Linda Green

One moment

На русском языке публикуется впервые

Меня зовут Финн — как Гекльберри, — и со мной все в порядке. Точно это знаю, потому что отец изо всех сил старался отыскать во мне хоть какой-то изъян, но я выдержал все проверки. Оказалось, что я просто странный, но для оценки странности тестов нет, а если и есть, отец о них не в курсе.

Фамилия моя Рук-Картер, и это тоже странно, потому что она двойная (аккуратный способ обозначить, что две разные зачем-то слепили вместе). Мама говорила, они с отцом так поступили, чтобы в моем имени была частичка и от нее, и от папы. Только теперь, когда родители разводятся и бьются, с кем же я останусь, понятия не имею, что станет с моей фамилией. Может, с понедельника по среду я буду Финн Рук, в четверг и пятницу — Финн Картер, а на выходных, когда меня делят между одним и другой, — Финн Рук-Картер.

Насчет боев за меня — нет, родители не сражаются буквально, как персонажи в «Звездных войнах», просто много ругаются и держат адвокатов, которые постоянно сочиняют друг другу послания, чтобы лишний раз позлить. В четвертом классе Джейден Мак-Гриви повадился слать мне обидные записки, так мама даже на него адвоката натравила. В итоге Джейдену пришлось сочинить еще одну записку, уже с извинениями, хотя точно знаю, ни в чем он не раскаивался.

Мама с папой рассказывают, что адвокаты обходятся им в кучу денег, и это весьма глупо, как по мне. Если нужно просто кого-то позлить, да наймите того же Джейдена, он за пачку мармеладок справится.

Лично я мармеладки не ем, потому что мы с мамой вегетарианцы. Ребятам в школе не понять, в чем проблема, ведь в сладостях не видно кусочков мертвых свиней или коров, из которых делают желатин, так что это просто еще один повод считать меня чудиком.

Я даже список составил, что во мне, на их взгляд, странного. На самом деле перечень куда длиннее, но раз уж повелось составлять топ-10 по каждому поводу и без, вот вам десять основных причин.

Сижу в автобусе рядом с пыхтящим мотором. Сейчас только начало мая, но уже тепло, как в июле. Все в майках, с голыми ногами, а я умудряюсь вляпаться в единственного человека с насморком на весь наш город.

Сама виновата, надо было идти пешком, но по пятницам я всегда себя так балую — еду домой на автобусе. Не потому, что начало выходных — завтра мне в семь снова на работу. Просто иногда приятно сделать вид, будто и у тебя есть конец рабочей недели, как у всех нормальных людей.

Роюсь в сумке — не найдется ли салфетка для сопливого соседа, — но внутри лишь кусок туалетной бумаги. Судя по виду, давно там лежит. Сосед снова шмыгает. Звук такой, будто вредный ребенок нарочно втягивает остатки молочного коктейля через трубочку.

— Можешь высморкаться в рукав, не стесняйся, — предлагаю я.

Он смотрит на меня, ничего не говорит и снова пялится в окно.

— Ну как хочешь, — вздыхаю я, радуясь, что ехать осталось всего три остановки.

Я бы скинула с ног кроксы, но, боюсь, из-за жары они к полу прилипнут. Кроксы не настоящие, подделка с рынка. Ярко-желтые, чтобы повеселее было, как я говорю Бриджит, когда она косится на них на работе. Хозяйка заявила, что весь персонал кафе обязан носить нормальные кроксы. Я же ответила, что если она мне их купит, то ради бога. И вот все с ней так. Гордо именует себя предпринимательницей просто потому, что держит одно-единственное захудалое кафе. Может, зовется оно «Чайники и пирожные», но на деле тянет на паршивую грязную ложку с претензиями.

Сигналю водителю, что выхожу, и сосед от души хлюпает носом. Достаю туалетную бумагу и кладу ему на колено.

— Пожалей следующего беднягу, которому не повезет с тобой сидеть, и высморкайся уже.

Мужик меня игнорирует. Автобус тормозит, и двери с шипением раскрываются.

— Спасибо, милый! — кричу водителю.

Мои кроксы поскрипывают по асфальту. Некоторые ребята еще только идут из школы. В их возрасте я тоже старалась погулять подольше, только бы не возвращаться сразу домой. А когда в школу пошел наш Терри, у меня появился отличный повод водить его в парк по дороге обратно. Мы часами убивали там время, я качала брата на качелях. Он всегда их обожал. А вот чертову карусель ненавидел, особенно если подскакивал другой ребенок и норовил его раскрутить.

Сворачиваю за угол и практически тут же оказываюсь на месте. Дом небольшой, всего три этажа, мы на первом, поэтому даже не очень чувствуется, что мы живем в квартире. Разве что когда Джо этажом выше врубает музыку или дети по соседству разгуляются.

Я по-особому стучу в дверь, чтобы Терри знал, что это свои, и лишь затем вставляю ключ в замок. Брат давненько не утверждал, что МИ5 может к нам вломиться, но вряд ли перестал тревожиться.

— Привет, это я, — окликаю я и ставлю сумку на пол. В гостиной бормочет телевизор, значит, Терри как минимум вылез из кровати. Вхожу. Брат лежит на диване, свесив с другого конца свои до смешного длинные ноги.

