, есть со смехом, с выкриками. Готовка была простая и сытная. Убрав со стола, бригадирша положила руки на стол и внимательно оглядела всех присутствующих.

— Ребята! — начала она звонким голосом. — Вас шестнадцать — четыре парня и двенадцать девочек. Из них разделитесь на три группы по четыре человека. К вам будет приставлен один из парней и одна из моих помощниц. Она будет главной в вашей группе. Катя, Зоя и Фрося. — Называла она их по имени и те привставали и склоняли голову. — Тракториста зовут Виктор, и он будет ночевать с мальчиками. К тому же остается тут за охрану сторожем. Женщины будут уезжать домой в поселок вечером и возвращаться утром на машине, которая будет привозить продукты и увозить морковку. Я понятно объясняю?

— А вы с нами будите? — спросила одна из нашего вагончика, темненькая девушка по имени Лена.

— Нет. Я буду только иногда контролировать вас и вашу работу. Уезжать будут мои помощницы. У нас домА и семьи в поселке, — улыбнулась она.

— А у нас будут какие-то ежедневные нормы? — Тут уже я вступила со своим вопросом.

— Да, конечно, — утвердительно кивнула бригадирша. — Вам все расскажут мои помощницы.

— Мы все время тут будем жить? А кино привезут? А мыться как? А когда мы закончим работу? А в поселок мы сможем съездить? Письма отправить — где и как? А в магазин купить?

Вопросы посыпались как из рога изобилия. Бригадирша хорошо подготовилась или и раньше занималась с такими же студентами. Её ответы были краткими и основательными. Так мы узнали, что раз в неделю нас будут вывозить в поселок на такой же машине, что прикреплена к бригаде, и там будет нам и почта и магазин и даже баня. Кино не привезут сюда, и жить нам придется здесь все три недели нашей рабочей практики. Все развлечения только в совхозе. И кино там же. В конце работ нам напишут характеристику для института с оценкой наших успехов.

Так я узнала, что адрес простой — Московская область совхоз «Ленинский луч». До востребования. Этот совхоз снабжал жителей столицы овощами и был не единственным в области. Другие группы собирали картошку и капусту. Нам досталась морковь. Как и что делать узнаем уже завтра, а сегодня мы развлекались, осматривались и пристраивались. У кухарки, которую звали тетя Нюра, и которая была лет пятидесяти, мы узнали, что каждая группа будет выделять ей в помощницы каждый день по одному человеку — для мытья посуды, чистки овощей и подачи на стол. Сейчас вызвалась одна из другого вагончика. Нюра кивнула ей и поманила показывать, что надо делать. С ней прошли еще некоторые девочки и я. Мне было любопытно посмотреть. Стряпуха показывала ящики с посудой, с хлебом и крупами. А также коробки с тушенкой мясной и рыбной. Здесь же были сахар и специи.

— Завозят всё раз в неделю, — рассказывала она. — Которая будет помощница должна встать раньше остальных и поставить кастрюлю и бидон для чая. Поможет затопить тракторист Виктор. Дрова наколет, тяжесть подымет. Сами не таскайте. Надорветесь.

Мы внимательно слушали и понимали, что не хочется вставать раньше остальных, но близость к кухне радовала. Всё же лишняя миска или же какая вкусняшка будет твоя.

Сидели долго после сытного ужина — макароны с тушенкой и чай с сахаром. А ещё девчонки вытащили свои припасы пачки печенья и бублики с конфетами. Их также сгрузили в общий ящик под охрану кухарки Нюры. Так решили на общем собрании, уже после того, как женщины уехали на совхозном грузовике. Виктор ушел к своему трактору, пока светло что-то там подделать на завтра, его обступили мальчишки, а мы убрали посуду и сели играть в лото. Тут же присели и мальчики и разобрали домино. Из развлечений были только книги, что привезли с собой, да Игры — домино, шахматы-шашки. Гитары не было в нашей группе, так что песни будем петь под тра-ля-ля.

Первую ночь провели спокойно, если так можно сказать. Спали как убитые. Я сказала себе, чтобы приснился мне генерал, но проснувшись, не помнила: был или не был. Умывшись, поели кашу пшенную с тушенкой и чай с печеньем. Я попросила налить чай мне в термос. Нюра удивилась, но налила. Переодевшись в тканевые шаровары и спортивные тапки, надела блузку с коротким рукавом, а сверху накинула курточку из парусины, что нашла в чемодане. Все-таки по утрам уже было прохладно.

Вскоре приехал грузовик и привез наших командирш. Все гуртом двинулись на поля. Виктор вдали урчал трактором, а мы сгрудились у кромки большого поля. Каждой группе дали по две гряды, которые тянулись, как говорится "отсюда и до горизонта". Нам показали, что мы должны делать — подкопанную морковь вытаскивать из борозды и складывать в вЁдра. Потом носить их к мешкам, которые будут таскать мальчишки, и складывать у обочины. К концу дня приедут машины и заберут собранный овощ. Я поняла сразу, что работа тяжелая. Морковь не вся выкопана, плуг проходил неровно, срезАл и сам овощ и не подкапывал его иной раз. Приходилось тащить за вершок и не всегда это удавалось. Приходилось морковь раскачивать и потом дергать.

Руки после первого дня болели страшно, как и всё тело. Хотелось упасть на кровать и забыться сном. Но надо было и умыться, и почиститься от влажной земли, и поесть. Обедать приходили на стан сами и отдыхали два часа. Потом вновь до самого вечера таскали ведра и мешки. Помощницы тщательно фиксировали каждый мешок и следили за чистотой уборки на поле.

К концу недели мы уже ненавидели эту морковь, однообразную готовку и очень хотелось цивилизации и бани. А мне почту, куда я рассчитывала попасть сразу же по приезду в поселок. Еще ранее я написала письмо Глаше, вложив в него записку генералу. И теперь с нетерпением ждала ответа.

Потихоньку втянулись с работой и уже могли вечерами и поболтать и сыграть в игры. Я в основном читала томик стихов Кедрина, а когда меня попросили что-либо прочесть из него, так устроили вечер поэзии. Девчонки читали стихи, потом мы пели песни. Я прочла им стихи Есенина, которые не приветствовался и не был запрещен.

— Белая береза под моим окном

Принакрылась снегом, точно серебром.

На пушистых ветках, светлою каймой,

Распустились кисти белой бахромой…

Читала я, а ребята притихли и слушали с интересом. Даже Виктор присоединился к нам, присев за стол. Он редко сидел с нами, чаще спал, ведь ему приходилось ночью еще и сторожить. А здесь пришел и слушал, чуть прикрыв глаза. Я читала и читала. Помнила многое наизусть — Кедрина, Блока, Некрасова, Пушкина. Уж ли мне учительнице не знать отрывки из «Евгения Онегина» или Лермонтовскую лирику! Всё по программе старших классов!

Маша во все глаза наблюдала за мной и согласно кивала, будто подтверждала правильность моего выступления. Утром ко мне подошел Виктор и попросил книжку стихов Кедрина почитать. Так ему запали мои любимые «Зодчие». Я дала. Он обернул её в газетку и читал по ночам. Я как-то заметила его за этим занятием, когда встала по нужде. Усмехнувшись про себя, поняла, что не задушить в народе тягу к прекрасному, к Родине — имя которой Русь.

Нас забрали после завтрака. Погода пока баловала — было тепло и сухо.

Итак сегодня мы ехали в поселок.

К почте я подходила со сжатым сердцем. Всё внутри тряслось от напряжения — будет ли письмо!

Одноэтажное зданьице с синим ящиком на передней створке двери и было почтовым отделением. Быстро взбежав по лестнице, вошла в полумрак помещения. Там была толчея из наших студентов. Всем нужно было срочно отправить или получить. Я встала в очередь, прижав к груди паспорт. Вскоре передо мной оказалось бледное лицо немолодой женщины в круглых очках с уставшими глазами.

— Валентине Малышевой. До востребования. — Протянула я ей свой документ.

Та взяла, мельком глянула и придвинула продолговатый ящичек с письмами. Пробежав пальцами по верхушкам, остановилась, скосила глаза на мой паспорт, сверяясь, и вытащила письмо. Вложив в документ, протянула и негромко сказала:

— Следующий!

Я подхватила и бросилась к окну. Письмо было от Глаши. Быстро вскрыла и пробежала глазами, выискивая известие о генерале. Увидела строчку, что с ним всё в порядке, резко выдохнула, зажмурилась, и начала читать уже медленно. Глаша писала, что скучает, что считает дни моего возвращения.

— ВареньЯ наварила. Твое тоже и получилось очень даже ничего. — Писала она корявым почерком малограмотной женщины. — А Сергей Витальич позвонил в этот же день и очень огорчался, что не успел до того, как ты уехала. Всё расспросил: как себя чувствовала, что говорила, как отправила. Я ему всё и обсказала, что ты огорчалась, даже плакала, что не позвонил, что собрала, как приказывали, что уже получила письмо с адресом и записку для вас. Он приказал не читать, а положить на стол, мол, Иваныч приедет и заберет. Про себя сказал, что остается еще до конца месяца, так как идут испытания, и он не сможет приехать, а письмо сам напишет тебе. Так что жди.

Я читала её каракули, и слезы умиления катились по щекам. Только здесь я поняла, как они стали мне дороги и как по ним скучаю. Купив конверт, тут же коротко ответила на письмо и бросила в почтовый ящик, а Глашино положила во внутренний карман куртки. Теперь на лице моем было спокойствие и улыбка.

Маша, которая искала меня, подбежала с вопросом:

— Ну, как?

— Все хорошо! — кивнула я. — Все просто замечательно, подруга!

И закружила её вокруг себя, схватив за плечи. Она засмеялась вместе со мной, и подхватив друг друга под локти, мы побежали по дороге прямиком в сельпо, большой магазин, состоящий из нескольких отделов: продовольственных товаров, промышленных и хозтоваров. Два часа мы провели в стенах этого образчика послевоенного строительства. Высокое крыльцо, стеклянные витрины и улыбчивые продавщицы. Наша студенческая братия тоже здесь была, сметая шумливой волной с прилавка пряники и печенье, вафли и лимонад, конфеты, шоколад и даже сахар. Девчонки стремилась накупить побольше сладкого, а ребята покупали папиросы и вино. Во время работы не разрешалось пить, но сейчас был законный выходной и поэтому решили оторваться по полной. Некоторые уже были навеселе и громко переговаривались. Их молодые мордахи раскраснелись, а глаза сияли весельем.

— Ну, будут сегодня дела в поселке! — Почему-то подумала я, глядя, как они шумной гурьбой вываливаются из магазина. — Как бы не столкнулись с местными парнями.

Я поделилась с Машей своими наблюдениями, на что она мне сказала, что своих предупредила и строго спросит. И спросит обязательно! Её побаивались и не хотели связываться, после одного инцидента, когда она выговорила парню не из нашей группы, но сейчас работавшему с нами, что распускать руки, последнее дело. Он как-то попытался прижать за углом вагончика нашу бледную «немочь» Лену, к которой все относились с жалостью и помогали ей, как могли и в быту и в работе на полях. Она была хилой, бледной и малосильной. Норму не выполняла и от этого страдала и плакала. Мы как могли, успокаивали её и помогали. Она же была ко всем открыта и щедра, могла отдать последнюю рубашку, как говорится. Этот срамнИк пожелал задрать ей платье, пользуясь её наивом. Маша мельком увидела вялое сопротивление девушки и её сморщенное от страдания лицо. Оторвала «охальника» от девушки и врезала ему в нос со всей силой. Её крепкая фигура и твердый кулак сделали свое дело и с тех пор мальчишки стали её побаиваться, а Лена сделалась её тенью, не отходила ни на шаг. Вот и сейчас она бегом спускалась со ступеней магазина, неся в авоське три бутылки лимонада, кружок колбасы и булку хлеба. Мы примостились на скамейке недалеко и принялись перекусывать. Обеда-то не было, и поесть негде. Все так и делали. То здесь, то там мы видели группки ребят торопливо поедающих купленные продукты. Разделив кружок колбасы на три части, и открыв бутылки с ситро, мы смеялись, перемалывая косточки всему, а попросту сплетничали.

Подошли наши девчонки, позвали в местную баню. Дружной гурьбой побежали её искать и нашли по скоплению студентов нашего курса, что работали в других бригадах. У них-то и узнали, что те были на капусте и на свекле. Я даже рассмеялась, когда услышала:

— Прямо хоть борщ вари!

Девчонки, что стояли рядом, услышав мою реплику, тоже захохотали. Так и прозвали наш отряд «борщевиками» с моей подачи, как узнали потом, уже в институте.

Баня была по-советски стандартной, какой читала и видела в кино: каменное здание, одноэтажное, с прихожей и кассой, с разделами на мужскую и женскую половину. Уже по приходу запахло влагой и мылом. Почему-то хозяйственным. Или мне так показалось? Мы не платили, это входило в оплату за работу, и сразу вошли в предбанник. Там находились кабинки, где можно было раздеться, и стояли длинные лавки. Уже пахло основательно общественной баней, и было жарко. Сложив вещи, прихватили заранее заготовленные мылки-мочалки и вошли в саму моечную. Она была приличной в объеме: высокие потолки, небольшие окна под самой крышей, в середине лавки из темной от воды древесины и по окружности такие же с кранами в стене и оцинкованными тазами с ручками. В углу душ. В зале было гулко от голосов, стуков тазов и тугих струй воды. Под ногами каменный пол со сливами.

Я была впервые в таком месте, и мне было и любопытно и как-то неловко видеть обнаженные тела. И хотя здесь были только наши девчонки, все же я пока не ощущала себя молодой — мое тело и мои мозги не соединились полностью, не слились, чтобы чувствовать единое целое и не делать каждый раз себе установку, что ты не в прежнем привычном теле старушенции, а в молодом, при том симпатичном. Особенно сейчас, среди таких же юных тел своих однокурсниц. Я взяла себя в руки, чтобы не слишком выделяться стеснениями и начала повторять все действия Маши. Она привычным взглядом окинула помещение и потянула меня за собой. Лена с нами хвостом.

— Там тазы. — махнула она в сторону стоящих пустых емкостей на лавке в углу. — Берем и ищем место.

Взяв по одному из тазов, наполнили кипятком и прошли к незанятой лавке. Она вылила кипяток на неё и кивнула мне, чтобы я повторила за ней. Лена сама делала, без приглашений. Видимо ей, как и Маше, были знакомы такие общественные бани.

— Так надо. Мало ли что. — ответила она на вопрошающий взгляд.

Потом мы наполнили обычной водой свои тазы и принялись мыться, помогая друг другу в мытье волос и спины. Ополаскивали и смеялись.

Другие девчонки уже даже разыгрались, поливали друг друга холодной водой, вскрикивали и ругались. Мы же с Машей и Леной ждали очереди в душ, чтобы ополоснуться и уже выходить в предбанник. На всё это баловство смотрели — она осуждающе, я и Лена с интересом, но не принимали участия. Не хотелось оставаться дольше, так как там было душно и жарко и еще даже скользко от мыла и воды. Всё, по-старчески, боялась, что упаду. Потом грустно смеялась. Про себя, конечно. Да-а-а! Ещё ой, как далеко мне до этого преображения! Вот мозги все-таки преобладают над телом, чтобы мне не говорили!

Быстро вытеревшись, оделись в чистое, сложив в мешок пожитки и выбрались на улицу. Там присели в сторонке на скамейки под кустами боярышника, отдохнуть да просушить волосы. Вокруг тоже сидели парни и девушки разговаривали и смеялись. Я наблюдала за ними и также улыбалась, чувствуя свое тело, чистое и молодое. И радость заполнила меня: и от того, что получила весть о Сереже… Сергее Витальевиче, и от того, что понемногу всё же сливаюсь с предложенным телом. Расчесала волосы, уже слегка подсохшие на свежем ветерке и потянулась от удовольствия:

— Хорошо-то как! Айда, побродим по поселку? А, Маш? Ты как? Лен?

— А пошли! — поддержали они меня. — Там обещали и кино нам показать. Специально днем.

Мы пошли осматривать поселок и двинулись по центральной улице. Рядом со школой был детсад, а поодаль клуб. Туда-то и направились мы, соблазнившись объявлением, что будут показывать комедийный фильм «Укротительница тигров».

Я слышала об этом фильме еще в свое время, но не видела. Там наравне с известными советскими актерами играла знаменитая дрессировщица тигров Маргарита Назарова. О ней я читала в инете много разноречивой информации от её несостоятельности, как дрессировщицы до великой укротительницы, которой нет пока равных в мире. Тем не менее, фильм с ее участием я видела еще в детстве и тоже комедию с тиграми «Полосатый рейс». Там снимались известные в дальнейшем молодые Евгений Леонов и Алиса Фрейндлих, впоследствии, моя любимая актриса. А уж знаменитый диалог не забывается в народе:

«— Кто это там плывет?

— Где?

— Да вот там пловцы, в полосатых купальниках?»

(тигры плывут в море к пляжу с отдыхающими и когда они выйдут на берег…Что твориться будет!)

И все это дрессировка Маргариты Назаровой и её мужа, постановщика и режиссера трюков и программ, тоже дрессировщика, который и погиб от тигров. Здесь же она выступила в роли дублерши главной героини. Я могла бы многое рассказать об этой необыкновенной женщине, но побоялась, что будут удивлены такой моей осведомленностью. Не могу же я им сказать, что вся эта информация из моего компьютера!

Фильм понравился, и мы потом долго обсуждали его, когда ехали обратно. Особенно любовные перипетии главных героев. И тут разошлись во мнениях: одни считали, что надо было оставаться с Петей, потому что он молод и давно знаком, другие, что с Федором, потому что красив и еще спортсмен, и бывший офицер. Всё еще в фаворе были фронтовики, хотя и прошло больше десяти лет со дня победы.

Я слушала их и думала, а как бы они оценили мою заинтересованность пожилым генералом? Осудили или приняли? У них же был стереотип, что мужчина рядом должен был быть не старше чем лет на пять-шесть, а уж ежели на десять и выше, что это нечто чуждое советскому человеку, особенно девушке, комсомолке. Я помнила реплику, сказанную как-то на одном из телемостов в начале девяностых — «в Союзе секса нет!» Эта фраза стала знАковой в наше время, и мы еще долго смеялись над нею. Теперь же я смогла в полной мере осознать смысл этой фразы, её основательность и значимость в то время. И это было чистой правдой. Так думали многие советские люди — и мужчины и женщины. Так они были воспитаны. Наверное, в том была и логика — стране нужны были крепкие дети, рожденные от молодых родителей, воспитанные ими строителями коммунизма.

Приехали как раз к ужину. Девчонки делились впечатлениями, а мальчишки все-таки притащили вино и распили его вместе с Виктором за вагончиком, чтобы не попадаться нам на глаза. Кроме того, он тоже вернулся с нами и притащил с собой патефон с пластинками. Все очень обрадовались и тут же начались танцы. Эти четверо парней были в ударе — приглашали по очереди веселившихся довольных девчонок и они не отказывались. Я же следила за музыкой, Маша за порядком и поэтому не танцевали. Да нас и не приглашали почему-то. Видно её за характер, а меня, потому что Виктор не отходил ни на шаг. Он то подавал мне пластинки, то крутил ручку патефона. И, в конце концов, я сама его пригласила, объявив «белый танец». Он смутился, но взял меня за руку. Мы танцевали несколько танцев, и он не отпускал меня, опекал и развлекал, как мог.

Невысокий, крепкий мужичок лет тридцати, темноволосый и темноглазый, он был вдовцом с маленькой дочерью и матерью, которая работала в детском саду няней, как он потом мне рассказывал, когда все разошлись, а мы остались вдвоем за столом. Его жена умерла родами, не спасли. С тех самых пор он и «холостякует.» В период уборки работает «на две ставки» — трактористом и сторожем.

— А что же ты не нашел себе какую либо женщину? — удивилась я, глядя на его симпатичное лицо. — Вон сколько молодок в поселке. Да и девушек.

— Сердце молчит пока. — Он как-то смутился, глядя настороженно мне в глаза.

Я вдруг поняла, что он хочет что-то спросить и этот вопрос может мне не понравиться. Согласившись с ним, пожелала спокойной ночи и быстро покинула навес, убежав в вагончик к спящим подругам. Потихоньку легла и все прокручивала слова и взгляды этого деревенского тракториста. Нет, он, конечно, мне был не нужен, и заводить шашни с ним я не хотела, но вот где-то в душе шевельнулся ком и вдруг растаял, когда я вспомнила голубые глаза и сильные пальцы генерала, их прикосновения ласковые и в то же время уверенные. А еще жадные губы и нежные поцелуи. Аж, мороз по коже! Так было замечательно!

Повернувшись на бок, постаралась уснуть, но всё чудился мне тот, кто запал в мое сердце и душу.

Только что из этого получится?

Утром встала рано, так как по расписанию было мое дежурство. Выскочила из вагончика и бросилась к умывальнику, что висел на столбе недалеко от уборной. Проходя мимо кухонного навеса, увидела Виктора и мельком поздоровалась, промчавшись за одеванием. Сегодня я не пойду в поле — моя рабочая площадка кухня и все, что с ней связано. Кухарка приедет позже, со всеми и поэтому я сама решила сделать завтрак. Осмотрев оставшиеся продукты, которые лежали под замком во время нашего отсутствия, я поняла, что разносолов не будет — та же каша и те же консервы. Решила сделать гречку с тушенкой и чай с листом смородины, что натаскала в поселке, а также с сушками, которые купили мы с Машей для всех, когда складывались для покупки сладостей к общему столу. Таким образом, мы решили обеспечить всю группу кондитеркой: конфетами, вафлями, сушками и баранками. Но каждый себе тоже купил. Мы не осуждали, так как полагали, что нужно хоть в этом быть самостоятельным и свободным в выборе и предпочтении. В отделе магазина продавались еще и пирожки с вареньем и яблоками, кексы и плюшки с творогом. Все, конечно, для приезжих, для нас, как объяснила нам Серафима Степановна. Местные женщины подкармливали голодных студентов, скрашивая их нелегкий быт без домашних разносолов. Хотя и в общаге было мало что поесть. Но сообща можно было не голодать.

Тут показался и Виктор с охапкой дров, наколотых за вагончиком. Там лежали чурки, и слышался звук топора. Он закинул полено и посмотрел на меня.

— Решила сама приготовить? Справишься?

— А то! — ухмыльнулась я, думая про себя, что умение мое из прошлого, а не той семнадцатилетней девчушки, что стоит у тебя перед глазами.

Он в удивлении вскинул брови и улыбнулся. Помогал во всем: открывал банки, выставлял миски и кружки на стол, резал хлеб. Вскоре появились и первые заспанные девчонки, а за ними и парни. Они жадно втягивали носами воздух, пробегая мимо кухни, и перекрикивались с девчонками. Те смеялись и брызгали в них водой из умывальника. Молодость, как ни говори!

Собравшись за столом, дружно принялись за еду и уже пили чай, когда услышали звук мотора, и показалась машина с нашими звеньевыми, кухаркой и продуктами на следующую неделю. Они тоже присоединились к нам пить чай и выложили свои пироги и варенья в банках.

— Ну-ну! — Быстро убирала тетя Нюра со стола угощение. — К вечеру припрячу! Нечего наедаться на работу!

Виктор завел трактор и уехал на дальнюю делянку, а ребята ушли вместе со своими командиршами.

Еще долго слышались их голоса в утреннем светлом дне середины сентября.

Эта неделя подарила нам начало настоящей осени — пошли дожди. Целых два дня. Правда они не были затяжными, с переменами, но похолодало и развезло. Грязь была везде, а в поле особенно.

Я переоделась в сапоги от Глаши, так удачно пришедшие мне по ноге вместе с теплыми носками, а также в плащ палатку от Иваныча. Вначале было неудобно, но потом приспособилась и даже радовалась такому подарку судьбы. Многие девчонки мокли под мелким дождичком, что моросил с остановками. И когда сквозь тучи проглядывало солнышко, все кругом превращалось в веселое озорство природы, предупреждающее нас, что осень — это серьезно. Даже становилось жарко. Мы снимали свои плащи-куртки и оставались в одних майках, а ребята даже загорали, раздевшись до пояса. Все работали дружно и четко. Уже установился режим и структура рабочего дня за ту неделю, и мы втянулись в ритм и даже ускорились. Теперь собирали не как ранее до половины кузова машины, а почти полную. Мешки, которыми наполнялись нашими ребятами, оставались тут же, а вот в кузов забрасывали морковь без упаковки, то есть навалом. Потом, где-то на базах, их сгружали и сортировали. Морковь теперь была грязной, с землей, и такую потом продавали в магазинах. Не то, что мы брали в своем времени чистенькую, запакованную, да еще и хмурились и возмущались, если видели неряшливо оформленный пакет. Да-а-а! Всё познается в сравнении.

Вечерами ребята еле успевали умыться и поесть, сразу же валились спать. В эти дни в наших вагончиках было холодно и влажно. Правда за день всё же выветривалось и подсыхало, но уже по утрам мы поеживались от осенней прохлады, когда бежали по мокрым делам и в туалет. Вода за ночь остывала и была ужасно холодной. Стол под навесом немного разбух от мороси и стал влажным и темным. Сидеть на лавках было некомфортно, и мы уже не засиживались надолго. Если только не вопросы необходимые для решения на следующий день. А это были либо про планы работ, либо по быту. Попросили у Серафимы Степановны привезти нам еще по одному одеялу и советовались, как быть, если похолодает еще больше, а главное сушить отсыревшие постели.

— Так недолго и простуду подхватить. — жаловалась я Маше, после очередного мокрого дня. — Нужно подумать на счет буржуек, что ли.

Бригадирша обещала подумать и привезти еще одеял. Но до конца этой недели стояла солнечная и тихая погода. Мы вновь повеселели и опять собирались у навеса с патефоном и танцами. Одни играли в игры, другие слушали музыку. Иногда даже танцевали, если не очень уставали. Хотя молодые тела быстро адаптировались к трудностям сельской работы и находили силы на отдых и веселье.

Виктор не отставал от меня и уже все это заметили, а он и не скрывал, что ухаживает за мной. Только мне-то было не нужно такое его внимание. Оно несколько тяготило, а уйти от этого не могла, просто некуда. Кругом поля! Пару раз он ловил меня за кустами и пытался поцеловать. Я один раз не смогла увернуться, почувствовав сильный обхват сзади и неожиданность, позволив ему сделать ненужный поцелуй, и не вопила от страха, чтобы только никто не видел и не понял, а во второй, просто сильно оттолкнула и пригрозила, что получит по роже! Так и сказала! Пусть это было грубо, но зато действенно, как оказалось. Больше ко мне он не приставал, только смотрел тоскливо и курил. Маша была в курсе этих похождений и советовала мне держаться от него подальше.

— Мало ли что он задумает, — шептала она, гладя меня по плечу, когда я сидела, скукожившись после первого поцелуя, — а то еще и изнасилует. Кто их знает, этих деревенских ухажеров. Тем более здесь, вдали от поселка. Ты смотри, будь осторожна.

И я пошла ва-банк — сказала то, что должна была сказать не кисейная барышня, столичная студентка, а вполне самостоятельная девка, которой не нравится такое обращение. Да и он сам не нравился. Но сказала это не при всех, а ему одному. Он оценил и принял, но иногда я ловила на себе его внимательный взгляд и даже вздохи, особенно, когда просил с ним потанцевать. Я не отказывала, но делала это только один тур. Чтобы не так заметно было.

Следующий выходной ждала с нетерпением. Я была уверена, что письмо от генерала меня дожидается на почте. Так и случилось. Я пулей выскочила из помещения, сжимая долгожданный конверт в руке. Села на лавочку под кустом, чтобы никто не мешал, так как тут же толпились и гомонили другие студенты, и принялась читать.

Сейчас впервые увидела его почерк, и это было первое его послание ко мне. Уже много позже я сразу же узнавала его руку уже на конверте и даже предполагала, о чем он пишет. Теперь читала первые строки о его чувстве ко мне. Я полагала и знала, что бумага всё стерпит, но как могла она сдержать такие слова, которые мне не говорил еще пока никто, да и вряд ли скажет! Какие это были строки невозможно пересказать кратко, да и незачем, просто мне стало понятно, что он любит меня и я для него последняя «лебединая песня». А может и единственная! По крайней мере, я чувствовала себя именно такой.

Перечитав еще раз медленно, будто смакуя, потом сжала листок и задумалась. Чем же теперь обернется наша будущая встреча? Одно дело писать, другое видеть и находиться рядом, смотреть в глаза, жить в паре метров друг от друга. Это может кончиться только одним — нашей близостью и уже тогда этого не спрятать ни от кого. И что будет с нами? С его карьерой и моей учебой? И ему и мне придется нелегко и возможно даже сурово и жестко.

Я сидела молча, зажав в руке конверт, когда ко мне на лавку плюхнулись Машуня со своей тенью Ленкой. Они успели побывать в магазине, прикупить перекус и узнать о фильме, который будут крутить в клубе для нас. Он назывался «Разные судьбы», как рассказали они с восторгом, так как Лена видела его, а Маша и я не удосужились посмотреть. Она попыталась кое что пересказать, но Маша одернула её, сказав смеясь, что сами, мол, увидим. Я же просто вздрогнула от такого известия. Ведь в том фильме был тот самый романс, который пел мой генерал. Фильм был мне незнаком, слишком старый для моего времени, но сейчас я очень хотела его и увидеть и боялась, чем же он поразит меня. А что именно так и произойдет — не сомневалась.

Баня и перекус прошли как в угаре. Я вся горела желанием посмотреть фильм. Еще никогда я так не стремилась в кинотеатр, как этим днем! Еле дождалась! И мои страхи были не напрасными — я увидела то, что не должна была видеть — свою судьбу! То есть, те события, которые были показаны в этом кино, очень похожие на мои, только без жены героя романса. А вот слова, мысли и героини и окружающих, меня просто убили! Теперь я знала, как будут говорить и видеть наши с генералом отношения, если всё выльется наружу.

— «На каждый роток не накинешь платок!» — тут же вспомнились мне слова моей бабки, когда я жаловалась ей на сплетни, выходившие от моих школьных подруг. — Но ты будь выше. И запомни — «Стыд не дым — глаза не выест». Поговорят и замолкнут.

Многому она меня научила еще в юности, когда жизнь уже показала свои зубы. Теперь же мне предстояло увидеть их в этом времени. Единственное что могло нас спасти — это мой опыт прошлой жизни. На это теперь вся надежда.

Девчонки еще долго обсуждали такой разноречивый фильм, раскладывали его по частям и по полочкам, решив, что героиня сука и сволочь, когда наврала про мужа, а тот слишком мягкотел, что не смог дать отпор, что пара Соня и Степа молодцы и правильно живут, а вот композитор Рощин тварь еще та.

— Старик, а туда же! — восклицали мои сокурсницы. — А она? Дура и хищница! Правильно её назвал Рощин! Захотела всё и сразу! А потом металась от Феди к Степе, и к тому же композитору! Вот и осталась ни с чем! Так ей и надо!

То есть фильм захватил всех и даже мальчишки проходились по образу красивой актрисы нехорошим словом и девчонки их даже не останавливали, как всегда делали при матерке. Здесь всё было к месту!

И только Маша, искоса смотрела и помалкивала, понимая меня, догадываясь о моем к генералу отношении. Видимо её чуйка угадала и мои чувства к нему, и его внимание ко мне. Да только теперь, особенно после просмотра моего «будущего» состояния, она не могла ничего сказать и только отводила глаза от попыток узнать её отношение ко всему этому балагану.

— Теперь и она не на моей стороне. — думала я, тоскливо. — Этот фильм сильный аргумент не в мою пользу.

