На сороковом году жизни я оказалась в положении, когда прошлое и все, что в нем есть, начало перевешивать будущее, и в моем мозгу роилось столько всего сказанного и несказанного, совершенного и несовершенного, что я уже просто не знала, как жить дальше. Меня отбрасывало назад, лишая почвы под ногами, и я понимала, отчего все это. Жизнь казалась столь длинной, что было трудно представить, как другие не ломаются под таким грузом.

Лекарства помогли, но ненадолго. Помню только, что на несколько месяцев получила приятное чувство настоящего. В этот период я побывала в Вашингтоне на конференции по ландшафту и с благодарностью вспоминаю неожиданную легкость по утрам. Очертания реальности перестали расплываться. Прекрасны были не только деревья, восход солнца или цветение декоративной капусты (род Brassica), рассаженной по всему городу, но даже тюбик зубной пасты и баночки с кремами для лица. Мне легко давалось и даже доставляло удовольствие утреннее умывание. Я снова поверила в возможность начать новый день, чтобы жить сегодня и чтобы наступило завтра.

Факты моей жизни прояснились, и я была способна думать о них с новой долей решительности. Нет, не для того, чтобы исправить их — то было ровное, спокойное осознание, что дела обстоят именно так и что их вовсе не следует воспринимать как катастрофу.

У меня нет никаких хобби или желания ими обзаводиться.

Я много читаю, не всегда самые лучшие книги, частенько говорю, будто люблю биографическую литературу, хотя на деле редко дохожу до конца — приближение чьей-то смерти слишком давит на меня.

Я не очень-то хорошо готовлю.

Я не умею петь и больше не играю ни на каких музыкальных инструментах.

Животные со мной терпеливы, но не тянутся ко мне.

То же самое можно сказать и о детях.

Я не умею рисовать, не владею иностранными языками.

У меня есть кошка Хестер, которая несомненно одинока.

Я мало путешествовала, что особенно огорчительно, поскольку моя фамилия Эттавей — староанглийская и означает «у дороги» — то есть раньше она принадлежала кому-то жившему у дороги. Давным-давно на туманных вересковых пустошах началось сочинение имен. Люди осмотрелись, увидели ясень (Эш) или целую рощицу из таковых (Эшворт), приспособив под себя такие же фамилии. А другие сделали акцент на своем ремесле (Смит, Поттер, Мейсон[2]) или на городе, возле которого они жили (Уоллз[3]). Зато моя предшественница вдохновилась дорогой, способом передвижения и путешествий. Может статься, что она стояла возле дороги точно так же, как и я стою порой на мосту над железной дорогой, что возле моего дома в Анневиле, — стояла и смотрела на юг, а потом на север, размышляя, в какую сторону лучше отправиться.

Я живу вместе со своим отцом, его зовут Эрл Эттавей. Ему восемьдесят, и я старший ребенок в семье. Несколько лет назад он потерял своего сына, то есть моего младшего брата. Потерял в том смысле, что тот уехал жить на западное побережье. Потерял — это мы так излагаем свои мысли, имея в виду, что брат не приезжает сюда. Эттавеи вообще — кладезь всяких эвфемизмов.

Отец построил наш дом на Тодд-лейн, когда ему было сорок, в год моего рождения, и это его единственный продукт физического труда, потому что отец живет сугубо интеллектуальной жизнью. Пока дом строился, родители жили в небольшом бунгало, которое теперь принадлежит нашим соседям Фордам. Их дом мне больше нравится, но отец отгрохал двухэтажный особняк в колониальном стиле, потому что, будучи молодоженами, мои родители восхищались такими постройками, и отец решился. Ученый вдруг захотел заняться кирпичной кладкой, поработать руками. И по сей день наш дом — самый большой в районе, который постепенно начинает становиться светским. Дома, долгие годы находившиеся в благородном упадке, стали красить в исторически правильные цвета. Придомовые территории, прежде не знавшие ничего, кроме тележных газонокосилок, теперь профессионально засажены всякими растениями, а дорожки посыпаны гравием.

Как садовод я должна бы радоваться, что люди заботятся о своей земле, но ведь они просто нанимают ландшафтных архитекторов. Заботиться о земле и ничего не делать самому — все равно что есть, не открывая рта. Большинство соседей просто хотят, чтобы их владения имели привлекательный вид. Им подавай идеальную траву, юбочки из мульчи вокруг деревьев, клумбы с красивыми цветами интересной текстуры, и чтобы за всем этим было легко ухаживать. Поэтому почти всегда дело ограничивается четырьмя-пятью вечнозелеными кустами (как правило, из рода Juniperus или Thuja), немного азалий и гортензий, возможно барбарис, декоративная трава — и все это высажено в монотонных пропорциях. Мой босс Блейк О’Делл называет такой подход ДЛ — для ленивых. На днях я проходила мимо одного дома, где садовник обрезал сучья и включил в дизайн густого красного цвета лилейник (Hemerocallis). Идея хорошая, но я сразу подумала: все это окончится ничем, когда хозяева поймут, что для аккуратного вида отцветшие цветы нужно обрывать.

Наш район называется Дак Вудс, хотя рядом нет ни уток, ни леса[7]. Дак Вудс имеет треугольную форму, гранича с железной дорогой, скоростным шоссе (под этим я подразумеваю, что при разрешенной скорости пятьдесят шесть километров все несутся со скоростью восемьдесят) и рекой. Папа говорит, что Дак Вудс всегда так назывался — в честь одной старинной семьи. Должно быть, так оно и есть. Университет от нас в трех километрах, и наша местность достаточно сельская, чтобы выращивать кур, но слишком городская, чтобы жечь костры. Достаточно городская, потому что у нас есть тротуары, и недостаточно городская, потому что здесь нет ни многоквартирных, не даже двухквартирных домов. Достаточно сельская, чтобы держать кошку, но недостаточно городская, чтобы тут появилась ассоциация домовладельцев со своими нормативами.

Отец знает всех на Тодд-лейн, часто оставляет цветы на ступеньках соседей, принимая в ответ благодарственные открытки. Вместо ваз он использует молочные пакеты, которые забирает из баков в центре по переработке. Он отрезает верхушки, наливает воду, ставит туда цветы из нашего придушенного сорняками сада и несет их, разбрызгивая воду на свои бежевые штаны и тенниски. Как-то я спросила, почему бы не взять баночки из-под варенья или даже что-то поменьше, а он сказал: «Мэй, если б у тебя были дети, ты бы знала, что ни одному родителю не понравится иметь на ступеньках что-то стеклянное. Ребенок может наступить и пораниться».

А я знаю нашу улицу по-другому. Знаю, например, что фургончик UPS[8] проезжает из одного конца в другой за полчаса, потому что на Тодд-лейн живет много людей «покупательного возраста» — молодые пары с детьми или молодые пары с детьми на подходе. Коробки варьируются от Pottery Barn[9] до Walmart[10], но внутри все равно все одинаковое.

Дак Вудс — прекрасное место для изучения камерных пространств размером с пол-акра[11], общение между которыми не ограничивается простым обменом шутками или одалживанием ингредиентов для выпечки. Один дом чрезмерно украшают на Хэллоуин, другой — на Рождество. Кто-то держит кур, а кто-то слишком надолго выпускает свою собаку. На той стороне, в третьем доме от железной дороги, хозяйка выделила часть земли беженцу, чтобы тот выращивал урожай для своей семьи. А еще через три дома женщина бьется над образцовым садом, отчаянно пытаясь спрятать телефонный столб в центре заднего двора. Он оказался там, когда хотели построить, но не построили сквозную дорогу, и торчит между высаженными по кругу деревьями тиса среднего (Taxus x media «Hicksii»), который никогда не вырастает выше трех метров и способен скрыть телефонный столб разве что от ежика. Еще через четыре дома от нее живет семья, которая постепенно превращает свою землю в забетонированную площадку для спорта. То ли таким образом они пытаются сэкономить на садовнике, то ли питают надежду, что однажды их сын попадет в NBA, — но стук мяча, ударяющегося о не очень-то грамотно устроенное покрытие, по вечерам преследует всю улицу. Его мать поднаторела в контейнерном садоводстве, уверяя всех, что благодарит Бога, не пославшего ей ни одного дерева. Она входит в группу активистов, требующих срубить старый дуб возле игровой площадки на школьном дворе. Дуб совершенно здоров, но ее беспокоят длинные ветви, нависающие над детскими качельками-карусельками. Древоведы удостоверили, что дерево крепкое, и другая группа родителей написала петицию, заявляя, что им нравится тень, но эта тетка ужасная перестраховщица. Фургончик UPS чаще всего останавливается именно возле ее дома, и я понимаю, что от заказов всего на свете онлайн до убийства ни за что старого дерева — всего один шаг.

По нашей стороне, в третьем доме от железной дороги живет женщина, которая никогда не выпускает на улицу своих пятерых кошек, но кормит на улице птичек. Каждый раз, проходя мимо, я обязательно вижу в окне две или три насупленных кошачьих мордочки, но не испытываю при этом грусти, потому что сердце мое — на стороне птиц. Моя Хестер тоже не выходит на улицу. Только сложно представить, какой запах стоит в доме этой кошатницы. Через два дома от нас в другую сторону проживает молодая семья, и на их лужайке вечно валяются разноцветные пластиковые лопаточки, совочки и прочее. Их никогда не убирают, и они уже выгорели на солнце. Однажды родители обрызгали кусты камелии серебряной краской-спреем. То ли они так детей развлекали, то ли это их садоводческая фантазия, не знаю. Возле дома, что на углу, висят китайские колокольчики, и все время кажется, что кто-то гремит посудой. А в задней части углового дома с другого конца устроили студию по йоге, что является нарушением градостроительного кодекса. Это может беспокоить лишь женщину с идеальным садом, но йога-инструктор высадила такую красивую розовую клумбу на передней лужайке, что соседка не ропщет.

Наше творчество в ландшафте не всегда доставляет другим удовольствие, но все же остается весьма занимательным.

Я пытаюсь быть хорошей соседкой. Убираю тыкву с улицы после Дня благодарения и выключаю рождественские фонарики ровно первого января. Да, мой задний двор зарос травой, но передняя лужайка ухожена. Я сгребаю листья, чищу дорожку от снега и сыплю соль на лед, чтобы он растаял. Знаю, что мой отец подолгу задерживает соседей своими разговорами, в которых все время переходит на тему выращивания помидоров или Второй мировой. Он выматывает их своими рассказами о людях, живших тут сорок-пятьдесят лет назад. Сначала все изображают интерес на лице, только сколько раз можно слушать про миссис Профитт, что вырастила своих девятерых детей в трехкомнатном бунгало, которое можно рассматривать только как стартовый дом? Почему было не покинуть его уже при рождении второго ребенка и не переселиться в дом побольше, поближе к хорошей школе?

Думаю, моего отца любят, понимая, что уважение к прошлому — это очень правильно. Никто больше не говорит «негр», но ведь также никто не стремится выращивать помидоры из семечек, чтобы они созрели ровно к четвертому июля. Пожилой возраст дает отцу право поражать соседей богатством своего вокабуляра и разнообразных хобби, и пока он говорит, детишки дремлют в прогулочных колясках или носятся по лужайке. Его прощают, как прощают пускающих слюни старых котов. Он доживает свою жизнь здесь, на этой улице, а у других она только начинается. И если они умеют сравнивать одно с другим, то скорее считают его трогательным — ведь сами они ни на секунду не допускают мысли, что могут закончить свои дни в этом скромном месте, на этой узкой улочке, по другую сторону железной дороги от университета.

Пятнадцать лет назад отец переделал цокольный этаж в жилое место со своим выходом и двориком-патио. А остальную часть дома отдал мне. Я предлагала поменяться. Тогда уже было ясно, что я остаюсь, и я хотела цокольный этаж для себя, а он пусть заберет дом. Но отец отказался. Поэтому я переехала в бывшую комнату брата. Свою собственную я больше не хотела.

Один мой знакомый в Анневиле, Лео Сантос, является владельцем автомастерской. Лео нравится, что я ухаживаю за своим синим «Таурусом», или просто Бонни. А мне нравится, как он работает, нравится баннер над входом: БИЗНЕС, ОРИЕНТИРОВАННЫЙ НА ЖЕНЩИН. Лео также держит мексиканский ресторанчик «Эль Пуэрто», рядом с торговым центром «Вэйсайд». Его родители переехали в Америку, когда Лео было шесть лет. Отец открыл мастерскую, а идея с баннером принадлежала матери Лео, насмотревшейся, как в подобных заведениях обращаются с женщинами. И она же предложила сделать такую вывеску. Бизнес у Лео шел хорошо, а когда родители состарились, он перевез их за город, и у него остались деньги, чтобы вложиться в увядающий ресторанчик. Он сделал из него прекрасную такерию[12] «Эль Пуэрто».

Лео добрый, честный и открыт строго по расписанию, чего не скажешь про заведение «Уютное Местечко Миссис Ким», что с другой стороны «Вэйсайда». Очень часто «Уютное Местечко» закрывается раньше положенного и отказывается открывать дверь, сколько ни показывай на часы. Когда прошлым летом какие-то мальчишки поработали с баллончиками, превратив вывеску в «Неудобное Местечко», я никак не посочувствовала миссис Ким.

Лео говорит, что формула успеха для бизнеса в маленьком городке — это традиция и регулярность. Мне кажется, что он прав. Два раза в неделю я прихожу в «Эль Пуэрто» и заказываю буррито — в понедельник после работы, а в четверг мы отправляемся туда с отцом. Он у меня заслуженный профессор в отставке, но университет выделил ему крошечный кабинет, и четверг — его присутственный день. Лео называет отца английским профессором, а отец его больше никак не называет, когда я сказала, что «мексиканский автомеханик» звучит не очень уважительно.

— Но ведь это же шутка.

— Но Лео — мексиканец.

— Может, тогда просто «механик»? — спросил отец.

— Нет, он же еще и повар.

Я люблю мексиканскую пищу, а «Эль Пуэрто» находится в шаговой доступности от нашего дома. Окна ресторанчика выходят на парковку «Вэйсайда», так что место там не очень, хотя многие окна в Анневиле тоже выходят на парковки. Мы понастроили их тут с запасом, так что большую часть времени эти асфальтовые проплешины, на которых не способно вырасти ни одно растение, просто плавятся под солнцем. Но парковки очень удобны для репортеров, чтобы взять интервью. Попробуй подойти к человеку, когда он находится в собственном саду — скорее всего он тебя пошлет. Но стоит подловить кого-то возле их джипа, припаркованного вблизи Costo[13], и тебе расскажут хоть что. Мы с Лео ровесники, и он, так же как и я, обращает внимание на названия. Многие жилые районы имеют красивые имена, не имеющие, правда, никакого отношения к реальности. Например, в Анневиле есть местечко Утесы, хотя никаких утесов поблизости не наблюдается, Цитрусовая Роща (вообще не наш климат: мы находимся в седьмой зоне морозостойкости) и дом престарелых «Восход Солнца», хотя большая часть окон смотрит на запад. И мне понравилось название нового квартала — Каменные Ворота.

— По крайней мере, это выполнимо, — сказала я Лео.

— Но людям хочется чего-то более возвышенного, — возразил Лео.

Хотя «Вэйсайд» и называется супермаркетом, он очень даже неплох благодаря своей старомодности и вывескам на разный манер. Некоторые парковки обсажены небольшими деревьями, чаще всего лягерстремией (Lagerstroemia). Подобно кролику среди чистого поля, стремящегося сигануть в рощицу, я предпочла бы припарковаться возле деревьев, но «Вэйсайд» этим не озаботился. Земля за гипермаркетом идет под уклон, и в лощине имеется небольшой подлесок. Воздух там прохладен, и всегда много птиц. Часто оттуда слышится пение скворцов, а за дальним краем лощины начинается пригорок, обозначающий границу Дак Вудс. Много лет назад кто-то рассыпал на лугу семена диких неместных цветов, которые буйствуют там до осени, пока городские власти не начинают косить траву. И этот лес, и луг занимают площадь чуть меньше футбольного поля.

В мае перед «Эль Пуэрто» появились строители и начали сносить большую часть парковки. Сразу пошли политические шутки — «Собираетесь стенку возводить? El pequeño muro[14]?» Лично я решила, что просто возникли какие-то проблемы с водо- или газопроводом, а потом вдруг появился баннер: СКОРО ЗДЕСЬ ОТКРОЕТСЯ УЛИЧНОЕ КАФЕ!

Я сразу поняла, что это задумка Лео. Позднее стало известно, что он выхлопотал разрешение расширить свою зону за счет парковки, обязуясь вносить городу небольшую месячную плату. Он хотел создать тротуарное кафе, каких в городе много, особенно на территории университета, хотя там пошикарнее. Большую часть работы Лео делал сам, и через пару месяцев рядом с «Эль Пуэрто» появился низкий деревянный помост со столиками и высокая стойка, за которой можно сидеть, обозревая парковку. Лео установил освещение, купил красные пляжные зонты и свечи в плошках. У него прекрасный вкус, и результат получился отменный. На фоне супермаркета это место выглядело разительно элегантным. Лео назвал эту пристройку «Променад Эль Пуэрто», а в день открытия, ознаменованный бесплатными лепешками тако, через всю парковку к нему выстроилась очередь.

Есть одно место, на углу между университетом и магазинчиком Be Main[15], где я могу поставить Бонни на нейтралку, убрать ногу с педали тормоза, и она не сдвинется с места ни вперед, ни назад — настолько тут ровное покрытие. Я рассказала об этом отцу в последний четверг мая, когда мы отправились в «Эль Пуэрто». Я сама заехала за ним на работу, поскольку его машина была на ремонте у Лео. Сначала отец заинтересовался этим наблюдением, но сзади завизжали шины другого автомобиля, и отец сказал нечто странное:

— Нет на свете другой страны, так сильно любящей автомобили, но при этом так плохо умеющей водить.

Я напряглась. Его любое обобщение воспринималось лично.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мы больше не ходим, не плаваем под парусами… — Он откашлялся, и я подумала, что сейчас он толкнет речь. — Жажда летать мертва, исследования космоса — сплошная насмешка. А вот наши отношения с автомобилями продолжаются. И их названия свидетельствуют о нашей тяге к приключениям и богатству. Взгляни хотя бы на этот.

Перед нами ехал «Форд Экспедишн», а по соседней полосе — «Меркьюри Сейбл»[16].

— А как насчет «Тауруса»[17]? — спросила я и приоткрыла люк в крыше. — Не такое уж гламурное имя.

— А что с «Таурусом»?

— Ну, это же «Форд Таурус».

Он посмотрел на меня.

— Так это «Таурус»? Как знак Зодиака?

— Да, как и у тебя. Просто у меня седан.

— Знак Тельца.

— Я думала, ты знаешь.

— Нет, не знал.

— Моей первой машиной была «Фиеста». «Фиеста», «Таурус», а потом будет, как я надеюсь, гибрид.

— Поведай мне свою биографию, и я догадаюсь, какие книги ты читал.

По его тону я догадалась, что это цитата. Я включила радио. Отец и прежде говорил, что я слишком много времени уделяю своим машинам, имея в виду, что пора обзавестись семьей. Интересно, американская мечта — скорее дом или машина? Что больше предпочитает мечта — пускать корни или двигаться? Большинство людей так и не могут с этим разобраться.

— Как поживает наш английский профессор? — поприветствовал нас Лео, когда мы вошли в «Эль Пуэрто». Он крикнул поварам, чтобы принесли любимое блюдо моего отца (буррито с фасолью пинто и соус гуакамоле) и проводил нас к столику.

— Благодарю вас… сэр. — Отец кинул на меня быстрый взгляд и отвесил легкий поклон. Лео улыбнулся и ответил тем же.

— Тебе известно, что он невосприимчив к ядовитому плющу? — сказал отец, когда Лео ушел.

— А ты откуда знаешь?

— Он сам мне сказал. Мы иногда общаемся и без тебя.

Я раскрыла меню, а отец вытащил из кармана благодарственную открытку — судя по почерку, написанную кем-то из соседских детей.

— Это от Беллы, — сказал он, показывая мне открытку. — А ее младшего братишку зовут Генри. Я принес им из сада эхинацею.

Под садом отец имеет в виду клумбу за домом — я посадила ее несколько лет назад, а потом забросила. Многолетники, самые стойкие, продолжали цвести среди сорняков.

— Как мило, — сказала я, возвращая открытку.

— Они наши соседи.

Я это знала. Знала, что Жанин, мать Беллы и Генри, частенько замирает на передней лужайке, разглядывая свой клен платановидный (Acer Platanoides). Это самое мое любимое дерево на нашей улице. Часть его сердцевины уже погибла, но клен платановидный обычно умирает медленно, начиная с макушки. Вот он и стоит средь нашей зеленой улицы словно закаленный в боях воин. Мне бы хотелось, чтобы он был у нас, перед моими окнами, потому что я ни за что бы его не срубила. Но мне неведомо, что думает о деревьях Жанин.

— В самом деле? — говорю я отцу.

Он слегка нахмуривается, и какое-то время мы молча едим сальсу и кукурузные чипсы. Несмотря на возраст, отец очень аккуратно ест, и это радует.

Многие наши соседи с Тодд-лейн, как Жанин, например, переехали сюда пять-шесть лет тому назад. Но есть и те, которые живут тут гораздо дольше и помнят меня еще ребенком. И тем не менее мы приветствуем друг друга лишь легким взмахом руки. Если честно, меня это вполне устраивает, потому что не знаю, надо ли заводить с ними разговор о трудных моментах своей жизни и стоит ли как-то объяснять свою чудаковатость. Может, обойтись вывеской? Точно — давайте развесим по улице вывески, объявляя всему свету о своих трагедиях и разочарованиях. Получится полезно и весьма по-соседски.

— Правда лишь то, что мы живем рядом, — сказала я.

Следующим вечером я обнаружила в почтовом ящике скан картинки с ясенем обыкновенным (Fraxinus excelsior), а в правом верхнем углу стоял вопросительный знак. Произрастает ясень на Британских островах и легко приживается среди известняковых скал, где в почве много кальция. По форме семена ясеня похожи на ключи от средневековых замкóв, а его крона благодаря раскидистым ветвям всегда открыта и пропускает много солнца. Ясеню отдается предпочтение при изготовлении топорищ, рукоятей для молотков, зубил, черенков под лопаты и другие инструменты, которые должны выдерживать большое усилие.

Благодаря многим своим качествам ясень — идеальное семейное дерево.

Я добавила картинку к стопке, что хранится у нас на микроволновке. Это мой отец выбирает для себя памятное дерево. Надеется, что университет посадит какое-то в его честь до того, как он умрет, а если нет, я должна сама определиться. В связи с чем меня мучает вопрос: какое дерево выбрать?

И вот уже три года отец складывает для меня портреты деревьев.

Когда в июне Лео открыл свой Променад, в местной газете вышла коротенькая заметка об этом. А в июле поэт с нашего английского факультета получил премию в пятьдесят тысяч долларов всего за одно стихотворение, что является мировым рекордом. Это событие попало в передовицы. Стихотворение посвящено тису ягодному (Taxus baccata) в университетском саду. В статью включили и фотографию тиса, и репринт стихотворения. Наша команда, состоящая из меня, Сью, Блейка О’Делла и пяти студентов колледжа на летней подработке, устроилась на ланч за уличным столиком и взялась читать статью. Блейк сидел с краю и плохо видел, поэтому когда мы со Сью закончили, то подвинули газету к нему и принялись за еду. Прочитав статью, Блейк подвинул газету к студенткам и тоже стал есть.

Стихотворение называлось «Темнеющий Тис» и состояло из 4 восьмистиший, 32 строк и 166 слов. Я это знаю, потому что Сью забрала у ребят газету и вслух начала считать. Когда она закончила, Блейк уставился на облака в небе, немного помолчал, а потом сказал:

— Примерно по триста долларов за слово.