— Привет, — отзывается он, даже не повернув головы. Терри смотрит сериал о талантах «Звезды в их глазах». — Смотри, Фредди Меркьюри.

Киваю и улыбаюсь. На экране тучный мужик за сорок скачет по сцене в белой куртке, излишне тесных штанах и с приклеенными усами.

— Вряд ли, — отвечаю я. — Ни с виду, ни по голосу не похоже.

Терри не отвечает, просто смотрит дальше. Разумеется, он уже видел сериал. Столько раз, что мне и не упомнить. Брат записал почти все серии «эпохи Мэттью Келли», а вот с другими ведущими ничего смотреть уже не стал, ни с Давиной Мак-Кол, ни с кем-то еще. Твердит, что им с Мэттью не сравниться.

— Есть хочешь? — спрашиваю я.

Брат, все так же не отрывая взгляда от экрана, кивает. Я иду на кухню. Судя по перевернутой кружке и миске в сушке для посуды, Терри хотя бы позавтракал.

А затем еще до обеда принялся смотреть сериал, поэтому больше ничего не ел.

Ставлю чайник и кладу пару кусков хлеба в тостер. На душе тревожно: вот как бы Терри выживал без меня? Пятьдесят один год, а он, по сути, все тот же мой младший братишка. Нет, я не жалуюсь, что вы. Но поневоле задумаешься — каково приходится всем тем Терри, у которых не осталось родственников?

Открываю банку фасоли, половину разогреваю на сковороде, остаток убираю в холодильник. Смазываю тосты маслом и кладу на них фасоль. Не самая роскошная еда в мире, но Терри нравится.

— Держи, — говорю я, занося нехитрую снедь в гостиную.

Терри протягивает руку за кружкой.

— Оторви зад от дивана и сядь нормально, — велю я. — Я поесть принесла.

Терри наконец поднимает голову и расплывается в улыбке. Обычно у него болезненный вид, но мощности его улыбки хватило бы, чтобы снабдить энергией целый город.

— Спасибо, сестренка, — благодарит он, садится и берет у меня тарелку. — Ты просто звезда и святая.

Ставлю его чашку с чаем на пол и плюхаюсь рядом с братом на диван. Лишь тогда я замечаю засунутый между подушками конверт.

— Что это?

— Пришло сегодня утром.

— Ты открывал?

Брат качает головой. Мадонна на экране заводит Into the Groove.

— Хочешь, я открою?

Терри пожимает плечами. Мы оба знаем, что за письмо пришло, давно его ждали. Но теперь, похоже, никто не горит желанием ознакомиться с содержимым.

Беру конверт. А эта Мадонна хороша. Фредди Меркьюри до нее как до Эвереста. Разрываю конверт и достаю письмо.

«Оценка Ваших прав на получение пособия по временной безработице», — гласит оно, а потом идет долгое объяснение, что же это такое, будто мы тупые и внезапно забыли. Наконец, внизу страницы, раздел «Наше решение».

«Оценка Ваших трудовых возможностей показывает, что, хотя у Вас есть определенные ограничения (заболевание или инвалидность), теперь Вы способны выполнять некоторые виды работы. Мы понимаем, что это может быть не та деятельность, которой Вы занимались раньше. Мы можем помочь Вам подобрать работу с учетом Вашего состояния (заболевания или инвалидности)».

Вздыхаю и качаю головой. Так боялась, что это произойдет, но до конца не верила.

Мадонна заканчивает выступление под бурные овации публики.

— Что там? — поворачивается ко мне Терри.

— Говорят, что ты можешь работать.

— Чушь собачья.

— Да, знаю.

— Он ведь даже не слушал. Тот мужик, что задавал мне кучу вопросов. Я рассказал, что случалось все те разы, когда я пытался работать, но он, блин, даже не слушал!

Мне нечего ответить. Брат прав. Проверяющие ни на миг не обратили внимания на слова Терри. В их глазах он лентяй и мошенник — значит, надо отобрать у него льготы. И плевать, что станет с человеком. А чего переживать? Не им же потом разгребать последствия, а мне.

— Пойду позвоню им, — говорю я. — Скажу, что это ошибка. По радио слыхала о таких случаях, когда оценки одного кандидата приписывали другому. Может, и у нас так.

Терри кивает. Вряд ли он лелеет хоть каплю надежды, но попытаться стоит. Я должна сделать все, что в моих силах. Ведь точно знаю, где окажется брат, если его вытащат на работу. А больше в психушку я ему попасть не дам.

С письмом в руках ухожу на кухню и закрываю за собой дверь, чтобы не слышать фоном чертову Тину Тернер.

Набираю цифры, указанные вверху листка. Это не прямой номер центра занятости в Галифаксе — похоже, там нет людей, способных взять трубку. Очередная горячая линия, когда ты понятия не имеешь, где сидит твой собеседник, а он, скорее всего, в жизни не бывал в твоем городке. Мне отвечает до тошноты вежливый голос автомата, сообщающий, что дальше есть несколько вариантов.

И коли уж среди них нет «хочу свернуть шею тупому проверяющему», жму «другое». Автомат интересуется, почему же я звоню.

— Вы ошиблись в оценке моего братца, и мне нужно с кем-то это обсудить.