Я стискивала зубы и говорила себе, что не позволю вмешиваться в свою судьбу ни студкомитету, ни комсомольской организации, как это было в кино. Я буду стойкой до конца! На этом и успокоилась и даже улыбалась всем, когда пошли шутки и подколки, как всегда, после бурного обсуждения.

Виктора уже не было с нами. В этот раз он остался в поселке. Его заменил тот самый тракторист, который был в прошлый раз вместо него сторожем на стане, когда мы уезжали в совхоз. Виктор появился тогда с патефоном, а тот уехал с той же машиной, что привезла нас. И сегодня мы уже не слушали пластинки и не танцевали, а вечером после ужина вновь пошли споры по фильму. Мне было неловко, и я ушла спать. Там, в вагончике, спрятала письмо, прочитав его еще несколько раз. Уснула не сразу, только после того, как за стеной начался дождь.

— Завтра опять будет слякоть. — мелькнула мысль перед самым провалом в темноту.

Всю ночь лил холодный дождь и даже с утра не прекращался. В вагончик прокралась влага и холод. Мы едва согревались под двумя одеялами. Вставать не хотелось. Но Маша подняла нас всех и меня в том числе. Я после муторной ночи, еле открыла глаза. Но вспомнив, что надо помогать подруге, вскочила и с бодрым припевом:

— «Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля, просыпается с рассветом вся советская земля. Холодок бежит за ворот, шум на улице слышней, с добрым утром милый город, сердце Родины моей». — пела я во весь голос.

Девчонки ворчали на меня, но вставали и заправляли свои теплые постели. Приведя себя в порядок, мы сели завтракать под тот же не унимавшийся дождь. Было зябко и мокро. На площадке появились лужи, и почва уже здесь размякла.

— Как же будет в поле? — вяло думала я, попивая горячий чай. — Я-то ладно, в сапогах и плащ палатке. А девчонки?

Некоторые вовсе были в легких курточках и тонких трикотажных штанах, и еще в спортивных матерчатых тапках, вместо ботинок или же сапог. Маша осмотрела притихших сокурсниц и решила двум девочкам остаться на помощь кухарке, так как их обувь не вызывала сомнений, что промокнет тут же, не доходя даже до участка. Все остальные понуро поплелись за звеньевыми, которые смотрели на свое воинство с сомнением и сочувствием.

— Сегодня норма будет урезана. Работаем до обеда, если дождь не прекратится.

Так и случилось — дождь не закончился даже до обеда. Развезло так, что ног невозможно было вытащить из той размокшей почвы, которая уже лежала в отвалах после прохождения трактором с новым водителем. Это был взрослый мужчина лет за сорок, и звали дядя Паша. Так он нам представился еще ранее, в первый свой приезд.

Многие уже окончили свою работу по сборке моркови и сидели под одним плащом, который одолжил им этот тракторист. Как замерзшие воробьи они прижались друг к другу и едва переговаривались синими от холода губами. Я, Маша и некоторые другие девчонки были одеты соответственно, скорее те, кто из сел и деревень. Им был известен труд в поле осенью и поэтому их экипировка напоминала нашу. Но основа была все же городской и они оделись как на пикник, то есть, не думая об осенней распутице.

— Всё! — сказала я Маше, когда мы пили чай из моего термоса и поили этих замерзших девчушек. — Абзац! Простуда им обеспечена!

Маша кивнула, соглашаясь. Ленка тоже была собрана по-летнему, но мы её кое-как обрядили: я дала ей куртку из парусины с капюшоном, а Маша теплую кофту. На ноги она надела её же полуботинки, на два размера больше, с моей парой шерстяных носков, что положила мне Глаша. Остальных тоже необходимо было переодеть, но во что?

На следующий день сморкались и кашляли уже половина группы девчонок и один парень. Тот вообще слег с температурой, как определила я, когда осмотрела его по просьбе самих парней. Оставила им в вагончике и аспирин и термос с горячим чаем, чем должны поить ночью заболевшего товарища. Так что утром мы едва дождались приезда бригадирши с еще одеялами и плащами от дождя. Звеньевые привезли с собой и ватники, и сапоги для мальчишек и резиновые боты с калошами для девчонок. Кое-как экипировались и вновь вышли в поле. Теперь было более-менее веселей, вчерашнего дня, да и дождик перестал идти. Подул теплый ветер и подсушил почву. Настроение повысилось. Работа продолжилась. К вечеру мы еле доползли до стана уставшие, но довольные. Поужинав, даже остались поболтать и поиграть в игры. Музыки правда не было, но и без неё было чем развлечься. Заболевший парень Петя, благодаря моим лекарствам и горячего питья, оклемался и благодарил меня, обещая быть моим должником. Я отмахивалась от него и говорила, что надо заниматься спортом и одеваться с умом.

— Есть одеваться с умом! — козырнул он, и все рассмеялись. Опять было весело.

А вот утро нам подарило первые заморозки. Когда мы выскочили из остуженных за ночь вагончиков, то поразились инею на еще зеленых кустах и тонкому ледку на еще не высохших лужах. Как-будто сама погода нам говорила, что пора и по домам, хотя осталось еще несколько дней до окончания нашего «трудового подвига».

Сегодня особенно было ужасно на поле — ветер был морозным и пронизывающим. Даже мне в ватнике было очень холодно, а как же девчонкам в их тонких курточках и вязаных джемперах и кофтах! Опять некоторые уже слегли окончательно. Среди них оказалась и Машина тень — немочь Ленка. У неё началась ангина с высокой температурой. Мы всю ночь по очереди дежурили рядом и поили её горячей водой. Я скормила ей последний аспирин и дала еще и стрептоцид, как посоветовала Маша, имеющая опыт такой же болячки у себя. Это конечно не антибиотик, но может убивать стафилококк. Я поняла по её рассказам о собственном лечении ангины, которым она страдала с детства. Так что общими усилиями, мы вытянули Лену из температуры. Горло было красным, отекшим, глотать ей было больно, и она постоянно спала, вплоть до нашего отъезда, который был просто фееричным. Для меня особенно, потому что за мной генерал прислал военный ГАЗ-69 с водителем… Иванычем!

А произошло это утром, в тот день, когда мы должны были уже уезжать совсем. Там нас должны ждать автобусы, привозившие сюда в начале. Когда нас выгрузили из грузовика с вещами на парковке перед поселковым советом, то я увидела Иваныча и бросилась к нему с вопросом:

— Что случилось? — испугавшись неожиданного его появления. Паника накрыла меня с головой. Я уже не соображала ничего, кроме страха за кого-то из домашних. Но увидев улыбающееся лицо старшины, еле успокоилась и поцеловала его в щеку. Тот обрадовано взял мои вещи и показал на машину:

— Сергей Витальевич приказали доставить в целости. Вот и ждал тебя. Глаша в нетерпении, вся извелась, думая, как бы ты не заболела. Как чувствуешь себя?

Успокоив его, пошла за ним и, увидев этот военный «джип» советского образца, поняла, что смогу взять с собой еще несколько человек. С Машей отобрали «самых болящих» и конечно Ленку с Петей, кого лечила еще ранее. Таким образом, в машине вместе со мной было восемь человек, с вещами соответственно. Маша отправилась сообщить бригадирше Серафиме, что мы отправимся самостоятельно, а я отозвав в сторону Иваныча, спросила про генерала, думая, что он дома, но тут же огорчилась, так как старшина приехал один, чтобы забрать вещи для него и отвезти на полигон, где тот будет еще две недели.

— Он написал тебе письмо. — И протянул мне конверт.

Я схватила и тут же принялась читать, пока Маша отсутствовала, а другие усаживались в машину. Иваныч помогал им приспосабливать вещи сзади сидений.

Генерал писал, что продолжается его командировка и когда закончится, не знает никто. Потом ему необходимо будет еще осмотреть некоторые «детали» изобретения на заводе. Именно тАк написал, но я поняла, что это сплавы, о которых он мне рассказывал, а уж потом будет дома до самого нового года. Обещал позвонить обязательно, как только я приеду домой. И ни слова о чувствах. Все строго лаконично и по-деловому. Видимо все остальное оставил на телефонные переговоры.

Маша прибежала и сообщила, что можно выезжать, и мы поехали, оставляя позади жадные и завистливые взгляды остальных студентов. Автобусы мы встретили через час нашего выезда. Они следовали нам навстречу и опаздывали.

— Бедные ребята! — тихо вздыхала я.

Даже в этом они были ущемлены. В поселке сейчас было ветрено и холодно на открытой площадке перед зданиями. Кое-кто прятался в коридорах Совета, но слишком их было много и толпились они, подпирая стены озябшие и простуженные.

— Нам повезло. — сказала Маша, выглядывая из окошка машины. — Спасибо твоему…родным.

Она не произнесла «генералу» и я была ей благодарна. Ни к чему было им знать, почему мнЕ и вдруг такой экскорт. Я объяснила, что это все по просьбе моего отца, вот и откликнулся его друг такой заботой. Иваныч понимающе улыбался в усы, а Маша кивала моим словам.

Машина шла быстро и через час мы уже въезжали в столицу. Завезли ребят в общагу, а сами двинулись домой. Я быстро взбежала по лестнице, едва поздоровавшись с консьержкой, оставив Иваныча отвечать на её каверзные вопросы.

У дверей меня уже ждала Глаша, и я с разбегу влетела в её объятия.

Два часа я отмокала в ванной и потом обедала с Глашиными пирожками. Все было так вкусно и сытно, что я уже осоловело глядела на неё и Иваныча, а мои глаза закрывались от полного расслабления. Они отправили меня спать. Я рухнула на чистые сухие простыни, укутавшись в теплое одеяло и тут же уснула. Спала до самого вечера и очнулась, когда за окном было темно, и стучал в стекла дождь. Теперь он был мне не страшен, даже приветствовался, как уютное сопровождение моего сна.

Потянулась с удовольствием и сразу же вспомнила, что пора вставать и ждать телефонного звонка. Быстро оделась и вышла в коридор. Было полутемно, и только из кухни сочился слабый свет и слышался разговор. Голоса принадлежали Глаше и Иванычу. Я подкралась, чтобы подслушать и потом словно прилипла к притолоке — они говорили обо мне и генерале. Глаша, судя по разговору, была на моей стороне, а Иваныч сомневался за мои юные годы.

— Она же еще совсем ребенок! — бубнил он. — Чего только хозяин изобразил, что у неё тоже к нему чувство! Как можно поставить их рядом? Чудно!

— Что ты понимаешь в любви! — Осаживала его Глаша. — Она же любит его, и я это видела. Её не нужны его положения и деньги, ей нужен он сам. Уж в этом меня не обмануть! А вот с возрастом, так это как посмотреть!

— Как это посмотреть? — удивился Иваныч. — Куда смотреть?

— А ты в глаза её когда-нибудь смотрел? А рассуждения её слышал? Вооот! Да она смотрит как взрослая женщина и говорит как опытная, прожившая жизнь! Иной раз мне страшно становится, как погляжу ей в глаза. Аж, мороз по коже!

— Чудится тебе всякое, Глафира Ивановна! Крестись почаще! Девчонка и девчонка и есть! А вот хозяин…

Он не договорил, что именно хозяин, как громко зазвенел телефонный звонок и я опамятовала от подслушки, кинулась опрометью в кабинет и включила верхний свет. Подлетела к аппарату и схватила трубку.

— Алло?

— С вами будет говорить N….cк. — Прозвучал женский голос междугороднего сообщения.

И тут же взволнованный генеральский:

— Алло! Алло! Это ты, Валюша!

— Я! Это я, Сергей Витальевич!

— Здравствуй, моя девочка! Как я рад услышать твой голос! Как твои дела?

— У меня все нормально. Сегодня приехала. Спасибо вам от меня и от наших ребят.

И начала рассказ о прошедшей сельхозработе и приезде Иваныча. Он слушал и не перебивал. По ту сторону трубки было так тихо, что я останавливалась и переспрашивала, здесь ли он.

— Здесь я, Валечка. Слушаю тебя, милая.

И вся загорелась от его бархатного ласкового голоса, от слов, от тихого дыхания в трубку. Когда закончила, то он сразу же попросил описать более подробно в письме. Сам же обещал написать уже на домашний адрес. Говорил, что очень скучает и рвется ко мне. Я, слушая его, замирала и даже слегка стонала. Давно не слышала такого, если не сказать — никогда! Да и разве услышишь в наше время предложения, в которых нет слова «люблю», но всЁ ему подчинятся! Всё, о чем он говорил и спрашивал! Я ловила его интонацию, придыхание, манеру произношения и всё это было про любовь!

— Валюша? — услышала его взволнованный голос. — Ты там?

— Да-да! — вздрогнула я, и тут же выдохнула воздух, который давил мне на грудь. Так замечталась. — Я здесь, Сергей Витальевич! Здесь!

Он помолчал.

— А можешь мне сказать «ты» и по имени? — спросил он тихо. — Как тогда!

Я притихла, вспоминая тот эпизод и мой сегодняшний страх, страх за него, за себя и сказала, криво улыбаясь:

— Это невозможно, Сергей Витальевич. И простите тот мой странный порыв. Что-то на меня нашло тогда.

Я замолчала, молчал и он. Потом услышала тяжелый вздох:

— Ну, ничего, Валентина, бывает. — Тут его голос поник и он попросил позвать Иваныча и Глашу.

Я повернулась идти, как заметила тут же внимательные глаза моих домашних Глаши и Иваныча. Оказывается они стояли у меня за спиной.

— Вас! — Протянула им навстречу трубку, а сама расстроенная вышла в коридор. Там прислонилась к двери спиной и слушала весь разговор. Что говорил генерал, не поняла, так как на его вопросы слышался часто ответ: «Да, конечно» или «Хорошо, сделаю». О чем спрашивал и просил, я не знала, но видела напряженные их лица и короткие ответы. Потом Иваныч положил трубку и, взглянув на меня, отвел глаза.

— Сергей Витальевич простился со всеми. — сказал он глухо.

Я стояла, раскрыв глаза, не понимая, почему он не позвал меня и даже не простился лично. Глаша, увидев мое удивление, подошла и обняла.

— Скоро напишет. Не горюй! Время уже кончалось, вот и не подозвал тебя.

Я кивнула, соглашаясь, а потом меня прорвало, и я бросилась к себе в комнату. Там, уткнувшись в подушку, разревелась отчаянно. То ли нервы сдали, то ли усталость добила, но слезы было не остановить. Ко мне никто не посмел войти, видимо понимая, что они будут лишними. Я должна была просто выплакаться.

Вскоре слезы высохли. Я лежала и думала, что правильно всё сделала, не дав ему надежду. Себе тоже, отрезая путь к его чувствам.

— Пусть. — Ввдыхала я. — Пусть думает, что это девчачья блажь. Только я не буду той самой «мелкой хищницей», как в фильме, про которую скажут, чтО мне нужно от пожилого генерала. Ведь не объяснить никому, что он мне запал в душу, что я просто влюбилась! И это надолго, если не навсегда!

Я села на кровати, утерла глаза и сказала себе сурово:

— Надо идти к своим и делать всё, что обычно делают молоденькие вертихвостки, то есть веселиться и посылать всех нА! У меня впереди институт, учеба, юные друзья. Надо вливаться в студенческий коллектив. А генерал? Что ж! Пока его нет рядом, а потом посмотрим. Мне бы дотянуть до окончания семестра! И чтобы зачислили!

Три недели прошли на бегу — институт, транспорт, дом и обратно. А еще библиотека, читалка, контрольные. Успевала только с Глашей перемолвиться парой слов и спать! Устала и физически и морально. Очень многое мне уже не нравилось в поведении моих сокурсников, в преподавании, в организации лекций. То ли сказывался мой старческий максимализм, то ли разность мозгов и тела. В группе меня считали гордячкой, глядя на наши отношения с Машей.

Вообще простой человек начальство никогда не любит, особенно, когда находится в маленьком коллективе. Почему-то считает того чуть ли не выскочкой и даже доносчиком вышестоящему начальству. Вот и Машу так считали, особенно после того, как стали выбирать комсорга группы. Она предложила мою кандидатуру и её поддержала только половина, другая же была против, и только Петя почему-то воздержался. Он потом каялся передо мной, просил прощения, но я заткнула ему рот, поцеловав прямо в губы. Он опешил:

— Ты это чего?

— Тебе спасибо. Если бы ты поднял руку, то я бы сейчас была зависимым человеком, а так я свободна! Поэтому ты мой герой!

Он, понял это по-своему и начал за мной ухаживать. Я была не против, еще и потому, что начались распространяться сплетни про меня и генерала, то есть про его покровительство. Всё это нам приносила «в клювике» вездесущая Ленка, "тень старосты", как уже прозвали её и свои в группе и даже на курсе. Я была расстроена, но не пыталась даже опровергать такие слухи.

— Пусть так. — думала я. — Лишь бы не копнули глубже.

А зависть она и есть зависть. Почему бы и не позлословить? Живу в достатке, с удобствами, то есть горя не знаю. И всё потому что генерала окручиваю, хочу выскочить замуж, чтобы это всё получить: и прописку и квартиру и привилегии, уж не говоря о деньгах. Все понимали, что такое удается не каждому, и завидовали смертно! Считай, жар-птицу за хвост поймала!

Так думали многие девчонки из группы, особенно после того, как увидели машину в совхозе за мной присланную специально. Да и слышали наши разговоры с Иванычем в это время о генерале. И хотя я спрашивала без проявления личного интереса, вроде как по такту, а восприняли иначе, как порок и распущенность.

За Машу я была спокойна, а вот за легкомысленную «тень» сомневалась. Та еще девчонка и уж очень легка на язык. И ведь не обидишься, все с языка слетает, не потому что завистлива или зла, а просто болтлива. Зато и ей выбалтывали последние новости. Я всегда сторонилась таких людей, даже в своем мире, и старалась не иметь с ними дел, но Маша взяла над ней шефство, как я видела и поэтому просто терпела, но была предельно осторожна, как бы та не оказала и мне «медвежью услугу» что-либо проболтаться про мои чувства и генеральские. Поэтому даже с Машей перестала говорить на эту тему, да она и не спрашивала, так как была занята постоянно. И поэтому мой поцелуй с мальчишкой, да еще и совхозные дела с заботой о нем же, дали простор уже нашим отношениям, оставив генерала. Об этом теперь болтали и в группе и даже на курсе.

В общем, как говорится — «без меня меня женили». Тот же был не против, а я перестала прятаться и принимала его несмелые ухаживания. Это был мой щит, на всякий случай. На свидания он меня пока не приглашал, но портфель носил, очередь в столовой занимал, садился рядом в аудиториях на общих лекциях. К нему присоединился еще один парень из их комнаты, который оказывал знаки внимания Маше, но та не замечала или просто игнорировала их. Ленка завертела такой роман обо всём этом за нашими спинами, что мы пришли в шок, когда об этом узнали. Тогда чуть её не побили, но с тем пор она язык-то и прикусила, но это уже было позже. А сейчас с «доброй» руки старосты и подруги, меня избрали в редколлегию курсовой стенгазеты.

Помня ещё с подготовки к экзаменам, что я хорошо владею словом и грамотностью, Маша удружила мне общественную нагрузку — писать статьи и проверять грамотность всей газеты. Я была вначале сердита на неё, но она уверила, что это поможет меня выделить при зачислении, так как моя кандидатура будет скреплена еще и полезной работой для института.

— Знаешь, подружка, — сказала она после на моё сердитое «фи», — потом тебе не надо будет доказывать свою полезность и значимость. Да и «комиссарша» тоже одобрила твою кандидатуру, прочитав характеристику от бригадирши из совхоза, где та указала на твое серьезное отношение к работе и быту. Так что ты должна меня благодарить, а не хмуриться. К тому же твои отметки еще и по вступительным экзаменам она тоже учла. Так что принимайся за работу, комсомолка Малышева.

Я вначале расстроилась, но подумав, поняла, что в этом она была права и, засучив рукава, принялась налаживать курсовую газету. Меня за мое рвение назначили главным редактором, то есть, полностью повесив на меня всю работу. Но помнив свою комсомольскую юность, я тоже была не лыком шита, назначила себе двоих помощников, одним из которых был тот же Петя. Он был рад всё делать рядом и поэтому всю хозяйственную работу выполнял беспрекословно: доставал бумагу и краски, бегал по группам за ответственными по написанию заметок. Иногда даже страшил их вылетом из института, когда те сопротивлялись писать и прятались от его вездесущего ока. Эти разборки он делал с тем самым парнем, по имени Толя, который и был его приятелем по общаге. Ради благосклонного взгляда Маши он готов был и звезду с неба достать, не то чтобы кого-то прижать и потребовать выполнения общественного наказа.

На комитете комсомола курса, я предложила назвать нашу стенгазету «Комсомольский прожектор». Меня хором поддержали, когда я объяснила, что там будут не только обычные статьи из жизни ребят, но и юмористические и если придется даже сатирические, где будем «клеймить позором» тех, кто не достоин звания советского студента и комсомольца: лентяев и уклоняющихся от общественных нагрузок, а также грубиянов и забияк.

Вспомнив, как делалось это в мое время, я хотела и здесь быть немного впереди, поставив эксперимент за свободное волеизъявление в пределах одной маленькой группы целого большого и известного института. Если такой опыт свободомыслия будет оценен и пройдет, то следующий этап «хрущевской оттепели», а именно фестиваль, о котором уже начали говорить, будет целым глотком свободного воздуха в стране и в политике иняза.

И моя задумка была первой ласточкой в институте. Её заметили. Около газеты толпились не только наши студенты, но и с других факультетов тоже. Даже оценил её и наш харизматичный декан. На общем собрании курса похвалили нашу редколлегию за работу над газетой и отметили мою персональную деятельность.

— Ну, вот, — смеялась Маша, глядя на смущенную меня, — я же говорила, что ты сможешь. Считай ты уже студентка. А ещё и твои успехи в учебе тебе подфартят. Так что, благодари меня. Я жду!

Я поцеловала её в щеку и пригласила к нам в гости. Тем более что и Глаша хотела с ней познакомиться. Ведь я всегда рассказывала ей за ужином, что и как шли мои дела. Она уже знала заочно всех моих друзей и приятелей, даже Петю, всех преподавателей и их характеристики в моем исполнении, даже «комиссарши» и самого декана, и поэтому согласилась принять Машу в гости, обещая угостить своими фирменными пирогами и пирожками, которые так нравились той ранее.

Маша согласилась и еще потому, что я призналась ей в своем отношении к генералу. Мне очень хотелось услышать её мнение как подруги, как молодой серьезной девушки. Я естественно не говорила, что сама в чужом теле, но что-то чужеродное она замечала и удивлялась, правда молча. Зато я по её глазам определяла свои промахи и старалась исправиться, дабы она не поняла то самое несоответствие тела и головы, за которое я так боялась. Ведь могли счесть душевным заболеванием или просто сумасшествием. Так что моё откровение как-то смягчило или немного отворило ей дверцу в мою скрытность и в то же время удовлетворило её пониманием моих взрослых чувств к генералу. Я даже решилась ей прочитать последнее письмо от него, дабы привлечь на свою сторону, если что и случится в будущем.

Машу я встретила у метро. Она, смеясь, рассказывала, как её атаковала приставучая Ленка, с вопросом куда мол «намылилась» и собиралась сопровождать.

— Еле отвязалась! Вот приставучая! Как банный лист к заднице!

Я смеялась вместе с ней, представляя лицо той, которую лишили такой информации. Она бы точно не отстала, и пришлось бы вместо одной подруги принимать и её тень, а я этого не желала. Тогда уж точно не могла бы быть откровенной, так как мне очень нужен был её совет по поводу того, что, ежели, выплывет наружу, то, как будет реагировать молодое общество на мои чувства — как в фильме «Разные судьбы» или поймут и поддержат. Это меня серьезно мучило, после того, как я прочла первое письмо от генерала сразу же после нашего последнего разговора по телефону на эту животрепещущую тему. Он писал, что понимает меня, мои сомнения и мои чувства и раскаивается, что посмел ускорить события, обещая при этом больше не спрашивать, и постарается быть сдержанным. Но своих чувств ко мне не будет стесняться и в моей власти отвергнуть их или принять. В том и другом случае, он обязался быть предельно внимательным и не форсировать события. Просил простить его за откровенность и в заключении приписал, что его судьба теперь в моих руках.

— Вот что мне ответить, как ты думаешь? — подняла я глаза на серьезное лицо Маши, когда зачитала ей отрывки из письма, где было четко поставлен вопрос и нужно было ответить так же откровенно. Я же боялась. Боялась и не знала, что делать со своими чувствами, да и с той ситуацией, когда я полностью зависима от него: нет жилья, нет денег, чтобы его снять самой. К тому же еще неизвестно, примут ли меня в студентки, то есть, как сдам экзамены.

— Я не могу тебе советовать в этом случае. — отозвалась, помолчав, Маша. — В случае чувств, если ты к нему испытываешь. Как можно здесь мне решать. А вот в бытовом плане, тебе следует быть осторожной.

— То есть как это? — вскинулась я.

— А в том, что тебе некуда идти и надо дождаться окончания семестра. — Сказала она, спокойно и твердо глядя мне в глаза. — Это всё, — она обвела взглядом и рукой вокруг, — твое пристанище на время. Как только сдашь и тебя примут постоянно, сможешь, если захочешь, конечно, устроиться в общежитии и получать стипендию. Думаю, что и твои родные тебе также помогут, как только ты сообщишь о зачислении, как помогали ранее.

Она уже знала о моем сиротстве и расположении семьи маминого брата. Поэтому и была уверена, что те продолжат помогать и деньгами, как только узнают о моем окончательном устройстве в институте, как, впрочем, помогала и ей её семья. Я была внешне согласна с ней, но в душе сомневалась в их возможностях, потому что совсем не знала родных этой Валентины.

Письма, которые получала регулярно от тетки и от Славика, могли не соответствовать действительности. Хотя мой генерал уже помог устроить по моей просьбе брата в ближней танковой дивизии недалеко от Москвы, и я получила от них, да и от него письма полные благодарности, что Славик хорошо устроился и очень доволен этим. В своем письме тот еще и обещался, как только разрешат увольнительную, то обязательно встретится со мной. Этому я, честно говоря, вначале не обрадовалась. Уж совсем! Потому что не знала его в лицо! Но потом написала ему, чтобы прислал фото в армейской форме и вскоре получила. Теперь была во всеоружии, увидев стройного парня, очень на меня похожего. Видимо мать Валентины и её брат были схожи лицом.

— Еще бы увидеть фото дяди с тетей и совсем можно не волноваться. — Похвалила себя за сообразительность, думая, что уж у него-то наверняка есть их фото и скорее всего и наше общее. — Тогда буду спокойна.

Маша же обещала мне полную поддержку в моих бытовых вопросах, кроме личных. Так и сказала, чтобы я сама решала, что она тут не советчица. Я за это еще больше её зауважала и поняла, что уж она-то никогда не поступит гадко и всегда будет на моей стороне. К тому же я смогла, наконец, задать и ей такой же личный вопрос о том, свободно ли её сердце, на что она, краснея, сказала, что занято, только безответно, ибо он женат и даже есть ребенок. Кто и где живет заноза её сердца, я не стала спрашивать, да и она не стала распространяться.

Теперь я понимала её строгость и даже суровость по отношению к сокурсникам и другим молодым парням, пытающихся завести с ней близкие знакомства. Она не была холодной, как иногда прорывалось в словах той же Ленки, просто её сердце было занято. Наверно поэтому она понимала мои метания и сомнения также, как больно и тоскливо было ей самой. Я как могла, ответила сочувствием. Она приняла их, и мы тут же перевели разговор на другие темы

Вскоре были приглашены Глашей в столовую.

Маше еще ранее, я показывала квартиру генерала и та была поражена богатством обстановки и её масштабностью, теперь же она удивилась еще и едой, которую Глаша выставила на стол.

— Угощайтесь мои девочки! — радостно провозгласила она, поведя рукой над всем этим пиршеством. — Потом будите обсуждать свои молодые дела.

Сама тоже села с нами, как я просила ранее, чтобы Маша не терялась в новой обстановке. Да и ни к чему её было знать порядки генерала в этом вопросе. Хотя он уже пытался как-то смягчить свое отношение к прислуге тем, что пригласил ужинать вместе. Думаю, скорее из-за меня, так как он чувствовал мою скованность при обслуживании его Глашей и Иванычем. Это было не показное барство, просто так заведено еще с раннего детства и это въелось в его понимание о прислуге. Таковы были правила этого дома.

Сейчас мы сидели вместе и смеялись и ели. Всё было очень вкусно и сытно, чему искренне радовалась Глаша, глядя, как молоденькие девчушки с аппетитом поедают её готовку и при этом нахваливают и просят добавки.

После обеда мы помогали ей мыть посуду в кухне, куда Маша напросилась посмотреть газплиту, о которой слышала, но пока не видела в действии. Кроме этого восхищалась ванной и туалетом, обложенные цветной керамической плиткой, такой, какой она еще не видела, с ромбами и золотой каемкой по верху. Мне же было не в диковинку, а она просто ахала от красоты. Что ж! У неё тоже всё это будет впереди.

Мы рылись в книгах в кабинете генерала, и она расспрашивала про пианино, которое стояло в столовой. Поражалась тому, что на нем играет сам хозяин и завидовала, что не может слышать ни его игры, ни пения, в умении которого уже не сомневалась. А еще мы слушали пластинки современной эстрады и даже пару из классики.

Уже после ужина, она засобиралась в общежитие и была удивлена, что Глаша вызвала ей такси по спецзаказу, о котором я, честно говоря, и не знала. Оказывается, это можно было сделать, но по двойному тарифу. Ей, конечно, она не сказала, но я потом выведала и даже попыталась возместить сама, на что та сказала убрать деньги.

— Ты даже не понимаешь, как я счастлива сегодня! — убеждала она меня после отъезда подруги. — Я жила скучно, вечно ворчала на отсутствие живой души в квартире. А теперь вы наполнили её жизнью. А деньги — это всё пустое. Так что не обижай меня.

Я вздыхала и прятала улыбающееся лицо, потому что понимала её, как никто другой, вспоминая свои одинокие вечера и пустую квартиру.

Ложась спать, вспоминала кота и псинку которых, так внезапно, оставила и которые неизвестно где теперь находятся. Это, пожалуй, все мои прошлые заботы. Здесь же меня ожидала новая жизнь и новые хлопоты. Одно радовало, что я убедилась, что в лице Маши приобрела настоящего друга, кроме Глаши, конечно. Та была моей искренней наперсницей и соратницей.

— Уж у ней-то не нужно было спрашивать, как относиться к генералу. Она была полностью на нашей стороне, то есть на стороне наших чувств. — Вздыхала я, кутаясь в одеяло.

Письма, которые приходили за это время часто, почти через день, я зачитывала Глаше и та давала советы, если я спрашивала. Они были наивными, но искренними, ведь она любила и хозяина и меня. Её большое сердце болело за всё, что касалось близкого окружения, в которое входил и Иваныч. Я не задавала вопросы про их отношения, но видела, как прятала та свои письма. Не вмешивалась в их переписку и не требовала откровенности, полагая, что этому еще придет время.

Письма генерала поражали нежностью и участием во всем, о чем бы я не писала. Я делилась в ответах делами в институте, что происходило со мной и вообще вокруг, даже вниманием сокурсника Пети. Он же отвечал мне также правдиво и открыто обо всем, кроме работы. Очень скучал и рвался ко мне, и это я читала между строк. Уж опыт был, что и говорить! Сама же металась и плакала по ночам. Тосковала ужасно! Хотелось хотя бы увидеть, не то чтобы прижаться или даже поцеловать. И очень боялась прописать это в своих ответах, которые случались не часто, в связи с такой моей теперешней занятостью учебой и общественной нагрузкой.