Один из студентов присвистнул в знак удивления.

— Помню, как ты выращивала побег, — сказал мне Блейк.

— Да, и все думала, что да как, — кивнула я.

— Я считал это не очень хорошей идеей.

— Это правда.

— Токсичная листва с высоким содержанием алкалоидов — это на территории, где мы даже отказались от высаживания арахиса[18]. Мы сами напросились на проблемы.

— Да, но мы прикрепили табличку.

Блейк кивнул.

— А еще он растет слишком близко к зданию.

— И в этом месте стена имеет дефекты, — заметила Сью. — А корни под нее уже забрались. Каждый год архитекторы жаловались, но теперь перестанут.

Иллюстрация к стихотворению была очень некачественной. Тис — темное и таинственное хвойное дерево, произрастающее в Европе и Великобритании, но на этой черно-белой с выступающим зерном фотографии, сделанной года два назад, он скорее походил на плохо сформированную рождественскую елку. Издревле тис ассоциируют с кладбищами: эта традиция пошла от раннехристианских миссионеров, которые молились под его вечнозеленым кровом, символом жизни вечной. Древесина тиса по своей эластичности и крепости оставляет другие деревья далеко позади. Я надеялась, что люди захотят прийти и увидеть его своими глазами в маленьком саду. А потом я представила, как люди трогают его иголки, как по нему лазают дети, — представила и содрогнулась.

Именно я раздобыла побег от Фортингэльского тиса, что стоит в самом сердце Шотландии, в небольшой деревушке близ озера Лох-Тей. Я никогда не была там, но видела много фотографий этого дерева в церковном саду. Говорят, что ему около трех тысяч лет. Когда английские лесные хирурги объявили, что будут брать у дерева побеги для комиссии по лесному хозяйству, которая намеревается подрастить их и рассадить по всему Соединенному Королевству, я обратилась к главе нашего бюро по ландшафтной архитектуре, а тот в свою очередь связался c нашим офисом, сказав, что, приобретя побег, мы таким образом продолжим традицию университетских отцов-основателей, которые высадили на территории более сотни видов деревьев и кустарников. Историческое упоминание сработало, и в этом же году мой побег был торжественно посажен в землю во время церемонии в честь отцов-основателей. Саженец нашел свой приют в маленьком садике и был посвящен уходящей на пенсию женщине, занимавшейся у нас сохранением исторического наследия. Я не была с ней знакома, но, как и требует традиция, она сделала огромный вклад «в поддержание исторической территории». К счастью, никто не вешает памятные таблички, и все имена просто перечислены на сайте, но по крайней мере я знаю, кому именно посвящен этот тис.

Я забрала побег прямо в аэропорту и сразу же отправилась в университетскую теплицу, где посадила его в горшок и взращивала, пока он не был готов к пересадке. К концу весны он хорошо закрепился корнями в земле, потом еще три недели я его закаляла, хотя в самую первую укрывала специальным агротекстилем. Почву в садике я тоже подготовила, обогатив мягким известняком. В течение шести зим после каждого снегопада я обрезала молодые веточки, а на седьмой год заново провела оросительные работы, чтобы улучшить дренаж почвы.

Тис — одно из немногих хвойных, чьи семена формируются не в шишках, а в красных аррилусах — мякоть у них сладкая и неядовитая. Аррилусы — любимая пища дроздов. А вот остальные части дерева — ядовиты, поэтому мы оградили тис ландшафтной цепью и установили табличку:

Мы долго мучились с формулировкой. Администрация хотела написать внимание, я считала, что следует выразиться помягче — пожалуйста, не забудьте. В итоге все сошлись на просим принять к сведению, но в последний момент Блейк захотел прибавить пожалуйста. Тем не менее каждые пару лет кто-нибудь да жалуется, и я боялась, что деревом пожертвуют ради спокойствия матерей первокурсников. Но эта поэтическая премия, похоже, сохранит тису жизнь, чему я очень рада.

Тис стоит в одиночестве, и мне жаль, что это так. Многие ученые считают, что деревья способны задруживаться друг с другом, переплетаясь корнями, делясь жизненными соками и поджимая собственные ветки, чтобы другим тоже хватило солнца. Говорят, два соседних дерева становятся настолько близки, что когда одно из них умирает, следом за ним гибнет и второе. В пятнадцати метрах к западу от тиса стоит ель ситхинская (Picea sitchensis), замечательный образец. Непогода набегает с запада, и ель, прекрасно справляясь с порывами ветрами, создает защиту для тиса. Лучше хоть что-то, чем ничего.

Тис прекрасно себя чувствует. Есть кое-что, известное только мне и Блейку, поэтому сейчас мы многозначительно переглядываемся. Ведь именно мы отвечаем за деревья в этой части кампуса, замеривая их высоту и обхват ствола. Тис является долгожителем и должен расти медленно — чтобы достичь двухметровой высоты, на это обычно уходит десять лет. Моему тису пятнадцать лет, а он уже ростом шесть метров. Мы с Блейком не знаем, в чем тут дело, но дерево растет с необъяснимой стремительностью.

Много лет подряд в августе наша семья отправлялась в Новую Англию, где проживала мать моего отца. Мы ехали напрямик, запасшись едой в сумке-холодильнике и останавливаясь на перекус в специально отведенных для этого зонах. Отец, брат и я относили к столу сэндвичи, а мама, как правило, оставалась в машине. Иногда я понимала, почему так, но иногда дремала и не могла отследить, отчего она расстраивается. Земля и деревья в это время года еще сухие, но воздух уже перенасыщен влагой. Смахнув пауков, я вытягивалась на скамейке и смотрела на облака. Все было такого цвета, как и положено: зеленые листья, синее небо, белые облака — как на детских рисунках. Безо всяких перепадов, необычной игры света, связанных с погодой.

Отец, как правило, прихватывал с собой свежую газету, и перекус затягивался. Мама курила сигарету, открыв дверь и выставив ногу из машины, а брат, засунув за щеку что-нибудь вкусненькое, купленное по дороге в автомате, бегал туда-сюда между родителями.

После перекуса мы снова садились в машину, вел всегда отец, а я пристраивалась сзади. Мама сидела возле отца, а брат — за ней. Здесь важны диагонали: я видела лишь краешек маминого лица, но не полный профиль — такое бывало, лишь когда она поворачивала голову, чтобы покрутить ручку радио или взглянуть на отца, и это меняло ее настроение в лучшую сторону. Точно таким же образом мой брат видел отца.

Вот так мы и росли: я смотрела на маму, а брат — на отца. Больше нет этой молодой семьи, мчащейся куда-то в машине, они вымерли, как некоторые млекопитающие. Где тот маленький светловолосый мальчик, носящийся от папы к маме с печеньем за щекой? К подростковому возрасту волосы его потемнели, но он все продолжал носиться как угорелый, пока не попал в Калифорнию. Где тот отец, что в конце августа принес в свой сухой сад лобелию пурпурную (Lobelia cardinalis) и годами пытался поддерживать в ней жизнь на негостеприимном клочке земли? Он давно забросил лобелию. Где та гипернаблюдательная девочка-подросток? Я тоже сдалась и стала обращать больше внимания на книги да растения.

Гостили мы у бабушки тихо, много читали, подолгу гуляли в лесу и почти ни с кем не общались. Помню, однажды вечером отец тщательно побрился и надел пиджак. Бабушка сделала фаршированные яйца, и нам с братом было велено тоже одеться поприличней. Я фиксировала события как приход заморозков: странно, но бодрит.

В доме, что ниже по улице, была организована вечеринка, почетная гостья была в парике и в толстых нейлоновых чулках телесного цвета. Она сидела в кресле у окна и хотя улыбалась иногда, разговаривала с остальными и даже пила джин с тоником, ни разу не поднялась с кресла. Ее сын, темноволосый мальчик десяти-одиннадцати лет, находился подле нее, и когда женщина пожаловалась на прохладу, он принес ей шаль. Отец тогда выпил на пару рюмок больше обычного, а позднее объяснил мне, что та женщина в парике умирает от рака. Она ушла, не дожив до сентября.

Идея коктейльной вечеринки принадлежала этой женщине, она так прощалась с друзьями и соседями. Моя бабушка была ее другом и настояла, чтобы и мы пришли с ней. Для меня это было удивительно, так как мои родители выдумывали любые отговорки, лишь бы не приглашать в дом гостей, тем более кого-то умирающего.

Из тех поездок к бабушке осталось особенное яркое воспоминание. Мы остановились на перекус, и я села на скамейку возле плюща обыкновенного (Hedera helix). Над головой паук сплел свою паутину, а я бросила в него семенной коробочкой, хотела посмотреть, что будет. Ни секунды не сомневаясь, паук обрезал вокруг нее нити и взялся за починку своего дома. Очень скоро он снова замер в центре паутины, которая теперь уже была под новым углом относительно земли.

В следующий раз увидев Лео, я спросила, — точно ли он трогал когда-либо ядовитый плющ.

— Моя мать считала, что я никогда не заболею ветрянкой, пока я не подхватила ее. Это случилось в тот период, когда она учила меня водить, — сказала я.

И тогда Лео достоверно описал мне плющ ядовитый, и я кивнула, что это он и есть.

— Так тебя учила водить твоя мать? — спросил Лео, продолжая стоять возле моего столика.

— Да.

— Нет. — Он улыбнулся. — За такие вещи отвечают отцы, — с наигранным апломбом заявил он.

— Во всем остальном у нас было традиционное распределение ответственности между родителями. Но именно мама учила меня водить. Она была в этом мастак.

— А отец нет?

— Нет, он тоже хорошо водит, но для мамы это было почему-то важно. Она взялась за это по какой-то своей внутренней причине.

Я сказала это и поняла, что так оно и есть, хотя раньше даже не догадывалась.

Когда мне было пятнадцать, вместо того чтобы отправить меня на курсы по вождению, по вечерам этим занималась со мною мама. Когда я научилась объезжать преграды и мотор не глох (мама настаивала, что я должна научиться пользоваться ручной коробкой передач), только тогда она разрешила выехать с круга. Мы слушали радио, и при нас было две баночки с содовой, хотя к своей я не имела права прикасаться до окончания урока. Я вела машину, а мама посасывала содовую, отбивая подбородком ритм музыки по радио.

К концу семестра мы уже ездили по холмистым местам кампуса (я должна была научиться взбираться в гору). Помню, как она указала в сторону украшенных к Рождеству окон студенческого общежития. Она назвала их «маленькие квадратики радости». Думаю, в те времена она была счастлива. Ей тогда исполнилось сорок. На следующий год она помогла мне с покупкой подержанного «Форда Фиеста», хотя у нее самой никогда не было машины. Когда «Форд» сдох, я купила «Таурус» первого поколения, все еще с ручной коробкой передач. Это и есть моя Бонни.

Я люблю водить, но за долгие годы в моей голове сложился целый архив автокатастроф, про которые я читала в прессе. Женщина шла в церковь, ее сбила машина на такой скорости, что голова оторвалась от туловища и отлетела на несколько десятков метров. Подросток ехал по лесной дороге, рябившей от солнечного света, проходящего сквозь листву, и его проткнуло веткой, которой он не заметил. Были и другие случаи. Я читала где-то, что регулировщики возле школьных переходов не имеют права помогать никому, кроме детей, даже старушкам, работающим локтями как крылышками для придачи скорости, потому что если что-то случится с детьми, на городские власти накладывается огромная ответственность. Мы пинаем своими машинами людей, но не имеем права коснуться человека, чтобы помочь ему перейти дорогу? Какое абсурдное правило, и в мире много таких вот нелепостей, о которых мы не можем говорить в полный голос. Я перестала жевать свой буррито. Вернулся Лео и спросил, не хочу ли я заказать что-нибудь другое, но я сказала, что нет, все прекрасно.

На Променаде было полно народу — Лео даже пришлось втиснуть семь дополнительных столиков, чтобы сделать это местечко еще более прибыльным, а никто и не возражал. После событий 9/11 «Макдоналдс» на той стороне улицы установил на крышу огромное количество национальных флагов, и они хлопали на ветру, создавая иллюзию морского побережья. За «Макдоналдсом», где-то в двухстах метрах отсюда (на столько же вытянулась очередь из машин), находится Barracks, гипермаркет побольше c магазинчиками Whole Foods, Bed Bath & Beyond, Barnes & Noble, престижной оптикой и Ruby Tuesday. Этот супермаркет пользуется бóльшим спросом, чем «Вэйсайд», который может похвалиться лишь «Эль Пуэрто», магазином принадлежностей для квилтинга[19] и семейной аптекой — это, если представить план, вдоль длинной части латинской буквы L. А в углу расположены салон-парикмахерская Shear Elegance (чье единственное украшение составляет крест, на котором висят три пары сланцев), а также пустующая торговая площадь с витриной и, наконец, «Уютное Местечко Миссис Ким!». Земля вокруг Barracks украшена лягерстремиями (чьи ягоды к концу лета приобретают ярко-малиновый цвет), пурпурным шалфеем, самшитом, туями и сезонным шпажником. Если Barracks набит под завязку, посетители паркуются возле «Вэйсайда», а дальше идут пешком, и это проблема для «Эль Пуэрто», ведь тогда народ предпочтет поесть в Ruby Tuesday либо перехватит сэндвичей в кафе при Barnes & Noble.

За соседним со мной столиком в предобеденной молитве две девочки склонили головы над красными корзинками с хлебом. В дальнем конце молодые мамочки ждут заказ, а их детишки болтают ногами в автолюльках. Несколько молодых людей сдвинули в центре два стола, но потом каждый уткнулся в свой сотовый. Один вдруг поднял голову, услышав, что по динамикам, которые с таким трудом установил Лео, играет музыка мариачи[20]. Парень поднимает руку, выставляет большой палец вверх, словно целясь в динамик из пистолета.

Лео приносит мой чек.

— А как ты реагируешь на комариные укусы? — интересуюсь я.

— Ужасно, все раздувается. А ты?

— А мне нипочем.

Он кивает в знак восхищения.

Ее листья имеют классическую форму карточной масти «черви». Древесина — бледно-коричневого цвета, и резчики любят использовать ее при изготовлении деревянных скульптур. Также из туи делают шляпные болванки, обувные колодки и клавиши для пианино.

Неплохой вариант памятного дерева для отца, и я даже начала подготавливать землю, а потом поняла, что скорее всего будут проблемы с экологическим ведомством. Они в этом плане очень придирчивы, к тому же есть твердо устоявшееся заблуждение, будто липа войлочная токсична для пчел. На самом деле поздним летом и ранней осенью, когда пчелиный цикл подходит к концу, остается не так много источников для сбора нектара, и они роятся возле липы, и некоторые из них там же умирают. Но ведомство пресекает даже ложную опасность для живых опылителей.

В августе мы с отцом присутствовали на прощальной вечеринке старой четы Гоулдов, проживших на нашей улице тридцать пять лет, а теперь они продали дом и уезжают. Пришли и новые хозяева, а также десятки друзей и соседей. В этом доме Гоулды вырастили троих детей, но, послушав, как Бет Гоулд отзывается о своем переезде, я не услышала ожидаемой грусти. Бет сказала, что дом и сад слишком большие для них и что она с Филипом готова к новым приключениям. Кто-то спросил про детей — сильно ли они расстроились.

— Что вы, они сидят по своим домам, — ответила Бет. — Мы сами к ним ездим.

Единственной заботой было переназвать на новом месте вечеринки, которыми Гоулды так славились. Они планировали подавать другие напитки вместо виски и кислого эля, какие именно — они пока не решили.

Узнавая некоторых соседей, я дежурно улыбалась, ибо знала их слишком плохо, чтобы завести беседу. Ведь и они знают меня плохо и, возможно, не очень-то любят, а наше знакомство никак не продвинулось с того момента, как они сюда переехали. Некоторые обращались ко мне с просьбой забирать почту или поливать участок, пока они в отъезде, но сама я никогда не просила об ответной услуге. Кто-то одобрял мое проживание в отеческом доме: «ваши корни здесь», — говорили они. Но я-то давно здесь прижилась. Полагаю, что теми же самыми словами они подбадривают и себя, когда машины на скоростной дороге громыхают по шумовым полосам, мешая им спать.

Гоулды еще не начали паковать чемоданы, и я немного побродила по их прекрасным комнатам. Обстановка тут — очень уютная и элегантная, мебели — не много и не мало, цвета — приглушенные и гармонируют друг с другом, большие окна блестят чистотой. Атмосферное место, где много чудесных предметов, которыми пользуются с любовью. На пороге кухни я вдруг остановилась. Она здорово отличалась от остального дома. Везде — на магнитиках, подставках под ложки или горячее, на кувшинах, подсвечниках, полотенцах и на вышивках в рамочках — можно было прочитать крылатые выражения. Недолго пришлось гадать, чтобы понять основную тему:

Дружба слаще самой жизни (Святой Августин[22])

Дружба — это внутренний магнит (Юдора Уэлти[23])

Друзья — это семья, которую мы выбираем (Анонимный автор)

Счастлив дом, приютивший друга (Эмерсон[24])

Друзья — божественная апология отношений (Хью Кингсмилл[25])

Друзья проявляют любовь не в счастье, а в горе (Еврипид[26])

Последний день августа приходился на четверг. Всю неделю стояла влажная жара, но дневная гроза сотворила то, чего мы и ждем от нее, хотя это не всегда так, — она принесла прохладу. За ужином в «Эль Пуэрто» отец заявил, что хочет прогуляться домой пешком.

— А что с твоей машиной? — спросила я.

— Я заберу ее завтра.

— Не надо, я сама отгоню ее.

— Очень мило с твоей стороны. — И он протянул мне ключи.

Я села за руль, а не должна бы, потому что выпила целых две кружки пива.

Совсем недавно можно было наблюдать, как группа первоклашек сидит кружком на корточках, готовясь посадить свой первый в жизни садик или огородик или клумбу с хризантемами. Но нынче технологии дотянулись до всех, даже до детей. Теперь они играют в видеоигру «Растения против Зомби». Сама я никогда не пробовала, но, как понимаю, игроки проходят уровни, собирая растения, обладающие той или иной силой. И вот эти первоклашки и дети постарше (на мое счастье, такие уроки я проводила до пятого класса) любят представлять, будто нежные побеги, которые они виртуально сажают в землю, обладают чудодейственной сверхсилой. Только почему они не возьмут в толк, что процесс фотосинтеза не менее крут, чем замочить зомби? Увы. Я пыталась их понять, но не могу.

Если уж они так любят игры, я пыталась внести в уроки элемент соревновательности, делила класс на группы и объявляла, что победят те, кто первый завершит посадку. Но когда чья-то родительница пожаловалась, что детям не дают с собой хотя бы по горшочку с маргаритками, я отказалась от занятий. Мы живем во времена, когда каждому подай орден и у любого злодея есть в запасе душещипательная история. Люди перестали верить, что зло — это зло, а не просто результат неправильного выбора.

Блейк О’Делл поддерживал мое начинание, но потом сказал, что мне и впрямь лучше передать школьников в другие руки. Он распорядился, чтобы эти группы вели старшекурсники-добровольцы в рамках программы по защите окружающей среды. Из ребят бьет энергия, и они лучше взаимодействуют с детьми, хоть я побывала на одном занятии и видела, как студентка оторвалась от посадки, чтобы послать эсэмэску. И полкласса сразу же вытащили свои мобильники, а другая половина впала в прострацию, смирившись с тем, что преподавательнице более интересен ее телефон, чем они сами.

Блейка О’Делла нельзя назвать очень уж душевным человеком, и при случае он может включить «начальника», особенно когда плохо обращаются с растениями или когда добровольцы, которые должны бы строго следовать учебно-методическим рекомендациям, больше заботятся о своем загаре, а не о деле. Но он никогда не кричит, работает медленно и упорно, успевая больше других. Несколько лет назад отец рассказал мне, как в молодости они с мамой отдыхали в Альпах. Они настроились много успеть, покидая ранним утром свою горную хижину, набирая высокий темп и намного обгоняя пожилую группу, занимавшуюся скандинавской ходьбой. Но всякий раз после полудня эти люди вырывались вперед. Вот и Блейк такой же. Есть такая сказка про черепаху и зайца, и разве не удивительно, что она сбывается в реальной жизни?

В июле, вскоре после того, как был объявлен победитель поэтического конкурса, Блейк поставил перед начальством вопрос, что я, как человек, посадивший и вырастивший тис, ставший предметом поэтического вдохновения, тоже заслуживаю поощрения. Глава отдела ландшафтной архитектуры рассмеялась ему прямо в лицо, но помог декан, математик с душой ученого-ботаника — по словам Блейка, он часто наблюдал, как тот любуется тисом ягодным. На утряску вопроса ушло три месяца, и все это время Блейк ничего мне не говорил. И вдруг одним октябрьским утром он объявил, что «в знак признательности за мое служение университету и его историческим садам» я получаю месяц оплачиваемого отпуска и могу использовать его в удобном для себя графике на протяжении следующего года.

Эта история попала в газеты. В небольшой статье автор отдавала должное благородству университетского начальства. Поскольку уже пятый год подряд награды за поэтический конкурс уходят мужчинам, писала она, очень радостно осознавать, что хотя бы косвенно признание получила и женщина.

И все это сделал для меня Блейк, человек с грустными глазами и обветренным лицом. Мне в жизни не давали столько дней отпуска.

Сью сказала, что это мой мини-саббатикал[28].

Лео сказал, что это может изменить мою жизнь.

Отец спросил, отправлюсь ли я путешествовать. Он все еще пользовался при ходьбе костылем, оберегая едва зажившее бедро.

Погожим октябрьским днем в субботу я поехала в близлежащий городок, славившийся своей викторианской архитектурой, прудом с утками и детской железной дорогой. Взяв бутерброды, термос, я проехала весь путь за тридцать пять минут вместо обычных пятидесяти. Это был наш семейный маршрут, когда я была ребенком и тоже каталась на этой железной дороге.

Несмотря на прохладную погоду, молодых семей было много, и все толпились возле шести кормушек. Родители брали детей на руки, чтобы те смогли дотянуться до корма для уток, пары лебедей и гусей, которые явно не собирались на юг, так как зимы становились мягче. Сытые птицы кружились в центре пруда, словно обсуждая, как бы им отделаться от надоедливой малышни. Но дети (многие уже за неделю до Хэллоуина наряженные в костюмы) упорно пытались подобраться ближе к воде, чтобы покормить несчастных птиц. Обычно о пернатых заботятся дети и старики, та самая категория людей, которым так важно ощутить возле лица ветерок от круженья крыл. Ну а в среднем возрасте уже хочется камерности.

Зрелище было трогательным, но я не за этим сюда приехала. Выпив немного кофе из термоса, я направилась к железной дороге, детской вотчине, ибо взрослые просто не умещались в вагончиках. Как всегда родители толпились у забора на небольшом вокзальчике, наблюдая, как их чада садятся в поезд и отправляются в путь, совершая несколько кругов по кругу. Одна мамаша пыталась прорваться вместе со своим ребенком, а кондуктор неодобрительно качал головой — мол, не положено.

Раздался паровозный свисток, и поезд тронулся с места. Родители снимали процесс на сотовые, а малыши, по крайней мере большинство из них, смотрели вперед на дорогу, проявляя удивительную стойкость в своем одиноком путешествии. Я оглянулась: на засаженном ясенями и обогретом солнцем холме стояла супружеская пара. Они тоже глядели на поезд, но решительно обособились от остальных родителей. По крайней мне так подумалось. Женщина улыбалась и махала рукой, а мужчина стоял, засунув руки в карманы. Определить, который ребенок их, было невозможно, но я задалась вопросом: разве, отделившись от толпы, эта пара меньше любит свое дитя? Другие родители толкались и работали локтями, чтобы запечатлеть на видео все двенадцать кругов поездки, а эти ничего не снимали, зато имели великолепный обзор.