— Простите, запрос не распознан, пожалуйста, выберите один из следующих вариантов, — щебечет автомат.

И опять ничего полезного. Жму наугад, и меня снова спрашивают о цели звонка.

— Ревень и крем, — отвечаю я. Похоже, срабатывает, потому что меня переводят на следующий этап, где я вновь проделываю этот трюк. Повторяю «ревень и крем» снова и снова, стараясь не думать, сколько денег сжирает звонок, и наконец слышу не записанный, а живой женский голос, впрочем, разницы особо не чувствуется. К тому времени я уже напеваю заставку к одноименному мультику, но, похоже, девушка в силу возраста его не видела, и я не трачу время на объяснения.

— Здрасьте, милочка, я звоню насчет моего братца. Его звать Терри Аллен, ему пришло письмо насчет оценки трудоспособности, и, похоже, вы что-то напутали.

— Боюсь, я не имею права обсуждать с вами другого человека. Если у мистера Аллена есть вопросы, попросите позвонить его самого.

— Ага, только у него шизофрения. Поэтому он и получает пособие. Когда брат нервничает, это приводит к срывам, и сто раз жать кнопки и слушать, как автомат гоняет его по кругу, не понимая южный акцент, — последнее, что ему надо.

Повисает пауза, затем девушка спрашивает у меня номер страховки брата, дату рождения и адрес. Говорит, что выводит дело на экран.

— Его признали годным для работы.

— Ага, признали, поэтому я вам и звоню. С последнего места работы брата увезли в психушку. С двух предыдущих тоже. Он не может находиться среди большого числа людей. Если вы вынудите его выйти на работу, ему снова станет хуже. Поэтому мне и нужно с кем-то это обсудить.

— У него есть право подать апелляцию, — отвечает она. — Пусть заполнит форму СРМР-1.

— Хорошо, заполним. Можете прислать нам ее почтой?

— Просто распечатайте форму с нашего сайта.

Тяжело вздыхаю. Вот всегда они так.

— У нас компьютера нет, не то что принтера.

— Хорошо. Приходите в центр занятости, они вам ее распечатают. Просто заполните бланк и укажите, почему считаете решение неверным.

— Так. И когда нам потом ждать результат?

— Минимум четырнадцать рабочих дней, но может, и намного дольше. Если первоначальное решение оставят в силе, у вас будет право обратиться в суд, но на это уйдет несколько месяцев.

— Да вы смеетесь. И на что нашему Терри все это время жить?

— Мистер Аллен может подать заявку на кредит и пойти в центр занятости на собеседование, как и указано в письме.

— Но он не может работать, ему от этого хуже.

— Его состояние оценили как подходящее, так что центр занятости наверняка подберет ему соответствующее занятие. Я могу записать его на собеседование. Заодно и форму там заполните.

Дурь какая. Девица вообще ничего не понимает. Но если Терри увидят вживую, может, хоть поймут, о чем я.

— Хорошо, — отвечаю я.

— Договорились. О, вам повезло. Один из кандидатов отменил заявку, и я могу записать вашего брата на понедельник на три сорок пять. Вас устраивает?

Если поеду с работы на автобусе, как раз успеем.

— Да.

— Отлично. Я вас записала. Ему нужно будет принести три копии паспорта и прописки. Вся информация есть у нас на сайте. Могу я еще чем-нибудь вам помочь?

— Нет, милая, — вздыхаю я. — Если только вы не умеете лечить уставшие распухшие ноги.

Возвращаюсь в гостиную. Похоже, на экране уже новая серия, Мэттью в другом костюме.

— Ошиблись? — спрашивает Терри.

— Мы знаем, что да. Осталось их убедить. Заполним форму на пересмотр решения, но ждать придется несколько недель. А пока они хотят, чтобы ты пришел в центр занятости на собеседование.

— Когда?

— В понедельник днем.

— Мне же не придется работать? Пока не узнаем результат пересмотра?

— Будем надеяться.

Терри молча кивает. Я замечаю, как он стиснул челюсти. Ненавижу такие моменты, ведь знаю, чем все закончится. Брат вновь пялится в экран. Теперь там Элтон Джон. Поет «Прости — это, похоже, самое тяжелое слово»[4].

Лежу на кровати и смотрю на подаренный отцом светильник в форме пчелы. Он синий, что довольно глупо, ведь синих пчел не бывает, но папа сказал, были только синие и розовые. Маме бы не понравилось, она всегда злится, когда видит голубые вещи для мальчиков и розовые для девочек, потому что все цвета хороши для всех. Много лет назад мальчиков спокойно одевали в розовое, а это все маркетинговые уловки, чтобы выкачать из родителей побольше денег.

Впрочем, папе я ее мнение не пересказывал, ведь он хотел как лучше, а мама говорит, что надо радоваться любому подарку, ведь главное — внимание.

В любом случае какая разница, мама все равно светильник не увидит. Однако каждый раз я невольно представляю ее реакцию.

Моя школьная форма висит на дверце шкафа — отглаженная, на брюках стрелки, чего отродясь не бывало. Оказывается, папа лучше гладит вещи, чем мама, просто молчит об этом.