Он же писал и писал, просто заваливал меня письмами. И я уже было привыкла к этому, как однажды получила странное письмо, в котором он сообщил, что пока не сможет мне писать, так ему предстоит другая командировка и еще не знает сколько времени будет отсутствовать. Просил не волноваться и жить по-прежнему спокойно.

— Как только смогу, тут же сообщу адрес или же приеду сам. — написал он в конце письма.

Это насторожило меня и даже заставило испугаться. Что-то странное чудилось в его строках, что-то страшное и непонятное.

Мы обсуждали с Глашей это послание и не пришли ни к какому-то выводу.

Все объяснилось на следующий день после получения оного — вооруженная революция в Венгрии!

Об этом уже не скрываясь, писали центральные газеты, правда, называя это контрреволюционным мятежом.

Итак, мой генерал, по-видимому, за границей, а именно в Венгрии!

Я была в шоке! Ещё не знала точно, но сердце сжалось, когда пришло такое в голову. Просто сложила два и два, особенно по последнему его письму и конечно, по заявлению в центральной прессе. Глаше пока ничего не говорила, но она же слушала радио, которое не выключалось у нее на кухне целый день. Она просто не предполагала, что наши мужчины могли там находиться, там, где вовсю гремели выстрелы, и рядом ходила смерть. Я только молча кивала, когда та рассказывала услышанные новости. Газеты она тоже не читала и всегда складывала ровной стопочкой на столе генерала. Поэтому только ахала и вздыхала, понимая, что «это далеко и совсем не у нас».

В институте тоже было неспокойно. Не так, как в Венгрии (шучу! Улыбаюсь!), но комсомольское собрание было проведено, и этот вопрос поднимался. Выступил представитель из райкома комсомола и разъяснил «позицию партии и правительства», как тогда говорили. Кроме того, меня попросили написать статью в нашу газету по настоящему моменту. Я отнекивалась, ссылаясь на молодость и недопонимания ситуации, но мне сказали цыц! и поставили на вид, мол, смотри, мы следим за тобой. Что мне было делать? Писать, как есть или как должно быть? Я переворошила последние номера газет, и еле нашла небольшие сообщения о венгерском мятеже, который всё же публиковался на страницах только не «Правды», но и в «Известиях» и «Красной звезде». Собрав по крупицам информацию, написала небольшую статью в стиле передовицы «Правды», взяв её за основу и подтвердив в конце её же словами, что венгры, как и весь соцлагерь будут вместе и «добьются справедливости в социалистической братской республике».

В общем, бред сивой кобылы!

А что делать! Не могла же я написать то, о чем читала когда-то, в википедии про эти события!

Мне надо было подготовить к своим урокам историческую справку о стране, когда хотела рассказать о Шенграбенском сражении из Толстовской эпопеи «Война и мир». Эта деревушка на границе Австрии и Венгрии сыграла значительную роль в той самой битве, которая показала всему миру, что русские — сильные и отважные воины, и потом Наполеон очень сомневался идти или нет на Россию.

Батарея Тушина и воинский выверт князя Багратиона были детально описаны в романе, и я еще добавляла и природу того места, его колорит и местные обычаи. Долго ковырялась в компе, заодно и читала о восстании пятьдесят шестого года. Как я могла сейчас забыть об этом! Видимо вылетело всё из головы, как только пересекла черту невозврата в свое прошлое время. Теперь вспомнилось, и я очень старалась подспудно не высказать свое мнение по этому эпизоду в истории Венгрии. То были первые ласточки разрыва соцлагеря. Потом будет и Чехословакия с Афганистаном, ГДР с его стеной и еще многое другое. А сейчас все силы СССР брошены на подавление мятежа в Венгрии.

Мою заметку приняли, хотя она была нейтральной, как говорится «ни нашим, ни вашим». Когда мне указали на мою ошибку, что надо бы и свое отношение выразить, то я сказала, что не доросла оценивать действия вождей. Меня поддержали даже в комитете комсомола и деканате, а вот «серый кардинал», так я обозвала как-то нашего препода по марксизму, сделал мне замечание уже на лекции.

— В вашем возрасте дорогуша, — сказал он своим бесцветным голосом, обращаясь ко мне по поводу статьи, — уже пора иметь свое мнение, тем более комсомолке. Стыдно, товарищ!

Мне стыдно не было, было просто неприятно и то только потому, что он теперь запомнил мою фамилию.

— Уж непременно припомнит на экзамене! — скуксилась я.

Маша прошептала, наклонившись ко мне, что «серый кардинал» еще та гадина.

— Его все боятся и терпеть не могут.

Я кляла себя, что взялась за эту дурацкую заметку.

— Кому на фиг, нужны здесь мои умозаключения?

Но еще больше за то, что с моей «легкой руки» эта кличка пошла в народ, и теперь не только наши называли его так, но и другие курсы подхватили, где он читал свои лекции, и безжалостно резал студентов на экзаменах. У некоторых «хвосты» тянулись аж, до пятого курса! Вот такой человек обратил на меня внимание. А мне кровь из носу надо сдать все экзамены на «отлично»! Такую я поставила перед собой задачу. И пока всё шло по намеченному плану.

Через три дня про мою заметку забыли, так как мы уже запустили новую газету со смешными карикатурами на некоторых студентов. Досталось и аспирантам. Так в поле зрения попал один из них являющийся помощником профессора по языкознанию. Она поручила ему провести у нас занятия, а он просто забыл! Мы были в восторге от образовавшегося окна в два часа, а ему всыпали по первое число. Вот так он и попал к нам на «прожектор». Смеялись все, кто, так или иначе, видел нашу газету. Правда «комиссарша» дала «хороший» совет — не вздумать тАк протянуть и преподавателей, которые тоже могли опоздать или не прийти по разным причинам. На мой вопрос, почему такое неравноправие, она ответила, что, мол, еще не доросли, "нос мокрый и его не следует совать куда не надо". Я не обиделась, а вот ребята еще долго вспоминали и злословили по этому вопросу. Я криво усмехалась — именно они и будут в девяностые в первых рядах по развалу СССР.

— Жаль, что начинают историю герои, а пользуются негодяи!

Наши мужчины преподнесли нам подарок — явились перед самым праздником. Оба ввалились в квартиру с елкой, с чемоданами и баулами, с корзинами, где были упакованы фрукты и разные яства. Они были в снегу, так как ехали в кузове грузовика, и веселые. Мы обнимались и даже целовались, пока генерал не прогнал нас, чтоб не заболели от ворвавшегося вместе с ними холода.

Зима уже давала о себе знать. Мои тонкие ботиночки и пальто, хоть и зимнее, но продувало, и я одевалась как капуста, поддевая на себя всё, что можно было надеть и потом снять в институте. Варежки и шарф мне связала Глаша, а вот ноги мерзли, и я даже хлюпала носом. Она возмущалась, что бегаю такая, и обещала рассказать все хозяину, как только тот вернется.

— Уж он тебя пожурит обязательно! — качала она головой, видя, как я растираю пальцы ног, снимая тонкие ботиночки.

Я не могла купить себе что-то теплое, так как не было денег, а у Глаши брать отказывалась. Да некогда мне было шастать по магазинам в поиске обуви. Тем более что ходить по улице почти не приходилось. Так немного добежать до метро, а там недалеко и ВУЗ. Иногда, правда, ехали до общаги, особенно в последнее время перед экзаменами, чтобы позаниматься вместе и тогда приходилось стоять на остановке. А там как обычно — толпа таких же страждущих. Так что мерзла, что и говорить.

Пока мы помогали им раздеться, пока разносили по местам вещи, генерал успел переодеться и пришел в столовую, где мы накрыли стол к ужину. Не было Глашиных пирогов и моего торта, который я хотела испечь к их приезду, но все равно было чем закусить и что выпить.

Я с улыбкой, внимательно рассматривала генерала и видела, что тот похудел и осунулся, что иногда, при ходьбе слегка подтягивает левую ногу и хмурится. А глаза и взгляд были прежними — внимательными и ласковыми. И тут я поняла, как соскучилась, как только услышала его тихий бархатный голос, когда он поднял тост за благополучную встречу.

— Я бы сказал за благополучный итог. И хочу сказать вам, дорогие женщины, простите, девушки, что мы были сильны только вашими молитвами и нашим желанием поскорее увидеться с вами.

Он поднял бокал и пригубил, поставил и прищурился, оглядывая нас и наше ликование по этому поводу. На лице его читалась радость, и улыбка не сходила с уст.

Я любовалась им, и мои глаза без конца искали его глаза. Мне так хотелось увидеть в них любовь и страсть ко мне, что за это долгое время он не забыл меня, и никого у него не было: никто не обнимал, не прижимался к его телу и не целовал его губы. Тот легкий поцелуй при входе я уже не помнила, потому что все погрузились в суматоху и бестолковость. Сам их приезд был как дар небес, как явление Христа народу! И такое же теперь настроение — вздернутое, еле удержимое желание броситься ему на шею и целовать…целовать!

Я нервно хихикала, когда они рассказывали про свою командировку, стараясь обрисовать те дни с юмором, но как-то не получалось, или мне так казалось. Наконец мои нервы не выдержали, и я сорвалась с места и побежала в ванную, чтобы немного прийти в себя. Смочив руку холодной водой и умыв лицо, взглянула в зеркало, и мне показалось, что там мелькнул мой прежний образ седой старушки. Я с ужасом пригляделась, но там было юное личико Валентины.

— Фух! — выдохнула я и, взглянув еще раз, увидела всё ту же девушку. — Так недолго и свихнуться! Пора брать себя в руки.

Плеснув еще раз в лицо, промокнула полотенцем и пригладила отросшие ниже плеч волосы. Потом повернулась в пол оборота и оглядела себя придирчивым взглядом — всё было на месте и все дышало молодостью. Подмигнув своему отображению, толкнула дверь и чуть не зашибла Глашу, которая несла посуду на кухню.

— Помочь? — спросила я.

— Нет-нет! Я сама. Иди и развлекай генерала, а то он поскучнел, как ты убежала.

Улыбнувшись, прошла в зал. Там за большим столом, застеленным белой крахмальной скатертью, сидел мой самый главный человек и держал в руках бокал с вином и о чем-то беседовал с Иванычем. За окном свистел ветер и бросал в окна комья снега, а здесь под оранжевым абажуром, в теплом свете, сидели мои близкие друзья и мой любимый мужчина. Только они еще не знали, что таковыми являются. Сегодня и сейчас мне было так радостно и спокойно, как никогда до этого не было ни в этом и ни в моем прошлом мире.

Когда вошла, на меня вскинули взор они оба, только один смотрел по-отечески, другой с любовью.

— Выбираю их обоих! — сказала я мысленно.

Часы в углу комнаты пробили двенадцать. Полночь.

— Тебе завтра в институт? — спросил меня генерал.

— Ага. — кивнула я, и виновато сморщилась. — Ну, я, наверное, пойду. Спокойной ночи всем.

— Спокойной ночи! — Услышала в ответ и решилась идти, потом остановилась и развернулась обратно.

— Я очень скучала… по всем вам и рада, что вы вернулись!

Они уставились на меня, потом поняли, что я сказала и заулыбались.

— Мы тоже скучали! — Ответил за двоих генерал. Иваныч лишь кивнул, соглашаясь.

Я вышла, но перед этим уловила, как погрустнел мой мужчина, как потухли его глаза.

— Нет, — сказала я мысленно, — только не сейчас! Потом буду корить себя бесконечно! Надо успокоиться и всё расставить по местам. А там и решать, как нам быть. Через полтора месяца мне исполнится восемнадцать, и я буду совершеннолетней. И тогда никто не скажет, что кто-то посягнул «на ребенка». Хотя и этот возраст чисто символический, так как я уже давно в его объятиях и в его кровати. В фантазиях, конечно!

Хмыкнув, закрылась в комнате и разобрала постель. Приготовилась ко сну, но спать не хотелось. Возбуждение не отпускало. Я встала к окну и приникла к стеклу, пытаясь разглядеть за темнотой зимний пейзаж. Но видела только, как в отсветах настольной лампы падали снежинки и, приближаясь к стеклу, липли и оставались там уже в виде снежных комков.

— Вот и я как та снежинка прилипла к семье генерала. Только что из этого выйдет?

Я понимала и боялась, хотела и отталкивала уже явное его отношение ко мне. Сомнения глодали душу, а сердце требовало любви. Умом понимала, что нельзя, а тело сжималось от плотского желания.

— Как же совместить все это и не каяться потом? — Толклись в голове мысли и не находилось ответа.

Я вздохнула и легла в постель. Согревшись, уснула. Спала без сновидений или просто очень крепко, как это бывает только в молодости.

Утро было прежним. Я радовалась нашему общему завтраку и тому, что увидела счастливые Глашины глаза. Оказывается, Иваныч ночевал в ее постели! Она еще не сообщила мне об этом, но его присутствие здесь утром подтвердили мои предположения. Да и где ему ночевать тут! Единственная гостевая комната занята мной, а в зале нет диванов. Есть только стулья и кресла. В кабинете тоже. Но не спал же он с генералом в одной кровати! Сложив составляющие, поняла, что итогом и есть их совместная ночевка! А уж как она его ждала и как радовалась, я видела. Обняв её на кухне после завтрака, пожелала счастья им обоим. Она всхлипнула и привалилась к моему плечу.

— Не осуждаешь?

— Что ты, что ты! — зашептала я, прижимая её голову. — Я рада. Очень!

— Мы подаем заявление в ЗАГС. Хотим расписаться. Только не знаю, как сказать хозяину. А вдруг тот не разрешит? Как думаешь?

— Да что ты такое говоришь! — Чуть не закричала я, отталкивая её в сторону. — Вы что, крепостные, чтобы он запрещали или разрешал? Это ваше право. Не думаю, что Сергей Витальевич так низко упадет! Нет! Он поймет и будет только рад! Уверена!

Она посмотрела на меня радостными глазами. Утирая непрошенные слезы, улыбнулась.

— Спасибо тебе, Валечка! Ты самая добрая девочка на свете! Дай Бог и тебе такого счастья с… — Тут она слегка зависла и замолчала. Я поняла, что она хотела сказать и поцеловала её в щеку.

— Спасибо! Приду поздно. У меня сегодня стенгазета к новому году. Так что скажи генералу, если спросит.

Я выбежала из квартиры, понимая, что уже опаздываю на первую лекцию. И почти так и случилось. Влетела за спиной вошедшего преподавателя. Петя замахал мне рукой, и я по стеночке, сморщившись виновато на покачивание головой обернувшейся на меня преподавательницы, пробралась наверх и плюхнулась рядом с Машей.

— Ты что это такая возбужденная? — Прищурилась она, оглядывая мое улыбающееся лицо. — Случилось что?

— Ага! — прошептала я восторженно. — Сергей Витальич приехал! Живой, но раненый. Потом расскажу.

— Девочки! — Услышали мы голос нашей любимой преподавательницы по латинскому. Она постучала мелом по доске, на которой выписывала изречения древних. — Это — я буду спрашивать на зачете. Так что пишите за мной и повторяйте постоянно. Надо выучить наизусть двадцать изречений.

— Оооо! — послышалось в аудитории. — Вот это да!

— Много? — заулыбалась стройная моложавая женщина, профессор-латинист, умница-красавица. — Ничего. В жизни пригодится обязательно. Тем более вам, будущим переводчикам. Да и вообще, культурному человеку не дурно знать изречения древних. Для общего развития.

Тут она развела руки и схлопнула ладони вместе.

— Продолжаем. Кто-нибудь знает какие-то изречения?

Я подняла руку. Она заметила меня и махнула в мою сторону.

— Давайте!

— Пер аспера ад астра! — сказала я, вставая.

— Хорошо. Перевод?

— Через тернии к звездам! — выкрикнула я, и некоторые даже захлопали.

— Отлично, Малышева! Еще?

Тут начали вставать и другие. Мы смеялись над их произношениями, и наш урок превратился в подобие балагана. Все оживились и переговаривались. Шум стоял в аудитории приличный. Но латинянка не осаживала никого, смеялась вместе со всеми, поправляла или же переводила. Сама также вставляла свои изречения и заставляла нас повторять хором. В общем, первый час прошел занимательно и весело. Второй был более спокойным и серьезным — мы изучали грамматику, потому что без неё невозможно было просто прочесть правильно ни одного слова. Поэтому писали и писали, не отрываясь от доски и звонкого голоса профессорши.

В перерыве Маша достала меня своими вопросами о генерале. Я уже и не рада была, что рассказала о своих чувствах к нему. Упор был — как мы встретились и что было дальше.

— А ничего не было. — Угрюмо ответила я. — Ушла спать.

— А он? — удивленно протянула она. — Что? Даже не целовались?

— Целовались. При встрече. В щечку. — Я отвернулась к окну и замерла, будто там было что-то интереснее нашего разговора.

— Ладно, тебе! — толкнула она меня в плечо. — Не обижайся. Я по-хорошему тебе просто завидую.

Она вздохнула так, что мне стало стыдно, и теперь уже я успокаивала её, понимая, как трудно ей справляться со своими чувствами.

После занятий собрались в пустом кабинете, где обычно делали стенгазету и начались наши веселые посиделки. Петя, с блестящими от волнения глазами, рассказывал, что и как ему удалось достать к праздничному выпуску. Вездесущая Ленка пыталась выхватить из его рук, приготовленные для меня открытки с новогодней тематикой, а Маша шикала на них и эта возня отвлекла от моих мыслей, и настроение повысилось. Заметку с новогодними пожеланиями я написала давно и выдержала её в шутливом тоне. Когда зачитывала, то все смеялись и хлопали в ладоши. Шаржей было много! Тут мы изобразили, как ребята готовились и наряжали свои комнаты и общественные помещения. Даже на стенах уборных и душевых висели рисунки новогодних поздравлений и пожеланий, типа — «Моитесь без мыла? Вши вам обеспечены!» или «Сходил — смыл!» и всё в таком духе. Как Маша рассказывала, комендантша ругалась, срывая такие рисунки, но они появлялись вновь и вновь.

— Шалят наши ребятки! — Смеялась я вместе со всеми.

В конце, снизу, оставили место для общей фотографии нашего будущего карнавала, который состоится в общем зале института, о чем мне поведала Маша. Я представила размер фотографии девять на двенадцать, как было принято в то время, и обвела рамку цветными карандашами.

— Здесь будет фото карнавала! — Надписала я на пустом месте и нарисовала смеющуюся рожицу, желтую с высунутым языком, как смайлик из моего смарта. Оценив мою находку, все весело загалдели и даже похлопали. Я же только вздохнула, вспоминая своё время.

Потом мы раздавили несколько стеклянных игрушек, какие принес тот же хозяйственный Петя по моей просьбе, (и где только нашел?) и посыпали сверкающей пылью смоченные клеем разводы по всей газете. Получилось классно! Когда повесили на наше место недалеко от деканата, то даже в тускловатом свете переливались и сверкали и название и елка с игрушками, и даже некоторые карикатуры. Думаю, что оценят не только студенты, но и преподы, которые уже приняли на ура! нашу задумку. Даже декан обязательно останавливался и читал заметки и, как говорила его секретарь, был доволен, обсуждая каждый выпуск с некоторыми преподавателями. Это его распоряжением было дано место недалеко от его кабинета для стенгазеты, когда он впервые увидел наш эксперимент. С тех пор все знали, где и когда можно прочитать и посмеяться. Толпа была иной раз большая. Приходили с других курсов и с других кафедр, чтобы увидеть интересную газету со странным названием. Нас хвалили, и это шло мне в копилку.

Вернулась домой поздно. Уж не рассчитывала, что меня будут ждать с ужином. Но ошиблась, увидев накрытый стол. В дверях столовой меня встретил генерал.

— Наконец! — улыбнулся он. — Голодная и холодная!

Я виновато кивнула. Он подал мне стул и сел на свое место. Тут же начала хлопотать Глаша и Иваныч. Они также присели, после того, как накрыли на стол. Их лица были и виноватыми и счастливыми.

— Ну-с, мои дорогие! — Начал генерал, поднимаясь с бокалом вина, которое разлили всем. — Хочу поздравить наших Глафиру и Илью Иванычей, — тут он хмыкнул, — со знаменательным событием. Они сегодня подали заявление в ЗАГС и вскоре станут мужем и женой! Виват!

Мы все поднялись и с радостными восклицаниями чокнулись, а я еще и подбежала к ним и расцеловалась с каждым. Они сидели раскрасневшиеся и счастливые.

— А когда свадьба? — говорила я уже с набитым ртом, еле успевая пережевывать пищу.

— Вот перед новым годом и распишемся. — сказала Глаша, протянувшая мне кусок мясного пирога. — Уж праздник будем отмечать семейно.

— А жить где будите? С нами? — Задала я простой вопрос и тут же сама перестала жевать, удивившись вдруг наступившей тишине. Подняла глаза и увидела напряженное лицо Глаши и Иваныча.

— Конечно с нами! — весело ответил генерал, подливая мне вина. — Места много. Да и мне сподручнее, рядом будем. Не надо искать замену обоим. Привыкли друг к другу, стали семьей. Верно?

Он обращался ко всем, и я тоже кивнула, вместе со всеми. Тяжелый вопрос разрешился. Все разом выдохнули, и веселье возобновилось вновь. Я видела, как доволен был генерал, как веселы были Глаша с Иванычем, и душа моя пела от радости. Уставившись в глаза генерала, увидела там смешинки. Он улыбался. Он хотел этого и получил. Теперь нужно было и меня получить. Так говорил его взгляд или мне так показалось?

После ужина позвал в кабинет и закрыл дверь. Показав на кресло у столика с патефоном, присел рядом. Я напряглась.

— Что он хочет мне сказать? Если то что думаю, то я ещё не готова. — Наблюдала я за мимикой его лица.

— У меня приглашение в Кремль на два лица. Хочешь ли ты составить мне компанию?

От такой вести я впала в ступор и смотрела на его улыбающееся лицо, не понимая, о чем тот говорит: — Какое приглашение? Какой Кремль?

Потом встряхнула головой.

— Приглашение? В Кремль? Зачем?

Это был глупый вопрос. Главное было, что в Кремль! А зачем, то было всё равно. Но я получила ответ.

— Новогодний прием для участников подавления венгерского мятежа. Будут награждать и поздравлять. Идем?

Я от неожиданности, чуть не возразила, что нельзя награждать тех, кто проливал кровь народа, что это паскудство, но тут же взяла себя в руки и кивнула. Теперь мне хотелось взглянуть на тех, кто будет получать «кровавые награды». Из любопытства!

— А скоро состоится этот… ттт. оржество? — Чуть не сказала траур.

— Через три дня.

— Так быстро? — воскликнула я. — Но у меня нет подходящего платья?

— Ох, уж эти мне женщины! — усмехнулся он. — Обратись к Глаше. Вместе решите.

Я покивала и расстроилась. Он видел мою рожицу и только улыбался. Потом поставил вальс Шопена, и я прикрыла глаза. Не знаю, о чем думал он, а я о предстоящем походе в «высшее общество». Мысленно перебирала свои вещи и понимала, что в таком виде появляться в Кремле более чем стыдно, просто ужасно! Тем более с генералом под руку.

— Опозорюсь! — вздохнула я и посмотрела на него.

Он тотчас отвел взгляд, но я заметила, что там плеснулась тоска. Еще раз вздохнув, встала и пожелала ему спокойной ночи. Жадный взгляд чувствовала даже спиной, но не обернулась и вышла.

В коридоре было темно, и только слабый свет пробивался через щель в дверИ комнаты Глаши. Там слышался какой-то бубнёж, но слов не разобрать. Я тихо прикрыла за собой дверь. Быстро разделась и бухнулась в кровать.

Скоро уже спала, так как вино и усталость сморили враз.

На следующий день я отпросилась у Маши и покинула последнюю пару, чтобы с Глашей пройтись по магазинам, как решили сегодня утром. Завтракала я с ней в кухне, так как еще ранее Иваныч уехал за автомобилем в гараж, а генерал еще отдыхал. Ей я рассказала о приглашении и получила ответ, который меня и удивил и обрадовал. Она сказала, что еще вчера перед моим приходом генерал вручил ей разрешение на специальное посещение Московского дома моделей и там мы сможем выбрать платье по вкусу. Я была в шоке! Вот так привилегия! Теперь понятно, каким образом одевается высшая элита страны. Мне предстояло увидеть последние модные новинки этого и следующего года. А когда я сказала об этом Маше, так та обалдела, а потом потребовала, что я потом расскажу об этом подробно.

— Обязательно! — обняла я свою подругу. — Даже можешь собрать небольшую пресс-конференцию в комнате. — Засмеялась я.

Машина ждала внизу, и я быстро залезла на заднее сидение, так как впереди сидела Глаша. Поздоровавшись с Иванычем, спросила, где же этот знаменитый дом моделей, а он, смеясь, ответил, мол, найдем и мимо не проедем. Вскоре машина остановилась у старинного здания на Кузнецком мосту. Лестница была очищена от снега, и мы с Глашей быстро взбежали под карниз прихожей. Вошли в стеклянные двери, показав при этом пропуск на два лица. Прошли в просторное фойе, потом в большой зал, где, вероятно, и проходили показы мод, и остановились, удивленно разглядывая публику, которая заполняла помещение. Тут были женщины разных возрастов, даже мелькали и мужские лица. Несколько хорошо одетых женщин, без верхней одежды, вероятно специалисты по моделям, надетыми на многочисленные манекены стоящие вокруг. Некоторые наряды были просто в картинках или фото манекенщиц, что висели рядом на стенах, но их можно было заказать. Рядом находились и виды тканей, которые могут быть использованы при таких моделях.

У меня разбежались глаза, но потом взяла себя в руки и мы с Глашей начали осмотр. Мода поражала! Тут было сочетание широких плеч с узкими талиями и расклешенными юбками, рукава удлиненные, фонарик либо до четверти, то есть за локоть, воротники в виде шалей, узкие и двойные. Основные же модели были похожи на платье Леночки Крыловой в фильме «Карнавальная ночь».

Такое я и искала.

Когда фильм вышел на экраны, то мы группой пошли на показ. Еле достали билеты. Спасибо вездесущему Пете, который смог и тут пригодиться, как-то достал нам четыре билета — мне, себе и Маше с Ленкой. Смотрели мы тот фильм с большим интересом — они веселились и ахали, я же рассматривала фасоны и манеру держаться в том времени. Сам фильм видела раньше, как и все фильмы Эльдара Рязанова перед Новым годом по телику, но сейчас мне он нужен был, как образец подражания.

Я любила этого режиссера и видела все его работы по компу, но здесь, среди молодой толпы современников, почувствовала какой-то кураж. Они были в восторге и я тоже, смеялась вместе со всеми, даже зная наперед, что будет происходить, сочувствовала героям и радовалась счастливому завершению любовной эпопеи.

— Дааа! — мысленно думала я, глядя на раскрасневшиеся лица споривших молодых друзей. — Этот фильм будет ещё будоражить умы и сердца народа почти полстолетия. Вот что значит гений-режиссер! Угадал свой путь и схватил удачу за хвост. Правда еще не скоро ему удастся сделать следующий свой шедевр, но этот уже открыл его имя.

И тут я увидела МОЕ платье! Оно было цвета индиго, из тончайшей шерсти, приталенное с рукавом три четверти, юбка солнце клеш и с двойным воротником. Сзади шеи стойка, переходящая в клинообразный воротничок с двумя язычками — большим и маленьким, друг над другом. И как раз моего размера! Получив разрешение к примерке, мы прошли в просторную кабинку с большим зеркалом и я надела его. Выйдя на показ и оценку к Глаше, уловила не только её одобрительные кивок, но другие глаза — удивленные женские и восхищенные мужские. Я поняла, что выгляжу на все сто процентов!

Мы приобрели его и тут же увидела, как устремились некоторые дамы искать такое же, но, похоже, не находили, судя по их печальным лицам. Я была рада! Не люблю быть в толпе одинаковых нарядов, тоску нагоняет и портится настроение. Вот почему у меня была своя модистка даже в том прошлом мире. Я доставала ей журналы мод, а она мне шила. Журналы же мне поставляла мать одного из моих учеников. Она работала киоскершей! И да, всегда им давали к продаже и такие модные импортные журналы, но те распространяли их между своими. Так что тут был сложный механизм бартера, как впрочем, и сейчас. Куда уж ходить далеко! Отсюда все и пошло, не с Запада же! Советский обмен «ты мне — я тебе».

Следующий наш заезд был к заднему крыльцу какого-то Универсама. Где тот расположен, я не смогла понять, так как Иваныч поставил машину в закоулке и провел нас еще и по короткому переулку, дворами. Мы подошли к кам-то дверям в торце здания, и он нажал кнопку звонка. Откинулась небольшое окно. Иваныч протянул какую-то карточку, и нас впустили. Повели полутемным коридором вглубь здания. Женщина, которая вела, только лишь спросила, какой отдел нужен — верхнее или нижнее белье? Глаша ответила — обувь и та, не оглядываясь, махнула нам вперед, а сама свернула в право.

Мы прошли дальше, и Иваныч толкнул неприметную дверь. Вошли и я ахнула! На стеллажах находились коробки, и на их крышках стояла обувь разных расцветок и фасонов. Это были образцы, как я поняла. Товаровед, молодая женщина, попросила показать наше приглашение и потом разрешила обход. Мы с Глашей просмотрели большое количество, и я выбрала для себя белые импортные туфли на среднем каблучке шпильке и к ним тонкие кружевные перчатки и сумочку в таком же цвете. К тому же Глаша навязала мне теплые высокие ботиночки с опушкой, вместо моих, едва утепленных. Себе же приобрела черные лаковые туфли на среднем каблуке.

— Надену на регистрацию. — прошептала она, показывая мне для оценки.

— А почему не белые? — удивилась я. — Свадьба же!

— Да какая свадьба! — прошептала она, наклоняясь к моему лицу, чтобы не слышал Иваныч, стоящий недалеко. — Просто регистрация. И так стыдоба — в нашем-то возрасте и свадьба. Скажешь тоже! — Хмыкнула она и прошла платить в кассу за наши общие покупки.

Потом Иваныч повез нас в другой магазин и также мы прошли через закрытые двери. Здесь же было царство нижнего белья. Я, вздыхая, выбрала себе более приемлемое, но не такое, как в своем времени, и это несколько печалило. По крайней мере, не те панталоны и грубые атласные бюстгальтеры, какие видела в широкой продаже. Кроме всего увидела в мужском отделе короткие шорты из плотного трикотажа синего цвета, которые как раз походили на плавки, и посоветовала Глаше купить их для генерала, но ни в коем случае не говорить, что это сделала я. Та усмехнулась, и отложила к нашим общим вещам.

А потом я увидела — о Боже! — Колготки! И чуть не свалилась в обморок, аж, руки задрожали. Вот уж не думала, что на старость лет так обрадуюсь этой чулочной находке. Уж забыла, когда надевала. Здесь же всегда чертыхаясь и кляла эти атласные жутко неудобные пояса с резинками, которые без конца расстегивались, и чулки просто падали к щиколоткам. Я уж их чуть ли не пришивала к тем странным зажимам, которые скорее были похожи на фантастические захваты роботов из сериалов про Звездные войны. Куда там совать и откуда вытаскивать мне пришлось долго учиться. И все равно капрон, как называли это стеклянное часто рвущееся чудовище по имени чулок, будто надсмехался надо мной и не хотел держаться в этих захватах.

Теперь же мои жадные ручонки ухватили смятые пакетики с рисунком колготок на стройных ножках. Я вынула одни и растянула их в стороны и по длине.

— О кей! — вскрикнула я и тем самым обратила внимание Глаши.

Она подошла и с любопытством уставилась на это чудо двадцатого века.

— Что это? Рейтузы? Какие тонкие! — Потрогала она их в моих руках.