Я развернула бутерброд. Поезд остановился, и от толпы детей отделилась девочка в белой шапочке с помпоном. Встав на цыпочки, она искала взглядом своих родителей и наконец увидела. Я почувствовала, как у меня сжалось сердце. Поезд уже принял новых пассажиров, снова загудел паровоз, а молодые родители помахали своей дочке, которая, преодолевая сопротивление толпы, взбежала на холм.

Разве эта семья несчастлива? Какие у вас доказательства, что это так? Женщина обняла свою дочь, а отец дал ей что-то вкусненькое. Эта сценка была для меня весьма поучительной. Ведь кто-то воспитывается в понимании, что самые любящие тебя люди всегда сохраняют дистанцию. Любовь всегда стоит в стороне, а ты к ней идешь. Собственно, все это верно, но как раз мне нужно было научиться сокращать эту самую дистанцию.

Спустя неделю я пригласила Сью поужинать со мной в ресторане, где рассказала, что подумываю навестить старых друзей.

У Сью все эмоции всегда на лице, и это немного раздражает.

— У тебя есть подружаньки? — спросила она.

— Собственно, я их не так называю, но да, есть. А что тут удивительного?

— Ты никогда о них не рассказывала. И где они живут?

— Неужели правда не рассказывала?

— По крайней мере не помню такого. И давно ты их знаешь? Лет десять?

— Понимаю, что не каждый станет дружить со мной, но у меня действительно есть друзья.

— Но ты молчала про это, не назвала ни одного имени.

— Могу перечислить их всех.

Сью улыбнулась:

— Дело не в этом. Это деревья мы сажаем в шеренгу для обозначения границы, а в жизни все вперемешку.

Я перестала ершиться и заметила:

— А вот ты умеешь дружить.

— Для меня это как религия, — ответила Сью, и я кивнула, словно подбадривая ее для продолжения разговора. Сью сидела такая счастливая, словно давно хотела сделать такое признание.

— Ну, а как у тебя? — спросила она.

— Не знаю. Все непросто.

— Почему так?

Я вздохнула. Начав этот разговор, теперь я не была уверена, что мне это нужно.

— Хочешь возобновить или продолжить?

— Все вместе, — сказала я. — На это потребуется много времени.

Она снова улыбнулась, словно желая сказать: да что такое время по сравнению с дружбой?

— Ты-то была единственным ребенком, — возразила я, не отводя взгляда. — Тебе было легче завязывать дружбу. Ты больше нуждалась в этом.

Она вскинула брови:

— Ты настолько близка со своим братом?

Мы пригубили вина, продолжая смотреть друг на друга.

— Мы не очень-то умеем общаться, — призналась я. — У нас в семье все такие. У меня есть две тетушки и два дядюшки, кузены и кузины, но мы не встречаемся.

— У многих так.

— Мы не отмечаем никаких дат.

— Что, вообще?

— Вообще.

По мере взросления я встречала людей, что устраивали семейные сборища по самым разным поводам — то именины, то День благодарения, то еврейские праздники. Насчет последнего мама говорила: «Вот что делают с людьми многовековые преследования». Мы же принадлежали к англиканской церкви.

— Мария считает, что ты боишься пораниться, — заметила Сью, осторожно опустив бокал. Мария — партнерша Сью. — На что я ответила, что просто она не видела, как ты постригаешь вьющиеся розы.

— Возможно, Мария права, — сказала я. — Но я все равно хочу навестить друзей, отдать себя на их суд. Не исключено, что даже поживу у каждой по полмесяца. — Я вдруг вспомнила про Джейн Остин и ее героинь. В гости ездили самые ранимые, обездоленные, а еще незамужние.

— Ты шутишь.

— Нет. Мне всегда нравилась эта идея.

— Подобные визиты канули в Лету вместе с пригласительными карточками и рекомендательными письмами.

— Но также сейчас не в ходу слуги и гостевые комнаты, что являлось частью ритуала.

Казалось, она не слышит меня.

— Нет, это плохая идея. — Сью покачала головой. — Ты уж прости, но я все-таки скажу — ведь друг обязан быть честным и говорить самые нелицеприятные вещи.

— Да, говори, — ответила я, радуясь, что Сью считает нас друзьями. И тогда она рассказала мне длинную историю, как однажды загостилась у одной своей подруги.

Вот некоторые умеют рассказывать о себе. Это называется «делиться» и считается ценным качеством, зато когда я пытаюсь рассказать о себе, то быстро закругляюсь, и моя история получается куцей. Какое подобрать для этого слово, не знаю. Возможно, это сдержанность. Или почему не скромность? «Мы — лакировщики», — сказал однажды отец, что ближе всего к истине.

Долгий визит Сью окончился крахом, и дружба разладилась. Закончив рассказ, Сью прибавила:

— А ведь полмесяца — это целых две недели.

— Знаю. Ладно, пусть не на две недели. Я просто вспомнила времена, когда именно так и дружили. Вместо эсэмэсок и краткого распития кофе люди жили под одной крышей по две недели. Представляешь? Иметь друга, у которого можно пожить так долго. Двухнедельничные друзья.

Сью продолжала сомневаться, а потом мы съели по десерту, и она пообещала приглядывать за Хестер и забирать мою почту столько, сколько понадобится.

— Спасибо, — поблагодарила я. Немного посомневавшись, я все же решила рассказать, что придумала название для компании из ее сна, в котором она прокладывала русло реки через гостиную.

— Правда? — удивилась она.

— Хранитель Ручья.

Сью вскинула брови:

— А что, мне нравится.

Ракита, или ива ломкая, произрастает возле водоемов, а своим названием обязана особому характеру ветвей, которые легко отламываются от сучьев с характерным треском. Нельзя сказать с полной определенностью, почему ракита такая хрупкая (ее еще называют ивой хрупкой), но именно благодаря этому свойству она хорошо размножается. Ветви, отрываемые сильными порывами ветра, относятся дальше по течению и хорошо приживаются на влажных берегах. Одним словом, ракита относится к роду ивовых (Salix).

Когда отец упал, он пытался пошутить, сравнив себя с ивой ломкой. Листья у ивы — ярко-зеленые, а по весне она вся обсыпана пушистыми сережками. На территории университета нет водоемов, и наши ивы очень восприимчивы к снегу и ледяной корке.

А может, таким образом отец просил меня не покидать дом. Ведь перелома не было, зато осталась тревога, что в следующий раз с ним может случиться что-нибудь плохое.

Ракита (Salix fragilis)

Когда я покупала в Walmart свой Грендель, туда залетел воробей. Чемодан я выбирала долго, но еще дольше смотрела, как воробей крутит своим черным клювом, вопросительно чирикая под высоким потолком с лампами дневного света. Двери работали по принципу воздушного запора, так что скорей всего птица попала сюда из отдела по садоводству, где имелся выход на парковку. Отдел по садоводству — ужасное место, где торгуют среднего качества вечнозелеными кустарниками и осенними хризантемами (род Dendranthema) всего трех цветов: слишком желтыми, оранжевыми как ржавчина и неприятно пурпурными. Понатыкать морозоустойчивых хризантем в саду или вдоль дорожек — не мой стиль, и я не большой любитель однолетников. А пользоваться многолетником как однолетником — вообще дикость. Хризантемы вывели в пятнадцатом веке китайцы, и наряду с цветущей сливой, орхидеей и бамбуком они входили в четверку Благородных Растений. Но сегодня хризантема среди цветов — такое же общее место, как «Ред Делишес» среди яблок. Здесь же контейнеры с окончательно низложенными хризантемами были выставлены одноцветными рядами на телескопическом прилавке из алюминия. Хуже может быть только орхидея в бакалейном отделе.

Молодая продавщица превратно истолковала мой взгляд.

— Вам помочь? — спросила она.

Она была в садовых перчатках и с маленьким совочком, но, судя по чистой одежде, вряд ли занималась растениями.

— Нет, благодарю вас, — ответила я.

— Никак не можете определиться? — Она посмотрела туда же, куда и я. — Они такие милые. В этом году я посадила у себя желтые и пурпурные.

Двинувшись дальше, я без труда отыскала воробья. Он метался под потолком между отделом постельных принадлежностей и магазином для домашних животных, что было весьма разумно с его стороны, ведь именно тут кто-то мог над ним сжалиться, хотя магазин пустовал. Я стояла, задрав голову, и смотрела на птицу. Арка, соединяющая этот магазин с отделом садоводства, была широкой, но низкой, и это запутывало воробья. Я замерла возле прилавка с собачьей едой, прикидывая, как он поступит. Арка вела к спасению, но воробья ко всему прочему отпугивали яркий свет и рождественская музыка.

В проходе появилась женщина моих лет и стала выбирать кошачью еду. В корзинке у нее уже лежали коробки с сухим кормом «Золотая Рыбка», с десяток рулонов бутербродной бумаги, и сейчас к ним добавились кошачьи консервы.

— Там воробей, — сказала я, указывая наверх.

— Простите? — не поняла она.

— Воробей, он никак не выберется отсюда.

Она нахмурилась и задрала голову. Воробей открыл клюв и жалобно зачирикал.

— Вот беда, — сказала женщина. — Вы кому-нибудь сказали?

— Нет. Думаете, есть смысл?

— О… — изрекла она, присовокупив к запасам еще парочку консервов. — Мне пора домой.

— Конечно. Я имела в виду себя.

Она пересчитала баночки, потом снова посмотрела на воробья.

— Я уверена, что такое не в первый раз, — заметила она и покатила тележку дальше.

— Думаете, от этого легче? — сказала я.

Она издала короткий смешок, как будто я изрекла глупую шутку, и покинула магазин.

В товарах для дома я почти полчаса выбирала чемодан, пока не остановилась на экземпляре «360 градусов» фирмы American Tourister. Текст на бирке характеризовал чемодан как «функциональный помощник во время захватывающих путешествий». Его колеса могли разворачиваться в любую сторону, «облегчая ваше передвижение». Не бог весть что, но может пригодиться и эта функция. По расцветкам — черные и синие, но я нашла один серый, с браком. На передней стороне словно шрам темнела длинная борозда, и один из бегунков на молнии погнулся. «Мы выбираем друзей такими, какие они есть», — писал Сэмюэл Джонсон[30]. И я покатила к кассе это раненое чудовище, надеясь на скидку. Над головой продолжал чирикать воробей, но я не подняла головы.

Мне хотелось спросить хоть у кого-то, часто ли сюда залетают воробьи, но на кассе оказалась та самая девушка из цветочного отдела.

— Так вы не взяли хризантемы? — искренно удивилась она, увидев меня.

— Нет, — сказала я, понимая, что нужно как-то сгладить свою резкость. — В другой раз, — прибавила я с наигранной улыбкой.

Она улыбнулась в ответ, и я решила закруглиться, даже не попросив скидку.

Одно дело приехать в гости по приглашению, а другое — без оного, чего я и не собиралась делать. Также не было необходимости составлять список друзей, чтобы потом кого-то вычеркивать. У меня их мало, и я знаю, кого хочу навестить.

Слово trip — не только про путешествие, но и про совершение неправильного шага, когда вы спотыкаетесь на ходу. И чтобы со мной не произошло такого, я купила книгу Эмили Пост[33] «Этикет», что придало мне больше уверенности как гостю:

Я не шумная, не страдаю пищевыми аллергиями.

Мой сон ни глубок, ни легок, я не жаворонок, но и не сова.

Я не мерзлячка.

Я не из тех, кто «кладет ноги на стол» или разваливается на чужом диване.

Я люблю вино, и после него меня не надо отпаивать кофе.

Меня не нужно потчевать мороженым, развлекать или дарить футболку с картинкой памятного места.

Я, конечно же, испытываю профессиональный интерес к ботаническим садам и дендрариям, но вовсе не обязательно меня туда тащить. Некоторые не понимают, что там нет ничего особенного.

Я люблю зоопарки и аквариумы, и еще чтобы рядом были дети, но меня нервируют маленькие музеи.

Каждая из моих подруг говорила про «наверстывание упущенного». Именно это я и собиралась сделать, свернувшись в их доме клубочком, но правильный ли это момент для расспрашивания о своей персоне людей, знавших тебя дольше других? То есть надо бы спросить: что ты помнишь? Какой я была — хорошей или как? Не люблю это слово, но другое на ум не приходит. Мне кажется, что именно старые друзья могут знать, какой ты была в те дни, когда еще не умела посмотреть на себя со стороны. Сейчас мне это важно. То есть я скажу: знаю, что, возможно, у тебя есть друзья и получше, но мой отец стар, брат вообще не присутствует в моей жизни, а мне надо понять, кто со мной рядом.

Я положила в чемодан пару джинсов, одно платье, туфли в бóльшем количестве, чем надо, несколько топов, кардиганов и шарфов (одевание слоями в поездке подобно настройке музыкального инструмента), книжку Эмили Пост, нижнее белье, туалетные принадлежности, фонарик и термос.

Необъяснимо, почему люди лезут без очереди и каким образом мой Грендель влез в габаритную рамку. Я поспешила сюда после эпизода с ребенком, которому надо было попить из фонтанчика, и работница терминала, еще секунду назад уверенная, что Грендель слишком огромен, щелкнула резинкой на моей багажной бирке и сказала:

— Поверить не могу.

Я и сама удивилась и с виноватой улыбкой вырулила свой Грендель из очереди, чем разозлила работницу еще больше. Смяв мою багажную бирку, она нарисовала на лице свежую улыбку для следующего пассажира. Я развернула чемодан перед собой и покатила его по пандусу.

Многие фоткаются для «Инстаграма» на фоне иллюминаторов. Но лично я предпочитаю сидеть с краю, а не прижатая парочкой соседей к металлической гофрированной стенке. Я поднимаюсь на борт. На шее у меня шарф, чтобы, если что, обмотать им нос и отгородиться таким образом от запахов еды. Еще я заранее вытащила книжку, чтобы занять место с краю и не тратить время на копошенье в сумке.

В самолете люди становятся охочими до откровенности. Если на свое пятидесятилетие вы летите с друзьями в Лас-Вегас в одинаковых футболках, разве и так не ясно? Почему соседу нужно знать все подробности — как долго вы готовились к поездке и не ходите ли в чокнутых у босса? Может, все дело в шлепках? Может, это они делают людей такими болтливыми? Кстати, шлепки — еще одна загадка для меня. Открытые ноги в дороге так же уместны, как паук в поварском блюде.

Я включаю верхний свет и пристегиваюсь.

В итоге пассажиров оказывается больше, чем мест, никто не хочет быть выкинутым, приходится бросать жребий, и вылетаю я. Я захлопываю книгу, достаю сверху свой Грендель и покидаю самолет. Работница, замерявшая мой чемодан, еле сдерживает улыбку.

Я собиралась прилететь в четверг и улететь в понедельник. Мы с Линди уже распланировали каждый день, но вместо этого я прибуду только в пятницу. Я звоню Линди с новостью, но она воспринимает ее спокойно.

— Бедняжка, — говорит она. — Нет ничего хуже, чем задерживаться в аэропорту.

Но я не почувствовала себя уязвленной и отправилась пить «Кровавую Мэри». Вся эта заминка явилась для меня некоторым облегчением. У нас с Линди много есть чего вспомнить, и спокойная ночь в отеле немного снимет мое беспокойство.

На экранах за стойкой бара показывали спорт и насилие. Накануне вечером, пока я паковала чемодан, а потом отправилась спать, еще один белый человек при исполнении застрелил чернокожего. И сейчас я смотрела эту самую новость. На остальных двух экранах транслировали футбол.

А диктор на левом экране рассказывал, как незадолго до трагедии по центральному вокзалу носились несколько молодых парней. В интервью двое из них представились как инструкторы по паркуру, иногда они выступают в общественных местах. После игры их товарищ подошел к окошку билетной кассы, снял рюкзак, поставил его на землю и нагнулся, чтобы вытащить бумажник, на пять-шесть секунд оказавшись вне зоны видимости кассирши. Когда он выпрямился, кассирша уже вытащила из сумочки пистолет и застрелила его. Парню было тридцать. Кассирша, ей пятьдесят шесть, испугалась, что мужчина полез за пистолетом, хотя перед этим видела, что он занимается паркуром.

Жестом попросив бармена не разбавлять напиток, я впилась глазами в экран, читая рваные субтитры с кучей грамматических ошибок.

Чернокожий посетитель сбоку от меня закачал головой, говоря своему белому соседу:

— Что вы, не надо, я в состоянии купить себе выпивку.

Белый мужчина поднялся, чтобы уйти.

— Не откажите мне в таком удовольствии, — сказал он.

Оба они были в блейзерах и джинсах.

Бармен замер словно в стоп-кадре с кредиткой в руках, вопросительно глядя на чернокожего.

— Ладно, принято, — сказал тот, и бармен снова пришел в движение.

Молча кивнув, белый мужчина подписал чек и ушел.

Зал снова загудел — люди обсуждали, был ли этот поступок искренним или просто ради показухи. Недавно я читала, как маленький южный городок охватила волна добролюбия, когда на подъезде к «Макдоналдсу» каждый платил за парковку водителя сзади.

В списке моих друзей для посещения было три белых женщины, одна смуглая (Нира наполовину иранка) и ни одной чернокожей. Жаль, потому что раньше у меня была такая возможность. В пятом классе, в середине сентября, у нас появилась новенькая, Даниэль Беле. Многоквартирный дом, где она жила, находился недалеко от нашего района, и Даниэль часто предлагала поиграть вместе. Помню, как однажды мы вышли на улицу в метель, встретившись где-то посередине. Вот Даниэль стоит под уличным фонарем, и на нее летит снег. Мы радовались, что назавтра отменили занятия. Даниэль улыбалась во весь рот, ей не помешало бы поставить брекеты на верхние зубы, у меня-то они были. Когда она звала меня на улицу, я часто отнекивалась, говоря, что мне нужно делать домашку, хотя это не всегда было правдой. То был единственный черный ребенок в нашем классе, и только она не жила в частном доме.

На следующий год настала пора выбирать для занятий музыкальные инструменты. Я хотела играть на виолончели, но ее выбрала Даниэль, и я передумала, выбрав альт. Ужасный инструмент, с которым у меня не заладилось. А Даниэль выиграла стипендию и поступила в музыкальный колледж.

Когда я появилась на «Фейсбуке», то сразу же нашла Даниэль и написала ей в личку. Она ответила, а я ей, но на этом все. Иногда дверь в дружбу едва приоткрыта, и ты мнешься на пороге — то ли тебя впустят, то ли нет. В онлайне неудобно общаться, а Даниэль перенесла огорчение в реальной жизни. Я была бы рада, если б в школе, где мы учились, сейчас было бы больше разнообразия по цвету кожи, но это не так.

Я продолжила смотреть новости. Показывали флешмоб, в котором в знак солидарности с убитым люди надели рюкзаки спереди — точно так же когда-то от флешмоба пошла мода натягивать на голову капюшон толстовки. Субтитры ужасно отставали от звука, но я смогла разобрать слова комментатора о том, что подобное ношение рюкзака полезно для осанки. Что-то вроде как убить одним выстрелом двух зайцев.

Существует много мудрых изречений про то, как следует соизмерять продолжительность своего визита.

Известно, что Ганс Христиан Андерсен потерял в лице Чарльза Дарвина друга, когда задержался в его доме на три недели дольше планируемого.

А вот тему прибытия как-то вообще упустили. Приветствовать приехавшего друга — как взбивать яичные белки: тут требуются аккуратность и сноровка, чтобы масса получилась воздушной. В прибытии друга есть повод для радости, восхищенных восклицаний, обнимашек и комплиментов, но, как правило, это всего лишь уловка, чтобы не напрягать гостя и скрыть предшествующие его приезду хлопоты. Ведь одной из сторон пришлось убираться в доме, пересматривать свои планы, а другой — преодолеть определенный путь. Обычно не стоит рассказывать о трудностях своего путешествия, хотя бывают исключения. В «Одиссее», например, такие беседы являются частью ритуала:

Поскольку я была подписана на «Инстаграм» Линди, то знала, что она продумывает в доме каждую мелочь. Еще в самом начале ее замужества я поражалась, с каким изяществом она это проделывает. Во времена, когда остальные обходились футонами, у нее уже была настоящая мебель: закончив со всеми комнатами, она начала изощряться в салфетках, подставках и занавесках. Недавно она сфоткала подоконник, на котором лежат розовый сантиметр и коротенький карандаш. Посыл был понятен и без подписи. Ее бесконечный дух изобретательства простирался в том числе и на фамилию семьи, которую она придумала вместе с мужем. Так Линди Асколи (англ.) и Макс Кассабон (франц.) стали Линди и Максом Кассаколи, хотя ни в ком из них не было ни капли итальянской крови. Впрочем, стены их кухни окрашены в золотисто-желтый тосканский цвет.

Линди встречала меня в аэропорту со своей средней дочерью Моной. Они стояли возле своей машины напротив выдачи багажа: я не стала окликать Линди, ожидая, когда она сама меня увидит. Похоже, точно так же поступила и она. Тут стоит вспомнить, что Одиссей всегда маскировался — а это гораздо проще, чем оставаться самим собой. Наконец, наши с Линди взгляды пересеклись, и мы направились друг к другу. Мы радостно обнялись и сразу же начали вспоминать, когда виделись в последний раз.

— Вот, сегодня не повела ее в школу, — сказала Линди, приобняв дочь. — Макс дома с Джесси и малышкой.

— Она вредина, — сказала Мона.

— Ты о малышке? — спросила я.

— Нет, это она про Джесси, — объяснила Линди. — Не обращай внимания.

— Она вообще дошкольница, — объяснила Мона, и я понимающе кивнула. Отслеживая жизнь Линди по «Фейсбуку», я уже многое знала, в том числе и про Мону — что она любит балет, сильна в математике и что с первого класса их учат компостированию. Но в последний раз я видела Мону еще младенцем, и все эти знания никак не придавали мне уверенности. Я чувствовала себя шпионом, который знаком с досье объекта, но пока еще мало в чем разобрался.

— А ты знаешь таблицу умножения? — спросила я.

Тут, кажется, я хватила лишку. Мона вопросительно посмотрела на мать.

— Потихоньку подбираемся, — сказала Линди. — Дважды два четыре и все такое.

Ее лицо выглядело старше, а значит, и мое тоже. Похоже, мы одновременно подумали об этом, потому что выпалили «отлично выглядишь» и снова крепко обнялись. При этом Линди привстала на цыпочки.

— Я так рада, что ты приехала, — сказала она, наконец расслабившись.

В субботу утром Макс повел Мону с Джесси на балет, и мы с Линди могли немного расслабиться. Я хотела принять душ, но мы все сидели на кухне за кофе, пока младенец болтал ножками в своих прыгунках. Линди никак не могла поверить, что я приехала просто так.

— У тебя тут конференция?

— Нет.

— Ты хочешь посмотреть какой-то сад?

— Нет.

— То есть у тебя просто отпуск?

— Вроде того. Я просто хочу уделить время своим друзьям.

Линди окинула взором свою кухню, уютную, теплую, но по ней явно плакал веник — наверное, она и сама понимала это. Потом она взглянула на большой букет из можжевельника и березовых веток — я его видела в «Инстаграме» неделю назад, только пропущенным через фильтр «сепия». Сейчас очарование букета пропало, не знаю почему. Стоило ли сказать, что я его видела на фото?

Я указала Линде на ее творение:

— На фотке он выглядел таким красивым.

Линда только пожала плечами.

— Не хочешь поесть? — в голосе ее почувствовалось некоторое напряжение.