У меня немного болит живот. Думаю, к утру станет хуже. Вообще не хочу видеть никого из одноклассников, только Лотти, но с ней мы встречались неделю спустя после собрания, а потом я забегал к ней на чай, так что мы, считай, совсем недавно расстались.

Раздаются стук в дверь и голос папы:

— Эй, Финн, это я.

Знаю, что он, в нашем доме теперь, кроме нас двоих, больше никто не живет, но, может, папа тоже иногда, как я, об этом забывает.

Отзываюсь, и он открывает дверь. В его бороде с каждым разом все больше седых волосков. Наверное, из-за всего, что произошло. Отец заходит в комнату и закрывает за собой дверь. Кажется, опасается, что я все еще на него сержусь. Так и есть. Кричать я больше не стану, но злость никуда не делась, просто затаилась где-то глубоко внутри и не выходит.

Только сев, я замечаю, что папа что-то принес.

— Купил тебе, — говорит он, протягивая большой сверток.

Беру и заглядываю внутрь. Там рюкзак. Черный, с синими языками пламени и полосами. Никаких пчел.

— Надеюсь, тебе нравится. Честно говоря, сложно было найти что-то без футбольной тематики.

Киваю в ответ. Хочу поблагодарить, но так стараюсь не расплакаться, что не в силах открыть рот.

— Подойдет для новой школы в сентябре. Я просто подумал, ты захочешь что-то более взрослое.

Не выдерживаю и даю волю слезам. Я так старался не думать, что станет с прежним ранцем. Мама права. Папа никогда не умеет вовремя замолчать. Он гладит меня по плечу:

— Эй, прости. Я не хотел тебя расстраивать.

Будь он чуть внимательнее, заметил бы, что я постоянно расстроен все три последние недели. Что мне не хватает мамы так, будто у меня отняли ногу.

Что не надо покупать мне всякую всячину, будто это исправит ситуацию. Я просто хочу, чтобы все стало как прежде. Чтобы мы все были вместе. Пусть бы они даже ругались. Я бы и это вытерпел.

Папа так и держит меня за плечо. Несколько минут спустя я успокаиваюсь, а он вытирает мне слезы.

— Не хочешь назад в школу?

Киваю и хлюпаю носом.

— Я говорил с миссис Рэтклифф и миссис Керриган. Попросил их делать все, как ты скажешь, без лишних слов. Остальным ребятам сказали, что ты до каникул в специальном академическом отпуске.

— Но они же все знают! Будут пялиться на меня и перешептываться.

Папа хмурится. У него теперь почти всегда это выражение. Если бы мне задали нарисовать отца, я бы так его и изобразил — хмурым и явно не знающим, что сказать. Это если бы я рисовать умел, конечно.

Так что моя картинка вовсе не походила бы на папу. Просто какой-то мужчина, если повезет. С пяти лет я лучше рисовать не стал. Когда я однажды упомянул это при маме, она не согласилась и указала на автопортрет из продуктов, который я сделал пару лет назад, а она повесила на холодильник. Для своих волос я использовал оранжевые макароны, и мама сочла это отличной задумкой. Но такая поделка — это не картина. Просто кучка выкрашенных в оранжевый цвет макарон. Невозможно же продолжать в том же духе вечно.

— Брось, — уговаривает папа. — Снова увидишься с друзьями, это же хорошо.

— Нет у меня друзей.

— Нет, есть. Как же Лотти?

— Ага, только она одна. А ее я видел на прошлой неделе. Мне не надо ради нее идти в школу. Остальных я терпеть не могу.

Папа убирает ладонь с моего плеча и начинает гладить по руке.

— Ты просто расстроен.

— Да, но я так сказал не поэтому, а потому что так и есть.

Папа вздыхает и прячет лицо в ладонях. В последнее время он часто так делает.

— Послушай, я знаю, что тебе приходится нелегко, но поверь: сейчас вернуться в школу — лучший вариант. Вот пройдет первый день, и тебе станет легче.

Очередная взрослая глупость. Не станет после первого дня лучше, только хуже. Я проведу ужасный день и буду знать, что мне предстоит повторять это снова и снова. Вспоминаю лесную школу, что устроила мне мама. То была лучшая школа на свете, а из мамы получилась лучшая учительница. Она все организовала специально для меня. И теперь мне больше всего хочется вернуться в ту школу, в палатку, к маме, но какой смысл об этом говорить, все равно же не сбудется.

— Мне стало бы легче, если бы разрешили никогда больше не ходить в школу, — отвечаю я.

— Ну же, Финн, все через это проходили. Осталось совсем немного. А миссис Керриган пообещала, что запланировала для вас много всего интересного.

— Награды тем, кто хорошо напишет контрольные. А меня к ним не допустят.

— Конечно же, допустят. Не оставит же тебя миссис Керриган за бортом.

— Миссис Рэтклифф ее заставит. Она все еще злится на меня из-за мамы.

Папа вздыхает и качает головой. Знаю, он старается, но в таких делах не силен. Не сравнить с мамой.

— Финн, никто в школе на тебя не злится. Они лишь хотят помочь.

— Ты так говоришь, просто чтобы я туда пошел. А вот мама бы меня не заставляла. Она знала, как я ненавижу школу.