— Это колготки! — с торжеством ответила я, будто показывала пещеру Али-Бабы, которую наконец-то нашла. — Это чулки, которым не нужны пояса. Бери, потом покажу, как надевать и пользоваться. Тебе понравится!

Я схватила аж, шесть штук — три черных и три телесных, но при расчете меня огорчили, дали только две на выбор.

— Извините. — сказала молоденькая кассирша. — В руки только по две пары.

Я вздохнула и взяла телесные. Одни себе, другие в подарок Маше. Глаша, видя мои жадные глаза на черные, взяла себе и те и другие. Уже потом дома, когда мы смотрели свои покупки, она протянула мне черные колготки.

— На. Я взяла их тебе. Мне достаточно и одной пары. Ты молода, тебе и карты в руки. — Потом на мою благодарность, спросила. — А чего же не взяла сама?

— Да я хочу Маше подарить одну пару. Черные как-то не к месту, а вот телесные пойдут.

— А! — хмыкнула она. — Тогда и правда. Вам носить эту страсть господню.

И отдала мне и свою пару. Я отнекивалась, но она нахмурилась.

— Бери. Обижусь. Кому еще подаришь. Есть кому?

— Есть. — кивнула я, вспомнив Ленку-«тень», которая с ума сойдет, если её обойду таким подарком.

Так что теперь я была готова идти в Кремль: платье, туфли, сумочка и даже нижнее белье.

Как говорится — и сверху и снизу экипирована на все сто!

Когда на следующий день я подарила им по колготкам, они пищали от восторга. Обе уже знали, что это такое и хвастались всем, кто спрашивал. Показывали, давали посмотреть и пощупать.

— Когда же наши сподобятся делать такое! — вздыхали некоторые девчонки, рассматривая жадными глазами эти чулки-рейтузы, как сказала Глаша.

— Еще не скоро! — вспоминала я огромные билборды с призывом купить «Омса — лучшие колготки!»

Я не хотела идти к ним в общагу, и поэтому Петька нашел нам свободную аудиторию, где мы расположились в кружок, и я начала рассказывать о своем посещении дома моделей. Рассказала и о платье, которое купила, только смолчала для чего. Зачем им знать, что буду там с генералом. Мало ли что подумают! Об этом знала только Маша.

Петька тоже интересовался и особенно, когда я рассказывала о нижнем белье. Даже о мужском, объяснив, что покупала домработница своему мужу. У Петюни горели глаза, и он цокал языком.

— Зачем тебе импортные трусы! — хохотала Ленка, глядя на него. — Кого ими будешь соблазнять? Своих пацанов в комнате?

— Дура ты! — отмахивался он от неё. — Чтоб ты понимала в мужской красоте!

— Ага, особенно в мужских трусах! — закатывалась она и все тоже смеялись, глядя на них.

В этом времени говорить о нижнем белье считалось моветоном и даже как-тостеснялись, не то что в мое время, когда кругом полно разного белья и все могут копошиться в нем открыто и спокойно.

А когда я принялась описывать обувь, то тут уже все насторожились и требовали более полного рассказа обо всех моделях: цвете, фасоне, цене.

Импорта в столице было мало, в основном из-под полы, комиссионки или с рук, поэтому столичные модницы искали случаи отовариваться современными шмотками за любые деньги. Их называли стиляги, наверное, за вызывающий стиль одежды. Они не чурались ни коротких стрижек у девчонок, ни коков с начесом у ребят, в стиле молодого Элвиса Пресли, ни ярких одежд супермодных костюмов и платьев, ни обувью на платформе или как здесь говорили «на каше». Ходили по столице свободно и даже несколько нахально. Им было весело наблюдать недовольные или завистливые лица прохожих. Заполняя рестораны и танцплощадки, они требовали новую музыку в стиле американского блюза либо залихватского «буги-вуги» и танцевали всем на зависть. Некоторых даже приходили смотреть, так профессионально те выкидывали «коленца» под быструю и захватывающую музыку джаза. Но их пока было мало и на них оглядывались, даже плевали вслед, а если тот еще носил и комсомольский значок, то вызывали на бюро и «прорабатывали», как тогда говорили, то есть указывали, как не должен одеваться младший брат партии. А вот кАк он должен одеваться и на какие деньги не говорили! Да и в основном одевались те, у которых родители были из вышестоящих и имели привилегии, такие, какие выдал нам с Глашей генерал.

Про деньги особый разговор. Например, Сергей Витальевич получал …МНОГО! Да-да! Как профессор и Член Академии — это раз, как генерал — это два, и три как Лауреат Сталинской премии. Все его деньги шли на книжку, и ему ничего не стоило даже купить машину в личную собственность, как сделал это его друг Степан Петрович для своего сына, тоже военного, служившего здесь же в Москве. Тот уже был женат и имел сына десяти лет. Сам же ездил на служебном ЗИМе. С Васей — ординарцем и водителе. Как Иваныч.

Думаю, что и они все пользовались теми услугами, что и Сергей Витальевич.

— Вот откуда у него отличные костюмы и рубашки! — Ахала я, вспоминая его при первой встрече в вагоне.

Он всегда одевался подчеркнуто модно, со вкусом и дорого, пользовался хорошим парфюмом и баловал всех вкусностями из двухсотого отдела Гастронома номер один.

— Что ж, по доходу и расход! — Хмыкала я, встречая хозяина каждый вечер в теплом бархатном домашнем пиджаке или же в вязанном жакете с большими карманами. Его свежие белоснежные рубашки поражали, как и чисто выбритые щеки с тщательной стрижкой на голове. Ещё ни разу не видела его небрежно одетым даже дома. Это меня умиляло и восхищало.

Я тоже стремилась не отставать и всегда одевалась, как могла, когда завтракали или же ужинали. Свой уютный халатик из байки, я надевала исключительно в своей комнате. Ни разу не встретила его ночью. В чем тот спал, я узнала, раз заглянув в его спальню, когда они были в той самой командировке. Быстро прижала к лицу его куртку от пижамы, вдохнула запах и тут же испугалась, что Глаша заметит. Она тогда еще не знала о моих чувствах и поэтому я боялась её реакции. Его туалетную воду, которую он оставил на подзеркальнике в ванной, я забрала и нюхала, представляя его. Прям, как наркоманка! А потом спрятала у себя в дальний ящик письменного стола. Глаша тогда ничего не сказала, хотя видела исчезновение флакона, который всегда стоял на виду.

Когда генерал вернулся, я боялась, что он спросит про него, но тот не спросил или спросил да не подал виду, что знает.

— Когда-нибудь я сама расскажу ему о своих проделках! — Вздыхала я, и тут же кисло добавляла. — Может быть.

Сегодня мы должны идти в Кремль!

С утра, как обычно я побежала на пары. Там с Машей мы обсудили и прическу и одежду. Сбежав со второй пары, я устремилась в парикмахерскую сделать маникюр.

Сначала сидела в очереди ожидая своего номера, потом перед манерной маникюрщицей. Та, поглядев на меня, поджала губы и делала маникюр с недовольным лицом, будто ей обещали место министра, а дали в тесной парикмахерской. Я еле сдерживалась, когда та грубо хватала меня за пальцы, подтаскивая к себе, и выворачивала их с таким злым видом, будто чем-то я ей мешала. Я ойкала от её грубости и боли, а потом просто не выдержала:

— Если вы не желаете работать, то подайте заявление об уходе! — Вскочила я, выдернув пальцы из её рук. — Вы плохой мастер и не соответствуете занимаемой должности! — выпалила её в лицо.

Та пошла красными пятнами и открыла рот, чтобы сказать, но слышались только «ты…ты…что ты говоришь, соплячка».

— Не ты, а вы! — закричала я, уже выходя из себя. — Да как вы смеете так обращаться с клиентом! Заведующую мне сюда! Срочно!

Зал переполошился. На наши крики стали заглядывать из других залов, громко спрашивать «что случилось?». Я стояла злая и красная. Маникюрша сидела красная и злая. В это время вплыла величественная мадам, похожая на монумент царицы Екатерины Второй, что стоит в центральном парке города, моего мира. Я помню, что когда было его открытие, то многие удивлялись, что царица была так полна. А может быть скульптор видел её такой, кто знает. Так вот сия мадам была на неё похожа — толста, с ленивым презрительным взглядом, будто у нее в подчинении не парикмахерская, а минимум Российская империя.

— В чем дело? — спросила она медленно, растягивая слова на московский лад.

Маникюрша резво подскочила и тут же сменила маску на лице, сделав её обиженной и преданной, точно, как у нашкодившей кошки, перед крутой хозяйкой.

— Эта девка…девушка обозвала меня… — Тут она засуетилась, не зная как себя и назвать подходяще и исправилась. — Предъявила претензию, будто я не умею делать свое дело. Вот стоит и даже не стыдно такое говорить в лицо, женщине старше неё.

— Ну, а вы, что скажите? — Обратила на меня свой царственный взор.

— Она не профессиональна и к тому не умеет работать с клиентом. Я ей об этом и сказала.

— А ты? — вновь посмотрела она на маникюршу.

— А я что такое должна терпеть! — взвизгнула она. — Мала еще указывать! Да я всё дела как обычно, а ей, видите ли, не понравилось!

— Это вы всем так выкручиваете пальцы, как сейчас делали мне! — Повысила я голос. — Фашистские приемчики, да и только! Прямо гестапо в столице СССР!

В это время в двери показалась голова Иваныча. Он приехал меня забрать из этой парикмахерской, которую посоветовал генерал. Именно здесь он сам делал маникюр, который я видела на его длинных холеных пальцах. Иваныч наблюдал и слышал весь этот концерт. Поманил меня, показывая, что уже время.

Заведующая обернулась и, увидев водителя генерала, поняла кого видит перед собой в моем лице, и тут же вся её спесь спала.

— Не сметь мне тут орать! — Теперь кричала заведующая, и голос у неё был нашим с маникюршей ни чета. Чисто иерихонская труба! — Сейчас же извинись и доделай гражданке маникюр! — Ткнула она в сторону обескураженной маникюрше. Та обалдела от странного приказа и поспешно села, глядя на меня.

— Не надо мне, — сквозь зубы сказала я, — ни вашего маникюра, ни вашего извинения! Спасибо!

Повернулась и пошла к Иванычу. Тот подал мне пальто, которое держал в руках и мы вышли на улицу. Когда я садилась в машину, то оглянувшись на окна парикмахерской, видела и лицо испуганной маникюрши и лица других любопытных женщин с бигудями и полотенцами на голове. Открыв передо мной дверцу, он помог сесть впереди и забежал на свою сторону. Машина поехала, а всё еще видела в окнах женские головы.

Когда Иваныч рассказывал о моем столкновении в парикмахерской, то генерал хохотал до слез. Глаша же улыбалась и качала головой:

— В этих парикмахерских работают одни хабалки! И правильно ты сказала, никакого тебе уважения! А если перед тобой девчонка, так можно так и пальцы выкручивать? Гадина!

Тут мой генерал нахмурился.

— Я разберусь! — сказал он. — Если хочешь, то сюда будут приходить надомницы. Они намного вежливее общих парикмахерских.

— Не нужно, Сергей Витальевич! — Вскинулась я. — Честно говоря, я уже жалею, что так сделала. Надо учиться держать себя в руках. А частников мне нечем оплачивать. Куплю несессер и буду делать сама. Я умею. Ведь делала же самостоятельно дома и теперь буду делать. А в парикмахерскую не пойду. Они там все сидят с видом оскорбленной королевы. Будто мы им мешаем, что ли. Приперлись без приглашения, и еще чего-то требуем. Пусть их. Нервы побережем.

Тут я вспомнила свою маленькую парикмахерскую на углу дома, где жила. Там у меня была своя маникюрша, и пока она делала мне ногти, мы болтали с ней на разные темы. Она, да и другие мастера, были вежливы, обходительны и приятны. Теперь же я увидела во всей неприглядности примадонн местного разлива.

— «Каждый суслик в поле агроном!» — вспомнила я и засмеялась.

— Как интересно ты сделала это сравнение! — улыбнулся генерал. — Очень похоже. Надо запомнить!

На этом инцидент был исчерпан и мы сели обедать. После обеда я прилегла отдохнуть и успокоиться от пережитого скандала.

Я видела и слышала еще ранее от бабушки и матери про такие отношения к простым людям парикмахерш, продавцов, товароведов, тех, кто сидел на дефиците или обслуге, но тогда была мала и не обращала внимание. Теперь же в полной мере увидела и испытала на себе хамство и высокомерие такой публики.

— Да они нас, ученых, с высшим образованием и за людей-то не считают! У них мЕсто красит человека, да еще способность доставать! То-то эта заведующая переменилась, когда увидела Иваныча! Знает, подлюка, кто генерала сюда возят! А может и на него глаз положила? Ага! Так он и поддался! — говорила я мысленно сама с собой. — Мой, и никому не отдам!

На этих словах я успокоилась и задремала.

Проснулась от стука в двери. Потом заглянула Глаша.

— Валюша, ты идешь с Сергеем Витальевичем? Он спрашивает.

— Да-да! — подскочила я, еле очнувшись ото сна. — А сколько времени?

— Уже вечер. — усмехнулась она. — Часа хватит на одевание?

— Вполне. — ответила я, подходя к ней. — Скажи ему, что скоро буду готова.

Через сорок минут я зашла в столовую и увидела стоящего спиной ко мне мужчину. Я сразу и не поняла, кто это. Но когда он повернулся, просто ахнула и замерла.

Это был генерал! Нет, не так! ГЕНЕРАЛ! Когда впервые увидела его там, в вагоне и потом узнала, что он генерал, то даже не поверила, глядя на интеллигентного сдержанного мужчину, совсем не военного. Здесь же передо мной стоял в серо-голубом мундире с генеральскими золотыми лавровыми нашивками, с орденами прикрепленными под лацканами тужурки — настоящий военный, офицер с боевыми наградами. Когда я присмотрелась, то увидела и орден Ленина, и Красного знамени и Красной звезды и еще несколько, о которых мало знала. Но его стройная фигура и длинные ноги в начищенных сапогах, золотистый пояс на тонкой талии и ловко сидящий мундир, прихватывал взгляд, и я не могла оторваться. Кроме того чисто выбритый, с серебристыми волосами и темными бровями, он смотрел на меня голубыми глазами, чуть прищурившись, и оценивал мОй наряд. И по тому, как сверкнули его глаза, я поняла, что и я ему понравилась. Платье, туфли, прическа, даже сумка с перчатками, все было к месту. Тут он щелкнул пальцами, будто что-то вспомнил, прошел к столу и открыл ключом ящик письменного стола. Достал небольшую коробку и вынул из неё жемчужное ожерелье в два ряда с золотым замочком. Подойдя ко мне, попросил убрать волосы, что уже густой волной спускались ниже плеч, застегнул под воротником. Потом отошел и улыбнулся.

— Теперь порядок. Прошу!

И подал мне локоть. Мы повернулись и наткнулись на внимательные веселые глаза Глаши.

— Как вы хороши вместе! — вырвалось у женщины, и она тут же смутилась.

Я вскинула глаза на генерала. Он слегка улыбался.

Посторонившись, прошли к выходу, и я кинулась надевать пальто. Он же надел кожаный меховой редингот. Увидев мой скромную верхнюю одежонку, он вдруг принялся её с меня снимать и кивнул Глаше. Она понимающе ответила и быстро ушла в гардеробную. Оттуда вышла с чем-то завернутым в белую простыню.

— Я хотел сделать тебе подарок в новогоднюю ночь, но сейчас он даже к месту. Так что прими и не вздумай отказываться.

Глаша сняла покров, и я увидела что-то жутко знакомое, что-то очень и очень дорогое. Это была шубка из норки! Из черной! До самого пола!

Я потеряла дар речи и стояла столбом, не сводя с неё глаза.

— Это мне? — еле вымолвила я.

— Тебе, моя дорогая красивая девочка! — сказал генерал и взял её из рук улыбающейся счастливой Глаши. — Примерь! Думаю, что я угадал с размером.

Я послушно надела эту легкую, теплую, красивейшую шубку и инстинктивно погладила. Шерстка была мягкой и гладкой, а еще блестела на свету. Большой воротник, почти капюшон, скрывающий мою голову, рукав две трети с отворотом, перламутровые пуговицы — все это было богатством и великолепием. Я не могла даже мечтать в своем мире о такой роскоши. А здесь её могли позволить лишь «верхние» люди, да и то не все.

— Я купил её в Венгрии, в одном маленьком магазинчике, который потом разбомбили. Это не экспроприация, вполне законное приобретение. Я бы не позволил себе ничего подобного. Так что не хмурься. Все честно.

Он погладил мою складочку на переносице и взял фуражку, украшенную золотыми лавровыми листьями. Открыл передо мною дверь, и мы вышли. Глаша стояла в проеме, когда я повернулась, и помахала мне ладонью. Потом показала большой палец, мол, здорово!

Спускаясь по лестнице, генерал поддерживал меня под локоть одной рукой, в другой он держал фуражку. Когда мы подошли к самому выходу, я вдруг опомнилась и остановилась, глядя на свои ноги.

— Я же в туфлях! А там снег! — вскрикнула я.

— Поправимо! — сказал он и подал мне свою фуражку. — Держи!

Потом подхватил меня на руки и толкнул двери ногой. Они распахнулись, и мы шагнули на улицу. В самый последний момент я посмотрела через плечо генерала и увидела распахнутые от удивления глаза консьержки и ее вытянутую шею с головой в узкое оконце будки.

— Точно как змея! — мелькнула мысль.

Потом дверь за нами захлопнулась.

У подъезда стояла машина, и Иваныч уже держал двери открытыми. Задние двери. Генерал подсадил меня на сидение.

— Теперь подвинься, — сказал он — я сяду рядом.

Я двинулась к окошку, все ещё держа в руках генеральскую фуражку, а Иваныч поправил полУ кожаного пальто хозяина и захлопнул двери.

— В Кремль? — обернулся он, уже сидя за рулем.

— Туда! — кивнул генерал.

Машина тихо завелась и мы поехали.

Мы ехали по вечернему зимнему проспекту под сияние фонарей и легкую поземку. Снег залетал в переднее стекло, а мне было так уютно рядом с моим любимым, что я прилегла на его плечо. Он слегка дернулся, от неожиданности, потом просунул руку за мою спину и прижал к себе.

— Я не успела сказать тебе спасибо, Сережа! — прошептала я.

Он еще крепче прижал меня к себе, и затих. Иваныч включил радио и нашел музыкальную волну. Играли американский блюз. Я тихонько замычала, вторя музыке и прикрыв глаза. Так хорошо мне не было никогда! Вот так могла ехать и ехать! Главное рядом с ним, слышать его запах и легкое дыхание.

Он взял мою руку в свою ладонь и сжал её.

— Скажи еще раз! — услышала я его шепот в висок.

— Спасибо, Сережа!

Именно это он и хотел услышать — свое имя и на ты. Так я становилась ему ближе, так мы находились на одной волне. Возраст терялся, особенно в сумраке, особенно, когда мы так близко.

Машина шуршала мотором, а я вдыхала его знакомый запах и голова моя слегка кружилась. И даже отлетели мысли, что я впервые в своей жизни попаду в святая святых — Кремль!

Вскоре показались Боровицкие ворота и нас остановили. Офицер приложил к фуражке ладонь.

— Ваш пропуск, пожалуйста.

Иваныч протянул карточку.

— Все в порядке. Проезжайте. — Козырнул он и махнул кому-то рукой. Шлагбаум поднялся. Мы поехали дальше, а за нами уже пристроилась другая машина, а там и третья. Целая вереница авто сверкающих в вечернем освещении лаковыми боками. Иваныч подвез к крыльцу и открыл пред генералом дверцу. Тот вышел и подал мне руку. Я выбралась из машины и отдала ему фуражку. Он надел ее и стал еще красивее.

— Иваныч, подъедешь через три часа.

— Есть подъехать через три часа. — Козырнул тот и сел в автомобиль. И только он отъехал, как подтянулась следующая машина.

Я не стала оглядываться, а поспешила за генералом. Он подхватил меня под локоть, и мы не спеша поднялись по лестнице. У дверей навытяжку стояли солдаты с оружием. Увидев нас, подходящих к дверям, их тот час открыл перед нами молодой капитан с красной повязкой на рукаве. Пропуская меня вперед, следом вошел и мой спутник. Далее мы прошли в фойе или зал и к нам подбежал солдат. Он принял нашу верхнюю одежду, и наклонившись к генералу, что-то тому сказал.

— Видимо номер нашей вешалки. — Почему-то подумалось мне.

— Тебе надо в дамскую комнату? — спросил генерал, взяв меня под локоть.

— Нет. — Ответила я негромко.

— Тогда вперед!

Мы начали подниматься по широкой лестнице, застеленной красной дорожкой, закрепленной к ступеням металлическими стержнями с ажурными золотыми перилами. Еще находясь в фойе, мы уже слышали шум голосов. Теперь же, поднявшись на площадку, гул голосов стал отчетливее, и слышались даже отдельные фразы и смех. Вскоре перед нами предстали высокие белые с золотом створки дверей, которые при приближении тут же открылись. И мы вошли в зал. Георгиевский.

Я была оглушена и растеряна! Даже не так — Я БЫЛА В ШОКЕ! Огромная толпа людей, голоса, смех — и я оробела. Тут и там виделись мундиры с золотыми эполетами и наградами на груди, с золотыми поясами и кортиками сбоку, со звездами Героев и значками Лауреатов на лацканах тужурок. То тут, то там мелькали и гражданские мужские костюмы, но в основном военные кИтели. Рядом находились дамы в роскошных нарядах с драгоценностями на груди, в ушах, на запястьях. Все они двигались, переходя от одной группы в другую, создавая живое волнующее море людей.

А ещё и сам зал. О, это было великолепие!

Задрав голову, я видела огромные позолоченные мощные светильники в несколько ярусов, канделябры на пилонах расположенных по обе стороны зала, которые украшены витыми колоннами со скульптурами наверху каждого. Когда я спросила, кого они изображают, то генерал ответил, что Викторию — Победу в присоединении территорий к Российской империи в разные годы. Кругом мрамор, белый камень, позолота и барельефы под могучими сводами, поддерживающие высокий потолок. Наборный паркет мозаичный, многоцветный поражал и так блестел под лаком, что я боялась, что могу поскользнуться на нем, как на льду. В простенках большие арочные окна, завешанные собранными шторами в горизонтальные фестоны, или как у нас называли «маркиза». Сейчас они были приспущены, но проглядывалась тьма за стеклами, которая особенно казалась черной на фоне яркого освещения зала и ослепительно белых стен.

Я так и стояла, уцепившись за локоть генерала, крутя головой, все еще осматривая и восхищаясь. Улыбнувшись моему восторженному лицу, он подхватил меня под руку и повел между присутствующими, в известную только ему сторону. Вскоре я увидела небольшую группу, над которой возвышалась голова Степана Петровича, и слышался его громкий голос. Рядом стояла жена Анфиса Егоровна. Увидев нас, генерал шагнул вперед и обнял Сергея Витальевича.

— Здравствуй, дружище! Рад видеть тебя здоровым и невредимым. — Он слегка оттолкнул его от себя, вглядываясь тому в лицо. — Похудел. Но ничего, поправим. Скоро новый год и приглашаем тебя, — тут он глянул на меня, — вАс к нам. Будут все наши.

Генерал кивнул и поцеловал протянутую Анфисой Егоровной руку. Та приложилась губами к его голове.

— Рада, что жив остался. А это Валентина? — кивнула она в мою сторону. — Какая ты стала красивая! — и приобняла меня. — Рада видеть вас!

— Взаимно. — сказала я, улыбаясь и слегка склоняя голову.

Рядом стояли те, кто был на даче Степана Петровича, то есть друзья и соратники. Они с интересом рассматривали меня, а я их. Тогда они мало впечатлили, теперь же я видела их мундиры, погоны и ордена. Их спутницы были богато одеты и держались свободно. Мы пожали друг другу руки и обменялись приветствиями.

В основном они обращали внимание на моего генерала, интересовались его здоровьем. Я как-то упустила из виду, что Сергей Витальевич был ранен, видя каждый день его перед собой, и теперь была смущена и растрогана таким вниманием и заботой его друзей. В один из моментов, я сжала его локоть и он, поняв мой жест, сам прижал мою руку к своему боку. Мы поняли друг друга без слов.

Оглядевшись, спросила, что означают звезды на погонах, у кого одна, как у него, у кого две, как у Степана Петровича, у кого даже три, а обращение одно — генерал, на что он пояснил, что одна звезда, как у него — это генерал-майор, две — генерал-лейтенант, а три — генерал-полковник. А если одна большая, как вон у того мужчины, стоящего недалеко, то уже — маршал.

В это время тот, как будто услышал, повернулся в нашу сторону, и, увидев направленные на него взгляды, улыбнулся и кивнул. Сергей Витальевич также ответил кивком.

— Вы его знаете? — спросила я. — Это кто же?

— Это маршал бронетанковых войск Баграмян.

Я прибалдела! Вот значит он какой! И совсем не похож на победителя, обыкновенный мужчина, небольшого роста, лысый. Правда мундир на нем завешен орденами и медалями. К тому же и еще Герой Советского Союза.

Я еще не понимала, зачем мы здесь все собрались. То, что будут награждать высшими орденами, знала со слов генерала, только что будет потом?

Нас пригласили в другой зал, Александровский и через него в Андреевский, где каждому было предоставлено место, согласно номерам рядов, указанных на приглашениях. Мы устремились вслед, входящим в открытые двери. Я видела этот зал по телевизору, когда Президент принимал присягу. Всю церемонию показывали и рассказывали. Теперь мне предстояло сравнить увиденное тогда собственными глазами. Тут я поняла, что телевизор не дает всего изображения. Это нужно самому ощутить всё величие, помпезность и богатство самого зала и того, что оставили за спиной. Гул голосов, шарканье ног и даже реплики слышались отчетливо и как-то разом.

Мы остановились недалеко, где-то в четвертом ряду с краю. Генерал вообще у самого прохода. Вскоре звук голосов начал стихать. Взоры всех были обращены на сцену, где стояла большая лакированная тумба с огромным во всю переднюю стенку гербом Советского Союза. Позади них, перед завешанной синей тканью задником, стоял мощный памятник Ленину, из белого мрамора, во весь рост в его знаменитой позе — руку вперед, другую за жилетку. Около постамента, на полу стояли большие корзины с цветами. Красные гвоздики. Все ждали появления глав государства.

Тут прозвучали фанфары, и голос диктора зазвучал над нашими головами.

— Внимание товарищи! Первый Секретарь Центрального комитета коммунистической партии Советского Союза Никита Сергеевич Хрущев и Министр Вооруженных сил Советского Союза маршал Георгий Константинович Жуков!

Все замерли и из золоченой боковой двери импровизированной сцены, а иначе подиума, где когда-то стоял трон царей Российской империи, о чём прошептал мне генерал, появились две фигуры. Оба невысокие и в теле. Один в маршальской форме с орденами во всю грудь, другой в темном гражданском костюме с галстуком и со звездой Героя соцтруда на левой стороне пиджака над орденскими планками. При их появлении все начали хлопать. Те остановились рядом с тумбой и тоже хлопали залу. Они улыбались. Затем вновь фанфары и мой генерал вышел из толпы, предварительно сжав мне руку:

— Я скоро.

Вот тут я растерялась, не понимая зачем он вышел и что сейчас будет.

Перед подиумом, выстроились в линию, лицом к главам шеренга военных и несколько мужчин в гражданских костюмах. Зал замер. Хрущев прошел за тумбу и раскрыл листки. Постучал пальцем по микрофону и, услышав ответный звук, лукаво улыбнулся:

— Работает!

В зале прошелестели смешки, типа одобрения выходке Главы. Слегка откашлявшись, он начал говорить и входил в раж.

— Нервический мужчина! — мысленно оценила я его состояние и речь.

Поздравив всех с окончанием года и с успехами в деле «строительства коммунизма», под аплодисменты он сошел с пьедестала тумбы и туда отправился Жуков. Он не доставал бумажки, просто дождался тишины и начал говорить спокойно, но с нажимом.

— Сразу чувствуется командир! — оценила я его выход.

Он говорил о торжестве соцлагеря, о помощи братской Венгрии в разгроме контрреволюционного мятежа, о заслугах боевого братства, «которое ещё не забыло триумфального шествия по дорогам Европы, и показало ещё раз, что значит советский солдат».

— Сегодня, — продолжил он, — партия и правительство награждает своих героев высшими орденами — звездами Героя Советского Союза.

После аплодисментов выкатили из боковых дверей столик на колесах с коробочками на столешнице. Началось награждение под голос ведущего.

— И где он сидит, что всех видит? — покрутила я головой, выискивая таинственного диктора. Там же у него не было мониторов и телекамер, хотя здесь было много журналистской братии и кинооператоров, которые снимали тут же и фотографировали. От вспышек фотокамер слепли глаза.

Вручал награду Жуков, а Хрущев жал руки. Оба что-то говорили Героям, те вытягивались и отвечали, поворачиваясь к залу — «Служу Советскому Союзу». Затем услышала фамилию моего гнерала, и я вытянула голову, чтобы рассмотреть повнимательнее. Сергей Витальевич с достоинством взошел на подиум и остановился перед Главами государства. Я увидела, как Жуков, после вручения, задержался у моего генерала и что-то еще говорил. К ним присоединился и Хрущев и уже говорили вместе. Задержка была приличной, и голос молчал это время.

— Все-таки видит! — заключила я свое наблюдение.

Церемония длилась довольно долго. Потом Хрущев поздравил новых Героев и пожелал мирного неба и хорошего будущего года.

На этом закончился торжественный момент, и зазвучал Гимн.

Тут я вспомнила, как переиначивали и терзали эту знакомую с детства мелодию в моем прошлом мире. И, в конце концов восстановили, только поменяли слова. Обратила внимание, что все здесь стоявшие пели — и мужчины и женщины. Я тоже не молчала, помня слова с детства.

— Вот и пригодилась моя память. Хоть что-то мне известно из прошлого.

— Утро добрым не бывает! — вспомнилась мне избитая фраза, когда я открыла глаза.

Уставившись в потолок, поняла, что вчерашние пирожные были слишком вкусные. Меня слегка подташнивало. Еще и шампанское и конечно нервы!

То, чтО и кАк я всё пережила, рассказывала Глаше, когда завтракала на кухне. Она поила меня чаем с лимоном и советовала сегодня не лекции не ходить.

— Можешь раз и пропустить. Чего сделается? Ты и так первая.

Но я рассудила иначе. Пока доеду и пройдусь по морозцу, все и выветрится! Забрав приготовленный завтрак, влезла в свое пальтецо и помчалась к метро.

Первую пару пропустила, как раз латинский. Несколько расстроилась, так произошла замена с языкознанием. Но встретив ликующий взгляд Маши и Ленки, успокоилась и, махнув им рукой, присела на подоконник. Меня тут же обступили мои из редколлегии и подруги с Петей. Я коротко, самое главное и без лирики, рассказала о своем путешествии в Кремлевский дворец. Они слушали, затаив дыхание, а потом забросали меня вопросами, на которые еле отвертелась, так они были близки к моему генералу: почему с ним ходила, объяснила, что как сопровождающее его лицо женского рода.

— Так положено. — Вдруг поддержала меня Маша, сглаживая неловкость. — Если идешь в Кремль, то с женщиной.

Она, конечно, лукавила, но мне помогла.

— Спасибо. — шепнула ей на следующей паре. — Пристали! Скажи и скажи!

Она кивнула понимающе.

— Ты где будешь отмечать новый год? — спросила её, убедившись, что препод не видит и не слышит. — Тебя Глаша приглашает на свою с Иванычем свадьбу.

— Ничего себе! — Чуть не вскрикнула, тотчас прикрыв ладонью рот. — А когда будет? — уже прошептала она.