Я где-то читала про Мэй Сартон[37], которая истово стремилась, чтобы ее навещали друзья. И однажды, когда кто-то из них обмолвился про увядшие цветы, Сартон рассвирепела — она буквально кричала, до хрипоты. Просто душа ее пребывала в смятении — оттого-то ей и было так важно, чтобы другие увидели и оценили ее жизненное пространство. А если кто заметит маленькую трещинку на фасаде, к горлу сразу подступал гнев.

— Нет, я не голодна, — ответила я.

— А я ведь хотела закатить пирушку.

— Как?

— Ради тебя. Чтобы был праздник. Хотела перезнакомить тебя с некоторыми из своих друзей тут. Но… — она взглянула на ребенка, который начал беспокоиться. — Я просто не потянула.

— И слава богу. — Я сказала это с таким облегчением, что Линди встревожилась.

— У тебя точно все хорошо?

— Конечно, лучше и быть не может. Я просто приехала повидаться с тобой. — Мысль о том, что я чуть не попала на пирушку, заставила меня действовать тотчас же, не теряя времени. Я кивнула в сторону баночки меда на столе:

— Знаешь, что мне следовало тебе подарить? Баночку с медом, а на ней надпись: «Да прилепится друг к другу своему».

Линди смутилась.

— Знаешь, — продолжила я, — в сувенирных магазинах продается много всякой всячины — подставки для ложек, кухонные полотенца, а на них какое-нибудь высказывание.

— Ну да.

— Баночка с медом и такая вот надпись — было бы забавно. Как думаешь: «да прилепится» — это потому что мед липкий?

Линди покачала головой.

— Я этого не говорила. — В голосе ее послышалась нежность.

— Нет, правда. Ты же моя самая давняя подруга, я знаю тебя дольше, чем кого-либо другого.

Линди наклонилась к малышке и раскачала прыгунки.

— Да, это правда, — сказала она.

— И ты всегда была такая счастливая.

— Ой ли? — Она замотала головой, и уж мне ли не знать почему. Когда мы познакомились, ее мать здорово пила, хотя тогда мы этого не понимали.

— Что ты обо мне помнишь? — спросила я.

— Ну, даже не знаю. Помню, как ты ухаживала за своими волосами. У тебя всегда был идеальный конский хвостик, помнишь? Без единого «петуха». И вообще ты была большой аккуратисткой. Помнишь, как ты дула на тетрадку, сдувая катышки от ластика?

Малышка заснула, и Линди присела за стол. Внимательно взглянув на меня, она сказала голосом заговорщика:

— Ночью я садилась в машину и гоняла по улицам.

— Что?

— Да, а потом пристраивалась на парковке у какого-нибудь гипермаркета, поближе к федеральной трассе. Сидела и слушала гул машин.

— Но это же опасно.

— Наверное. Там рядом был кинотеатр: помню, как люди выходили оттуда после последнего сеанса, а я все сидела и сидела. Тогда мне казалось, что я схожу с ума. — Линди вздохнула. — А папа так себя вел, будто все в порядке, вот я и не могла понять, что происходит. — Она подлила нам обеим кофе. — По идее мы сейчас должны пить вино, и это оказалось бы злой иронией.

— Мы с тобой были молодцы, — сказала я после минутного молчания.

Она знала, о чем я. У Ванессы имелась защита — ее благополучные родители. Отсюда — больше веселости и своенравия и больше свободы действий, чем у нас.

— Бедная Ванесса, — сказала Линди.

— Почему? Разве она несчастлива?

— Просто на нее столько всего навалилось. Это замужество, мальчишки-двойняшки, собака. Ты еще не знакома с Ричардом?

— Нет. — Ванесса и Ричард зарегистрировали свой брак в местной администрации, а свадьбу устроили узким семейным кругом.

— Ну, тогда… — Линди с трудом подбирала слова. — Я, конечно, не очень хорошо его знаю, но мы тут устраивали совместный пикник в Центральном парке, и она так старалась. Заботилась о Ричарде, играла с детьми. Прямо неутомимая и совсем на себя не похожа. — Линди вздохнула. — У нее все будет хорошо, у нее всегда все складывается хорошо. Опять же, у нее есть мама. Они созваниваются каждый день, представляешь?

Мы обе покачали головами, потому что не могли представить себе такого. Во двор въехала машина Макса, и мы стряхнули грусть и вытерли слезы.

— Вечером поговорим, — бросила Линди.

Молча кивнув, я поняла, что сейчас на кухню набьется все семейство. Иногда в гостях не знаешь куда податься…

— Ничего, если я пойду приму душ? — спросила я.

В какой-то момент, когда маме было уже за сорок, она вдруг самоудалилась из нашего общества. Словно мы отвлеклись на что-то, а она присела в реверансе и бочком покинула сцену. Как сейчас понимаю, какое-то время она репетировала свой уход, часто отправляясь спать не попрощавшись или увиливая от семейных вылазок на природу, сказываясь на загадочное недомогание.

— Вам и без меня будет хорошо, — говорила она.

Мама выросла в Нью-Йорке и много рассказывала о своем волшебном детстве, где были и Центр Рокфеллера, и огромная рождественская елка, и катание на коньках, и пикники в Центральном парке. Закончив колледж, она сняла небольшую студию, откуда каждое утро пешком ходила на работу в редакции журнала. Мама была красивой, тихой, с большими темными глазами и легкой улыбкой на устах. С папой она познакомилась в парке на скамейке: он читал там книжку, а она присела съесть бутерброд. Ему надо было заканчивать учебу в другом городе, и она бросила Нью-Йорк, поехав за ним.

Мама долго не возвращалась в родной город, а когда решила туда съездить, то взяла с собой меня. Мне было шестнадцать, а ей сорок. Я держала ее за руку, и мы везде гуляли. Когда я устала и предложила сесть на автобус или в метро, она сказала, что Нью-Йорк — город пешеходный. Здесь все находится на пешем расстоянии, сказала она, и я сжала ее руку и терпела.

Мама часто повторяла, что знала мое имя еще до моего рождения, и даже до того как вышла замуж и забеременела. По ее словам, она всегда знала, что однажды у нее родится дочка по имени Мэй.

— А если б я родилась мальчиком? — спрашивала я.

— Я знала, что такого не случится, — сказала она.

— И ты даже не запаслась именем для мальчика?

— Я знала, что ты родишься девочкой, — просто ответила она. — Знала, что ты моя Мэй.

Мэй. Мэй сможет помочь. Сможет ли? Я была ее изначальным планом, но этого оказалось недостаточно. Меня родили для роли, которую я не смогла исполнить.

В то первое Рождество, когда мама перестала выходить из комнаты, я подарила ей обернутый в серебристую фольгу горшок с лишайником «кладония оленья» (Cladonia rangiferina). Это замечательный маленький серо-зеленый лишайник, способный выжить практически в любых условиях. Держи его хоть в темном месте, хоть на морозе, хоть иссушивай его до хруста, он просто впадет в спячку в ожидании лучших времен, и все. В итоге у мамы на подоконнике выстроилась целая коллекция таких лишайников. После ее смерти я их выбросила: наверное, они и по сей день растут себе где-нибудь на свалке. Я больше не рассматриваю лишайник как рождественское украшение.

Иногда мне кажется, что мама намеренно и постепенно удаляла себя из повествования, пока в нем наконец не осталось для нее места. И вот мне самой сорок, и что же я знаю обо всем этом? Мы проживали счастливые времена, хотя в них всегда присутствовало некоторое отчаяние, потому что не находилось решения тому, что делало ее грустной. Именно так горе заражает семьи и иных из нас превращает в детективов. Первым горем была моя мама, а я его унаследовала.

В ту первую зиму, когда я вырвалась домой из колледжа, я позвонила маме из телефонной будки на городской площади (они еще тогда были). Весь день она лежала в постели, и мне хотелось ее обрадовать рассказом, как я стою и смотрю на рождественскую елку в огнях. Она всегда любила такое.

Возле будки остановилась шикарно одетая женщина, ей тоже надо было позвонить. На ней была длинная кроличья шуба, руки засунуты в муфту. Она была похожа на принцессу, которая только что приехала на волшебных санках. Я отвернулась, сосредоточившись на разговоре.

Я спросила у мамы, не хочет ли она поработать волонтером с детьми или зверушками. Повисла долгая пауза, и я только слышала, как мама шмыгает носом.

Я оглянулась на даму. С ней заговорил красивый мужчина, предлагая свой сотовый.

Мама спросила, а елка правда красивая?

Да, сказала я, очень. Хочешь я заеду за тобой?

Может быть, ответила она.

Но я знаю, что она не хотела. Мы тут уже были прежде. И она так хотела попасть сюда, пока ее желания не иссякли.

Рано утром в воскресенье в гостевую комнату постучалась Мона. Еще сонная, я сказала «войдите», не сразу сообразив, где нахожусь.

— Мама говорит, что ты грустная, потому что тебе поздно иметь детей.

Я повернулась к ней и заморгала. Мона стояла в проходе и гладила волосы своей Барби. Накануне она показала мне, как кукла умеет разговаривать. На мое счастье, прямо сейчас та молчала.

— Прямо так и сказала? — я с трудом приподнялась в кровати.

— Это она папе говорила, а я услышала.

Я пригладила растрепанные волосы.

— Знаешь, когда мы были подростками, твоя мама умела сидеть с чужими детьми.

— И что?

— А я не умела.

— Ты плохо с ними обращалась?

— Нет, я просто никогда не сидела с чужими детьми. Терпеть этого не могла.

Зрачки девочки расширились, и она молча ушла.

Довольно много места в своей книге Эмили Пост посвятила наставлениям для принимающей стороны. А вот что она сказала о гостях: «Идеальный гость старается надеть приятную для глаз одежду и иметь соответствующий душевный настрой». Так что тяжелее — быть гостем или принимающей стороной? Думаю, все зависит от человека. Возможно, что из меня гость никакой — ведь, вернувшись в аэропорт, я чувствовала себя как моряк, ступивший на землю после долгих странствий, радующийся, что наконец под ногами оказалась твердая почва.

Дойдя до своего терминала, я вдруг поняла, что забыла у Линди зарядку для телефона. Покатив Грендель обратно, я высмотрела небольшой магазинчик. Продавщица была индианкой, и каждый раз, когда требовалась помощь покупателю, она выходила из-за прилавка, элегантно подбирая длинные полы своего сари. Я купила то, что мне нужно, но когда вернулась к терминалу и подключила зарядку в розетку, она не работала. И мы с Гренделем покатили обратно в магазинчик, объезжая гиперактивных детей, твердо держащих курс бизнесменов и группу молодых женщин в безразмерных футболках.

Индианка занималась очередным покупателем. Решив не беспокоить ее, я зашла за прилавок, чтобы взять другой зарядник. Индианка поспешила ко мне.

— Нет, нет, прошу вас, — сказала она. — Я сама.

Я объяснила проблему, она закачала головой:

— Он заработает. Заработает.

Я сказала, что он не работает и мне нужен другой зарядник.

— Нет, оставьте этот.

— Но я подключала его к сети, зеленый огонек на телефоне не горит, — сказала я, снова пытаясь зайти за прилавок и взять тот зарядник, какой считаю нужным.

— Нет, нет, прошу вас, — повторила она. — Сюда нельзя заходить.

Я отступила и сразу увидела объявление, что вскрытый товар обмену и возврату не подлежит. Могла бы сразу указать на правила, но она этого не сделала.

— У меня из-за вас могут быть неприятности, — сказала индианка, глядя в зал аэропорта, как будто вот-вот оттуда появится ее начальник. Она позвонила кому-то по сотовому и несколько минут торопливо говорила на хинди, продолжая смотреть в зал. Закончив разговор, она сказала:

— Мой сын утверждает, что зарядник тот. Иногда, если вы… — она развела руками, — …просто нужно подождать. — Она подключила мой телефон с зарядником к сети. — Оставьте. Сейчас сами увидите.

Хоть я и сомневалась, но решила подождать. Индианка обслужила еще несколько клиентов, а через несколько минут на моем телефоне загорелся зеленый огонек.

Распаковывать чемодан легче, чем собирать его в дорогу. Добравшись до дома, я вытащила из Гренделя джинсы, непригодившиеся платья, топы, кардиганы, шарфики, туфли, туалетные принадлежности и нижнее белье. А еще книгу Эмили Пост, термос и розовый сантиметр. Я посеяла фонарик, а сантиметр оказался не мой. Все мы немного сороки-воровки. Умыкиваем у друзей часть их времени и увозим полезное чужое.

Береза плакучая (Betula pendula)

Если береза плакучая как памятное дерево наводит на вас уныние, значит, вы не знакомы с ее строением.

Она может вырасти до пятнадцати-тридцати метров в высоту, а ее ветви заканчиваются нежными повислыми побегами.

Поэтому, особенно зимой, когда листья опали и садится солнце, береза превращается в фейерверк со стекающими вниз искрами света.

Похожие на усики побеги плакучей березы пропускают много солнечного света: поэтому в березовых рощах столько разных мхов, разнотравий и цветущих растений. Это дерево благодаря его устойчивости называют «пионером». Береза быстрее всех приживается в поврежденной или разрушенной экосистеме, становясь первой в экологической цепи, которая в итоге заканчивается устойчивым разнообразием. Одним словом, береза — дерево-кормилица, не желающее повторять ошибки прошлого.

Когда я вернулась домой от Линди, к нашей боковой двери была прикреплена картинка березы. Судя по ее состоянию, она провисела там несколько дней, пережив пару ливней.

Непонятно зачем люди начинают благодарственные записки со слова «просто». Просто черкнули пару слов, чтобы сказать спасибо за прекрасно проведенное время. Просто хотели поблагодарить за все. Это слово сразу же все обесценивает. Ведь какой получается смысл? Я понимаю, как важно поблагодарить тебя, но длинного письма я писать не стану. Или: Я хотел (а) идеально соблюсти социальные условности, но не стану тратить на это слишком много времени. В канцелярских товарах мне как-то попался блокнот с обложкой «Просто записка». Тогда зачем вообще их писать? Или возьмем синонимы «всего лишь» или «не более чем». Кто напишет такое: «Всего лишь хотел поблагодарить вас за визит»? Или «Не более чем черкнул пару строк в благодарность за все»?

Собравшись написать Линди, я взяла лучшую бумагу, кремово-белую, помня, что, если уж ее делают из деревьев, она должна быть высочайшего качества. А еще я заказала доставку нежно-желтых нарциссов в горшочке, ведь срезанные цветы наводят на меня тоску. А когда нарциссы отцветут, садовник Линди сможет пересадить луковицы в грунт.

Конечно, не следует отвечать на благодарственные записки благодарственными же записками, это же ад какой-то. Именно поэтому было странно увидеть на «Фейсбуке» своего рода ответ. Линди выставила фото с моей запиской, приставив ее к горшочку с нарциссами. А ваза с можжевельником и березовыми ветками исчезла.

Тонизирует — значит «освежает», но и «дает силы». Мне кажется, в нашем случае произошло и то, и другое. Трудности дружбы во времена, когда все дублируется в соцсетях, состоят в том, что пост про меня и обращенный ко мне прочитают остальные. Поэтому для общего употребления она сжала сообщение. В наши дни это нормально, но я не всегда понимаю такие правила.

Что будет, если я не оставлю комментарий, не отвечу картинкой или собственным рассуждением? Прокручивая ленту, я размышляла: достаточно ли симпатична моя гостиная, чтобы ее фотографировать? Скучаю ли я по своей кошке, находясь в отъезде? Настолько ли я крута, чтобы танцевать под музыку восьмидесятых, одновременно готовя банановый хлеб?

Мне понравился пост Линди, но пусть так и останется. Сигнал был послан.

В мой первый рабочий день Сью поинтересовалась, часто ли я бываю в «Твиттере». Сейчас мы укрывали топиар[40] на президентской лужайке, чтобы защитить его от снега.

— Да нет, — ответила я.

Сью разогнулась и причесала пальцами челку, отчего лицо ее стало еще более чумазым.

— Значит, ты не читала.

— Не читала что?

И она рассказала, что, пока я была у Линди, автор статьи о гранте (ее звали Эбби Мара) пыталась связаться со мной. Когда не вышло, она решила поговорить со Сью.

— Мэй, ты уж прости, может, эта Эбби — непризнанный поэт или что-то вроде этого. Но она интересовалась, как ты проводишь отпуск.

— А что именно она хотела узнать?

— Она подловила меня после работы, а я была такой вымотанной. Мы с Блейком целый день сгребали мусор на Зеленушке.

Уж я-то знала, что поздней осенью это самая трудная работа. На других участках кампуса пользуются листодувками, а вот Зеленушку, большую террасированную лужайку на исторической территории, чистят граблями. Другие думают, будто таким образом мы соблюдаем традиции отцов-основателей, но на самом деле это пожелание обитателей коттеджей вокруг Зеленушки, которые не выносят никакого шума. Каждый год Сью начинает ворчать по этому поводу, а я ее поддерживаю. Университетский городок — это вам не собственное поместье, и тут нет обслуги.

— Она спрашивала, путешествуешь ты или нет. Куда отправилась. Взяла ли ты отпуск целиком или решила раздробить его.

— Ну и что такого?

— А я взяла и рассказала ей про двухнедельничных друзей.

— Но ведь я не на две недели отъехала.

— Да знаю. Но ты сама говорила про двухнедельничных друзей.

Она снова прошлась пятерней по челке, и над бровью появилось грязное пятно.

— Правда?

— Да. И твоя идея стала вирусной.

— Вирусной?!

— Еще какой вирусной. Эта Эбби запустила хэштег: двухнедельничныйдруг.

— Но я в жизни не пользовалась хэштегами.

Сью немного смутилась, а потом сказала:

— Ну и что?

— Просто все это странно.

— А хэштеги — всегда странные.

Я показала на свой лоб, чтобы она вытерла свой.

— Но этот хэштег очень даже ничего. Хотя и он долго не продержится. — Сью сдернула садовую перчатку и вытерла лоб тыльной стороной ладони. — И все-таки, когда придешь домой, загляни в свой «Твиттер».

Вечером я узнала, что у меня две тысячи новых подписчиков. Хэштег придумала Эбби Мара, но все равно сослалась на меня, дав ссылку на мой аккаунт. Еще через два дня хэштег в том числе стал использоваться и во множественном числе, войдя в тренд:

Должно быть, все дело было во времени года: середина декабря — та самая пора, когда гостишь у близких и обдумываешь планы на Новый год. Коллективное сознание «Твиттера» восприняло слово «дружба» как бальзам на душу. Обсуждались и нюансы: двухнедельничный друг — это не тот, у кого ты хотел бы пожить две недельки, а тот, кто сам хочет этого. Кто-то говорил, что это враки — такое было возможно только в викторианские времена. А другие возражали, что в нашу эпоху настоящей дружбы практически нет (ДПН).

Откат начался уже на следующей неделе:

В итоге Линди опубликовала на «Фейсбуке» еще один пост.

Никакого фото не прилагалось — должно быть, мои нарциссы уже увяли. Мне понравился отзыв Линди, и я чуть было не поставила смущенный смайлик, но я никогда прежде ими не пользовалась, вот и не стала. А еще я не хотела намудривать какой-то коммент в знак нашей дружбы, чтобы его разнесли по всему свету. Что до моего сочинения, оно было про кота, которого никто не забирал из приюта, и его усыпили. Зная это, я не могла отшутиться на сделанный комплимент, поэтому не оставила никакого коммента. Шло время, и мы расставили таблички по всему кампусу: «Лужайка закрыта для восстановления на период зимнего отдыха», хотя студенты все равно игнорируют это предупреждение. Мы с отцом по-прежнему ужинали по четвергам в «Эль Пуэрто», не проявляя никакой предрождественской спешки. Ведь рождественские каникулы, как и социальные сети, создают одну и ту же иллюзию — будто каждый знает, чем занят другой. Но мы с отцом не такие, как все: мы не занимаемся посадками сразу же после зимних заморозков, не читаем, как все, последний бестселлер, не едим, как все, индейку на День благодарения. Не знаю — то ли это у нас такая бесконечная прокрастинация, то ли нелюбовь к «командным видам спорта». Давным-давно, когда мы готовились к Рождеству с присущей всем обстоятельностью, была у нас и елка, и подарки в чулках. Но мы больше не ставим елку. Не понимаю всех этих восторженных восклицаний по поводу свежеспиленного дерева: его приносят в дом, наряжают и любят, чтобы потом, через несколько недель, выбросить из дому. А искусственных елок мой отец не признает. Городские службы перемалывают ели в мульчу, но ведь и в этом нет ничего веселого. Будь я двухметровой Дугласовой пихтой или пихтой Фразера, я бы выбрала словцо покрепче.

А еще последний день года — это мой день рождения. Так и не смогла привыкнуть к этому. Давным-давно мама говорила, что в Новый год весь мир справляет мой день рождения, но такими словами она делала еще хуже. Поняв, что я предпочла бы родиться в какую-нибудь скромную дату в середине года, чтобы ни с кем не пришлось делиться праздником, мама сдалась. Впрочем, я рада, что не родилась в мае, и предполагаю, хоть и не спрашивала об этом, что, если б такое случилось, родители выбрали бы для меня другое имя. Но, возможно, я неправа: в переводе с иврита Мэй означает «желанный» ребенок, и мама уж точно об этом знала. Кроме того (и этот вариант меня устраивает больше всего), «мэй» — это цветок боярышника.

Увы, декабрьским цветком рождения является нарцисс, особенно цветущий по зиме нарцисс бумаговидный. О, сколько дней рождений мне пришлось чихать из-за сильного запаха этой морозоустойчивой разновидности. Отец всегда дарит мне эти нарциссы в горшочках, завернутых в зеленую или красную фольгу. Нарциссы были завезены в Англию римлянами, считавшими, что их сок обладает лечебными свойствами. А на самом деле в них содержатся кристаллы, вызывающие раздражение кожи.

Мало кто из рожденных в декабре знает, что их цветком является также и падуб тусклый[41]. И я сильно удивилась, когда днем тридцать первого числа возле моего дома остановился фургончик UPS, и мне вручили плоскую коробку. В ней лежал венок из падуба тусклого, к которому была прикреплена поздравительная открытка от Линди. «Декабрьский падуб для Мэй. С днем рождения, дорогая подруга».

Я долго смотрела на этот венок, потом взяла молоток, вбила над дверью большой гвоздь и повесила на него венок.

Я отошла к воротам, чтобы полюбоваться на него, и в это же самое время из дома вышла Жанин, чтобы поколоть на своей дорожке ледовые наросты, до которых уже сколько дней у нее не доходили руки.

— Привет, Мэй, — весело сказала она. — С наступающим.

Я помахала ей в ответ.

— Купила венок? — спросила Жанин. — Красивый.

— Спасибо, — ответила я. — Это мне подруга прислала.

Она замерла в удивлении, а я махнула ей еще раз и вернулась в дом.

В этот снежный вечер я сидела и строила планы, куда поеду дальше, а еще выбирала по каталогу цветочные луковицы.

Катарин Уайт[42], которая никогда не переодевалась для работ в саду, поскольку считала неприличным «появляться перед растениями плохо одетой», тоже любила садовые каталоги. Она считала их чтение несравненным занятием, которое доставляло как удовольствие, так и пользу познаний, и, кроме того, помогало планировать будущее. И вот так, за чтением садового каталога, под снегопад за окном, я перешла из старого года в новый.