Отец моргает и отворачивается. Да, вышло грубо, но я сказал чистую правду. Он никогда этим всем не занимался. Подобные вопросы решала мама. Папа умеет чинить вещи, ездить на велосипеде и разбираться в законах. Он не умеет меня успокоить. А жаль, ведь именно это мне сейчас нужно.

— Финн, я стараюсь, — говорит он, по-прежнему не глядя на меня. — Нам просто надо пройти через это вместе.

Папа снова поворачивается ко мне. У него блестят глаза. На миг кажется — вот сейчас он меня обнимет, но нет, отец просто ерошит мне волосы и уходит.

Просыпаюсь от чьих-то криков по соседству. К людям этажом выше и за стенкой кухни я привыкла, а вот к круглосуточному шуму хостела — нет.

Однако неимущим выбирать не приходится: либо спать так, либо на пороге магазина, так что мне еще повезло. Могло быть намного хуже.

Я об этом не забывала. Да и как, если каждый день смотришься в зеркало в ванной? Стыд водой не смыть. Разумеется, я никому ничего не сказала.

Уж точно не Терри. Достаточно и того, что я сама об этом знаю.

По крайней мере, хотя бы вообще поспать удалось. Кошмар, что преследовал меня с детства, последнее время поутих, но на смену ему пришел другой — с новыми лицами и новыми страхами. И новыми криками в конце. Эта ночь прошла спокойно, но я не наивная дурочка, которая верит, будто все теперь будет хорошо.

Я встаю, протискиваюсь мимо телевизора, видеоплеера Терри и его коробок с кассетами, чтобы добраться до окна и отдернуть тонкие шторы. Мой сосед Марк любезно согласился привезти их сюда на своем фургоне вместе с моей одеждой. Остальные мелочи разделили меж собой другие жильцы нашего прежнего дома. Марк отнес чайник и тостер своему знакомому, который только что вышел из тюрьмы и поселился в собственной квартире. Я чувствую себя одним из тех доноров органов, которые, возможно, потеряли свою жизнь, но, по крайней мере, смогли помочь другим людям. Не то чтобы это послужит большим утешением, когда Терри наконец выпишется из больницы, но обнаружит, что возвращаться домой ему некуда.

Я до сих пор ему не сказала. Как? Лишний раз расстроить брата, когда ему и так нелегко? Мне нужно найти такую работу, чтобы мы вновь могли позволить себе нормальное жилье. Впрочем, за четыре недели я пока не преуспела.

Из тех кафе, куда я ходила, ни слуху ни духу. Стикеры с моим номером, наверное, уже отвалились с их холодильников. Это же не настоящие стикеры, так, дешевка с рынка. И раз мне не повезло на собеседованиях, Дениз из центра занятости отправляет меня на курсы подготовки к работе. Ведь тот, кто с шестнадцати лет спины не разгибал и вкалывал каждый день, пока месяц назад не потерял место, конечно же, понятия не имеет, как надо работать.

Накидываю халат, беру шампунь и гель для душа и направляюсь в ванную в конце общего коридора. Заперто. Внутри кто-то поет.

К чему я не могу привыкнуть, так именно к этому — не иметь собственной ванной. Возвращаюсь в комнату и сажусь на кровать. Как хорошо, что хотя бы Терри умыт и накормлен. Представить не могла, что стану радоваться тому, что брата держат в психушке, но, с другой стороны, никогда еще так паршиво не было.

Проходит десять минут. Я поглядываю на часы, прислушиваясь, когда же откроется дверь ванной. И думаю о том мальчике, Финне. Ни дня не проходит, чтобы я о нем не вспомнила. Ни единой ночи. Вспоминаю Терри в том же возрасте, с теми же проблемами и волнуюсь, что и Финну придется нелегко. Главным образом я надеюсь, что отец любит мальчика и заботится о нем. Что за Финна есть кому постоять. А защищать его придется, уж я-то знаю.

Когда ванная наконец освобождается, времени на душ уже нет. Я просто ополаскиваю лицо, чищу зубы и накидываю на себя какую-то одежду.

Автобус тоже опаздывает. На добрую четверть часа.

Понимаю, что придется забегать в последнюю минуту. Последнее, что мне сейчас надо, — это чтобы какая-нибудь двадцатилетка отчитывала меня за опоздание. Автобус битком, ужасно душно. Однако все уже привыкли к жаре, и никто не жалуется. Разве что кто-нибудь обмолвится, что растениям в саду не помешал бы дождь.

За две остановки до места назначения поток машин такой плотный, что я решаю выйти и дойти пешком. Вся затея — пустая трата времени, о чем я и сказала Дениз на прошлой неделе, но та разразилась обычной чушью, как меня накажут за отказ посещать курсы. Куда еще, я и так до сих пор расплачиваюсь за увольнение, но им плевать. При таком расчете не видать мне пособий до самого Рождества.

Я опаздываю на пять минут, и мне приходится нажимать кнопку звонка и ждать, пока кто-нибудь меня впустит. Дверь открывает недовольная девушка.

— Привет, вы, должно быть, Карен, — говорит она с натянутой улыбкой. — Я Билли-Джо. — И протягивает руку. Я отвечаю на приветствие, решая не уточнять, не завернула ли я по ошибке на вечеринку в стиле кантри или съемки вестерна. Она не похожа на тех, кто оценит мой юмор.