— Так в новый год и будет. Так она решила, а мы поддержали. Заодно и праздник отметим и с Сергеем Витальичем познакомлю.

— Отлично! — снова чуть не вскрикнула она, и испуганно покосилась на преподшу. — Я никуда не иду. Решили с девчонками посидеть в комнате. А потом все равно мальчишки припруцца. А генерал не против, что я приду? — Вдруг вскинулась она.

— Чего ж против-то! — удивилась я. — Он отличный мужик, современный. Я ручаюсь.

— Но ты все равно спроси. Ладно?

— Ладно. — ответила я и тут же ахнула. — А Ленка с Петей?

— Ой, и правда! — сделала она большие глаза. — Что будем с ними делать?

Я пожала плечами. Мы замолчали, прикидывая, что можно им предложить.

— А знаешь, — начала я, — их тоже можно пригласить. А, что? Пусть будет больше молодежи. Генерал, думаю, одобрит.

Она посмотрела на меня с вопросом, но потом притворно вздохнула, улыбаясь:

— Уж тебе он не откажет, я уверена.

— Ах, ты! — Толкнула я её в бок и та хихикнула.

— Девочки! Что смеемся? Может, поделитесь со всеми? — остановила на нас взгляд преподавательница по истории языка.

Мы потупили глаза и уставились в тетрадки. Она помолчала и, не дождавшись нашей реакции, продолжила урок.

Решение пригласить ребят к нам на новый год, у меня возникло внезапно, когда на перемене обсуждали вопросы по институтскому карнавалу, который состоится в канун праздника, тридцатого, для удобства преподавателей, чтобы те отмечали его тридцать первого дома с семьей. Обещали отпустить нас всех уже после второй пары. Так что у нас был целый день перед и день после, до второго января. Вот так всего два дня отпускали для празднования, не то что наши десять. Вот там гуляли на широкую ногу! Здесь же, как штык — ночь пьем, день — трезвеем.

Всёёёё!

Разговор пошел о нашей карнавальной тайне, где именно Я предложила всем девчонкам нашей группы нарядится Коломбинами. Когда меня спросили почему, то я рассказала им про эту проказницу, спутницу Арлекино и её постоянные проделки и соблазнения. Нарисовала, как могла карнавальный костюм. А цель была — неузнаваемость! Кто догадается, кто под маской, тому приз — новогодняя игрушка с сюрпризом. Сюрприз — пожелания. Любые. Можно смешные, а можно и любовные. Потом, когда писали, то просто ржали до колик. Чего там только не было! И чтобы у тебя выросли уши, как у кролика, или, чтобы на экзамене вдруг попался знакомый билет, или чтобы ты встретил завтра самую (самого) твою единственную с самым-самым длинным… носом! Ну, в общем в таком духе.

— Ребятам, естественно, не скажем, сделаем сами в тайне. — Заключила я свое предложение.

— А какую игрушку покупать? А из чего шить костюм? А где брать деньги?

Я объяснила, что по восточному календарю следующий год называется годом Петуха, поэтому ищем по магазинам с елочными игрушками петушков, желательно тряпичных, чтобы вшить в них бумажные пожелания. Материал для костюма самый дешевый — белая марля, из которой тоже легко сшить пелерину, одевающуюся через голову. Впереди на груди нарисуем три большие черные пуговицы, такие же будут и на колпаках из бумаги, под которые мы спрячем волосы, чтобы быть похожими друг на друга. На глазах черные полумаски.

В общем, мою идею одобрили, и мы принялись за дело. Сбросились все вместе и купили марлю, вырезали круги и сшили типа пончо с разрезами для рук по бокам. Колпаки сделали из ватмана, который достал нам тот же Петя, правда, не знал для чего. Мы ему не сказали, хотя он пытался и даже подсматривал за нами. Девчонки смеясь, закрывали перед ним двери комнаты, как рассказывала мне потом Маша, когда они клеили эти колпаки и рисовали тушью пуговицы и чернили маски. Вниз все должны были надеть тренировочное трико, желательно черного цвета. Такие костюмы искали по всему общежитию, обещая взамен свои, если порвутся или замажутся. Кто давал, а кто жадничал. Но мы не унывали.

Петушков нам купила Глаша, когда поехала приобретать продукты для праздника. Как раз десять штук, красных, с красивыми перьями в крыльях и хвосте. Китайского производства! Вот так!

Она их нашла в одном из специальных отделов елочных игрушек.

— Там было много всякой новогодней мишуры, и я приглядела этих петушков. Добавила своих денег. Ты уж не говори девчатам, а то начнут свои последние совать. Знаю я их. Сама такая.

В общем, подготовка велась вовсю не только в институте, но и дома. Как только все было готово, я продемонстрировала свой костюм Глаше и Иванычу. Они удивились, но одобрили, сказали, что и правда, не узнать. А когда глянул и генерал, то по его усмешке поняла, что всё у нас получится, как задумали. Кроме всего и он и Глаша согласились пригласить к нам праздновать еще и Ленку с Петей, так как я соврала, что они пара и сказала правду, что мои друзья.

Дни пролетели в хлопотах. Дома готовились к двойному празднику свадьбе и новому году. Поставили в зале ту елку, что привезли по приезде еще в начале декабря. Она мерзла на балкончике все это время и теперь, когда установили на крестовину, сильно пахла хвоей. Наряжали мы все, кроме Сергея Витальевича. Он только курил и улыбался, когда я спрашивала, куда повесить лучше ту или иную игрушку.

Сами игрушки были интересные, еще дореволюционные попадались: самовар стеклянный золотой, яркий попугай, балерина из ваты, обсыпанная серебристыми блестками, а еще щелкунчик, семь гномов и конек-горбунок. Другие игрушки покупались уже позднее: красивые разноцветные шары, шишки, стеклянные бусы. Также были прищепочные разноцветные лампочки, которыми опутали всю елку. Набросали вату, будто снежок и повесили тонкие полоски серебряного дождика. Под нижние ветки поставили большого сантиметров в тридцать деда Мороза, в красной бумажной шубе, и рядом чуть ниже в голубой шубке Снегурку. Кроме игрушек еще подвесили на нитках грецкие орехи в серебряной бумаге, шоколадные конфеты и даже мандаринки. Когда потушили свет и зажгли фонарики, то елка заиграла светом и даже запахла тем самым запахом, известным нам с детства — Новым годом!

Я испекла свадебно-новогодний торт, по своему рецепту и приготовила два салата, какие не делала Глаша — один из крабов с кукурузой, другой из фруктов (ананас, апельсин, груша, яблоко, гранат) со сметаной. Заправлять нужно перед подачей. Глаша делала большие глаза и тихонько ахала, глядя на меня, когда я профессионально сбивала яйца, делала крем, украшала торт свежей клубникой и шоколадом, варила овощи и очищала крабов, резала фрукты и складывала в хрустальные вазы.

— Откуда ты все знаешь и умеешь? — удивлялась она и качала головой. — Хозяйка, да и только! Молодец!

Я пробежалась по магазинам в перерыве между лекциями, чтобы купить подарки. Денег было мало, да и выбор в магазинах небольшой. И что можно купить тем, кто имел всё? Решила просто сувениры. Долго примерялась, искала что-нибудь интересное и не нашла ничего, что мне бы понравилось. Купила белый эмалированный чайник для будущих супругов, так как они любили пить чай, а генералу керамическую кружку под хохлому. Яркая такая и изящная. Мне жуть как понравилась. Думаю, генерал оценит. На чайник в граверной мастерской попросила написать «Ароматный вкусный чай пей и душу согревай! От Валентины с любовью!». Запаковала в коробки, обернула цветной бумагой и даже повязала ленточками. Получилось неплохо.

— Потом положу под елку, — и спрятала в шкаф.

Девчонкам я уже подарила по колготкам, а вот Пете решила подарить модные яркие носки, которые купила еще тогда в том шопинге. Они были современными, то есть с резинкой по верху и надевались без этих специальных подвязок под коленями, что носили здесь мужчины.

— Срам, да и только! — Вздыхала я, увидев такие приспособления еще в совхозе, когда мальчишки стирали белье и в том числе и носки.

Были ли такие у генерала, не знаю, не видела, но у Глаши неудобно было спросить. Думаю, что он сам видел лучшее нижнее белье и покупал не только верхнюю одежду. Хотя, судя по плавкам, может привык по старинке. А подарить ему эти носки не решилась, постеснялась. Теперь есть кому — Пете, который тогда так жаловался, что не может достать подобное белье.

— Уж я бы там развернулся! — Вспоминала его мечтательное лицо при этом.

Молодежь хочет всегда самое модное и самое лучшее. Им и карты в руки, как говорится. Хотя я тоже теперь молодежь. Все забываю, никак не привыкну, но уже отдельные детали стала замечать: меньше вспоминаю прошлое, а если бывает, то без надрыва, только хорошее или нужное. Втягиваюсь в молодежную жизнь, обзавелась не только друзьями, но и поклонниками. Перестала разглядывать свое лицо и изумляться его молодости, как и тело. Видимо привыкаю, и это радует.

Время пробежало быстро, и наступил вечер карнавала. Нас отпустили со второй пары, и мы разбежались по домам и общежитиям, чтобы собраться вместе уже перед самым мероприятием.

Пришли заранее. Тот же Петя нашел нам пустую аудиторию и даже открыл её, выманив ключ у сторожихи, обещая ей конфеты к чаю, шоколадные. Я принесла из своих запасов, когда тот позвонил и сказал, что необходим такой сладкий обмен. Теперь сидел на стреме в коридоре, пока мы переодевались, помогая друг дружке с колпаками, масками и сувенирами.

Когда он зашел, то у него открылся рот и он подвис. Перед ним стояли десять девчонок в одинаковых прикидах и похожие друг на друга. Узнать, кто есть кто — невозможно, при том в масках и с накрашенными губами, которые я сделала красной помадой сердечками, а брови домиком тушью для ресниц и еще на носу большие точки, изображающие конопушки. Лица же предварительно густо забелили пудрой. Вот теперь и узнай! Правда, можно по голосу и росту, но решили голос изменять, а с ростом не кучковаться вместе больше одной минуты, если только вдруг возникнут вопросы или сообща отбиться от приставаний.

Я притащила кроме конфет и мандарин, термос с чаем и пирожные, которые купили с Машей в ближней кондитерской. Стаканы и чашки каждый принес свои.

— Сделаем перерыв и прибежим отметить новый год! — Так решили сообща еще ранее.

Зал института был полон. В середине стояла большая елка с игрушками, огороженная белым заборчиком, чтобы не толкали дерево веселые ребята и не уронили если что. Шум стоял порядочный: громко смеялись, взвизгивали, даже кричали. Тут же слышались выстрелы хлопушек, и серпантин летал во все стороны. Нас осыпали конфетти и вначале даже не заметили скромные наши наряды, но когда мы встали в кружок, то уже привлекли внимание своей уникальностью — одинаковым нарядом, ярко-красным петушком на груди и полной неузнаваемостью. Вокруг нас останавливались, спрашивали, кто мы и как называется наш костюм. Петя, который был ведущим и антрепренером нашей группы, рассказывал в красках историю Коломбин любопытным и специальным оценщикам костюмов со старших курсов, готовящих этот карнавал. О вознаграждении за выдумку и оригинальность еще раньше была объявлена специальная премия. В чем она будет выражаться, еще не знали, но все надеялись либо на деньги, либо на билеты в театр или кино. Бесплатные, разумеется. Костюмы надо было оправдать и мы устроили целое представление с бенгальскими огнями, выкриками и хлопушками. Крутились, прыгали, задирая ноги, танцевали, как могли под музыку буги-вуги. При том кто во что горазд и получилось интересно. Этого не готовили, просто отпустили себя. Завели всех, кто стоял рядом и те присоединились к нам.

Нас оценили и дали… первую премию! Мы пока не знали в чем она выражалась, но были рады и теперь не боялись, что каждую узнают. Сбежали в аудиторию и радости не было предела.

— Ура Валюше! — кричали они и даже пытались меня качать. Но я сопротивлялась и обещала не давать им сладкое, если опрокинут или, не дай Боже! что сломают — руки-ноги. На этом успокоились и приступили к пиршеству.

На преподавательском столе расстелили газеты, поставили коробку с пирожными, печеньем и конфетами, налили горячего чая. Он был особенно кстати, так как в зале было жарко, а в коридорах холодно. Зима на дворе! Смеясь и подначивая друг друга, мы праздновали наступающий тысяча девятьсот пятьдесят седьмой год.

Эти молодые девчонки и мальчишки, что сейчас так веселились в зале с большой елкой, еще не знали, что произойдет в этом году, кроме меня. Я знала и улыбалась. Может кто и скажет, что не хорошо знать будущее, а я вам скажу, что мне доставляло удовольствие, будто только мне одной известна какая-то огромная планетарная тайна! Так и было. В этом году страна и весь мир будут вместе с СССР. Как? Во-первых состоится, впервые за годы изоляции и войны, фестиваль молодежи, а во-вторых — полетит Первый спутник Земли!

Я смотрела на жующих моих сокурсников и улыбалась, слушая их реплики и смех. Они радовались своей молодости, самим своим существованием и я подхватывала их настроение, вливалась в него и была счастлива.

Весь вечер мы танцевали и веселились. Наши сувениры были нарасхват. Кто не мог догадаться, кто есть кто из нас, те просто срывали петушков и искали записки. Были смешные потасовки и свалки. Их просто вырывали друг у друга и мальчишки и даже девчонки. Всем хотелось новогоднего сувенирчика.

Тогда же я подарила Пете свой подарок, те самые яркие в цветной ромбик носки, от которых он прыгал до потолка и пытался меня расцеловать. Я не давалась, тогда он меня подхватил на руки и покружил вокруг себя.

— А у меня нет ничего! — вдруг стукнул себя по лбу. — Вот я дурак!

Я простила такую оплошность и сказала уже отдельно ему и Лене, что они приглашены к нам на новый год и на свадьбу.

— На чью? — опешили они оба. — На твою?

— Нет! — засмеялась я. — На Глашину и Иваныча.

Их они знали и по рассказам и видели не раз, особенно Иваныча, но тут же сникли, что, мол, подарка не подготовили. Я дала им денег и приказала купить два букета цветов.

— Это я сама хотела сделать, но теперь выполните вы: один от вас троих, один будет от меня.

Они посетовали на свое безденежье и тут же обрадовались, что всё решилось благополучно.

Я смотрела на улыбающегося молодого человека и вспоминала то фото, что он прислал мне, когда впервые надел форму. Она сидела на нем мешковато, пилотка сдвинута набок с остриженной налысо головы, уши смешно торчали в стороны. И весь он был какой-то нескладный и испуганный, что ли. Теперь передо мной стоял уверенный, улыбающийся молодой человек в шинели с букетом белых астр.

Мой двоюродный брат, собственной персоной!

— Здравствуй, Валюша! — протянул он мне цветы. — Здравствуй, сестричка!

Он вошел и обнял растерянную меня. Потом я очухалась, и приняла букет.

— Здравствуй Славик! — опомнилась я. — Ты откуда такой…снежный?

— Получил увольнительную и вот сразу к тебе. Я же писал. Ты не рада? — отступил он к дверям.

— Э-э! — дернула я его за рукав. — Куда! Я просто растерялась. Не ожидала. Хоть бы позвонил! — Корила его. — Телефон я же писала.

— Некогда было с телефоном. В Москву ехал с оказией. Подвез командир роты, как узнал, к кому еду. То есть к генералу Соломину. Так и сказал, мол, передавай от меня ему привет. И вот я уже здесь и до следующего утра. Не прогонишь?

— Господи, о чем ты говоришь! Проходи давай. Раздевайся!

Закрыв двери, показала на вешалку, что стояла в углу прихожей.

— Глаша! — закричала я. — Смотри, кто к нам пришел! Мой брат Славик.

Из кухни выглянула Глаша в фартуке и с полотенцем в руках.

— Здравствуйте, Слава! Проходите! Я сейчас! — крикнула она и вернулась на кухню. Там что-то загремело и запахло выпечкой.

— У-у-у! — потянул носом Слава. — Как вкусно пахнет!

— Пойдем, я тебя угощу! А может, ты есть хочешь? — дернулась я. — Так мы мигом.

Я кинулась в сторону кухни, но он придержал меня за рукав.

— Погоди, не торопись, еще успеется. Покажи апартаменты и лучше расскажи про себя.

— Ладно.

Я повела его в зал, где он удовлетворенно окинул взглядом накрытый стол, повел глазами по стенам и увидел пианино.

— Кто играет? — кивнул на инструмент.

— Сергей Витальевич. Очень хорошо при том. Еще услышишь.

Он прошел к елке и оглядел ее.

— Нравится? — спросила я.

— Ага. — Улыбнулся он. — А помнишь наши елки? Как мы с тобой наряжали, а ты срезала по ночам конфеты и мы с тобой ели, пряча фантики от мамы?

Я, конечно, этого не могла помнить, но кивала. Он продолжил воспоминания, и мне стало жутко.

— Еще немного и он поймет, что я не я! — Мелькала ужасная мысль. Но я улыбалась и кивала.

От краха меня спас звонок в двери. Теперь уже пошла открывать Глаша и я услышала спасительные голоса моих друзей. Выскочила в коридор и за мной вышел и Славик. Там, розовые от мороза и от радости, уже раздевались Маша, Ленка и Петя. Глаша стояла смущенная, с букетами цветов и не знала, что с ними делать. Белые лилии я оставила ей и приказала нести в свою комнату, а розы понесла в столовую. Там, прихватила вазу и пошла в кухню набрать воды.

— Маша! — прокричала я. — Веди всех в столовую. Там патефон и пластинки. Заводите!

— Они все твои друзья?

Славик шел за мной и нес тяжелую вазу, которую отобрал из моих рук.

— Ага. Институтские. Мы с одного курса. Я же тебе писала. Сейчас познакомлю. Идем.

Вазу с цветами он поставил на стол. Петя с Ленкой возились с пластинками, а Маша рассматривала елку.

— Маша! Ребята! Это мой брат Слава. А это Маша, Петя и Лена мои друзья и сокурсники. Знакомьтесь!

Слава пожал руки всем и особенно Маше, задержав ее руку в своей. Та вскинула на него любопытный взгляд.

— Вы очень с Валей похожи. — сказала она, улыбнувшись. — Сразу видно, что родня.

Она оценивала его! Как женщина! Я тоже посмотрела внимательней вслед за ней. Брат был выше меня на полголовы, коренастый, в ладно сидящей форме. Русые волосы отросли и слегка вились. Карие глаза его смотрели ласково и весело. Маша оценила молодого человека и видимо, осталась довольна. Это был прорыв! До этого еще ни один парень не удостаивался даже в пол намека на её симпатию. Уж не знаю, что и сказалось — то ли он сам понравился, то ли его родство со мной. Все же я была её единственной закадычной подругой.

Ленка с Петей увлеченно занимались патефоном и пластинками и, наконец, полилась музыка. Они обнаружили в их кипе старое танго «Брызги шампанского». Славик тут же подал Маше руку, а Петя бросился ко мне. Ленка принялась копаться дальше в пластинках, оборачиваясь к нам и подмигивая на Машу. Мы танцевали и смеялись, обмениваясь взглядами на пару, которые смотрели друг на друга и не видели никого вокруг.

— Таак! — сказала я тихо Пете. — Пора переходить к водным процедурам, то есть к кухонным. Где там наша Глаша с пирожками?

Тут как по волшебству вошла раскрасневшаяся женщина с подносом в руках, на котором горкой лежали румяные пирожки.

— А вот кому пирожки! — пропела она и поставила поднос с краю стола. — Налетайте, голодающие студентки и студенты! И даже солдатики! Всем хватит. А если не хватит — ещё имеется!

Все бросились за горячим лакомством и вот уже слышались восторги:

— Мммм….Как вкусно!

За музыкой, смехом и аханьем, мы не слышали, как вошли генерал с Иванычем.

— О! Какие гости у нас, Иваныч! — воскликнул генерал. — И как пахнет Глашиными пирогами!

Я бросилась к ним:

— А мы вас ждали! Все уже собрались. Едим Глашино произведение. Пойдемте, познакомимся!

Мои студенты и брат выстроились в ряд. Петя дожевывал, девчонки утирались тыльной стороной ладони, а Славик вытянулся во фрунт, стягивая под ремнем гимнастерку и приглаживая вихры на голове.

— Представляю вам Сергея Витальевича! — громко сказала я. — И Илью Иваныча. Прошу любить и жаловать!

Генерал оглядел гостей и, пройдя к каждому, пожал руку. Они назвались сами, принимая ладонь генерала и Иваныча.

— Как в Кремле! — хмыкнула я, улыбаясь этому представлению.

— Ну, что же, друзья и брат нашей Валентины! Приглашаю всех принять участие в нашем свадебном обряде и в праздновании нового года! А сейчас одевайтесь. Внизу ждет машина и такси. Едем в ЗАГС! А где наша невеста? — Обратился он ко мне.

— Сейчас будет! А вот и она!

В комнату входила …мадонна! В светлом платье, с белыми цветами в руках. Глаза её горели веселым огнем, щеки пылали алым, и вся она просто светилась тем самым светом, который все называли — счастьем. В зале воцарилась тишина, а потом захлопали, кинулись поздравлять. Только сейчас я заметила, что и генерал и Иваныч были без верхней одежды, видимо оставили в машине. Сюда поднялись раздетые.

Ребята со смехом столпились в прихожей, одеваясь, а я срезала одну лилию с Глашиного букета и приколола ей к голове. Она вначале дернулась, отстраняясь, а потом, увидев расширенные от восторга глаза Иваныча, согласилась и даже вздернула ввысь голову.

— Спасибо, Валюша! — Проговорила она в пол голоса, когда Иваныч накидывал ей на плечи пальто.

Я тоже оделась, задержавшись возле генерала, а потом выбежала на площадку. Он закрыл двери и пошагал за мной следом. Когда спускалась вслед за шумной молодежью, видела, как консьержка выскочила из своей будки и смотрела с удивлением на всех проходивших, особенно на спускающуюся пару. Иваныч поддерживал Глашу с букетом белых лилий, а я шла за ними.

— Это куда же вы все собрались? — Резко остановила меня за рукав Антонина.

— Мы на свадьбу! — Выдернув рукав из её рук.

— На чью? — Почти взвыла она, уже понимая, что представляла та пара с белыми цветами, что прошла мимо и не обратила на неё внимание.

— На Глафиры Ивановны и Ильи Иваныча! — крикнула я, уже сбегая по лестнице на выход.

Генерал спускался следом.

— О! Как были вылуплены глазюки этой гадины! — С удовлетворением вспоминала я, заметив мельком её лицо. — Так тебе и надо! Съела?

У подъезда стояли две машины «Волга» генерала и такси. Глашу Иваныч подсадил на переднее сидение, рядом с собой, ребята забрались в такси, а мне генерал открыл заднюю дверь своего авто.

— Ты не замерз? — прошептала я, наклоняясь к нему и схватила его холодные руки.

— Ничего, еще и не такое случалось. Не волнуйся!

Он уже и сам прихватил мои, сжав в своих ладонях.

— Ты сегодня такая красивая! — прошептал он, склонясь ко мне, и поцеловал в висок. — Молодец, что надела жемчуг, он тебе очень идет!

Вскоре мы подъехали к зданию районного ЗАГСа. Поставив машины напротив на стоянку, все выскочили и побежали к лестнице, оставив пальто внутри автомобилей. Пока взлетели в подъезд, слегка подмерзли, но весело смеялись и перебрасывались шутками. Я несла букет, который Глаша всучила, перед выходом.

— Сама неси, как обещала! — сказала она, слегка нахмурясь.

— Что это она? — спросил тихо генерал, когда я покорно приняла цветы.

— Стесняется! — пожала я плечами. — Говорит не к возрасту. А скажите мне, пожалуйста, какому возрасту уже не положены ни цветы, ни свадьба? Говорят, что «любви все возрасты покорны». Не правда ли?

— Правда, моя девочка! — прижал он меня к своему боку, обняв за талию со спины. — Побежали, а то замерзнешь!

Мы ворвались следом за свадебной парой.

Внутри толпился народ. Мы были не одни такие, здесь еще собрались несколько молодых пар со своей свитой. Глаша и Иваныч стояли бледные и серьезные. Ребята весело переговаривались, осматриваясь вокруг. Им было любопытно всё — кто и с кем, как одеты и как чувствуют себя брачующиеся и их окружение.

Мы стояли подле нашей пары, так как должны стать свидетелями при их регистрации. Это решили еще ранее, когда об этом узнали. Генерал от Иваныча, а я от Глаши. Так и вошли четверо с зал, где нас пригласили присесть. Там стояли столы буквой «Т» и мы присели друг против друга за длинным столом. Я смотрела на взволнованных невесту и жениха, букет, который держала в своих руках и слегка подрагивала. Я тоже волновалась, и только генерал был спокоен и улыбался.

Встала полная женщина, в сером строгом костюме и начала свою речь. Она рассказала, как необходима советскому государству семья и как они обязаны крепко хранить свои чувства, чтобы «новая ячейка общества была примером для своих детей и внуков». Тут она слегка осеклась и покраснела, видимо вспомнив, что говорит эти заученные слова не молодым людям, а совсем даже наоборот. Она поперхнулась, прокашлялась, и продолжила, уже скомкав свою речь.

Я видела, как усмехался генерал, и сама еле сдержалась и не прыснула, только опустила голову, чтобы не заметили. Потом искоса взглянула на Глашу и Иваныча — как они отреагировали на её слова. Те сидели, выпрямившись, как аршин проглотили, и, по-моему, ничего не поняли. Тут ведущая засуетилась, положила перед молодыми толстую амбарную книгу и показала, где им расписаться. Потом там же расписались и мы. Я запуталась, а генерал показал мне пальцем, графу, где я поставила свою подпись. Забрав тетрадь, женщина уже с улыбкой, поздравила пару и пожелала счастливой жизни. Мы встали, поблагодарили и её, пожелали счастливого нового года и со смехом вышли за нашей уже семейной парой.

Когда подошли к своим, то были встречены оглушительными криками поздравлений, обнимашек и поцелуйчиков. Я все же всучила букет раскрасневшейся Глаше и с восторгом смотрела на счастливые их лица.

— Как же я за вас рада, мои хорошие! — думала я, глядя на них, на ребят и на улыбающегося генерала.

Уже дома, когда сели за стол и налили шампанское, я наконец, поняла, что теперь и именно здесь изменится их жизнь, а вместе с ними и моя. Я еще не знала, где они будут жить, как всё будет и что решил генерал. Может быть, поселит здесь обоих? А как они разместятся в такой маленькой комнатушке, похожей на мою, и как отреагируют вышестоящие власти на такое заселение? Или теперь Глаша покинет нас и поедет к Иванычу в его дом за десятки километров от нас? Тогда что будем делать и я и генерал? В общем, вопросы и вопросы!

Но меня отвлекли и попросили сказать тост. Я слегка опешила от такой просьбы, но потом вспомнила слова Омара Хайяма:

— Жертвуй ради любимой всего ты себя,

Жертвуй все, что дороже всего для тебя,

Не хитри никогда, одаряя любовью,

Жертвуй жизнью, будь мужествен, сердце губя!

— Это вам обоим мои поздравления! Ура!

— Ураааа! — закричали ребята и вслед за мной повскакали и побежали чокаться с новобрачными и поздравлять их. Потом все ели нашу готовку, а мы втроем с девчонками подносили к столу салаты и пироги, ставили в духовку мясо. Суета длилась недолго. Все основательно подкрепились и хвалили наши разносолы.

Собирался вечер за окнами, а мы танцевали, разговаривали, смеялись. Генерал несколько раз подходил к телефону, видимо слушал поздравления, выходил за нами на кухню и смотрел, как мы хозяйничаем. А когда Маша оставила нас вдвоем, то подошел и приобняв, сказав, что салаты были восхитительными.

— Особенно с крабами. — уточнил он, глядя мне в глаза.

Я слушала его, а сама видела, что не только салат понравился ему, а я, даже без салатов и мяса по-французски, которое приготовила по своему рецепту и которое «на ура» приняли все. Он весь был такой напряженный, будто хотел что-то сказать и даже попытался, но в этот самый ответственный момент в кухню влетела Ленка со словами, «вот вы где, а там вас ищут!»

Мы даже отпрянули друг от друга, и я слегка покраснела, но Ленка тут же вылетела, услышав от меня «мы уже идём».

Вечер продолжался. Я видела, как прилепились Маша и Славик друг к другу и не расставались, как танцевала Ленка с Петей и строила ему глазки, как смотрели друг на друга Глаша и Иваныч, держась за руки. Генерал вдруг встал и заглушил патефон. Все притихли, с удивлением гладя на него.

— Внимание! Сейчас, мои уважаемые гости, я хочу сделать подарок моим дорогим людям, которые столько лет были со мной и которые стали мне семьей. Они были рядом и в горе и в радости, помогали и поддерживали в разные периоды жизни и поэтому я считаю их своими родными, пусть не по крови, но по душе. А вот и подарок.

И он протянул ключи, и как я поняла…. от автомобиля! Я видела, как вытянулось лицо Иваныча, как ахнула Глаша.

— Нет-нет! — забормотал жених, протягивая ключи обратно генералу. — Я не могу принять! Это уж слишком дорого! Нет-нет!

— Это не стоит твоей преданности и твоего труда, дорогой мой друг и соратник. Прими и пользуйся вместе с Глашей. Вы это заслужили.

— Прям, как в наше время! — Тихонько вздохнула я, понимая взволнованность их обоих. — Тогда тоже были бы такие же возбужденность и смятение. Уж лучший подарок новобрачным и не преподнести. Так что генерал щедро одарил своих близких людей и тем стал мне еще дороже. Я просто любовалась им, его сдержанности, его ласке, с которой он смотрел на Глашу с Иванычем и не было в том взгляде ни капли притворства или самодовольства. Там были только любовь и радость.

Тут все засуетились, начали вновь поздравлять и извиняться, что они без подарков, а я бросилась за своим в комнату. Прибежала, когда уже слегка успокоились. Все уставились на меня и мою цветную коробку, обвязанную красной атласной лентой.

— Мой подарок не такой дорогой, как Сергея Витальевича, но он от сердца! — сказала я, протянув ее Глаше. Приказала развернуть при всех. Она с удивлением раскрыла и вынула белый чайник.

— Прочти надпись! — крикнула я. — Громко!

Она засмеялась и прочла. Все вновь весело поздравляли и налили вино. Чокались и переговаривались о подарках и щедрости генерала. Иваныч поманил Глашу и они вышли в коридор. Я подошла к генералу и пригласила танцевать. Тот быстро встал и прижал к себе, но тут же, опомнившись, отстранился, и мы двигались под медленное танго. Я вдыхала знакомый запах, чувствовала его взволнованность, и мне было приятно. Понимая, что ему трудно сдерживать себя, когда я так рядом, старалась отвлечь, задавала ему вопросы, на которые он отвечал не сразу и иногда просто переспрашивал, наклоняясь ко мне. Я тянулась к его уху и повторяла с улыбкой. Он говорил, и я слышала рядом его дыхание. И так хотелось поцеловать, аж сжималось все внутри от желания. Он тоже этого хотел, я чувствовала по тому, как он вздыхал, как сжимал мою руку в своей ладони, как напрягалась вторая на моей талии.

Вскоре его позвала Глаша, сообщив, что опять звонит телефон в его кабинете, а мы не слышим, так как развеселились и выпили. Он вышел, а меня пригласил Славик.

— Это что такое я вижу? — сказал он, глядя с улыбкой на мое лицо. — Ты влюблена в генерала?

— С чего ты взял? — дернулась я.

— А с того, что видел твои глаза, сестренка и твой взгляд, по-моему, был не совсем безразличный.