Нира жила в пригороде Сиэтла. По прилете я позвонила ей, и она объяснила, как добраться до них на такси. Мы планировали, что Нира подъедет за мной, а потом мы вместе заберем Сару из садика, но рейс отложили из-за грозы, и я прилетела только к вечеру. Нира открыла мне дверь в деревянной косметической маске — как она объяснила, это часть процедуры после душа. Я почувствовала некоторое разочарование, ведь согласно традициям эпоса это не она должна была принимать душ, а я — после пяти-то часов перелета. Нира выдала мне вторую такую же маску, что фиксировалась на лице при помощи держателя для зубов, мешая говорить. Я спросила, где Адам, и Нира, сняв маску, ответила, что его пока нет. Затем в холл выбежала Сара, и Нира стала загонять ее в комнату, оставив меня в полном одиночестве наедине с маской.

Это была одна из самых неуклюжих сцен прибытия, никому не пожелаю, но именно она сняла некоторое напряжение. Мы с Нирой не виделись с самого рождения Сары, но вот уже я помогаю усадить ее в детскую ванночку.

— Привет, я Мэй.

— Я знаю, — отвечает Сара и что-то шепчет своей маме. Никто ничего мне не объясняет, и я сама спрашиваю Сару, что она сказала.

Сара мотает головой, и Нира говорит за нее:

— Она сказала, что у тебя в волосах больше серебра, чем у меня.

Итак, у Пенелопы была Афина, помогающая расцвести ее красоте, а у меня — маленькая четырехлетка, которая заявляет, что у меня больше седины, чем у ее мамы.

Я полагала, что Адам вот-вот появится, но вот уже Сару уложили спать, подоткнув одеялко, вот уже мы поужинали, и Нира стала открывать бутылку вина, и тогда я снова спросила про Адама. Мы втроем познакомились на первом курсе колледжа, когда все начинают со всеми дружить, что давалось мне с трудом. На втором курсе Адам и Нира начали встречаться, и я не очень-то удивилась. Но когда после диплома они решили пожениться и Нира позвала меня в подружки невесты, я изумилась, полагая, что у нее есть более близкие друзья.

Поставив бутылку, Нира посмотрела на меня через кухню долгим взглядом. У меня перехватило дыхание, и, пока она не заговорила, я так и думала, что Адам болен, или он в больнице, или случилось что-то еще пострашнее. Обычно Нира всегда носила короткий изящный боб, но сейчас ее отросшие волосы свисали до плеч неаккуратными прядями. Я вдруг поняла, что это плохой знак.

И она сказала:

— Мы с Адамом гнездуемся.

Я была совершенно незнакома с таким термином, но по выражению лица подруги поняла, что это что-то нехорошее, поэтому промолчала.

— Мы разводимся, — прибавила она. — Гнездование — это когда стараешься оставить все как было ради детей. Дети остаются в гнезде, а мы с Адамом по очереди мелькаем тут.

Слово летаем показалось мне более подходящим, но я сдержалась.

— Что у вас стряслось?

— У него был роман. В два захода. Первый раз мы как-то проскочили, ходили к психологу, а потом он снова стал с ней встречаться.

— Мне очень жаль, Нира.

Она мотнула головой и подлила нам еще вина.

— Я знаю, что ты наш общий друг, так что если хочешь увидеться с ним, то пожалуйста. Но мне не нужны половинчатые меры. Хочу с этим покончить.

— Да ты не волнуйся, я ведь к тебе приехала.

Нира расплакалась.

Есть три варианта реакции на несчастья друга: просто тихо посидеть рядом, что-то посоветовать или поделиться собственным травматичным опытом. Каждый из вариантов не так уж и прост. У нас в колледже одна девушка так изматывала всех своими советами, что лучше было к ней не обращаться. После ее длинных лекций по самосовершенствованию мы уходили загруженные, с настойчивым желанием прилечь. Вывалив на собеседника слишком много личных историй, ты как бы меряешься с ним несчастьями. Поэтому я просто погладила рыдающую Ниру по спине.

Нира всегда была из тех, кто заранее извиняется за бардак в комнате, но входишь — а там абсолютный порядок. Только не в этот раз. Сейчас ее дом и впрямь походил на гнездо. Вообще-то единственная разница между жилищем человека и представителем животного мира — это разделение на зоны. Главное в жилище — не тепло, не надежность и даже не тяга к украшательству, а именно разделение пространства.

Назови жилище Ниры домом или гнездом, мне все равно придется искать для нее другой подарок: ведь я купила набор чаш в виде гнездышек, что оказалось совсем к месту.

Перед сном я спросила, не помочь ли ей прибраться на кухне. Нира удивленно оглянулась на беспорядок.

— А зачем? — спросила она.

— Ну, не знаю, — ответила я. — Некоторые любят подвести черту.

— Мне не надо подводить никакую черту. После сегодня наступит завтра.

Открытки, пересланные Нирой, были от Лео. Адрес он взял у отца. На картинке был мой университетский тис, хотя Лео этого не знает, а текст был таким: «Записался на вечерние лекции по определению растений. Занятия начнутся через две недели. Лео».

Я поставила открытку на подоконник перед раковиной.

После визита к Нире мы с отцом уже побывали в «Эль Пуэрто», но об открытке я с Лео не говорила, еще не получив ее. Я похвалила Лео за смекалку: вдоль Променада он установил под будущие растения бочки из-под виски, причем деревянные, а не пластиковые. Я предупредила, что землю в них надо насыпать под завязку, предварительно проложив на дне (для дренажа) слой из пластиковых бутылок. Лео поблагодарил меня за совет, и мы с отцом продолжили ужин.

После визита к Нире у меня последовал трехнедельный цейтнот на работе. Блейка попросили помочь в создании университетской фермы. Он знал, что к тому идет, просто наша администрация тяжела на подъем, когда дело касается перемен в социальном ландшафте, ну а мы обсуждали выбор растений более года. Мы уже знали, где именно будет заложен питомник: один из потомков отцов-основателей выделил под него большой кусок земли. Уже и плакат повесили: «Здесь будет заложен университетский питомник, который расширит возможности образования и даст представление о навыках выживания во взрослой жизни».

По словам Блейка, университет хочет, чтобы все было исключительно на органических удобрениях, а еще будут куры-несушки, пасека и небольшое стадо коз.

— Можно еще добавить туннельную теплицу, — прибавил он.

— А нам хватит земли на все это? — спросила я.

— Нет. — Блейк никогда не отличался многословностью.

Слово «жилище», связанное для меня скорее с выживанием, чем с роскошью, постоянно встречается в журналах по интерьеру, архитектуре, домашней обстановке и садоводству, которые уж точно не про выживание. В первый раз это слово как термин появилось в 1946 году благодаря журналу «Ваше жилище», в котором обсуждались насущные проблемы по обустройству дешевого послевоенного жилья. Со временем и сам этот журнал оторвался от своего изначального предназначения.

Все подобные издания предполагают наличие в вас неиссякаемой энергии и неиссякаемого богатства, впрочем, второе не всегда обязательно. Но без энергии — точно никак. Ты должен стремиться к преобразованию дома, в котором живешь. И ты должен забыть, что за долгую историю человечества дом являлся необходимостью, а не витриной для демонстрации предметов собственности или таланта к украшательству. Ведь раньше пространство было тесным, многофункциональным, и спали все вповалку, где придется.

Дом становится домом, когда человек или группа людей начинают проявлять к нему эмоциональную привязанность. Дом — это физическое строение из дерева или камня, обставленное мебелью и застеленное коврами, тогда как дом — временна́я категория, и он строится из воспоминаний. Поэтому бесполезно говорить, будто правильный выбор цвета, ткани или фактуры имеет какой-то смысл. Вот если б в таких журналах поднимали тему «тревожных троп» (протертостей на полу) или украшения жилища ради больного человека, либо же тему ковриков для маскировки невыводимых пятен крови, — на такой журнал я бы подписалась, как и на домоводство для горюющих или садоводство несбывшихся желаний. Но, возможно, я просто язвлю. Ведь у родителей никогда не было денег на переделку дома. Подобно нашим пещерным предкам, я научилась приноравливаться к тому, что имеется: сойдет и так! Но сегодня народ ломает совершенно рабочие кухни и ванные только ради перемены стиля. Современные люди вообще любят подлаживать жилище под меняющуюся жизнь.

Или вот еще слово — «располагаться», от латинского sidere, что означает «оседать, отстаиваться». Как обустроить пространство, в котором ты выпадаешь в осадок из-за смерти другого домочадца? Для философских рассуждений — идея весьма современная. До восемнадцатого века никто и не помышлял о домашнем комфорте, даже слов не существовало для такого понятия. «Комфортный» означает всего лишь «поддающийся успокоению». До Первой мировой «living room» («комнату для жизни») часто называли «комнатой смерти», потому что именно там выставляли гроб с умершим членом семьи. Отбушевали две войны, и журнал «Ladies’ Home Journal» написал, что пора подумать и о жизни, а также о «комнате жизни», гостиной.

Вот и мы с отцом решили подумать о жизни, хотя он просто переехал на цокольный этаж, а я и по сей день вынуждена проходить через весь дом, время от времени окуривая его шалфеем.

В апреле я и Сью занялись клумбами возле библиотеки. В основном там растут рододендроны и гортензии, самые мои любимые цветы на территории кампуса. С длинных зимних стеблей свисали свернутые в трубочки пожухлые листья, похожие на спящих летучих мышей. Мы производили их обрезку и мульчирование.

— Ты читала сегодняшнюю газету? — спросила Сью.

— Нет, а что там?

— Эта журналистка то ли хочет сделать из тебя знаменитость, то ли… — Сью часто вот так обрывает свои фразы.

— Что?

— Она написала о каком-то парижском богатее, вдохновленном твоим хэштегом. — Сью выпрямилась, чтобы перевести дух.

— Это не мой хэштег.

— Ну да, так вот, этот человек продал квартиру со всей обстановкой, оставив ровно столько, чтобы уместилось в чемодан, — дорогущий, кстати, — и в кожаный рюкзак. Ему только стукнуло сорок, и он решил свернуть собственную деятельность и сконцентрироваться на дружбе и впечатлениях. Чувствуешь сходство?

— А сколько стоил чемодан?

— Полторы тыщи долларов! Он коммерческий технарь или что-то вроде этого. У него нет теперь своего дома или места, где можно осесть. Он переезжает от одних друзей к другим.

— Ого. У него что, так много друзей?

— В статье об этом ничего не сказано.

Несколько минут мы просто молча работали.

— Тебе интересно, как разворачивается эта история? — спросила Сью.

— Пожалуй.

— Его друзья просто в отчаянье! Он зависает у них и отравляет им жизнь. В первом доме дело кончилось тем, что хозяйке приходилось стелить за ним постель и обстирывать его. Этот визит продолжался неделю. Во втором доме он стал брать у друга одежду и вылетел через три дня. Этот человек совершил типичную ошибку — взял твою идею, которая состоит, если верить Марии, не знаю, может, она и неправа, но смысл в том, чтобы посмотреть, как живут твои друзья, а не навязывать им собственные правила. В итоге история вышла про него любимого.

Я была тронута, что Сью обсуждает меня с Марией.

— Да, тут есть над чем подумать, — сказала я.

Я чуть не проговорилась насчет Гренделя, но меня остановила стоимость чужого чемодана. Проницательность Марии впечатляла, сама я так не смогла бы сформулировать, хотя помню, что одним из вопросов, который я собиралась задать своим друзьям, был: можно ли мне посмотреть, как проходит ваш обычный день? Не залакированный для социальных сетей, без вымучивания себя ради гостя. Казалось бы, вопрос очень простой, но при этом слишком интимный. Увидеть все как есть не совсем возможно, даже про самого близкого друга. Без посещения достопримечательностей и перетряхивания собственных планов не обойтись. Так уж мы устроены, что редко подпускаем других к собственной жизни. Для этого нужна очень высокая степень доверия. Даже Генри Джеймс, когда к нему приехали на денек друзья, счел своим долгом показать им красоты моря.

— Что ж, надеюсь, что у него много друзей, — заключила я.

— Когда эта эпопея закончится, их не останется вовсе.

Оступившись, Сью ухватилась за рододендрон и случайно оторвала длинный стебель с бутонами. «Блин, прости», — мягко сказала она растению.

Если тис прижился на кладбищах, то смоковница бенгальская — на ярмарочных площадях. На протяжении многих веков люди занимались обменом и торговлей в тени ее широкой кроны. Из нее вышло бы прекрасное памятное дерево, но только не в Анневиле. Не будучи морозоустойчивой, она лучше приживается в теплом климате. Второй проблемой является то, что смоковница бенгальская занимает много пространства и ее не посадишь возле фундамента, подъездной дорожки, на городской улице или близко к дому, поскольку ее крона и корни очень раскидистые. В Соединенных Штатах самая большая смоковница бенгальская находится в городе Лахайна, Гавайи. Когда ее посадили в 1837 году, это был саженец высотой сто восемьдесят сантиметров, а сейчас она уже состоит из шестнадцати стволов и вымахала до восемнадцати метров. Крона имеет окружность четыреста два метра, и под ней может уместиться тысяча человек.

Смоковницу бенгальскую можно растить и в помещениях, она легко приспосабливается к домашним условиям как дерево бонсай, когда ее размеры контролируются постоянной обрезкой.

Но ничего из этого я не стану говорить своему отцу. С таким памятным деревом будет огромное количество проблем. Если я вдруг заболею и стану неработоспособной, некому будет его передать под опеку. Лучше найти дерево, которым займется сама природа.

В первый четверг мая отцу нездоровилось, и мы пропустили ужин в «Эль Пуэрто». Я предложила позавтракать в воскресенье в любом другом месте на его выбор, и он остановился на «Треснутой бочке»[45].

— И где ж ты отыскал такое заведение? — несколько брезгливо поинтересовалась я.

— Там очень даже неплохо, — сказал отец. — Я был там пару раз.

— Когда же?

— С семьей Жанин, это она меня пригласила.

Мы поехали по шоссе, ведущем в аэропорт. Вдоль разделительной полосы росли груши (Pyrus calleryana) в полном цвету, а у меня на них небольшая аллергия. Из-за мелких белых цветков в детстве я звала их попкорновыми деревьями. Каждый год по весне отец вспоминает этот факт, и мы оба улыбаемся. Интересно, говорил ли он об этом Жанин, когда она везла его по той же самой дороге. В случае конфликтов в любой стране важен контроль за дорогой в аэропорт, и если она перекрыта, это всегда свидетельствует о нарастании беспорядков.

В ресторане очередь оказалась часа на полтора. Отец сказал: ну и ладно, он все равно не голоден, и мы поехали обратно домой. Я приготовила яичницу, тосты, мы разделили газету на двоих и отправились на задний дворик, чтобы понаслаждаться теплой погодой.

Только я откусила немного тоста, как услышала глухой стук о землю. Я отложила газету. В траве, метрах в трех от нас, лежал скворец. Он только раз шевельнул головой и замер.

Отец оторвался от чтения и сказал:

— Бедняга налетел шеей на провода.

Мы уставились на птицу. Мягкий ветерок шевелил перышки на его крыле.

— И часто такое происходит? — спросила я.

— На прошлой неделе мы похоронили одного за чубушником.

Отец продолжил завтракать, а у меня пропал аппетит. Когда отец поел, мы похоронили скворца за чубушником (Philadelphus coronaris) рядом с его собратом.

Мне было тринадцать, когда я впервые познакомилась с апельсиновым деревом (Citrus sinensis). Это самое благоуханное растение в мире, и по весне воздух Флориды наполняется ароматом миллионов этих словно вылепленных из воска белых цветов. Когда мы с матерью и братом вышли из Форт-Лодердейльского аэропорта[46], нас окатила волна цветущих апельсинов. Мы тогда приехали на крестины моего племянника, что недавно родился у маминой сестры. То был редкий повод, когда семья воссоединялась в доме бабушки.

Я кое-что уже понимала про нее. Например, на мамино восемнадцатилетие друг семьи подарил ей часики, но они так понравились бабушке, что она оставила их себе. Помню, когда мне было шесть, прежде чем выйти из-за стола в ее доме, я должна была сказать «всего было предостаточно». А в начальных классах, приходя домой, я частенько заставала маму плачущей на кухне с письмом на коленях, и обратный адрес всегда был бабушкин.

Первые два дня нашего визита прошли спокойно. Все завтракали кто когда хотел, а потом каждый занимался чем хотел. Стены кондоминиума были увешаны фотографиями молодой бабушки. На них она походила на кинозвезду сороковых, каковой она действительно являлась на короткий промежуток времени. Фотографий с маленькой мамой было совсем мало, но я знала, что она переехала к бабушке только в восьмилетнем возрасте. До этого она жила со своим отцом, первым мужем бабушки, и совсем не знала своей родительницы.

Накануне крещения я пришла к ужину с распущенными волосами. Обычно я носила конский хвостик, но, поплавав в реке, помыла голову, и мне нужно было их высушить.

Увидев такое, бабушка велела мне подняться в комнату и собрать волосы в хвостик. Я замялась — это она серьезно? — но бабушка начала кричать, что это неприлично и надо соблюдать правила хорошего тона. Я молча взглянула на маму, и она кивком велела мне подчиниться.

Я вернулась к столу с таким высоким и туго затянутым хвостиком, что болела кожа на голове. Через пламя свечей я смотрела на бабушку. Она что-то говорила. Голос ее был порывист — он то взметался вверх, то затихал, теряя силу, словно она долго держала в голове какую-то мысль, но быстро теряла нить. Она ко всем придиралась, и к концу ужина до меня кое-что дошло, когда тетушка начала убирать посуду, а бабушка потребовала принести еще бутылку вина.

Мои воспоминания о последних двух днях в доме бабушки весьма туманны. Я помню ее синее платье на крещении и как оно подчеркивало красоту ее синих глаз. Помню, как обрадовалась, когда мама вытащила для меня купленное по случаю сиреневое платье. Бабушка пила до самого вечера, а на ужин подала горелую картофельную запеканку с овощами: она шлепала ее нам на тарелки, после каждой порции облизывая сервировочную ложку. Свечи никто не зажег.

На следующее утро разбушевалась гроза. Дедушка повез нас в аэропорт, он был тих, но не мрачен. На прощание он сказал маме: «Она же любит тебя». Мама, которая собралась выйти из машины, при этих словах замерла. В тот момент она была такой бледной и грустной — именно такой, какой я позднее привыкла ее видеть. Я думала, она что-то ответит дедушке. И только много лет спустя я поняла, что подобные слова стоит воспринимать как: «Она пытается любить так, как может». Кого-то это успокоит, а кого-то нет, особенно когда рассчитываешь на другое.

Поколебавшись, мама молча кивнула и вышла под дождь.

Через несколько лет после этого бабушка умерла, потом умерла и мама, и теперь мне сорок, и я уже прожила дольше, чем она. У меня нет дочери, и я не знаю, будет ли она у меня когда-нибудь. Но если будет, мы не станем нести в себе эту грусть. Я уже устала жить с этим.

Заросли чубушника за нашим домом на Тодд-лейн я не люблю. Чубушник — всего лишь кустарник, но его цветы благоухают как апельсиновое дерево. В каталогах пишут, что чубушник издавна любим многими: может, он и не особо вписывается в современный ландшафт, но если вы предпочитаете традиционный сад, чубушник наполнит вашу душу ностальгическими воспоминаниями. Так что решать вам — выращивать его или нет.

Большинство людей знает не более трех видов местных деревьев. Для меня, профессионала, это странно, как будет странно для слесаря услышать, что я не разбираюсь в гаечных ключах. Но ведь деревья — самые необычайные из всех живых существ на Земле. Голубые киты тоже диво, но не каждому доводится их увидеть. Деревья же мы видим каждый день, если только не живем в пустыне. Мы не ценим деревья лишь потому, что они — повсюду, но ведь без них люди, во всяком случае в том виде, какими мы являемся, не смогли бы жить на планете. Некоторые деревья способны извлекать из тумана до сорока процентов необходимой влаги, а их толстая кора является защитой от лесных пожаров. При этом Сэмюэл Джонсон определил дерево «как длинное растение с чрезвычайно высоким твердым стеблем» — ужасные слова из уст такого великого писателя. Кажется, такова уж судьба деревьев — оставаться недооцененными, хотя из всех растений на Земле именно они совершают для нас такой тяжелый труд. А мы их рубим, травим, заражаем болезнями и насылаем смертоносных вредителей. При этом мы же сами сажаем новые деревья, когда родился или умер кто-то из наших близких. Мы отмеряем и увековечиваем деревьями свои жизни, хотя всем своим существованием доставляем им боль.

Вот вам пример: кто мешает делать обрезку деревьев вокруг проводов, не нанося им большого вреда, но работникам платят за объем, и они слишком торопятся. В итоге деревья уродуют, не говоря уж о причиненном вреде. Несколько лет назад мы с Блейком начали документировать самые печальные примеры такого уродства.

Новые хозяева дома Гоулдов недавно выкорчевали подобное дерево, и я испытала по этому поводу смешанные чувства. С одной стороны, этот маленький клен сахарный (Acer saccharum) со скошенным боком выглядел нелепо, но ведь он все равно оставался кленом сахарным, и по осени его листва становилась багряной.

Я спросила Блейка, что он думает по этому поводу. Мы как раз высаживали бальзамины (Impatiens walleriana).

Блейк пожал плечами и поинтересовался:

— Он что, заваливался?

— Не знаю.

— Тогда трудно судить.

Через неделю в университете очередной выпуск, а белые и коралловые бальзамины, у которых лепестки похожи на гофрированную бумагу, станут украшением этого праздника. Изначально будучи диким цветком с Коста-Рики, бальзамин «Супер Эльфин» постепенно стал одним из самых популярных однолетников в мире. Лично я по возможности стараюсь не сажать однолетники (уж больно много хлопот ради нескольких недель цветения). Еще больше я пренебрегаю петуниями — столь же хрупким, да еще и липким однолетником.

— Кстати, собирался сказать тебе кое-что. — Голос Блейка звучал тихо и серьезно. — Мы раньше думали только на тис… А ты видела Дугласову пихту возле научного корпуса? А голубой саженец рядом с лекторием?

Я молча кивнула.

И Блейк сказал, что согласно недавним замерам эти деревья также растут быстрее положенного. Он переговорил с людьми из лесной службы и узнал, что замеры по всему миру свидетельствуют о том, что все виды хвойных уже достигают рекордной высоты в шесть-восемь метров.

— Но почему? — спросила я.

Блейк воткнул в лунку бальзамин с коралловыми почками.

— Глобальное потепление, — сказал он. — Думаю, деревья пытаются спасти нас.

Я замешкалась со следующим клубнем, ибо почувствовала, как на глаза навернулись слезы.

Какое-то время мы оба молчали, а затем Блейк, не отрываясь от работы, прибавил:

— Я бы никогда не стал выкорчевывать клен сахарный.

В конце недели я повстречала Филипа Гоулда возле его старого дома. Я как раз совершала вечернюю прогулку, устроив себе игру с компенсациями, а Филип стоял на дороге с лопатой. Я подумала, что он тоскует по клену сахарному, но, подойдя ближе, обнаружила, что он соскребает с дороги мертвого кролика. Увидев меня, он сказал вместо приветствия, что кто-то сбил беднягу машиной, смотреть на это невозможно.

— Вы как? — спросила я.

— К нам в сад много лет прибегал кролик, мы его подкармливали. Думаю, что это он и есть.

— Жалость какая, — сказала я.

— Бет в больнице.

— О, нет.

— У нее случился удар, несильный. Врачи говорят, что все обойдется. Не знаю, он это или не он, это я о кролике.

Мне хотелось бы сказать, что я видела в Дак Вудс много кроликов, но это было бы неправдой. Кролика раздавило всмятку, и я отвернулась. И сказала Филипу, что теперь буду переживать за него и за Бет. Филип молча кивнул и продолжил складывать останки кролика в коробку из-под обуви.