— Мы только начали, но я хотела бы вам напомнить, насколько важно вовремя приходить на все курсы обучения и рабочие программы, — Билли-Джо продолжает улыбаться. Пожалуй, я предпочла бы честную взбучку.

Я следую за ней в комнату, где за столами с включенными компьютерами сидят еще дюжина человек. Все они выглядят как минимум на двадцать лет моложе меня. Билли-Джо становится перед большим экраном.

— Итак, Карен, присаживайтесь у запасного компьютера, — говорит она, указывая на стол в задней части. — У нас нет времени снова проводить перекличку, не могли бы вы в двух словах представиться остальным ученикам?

— Всем доброе утро, можете звать меня бабушка Каз, — говорю я. Пара человек улыбается без особого энтузиазма. Большинство просто продолжает пялиться в мониторы. Билли-Джо фальшиво смеется.

— Отлично. Продолжим с того, на чем остановились. Я говорила о том, как важно произвести яркое первое впечатление и какую роль в этом играет резюме. Сегодня мы обновим ваши резюме и позаботимся о том, чтобы вы подошли к собеседованиям во всеоружии!

Последнюю фразу она говорит, победно вскинув кулак. Никто не реагирует. А утро явно будет долгим.

Полчаса спустя Билли-Джо смотрит на мой пустой экран.

— Как продвигается дело, Карен?

— Понятия не имею, Билли-Джо, — отвечаю я. — В жизни за компьютером не сидела.

Она смеется, смотрит на меня — и вдруг понимает, что я не шучу. Кажется, девица приходит в ужас.

— А, ясно, — говорит она. — Вам сложно пользоваться клавиатурой?

— Нет, милая. Со мной все в порядке. Просто никогда не могла позволить себе компьютер, а для работы в кафе резюме не требовалось. Там, если умеешь подавать хорошее пиво и жарить приличный омлет с беконом, большего от тебя и не требуется.

— Ясно, — повторяет она. Точно потом посплетничает обо мне с коллегами. Если бы у меня были коллеги, я бы тоже им о ней рассказала. — Что ж, давайте введем логин и начнем. — Нажимает несколько клавиш. — Прежде всего укажите образование.

— У меня только самое начальное. Но по рисованию была пятерка, так что можем написать это большими буквами. Ну или цветочки какие вокруг добавить. В рисовании я дока. В нем и в омлетах с беконом.

Билли-Джо дарит мне совсем уж слабенькую улыбочку, хотя их тоже явно заставляли тренироваться на своих курсах.

Обед, а они до сих пор смеются и шутят.

И вероятно, будут шутить до конца шестого класса.

Если бы я не перевелся в другую среднюю школу, они бы изводили меня годами.

Когда мы только пришли и учитель попросил нас в первый раз раздеться перед физкультурой, Льюис Б. снял штаны, и все до сих пор ему это припоминают, даже сейчас.

— Да плюнь, — отмахивается Лотти. — Они все просто идиоты.

— Ага, — отвечаю я. Она права, но легче не становится.

Лотти — отличная подруга, но ей не понять, каково это. Никто не смеется над ней и не придумывает прозвища — с тех пор, как в пятом классе Джейден ляпнул, что она похожа на мальчика, а Лотти заехала ему коленом по яйцам.

В эту минуту подходит Райли, кричит мне в лицо «чудик» и убегает.

— Хочешь, я ему задам? — спрашивает Лотти.

— Нет, спасибо, только неприятностей наживешь.

— Тогда скажи кому-нибудь, не отпускать же его просто так.

— Если пожалуюсь, он назовет меня стукачом и, скорее всего, ударит, когда рядом будет только буфетчица. А ей я уже пытался говорить, и она велела не придумывать всякой ерунды.

— И что тогда будешь делать?

— Ничего. Мама сказала, если я не стану обращать внимания на дразнилки, те прекратятся.

Лотти кивает, хотя мы оба знаем: я уже почти семь лет пытаюсь не реагировать на одноклассников, только они и не думают останавливаться.

— Папа говорит, в новой школе будет лучше, — прибавляю я.

— Почему, потому что она дорогая?

— Наверное.

— Богатые люди тоже гадости делают.

— Правда?

— Ага. Мама сказала, что Дэвид Кэмерон, бывший премьер-министр, из богатой семьи, а сколько гадостей понаделал.

— Что ж, — пожимаю я плечами. — По крайней мере, его в моей новой школе не будет.

— Ну как, горды собой? — спрашиваю я Душнилу Лил. Понятия не имею, как ее на самом деле зовут, но давно ее так про себя окрестила. Приходит сюда каждые субботу и воскресенье, всегда с противным выражением лица и вечно воняет дымом. А еще она грубиянка; благодарности от нее не дождешься.

— Как я уже сказала, он был избалованным негодником.

Невольно ощетиниваюсь. Повидала я таких, как она, кто оскорблял Терри, даже не соображая, что несет. Ни разу не остановились спросить, могут ли чем-то помочь, даже когда ему было плохо.

— Не надо с ходу судить людей. Может, у него проблемы.