— Ну и что! — с вызовом сказала я, упрямо глядя ему в глаза. — Его есть за что полюбить. Скажешь, нет?

— Скажу да! — засмеялся он. — Только он же влюблен в тебя по-настоящему! Вот в чем дело! А ты совсем еще малявка!

— Что ты говоришь! Опомнись! Я и генерал! Скажешь тоже! Он — ого-го»! А я? — вскинула я на него глаза.

— Не скажи! — хихкнул он. — Он мужчина, а ты…

— …а я малявка, по твоим словам. — Вставилась я и обижено отвернула голову.

— Ладно! — Привлек он меня к себе. — Не обижайся! Это я так, по-братски! Ты тоже можешь нравиться даже такому человеку, как генерал. Почему нет!

— Вот! — усмехнулась я. — Теперь узнаю своего братишку!

Он вновь привлек к себе и поцеловал в щеку:

— Ты моя красавица и умница, и я люблю тебя! Будь счастлива!

— И ты тоже! И как Маша? — спросила я и кивнула в её сторону.

— А что Маша? — засмущался он. — Отличная девчонка. Мне понравилась.

— Вижу, что понравилась! — Тут уж хихикнула я. Прижалась к нему и сказала тихо. — Ты ей тоже.

Он услышал, и сначала сделал большие глаза, а потом радостно заулыбался:

— Ты так думаешь?

— Я тоже замечаю, как и ты! — Выдала ему с упором на его слова.

— Ах, ты, глазастая!

— Вся в тебя, братик! — хохотнула я.

Так незаметно подошло время к встрече нового года. Опять все собрались за столом и налили в бокалы шампанское. Встали и прислушались. Скоро часы, стоящие в углу, на которые мы все смотрели, начали бить двенадцать раз. Мы считали вслух. На последнем числе все закричали «Ура!» и чокнулись, поздравляя друг друга с новым тысяча девятьсот пятьдесят седьмым годом, годом новых открытий, новых побед и огорчений.

Но пока стоящие здесь люди еще не знали ничего, даже я, что приготовил этот год. Поэтому мы чокались, пили и веселились.

Я позвала Машу на кухню. Под ликующие крики, мы понесли торт с зажженными свечами — мое произведение кулинарного искусства, предварительно, обговорив с Петей ситуацию, чтобы он выключил свет, когда услышит наши голоса.

— Та-даммм! — прокричали мы с подругой, подходя к дверям.

Петя быстро вскочил и выключил верхний свет, оставив гореть лампочки елки.

Внесли вдвоем большой торт и поставили на стол. Все захлопали, и даже послышался визг Ленки. От предвкушения, конечно. И было за что! В три этажа, облитый кремом, с выложенной надписью «С новым счастьем!» и сердечком из ягод свежей клубники, с марципановыми листьями и обсыпанный по бокам шоколадной крошкой.

— Красота! — Ахнули все и уставились на него.

— Да как же это есть? — Послышался голос Ленки и её тут же поддержали остальные.

— Очень просто! — вскрикнула я. — Пусть молодожены задуют свечки и вперед!

— Подождите!

Взмахнул рукой генерал. Он быстро поднялся и прошел к пианино. Открыл крышку и сел на банкетку.

— «Пою тебе бог Гименей, тот, кто соединяет невесту с женихом..» — запел он, ударяя по клавишам.

— «Кто любовь благословляет, кто любовь благословляет. Пою тебе бог новобрачных, бог Гименей, бог гименей!» — Присоединилась я, подойдя сбоку к инструменту.

В этот момент мы смотрели друг на друга и весело пели гимн любви.

Повернувшись, генерал крикнул:

— А теперь — Горько!

И все подхватили, закричали «горько» будто опомнившись. Глаша смутилась, а Иваныч поднял её на ноги и поцеловал, расправив усы согнутым пальцем.

Затем они дунули, а мы вновь закричали и захлопали. Дали в руки Иваныча нож. Он резал, а Глаша подставляла тарелки под куски и подавала всем желающим. Была веселая суета и беготня за чаем, за вином, которое удивительным образом исчезало со стола. Я сходила еще раз в комнату и вынесла подарки для Пети и генерала. Петя просто заорал от восторга, увидев еще одну пару вожделенных модных носков, а генерал удивленно вскинул брови и довольно улыбнулся, осматривая со всех сторон яркую кружку.

— Замечательный у тебя вкус, Валюша! Спасибо! Поставлю на стол перед собой.

И вышел, в кабинет.

— А тебе нет подарка. — Обернулась я к Славику. — В следующий раз будешь сообщать о своем приходе. Понял! Зато поцелую!

Пригнув его голову, расцеловала в обе щеки. Он также прошептал, что без подарка и поэтому мы квиты. Я кивнула на Машу и проговорила в пол голоса:

— Из цветов она любит гладиолусы. На будущее! — хихикнула, глядя в вопрошающие глаза брата.

— Годится! — кивнул он. — Спасибо, сестренка! Как ты думаешь, даст она мне свой адрес? Я хочу ей писать.

— Если не даст, то пиши сюда. Я передам. — заговорщически сказала я, и прикрыла глаза.

Он кивнул и пошел на свое место. Там они вновь о чем-то разговаривали, и я видела, как согласно ему кивнула моя подруга.

— Есть! — удовлетворенно вздохнула я. — Хватит ей сидеть в девках! Пора забывать свою несостоявшуюся любовь. Там полный облом и там её не любят. А здесь молодой красивый парень при том еще и мой братишка.

Так интересно ощущать себя младшей сестрой. Никогда у меня не было ни сестер ни братьев. Одна у матери и у бабуки. Такова была моя доля и моего тамошнего рода.

— Надо разговорить его и узнать что-нибудь про его семью. Все же родня бедной Валюшке. Прости меня, если видишь. Я не виновата, так уж решили Боги.

Вздохнув, начала есть свой кусок, который так и лежал в моей тарелке. Отпила вкусный чай из чашки и отвлеклась на наших ребят. Они ели, да еще и подкладывали.

— Знать понравился! — улыбалась я. — А где Сергей!

Его не было.

— Наверно в кабинете. — Решила я и пошла в коридор, оглядываясь не идет ли кто за мной.

Убедившись, что хвоста нет, стукнула в дверь. Он тут же открыл и меня захватили в объятия руки генерала. Быстро повернув ключ в двери, поймал мои губы. Мы целовались жарко, отчаянно, как и тогда, летом, в том лесу. Он стонал и торопливо искал мои губы, когда отрывался и шептал:

— Люблю тебя! Люблю тебя, моя девочка! С первого взгляда полюбил! Жить не могу без тебя!

Я прижималась к нему и отвечала на его поцелуи:

— Я тоже люблю тебя, Сережа!

Мы целовались и обнимались так, будто хотели слиться воедино.

Время летело мимо, и летел мимо мир!

Сейчас его не существовало — существовали только наши губы, руки и слова!

Вот она героиня моего романа Алевтина и Валентина

А это перед Вами генерал — Сергей Витальевич Соломин

Валентина Малышева

Глафира Ивановна с Ильей Иванычем

Это перед Вами её подруги Маша (справа) и Ленка

А это мороженщица и соки-воды в одном лице

Теперь подряд снимки с 6 фестиваля в Москве

Просто московские студентки того времени

Я спала с Машей и Леной в спальне генерала на его большой кровати, ребята в зале на полу на матрасах, генерал на моей в комнате, а Глаша с Иванычем у себя. Открыла глаза и не поняла, где я и как сюда попала. Рядом спали девчонки, и мы едва помещались, хотя кровать была двуспальная. Помотала головой, вспоминая свою одиссею. Вспомнила, как целовались и признавались в любви, потом пили шампанское у него в кабинете, потом танцевали и снова выпивали, а дальше провал.

— Ну, ни фига себе, облом! Как мы разложились, уже не помню. Я спала вместе с Машей и Ленкой? — почесала я голову. — Надеюсь, ничего такого страшного не произошло? То, что не отдалась, то понятно, но что напилась, то стыдно и очень хочется пить.

Встала и заглянула за темную штору окна, думая, что там еще ночь, но там уже был день. Новый день нового года! Я приплюснулась лбом и носом к стеклу и почувствовала холод. Было приятно. Посмотрела вдаль и увидела, как по свежему полотну снега катится одинокий лыжник.

— И охота ему утром бежать в холодрыгу? — передернула плечами, зевнула и закрыла штору.

Оглянулась на спящих девчонок и пошла на кухню, накинув на плечи халат. Думала, что там никого нет, но ошиблась. За столом пили чай Глаша с Иванычем. Они резко развернулись, услышав, как открылась дверь.

— А вот и я! — сказала в пол голоса. — С новым годом! С новым счастьем!

— И тебя также! — вразнобой ответили мне, улыбаясь. — Чего встала! Спала бы ещё! Вчера легли поздно или рано! — Засмеялась она, толкнув локтем Иваныча.

— Пить хочу! — ответила я.

— Давай с нами по чаю вмажем! — засуетился Иваныч, подвигая мне стул, а сам сел на табурет. — Подай чашку, Глашенька!

И счастливая Глашенька подала ему чашку для меня. Дрожащими руками взяла чай и начала осторожно прихлебывать горячий напиток, ахая с каждым глотком.

— Вкусноооо!

Они смотрели и улыбались.

— Я вчера здорово напилась? — спросила глядя на Глашу. — Ничегошеньки не помню! Вот беда!

— До какого момента помнишь? — спросила она.

— До… — тут я осеклась и не знала что сказать. Не говорить же что взасос целовалась с генералом! Тогда с какого? Иду ва-банк!

— С последней моей рюмки! — Вскинула глаза на Иваныча и тот хитро усмехнулся.

— Если с последней, то ты уснула прямо в кресле. Хозяин поднял тебя на руки и унес к себе в спальню, распорядившись тут же отвести уже спящую за столом Лену. А потом и Маша к вам прилегла. Мальчишкам постелили на полу, а сАм ушел в твою комнату. Так что ничего серьезного не было!

— То есть никто не дрался, никого не сдавали милиции, никто не ругался или падал? Все было чин-чинарем? — Сделала удивленно-веселые глаза.

— Так и есть! Прилично и достойно. Просто вы еще маленькие и нет у вас опыта пития. — Усмехнулся Иваныч, разглаживая усы.

— И, слава Богу! Скажешь тоже — опыт пития! — толкнула Глаша его в плечо. — Дети ещё! Какой опыт-то?

— А кто меня переодевал? — смущенно спросила я. — Неужто, Сергей Витальич!

— Ой! Что ты говоришь! — всплеснула она руками. — Я конечно! Он пытался помогать, но я отправила его. Нечего смотреть на пьяных девушек! Потом еще и Маша помогала. Она-то ничего, не сомлела, как вы с Леной. Слабенькие оказались! Да и понятно — столько тостов поднимали и за нас с Иванычем и за новый год и за подарки. И вот за подарки. — Посуровела она. — Уж, скажи Сергею Витальевичу, что дорогой больно подарок-то. Совестно очень его милостью пользоваться.

— А зачем? — глотнула я последний чай и поставила чашку. — Автомобиль не роскошь, а средство передвижения! И к тому же, помнится, вы говорили, что собираетесь уезжать от нас с генералом. А как же на работу и тебе и Иванычу? Поездом? Этой чупыхалкой? Сколько от ваших Химок до нас? Час, пол часа? А с машиной? То-то! Так что не из милости подарил, а чтоб не опаздывали. Вот!

Они смотрели на меня и умилялись с каждым моим словом. Явно было видно, что моё объяснение им по душе.

— Вот и ладненько! — улыбнулась я, глядя в их довольные просветлевшие лица.

Для того чтобы снять тяжесть от неловкости дорого подарка, надо дать простой совет о необходимости дарения. Тогда понятно и принимается с достоинством, снимая всякое терзание и смущение.

Теперь они будут знать, что автомобиль привезет их быстро и без проблем, как потом и увезет. Я вспомнила, как вчера решали, где они будут жить, и генерал отдал это им самим на откуп. Иваныч настаивал на своем доме, мол, жена к мужу должна притулиться, а Глаша возражала, мол, как же мы будем без нее обходиться. Генерал улыбался, а я уверяла её, что смогу сама делать работу ту, что выполняла она, между учебой, конечно.

— Скоро у меня каникулы, — говорила я, — и у меня будет время и за уборщицей приглядеть и за продуктами съездить и приготовить завтрак или даже обед с ужином.

— Ты ведь заметила, надеюсь, что я всё умею, — показывая на стол. — Ты даже такого не можешь! Верно, товарищ генерал…майор! Ик!

— Верно, товарищ студентка! — смеялся он, вынимая из моих рук бокал с вином. — Ты даже лучше умеешь! Верно Глаша?

— Точно, дурочка моя маленькая! И чего напилась? А? Споили мою девочку, окаянные! — Качала она головой, провожая в кресло. — Иди, присядь, уж! Голова небось ходуном!

— Ага! — пьяно улыбалась я.

Вот и все что вспомнила.

Глаша занялась приготовлением завтрака на всех, а я пошла умываться. Скоро встанет хозяин и надо быть готовой встретить его улыбающейся и независимой. Дала я себе слабину, пошла у него на поводу. А всё шампанское, будь оно неладно! Но всё же его слова терзают мое сердце! А вдруг он тоже лишку хватил и тогда его слова лишь пьяная, но сладкая, ложь? Может тот день его как-то расслабил и он нес чепуху? Нет, я, конечно, иной раз ловила на себе его взгляды, но что, если он хочет только мое тело, а не вкупе с душой, то есть уложить в кровать и насладиться? Тем более что давно не имел дел с женщиной? А может и мел, да я не знаю? Часто в командировках, а там полно желающих дам для секса и может быть длительных отношений, как с Зойкой? Непонятки…

Тут я опомнилась, и погрозила себе, запретив думать о генерале. Так можно додуматься черт знает до чего! Я и боялась с ним встретиться и желала аж, до дрожи! Что теперь будет?

Пока же прошла в спальню генерала и увидела, что Маша встала и одевается.

— С Новым Годом! С Новым счастьем! — пропела я и бросилась её обнимать.

Она резко отстранилась и посмотрела на меня с укором.

— Ну, ты мать, даешь! — покачала она головой. — Тебе нельзя пить! Запомни!

— Я чего-то не то делала? — Села я на кровать с вытянутым лицом.

— Не то слово! И вообще, с вами, девочки, невозможно ходить в приличное общество. Одна напилась и свалилась под стол, другая лезла целоваться и объяснялась в любви всем, даже брату.

— Кто из нас что делал, я не поняла? — Испуганно пролепетала я.

— Ты — второе!

Она так это сказала, что я покраснела до корней волос и на глазах показались слезы.

— Мне так стыдно! — прошептала я. — Я ничего не помню! Это позор! Как я буду смотреть в глаза Сергея Витальевича?

— В его глаза ты будешь смотреть нормально. — Застегивала она платье и расплетала волосы. — Дай расческу.

— То есть как нормально? Он, что принимал это как должное?

— Конечно. Да еще и смеялся всем твоим выходкам, повторяя, что ты прелесть. Твой генерал, подруга, в высшей степени джентльмен. Я тебя поздравляю. И немного завидую. — Она показно вздохнула и качнула головой.

— А как же мой братик? — Стукнула я её по плечу. — Он что не понравился? Тогда зачем ты его весь вечер охмуряла?

— Охму…что? — Взметнулись её брови. — Ну и словечки ты выдаешь! Просто кладезь какой-то!

— Охмурять — значит кокетничать, притягивать к себе. Понятно?

— И ничего я не охму…кокетничала! — Надулась она, отвернувшись.

— Охмуряла-охмуряла! — Вставилась проснувшаяся Ленка. — Мы с Петей тоже заметили!

— Ну, ладно, — примирительно остановила я перепалку. — В общем, праздник прошел на высшем уровне!

Они посмотрели на меня и грохнули хохотом. Мы так смеялись, что к нам заглянули мальчишки, слегка приоткрыв двери.

— А что вы тут делаете? А? — спросил улыбающийся Петя.

Я тут же вспомнила знаменитый фильм «Добро пожаловать или посторонним вход запрещен», с той же самой репликой от задорного парнишки с удочкой в руках. Он постоянно появлялся в кадре, и его лукавая мордаха добавляла смеха всему фильму. Они еще успеют посмотреть этот фильм.

— Маша, можно тебя? — Увидели мы над Петиной головой еще голову и Славика.

Маша тут же подскочила и направилась на выход, потом резко развернулась к нам и показала язык. Мы замерли, а потом грохнули в голос и повалились на кровать. Маша быстро закрыла двери, чуть не прищемив нос Пете, а мы снова катались от смеха.

— Вот тебе и ответ! — Вытирала я слезы, продолжая смеяться. — Наша строгая староста влюбилась! И это замечательно! Теперь тебе надо влюбиться, и тогда будет комплект.

— А ты, значит, в генерала? Да? — Уставилась она на меня и прищурилась. — Я слышала ваш разговор. Да? Отвечай?

Она встала на колени и уперлась руками в боки.

— А как же Петя?

— А что Петя? — Пожала я плечами. — Мы же не любовники. Кого хочу, того люблю. Поняла? Да смотри не болтай, а то ты меня знаешь — язык вырву!

Она высунула язык и подразнилась:

— Мя-мя-мя-мя! Вырвет она! Тоже мне фря провинциальная! А что, вы уже целовались? — Заглянула она в мое сердитое лицо. — Ну, и как? Хорошо целуется?

— Не твое дело! — Я подскочила и начала одеваться. Платье и ожерелье лежали здесь же.

— А эти бусики тоже он подарил? — Попыталась выхватить жемчуг из моих рук. — Дай, посмотреть!

— Не цапай, а то будешь косолапой! — Быстро схватила их. — Это не подарок, просто дал поносить.

Но она уже сцапала и, рассматривая, цокала от восхищения.

— Эх, ты! Я бы выцыганила обязательно! Это ж, какие деньжищи стоят! Жемчуг-то не речной, морской, бусина к бусине, и золотая застежка. Да в два ряда! Попроси, пусть подарит!

— С чего бы это? — Забрала я из рук ожерелье и надела на шею. — И так спасибо дал надеть на праздник.

Я видела завидущие глаза Ленки и хвалила себя за то, что не проболталась еще и про шубу, а то сейчас был бы полный обморок этой особы.

— Давай одевайся! Пойдем завтракать.

Согнала я её с постели и кое-как застелила ложе.

Мы вышли вместе и прошли в зал. Там нас встретили бурными выкриками и поздравлениями с новым годом. Стол уже был накрыт свежей скатертью и выставлены закуски, блинчики, омлеты со свежими булочками и вчерашними пирогами. Кофейник полный напитка и чайник мной подаренный, переходил из рук в руки. Куски несъеденного торта теперь поглощались со скоростью курьерского поезда. Мы веселились, вспоминая вчерашнее празднование, подкалывали друг друга и смеялись.

Я все-таки посмотрела в глаза генерала и увидела в них смешинки и ласку.

— Всё! — решила я. — Теперь ни капли спиртного и завяжу свою хотелку на узел. Вскоре мы останемся одни и надо установить дистанцию раз и навсегда, а то может плохо кончится. Я не смогу выдержать его атаки. И сдамся. Тогда будет полный абзац!

Взглянув в его глаза, послала вызов, и он удивленно вскинул брови, поняв с полунамека. Потом прищурился и кивнул. Я облегченно вздохнула — он понял!

Через час нашего сидения и болтовни, генерал сказал, что внизу наших гостей ждет автомобиль и Иваныч развезет всех по адресам.

— А вас, молодой человек, — обратился он к брату, — доставит в часть.

— Вот спасибо! — вскричал обрадованный Славик. — А то я думал, как буду добираться.

В дверях все расцеловались, пожелав счастья в новом году, и шумной толпой спустились вниз. Остались мы с Глашей и генералом. Мы ушли в столовую убирать посуду, а Сергей Витальич в кабинет. Я слышала, как хлопнула дверь. Глаша удивленно посмотрела на меня, а я пожала плечами. Она покачала головой, но ничего не сказала.

Мы вымыли посуду, убрали остатки пиршества, и я ушла в свою комнату. Там увидела тщательно заправленную постель и подумала:

— А ложился ли он вообще?

Откинула покрывало и взяла подушку в руки. От неё пахло одеколоном.

— Его запах! — улыбнулась и окунула лицо в мягкую полость.

Села и разревелась. Я плакала, и слезы катились и катились, будто прорвалось что-то, как плотина под вешними водами. Опрокинулась в кровать и, уткнувшись в эту пахнувшую им подушку, ревела в три ручья. Не знаю, почему. То ли ситуация нестандартная, то ли тело забирало мою душу.

Я металась, я страдала, я не знала, что делать!

Наконец слезы иссякли и я успокоилась. Полежала немного и решила подготовиться к завтрашним лекциям. Скоро экзамены, тем более самые главные в моей теперешней жизни.

Зачитавшись, забыла и о времени и о себе. Очнулась лишь когда услышала легкое постукивание в двери.

— Да-да! Входите! — крикнула я.

Дверь отворилась, и вошел… генерал.

— Можно? Ты не спишь?

Я вся подобралась.

— Нет, я занимаюсь. Скоро экзамены.

Он закрыл двери и подошел ко мне, поднял за руки и внимательно посмотрел мне в лицо:

— Плакала? — спросил он.

Я молча помотала головой, не поднимая на него глаз.

— Плакала! — утвердил он. — Я не буду тебя неволить. Вчера я сказал тебе всё, что давно хотел сказать. Успокойся! Я буду прежним вежливым генералом и не буду больше беспокоить тебя своими домогательствами.

Отпустив мои плечи, отступил назад.

— Нет-нет! — попыталась возразить, но он оставил меня рукой.

— Я не могу видеть твои слезы! Я люблю тебя, моя девочка! И буду любить всю оставшуюся жизнь! Это я сказал тебе в последний раз. Прости!

Он как-то странно усмехнулся, и влага заволокла его синие глаза, отчего они стали ещё синее и дернулся на горле кадык. Резко повернувшись, вышел, тихо прикрыв за собою дверь.

Я осталась одна, и мне стало холодно. Передернув плечами, присела на стул и накинула на себя спальный байковый халат, что висел на спинке кровати. Укуталась в него, но дрожь не унималась. Тогда я залезла в кровать и накрылась одеялом. Еле согрелась. Думала, что буду плакать, но слез уже не было, была глухая злая тоска. И понимание, что я его потеряла! Теперь мне была одна дорога — в общежитие! Глаша уезжает, Иванычу тоже некогда, здесь оставаться мне опасно, так как я не выдержу и конце концов приду к нему в спальню и тогда возненавижу себя за слабость, ибо дам надежду самой себе — стать его женой, а он мне такого не предлагал.

— Тогда я буду одной из его любовниц… с привилегиями. — На этих словах я зло ухмыльнулась. — Рядом, только свистни, рукой подать, как говорится. Ему будет приятно одевать в меха, дарить жемчуга, возить на авто и даже приглашать в Пицунду, отдыхать у моря. — Я аж, задохнулась от негодования.

— Или все же дал поносить?

Вдруг остановилась и взяла ожерелье в руки. Тяжелые бусы давили ладони. Я постояла, помолчала и бросилась из комнаты. Ворвалась в кабинет без стука и увидела его удивленное лицо. Он не ожидал моего появления и даже начал вставать с места за столом, но я подлетела и протянула ему жемчуг.

— Возьмите. Спасибо, что разрешили надеть.

На этом также резко развернулась и бросилась назад. Ворвалась в комнату и повернула замок в двери. Уткнулась лбом в косяк и затихла, ожидая его шагов, но за дверью было тихо. Никто никуда не бежал и никто никого не догонял.

— Здравствуй жопа новый год! — зло сказала я себе. — Ну и чего добилась? Думала, что бросится за тобой и будет умалять взять на память? Ан нет? Не дождешься! Сама же дала отлуп мужику, чего же сейчас бесишься?

Я прошла к окну и выглянула. Там всё также бегал на лыжах какой-то человек, то ли тот самый, то ли уже другой.

— А на даче всё в снегу!

Почему-то подумалось мне, представляя заснеженный теремок и дым из трубы. Мы сидим с Сережей рядом у камина и держим в одной руке бокал, а другая рука в его руке и смотрим на огонь! Красота!

Я аж, зажмурилась, четко представив себе такую картину. Постояла, вздохнула и пошла к Глаше. Она готовила ужин.

— Скоро Иваныч приедет! Будем кушать! — сказала она и в глазах её сверкнули лучики счастья.

Ужинали мы втроем, в кухне. Генерал сослался на срочную работу и попросил принести ему чаю с лимоном. Сам так и не вышел.

Сегодня и завтра до вечера Глаша с Иванычем еще будут здесь, так как надо запастись продуктами и наставить меня с приготовлением еды для хозяина. А еще она хотела поговорить с уборщицей и представить меня, как новую помощницу по хозяйству. Теперь Глаша будет приезжать сюда через день, закупать продукты, готовить на два дня, печь и варить, забирать и выдавать белье и одежду, пока генерал не найдет постоянную домработницу и та научится всему в доме. Так они обговорили с генералом. То есть я остаюсь в стороне, как и прежде в роли гостьи.

У себя в комнате я все это обмозговала и решила, что так будет лучше. Если все получится и меня зачислят, то попрошу общежитие, если провалюсь, то уеду в Мценск. Все ж родня. А здесь мне уже делать нечего, да и временная прописка заканчивалась как раз на зимних каникулах.

Этой ночью я спала плохо — снились какие-то монстры, которые хотели меня изнасиловать и даже разорвать на части. Я бежала к генералу, но его не могла найти. Просыпалась в холодном поту, а потом долго лежала с открытыми глазами и смотрела на окна, которые едва светились.

За окном начинался рассвет моей новой жизни.

— Ураааа! Я студентка! — кричала я возле списка тех, кто сдал все экзамены и допускался на второй семестр.

Маша и Ленка с Петей, да и мои ребята из газеты — все поздравляли, обнимали, целовали. А уж, как я радовалась, скакала и подпрыгивала, просто как девчонка. Да что это я — я и есть семнадцатилетняя девчонка!

Мы помчались в столовую отмечать это событие пирожками и кексами. А потом шли гурьбой по улице с мороженным и смеялись громче всех. На нас оборачивались и даже ругали, но нам всё было нипочем — мы молоды и мы студенты! Договорились встретиться на следующий день, чтобы помочь перевезти мои вещи в общежитие. Я поговорила ещё ранее с комендантом, и показала той разрешение на вселение, подписанное самим деканом. Об этом позаботился генерал, когда я сказала ему, что буду переселяться в общагу к Маше и Лене. Там как раз освободилось место той самой москвички, которая жила с ними. Она вышла замуж и уехала с мужем лейтенантом куда-то на Дальний восток, так рассказывали девчонки. Узнав об этом, я попросила Сергея Витальевича помочь и он не отказался. Позвонил кому надо и все решилось. Я уже знала, что меня зачислят, по его просьбе, конечно, но хотелось самой себе доказать, что труды мои не прошли даром. И хотя по французскому языку я не дотянула, зато с отличием сдала все три предмета, а латинянка тАк растрогалась на мое знание её предмета, что звала переходить к ней на кафедру и заниматься латинским.

— Я помогу тебе с аспирантурой и сделаю еще одну латинистку, — говорила она, после моей блестящей сдачи экзамена, — ты не пожалеешь. Место преподавателя будет обеспечено.

Я обещала подумать, потому что еще сама не знала, кем стану и кем придется работать. Впереди четыре с половиной года учебы и всякое может случится. Вот же многое случилось за эти полгода! Столько событий, сколько не было в моей прошлой жизни за десять последних лет!

Начну по порядку. Вместо Глаши генералу привел тот же Иваныч женщину, слегка за сорок, его соседку по дому в Химках. Она осталась одна — вдова и погорелица. Дом сжег пьяный муж и сам в нем погиб, курив в постели. Теперь она жила из милости у соседей и искала нормальную работу. Детей не имела, профессии тоже. Убирала магазин тем и жила, что получала скромную зарплату да остатки магазинной дележки.

Как-то её заметила там Глаша и, расспросив соседей, предложила Иванычу показать ту генералу. Если одобрит, то будет ему преданный человек за приют и заботу, как и она когда-то. Тот и показал. Генерал, доверяя своему ординарцу и другу, согласился и эта женщина, Людмила, Люся, как назвалась она мне, поселилась в комнате Глаши. Мне уже тогда она показалась странной, забитой что ли или же хитрой, не то что Глафира. Поначалу дичилась, пыталась льстить и угождала даже мне. Генерал кривился, но молчал, я же не имела своего слова и тоже молчала. В конце концов, ему с ней жить.

Наши с генералом отношения переросли в холодно-вежливые. Мы ужинали вдвоем, иногда занимались языком у него в кабинете, когда я просила, особенно французским, который был у меня вторым языком. Я рассказывала ему о своей учебе, если тот спрашивал, и он приглашал слушать музыку, если я была согласна составить ему компанию. Тогда он много курил и молчал. Благодарил в конце, целуя пальцы и всё. Мне было страшно тяжело в его присутствии, и я искала предлог, чтобы не оставаться вместе.

Первое время Глаша спрашивала о наших отношениях, но я закусывала губу и отворачивалась.

— Зря ты так! — вздыхала она. — Ему одиноко сейчас, и ты ему очень нужна.

— Но он даже не показывает виду, что ему плохо без меня! — взрывалась я про себя. — Чего же мне лезть к нему? Скажет холодно, что все в порядке и буду я стоять, как дура!

Иной раз ловила на себе его взгляды полные тоски и печали, но прятала глаза и молчала.

— Не буду я твой любовницей на одну ночь, генерал! — ворчала себе под нос, проходя в комнату и запираясь на замок. — Ты же не хочешь меня в жены? Ты боишься пересудов и за место работы? А еще за партийный билет. Если что — всё ведь отберут! Сейчас прОсто это делается. Только не из-за меня! Боже, спаси и сохрани, чтобы это случилось из-за меня! Я не хочу проклятий с тех губ, что целовали и от которых до сих пор сжимается всё внутри. Надо подумать нам обоим, надо еще подождать. А там, глядишь, всё и разрешится!

Глаша уже редко появлялась в квартире, Иваныч тоже спешил по своим делам, генерал же почти всегда уходил кабинет после общего ужина. Конечно, Люся не сидела с нами, как когда-то Глаша с Иванычем, и я была даже рада этому, так как она стала как-то пристальней смотреть за нами, что-то прятать в своих глазах. Потом я как-то увидела её весело болтающую с консьержкой Антониной и все поняла — они сдружились. Теперь я была уверена, что поступила правильно, дистанцировавшись от генерала. Люся не могла не заметить наших отношений. Её липкий взгляд да длинный нос, когда она совала не туда, мне совсем не нравился.

Как-то я просто не выдержала, и высказала ей всё, что о ней думаю, когда случайно заглянула в гардеробную, чтобы погладить и увидела, как та надела …мою шубу! И еще вертится в ней! Я ахнула, а она тут же начала извиняться и мямлить, что такого никогда не видела, вот черт её и попутал!

Но добила меня все же Антонина.

Как-то возвращалась я довольно поздно, оформляли стенгазету, и она преградила мне путь.

— Ну, что? Уехала твоя защитница? — встала она руки в боки. — Теперь ты ей не нужна, а генерал тебя скоро выкинет как паршивого кутенка. Разрешение-то на прописку заканчивается! — съязвила она. — Кончилась твоя красивая жизнь. Чеши в клоповник общежитский! Там твое место! Ишь, надумала — генерала охмурять! Бесстыдница! Уж ежели не съедешь, сообщу о твоем поведении в институт в комсомольскую и партийную ячейку. Там быстро тебе хвост приструнят!