Я обошла по периметру весь Дак Вудс (это расстояние, равное длине Фаундерз-авеню), затем свернула налево на улицу Хьюрон, вдоль которой течет река, потом снова налево на улицу Джефферсон, что тянется вдоль железной дороги обратно к Тодд-лейн. Но и возвращаясь домой, я все думала про окровавленного кролика.

В почтовом ящике лежали две открытки, первая — от брата, с изображением знаменитой секвойи-арки из парка Калаверас[47]. На обороте было написано: «Мне понравилась твоя открытка». На его же открытке (старинной, черно-белой) в целях рекламы через арку проезжал черный «Форд Model T»[48], и я поняла намек. Брат всегда обижался, что мама научила водить меня, а не его. «Тебе достались ее лучшие годы», — говаривал он, что было совершеннейшей правдой.

Вдруг нахлынула усталость. Прикрыв дверь, я осела на пол. Прихожая — та часть дома, где я чувствую себя между небом и землей. Другой бы на моем месте помедитировал, но у меня так не получается. Подошла Хестер и обнюхала мое колено, затем зашла сзади и стала тереться о мою спину. Она кружилась и урчала, пока я не поднялась на ноги. Когда мама умерла, Хестер еще не было на свете, но могу поклясться, что она тоже не любит прихожую. Я взяла ее котенком несколькими годами позднее и назвала ее в честь Гестии, богини семейного очага. Гестия была дочерью Реи[49] и, стоит заметить, не покровительствовала никакому виду деятельности.

Прихожая у нас небольшая, по размерам скорее как вестибюль. Если встать спиной к входной двери, то справа у нас — столик с зеркалом, прямо — коридор, ведущий в гостиную и на кухню в дальнем конце дома, а слева столовая. Если подняться по лестнице, то слева будет площадка с балюстрадой, справа — коридор второго этажа с тремя комнатами и одним санузлом. После маминой смерти я жила в комнате с видом на передний дворик. Раньше ее занимал брат, но я ничего не стала переделывать, только сняла постеры. Когда Бальзак был начинающим бедным писателем, он жил в Париже на мансарде и записывал на стенах, что хотел бы иметь в будущем: «стеновые панели из розового дерева», «картину Рафаэля». А я даже пожеланий никаких не написала.

Знает ли мой брат, что секвойя-арка была разрушена грозой? То есть она умерла не своей смертью, и, согласно подсчетам ученых, ее возраст составлял более тысячи лет. Положив открытку на коллекцию картинок с мемориальными деревьями, я решила для себя, что мои отношения с братом налаживаются.

А вторая открытка была от Лео.

Я избегала Лео, не зная, как отреагировать на его первую открытку. Отец как обычно ужинал по четвергам в «Эль Пуэрто» и рассказал мне, что ресторан находится под угрозой существования из-за девелопера, что купил не только торговый центр, но и лощину за ним, планируя снести «Вэйсайд», разровнять всю территорию и выстроить там кондоминиумы класса люкс. Студенты, разгоряченные весной и коктейлями из текилы, регулярно устраивали акции протеста на парковке «Вэйсайда» — так что пока бизнес у Лео шел неплохо.

На следующий день я сама поехала туда, чтобы посмотреть, что происходит.

Прямо возле Променада рядом с пустыми бочками под растения возвышалась уродливая снеговая куча, которая вопреки всем законам физики отказывалась таять. Она давно почернела, и оттуда торчала какая-то тряпка, пара смятых пивных банок, старый ботинок и серебристая мишура. Для мая зрелище просто безумное, впрочем, ранее по весне еще бушевали метели и держалась промозглая погода. Сейчас Лео с работниками кухни посыпали снеговую кучу солью. Кто-то даже вылил на нее кастрюлю горячей воды и побежал за второй. Минут десять я смотрела на всю эту суету: снеговая куча побелела и немного осела. Глядя на сгорбленную спину Лео, я поняла, как он удручен, и мысленно пожалела его. Даже айсберги подвержены таянию, но только не эта громада.

На обороте второй открытки Лео написал: «Скучаем по тебе. Возвращайся скорее. Лео и Променад». И опять это была картинка с тисом, только в другое время года и под другим углом.

По стране отстроено множество дорог, ведущих строго в историческую часть городов. Но маршрут 23 — это как пустая комната для вещей, которыми пользуешься лишь время от времени, а именно: автомобильные салоны, забегаловки фастфуда, торговые центры Costco или Sam’s Club. Вдоль этого маршрута практически нет пешеходов и движение очень сильное.

Я остановилась возле CVC, чтобы отовариться, прежде чем сесть на нью-йоркский поезд, который повезет меня к Ванессе. Я спешила, но в отделе дорожных товаров со мной заговорила женщина:

— Я что-то покупала этой фирмы, и мне понравилось.

Собственно, она разговаривала сама с собой, при этом глядя на меня. Если тебе кажется, что незнакомый человек просит минуту твоего внимания, всего лишь крупицу вселенского времени, но ты отводишь глаза, пытаясь пройти мимо, ты поступаешь по-соседски или как? И что по этому поводу напишут потом на электронном табло?

— Даже не знаю, — бормотала женщина. — А какая допустимая емкость? Она суммируется или отдельно считается? — Женщина уставилась на бутылочку, и я не могла не ответить.

Я взяла бутылочку и взглянула.

— Допустимая емкость по отдельности — не более трех унций.

— Правда? Вот спасибо. Я так давно не летала, а ведь правила поменялись.

Я изобразила нечто вроде улыбки.

— Если честно, я ужасно нервничаю.

— Охотно верю.

— Спасибо вам огромное. И еще не хочу, чтобы меня целиком сканировали. Мне подруга сказала, что это вредно, а то у меня в том году грудь удалили. Подруга предложила встать в другую очередь к другому сканеру, не такому вредному. Там правда такой есть?

— Вроде бы да.

— А вы много путешествуете?

— Не особо. Разве что только в последнее время. Сегодня вечером снова уезжаю, на поезде. — Кажется, я первый раз в жизни сообщила незнакомому человеку столько подробностей о себе.

— По работе едете? А у вас какая профессия?

— Я ботаник.

— О, цветы и растения?

— Да.

— Как интересно.

Впрочем, дальнейших комментариев не последовало. Моя собеседница отсалютовала мне своим флакончиком с шампунем, а я своим, на этом и расстались.

На регистрации из множества стоек работала лишь одна, и к ней по металлической дорожке выстроилась длинная и томительная очередь. Я примостилась за говорливой мамочкой, распинавшей малолетнего сына, тащившего в рот что попало. Перед ними стояла другая мамочка с детьми постарше, уткнувшимися в свои телефоны. Когда малолетка придвинулся к ним поближе, его мама сказала: «Не тесни друзей».

На секунду у меня мелькнула мысль, что все они знакомы, а потом поняла, что слово «друзья» употребили в отношении совершенно незнакомых людей. Трое детишек стояли и таращились друг на друга.

В девятнадцатом и начале двадцатого века американский вяз являлся весьма распространенным уличным и парковым деревом благодаря быстроте роста, устойчивости к городским условиям и раскидистой зонтичной кроне. Но этого вяза оказалось с избытком, особенно в жилых районах с излюбленными зелеными арками вдоль дорог. Получился нездоровый перекос в сторону одной монокультуры, и вязы оказались подвержены воздействию болезней и всевозможных вредителей.

В детстве росший за нашим домом вяз погиб от грибка, и с тех пор отец начал разработку более стойких видов. Так появился вяз Велли-Фордж[50], названный в честь зимнего лагеря Джорджа Вашингтона, который с честью пережил невзгоды. По крайней мере, именно этим я могу объяснить выбор отца.

Я изучила историю американского вяза напротив Федерального здания Альфреда Мюррея[51] в Оклахоме. Это дерево пережило теракт, в котором погибло 168 человек[52]. Вяз этот сильно пострадал от взрыва — осколки бомбы застряли в его стволе, и его едва не срубили в целях следствия. Но через год выжившее дерево зацвело, и его оставили в покое.

Американский вяз (Ulmus americana)

«Счастлив дом, приютивший друга», — писал Эмерсон. Весьма примечательное наблюдение, если вспомнить, сколь долго гостил у него Торо.

Поэтому так и хочется прибавить — «если все оборачивается наилучшим образом».

На этот счет у меня нет личного опыта.

Наша семья с трудом воспринимала гостей. Ведь нужно уметь предвидеть их желания, а на это у нас не было сил.

Мы сами также редко гостили у других, ибо не умели генерировать радость, с этим у нас тоже было туговато.

Литературе известны персонажи, умевшие принимать гостей на широкую ногу, — это мистер Феззивиг[53], миссис Дэлловей[54], Джей Гэтсби[55], — но мало таких, которым приходилось оставлять гостей на ночь и более, обеспечивая их всем необходимым. Тут сразу вспоминается миссис Вилкокс[56] из «Говардс-Энд», но большую часть времени та проводит в саду, а потом умирает. Возможно, это намек на то, что хорошей хозяйке не стоит постоянно находиться подле гостей. Зато плохие хозяева задают неплохую фабулу. Взять хотя бы дочерей короля Лира Гонерилью и Регану, Родерика Ашера[57] и миссис Дэнверс[58].

Покровительницей всех хозяев и хозяек я бы сделала Марфу. «В продолжение пути их пришел Он в одно селение; здесь женщина, именем Марфа, приняла Его в дом свой. У нее была сестра, именем Мария, которая села у ног Иисуса и слушала слово Его.

Марфа же заботилась о большом угощении и, подойдя, сказала: Господи! или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить? скажи ей, чтобы помогла мне.

Иисус же сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее»[59].

«Одно» — это конечно же вера, на ней не поспишь и в рот не положишь. Вот Марфа и отправилась обратно на кухню. Воистину она заслужила награды.

Вот какими, в убывающем порядке, я представляю себе подарки для хозяек дома:

В поезде до Нью-Йорка я протиснулась ближе к окошку. Рядом со мной сидела пожилая женщина с легкой химией на волосах и с лиловой кожаной сумочкой на коленях, она начала расспрашивать, куда я держу путь. Выходные выпадали на День памяти павших, и женщина спросила, что, может быть, я, как и она, тоже отправляюсь на девичник.

Я сказала нет, сказала, как мне казалось, довольно любезно. Женщина долго рылась в своей сумочке и на первой же остановке сказала: «Пойду выпью чашечку кофе». Больше она не вернулась.

Сначала я хотела отправиться в Нью-Йорк на машине, но, если честно, хоть я и люблю свою Бонни, долгое пребывание за рулем мне не по нраву. Одиночество открывает шлюз воспоминаний, и тогда появляется опасность слететь в кювет. Лучше уж сесть в поезд и смотреть, как мимо проплывают деревья. Но многие из них были так изуродованы стрижкой и штормами, что мне стало грустно. Оплакивают ли деревья свою судьбу? Особенно городские и рассаженные вдоль разделительной полосы? Мечтают ли они о темных ночах и лесной тишине?

Поезд был скоростной, но какое-то время мы ехали вровень с фургоном, на боку которого было нарисовано огромное мороженое с мятной шоколадной крошкой. Для меня это — свидетельство деградации американских железных дорог и повального национального ожирения. Скоро я задремала, а когда проснулась, напротив меня сидели две девочки-подростка. Одна, в красном свитере с круглым вырезом, пила воду из красного термоса, вытащенного из рюкзачка. Вторая была в синем свитере c круглым вырезом и с синим термосом. Девочки ели аккуратно разложенные в контейнерах виноград и сыр. Они передавали друг другу еду и тихо переговаривались на языке, которого я не смогла определить. Их движения и сочетания цветов завораживали. Молодежь так уверена, что мир принадлежит им и что вся история ведет к сегодняшнему моменту, когда ты сидишь с подругой, изучая этот мир. Я вспомнила про Марис и Хелен, двух подружек из кафе, а когда девочки начали разглядывать меня, быстро отвернулась к окну.

В последний день Ванесса решила устроить прощальный ужин и сейчас возилась на кухне. Шон сидел у себя в комнате, Ричард задерживался, а мы с Колби устроились в гостиной, обложившись книгами. Этой идеей Ванесса снимала проблему, чем бы занять гостя, но Колби не захотел читать, а я прислушивалась к разговору Ванессы с мамой. Они созванивались каждый день и сейчас договаривались, когда маме приехать. Узнав, что я гощу у Ванессы, она попросила обнять меня, и дочь вошла в гостиную с поварешкой в руках, зажав ухом телефон.

— Вот, мам, обнимаю. Мэй, тебе привет от мамы.

— Я тоже ее обнимаю, — ответила я, чувствуя, как от эмоций сдавило горло.

Ванесса улыбнулась, тихонько сжала мою руку и вернулась к готовке.

— Ну все, мам, буду заниматься делом. Обнимаю, позже созвонимся.

Что со мной? Словно я увидела синего кита или падающую звезду. Я часто заморгала, отгоняя слезу, и повернулась к Колби. Тот сидел, уставившись на закрытую книгу.

— Ты что, не любишь читать? — спросила я.

Он пожал плечами.

Ванесса снова заглянула в комнату:

— Я тебе не рассказывала о своей знакомой, которая рисует чаши?

— Кажется, нет.

— Знаешь, она из тех, кто умудряется делать сразу несколько дел одновременно. Удостоверившись, что перед ней настоящий друг, она рисует на небольшом холсте чашу и вешает картину у себя в комнате. Каждая чаша олицетворяет друга, и, приходя в гости, он должен узнать себя.

— Ты там тоже есть?

Ванесса рассмеялась:

— Именно меня она только что нарисовала.

— И вся стена увешана картинами про чаши?

— Точно.

— Значит, мне пора исправляться и рассылать друзьям открытки под Рождество.

Рассмеявшись, Ванесса вернулась на кухню.

— Книги — наши друзья, — объяснила я Колби. Он нахмурился, но мне важно было это отметить после рассказа о чашах. — «Нет более верного друга, чем книга». Эрнест Хемингуэй.

Колби не особо впечатлился, но все же раскрыл книгу, что вселяло надежду. Я отошла на кухню.

— Как поживает твоя мама? — спросила я.

— Все время в делах, мне за ней не угнаться. Она работает волонтером, посещает выставки. Скоро на месяц поедет на Коста-Рику, чтобы учить испанский.

Должно быть, вид у меня был грустный, и Ванесса обняла меня.

— Я любила твою маму, — сказала она.

— Правда?

— Конечно.

— А что ты помнишь о ней?

— О… — Она поставила на стол мерную кружку. — Помню, как она иногда смотрела вместе с нами детские фильмы и разговаривала с героями. Помнишь? Иногда она была словоохотлива, а потом снова впадала в молчаливость.

— Это верно.

— Помню, как она подарила каждой из нас по фотографии с выпускного.

— Она до сих пор у тебя?

— Да, на комоде в спальной.

Я молча ждала, надеясь, что Ванесса еще что-нибудь скажет.

— Кажется, вы с ней помногу гуляли?

— Был такой непродолжительный период.

— Я восхищалась вами. В то время мы с мамой еще не гуляли вдвоем.

Ванесса вернулась к готовке. Такие поверхностные беседы удручают, отсюда — горькое чувство незавершенности. Но Ванесса не виновата, ведь она не знает, насколько для меня это важно. Да и праздничный ужин кто-то должен готовить. Ванесса не поспевала на кухне, пока я озаботилась истиной и чистыми материями.

Покормив мальчиков, Ванесса отправила их делать домашку. Взглянув на грязные тарелки, она вздохнула и присела за стол. Мне снова хотелось возобновить разговор о маме, но Ванесса сказала:

— Когда переедем, заведу котенка, девочку. Тогда вместе с Шэдоу нас будет поровну. — Она нежно потрепала свернувшуюся у ее ног собаку. — Ты приедешь к нам на новое место?

Я тоже наклонилась и погладила Шэдоу.

— У вас и там все будет в белых тонах?

Ванесса рассмеялась:

— Ричард рассказал, что его жена была уверена, будто родятся девочки, и накупила розовую одежду, белье и мебель. А когда родились мальчики, пришлось все переиначить на белый цвет. — Едва не расплескав вино, Ванесса обвела рукой гостиную.

— Это немного странно, — сказала я.

— Знаю. Надеюсь обустроить для них уютный дом. Их мать совсем от них отдалилась. — Голос ее звучал необычно грустно.

— Конечно же дом надо обустраивать, — сказала я.

— Именно эту мысль я и пытаюсь усвоить.

— Как и я.

— Ты по-прежнему живешь вместе с отцом?

— Да.

— Столько уж лет прошло. Не подумываешь все там обновить?

Я рассмеялась:

— Не уверена, что решусь на такое.

— Прости. Я знаю, как тебе тяжело.

— А как ты? — спросила я. — Как ты… свыкаешься со всем этим?

— Ты про мальчиков?

Я кивнула.

— Мне нравится, правда. — Она задумалась на секунду. — Я могу быть с тобой до брутального честна?

— До брутального?

Она улыбнулась.

— Честность всегда брутальна.

— Ладно. — Я думала, это будет что-то про ее отношения с мальчиками, но она спросила: — Почему ты до сих пор одинока?

— А почему ты замужем? — не подумав, выпалила я. Но, не услышав незамедлительно «потому что люблю его», пожалела о своем вопросе. Какое-то время Ванесса просто молчала, в уголках ее глаз скопились слезы. Она отпила вина и наконец произнесла: «Мы пытаемся завести ребенка».

— Линди считает, что я грустная, потому что бездетная, так что, возможно, вы обе правы.

Ванесса улыбнулась:

— Она помешана на детях. Недавно мы устроили пикник в Центральном парке. Она дала мне на часик подержать маленькую. Здорово изматывает, скажу я тебе. В результате я занималась всеми детьми, а она с Максом отдыхала.

Я не смела произнести ни слова.

— Ну, в общем… — что означало «и хватит об этом». Ванесса обвела взглядом свое жилище. — По дому я буду скучать, но не по этой квартире. Знаешь, тут отличный консьерж. Он даже перестал ворчать во время Великого поста.

Поздновато было перед отъездом поднимать новую тему, но, к собственному удивлению, я сказала:

— У меня кое-кто есть в Анневиле.

Ванесса опешила.

— Правда, что ли? Что ж ты сразу не сказала? Все самое интересное оставила на последний день.

— Он пригласил меня на пикник и прислал две открытки.

Ванесса была так растрогана, что по щекам ее покатились слезы. Она сидела на диване, скрестив ноги по-турецки.

— Открытки? Как романтично. Люди давно перестали это делать. А как его зовут?

У меня еще оставались дни отпуска, так что на следующий день я решила отправиться в Международный аэропорт Кеннеди, чтобы улететь отсюда в Лондон к Роуз, так выходило дешевле. Ванесса вызвала для меня такси.

— Звони, — сказала она. — Хоть иногда.

— Обязательно.

— Обещаешь?

— Постараюсь.

Когда такси тронулось, она послала мне воздушный поцелуй.

В аэропорту я устроилась в зале ожидания. Здесь было несколько телевизионных панелей, но большинство людей уткнулись в свои ноутбуки или сотовые. Несколько человек читали журналы, один сидел с книгой, и две женщины вязали. Мне нравятся вязальщицы — ведь притвориться, что ты читаешь, можно, а что вяжешь — нельзя. Также нужно сильно любить данное занятие, чтобы таскать с собой все эти клубки.

Когда объявили задержку рейса, я нашла симпатичный бар, заказала себе еду и «Кровавую Мэри». Два телевизора, как всегда, разделили между собой спорт и насилие. Спортом был бейсбол, а насилие применялось к людям, протестующим против недавних запретов на передвижение. Перед глазами мелькали рубленые субтитры, из динамиков аэропорта лилась фоновая музыка. Потом тележурналист обсуждал Америку и уменьшение ее политического влияния в мире. В углу бара мужчина в красной бейсболке и наушниках-капельках смотрел по телефону какое-то кино.

Я отправилась к терминалу. Как всегда, Грендель самым чудесным образом уместился в рамке, но рейс уже был забит под завязку. Работница за стойкой выглядела уставшей и грустной.

— Хоть вы похожи на вменяемую, — сказала мне она и предложила зарегистрироваться на посадку. Разве я могла не согласиться?

И вот я прилетела в Лондон одна, без Гренделя. Пришлось оставить всю необходимую информацию — имя, адрес нахождения, телефон и уникальный предмет в чемодане. Мне обещали вернуть его почти наверняка в течение двадцати четырех часов.

— Почти наверняка?

— Если чемодан найдется, то быстро.

— А если не найдется?

— Тогда на это потребуется более двадцати четырех часов.

— Звучит логично, — сказала я.

Мне доставило удовольствие назвать уникальный предмет — книгу Эмили Пост. Правда, пришлось подсказать им правильное написание etiquette.

Платан кленолистный появился на свет в результате случайного скрещивания, возможно в Оксфорде, примерно в 1670 году. Материнскими деревьями являлись платан восточный (Platanus orientalis) из Турции и платан западный (Platanus occidentalis) из восточной части США.

Кора у этого дерева гладкая, серо-коричневая. Она имеет свойство отслаиваться причудливой формы струпьями, обнажая бежевый или бледно-зеленый ствол. Причиной такого необычного адаптивного свойства коры является ее недостаточная эластичность, когда внешний слой не успевает за ростом нижних. Деревья дышат посредством коры и листьев, и ее отслаивание помогает платану приспособиться в условиях загрязненного воздуха. Поэтому платаны сажают в городской среде по всему миру.

Я мысленно поприветствовала тот факт, что мой отец рассматривал как вариант такое хорошо приспосабливающееся дерево, не говоря уж об упорстве и находчивости моего собственного родителя — ведь сложенный рисунок с платаном я нашла во внутреннем кармане своего Гренделя. Но осенняя абсциссия, т. е. опадание листьев, происходит поздней осенью и довольно внезапно, что является настоящей мукой для ландшафтников. Зная, каким словом вспоминает Блейк те платаны, что мы уже посадили на территории кампуса, я не хотела брать на себя ответственность и добавлять еще одно такое проблемное дерево.

На следующий день за ужином я поделилась с Роуз своими подарочными идеями — про горшочек с медом, и из последних — про магниты на холодильник с цитатой из Юдоры Уэлти: «Дружба — это магнит души нашей». Роуз нашла «Бартлетта»[64], и мы начали просматривать цитаты о дружбе.

— «Я бы подбирал друзей повсюду, где бываю, — прочитала Роуз, — да только редко ими пользуюсь». Эмерсон.

— Хорошие друзья на дороге не валяются, — заметила я.

— Да. Гениально. «Мало таких друзей, в доме которых мы бы согласились болеть». Сэмюэл Джонсон.

— Да, должно быть уютно и много бумажных салфеток.

— Точно.

— Я бы с радостью у тебя поболела, — сказала я.

— Всегда тебе рада, в любом состоянии.

Я поблагодарила Роуз за такие слова.

— Ты в порядке? — спросила она.

Я кивнула в ответ.

— Про открытку не хочешь рассказать?

Я улыбнулась:

— Он хороший друг.

— Ммм, не думаю, что все ограничивается этим. — Она посмотрела на меня с хитрым прищуром. — Мэй, у тебя есть сад?

— Целый университет.

— Я имею в виду — возле дома.

Я рассказала, как сажала много всего разного на протяжении долгих лет, но ничего не приживается.

— Вот именно, — сказала Роуз. — А как насчет того тиса?

— Он становится все выше.

— Напомни, пожалуйста, где ты получила отросток?

— В Фортингалле.

Она удивленно уставилась на меня.

— Это в Шотландии, — уточнила я.

— Я знаю, что в Шотландии. Мэй, почему бы тебе не съездить туда? Ты должна увидеть тот тис.

— Не знаю, я приехала повидаться с тобой.

— Как можно быть так близко от того места и не стремиться туда съездить?

Я и сама удивилась, почему эта идея не пришла мне в голову.

Роуз начала что-то бормотать про паломничество.

— Ты должна туда поехать, — повторила она.