— Ой, да у них у всех сейчас проблемы. Проблемы с обучением, СДВГ[6], аллергия. Небольшая взбучка все бы исправила. Просто глупые мамаши их чересчур балуют.

— Или, может, тупые коровы вроде вас заставляют их плакать и выбегать из кафе.

Как только слова вырываются изо рта, я понимаю, что не должна была так говорить.

Нет, я не раскаиваюсь. Она заслужила каждое слово, и даже больше.

— Как вы меня только что назвали? — переспрашивает Душнила Лил.

— Тупой коровой. Заказывать что-то будете или нет?

— Я хочу поговорить с вашим менеджером.

— Ну, вам не повезло, потому что она не работает по выходным.

— И так вы разговариваете со всеми своими посетителями, когда ее нет рядом?

— Нет, только с теми, кто доводит детей до слез.

Входит молодой человек и зависает у стойки.

— Да, милый, что вам? — спрашиваю я. Он смотрит на Душнилу Лил, прикидывая, не лезет ли без очереди.

— Ничего страшного, она уже уходит, — говорю я.

Душнила Лил хмуро смотрит на меня.

— Я свяжусь с вашим менеджером, — грозит она. — Не думайте, что это сойдет вам с рук.

— Хорошо, — отзываюсь я, — только, пожалуйста, не заставляйте больше других клиентов плакать и убегать.

Первое, что я замечаю, когда дама с овечьим фартуком приходит, — на ней нет фартука. Чувствую легкое разочарование. Это как если бы Алан Титчмарш пришел на чай без садовых перчаток. Хотя вряд ли можно выпить чашку чая в садовых перчатках, но мне нравится думать, что он попробовал бы.

Дама секунду стоит и смотрит на меня. Ее косы снова выглядят поникшими, как в ту ночь, и мне кажется, она вот-вот заплачет.

Папа приглашает ее в дом, и гостья входит.

— Привет, Финн, — здоровается дама.

Она шагает вперед и обнимает меня. Как только я чувствую ее объятия, то начинаю плакать. У меня даже нет времени остановить слезы, пока те не полились из глаз. Как будто дама нажала невидимую кнопку. Слезы текут, я не знаю, как их остановить, и чем больше плачу, тем сильнее она меня обнимает, и чем больше она меня обнимает, тем больше я плачу. Дама тоже плачет, не так горько, как я, но все же довольно сильно для взрослого. Думаю, если в ближайшее время не остановимся, то наплачем в холле большую лужу. Прямо как в той истории о Винни-Пухе, где лил дождь, Пятачок не мог выбраться, и Пуху и Кристоферу Робину пришлось его спасать.

Мама читала «Винни-Пуха» на разные голоса. У нее отлично получалось, особенно за ослика Иа. А вот папа взялся один раз почитать, когда мамы не было дома, и было впечатление, что я смотрю фильм без звука. Тогда я действительно заснул.

Наконец дама в овечьем фартуке ослабляет хватку и слегка отстраняется. Смотрю на нее сквозь слезы.

— Часто о тебе вспоминала, — признается она. — Спасибо, что позвал на чай.

Киваю, до сих пор борясь с рыданиями, и вытираю глаза рукой. Папа возвращается из кухни с парой салфеток, дает одну мне, другую гостье. У него тоже глаза красные.

— Могу я предложить вам что-нибудь выпить, Карен? Чай, кофе, что-то покрепче?

— Чай, пожалуйста, — отвечает она. — И прошу, зовите меня Каз, как все.

— Конечно, — соглашается папа. — Финн, проводишь Каз в гостиную, пока я занимаюсь напитками?

Гостья наконец меня отпускает.

— А мне вас тоже Каз называть? — уточняю я, ведя ее в комнату. — А то до сих пор я вас звал дамой в овечьем фартуке.

Она смеется, но, как по мне, это лучше, чем плач. Каз смеется не надо мной, как ребята из школы. Ее смех добрый. Мы вместе садимся на диван.

— Да зови как хочешь, милый. Дама в овечьем фартуке — еще ничего. Меня и похуже называли.

— Меня тоже. В школе.

— Моего младшего брата тоже в школе дразнили, — морщится она. — Дети бывают жестокими.

— А как его звали?

— О, вонючкой, палочником — он был тощим, да чего только не придумывали.

— Меня дразнят чудиком и фриком. Остальные прозвища повторять не хочу, они неприличные.

— Старайся не обращать внимания, — с улыбкой советует Каз.

Киваю, вспоминая, сколько раз мама повторяла мне подобное.

— Моя подруга Лотти говорит, они все жалкие лузеры.

— Она права, — соглашается Каз. — Лотти — твоя лучшая подруга?

— Да. Вообще-то, она моя единственная подруга, но это неважно. Мама говорит, один хороший друг стоит миллиона фальшивых.

Каз смотрит на свои руки. Некоторое время мы сидим в тишине.

— Простите, — говорю я.

Она, слегка нахмурившись, быстро поднимает глаза.

— За что?

— Что убежал из вашего кафе, — отвечаю я. — Я не из-за вас. Вы были очень милы со мной; все потому, что у кафе только третий уровень гигиены.

Каз смотрит на меня.

— Поэтому ты расстроился?