Я чуть было не рухнула от её ядовитых слов и от неожиданности не знала, что и сказать. Побежала домой, и только в столовой заметила испуганный взгляд Люси. Она поняла, что облажалась и я расскажу об этом и тем самым могу повлиять на решение генерала. Когда я обращалась к нему с любым вопросом, он всегда меня внимательно слушал и делал всё, о чем я просила. Люся понимала, что стоит мне сказать ему пару слов, и она поедет в свой магазинчик месить грязь. Здесь же она на правах домохозяйки в прекрасной генеральской квартире и уже начали приседать перед ней другие домработницы и даже жены, чтобы узнать последние новости о плоде их отчаянных потуг — холостяке генерале. А она и рада, распустила хвост и выслушивает льстивые речи.

Об этом мне поведала Глаша, а ей Иваныч, который все слышал и видел творившееся вокруг. Я просила его рассказать всё Сергею Витальевичу, но тот отвечал, что генерал знает и ему все равно.

— Захолодел он как-то, — жаловался мне ординарец, — перестал даже улыбаться. А раньше шутил! — вздыхал он.

Вскоре и Иваныч вышел в отставку и к генералу приставили молодого сержанта. Паренек был скромным, слегка зажатым и молчаливым. С ним я познакомилась перед самым отъездом, и он помогал перевозить мои вещи. В общежитии Ленка командовала им, а он, глядя на нее с восхищением, делал, как она говорила. Ей же доставляло удовольствие, и это было заметно. Потом, уже немного позже, она рассказала нам, что Володя, шофер генерала, питает к ней чувства, и они начали встречаться.

— Вот и я побывала на твоем месте в машине, где ты ездила госпожой! — ехидничала она, рассказывая о том, как и куда, подвозил ее Володя.

— Вот узнает генерал, — выговаривала её Маша, — настучит твоему Володьке по башке. Ишь, что надумал! Цацу свою возить на авто хозяина!

Ленка кривилась и говорила, что не будет больше с нами делиться. Мне же было неприятно.

— Это же надо из такой тихони и мямли выросла такая фифа! — возмущалась Маша, когда мы остались одни. — И всё моё попустительство. Пригрела змею на груди! Ах ты, мелкая зараза!

Я смеялась её возмущению и успокаивала, что мне уж все равно.

— Было и прошло.

Вздыхала я, но она видела, что не прошло, и продолжала ворчать, что приведет её в порядок обязательно.

— Ишь, хвост распустила, а все мое потакание и снисходительность!

Я неплохо устроилась в комнате. Койка стояла голова к голове с Машей, и мы иногда шептались с ней даже по ночам. Нам было, что рассказать друг другу.

Мой брат писал ей раз в три дня, и она зачитывала мне их от начала до конца. Тогда я поняла, что их отношения удачно развиваются. Писал и мне, правда не так часто, как подруге, но я и так знала, как идет у него служба и что он собирается делать в следующую увольнительную. Я радовалась им, видя, как совсем другой становилась она: более мягкой, более покладистой и веселой. Хотя, как староста была также строга ко всем. Без исключения. Кроме меня, конечно.

Общежитие было столичным. Я помнила свою юность и те помещения, в которых прожила три года. Здесь же большие светлые комнаты, хоть и многовато народу. Хороший туалет, чистый и приличная душевая. Столпотворений не было, все ходили в свои дни и на двери висел график посещений. Было удобно. Постирочная и гладильная, кухня с несколько газовыми плитами и разделочные столы. Здесь тоже были графики уборки, и поддерживалась относительная чистота. Хотя засилие тараканов было на высоте! Как же без них!

Каждый вторник месяца проводилась травля этих сожителей. Они исчезали на время, а потом восстанавливали свои колонии. К этим мерзким паразитам все привыкли и даже мальчишки устраивали тараканьи бега, собирая их в стеклянные банки, и потом выпускали по нашим разделочным столам, наблюдая какой быстрее доберется до следующего края. Делали денежные ставки и, конечно, упускали их чаще, чем ловили. Мы и ругались и даже били пацанов полотенцами, когда уж совсем расходились, а те нас пугали, бросаясь своими рыжими спортсменами. Девчонки визжали, а они хохотали, складываясь пополам.

— Шалопаи! — улыбалась я. — Мальчишки совсем ещё!

В комнате вмонтирован в стену большой стеной шкаф, в котором мы хранили верхнюю одежду, лыжи, коньки и санки, а также тазы и ведра с тряпками и швабрами. Тумбочки у кроватей были емкими и там поместились все гигиенические и мыльные вещицы, а также полотенца и нижнее белье. Все остальное хранили в чемоданах. Так что мой урод вызывал только зависть, потому что был емким, почти как сундук и в него вмещались все мои вещи и даже пальто.

Когда я жаловалась Славику на это чудовище, он удивлялся и говорил, что я сама выпросила у дяди этот чемодан, так считала его вместительным и удобным.

— Он его из Германии привез, после войны. Помнишь, как мы с тобой в него прятались?

Я, естественно, кивала и смущалась, а он смеялся и обещал заменить, если пожелаю.

— Мне пригодится, когда буду уходить в запас. Книжки складывать и форму.

Я показывала ему язык и мотала головой, объясняя, что тот плохо лезет под кровать, вот, мол, и возмущаюсь.

— Да, таких проколов ещё будет много. — вздыхала я, с усилием заталкивая под кровать это чудовищное произведение немецких мастеров.

Для готовки устроили в углу стол с электроплиткой с электрочайником. Тут же висели полки с посудой, кастрюльками и продуктами. Уже потом мы купили вскладчину и небольшой холодильник «Морозко» и были довольны бесконечно. Теперь не выбрасывали молочку и даже делали пельмени, покупая мясо. Готовили и дежурили по двое: убирали, мыли, покупали на всех продукты. Всё из общей кассы, которую держали вскладчину. Иногда у нас просили то соль, а то и хлеб. Мы щедро делились, поэтому двери часто просто не закрывались. Так и говорили, «если что идите к Коломбинам, у них точно есть». Это прозвище осталось после карнавала, где мы выиграли первый приз — билеты в Большой театр. Ходили на «Лебединое озеро» с Улановой. Я была в восторге! Музыка плюс мастерство балерины, можно сказать волшебницы сцены были просто фееричным воспоминанием в дальнейшем.

В общем, к концу февраля я уже обвыкла, и даже стало нравиться, кроме одного, часто заваливались мальчишки с просьбами или просто поесть. Я понимала, что мала была стипендия, да и не умели они ею пользоваться без мамы или бабушки, поэтому приглашала и поила чаем с бубликами или баранками. Девчонки ругались, гнали их, но я возражала. Мне было их жаль, когда видела их голодные взгляды и получала взамен благодарность и просьбу обращаться всегда.

Петя меня уже серьезно обхаживал, а я и не возражала. Ходила с ним в кино и кормила его, вне подруг. Они молчали, так как он все же из нашей группы, да и хозяйственный. Если что надо, обязательно найдет и принесет.

— Не чужой, чай! — отвечала я на ворчание некоторых недовольных.

С генералом мы не виделись с тех самых пор, как я последний вечер провела с ним. Он очень просил. В столовой разлил вино по бокалам, шутил, рассказывал маленькие истории из детства, немного о себе и своей юности. Потом играл мне своего любимого Шопена, и я с отчаянием думала, глядя на его руки, что ужасно хочется вновь ощутить их прикосновения.

Ночью почти не спала, вставала на кухню пить и видела свет из кабинета и запах дыма. Он не ложился, курил. Утром уехал рано и только потом прислал машину с водителем.

Двадцать третьего февраля я поздравила его по телефону с днем армии и флота. Когда позвонила, думала его не будет дома, поедет отмечать к своим на дачу, как рассказывал мне ещё тогда, летом, но он тут же поднял трубку, будто ждал моего звонка.

— Алло! — услышала я его немного взволнованный голос.

— Здравствуйте, Сергей Витальевич! Поздравляю вас с праздником и желаю от всей души всего, чего желает ваше сердце! — Я говорила, а он едва дышал. Почему-то подумала, что он меня не слышит.

— Алло? Сергей Витальевич? Вы слышите меня?

— Слышу, Валечка! — ответил он торопливо. — Спасибо тебе, моя девочка! Спасибо, что помнишь! Как у тебя дела?

Я рассказала ему, как устроилась, как учусь. Он задавал вопросы — я отвечала. Мы так болтали почти полчаса и боялись первыми сказать «до свидания». Все это сделал за нас автомат. Просто у меня уже не осталось монетки для продолжения общения, а в трубке цокнуло что-то, и она дала отбой. Я плюнула и ушла, с осадком на сердце.

— Ещё подумает, что я просто бросила трубку. При том на его словах. Тьфу! Где наши смартфоны! — сжимала я зубы от досады.

А двадцать пятого февраля я получила письмо от генерала, через Ленку, а та от Володи, разумеется, с приглашением в ресторан, отметить мое восемнадцатилетие. Он звал меня в ресторан «Пекин».

Я показала его Маше и спросила, что делать, а та категорически заявила — идти и обязательно!

— Хватит терзать мужика! — шептала она, грозно нахмурив брови. — Он просто находка, сказочный принц, а ты нос воротишь?

— Ну, скорее король, — возражала я, — чем принц. А во вторых я просто боюсь, что опять не совладаю с собой, дам ему надежду и потом буду себя корить.

— Может быть, всё же стоит вам объясниться? Скажи ему всё, что думаешь об этом. Он умный и поймет.

— И что я, по-твоему, должна ему сказать — возьмите меня замуж, а не то я не лягу к вам в кровать просто так?

— Ну, не утрируй, пожалуйста, просто скажи, что любишь и… — тут она осеклась, задумалась.

— И? — продолжила я. — И что потом? Ты сама-то понимаешь, что потом следует именно моя просьба о замужестве! Опять двадцать пять!

Она обиженно засопела.

— Ладно! — припечатала она ладонью по подушке. — Делай, как знаешь. Я всегда на твоей стороне, чтобы не случилось.

Я долго лежала и думала, как поступить и решила, как говорила героиня:

— Не буду думать об этом сегодня, подумаю об этом завтра!

Доехали сравнительно быстро. Величественное здание с часами наверху и высоким шпилем, стояло освещенное, скрытыми лучами прожектора на теперешней площади Маяковского. Еще не было знаменитого памятника, под которым читались стихи молодых авторов Евтушенко и Рождественского, еще не толпились вокруг мощного поэта влюбленные. Это всё еще будет только в следующем году, а пока рядом с высокой гостиницей и рестораном на первом этаже, располагались театральные здания и концертный зал имени Чайковского. Здесь же находились два проектных института Министерства обороны, в одном из которых и работал генерал Соломин. Сотрудники его лаборатории часто посещали этот ресторан, он тоже там бывал и поэтому пригласил меня сюда, где его знали и уважали вплоть до поваров. Он, как я заметила, удивительным образом располагал к себе людей, кто бы ни был с ним знаком и с кем бы он не сталкивался даже разово. То ли его врожденная интеллигентность, то ли деликатность притягивали людей и они тянулись к нему, запоминали и очаровывались его манерами и характером.

Генерал встретил меня в фойе, как всегда ухоженный, в стильном костюме с белоснежной рубакой и галстуком в тон, с белым платочком в кармане пиджака, и со значком Лаурета на лацкане. Это было обязательное ношение. Да и помогало при случае. Такие люди всегда приветствовались с поклоном. Я была рада его видеть, и немного смущена количеством народа и запахами кухни, которые слышались даже здесь. В общем, ресторанными запахами — странное смешение духов и пищи. Он поцеловал мне руку, отдал пальто гардеробщику и предложил локоть.

— А где твое манто? — Спросил он меня.

— У Глаши. — Ответила я, удивившись его вопросу.

— Почему? Тебе не понравился мой подарок?

— Очень даже понравился, но представь себе манто и общага! Представил?

Он хмыкнул и сжал мою ладонь.

Я слегка замешкалась, оглядываясь, но потом выпрямилась и пошла гордо подняв голову. А что! Мы тоже не лаптем щи хлебаем!

Сюда ходили только известные и очень богатые люди. Об этом мне тайком сообщила Маша, когда узнала о моем рандеву.

— Ты там увидишь много знаменитых артистов и военных. Потом расскажешь! — Шептала она и я ей обещала.

Теперь смотрела во все глаза. Да и было на что!

Ресторан, как мне рассказал генерал, имел два зала — русский и китайский. Считай, что впервые в Советском Союзе открылась китайская кухня! Первый же зал был китайским, который мне хотел показать мой спутник. Это была необычная экзотика для тамошней Москвы — ручная работа на стенах и колоннах, деревянные панели и разукрашенные ширмы тонкой работы, картины на стенах — роспись по китайскому шелку, а также вазы и статуэтки на столбиках и подставках по периметру. Во втором, основном зале было роскошно! Колонны, лепнина. Высокий потолок украшали хрустальные люстры, а между ними висели кружась китайские красные фонарики с шелковыми кистями. Время от времени фонари загорались ярче, чем приводили публику в восторг. Поражал воображение наборный паркет под ногами из мореного дуба и картины с пейзажами в проемах между окон. А еще там стояли карликовые деревья, в керамических вазах, по китайски — бонсай. Это было необычно и привлекало внимание посетителей. Все было красочно и по восточному ярко.

Столики на четыре и шесть персон, но можно было заказать и на два стула. Нас провели именно к такому, и я усмехнулась, вспомнив вагон ресторан, где мы впервые ужинами с ним. Он, как и всегда, подставил мне стул и сел сам. Около нас тут же оказался официант, но не женщина и даже не мальчик, а солидный мужчина в белой куртке с карманами и с полотенцем на локте. Поклонился, поприветствовал нас и подал меню. Я всё еще оглядывалась, рассматривая публику, которой был заполнен весь большой зал и не могла прийти в себя от обилия впечатлений.

— Валюша, что будешь заказывать? Посмотри меню.

— Я хочу что-то необычное, раз сюда попала. — Улыбнулась ему и вернула раскрытую книжицу. — Сами сделайте. Вам же известны местные изыски более, чем мне. Верно?

Я видела, как мелькнули в его глазах искры удовольствия и он согласился. Махнув рукой следящему за нами официанту, он показал пальцем на перечень блюд и заказал шампанского и коньяк. А когда тот ушел, сказал прищурившись:

— Ну, смотри! Ты отдала бразды правления в мои руки. Теперь будешь в моей воле и съешь всё, что принесут.

Увидев мои удивленные глаза, поправился:

— Ну, хотя бы попробуешь. Договорились?

— Хорошо. — Улыбнулась я. — Обязательно попробую.

Потом он вынул из внутреннего кармана ожерелье, то самое, которое я надевала на это платье и встал.

— Это мой тебе подарок, — сказал он, — и ты его обязательно прими. Мне будет приятно видеть у тебя эти жемчуга, которые переходят в нашей семье самым дорогим и любимым женщинам. Последняя, кто носил их, была моя мать. Теперь они твои.

Он прошел мне за спину и перекинул ожерелье через голову. Я подняла волосы и услышала звук щелкнувшей застежки. Взяв меня за руку, поднес к губам и поцеловал.

— С днем рождения, моя девочка! С совершеннолетием!

Я была растрогана его подарком, а главное словам.

— Он не подарил их своей первой жене! — Ликовала я. — Только мне! Это что-то значит!

— Спасибо! — Сказала я, глядя ему в глаза и увидела там свет, мелькнувший синим лучом. Он был доволен.

Вскоре нам поставили на стол ведерко с бутылкой шампанского и бутылку армянского коньяка. Тут же при нас распечатали то и другое, показав тем самым, что это в заводской упаковке, не разбавленное. Официант, придерживая вино салфеткой, аккуратно налил нам в бокалы и тут же откупорил коньяк. Предложил налить и генералу, но тот повел в отказе рукой. Официант поклонился молча и отошел.

— Я хочу поднять этот бокал за тебя! — Сказал он, глядя в глаза. И столько в них было ласки и любви, что у меня перехватило дыхание. — За то, что теперь ты стала вполне взрослой и уже начала самостоятельно принимать решения. Это говорит о том, что ты умная и стойкая девочка! За тебя!

Мы чокнулись, и я поняла, что эти тяжелые фужеры были из хрусталя и скорее всего немецкого производства, так как все самые известные рестораны столицы снабжались знаменитым голубым и вишневым германским хрусталем. Мейсенский фарфор украшал столы, и серебряные старинные приборы отражали свет ярких китайских фонарей. Стоячие углом на тарелках салфетки были накрахмалены, как и скатерти, застилавшие ресторанную мебель. Вазы с фруктами и коробка с шоколадным набором, находились тут же. Все было торжественно и шикарно, и я радовалась, как ребенок, которому устроили родители первый в его жизни день рождения. Давно меня так не чествовали, тем более что в ресторане я и была-то пару раз еще в молодости в прошлой жизни. Сказать, что вынесла такое же впечатление, как сейчас, не могу. Там все было как-то обыкновенно и незаметно: еда, вино и обслуживание. Здесь же великолепие зала, обстановка и сам визави, что сидел напротив и с жадностью смотревший на меня, врезались в мою память навсегда, как вечер удивительного счастья.

Пока мы мило перебрасывались незначительными словами о житье-бытье, нам принесли первые закуски. Я смотрела в тарелки и диву давалась.

— Что это? — Уставилась я на что-то странное, непохожее ни на что обычное и мне знакомое даже из прошлой жизни.

— Это акульи плавники, морские гребешки и грибы с молодыми стручками бамбука. Попробуй! Это очень экзотично!

Я внимательно приглядывалась к пище, а он каким-то незаметным движением руки вынул из кармана пиджака еще два тонких, длинных предмета. Я пригляделась — это были китайские палочки!

— Вы умеете ими есть? — Вскинулась я с удивлением.

— Китайскую пищу надо есть китайскими приборами. В данном случае палочками.

— Но нам их не подавали. Или я что-то пропустила?

— Не подавали. Верно. Они мои личные. Из настоящей слоновой кости. Я купил их в одном из многочисленных магазинчиков, когда был на Халкин-Голе в тридцать девятом году. В том самом, когда ты и родилась моя девочка! Считай, что они твои ровесники. Хочешь попробовать?

Он протянул мне палочки. Я взяла и попыталась ими подцепить хоть что-нибудь, но у меня не получалось и генерал смеялся.

— Не получается! — Воскликнула я в сердцах. — Как ими можно есть?

— Давай покажу!

Он взял их как-то между пальцами и ловко подцепил кусочек из тарелки.

— Открывай рот! — Приказал он, поднося это к моим губам. — Будем пробовать.

Я приоткрыла рот и схватила кусочек, пахнувший какими-то травами и немного морем. Прожевала и проглотила. Было странно, но интересно.

— Ну, как? — Склонил он голову к плечу.

— Любопытно. — Сказала я. — И что это было?

— Гребешок морской. А сейчас бери вилку и пробуй остальное.

Мы принялись за закуски, и я уже причмокивала от удовольствия. Было странновато, но остро и пахло необычно. Особенно меня поразили стебли молодого бамбука. Я почему-то считала, что удочки есть нельзя. Те самые, которыми все рыбаки ловят рыбу, но услышав рассказ генерала, поняла, что даже в своем возрасте эта пища обошла меня стороной и только здесь я вкушаю настоящую китайскую кухню.

— А что вы делали на Халкин-Голе? Неужели воевали? Я знаю, что там шли отчаянные бои.

— Так и есть. Только я не воевал, я инспектировал наши танки и скорее броню, сплав которой изобретали в моей лаборатории. Там познакомился и с Жуковым. Знаешь такого?

— Да кто же его не знает! — Подняла я брови на его детский вопрос. — К тому же даже видела, как он вам орден вручал и о чем-то вы еще разговаривали при этом. Даже награждение задержали.

— Да, действительно. — Задумчиво сказал он. — Мы давно с ним знакомы и неоднократно встречались. Особенно в период войны. Наши танки Т-34 были самыми защищенными и быстроходными. И в этом есть и моя заслуга.

— Хвастаете? — Прищурилась я, улыбаясь.

— Хвалюсь. — Согласился он и налил мне вина, а себе коньяк. — Давай мы выпьем за тех, кто воевал и кто не вернулся, за тех кто ковал победу и в тылу. За наших советских людей. И за Жукова Георгия Константиновича.

Я быстро подняла бокал, и мы чокнулись. И вновь услышала тонкий хрустальный звон.

Утерев губы, отставили тарелки и оглянулись. Кругом ели и пили, разговаривали и смеялись. В зале негромко слышалась восточная музыка, скорее китайская, создавая звуковой фон и было немного странно и в то же время уютно. Подошедший официант собрал наши приборы, и мы стали ждать следующую смену блюд.

В это медленное и спокойное состояние вдруг ворвался чужеродный звук, на который обернулись все. У стола мажордома, покачиваясь, стоял мужчина в полувоенном костюме, то есть сапогах галифе с синей широкой генеральской окантовкой и в слегка расстегнутом мундире с всклокоченной шевелюрой. Он что-то пьяно говорил ему, а тот уговаривал, едва касаясь рукой его плеча. Мужчина резко и брезгливо сбрасывал руку и уже повысил голос. Мажордом кивнул и махнул рукой в нашу сторону. Я увидела, как напрягся генерал и как пристально вглядывался в идущего по проходу мужчину. На него смотрели с удивлением, а некоторые и с брезгливостью. Он наклонялся над столами и приглядывался к сидящим, а те шарахались в стороны. Наконец он увидел лицо генерала и кинулся к нам.

— Сережа-а-а! А я тебя искал, дорогой! — Пьяно крикнул он и генерал тут же поднялся с места и прошел к нему навстречу. Они приобнялись, вернее мужчина припал к нему с поцелуем. Генерал отклонился.

— Вася! — Сказал он негромко. — Тебе хватит. Надо идти спать.

— Я знаю, когда мне хватит, понял! Не учи ученого!

Потом вдруг посмотрел на меня.

— А это кто с тобой такая молоденькая барышня? Дочка или… — он покрутил пальцами, подразумевая любовницу.

— Это моя гостья и ты нам мешаешь. Идем, я тебя провожу! — И взял его под локоть.

— Постой! — Вывернулся тот из его рук. — Познакомь!

Он встал смирно, застегнул верхние пуговицы и откинул волосы кивком головы назад.

— Разрешите представиться — Василий Сталин!

Тут я просто ахнула! Так вот какой он, сын вождя! А я-то думаю, кого он мне напоминает! Но он же под арестом должен быть? Как здесь очутился? Или его уже выпустили? Я ничего не понимала.

— Валентина, — сказала я, подавая ему руку.

— Очень приятно! — Поцеловал мои пальцы и сжал их.

— Красивая! — Кивнул он генералу, показывая на меня. — Везет тебе, Сережка! Завидую! А давайте выпьем?

— Тебе хватит! — Твердо сказал генерал и подхватил того за талию. — Идем.

— Погоди! — Вновь пытался вырваться он из рук, — Надо проститься с дамой. Пардон, с девушкой!

— Простились уже! Идем! Я скоро. — Сказал он мне. — Не уходи!

Я кивнула согласием.

Он уже жестко прихватил вихляющуюся фигуру мужчины и повел его к выходу. Мажордом шел рядом и что- то говорил генералу, а тот кивал. У выхода они расстались, и мажордом быстрым шагом подошел ко мне.

— Сергей Витальевич просили угостить вас по вашему выбору, пока он поможет товарищу добраться до номера. Вы что хотите?

— Мороженное. Любое.

— Будет сделано! — Сказал он, поклонившись, и махнул официанту. Тот быстро подбежал и он что-то шепнул ему на ухо. Тот кивнул и ушел в боковую дверь. Скоро передо мной стояла креманка с горкой великолепного кушанья: разноцветного пломбира, с шоколадом и вареньем, цукатами и орехами. Это произведение искусства даже жалко было есть, но я решительно взяла чайную ложку. Первое послевкусие вызвало у меня восторг:

— Мммм! — Промычала я, и принялась поглощать его с аппетитом.

— Если этот сын вождя и нарушил мой праздник, то я получила вкуснейшую компенсацию! — думала я, поедая и причмокивая.

Некоторые оборачивались на меня и видя мое довольное лицо тоже заказывали мороженое. Я обратила внимание, что такие же порции уже красовались на других столам. Перед дамами, конечно. Мужчины пили спиртное и переговаривались. Видимо обсуждали инцидент. Тут многие поняли, кто он и что делает. Все знали, что после смерти вождя, для его сына была закрыта дорога везде, даже в собственный дом. Вот и обитал тот в гостинице, именно в Пекине, так как ждал ответа из китайского посольства на свою просьбу эмигрировать в Китай, к Мао, который любил и ценил Сталина, как лучшего друга и соратника. Но пока ему не было ответа.

Я еще раз убедилась, какие у Сергея Витальевича знакомства — Жуков, Королев, сын Сталина! И еще, вероятно, такие, о каких даже не могу представить. Я прихлебнула шампанского и вздохнула:

— И все-то его уважают и все-то любят. Даже я, старая перечница! За что мне такое счастье?

И ту на меня нашла такая глухая тоска, что я чуть не заплакала. Выхватила из сумки платок и прислонила к глазам.

— Этого еще не хватало!

Услышала я за спиной тихое восклицание:

— Прости! — Увидела виноватое лицо моего генерала. — Он очень расстроен. Ему вновь отказали в выезде.

Тут он мне все и рассказал об аресте, о необоснованных притязаниях, о лишении погон и даже наград.

— Выгнали даже из дома, где он жил и теперь вот обитает здесь, пока ему не определили место высылки. Он думал, что сможет уехать в Китай, но не получает визы.

— Он что любит китайское, что живет здесь? — Удивилась я.

— Он любит Мао! — Хмыкнул генерал. — Всё об этом! Давай продолжим праздновать!

Он вновь налил и мне и себе. Чокнулись, и генерал опрокинул разом рюмку в рот. Потом налил ещё.

— Ты расстроился? — Взяла я его за руку и не заметила, как перешла на «ты».

Он был так озабочен, что даже не понял. А потом вдруг опомнился.

— Прости, что ты сказала сейчас?

— Я спросила, чем ты так расстроен, Сережа! Не стоит! Все еще может утрясется и он получит что хотел! — Улыбнулась я и он схватил меня за руку, прижал к губам и посмотрел на меня счастливыми глазами.

— Я бы вновь хотел повторить его глупый приход и расстройство нашего праздника, лишь бы вновь услышать из твоих уст «ты» и «имя». Скажи еще раз, прошу!

— Я люблю тебя, Сережа, и очень скучаю! — Сказала я глядя ему в лицо.

Его глаза повлажнели, как тогда, только теперь в них была радость.

— Я сегодня самый счастливый человек, любимая моя девочка! Спасибо за такой подарок! Чем я смогу отплатить тебе? Звезду с неба? Может несколько позже. Обещаю!

И он сказал это так серьезно, что я вспомнила Королева и его «созвонимся». А потом еще и телефонный разговор, уже перед самым моим отъездом.

Я сидела за столом в его кабинете и ждала звонка от него, с известием о разрешении вопроса общежития. Подняв трубку, услышала мужской голос:

— Сергей Витальевич? Это Королев. Вы мне нужны.

— Это не Сергей Витальевич, а Валентина. Помните меня? Кремль, награждение?

— Да-да! — Засмеялся тот. — Как же, как же! Вы та милая девушка с Соломиным. Помню-помню! С новым годом! А можно ли услышать Сергея Витальевича?

— Его пока нет дома, — ответила я, — но он должен позвонить. Что ему передать?

— Гм! Передайте, что звонил Королев и он мне нужен.

— Хорошо, Сергей Павлович, так и скажу.

— Ну, до свидания, милая барышня! Желаю счастья в новом году!

— Спасибо! — Пискнула я и услышала звук отбоя.

— Вот скажи кому-нибудь в нашем времени, что разговаривала с самим Королевым — не поверят!

Вздохнула и положила трубку.

Сейчас я смотрела на склоненную к моей руке голову этого человека и понимала, как он мне дорог. За всё, что он делал, чем занимался. За его натуру и характер, за ум и воспитанность, за силу и мужество истинного мужчины, который всегда встанет на защиту, не бросит, укроет и убережет от тягот жизни. Наклонившись, поцеловала в волосы и услышала легкий аромат его одеколона.

Водитель ждал нас у подъезда. Через полчаса генерал провожал меня у дверцы, поцелуем руки.

— Мы увидимся? — Спросил он с тревогой, наклонясь к моему лицу.

— Обязательно! — Кивнула я. — Я сама тебе позвоню!

— Я буду ждать! — Откликнулся он и выпустил руку из своих пальцев.

— С днем рождения, Валечка! — Услышала я в спину.

Обернувшись, помахала рукой и убежала в подъезд.

Следующая наша встреча была только через два месяца.

*******************************

Сразу предвижу разговор о Василии Сталине. Его появление мне необходимо для дальнейшей завязки. Так что не надо меня поправлять с его свободным хождением по столице. Это моя художественная задумка. Знаю, что в это время он был арестован. Но здесь же — АЛЬТЕРНАТИВНАЯ история!

Маше я рассказала всё между лекциями, даже о Василии Сталине. Она ахала, прижимая руки к щекам. Ей тоже, как и мне было жалко его, и она совсем не понимала, зачем так дискредитировали делА вождя.

— Мы верили Иосифу Виссарионовичу и даже тогда, когда немцев выселяли из центральных земель вместе с семьями к нам в Поволжье. Понимали, что если придет фашист, то не пощадит, как и евреев. Мы для него тогда были предателями. А Сталин понимал, и ему мы были дороги. А сейчас уж и не знаешь, во что верить. Зачем-то сына арестовали? Он-то что им сделал?

Она еще не могла поверить, что и при Сталине были перегибы, что очень много людей пострадало невинных. Под одну гребенку хватали всех, на кого поступал донос и во всём был виноват не Сталин, а те, кто сидели рядом, и те кто писал доносы на соседей, на коллег, и даже на родню. У кого зависть играла, у кого злоба, у кого ненависть. Теперь же пытаются свалить на близорукость вождя, а надо смотреть на его окружение. Он, конечно, тоже виноват, ведь короля делает свита, но нельзя же огульно хаять огромные заслуги этого удивительного и умного правителя. И сейчас, когда я увидела его сына, униженного, оскорбленного — я почувствовала всю несправедливость сегодняшней политики в этом отношении.

Нельзя строить будущее, отрицая прошлое!

Скоро приближался праздник восьмое марта. Сейчас он не был выходным днем, но всё равно отмечался повсеместно. Я послала предварительно Глаше открытку с поздравлением, как и до этого Иванычу с двадцать третьим февраля. Они же меня поздравили и с днем рождения. Тогда Глаша передала через Иваныча корзинку пирожков, банки с медом, вареньем, грибами и огурцами. Мы отметили этот день пиршеством животов. Еще набежали ребята и девчонки из других комнат и все съели, то есть пироги и пирожки, а также грибы и огурцы, добавив к ним картошку и вино. Подарили мне трех красных новогодних петушков с пожеланиями и заставили читать вслух. Все были смешными и мы хохотали от души. Потом пили чай с вареньем и пирожными, что купили вскладчину. В общем, свой день рождения я отпраздновала наилучшим образом — сначала с любимым мужчиной, потом с друзьями.

Мои девчонки по комнате знали, с кем я провела предыдущий вечер и где была, но молчали, как партизаны. Я попросила об этом. И только Петя пытал меня, где была, так как справлялся, чтобы поздравить первому, но меня не было в комнате. Девчонки еле успокоили его, сказав, что уехала к Глаше в Химки. Так он требовал сказать адрес и собирался ехать меня встречать.

— Бедный Петька! — вздыхала я. — Почти как в кино «Укротительница тигров». Там тоже Петя остался с носом, а его девушку увел красивый командир мотогонщик.

И что это у меня всё складывается как у героев фильмов? А может в этом и есть судьба? Может это мой мозг собрал все данные, как компьютер и выдает мне объемные картинки, а я сейчас лежу в коме и пускаю пузыри?