— А ты ко мне присоединишься?

— Ты действительно этого хочешь?

Я кивнула.

Роуз выжидательно откинула голову, предоставляя мне шанс отказаться от своих слов. Когда я кивнула, она вскочила на ноги:

— Минуточку. — Она заглянула в телефон. — Мне нужно взять кое-что в работу, после этого можем начать собираться.

Не знаю как это объяснить, но мы вдруг почувствовали себя окрыленными. Я сдала билет на самолет, Роуз забронировала билеты в Шотландию и нашла, где нам остановиться.

— Мэй, отель «Фортингалл» находится недалеко от того самого кладбища! — крикнула она мне, все еще вися на телефоне.

Пока Роуз собирала вещи (включая садовые перчатки и лопатку, с которыми она никогда не расставалась), я арендовала машину, и к полуночи мы были готовы к отъезду. Получался большой крюк в маршруте моих путешествий, но никогда в жизни я не принимала решение столь быстро.

Когда Джеймс Босуэлл[65], в дальнейшем биограф Джонсона, решил укрепить их дружбу, он предложил вместе попутешествовать. Друзья отправились на западные острова Шотландии, местность отдаленную и труднопроходимую, где приходилось спать в палатке, а однажды даже — в пещере. С таким подвигом наше с Роуз шотландское мероприятие не выдерживало сравнения, зато совпадало по замыслу.

Из аэропорта Станстед[66] мы долетели до Глазго, а оттуда на машине отправились севернее в сторону Перта. Я приноровилась к левостороннему движению быстрее, чем думала, и мысленно благодарила маму за отличные уроки вождения. По трассе А9 мы проследовали до Баллинлуига, затем ближе к западу перебрались на А827 и поехали в сторону Аберфелди. Там мы переместились на B847, чтобы попасть в Келтнейберн, и свернули на дорогу с односторонним движением Глен Лион, ведущую в Фортингалл. Поездка была долгой и изматывающей, но если вспомнить, как Менелай[67] по пути из Трои попал в бурю, насланную богами за недостаточные жертвоприношения, я еще легко отделалась.

Мы прибыли в Фортингалл затемно, но поскольку мне доводилось видеть огромное количество фотографий со знаменитым тисом, я узнала его по очертаниям.

— Вы приехали посмотреть на тис? — спросила у нас консьержка в гостинице. — Это самый древний из всех живых организмов на Земле. — Определенно она повторяла эту фразу в десятитысячный раз.

— Совершенно верно, — весело ответствовала Роуз.

— У нас сейчас очень много паломников. В июне всегда так.

— Но много ли из них получили отросток этого тиса? — заметила Роуз, кивнув в мою сторону.

Консьержка удивленно вскинула брови:

— В самом деле? Как интересно.

Я повернулась к Роуз:

— Пойду немного прогуляюсь.

— Иди, — сказала она.

Когда-то массивный ствол тиса (по замерам в 1769 году его обхват составлял 16 метров) позднее разросся на несколько подстволов. Причиной послужило гниение сердцевины главного ствола, по древесным кольцам которого и можно было определить возраст дерева. Согласно современным расчетам, Фортингэльскому тису от двух до пяти тысяч лет. Вокруг него уже давно возвели защитную стену, но в 1833 году неравнодушный местный житель обратил внимание, что путешественники отпиливают от него крупные ветви и даже части стволов, пуская материал на изготовление чашек и других сувенирных безделушек. Возле дерева установлена немудреная табличка, гласящая: ТИС. Я немного прошлась по дороге возле кладбища, довольствуясь созерцанием дерева издалека. Несмотря на ободряющие речи подруги, я понимала, что к тису не так-то легко подобраться. Я приблизилась к ограде, но калитка оказалась на замке. Подбоченившись, я прислонилась лбом к железным прутьям и стояла так, ощущая холод металла.

Когда я вернулась к отелю, Роуз стояла возле дверей и курила.

— Ну, как все прошло? — спросила она.

Я пожала плечами:

— Калитка закрыта. Завтра снова схожу.

Роуз затушила каблуком сигарету, а потом, поколебавшись, подняла окурок с земли. Она подергала входную дверь и сказала:

— О, нет. Они заперли дверь.

— Господи, все идет не как надо.

Роуз улыбнулась:

— Шучу. Консьержка дала мне ключ, она тоже курильщица. Так что слава людям с вредными привычками.

Наша комната была чистой и светлой, но я с трудом задвинула свой Грендель в пространство между стеной и изголовьем одной из двух одинаковых кроватей, стоящих параллельно друг другу. Мне бы хотелось устроиться на той, что ближе к окну, но я постеснялась просить. Тогда Роуз кинула свой рюкзак на дальнюю кровать и сказала:

— Располагайся. Это ведь твое паломничество.

— Меня бы тут не было, если б не ты.

— Что правда, то правда.

Роуз первой отправилась в душ и вышла оттуда преображенная, заплетя свои длинные светлые волосы в косу. Если не обращать внимания на ее черные лосины и топ, ну вылитая героиня викторианского романа. Потом я тоже сходила в душ, мы легли и погасили прикроватный свет.

В темноте я вдруг поняла, что первый раз в жизни путешествую с кем-то другим, кроме членов моей семьи. Я улыбнулась, смежив веки.

— О чем думаешь? — спросила Роуз.

Я открыла глаза. Обе мы лежали на краю и смотрели друг на друга через небольшое пространство, застеленное ковром. Глаза у Роуз были широко открыты.

— Спи давай, — сказала я.

— Не могу. Так тихо. Я привыкла к шуму Лондона.

Я взяла телефон, нашла страницу с белым шумом, и Роуз выбрала звуки грозы. Я положила сотовый на ковер.

— Супер, — сказала Роуз, и скоро мы уже спали.

Следующее утро выдалось облачным и прохладным. Я надеялась, что кладбищенская церковь окажется без прихожан, но когда мы пришли туда после завтрака, группа старушек уже украшала храм цветами для воскресной службы. Несколько туристов, усевшись на скамьях, наблюдали за ними, не вызвав никакого протеста. Мы присели в стороне от остальных. Мы смотрели на желтые и белые камелии, маргаритки, лилии, золотарники и лютики. Поднаторевшие в своем деле старушки работали молча и неторопливо, иногда отступая назад, чтобы полюбоваться полученным результатом, и всякий раз, проходя мимо распятия, преклоняли колени. Несмотря на теплую погоду, все они были в колготках и кардиганах.

Поднявшись со скамьи, Роуз подошла к одной из старушек и тихо заговорила с ней. Потом старушка дала Роуз белую камелию, и она принесла ее мне.

— Мне сказали, что можно зайти за церковь и взглянуть на тис.

— Ты настоящий паломник, — похвалила я.

Должно быть, остальные туристы тоже были паломниками, потому что последовали за нами. В итоге на небольшом пятачке возле исторического дерева собралось с десяток человек. Все мы медленно кружили вокруг тиса, стараясь не столкнуться друг с другом и отвешивая вежливые полупоклоны. Все они были людьми моего склада, но все равно хотелось остаться в одиночестве, надо только потерпеть немного. Наконец паломники ушли, оставив меня и Роуз наедине с деревом.

Я бы бросила вызов любому, кто пренебрежительно отзывается о «деревопоклонниках». Ибо дерево возрастом в три тысячи лет не может не вызывать благоговения. Его ветви тихо шлют тебе привет из прошлого. Наши обезьяньи предки провели на деревьях больше времени, чем мы, современные люди, на земле. И все же деревья все еще помнят нас и здороваются.

Знаю, что никто, кроме меня, не испытывает ничего подобного, и это кажется мне необъяснимым.

Площадка вокруг тиса была меньше, чем я представляла, да и тень оказалась гуще и прохладней. Самая древняя часть дерева осталась без сердцевины, и на этом месте зияло дупло, в котором так хотелось присесть, но табличка запрещала приближаться к тису. Я медленно кружила вокруг дерева и вдруг остановилась.

— Ты хочешь что-то сказать? — прошептала Роуз.

— Не теперь, если не возражаешь.

Роуз понимающе кивнула.

В искусстве бонсай деревья сажают со смещением по центру, оставляя место провидению, — и я, пусть даже не в состоянии вникнуть в смысл этой практики, с уважением к ней относилась. Но стоя сейчас возле тиса, я вдруг начала все понимать. Казалось, тишина, окутавшая дерево, была особенной, а краски — глубины необыкновенной. Скажи кто-нибудь сейчас, что у тиса есть невидимый защитник, я бы поверила. На протяжении многих веков тис считался священным деревом, и большинство садовников разделяют эту точку зрения. Тисовая крона способна пережить самую беспощадную обрезку и восстановиться, словно ничего и не было. Из достигнувших земли нижних веток могут вырасти новые самостоятельные деревья. А на домах из тисовых бревен даже через много лет иногда выстреливают свежие ростки. У японцев есть свой термин для описания умиротворяющего, целительного эффекта от пребывания в лесу — шинрин-йоку, то есть «лесные ванны». То же самое ощутила сейчас и я.

Я кинула взгляд на Роуз, радуясь, что она понимает меня без слов и ничего не надо объяснять. Мне по-прежнему хотелось тишины, но ведь именно она привезла меня к Фортингэльскому тису, и я заговорила:

— Мне надо сказать кое-что, только я совершенно растерялась.

— Я тоже.

— Тот молодой тис я посадила в честь мамы.

— Я так и знала.

— И ее прах… Я перемешала его с землей под тис.

— Ох, Мэй…

— Я прежде никому об этом не говорила, разве что отцу. Он знает.

— О, Мэй… — повторила Роуз и закрыла лицо руками. Через минуту она подняла на меня глаза: — Я знаю «Отче наш». Хочешь прочитаю?

Я отрицательно покачала головой.

— Но ведь мы на кладбище, — напомнила она.

Я улыбнулась:

— Верно. — Просто сама я вспомнила строки из стихотворения Уэнделла Берри[68] о кипарисе. И начала читать вслух.

Вознесся он, и в совершенстве странном, в своих изгибах и переплетеньях превратности предолгой жизни он сделал смыслом, чтобы вверх расти. Он сам себе событьем стал, и внутренним сияньем смог осветить свой сумрак роковой.

Признаюсь, тут я замерла, словно ожидая хоть ветерка или птичьего пенья как отклик на мое присутствие. Мне всегда хотелось думать, что природе и в самом деле не все равно, глядя на наше человеческое житие-бытие. Иногда тому встречаются доказательства, когда, например, небеса извергаются дождем на президента, вступающего в должность. Но порою безразличие природы пугает, когда ясным сентябрьским днем умирает человек.

И сейчас на кладбище, вблизи древнего тиса, не произошло ничего. Ни ветерка, ни хруста веток, одна лишь тишина кругом. Немного так постояв, я улыбнулась Роуз и сказала, что можно уходить.

— Это было прекрасно, — шепнула Роуз, когда мы вышли из ворот кладбища.

В пабе под открытом небом мы заказали по кружке пива. Солнце пыталось прорваться сквозь облака. Не люблю внезапных прояснений погоды средь пасмурного дня, предпочитая во всем последовательность. День должен заканчиваться так же, как и начался. Но Роуз радовалась солнышку, и ее энтузиазм оказался заразителен. Официантка примерно нашего возраста вытирала столы после недавнего дождика. Появилась небольшая группа молодежи, и женщина просияла:

— Вы когда вернулись?

— Вчера.

— Вы привезли с собой солнышко.

Я положила между нами камелию.

— Засушу ее в книге, — сказала я.

— Ты не хочешь подкупить открыток? — многозначительно поинтересовалась Роуз.

Я улыбнулась:

— Мне уже завтра домой.

— Ладно, — сказала Роуз.

Я еще ничего ей не подарила, планируя приобрести что-нибудь в Лондоне. В гостиничной сувенирной лавке я увидела рисунок тиса и купила его для Роуз. Потом вернулась и купила такой же себе.

В нашу последнюю ночь здесь в Шотландии лил дождь, и движение машин по мокрому асфальту казалось громче. Спала я беспокойно. Мне снилось, будто я иду по каким-то обломкам вроде как снесенного дома, и все было покрыто белой мелкой пылью, как в хронике разбомбленных городов. Обломки хрустели под ногами, я пыталась подобраться к отцу, а он гневно закричал — смотри, куда идешь. Я отпрянула и сказала, что большего урона, чем уже есть, не нанесу.

Утром во время завтрака я пересказала Роуз этот сон, и ее глаза повлажнели.

Возможно, лучший друг это тот, кто держит в сердце твою историю жизни. Бывает музыка столь прекрасная, что каждая следующая нота в ней ожидаема — ты знаешь, какой она будет даже после длинной паузы. Возможно, так же и в дружбе. Лучший друг держит в сердце твою жизнь, и тебе не нужно играть мелодию заново.

Роуз вытерла слезы:

— Может, тебе все же уехать из этого дома?

— Уж лучше я научусь там жить и дальше.

— Ты уже много ради этого сделала.

Я молча кивнула, смахнув собственные слезы и вытащив носовой платок.

— Почему мы с тобой друзья? — спросила я. — Я старше тебя и находилась в депрессии, когда мы познакомились. Я не могу быть тебе полезной в карьере или свести с нужными людьми.

— Мэй.

— Что?

— Ты действительно хочешь знать? Ладно, слушай. — Она потерла ладони о колени: — Мне нравится, как ты относишься к своей работе. И ты гораздо добрей, чем думаешь. Ты грустная и немного занудная, но ведь и я такая же. Ну, не знаю. Еще когда ты рядом, мой мозг начинает работать особенно напряженно.

— Прости.

— Получилось как панегирик.

Я расхохоталась:

— Точно. Настоящую характеристику мы даем своим друзьями только после их смерти.

— И правильно.

— Почему?

— Потому что многие вещи становятся понятными только с уходом человека. Грустно, но факт. Чтобы мысль проявилась, требуется потеря и возможность вспомнить. Иначе получается что-то вроде вступительной речи.

Я не знала, что ответить на это.

— Ты что, не согласна? А что говорит по этому поводу Джонсон? Как он определяет такое понятие, как панегирик?

— Да нет, я согласна. Но как бы ты вкратце описала меня своему другу? Чтобы он понял, какая я? Одним предложением.

Роуз посмотрела на меня и опустила голову, и я подумала, что обескуражила ее таким вопросом. Но вдруг она подняла на меня глаза и сказала:

— Колючая, но колючки длинные и мягкие.

— А что, мне нравится.

— Ну вот. А как бы описала меня ты?

— Высокая, целеустремленная и вечнозеленая, как туя.

— Принято.

Перед отъездом из Фортингалла мы сделали селфи вдвоем. Для меня «селфи» как «finesse»[69] для Джонсона: «вкравшееся в язык ненужное слово». И тем не менее: дождавшись, когда иссякнет поток паломников, мы встали возле стены, огораживающей тис, прижавшись друг к другу щеками. За полмгновения до снимка подул ветер, и длинная прядь волос Роуз упала мне на плечо, и я подумала, что, должно быть, это и есть долгожданный знак от природы. Два человека стоят бок о бок и смотрят в одну и ту же сторону. Все же Синклер Льюис правильно подметил: нет такой музыки, которая бы точно повторяла наши взлеты и падения, но если бы таковая была, сейчас бы она воспарила ввысь.

Мы улетели обратно в Станстед, где мне предстояло взять такси до аэропорта Хитроу. Мы обнялись, и я обещала не пропадать. Я села в такси и помахала на прощанье. Через несколько минут пришла эсэмэска:

«Уже скучаю», а дальше картинка дерева и сердечко.

Грустно, что люди больше не пишут друг другу писем, ведь я не люблю эсэмэски. Но потеря поэтичности восполняется мгновенностью реакции и ощущением присутствия. Слова Роуз и картинка доставили мне счастье.

«Я тоже по тебе скучаю», — ответила я. Через минуту я послала картинку дерева и сердечко.

Через несколько минут Роуз ответила мне:

«Мэй Эттавей шлет сердечки? Мое сердце поет».

Прошло девять месяцев с тех пор, как меня наградили отпуском. Я смогла навестить четырех друзей и одно дерево, и у меня оставалось еще четыре дня. Я пока не знала, как ими распорядиться, но сейчас июнь, и до октября еще есть время. Коллекции безделушек на моем подоконнике предстояло пополниться двумя ручками от Роуз и ее карточками с цветовыми палитрами. Также у меня появилась гравюра с тисом. По возвращении домой я планировала повесить ее в холле. Боюсь, что она будет выглядеть маленькой средь голого пространства, но с чего-то надо начинать.

Дуб белый (Quercus alba)

Ландшафтные фонарики, что подсвечивают снизу крону ивы, старая глициния, обвивающая фасад домика, в вечернем свете малиновки ищут в земле червячков — моя игра в компенсации срабатывала. Перед свежеокрашенным бежевым бунгало с магазинчиком рукоделия я увидела мужчину с газетой. Во время прогулок по Дак Вудс мы не раз приветствовали друг друга легкой улыбкой, но никогда прежде не заговаривали.

— Добрый вечер, — сказала я.

— Добрый вечер, — ответил он.

— Когда я была маленькая, этот дом находился в запустении, и я думала, что там живут привидения.

— Правда? — сказал он.

— Вы привели его в порядок.

— Это правда.

Когда я замолчала, он обернулся на домик, словно желая удостовериться.

— Его только вчера докрасили.

Замигал светофор, и сразу же запела зарянка.

— Очень симпатично, — сказала я.

— Благодарю вас. — Ему было приятно слышать такие слова.

— Хорошего вам вечера.

У Роуз над столом висит фото времен Первой мировой: французские солдаты позируют на фоне огородика, разбитого прямо возле окопа. Никто не заставлял их это делать, такого приказа не было. Я посчитала, что для Роуз это символ надежды и оптимизма перед лицом превратностей. Когда я сказала ей об этом, она покачала головой и ответила: «Для меня это красота на контрасте».

Удаляясь от бежевого домика с идеальным палисадником, я подумала, что мужчина с газетой этого бы не понял.

Впрочем, кто знает? Я устала судить о других людях.

Почему я так люблю садоводство? Боюсь, потому что унаследовала некое чувство безнадежности, страх потери интереса. Я человек, страдающий болезненной замкнутостью. Но садоводство идет вразрез с подобным настроем: невозможно заниматься растениями без мыслей о будущем.

Хоть я и ценю безразличие Пенелопы к украшательству, странно, что она не занималась садоводством. В отсутствие Одиссея она ничего не меняет в доме, а когда он возвращается, Пенелопа требует, чтобы он вынес из спальни старую кровать. Но Одиссей-то знает, что это невозможно — он самолично мастерил эту кровать на верхушке ствола живого дерева. Что до Пенелопы — она просто хотела убедиться, что это действительно ее муж. Дерево — как якорь в их доме, чтобы они заново обустроились.

Обустроиться. Произнеся это слово, я задумываюсь. Можно обустроиться в жизни, успокоиться, а если убрать возвратную частицу — ся, ты обустраиваешь место, в котором находишься.

Полагаю — то, что вы сейчас читаете, есть моя попытка обустроиться в этой жизни. История, которую я пытаюсь рассказать, — она о моих друзьях, о том, где они живут, а также это история моей семьи, о которой я стараюсь умалчивать. И тогда можно ли меня считать достоверным рассказчиком? Но разве не все мы такие? Никто из нас не берется за то, чтобы изложить свою историю с самого начала. Мы лишь вплетаем в канву повествования отдельные моменты своей жизни. И когда это удается, можно утверждать, что мы наконец обустроились.

Метаморфозы нашего мира мы более не воспринимаем, как это было описано Овидием, но когда моя мама слегла, она была ни больна, ни здорова, она не умирала, но уже перестала жить прежней жизнью. Разве могут быть иные признаки метаморфозы?

Нашей семье не хватает истории.

Думаю, моя мама пыталась заглушить свою грусть уединением, но оказалась сдавлена собственными корнями. Если развивающееся растение не пересадить в более просторный горшок, оно оплетается корневой системой, и рост его тормозится. Так и моя мама: проводив меня с братом до порога взросления, она замкнулась в себе, и корни начали обвивать ее все теснее и теснее. Просто люди не понимают, какой порог боли является предельным. И тогда маму наказал Атлас, бог долготерпения. Ее боль росла и росла, пока не начала выпирать из нее грыжей. Первая операция не помогла, как и вторая тоже. Грыжа продолжала расти, и уже левый ее бок выглядел так, словно ей под сорочку засунули подушку. Или словно она носила на себе спеленатого младенца. Мама не могла свободно опустить руку, как будто обнимая этого ребенка. Хирурги говорили: дайте науке еще десять лет, и она ждала, таким образом помогая тем, кто должен бы помогать ей. Так любящая обнимать превратилась в человека, не терпящего прикосновений по отношению к себе и другим. Мама попала в объятия грыжи, наполненной ее собственными внутренностями — дьявольское наказание для того, кто всю жизнь хотел подтверждений любви.

— Я тебя люблю, — говорила она мне еще до болезни.

— Я тебя тоже люблю.

— Правда? — Повторение этого слова для нее было сродни наркотику.

— Да! Люблю очень-преочень.

Но даже когда обмен, как она и надеялась, был совершен, мама все равно оставалась грустной.

И где же тогда была Элеос, богиня милосердия, или Артемида, облегчающая женщинам болезни? Где был крылатый Гермес, бог пределов? Почему он не остановил, не смягчил ее падения в бездну?

В том, что случилось, нет ничего запутанного, и рассказать это недолго. Вернувшись домой после окончания колледжа, я поселилась в своей прежней комнате, самой большой из всех. В доме не было комнат со своей ванной. На втором этаже — три спальни и одна ванная в коридоре. Комната, в которой я жила, раньше служила нашей с братом детской. Родители занимали среднюю, а брату отдали самую маленькую. По мере ухудшения здоровья мамы, отец все чаще спал внизу в гостиной. Мы решили, что надо отдать им мою большую комнату, а я перекантуюсь внизу в гостевой, пока не сниму для себя квартиру.

Я освободила шкаф и комод, уложила в коробки плюшевых шмелей и стеклянные фигурки. Я купила для мамы новое покрывало в лавандовых тонах, которое должно было ей понравиться. Вместе с отцом мы передвинули кровать так, чтобы подход к ней был удобен для обоих. Отец соорудил для мамы приставную лесенку, а брат приобрел старинное зеркало. Мы повесили его над комодом, и отраженный свет из окна напротив добавлял комнате еще больше пространства и воздушности.

Когда все было готово, мы заполнили комнату цветами. Стоял август. В ее тогдашнем состоянии мама благоволила августу не более, чем остальным месяцам. Говорят, страдание не любит одиночества, но мама, как правило, задергивала на окнах шторы, чтобы солнце не проникало в комнату. Она запоем смотрела новости по телику, получая лишнее подтверждение тому, что мир прогнил и она мало что теряет. Боль и депрессия постепенно меняли ее личность.

В том, что случилось, нет ничего запутанного. Стоял теплый сентябрьский вечер. Мы поужинали (не помню, чем именно), и мама сразу же поднялась к себе. Я прибиралась на кухне, а брат отправился делать домашку. Отец играл на фортепьяно Пасторальную симфонию Бетховена, играл громко, для мамы — это была их любимая вещь. Я налила себе еще бокал вина. Мама заселилась в большую комнату менее недели назад.

Собственно, рассказывать недолго. Из прежней родительской комнаты, в которой они прожили двадцать лет, добраться до туалета можно, свернув в коридоре налево, потом три ступеньки вниз и сразу направо. Той ночью, когда все уснули, мама вышла из моей бывшей комнаты, спустилась на эти самые три ступеньки вниз, сделала шаг вправо и… рухнула с лестницы. Из-за грыжи она с трудом удерживала баланс. Я потом тысячу раз прошла этот маршрут.

Любой может оступиться. На лестницах это случается каждый второй и двадцать две сотых раза, на первой и последней ступеньке, что особенно опасно при спуске, на который приходится более 90 процентов травм. С какого момента люди начали строить лестницы? Их бы вовсе не было, если бы все ограничились одноэтажными домами.

Пролетев девять ступенек, мама упала на площадку, ударившись головой о балюстраду над холлом. У нее был сломан нос, выбито несколько зубов, весь пол залило кровью. От падения произошел компрессионный перелом шеи, и я знаю, что слышала этот момент падения, слышала какой-то нечеловеческий звук.

«Скорая» приехала с включенной сиреной.

Я после гадала: может, она расстроилась из-за Пасторальной симфонии? Поняв, что ей больше не суждено оказаться среди пейзажей, которые возникали под музыку в ее воображении? И кому из нас первому пришла в голову мысль переселить ее в мою комнату? Мы так и не смогли припомнить. И уже не вспомним.

Не было ни похорон, ни поминок, и каждый из нас справлялся с горем подобно одиноким деревьям, пытающимся расти на скалах. Закончив последний класс, мой брат поступил в калифорнийский колледж и помчался туда через всю страну. Я не винила его. Он сделал все, что мог. А родитель, что увозил его в аэропорт на машине, все еще здравствовал.

Отец переехал жить на цокольный этаж, а я — в комнату брата, прежде отмыв холл от въевшихся пятен крови. Никто не навестил нас, не помог, но я и не просила никого. Я начала заниматься садоводством. В первую весну я находила на земле большое количество монет, потому что все время нагибалась, искала четырехлистный клевер. Сью выпадала такая удача, а нашей семье — ни разу.

Являемся ли мы непоправимо поломанной семьей? Не знаю. Я верю в силу слова и рассказывание историй для переосмысления.

Так и слышу голос мамы: «Вам и без меня будет хорошо».

Что ж, это так, но не совсем.

Ginkgo biloba часто описывают как живое ископаемое: это единственный сохранившийся древний вид деревьев, чей возраст старше, чем у динозавров. Он единственный представитель своего типа, который, в свою очередь, является единственным в своем классе, единственном в своем отряде, единственном в своем семействе. Одним словом, гинкго — дерево-одиночка, и да простится ему тот факт, что опавшие семена гинкго обладают тошнотворным запахом.

Такой вариант мемориального дерева стал бы актом отцовской отваги.

Недавно китайские ученые опубликовали геном Ginkgo biloba, в нем 10,6 миллиарда пар оснований (для сравнения: в геноме человека всего 3 миллиарда пар), что обеспечивает мощные механизмы антибактериальной и химической защиты.

Гинкго доказал свою жизнестойкость в японской Хиросиме: из немногочисленной живой жизни в радиусе один-два километра от бомбардировки 1945 года осталось в том числе шесть этих деревьев. Японцы назвали их хибакуюмоку, то есть пережившие катастрофу. Вскоре после взрыва эти шесть обугленных деревьев оклемались, здравствуя и по сей день.

Вечером на прошлой неделе я не сразу попала домой, так как заехала за покупками в Barracks Mall. Потом, редкий случай, не сразу нашла машину на парковке. Моя Бонни была в мастерской у Лео, и отец одолжил мне свой «Таурус». Он терпеть не может электронные ключи, из-за которых машина пикает и мигает. А по мне так здорово, когда автомобиль издает тихое ржание и бьет копытом, приветствуя своего ездока, но папа совсем другого мнения.

— Ты хоть раз в жизни помнил, где припарковал свою машину? — спросила я его однажды.

— Но я же все равно ее нахожу, — ответил отец.

Я стараюсь парковать свою Бонни в одном и том же месте — возле ландшафтного островка у Barnes & Noble, а если там занято, я следую твердым правилам: выбирать правую сторону, тень и чтобы соседняя машина была не крупнее джипа. Мне ничего не стоит прогуляться до магазина пешком, и сочувствую автомобилистам, что крутятся на парковке, выискивая место поближе.

Когда, наконец, я обнаружила отцовский «Таурус», он оказался зажат между двумя гигантами — единственным в городе «Хаммером» и «Шевроле Сабербан». Возникло желание повандалить их ключом, но это я так. Никогда не занималась подобными вещами, вот не стоит и начинать.

Вернувшись домой, я включила для успокоения ноктюрны Шопена и уселась ужинать. Через какое-то время я спохватилась: а где моя Хестер? Обычно она приходит на кухню и ждет, когда ее покормят. Положив еду в кошачью миску, я позвала Хестер, но она не отозвалась. Я проверила ее излюбленные закутки, но и там ее не было. На тех окнах, что были открыты, имелись защитные экраны, но во мне все равно зрело беспокойство.

Окна в нашем доме старомодные, подъемные, с зимними рамами, что снимаются на лето, а на их место ставятся защитные экраны. Осенью процедура должна повторяться в обратном порядке. Занятие это трудоемкое, и я годами так и живу с зимними рамами, а экраны стоят и ржавеют в гараже. Я пользуюсь только двумя — на кухне и в моей спальне, чтобы можно было их проветривать.

Я заметалась по дому, разлитые по воздуху прекрасные ноктюрны диссонировали с моей тревогой. Я искала Хестер во встроенных шкафах, под кроватями и диванами, в гардеробе на стопке полотенец — во всех ее излюбленных уголках. Я открывала кухонные шкафы — вдруг моя кошка там? — даже в холодильник заглянула. Я все звала и звала свою Хестер. Она прекрасно знала слово «мняка», у меня всегда был под рукой специальный мешочек со вкуснятиной. Я бегала по дому, трясла мешочком, все повторяя: «Хестер, Хестер, мняка!», а потом заплакала. Я позвонила Сью, которая приглядывала за кошкой в мое отсутствие: может, она знает, не появилось ли у Хестер новое любимое укрытие, но Сью сказала, что при ней Хестер все время спала на диване.

— Я не могу отыскать ее, — плакала я в трубку.

— Сейчас приду, — сказала Сью и дала отбой.

Когда в дверь позвонили, я изумилась, что Сью так быстро успела доехать, но на пороге стояла Жанин с моей кошкой на руках, почти без признаков волнения.

— Заходила к вашему отцу кое-что передать, гляжу — на заднем дворе она. Я засомневалась, что это вы ее выпустили, вот и забрала домой. Она такая лапочка.

Я протянула руки, и Хестер, надо отдать ей должное, стала рваться ко мне.

— С вами все в порядке? — спросила Жанин.

У меня даже не было сил ответить.

К дому подъехала Сью. Увидев, что кошка нашлась, она уронила голову на руль, переводя дух, и лишь потом вышла из машины.

— Слава богу, — сказала она, погладила Хестер по мордочке и успокаивающе положила мне руку на плечо.

Жанин и Сью представились друг другу: за кратким разговором возле моего дома у них обнаружился общий знакомый Нед, подрабатывающий мелким ремонтом.

— Но как Хестер выбралась на улицу? — сказала я.

Жанин предположила, что, должно быть, экран неплотно прилегал к окну. Мы пошли проверили: так оно и есть — экран выскочил из рамы.

— Наверное, она свалилась на землю во сне, — сказала Жанин и погладила кошку. Должно быть, та все же стрессанула, потому что не стала вырываться из моих рук.

— Хорошо еще, что этаж первый, — сказала Жанин.

— Мэй не снимает вторые рамы, — заметила Жанин, и обе женщины переглянулись, молча сойдясь во мнении насчет моей персоны.

— Ну что, Хестер, — сказала Жанин. — Скажи мамочке, что ты заслужила сегодня мняку после пережитого. Мэй, с вами все хорошо?

Я кивнула.

— Спасибо, что пришли, — сказала я.

Сью ушла, а Жанин предложила свою помощь по весне, когда надо будет снять вторые рамы. Я сказала, что буду рада. И тогда Жанин прибавила, что мы можем вместе помыть их.

— Если хотите, можно вообще помыть все окна, — прибавила она.

Я сказала, что подумаю.

В последнее время принято считать, будто в среднем возрасте Эмили Дикинсон уже не переносила солнечный свет и на протяжении нескольких лет выходила в сад исключительно по ночам. Только я думаю, что все гораздо сложнее. Ведь поэтесса была отшельницей и рассматривала сад как место для размышлений. Почему ночью? Да потому, что ночью тебя никто не побеспокоит — ни свой, ни чужой. Дикинсон избегала людей, чтобы оставаться собой, и в ночном саду ей открывалось ее второе «я» — а это, как ни удивительно, по Аристотелю, и есть определение друга. Вот в чем состояла для Дикинсон притягательность ночного садоводства.

Стоял июль. Уже давно растаял на Променаде «Эль Пуэрто» тот ужасный сугроб, но Лео так и не высадил растения. То ли у него закончился запал, то ли он разочаровался, но идея была моей, и следовало довести ее до конца.

Я отправилась в свой любимый питомник «Хранитель сада», расположенный у подножья холма, на котором вырастают все новые и новые особняки. Иногда я специально езжу туда, чтобы посмотреть, как продвигается работа. Мой фаворит — дом с каменной верандой, похожий на средневековый замок. На «Ски Клаб Драйв» его отстроили первым, хотя в Анневиле нет никакого клуба лыжников.

Но сегодня в планах был только питомник. От отца я знала, что через дорогу располагался центр реабилитации, в котором восстанавливалась после инсульта Бет Гоулд. Я сидела в машине, не выключая мотора, подумывая о том, чтобы переехать на ту сторону и навестить Бет прямо сейчас. Ведь после питомника придется спешить домой, иначе растения задохнутся в багажнике. Поразмышляв несколько минут, я решила, что не отношусь к кругу близких друзей, подаривших Гоулдам серебряное блюдо. Пошлю ей букет цветов после выписки. И я выключила мотор.

Наш университет в основном закупается в крупных питомниках, и в «Хранителе сада» я бываю для себя. Стояла жара, стрекотали цикады — заменитель морского прибоя для жителей не прибрежных зон. Будучи небольшим любителем петуний, мало преуспевшим в выращивании этих хилых вьющихся особей, тем не менее я приехала именно за ними. Уважительно поприветствовав рассаду, я предложила дать друг другу еще один шанс. Словно в ответ тонкие лепестки взъерошились на легком ветерке.

Философия Эдит Уортон про оформление комнат совпадает с моей позицией по выращиванию ампельных растений: «Что касается такого сложного вопроса, как цвет, будет верным сказать, что чем меньше их используется, тем более приятным и отдохновенным будет результат. Пестрота производит тот же эффект, как множество перебивающих друг друга голосов». Я купила три блока Изи Вейв Шелл Пинк, небольшой английский самшит (Buxus sempervirens «Suffruticosa») в качестве вертикальной опоры и как круглогодичный акцент. Для текстуры я выбрала вербейник (Lysimachia nummularia): мне нравится ниспадающий каскад его мелких золотистых листьев, которые будут перекликаться по цвету с желтыми центральными вкраплениями петуний. Получался простой изящный дизайн, очень подходящий для Променада Лео.

Все лето не умолкали протесты по защите Вейсайда, правда, уже без студентов-любителей коктейлей с текилой. Сторонники застройки писали о развитии школ и жилищного строительства, а противники — о важности сохранения зеленого пространства и здоровой экосреды. Никто не знает, с какого момента, но девелопер вдруг передумал сносить Вейсайд, переназвав его в Медоубрук и унифицировав все вывески. Застройку он решил ограничить лощиной, сохранив заградительную полосу леса.

Тогда все бросились спасать лощину, назвав ее практически заповедником, где проживает определенный вид зябликов, и местом древних захоронений коренного населения — индейцев-монакцев. Авторы упорно ссылались на Джейн Джекобс[71], что довольно странно, поскольку Джекобс по большей части писала о городах. Кто-то называл лощину редкой средой обитания древесной лягушки. Иные пугали заражением почвы, так как лощину собирались засыпать землей из другого штата, где водятся вредоносные жуки-переносчики изумрудной златки.

В пятницу в начале августа протестовали детские сады и летние лагеря. Люди добирались сюда кто пешком, кто на школьных автобусах и устроили тут настоящее действо. В местной газете появилось фото мальчика с самодельным плакатом «Спасите нашу лощину». Лицо у него было скорбное, хотя за спиной остальные детишки бегали по склону и кувыркались в траве.

Лео было жаль терять лощину, но в остальном все складывалось как нельзя лучше: у места появилось красивое название и перспектива повышенной проходимости близ «Эль Пуэрто». Лео сказал, что девелопер планирует построить на парковке фонтан, а кондоминиумы будут называться Aspires, согласно рекламной брошюре — это новый образ жизни для душ, приверженных старым ценностям, где вдохновение (aspiration) сочетается с движением вверх (spire — шпиль).

— Это что, комьюнити для престарелых? — поинтересовалась я.

— Не думаю, — ответил Лео. — Но в проекте точно будет использовано кованое железо, и шпиль тоже имеется.

— Шпиль. Понятно.

— Я видел эскизы. Архитектор говорил мне о духе античности.

Салон-парикмахерскую закрывали, оно и к лучшему: на их место въедет бутик. Вроде нашелся арендатор для пустующего магазина, и Лео сказал, что скорее всего там будет книжный.

Не будет преувеличением сказать, что в периоды между цветением Selenicereus grandiflorus представляет из себя неказистое зрелище. Это ветвистый кактус с толстыми узловатыми стеблями, приспособленными для карабканья по скалам и деревьям в засушливой местности. Если выращивать его в горшке, требуется вертикальная опора, но он все равно ветвится, оплетая сам себя. Когда появляется завязь, размер ее составляет до двадцати трех сантиметров в длину.

Но вот когда он цветет… Запах подобен амброзии — смесь ванили и апельсина. Он опьяняет, но не чрезмерно, как лилии, чей аромат не без причины многим не по душе. О нет, запах цветущего S. grandiflorus деликатен, он не забивает нос, а заполняет собою воздух, и это, согласитесь, большая разница. Завязь растет в течение нескольких недель, а когда бутон раскрывается, процесс цветения и увядания занимает до двенадцати часов. Внешние лепестки бледно-желтого цвета имеют удлиненную форму. Первыми раскрываются они, аккуратно укладываясь по кругу. Лепестки следующего слоя — более широкие, цвет — от кораллового до розово-желтого. Внутренние лепестки — белые, тычинки — тонкие, пыльниковый мешок — желтый. Полностью открытый цветок в поперечнике достигает двадцати трех сантиметров.

Я не заметила, когда именно на эхиноцереусе Гоулдов появилась завязь. Ночью отец держал его на кухонном подоконнике, а днем уносил на солнце за домом. Можно было вообще оставить его на улице, но отец перестраховывался и в начале сентября показал мне уже готовый открыться бутон.

И тогда, дорогой читатель, я решила созвать гостей. Все на скорую руку, мне, конечно, помогли. Цветок раскрылся в шесть вечера, а когда в восемь все собрались, он уже благоухал. Лео принес из ресторана соус гуакамоле и чипсы. Жена Блейка испекла торт и украсила его цветами — настоящими съедобными и из крема и глазури. Сью с Марией купили для детишек светящиеся палочки и мятные конфеты Evergreen. Если жевать их в темноте, во рту вспыхивают молнии. «Чудно это, — пожала плечами Сью. — Получается, надо жевать их с открытым ртом?»

Жанин принесла несколько бутылок вина. Недавно я узнала, что на заднем дворе она строит дом на дереве. Сначала я забеспокоилась — ведь согласно многим популярным идеям для сооружения такой конструкции с опорой на ствол самые крупные ветки удаляют. Но Жанин придумала иначе: домик будет покоиться на собственных опорах, задней частью примыкая к стволу, забравшись на который попадаешь внутрь через маленькую дверку. Вот так, за вином и разговорами, я зауважала ее.

А Филип Гоулд принес горшок с синими астрами, любимыми позднелетними цветами Бет. «Она не воспринимала срезанные цветы», — заметил он.

Через два дня после моих сомнений — навестить Бет или нет, с ней случилась серия ударов. Неделю она провела в хосписе, а потом Филип перевез жену домой. Через несколько дней Бет умерла в собственной постели, окруженная членами семьи и близкими друзьями. Поминки будут весной, и Филип просит моего отца произнести речь. Я закрываю глаза и вижу перед собой здание реабилитационного центра. Я не пошла к Бет, и это было ошибкой, которую надеюсь больше не повторить.

Я поставила астры рядом с эхиноцереусом, чтобы любоваться ими одновременно.

— Как это красиво, — сказал Филип, глядя на астры. — Благодарю.

Отец принес ему кусок торта, и они тихо разговаривали в углу гостиной.

Конечно, я знала, что отец дружит с Филипом. Но чтобы Жанин и Сью так тепло приветствовали друг друга? Чтобы Лео благоговейно пожал руку Блейку и начал расспрашивать его про устойчивые к засухе многолетники? Чуть позднее Лео разговорился с Жанин, отец смеялся, что-то обсуждая с Марией и Сью, а Блейк подошел ко мне со словами: «А ты знаешь, что жирафы фыркают во сне?» — и состроил хитрую рожицу.

Мне стало душновато, и я вышла в прохладный холл. На лужайке перед домом играли дети. Я не знала, пришли они с гостями или нет, я просто открыла дверь и позвала их на чай.

Потом я сходила на кухню. Там были Сью и Лео, над чем-то смеялись.

— Что тут у вас смешного?

— Ты, — сказала Сью и обняла меня. — Мы тут говорим, что нужно позвать детей и оформить землю возле новой парковки в Медоубрук сплошными петуниями. Что скажешь?

— Очень смешно.

Когда у меня все хорошо и пребывает в равновесии, мне хочется, чтобы рядом оказалась мама. Чтобы она просто тихо сидела среди нас и смотрела. И даже не надо ничего делать специально ради нее — пусть бы она увидела, как можно организовать свою жизнь, «обратив все несчастья себе на пользу». Я бы показала ей розовый сантиметр, каменную птичку, белый цветочный горшок и засушенную между страниц камелию. А еще покоцанного олененка, открытки Лео, пробники красок от Роуз — все подарки или случайно унесенные вещи как результат моих недавних разъездов. Вот бы и у мамы случился такой же год, чтобы она почувствовала, как это здорово, когда твоя подруга помнит, какой ты предпочитаешь кофе и что ты не любишь фильмов-страшилок, и как звали твоих бабушку с дедушкой. Я не научилась становиться центром внимания, но доведись мне завтра умереть, Ванесса за неделю организовала бы поминки, Линди все бы обустроила в смысле красоты, а Роуз знала бы, что сказать или процитировать. Не знаю насчет Ниры, но ничего страшного. У меня есть даже больше, чем я могу пожелать.

Недавно мне приснился сон, будто за несколько минут нужно написать что-то о каждой из моих подруг, да только бумага с ручкой куда-то подевались. И я стала водить пальцем по песку, и подруги окружили меня и стали читать. Это мы собрались вместе, сняв домик у моря. Тот сон доставил мне счастье — он словно из книг с моим любимым сюжетом о том, как меняется наша жизнь.

К половине десятого цветок почти полностью раскрылся. На улице стемнело, Сью открыла упаковку светящихся палочек и раздала мятные конфеты. Некоторые дети, забыв обо всем, выбежали из дома, но иные, включая Генри и Бэллу, продолжали сидеть на полу, скрестив ноги по-турецки. Они завороженно смотрели на цветок, а я улыбалась, глядя на них. Я присела возле Генри, и он повернулся ко мне.

— Спасибо, что пригласили, — прошептал он.

— Спасибо, что пришел, — прошептала я в ответ.

На мое приглашение откликнулись не все соседи с Тодд-лейн, нас собралось не так и много. Может, на следующий год их прибавится.

В «Беовульфе» стоящий под окнами Грендель был терзаем звуками празднества. Ужасное слово, обозначающее «вскрывать рану, оголять чьи-то чувства». Эмбер Дуайт никогда бы не допустила ничего подобного, распахнув настежь двери Хеорота.

Последний рисунок дерева. Именно его я и отдала отцу.

Дуб белый (Quercus alba) — одно из самых превосходных лиственных деревьев восточной и центральной частей Северной Америки. Произрастая в лесу, он способен достичь необычайной вышины, а на открытой местности его крона может быть огромна, поскольку нижние ветви растут в стороны, параллельно земле. Древесина белого дуба очень твердая и износостойкая, веками используется в кораблестроении. Раз в несколько лет дуб белый дает большой урожай желудей, и такой год считается «жирным».

На вершине крутого холма в Афинах, штат Джорджия, на пересечении улиц Диаринг и Финли стоит высокий белый дуб, а мемориальная табличка перед ним гласит:

Джексон был профессором университета Джорджии, и данный текст является выдержкой из его дарственной дереву, составленной примерно в 1840 году. Местные жители называют этот дуб «Деревом, которое владеет самим собой». Через сто лет после составления этой сделки, в год рождения моего отца, дуб рухнул во время бури. Из его желудя был выращен саженец, который посадили там же вместо дерева-отца.

Прежде отец высказал желание, чтобы мемориальное дерево росло на университетской территории, поскольку считает, что после его смерти дом будет мною продан. Возможно, этот дом на Тодд-лейн и явился местом нашей трагедии, но ведь он в этом не виноват.

В следующем месяце мы с отцом отправимся в Джорджию. Как я успела удостовериться, сейчас и есть тот самый «жирный» год. Мы подберем желудь от дерева в Афинах и привезем его домой. В университете я скультивирую саженец и буду растить его до тех пор, пока не станет возможно посадить его у нас на заднем дворе.

Мой Грендель не очень дорогой чемодан, и поездки уже оставили на нем свой отпечаток. Один угол его содран, и одно из колес здорово скрипит. Вид у Гренделя такой, словно он успел побывать в паре битв, но я залепила угол скотчем, так что он готов еще к одному путешествию. Отец сказал, что мы сможем остановиться у его друга, а я и не знала, но рада этому.

Лео советует нам ехать на машине, идея прекрасная. Мы с отцом давно не путешествовали вместе, только теперь за рулем буду я. Если ностальгия — это обретение потерянного, но уже в новом качестве, я знаю, что меня, как и отца, захлестнут чувства. Но на обратном пути мы поедем через Саванну, так как хотим взглянуть на испанский мох. Возможно, к нам присоединится мой брат, но не в том смысле, что отправится в Джорджию, а приедет домой погостить после нашего возвращения. Странное выражение — приехать домой погостить. Не могу сказать точно, но я подумываю приготовить для него гостевую комнату.

Зовут его Бен.

А имя нашей мамы — Миранда. Его придумал Шекспир, и происходит оно от латинского слова mirandus, что означает «прекрасная и достойная восхищения».

1. Не заявляйтесь с рассказами, как трудно вы сюда добирались.

2. Привезите подарок.

3. Постелите постель и раздвиньте занавески. Пусть и временное жилище, гостевая комната — не пещера.

4. Помогите хозяйке на кухне, если она не возражает.

5. Если вы с трудом управляетесь с детьми, утром дождитесь, чтобы проснулся кто-то из взрослых, и уж только потом выходите.

6. Не кормите сами домашних питомцев.

7. Не садитесь на место хозяина или хозяйки.

8. Если вы что-то разбили или сломали в доме, не скрывайте этого.

9. Перед сном пожелайте всем спокойной ночи.

10. Всякий раз посылайте благодарственную открытку.

Есть и другие правила, но основные я перечислила. И эти правила работают в любом доме, в любой жизненной ситуации, в любой семье — большой и маленькой, богатой и бедной, полной и неполной, с детьми и без. Тут нет исключений, будь это целая семья или просто ваш друг, независимо от продолжительности визита и географии — в вашей стране или за границей. У меня совсем немного друзей, но все они незаменимы. Да пребудет с вами успокоение, и пусть вы обретете хороших друзей.