— Нет-нет! — вдруг испугалась я. — Уж больно чувствительные и последовательные дни и люди рядом более чем материальные. Фу, ты! Додумаешься тут до сумасшествия с такой-то фантазией!

Всех своих женщин преподавательниц мы поздравили газетой, разрисовав её цветами и флагами. Я написала заметку про Клару Цеткин, которая предложила вместе Розой Люксембург отмечать день женщин, борющихся за свои права. Это случилось в тысяча девятьсот десятом году, а в следующем году эта дата была утверждена на Европейской конференции женщин-социалисток. Так они привлекали внимание всех жителей земли к извечному женскому порабощению. Клара была коммунисткой, несколько раз избиралась в рейхстаг от партии коммунистов, работала в Коминтерне. Ленин считал её верной партийкой и дружил вместе с Крупской. Она похоронена в Кремлевской стене на Красной площади, и я видела её табличку, когда обходила стену позади мавзолея.

Мою статью одобрили и даже похвалили. И это был, конечно «серый кардинал». Он даже поинтересовался, где я добыла такой материал, которого мало было в общем пользовании. Я сослалась на заметку в какой-то газете, в какой не помнила, так как была мала и вступала в комсомол. Готовилась и много читала про революционеров. Тогда принимали с четырнадцати лет. Не могла же я ему сказать, что читала о ней в компе в википедии, когда рассказывала для общего представления этого праздника своим детям в школе! Моя полуправда сошла за правду.

Женщинам преподам мы подарили по гвоздичке и открытке с поздравлениями. Они были довольны. Даже сам «барин», так мы звали нашего декана, пришел и поздравил нас девочек с международным женским днем. Пожелал оставаться такими же свободолюбивыми и активными комсомолками, какими были коммунистки Клара и Роза.

А еще мы вставили в газету несколько куплетов о женщинах и о любви. Этот абзац пошел на «ура». Здесь я взяла на себя смелость и поместила не только четверостишья классиков, но и Омара Хайяма и Роберта Бернса. Текст песни на его слова из фильма того же Рязанова «Служебный роман», особо заинтересовал девчат и они даже переписывали его к себе в тетрадки.

— В моей душе покоя,

Весь день я жду кого-то.

Без сна встречаю я рассвет

И все из-за кого-то.

Со мною нет кого-то,

Ах, где найти кого-то.

Весь мир могу я обойти,

Чтобы найти кого-то.

О, вы, хранящие любовь

Неведомые силы,

Пусть невредим вернется вновь

Ко мне мой кто-то милый.

Но нет со мной кого-то

Мне грустно отчего-то

Клянусь, я все бы отдала

На свете для кого-то.

Когда я читала этот стих в комнате перед девчонками, они даже всплакнули. От умиления!

— Это как молитва! — С придыханием сказала одна из сидящих. А Маша всё допытывалась, где я нашла такие стихи. Ведь кто такой Бернс даже тогда, в мое время, многие узнали, лишь посмотрев фильм.

Вот так просвещала своих сокурсниц поэзией Западной Европы и Азии. Но «комиссарша» все же сказала, чтобы поменьше я увлекалась такими поэтами.

— Ты комсомолка, Малышева, и твои предпочтения должны быть с коммунистическим задором, жизнеутверждающие, а не эти «розовые сопли капиталистов».

Ну, и что я могла возразить? Я, конечно, сказала, что приму к сведению. Та лишь прищурилась, но цветок и карточку взяла. Значит, не отказывается от внимания. Думаю, что и стихи прочла. Только не может без критики.

Она, по сведениям наших вездесущих девчат, не была замужем, и не имела детей. Вся в партийной работе и в «первых рядах строителей коммунизма». На кафедре была бессменным парторгом. Резка, грубовата, решительно пресекала любые отхождения от политики партии, считая, что «старшим товарищам виднее». Недаром мы прозвали её «комиссаршей». В последнее время она постоянно цеплялась к нашей газете и лично ко мне. Мелко так подкалывает и учит. Противно! Но терплю, мне еще учиться и учиться.

Сергей Витальич прислал телеграмму: «Поздравляю самую красивую и самую лучшую девушку на свете с праздником. Желаю счастья. В командировке до мая. Не скучай. Твой генерал».

— Вот это он зря подписался! — фыркнула Маша, когда я зачитала ей текст телеграммы. — Признался на всю ивановскую в своих чувствах. Теперь жди. Пойдут сплетни.

Я не понимала, почему она так говорит, ведь там нет ничего — ни признаний, ни поцелуев. Всё чинно и скромно.

— Да как ты не понимаешь! — тыкала она в текст. — Во-первых телеграмма! Во-вторых — Твой! Где это видано, чтобы этот мужчина был «твоим»? И что это значит, как ни любовник? Пойми, ведь тебя всякий осудит, как узнает, сколько меж вами разница. И злым языкам будет все равно, любите вы друг друга или нет. Ты будешь охотница за добром и пропиской, а он старым развратником!

Я была в шоке! Впервые услышала из уст подруги такие слова. Она всегда была на моей стороне и никогда не порицала наших отношений, а тут с таким вызовом, будто сама хотела это все сказать. Я заплакала.

— Эй! — кинулась она ко мне. — Это не я тебе говорю. Не принимай эти слова за мои мысли. Это со стороны так будут думать. Я когда-то прошла по такой стезе отношений и получила такое количество негатива, что даже сбежала сюда. Не дай Бог, тебе столкнутся с этим! При том не забывай о зависти! Слишком он лакомый кусок для многих! И я уверена на все сто, что уже по углам обсуждают эту телеграмму. Ведь он прислал её на общежитие и многие её читали. Здесь у всех свои уши. Ты уж отпиши ему, чтобы таких вещей больше не делал. И письма только на до востребования. Обязательно. Здесь сопрут, и не почешутся! И так уже гуляют по общаге сплетни о твоем посещении Кремля, а теперь и ресторана. Ты же не скрывала и не брала с наших зарока? А если дойдет до деканата, а еще хуже до «комиссарши»? Тогда беда!

Я утирала слезы и понимала, что она во всем права, и мы с ним сделали большую ошибку, что слегка приоткрылись. Я написала генералу обо всем, что услышала и попросила, ради всего святого, быть в письмах сдержаннее и писать на до востребования, как тогда в совхозе. Там была вынужденная ситуация, здесь же страшно сказать какая.

Дни шли за днями. Мы учились и ждали весны. На улицах было грязно и серо, как и всегда в марте. Но иногда проглядывало солнце, и мы сидели на лавочках и поглощали ультрафиолетовые лучи. Даже пахнуть стало вкусно.

— Скоро уже приедет Сережа, и мы обязательно встретимся!

Мечтала я, читая его письма полные ласки и любви. Я же была несколько скупа на лирику и редко писала, что люблю или скучаю, но он не обижался, он любил сам и знал, что я отвечаю ему тем же.

Где он был и что делал, мне было неизвестно, да я и не спрашивала. Лишь иногда он писал, что сейчас занимается интересным новым делом, что в этом году мы многое узнаем и будем в восторге. О чем хотел сообщить, мне было недосуг расспрашивать. Шли упорные занятия по языкам, и я много занималась, даже уходила с книжкой в скверик или ходила по дорожкам, повторяя глаголы и заучивая слова. Два месяца до конца года и мне нужно сдавать без троек и без хвостов, чтобы получать стипендию. Теперь и я влилась в студенческую голодовку. И если бы не генерал, который вручил мне через Володю конверт с тысячью рублями, как мы бы жили, я не представляю. Я, конечно, сказала, что прислали родные за три месяца, и мне поверили, потому что их полностью внесла в общак, то есть на продукты и первую необходимость: мылки стиралки, проездные и даже билеты в кино.

Все шло по накатанному: институт, читальный зал, общага, уборка-готовка. И вот подходил к концу апрель. На улице всё подсохло, даже распускались первые цветочки, и подрастала зеленая травка на газонах. Верба распушила свои бутончики.

— Скоро Пасха! — Вздыхала я по-старушечьи и ловила себя на этой мысли.

Девчонки болтали на кухне, что она двадцать первого числа, и поэтому будет не субботник, а воскресник, вместо обычного двадцать второго в день рождения Ленина, приходящегося на понедельник. К этому времени мы подготовили газету и оставили место для фото, как мы работаем на общесоюзном воскреснике. Поместили статью о первом коммунистическом субботнике первого мая двадцатого года, когда вождь принимал участие в уборке территории Кремля. Были там и вырезки из старых газет, где работали люди бесплатно во имя коммунистического труда. Эту передовицу уже писала не я и «комиссарша» не сказала ни слова. И чего привязалась!

— Точно, — тогда подумала я. — Ко мне придирается! Может и её смутил мой генерал, когда и приходил и звонил «барину»? Или что-то подозревает?

В субботу, после второй пары, я поехала к Глаше, праздновать Пасху, как и договаривались ранее. Я еще ни разу у них не была и поэтому с радостью села в машину Иваныча, на которой тот приехал за мной к общаге. Маше сказала, что постараюсь приехать, возможно, утром и прямо к лекциям, а завтра на воскреснике прикрыть меня. Если спросят — наврать про недомогание родни. Она обещала.

Мы ехали и весело болтали на разные темы. Я была довольна, что смогу побыть среди дорогих мне людей целые сутки, и сегодняшний вечер соответственно. Когда подъехали к домику, где жили мои друзья, то я удивилась, увидев Глашу одетую и с корзинками. Мы обнялись, расцеловались.

— Проходи в дом, — сказала она весело. — Там тебя ждет подарок. А мы уж потом.

Я даже растерялась, видя, как она садится в машину, и они отъезжают от калитки. Не понимая и даже не догадываясь, прошла небольшой дворик и зашла в прихожую. Там было темновато, и уже хотела толкнуть двери, как они сами рывком открылись, и я угодила в объятия…генерала!

Охнула и пропала.

Мы целовались…Не так! Мы — ЦЕЛОВАЛИСЬ!

А потом всё было как в тумане — только и помню его руки, губы, тело, мои стоны и крики. Я стала его женщиной, любовницей, женой, как он и сказал, когда наши страсти улеглись, и мы слегка опомнились.

— Я так ждал этого, так скучал по тебе, любовь моя! — Шептал он, прижимая к себе мое обнаженное тело, и я чувствовала его всей кожей, всем своим существом и хмелела от его слов, объятий, поцелуев. И сама прижималась и целовала. Что-то говорила, как-то отвечала. Но все равно мы были пьянЫ своей близостью и своей любовью.

У меня появилось желание познать его вновь, чувствуя возросший его аппетит, и попыталась перекатить на себя его тело. Он поддался и лег.

— Тебе не будет больно? — прошептал он мне в губы, оторвавшись от моих настойчивых поцелуев. — Все же в первый раз.

Я помотала головой, и мы вновь познали сладость любви. Он показал мне такую страсть и напор, что я даже слегка протрезвела, когда услышала его тяжкий стон, после моего выкрика. В общем, постель Глаши и её простыни были изгвазданы в моей крови и в его выделениях. Надо было спасать положение. А как? Здесь я была впервые, ничего не успела разглядеть, и при том уже было темно и за окнами и в комнате. Нам-то не нужен был свет, пока мы занимались в постели. Теперь я лежала и думала, что и где. Надо вставать, надо к тому же узнать сколько времени. И поесть.

Голодно, однако! Сил много потрачено и его и моих.

— Где здесь свет? — спросила я, потихоньку вылезая из-под его руки. Он лежал на спине и прижимал мня к себе, лежащую на его плече. — Мне надо привести себя в порядок. И поесть! Тебе не хочется?

— Мне хочется лежать с тобой, целовать тебя, и не выпускать из объятий. Но ты права.

Он легко соскочил с кровати и прошел в угол. На фоне сероватого окна его силуэт еле угадывался, а когда он повернул выключатель и сам обернулся, то я чуть не ахнула, увидев его обнаженным. Я, конечно, видела его частями, так сказать, чаще в одежде, но вот так!

Он был хорош! Абсолютно молодое тело, абсолютно! И при том я не видела, чтобы он занимался спортом. Может быть, когда я отсутствую, или просто не показывал виду? Слегка курчавость на груди, которую я уже знала, переходила дорожкой вниз по животу на приличное мужское достоинство, и заканчивалось крепкими ягодицами, когда он повернулся спиной. Я аж, прикрыла глаза от удовольствия, так мне было приятно, что мой мужчина не только силен в постели, но и красив телом, несмотря на годы.

— Да при чем тут годы? — раздраженно спорила с собой. — Как раз «опыт — сын ошибок трудных» и есть необходимый вариант при первой близости для женщины, чтобы разбудить «спящую царевну», и она поймет и полюбит игру в постели. Иначе её ждет разочарование и как результат фригидность. Уж я-то знала и по своему прошлому опыту и по рассказам других женщин. Первый мужчина — самый главный, ибо он и только он решает судьбу будущей женщины.

— Ну, и что будем делать дальше?

Присел генерал ко мне на кровать, взял ладонь и поцеловал.

— Надо бы умыться. — Пропищала я, виновато поглядев ему в глаза. — Набезобразничали мы с тобой. Глаша рассердится.

— Не рассердится. — улыбнулся он. — Там в печке ведро с теплой водой, а я принесу тебе таз.

Еще раз поцеловал пальцы и встал. Так же, не одеваясь, вышел в сени и загремел ведрами. Поставил небольшой таз на пол и туда же ведро из печи. Показал рукой на кружку и вновь вышел. Я подскочила, увидела испачканные простыни и бросилась к тазу. Встала ногами, и начала мыть свои девичьи потеки и мужские выплески. Тут же лежало полотенце. Вытеревшись, обернула бедра и собрала измазанные простыни в узел. Огляделась и увидела шкаф. Открыв, взяла с полки чистую и застелила. Пока делала, вернулся мой генерал.

— Бррр! — встряхнулся он и кинулся к полотенцу. — Холодок приличный! Не лето!

— Ты что это, мылся на улице? — Я аж, присела на кровать от удивления. — Весь синий! Иди ко мне!

Он хмыкнул и подошел, оборачивая себя полотенцем:

— Не прижимайся, застынешь.

— Ну и пусть, — пробормотала я, прижимаясь губами к его животу. — Я так хочу.

Я целовала его неистово, потом отбросила полотенце и прихватила за уже вставшую часть ладонью и слегка сжала. Он застонал и, опрокинув меня на кровать, стал покрывать тело поцелуями. Дошел до груди и потом губ. Подхватив под колени, перевел меня на постель, сняв полотенце. Мы отдавались друг другу вновь и даже с еще большей страстью, нежели прежде — то ли от холода, то ли от вновь возникшего желания.

— Жажда! — Так потом определила я, вспоминая наши объятия. — Жажда обладания! Вот чего мы боялись и чего хотели. Оба!

Заснули только когда начало светать, и спали до самого полудня. Очнулись, когда услышали шум машины и голоса во дворе. Это приехали хозяева приютившего нас дома — Глаша с Иванычем. Надо было вставать и одеваться, пока они не вошли.

— Христос Воскресе! — громко вскрикнули они, входя в комнату.

— Воистину воскресе!

Ответил генерал и перекрестился. Я вторила ему полу шёпотом, и тоже перекрестилась.

Мы расцеловались, как и положено христианам в день Пасхи.

— Ну, здравствуйте, люди добрые! — улыбался Иваныч. — С праздничком христовым!

— И вас! И вас! — сказали мы с генералом.

Они смотрели на нас и понимающе улыбались.

Мы были слегка смущены перед внимательными взорами своих друзей. Конечно, я понимала, что всё это они продумали и обговорили заранее, но всё же некая досада меня брала, что не посвятили. То ли хотели сделать сюрприз, то ли боялись, что не соглашусь. Скорее и то и другое, иначе зачем он приехал и при том на одни сутки, как сказал мне между поцелуями. Так что этот день был единственным выходным, среди его заполненных делом будней.

А потом произошло то, о чем я не могла и подумать! Только тогда я поняла, зачем они ездили в монастырь, как рассказала мне Глаша, расставляя на столе кушанья к пасхальной трапезе. Там они стояли ночь и святили куличи.

Перед тем, как нам сесть за стол, Иваныч вынул из белого полотенца икону Спаса и приказал нам встать на колени. Глаша спросила про крестик. Я показала его в руке, а генерал на шее.

— Когда надел не помнила. А может, просто не заметила. — Подумала я, надевая крест сама. Потом Глаша зажгла свечи и подала нам в руки. Присоединилась к мужу, держа в руке узелок.

— Дети мои! — начал Иваныч, перекрестившись и поцеловав икону. — Перед ликом Спасителя, благословляю вас на брак! Живите справно, любите друг друга и размножайтесь, как велит Господь! Я не батюшка, — продолжил он, — но испросив, тот разрешил от его имени провести эту церемонию. Так что, перед Богом и людьми вы теперь муж и жена! Благословляю!

И три раза наложил на нас крест, махнув иконой.

Поднес к нам. Мы поцеловали и перекрестились. Потом Глаша дала чашку с вином, вероятно с кагором, и мы отпили, приложившись трижды. Развязав узелок, протянула его генералу:

— Кольца. Освященные! — сказала она торжественно.

Генерал вял мою руку и надел на палец тонкое обручальное кольцо. Я повторила тот же ритуал с его кольцом. Потом он поцеловал меня трижды.

— Теперь мы венчаны, жена моя Валентина! — сказал он, улыбаясь и столько счастья было в его голубых глазах, что я, зачарованная, потянулась к нему и, взяв за щеки, прижалась губами в долгом поцелуе. Опомнилась лишь, когда услышала покрякивание. Хмыкал в усы Иваныч и улыбалась Глаша.

Свечи, которые мы держали, она завернула в ту же тряпицу, в которой были кольца, и подала мне вместе с иконой.

— Храни её. Это святыня и защита вашей семьи. — сказала серьезно глядя мне в глаза. — А теперь пирком да за свадебку!

Мы прекрасно сидели, пили-ели. Нам кричали «горько!» и мы целовались. Я смотрела на тонкое золотое кольцо, и сердце мое чуть ли не взрывалось от счастья:

— Наконец! Наконец я обручена, даже обвенчана! И это впервые за все мои прошедшие годы, чего я не испытала ранее! И пусть это было не в церкви, и не с царской короной, но чувства у всех были настоящими. И это главное!

Мы сидели рядом и держались за руки, пока Глаша рассказывала, как они слушали проповедь, молились, совершали святое хождение.

— Нам с тобой обязательно надо будет съездить туда и совершить свадебный обряд. Ты согласна?

— Согласна. — кивнула я.

— Сегодня я улетаю вновь. Как приеду, зайдем в ЗАГС и зарегистрируем гражданский брак.

Он прижал меня к себе и поцеловал.

— Жена моя! — шептал, целуя вновь. — Люблю тебя и навсегда твой!

— А я твоя навсегда!

Хозяева старались не смотреть на нас и в то же время подглядывали и улыбались. Их лица были довольными.

— Это ты придумал? — показала я на свое кольцо. — Признавайся!

— Я! — улыбнулся он. — Очень хотел, чтобы мы с тобой и там, — он кивнул на потолок, — обязательно встретились. Вот и отписал нашим, что и как делать. Они поддержали. Так что, мы тебя захватили в плен… обманом.

— Скорее неведением. — хмыкнула я. — Но я не в обиде. Даже счастлива безмерно. Ведь я тебя очень люблю, муж мой Сереженька!

Он аж, застонал от такого признания и еще крепче прижал к себе.

Мы еще долго могли бы обниматься и лобзаться, но время поджимало. Еще надо было заехать ему за вещами в квартиру и дать задания Люсе. К тому успеть к самолету. Я отказалась ехать в общагу, а уперлась, что хочу проводить до аэродрома. Тот нехотя согласился и мы, попрощавшись с Глашей, собирались в столицу. Она набрала мне корзину с пирогами и куличами, мясом в горшке, с соленьями и вареньями. На мои возгласы — куда столько, отвечала, что мол, меня ждут голодные студенты и сметут тот час же.

— Корзинки верни. — строго сказала она. — А то на вас тарой не напасешься.

Я, смеясь и целуя её, обещалась.

— Теперь, если что, могу и сама привезти. Адрес знаю.

Она долго стояла и махала нам в след. Оглянувшись, видела у калитки одинокую фигурку, и сердце моё почему-то сжалось. Я даже предположить не могла, при каких обстоятельствах мы встретимся в следующий раз!

К дому мы подъехали вовремя. Еще оставалось два часа до вылета, так сказал Сережа. Вошли в подъезд, и на меня пахнуло чем-то знакомым, будто я уехала, а теперь вернулась. Те же запахи, те же звуки. И та же гадюка в будке.

Консьержка выскочила и как-то дергано заулыбалась.

— Здравствуйте, товарищ генерал! — вскрикнула она, завидев кожаный плащ и генеральскую фуражку Сергея. — Никак вернулись? А это кто с вами? Илья Иваныч! Добренький день! Вы снова ординарцем у товарища генерала?

— Нет, Антонина Васильевна. — ответил он, как и всегда за хозяина. — Я помогаю Сергею Витальевичу. Извините, спешим. — Оторвал он её руку, вцепившуюся в рукав его пальто.

— Постойте! Что скажу! — крикнула она в голос. — Там в генеральской квартире что творится! Ужас! Эта ваша домработница ухажера завела, и он там с ней живет. Уже месяц как!

— Что значит «там живет»? — остолбенел Иваныч, глядя на оскалившуюся в злой ухмылке консьержку.

— А вот так и живет. Говорит, что имеет право, так как она там прописана и своего мужика тоже будет прописывать. По закону мужа к жене пропишут на любую площадь. Я ей, что квартира-то казенная и сам хозяин не пойдет на это. Но разве слушает она меня. Закусила удила и ещё смеется, мол, посмотрим, кто тут будет хозяин.

Мы стояли чуть выше, на лестнице и тоже слышали эту невероятную новость. Я посмотрела на лицо Сергея и увидела, как побледнел он и сжал губы, желваки играли на лице, глаза сузились. Он был зол! Впервые я видела, как злился мой муж!

Повернувшись, он начал быстро подниматься на второй этаж. Открыл двери и пошел по коридору, заглядывая в открытые проемы. Дошел до кухни и остановился. Мы за ним. Сзади увязалась и любопытная Антонина. Куда ж без неё! В суматохе мы и не заметили. За генералом стоял суровый Иваныч, рядом испуганная я, и за мной, вытягивая шею и, стоя на цыпочках, консьержка. Входные двери остались открытыми.

Тут я увидела картину маслом! Вот никак не скажешь иначе!

В захламленной кухне, за столом с остатками закусок и бутылками, сидели двое: мужчина полуголый в майке, трико штанах и тапках на босые ноги, и Люся в ночной рубашке и накинутым на плечи халатом. Оба были полупьяные и оба курили. Окурки валялись везде, как и пустые бутылки. Они обернулись на наш приход и удивленно уставились на такую неожиданную делегацию. Люся икнула и тут же подскочила, пьяно улыбаясь:

— Ааа! Смотрите, кто приехал! Сергей Витальевич! Здравствуйте! А мы тут с Димочкой паску справляем! Присоединяйтесь! Христос воскрес! — И она полезла к генералу с поцелуями, сведя губы трубочкой и вытянув вперед. Сергей брезгливо отпрянул.

— Немедленно все вон из моей квартиры! — взревел он так, что я аж чуть не присела от страха. Антонина же резко метнулась из квартиры. Видно побоялась его гнева. — Вы уволены, Людмила. Через полчаса чтобы я вас здесь не видел. Расчет получите тот час же. Иваныч проследи.

Тот кивнул и встал перед опешившими Люсей и поднявшимся на ноги мужиком.

Но-но-но! — захрипел тот прокуренным голосом. — Я попрошу не орать на мою супругу! А то мы тож могём!

— Я те счас смогу! — Иваныч сделал вид, что засучивает рукава. — А ну, пошли вон отсюда, пока я не рассердился! Быстро собрали манатки, и вперед! Счас Генерал вызовет участкового, и вас заберут в капэзе. Мотайте, пока не поздно!

— За што ето! Мы никого не трогаем, сидим чинно с супругой, отмечаем праздник. Так за што, позвольте спросить?

— Вот за этот праздник и посадят вас обоих. Или не знаешь, что церковный культ у нас в запрете? К тому твоя супружница уволена и должна покинуть казенную квартиру.

— Да она тута прописана! — Вновь качал права мужичок, нагло смотревший на спокойного Иваныча. — Не смеете гнать!

— Она здесь была прописана временно, это во-первых. А во-вторых её прописка тю-тю — закончилась! Три месяца прошли как она тут жила. Всёёёё! Быстро собрались! Давай-давай! Некогда мне тут с вами беседы разводить!

Он приподнял растерянную Люсю и повел, подхватив под локоть ещё и мужичка. Я ушла в столовую и оттуда смотрела, как он завел их в комнату и встал у порога.

— Я жду! — проговорил он, строго сведя брови. — Время уходит! Сейчас приедет воронок и вас уже как есть увезет в милицию. Одевайтесь, одевайтесь! Вещи складывайте!

Я вздохнула и пошла искать мужа. Он оказался в кабинете, где рассматривал бумаги, которые достал из сейфа. Увидев меня, подозвал.

— Отдай эти деньги Иванычу. Пусть рассчитается.

— Хорошо. — сказала я и повернулась было идти. — Прости меня за эту сцену. Не сдержался. — Хмуро добавил он.

— Немудрено, — хмыкнула я, - Как только не ударил. Даже я бы не смогла выдержать, бросилась бы с кулаками.

— Ты умеешь драться? — Вдруг улыбнулся он и, бросив бумаги на стол, приблизился, схватил в охапку и начал целовать, приговаривая, — Ах, ты мой боец ненаглядный! Самый любимый! Самый сладкий!

Я не уклонялась, я принимала его ласки и сама целовала его. Потом мы хором застонали от прихлынувшего желания.

— Нет! — Чуть отстранился он от меня. — Жена! Не соблазняй, иначе всё брошу к черту и останусь с тобой!

— И останься! — Шептала я, вжимаясь в его тело. Только мешали мое пальто и его кожаный плащ.

Он все равно приноровился, расстегнув пальто и подсунув руки за спину, привлек и впился поцелуем. Да так долго, что я аж, задохнулась. Опомнившись, отстранился и посмотрел на меня.

— Как я буду там без тебя, не знаю! Умру, наверно!

— Я тоже буду скучать, Сережа! — ответила ему на поцелуй и отстранилась. — Собирайся, опоздаешь.

— Да, конечно, ты права. — Вздохнул и принялся за свои бумаги, а я вошла в спальню и остановилась на пороге, как вкопанная.

Это была вторая картина маслом! Его двуспальная кровать превратилась в грязное, загаженное поле любви этой парочки!

— Они что, тут спали? — невольно вскрикнула я и повернула голову к мужу.

Он вновь откинул бумаги и подошел. Окинув взглядом комнату, будто сорвался с тормоза и кинулся в коридор. Там он увидел, как те выходят из комнаты и выносят вещи. Увидев разъяренного генерала, поняли, чтО тот увидел у себя и опрометью кинулись к двери и чуть не вышибли её. С криком слетели с лестницы. На ступенях еле сдержались. И тут опомнились.

— А вещи? — завизжала Люся, пытаясь вновь подняться по лестнице, но увидев свирепое лицо Иваныча, несущего их чемоданы, кинулась к нему и выхватила оба.

— А деньги? — снова закричала она, вспомнив, когда спустилась вниз и передала вещи своему мужику, смотревшему вверх с ненавистью и злобой.

— Вот твои деньги!

Швырнула я им четыре бумажки по сто рублей. Они разлетелись по нижней площадке, и тот бросился их собирать с криками:

— Ну, подожди, падла! Ты еще у меня попляшешь, генеральская шлюха!

— Я те сейчас поговорю! — закричал злой Иваныч и начал спускаться вниз. Те увидев его, тут же бросились к дверям и выбежали вон.

Мы вернулись в квартиру, не забыв оглянуться вокруг. Везде вплоть до самого верхнего этажа свешивались любопытные женские, и даже мужские лица. Всем было интересна история, разыгравшаяся в квартире известного человека. А тем более генерала Соломина.

— Теперь разговоров надолго хватит. — сказала я со вздохом, когда мы вернулись. — Грязь кругом. Надо бы убраться что ли?

— Ничего, — сказал Иваныч, — поговорят, да умолкнут. А ты не горюй, приедем завтра с Глашей и все приберем. К тому нужно оплатить уборщицу. Так что к вашему приходу всё будет чисто и аккуратно. Ты-то теперь сюда вернешься?

— Я не знаю, — пожала плечами и вздохнула. — Пока подумаю. Как вернется Сережа, тогда и решим.

Кое-что успели прибрать, пока генерал возился с бумагами и закрывал сейф. Потом позвал меня.

— Вот смотри, это твой ключ от квартиры. Теперь ты здесь хозяйка, жена. Когда захочешь переехать, сообщи Иванычу. Он поможет. Будет заезжать к тебе раз в неделю, если ты будешь ещё в общежитии, или звонить, если сюда. Хотел бы знать, что ты уже здесь живешь. Писать долго, проще звонить. — Тут он обнял и прижал к себе. — Жутко буду скучать. Но хоть голосок твой услышу, — вздохнул он. — Если не захочешь жить, то каждое воскресенье в два часа местного времени, я буду сюда звонить. Придешь?

— Обязательно!

— Здесь, — он показал на стол и, выдвинув ящик, вынул из него небольшую шкатулку, — деньги.

Открыв ключиком, показал на приличную стопку сто рублевых бумажек. — Сколько нужно, столько и бери. Они твои. Не отказывай себе ни в чем. Это, — он показал на карточки, — одна в Гастроном, или Елисеевский в отдел заказов, а это в тот, где вы с Глашей покупали одежду. Тебе также поможет Иваныч и провезет, куда скажешь. Водитель Владимир со мной в командировке, так что Иваныч в твоем распоряжении. Да и Глаша поможет. И еще.

Он полез в другой ящик стола и вынул другой ключ, старинный что ли, с витиеватой головкой.

— Это ключ от дачи, той, где мы с тобой были летом. Он здесь лежит и ящик не закрывается, кроме того, где деньги. В сейф не кладу, там бумаги и ключ забираю с собой. Так надо. И ещё. У Иваныча есть мое разрешение на временную полугодовую прописку для тебя, чтобы ты смогла спокойно здесь жить. Пожалуй — всё.

— Мне очень плохо! — прижалась я к нему. — К чему всё это? Ты надолго уезжаешь?

— Я не знаю и не уверен, что смогу еще раз приехать. Вероятно только к первому мая и то с натяжкой. Просто я сейчас тестирую очень важный проект, не только для нашей страны, но и планеты в целом. Только это секрет.

— Да-да, кончено! — торопливо откликнулась я, а сама усмехнулась про себя. — Знаю этот ваш секрет. Четвертого октября этого года запустят спутник, и это будет первой ступенькой к освоению космоса.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, закрыв глаза, будто пытаясь слиться в единую плоть. На душе было тоскливо и тревожно. Только что он там делает? Ну, не в космонавты же готовится?

— Всё! Время, дорогая! — оттолкнул он от себя. — Пора! И так уже опаздываю. Может, не поедешь? Что ты там не видела? Как сажусь в самолет?

— Да! Хочу увидеть и махнуть тебе рукой!

— Тогда поехали!

Мы уже выходили из кабинета, когда нам навстречу попался Иваныч:

— Я вынес мусор. Остальное сделаем с Глашей. Едем?

— Едем! — кивнул генерал и, взяв меня за руку, вышел из квартиры.

Когда мы спускались с лестницы и проходили мимо консьержки, та высунулась и провожала мужчин жадным взглядом, а на меня зло зыркнула.

— До свиданья, товарищ генерал! Счастливого пути!

Он лишь кивнул и подхватил меня под локоть.