— Да. Потому что три — это удовлетворительно, а папа не разрешал мне ходить в школу с таким низким рейтингом. Моя школа хорошая, у нее четвертый гигиенический уровень, но в ней все равно есть злые дети, и директор считает меня странным, поэтому мне нравится есть только в местах, где гигиена на пятерку. Похоже, они очень хорошие.

— Что ж, а ты смышленый парень — так все разложить. По крайней мере, буду знать, что тебя испугал не мой овечий фартук.

— Нет, мне он нравится. У вас есть другие вещи с овцами или только фартук?

Она на мгновение задумывается.

— Раньше было еще кухонное полотенце, но не могу припомнить, что с ним стало. Наш Терри подарил мне его на Рождество, а фартук на день рождения.

— Наш Терри — это ваш сын? — спрашиваю я.

— Нет, брат, — улыбается Каз. — Это его дразнили в школе.

— Ему тоже нравятся овцы? — спрашиваю я, а папа входит в комнату с подносом.

— Не особо. Он любит ТВ-шоу восьмидесятых. Ты о таких и не слыхал. А ты сам, Финн? Что ты любишь?

— Цветы, — отвечаю я, — и Алана Титчмарша.

Каз слегка удивлена, но не смеется.

— Нравится садоводство, да? Помню, маленькой я работала на участке.

— Ну вот, Финн, — говорит папа, ставя поднос и вручая Каз ее кружку, а мне — стакан апельсинового сока, — может, Каз даст тебе какие-то полезные советы.

— Ох, не знаю, — отвечает она. — Давненько это было. Годами ничего не выращивала.

— У вас больше нет участка? — спрашиваю я.

— Нет. Мамаше пришлось его продать.

— Как я слышал, работа на участке отнимает много сил, — вставляет папа, садясь в кресло напротив.

Каз смотрит на руки.

— А у вас есть сад? — интересуюсь я.

— Нет, милый, и никогда не было, — качает она головой.

Мне за нее обидно. Вспоминаю, как разволновался, когда мама предупредила, что после их с папой развода я могу остаться без сада.

— Где вы живете, Каз? — спрашивает отец.

— В центре, — отвечает она.

— С садами там не развернуться, — замечает папа.

Каз держит свою кружку и молчит.

— Я думал сделать к чаю макароны с сыром, — говорит папа. — Вас это устроит, Каз? Говорите смело, если вы веган или кто-то еще.

Каз улыбается.

— Я ем то, что передо мной поставили.

— Отлично, — говорит папа. — Тогда все просто. Хотя готовлю я не очень хорошо, так что вы можете пожалеть о своем согласии.

Я не люблю, когда он так говорит о маме. А папа говорит о маме, хотя не называет ее имени, ведь из-за нее он и готовит не очень хорошо. Мама так здорово управлялась на кухне, что ему никогда не приходилось что-либо делать. Мы все молчим. Каз пьет чай.

Я делаю глоток апельсинового сока.

— Вот что я тебе скажу, Финн, — говорит папа. — Почему бы тебе не отвести Каз к себе в комнату, пока я готовлю? Сможешь ей кучу всего показать.

Я не понимаю, какую кучу он имеет в виду, но полагаю, что смогу показать гостье некоторые из моих садоводческих книг Алана Титчмарша и, возможно, поговорить о розах или участках. Я встаю. Каз допивает чай и тоже поднимается.

— Хорошо, — говорит она. — Давай посмотрим.

Иду вслед за Финном вниз, а сама все еще прокручиваю в голове его слова. Я хотела обнять его еще раз, но побоялась, что опять расплачусь и испорчу ему чай. Его вина. Как будто он хоть в чем-то виноват. Бедняжка.

У них есть столовая. Не кухня, а отдельная комната с большим деревянным обеденным столом, стульями и окном, выходящим на их сад. Сомневаюсь, что прежде бывала в доме со столовой.

Мартин накрыл на стол. Повсюду циновки и салфетки. Чертовы салфетки. Интересно, что бы сказал Терри? Когда он сможет говорить. Сейчас-то брат ничего не скажет.

Посередине стола на циновке (у них есть циновки для всего, даже настольные циновки) стоит кувшин воды со льдом и дольками лимона. Я вспоминаю свой вчерашний ужин — горшок с лапшой, которую я заварила на общей кухне внизу и съела прямо на кровати.

— Будете вино, Каз? — спрашивает Мартин. — У нас есть красное или белое.

— О нет, спасибо. Мне и этого хватит, — говорю я, указывая на воду на столе. Теперь меня мучит совесть, что надо было принести с собой бутылку — хотя я и не могла себе ее позволить.

Думала, чай — это всего лишь пара бутербродов и кусок торта. И не ожидала ничего подобного.

Я сажусь рядом с Финном, а Мартин идет за нашей едой.

Стоит ему зайти, как по команде у меня урчит в животе.

— Похоже, я как раз вовремя. — Мартин улыбается, ставя тарелку передо мной. Словами не передать, насколько он прав.

— Финн говорит, вы работаете в кафе по ту сторону парка. Наверное, довольно беспокойное занятие. Пока обслужите клиентов, у самой вряд ли найдется минутка поесть.

— А, э… я там больше не работаю.

— Да? А где теперь?

— Прям щас нигде, но ищу местечко, — отвечаю я.

— Надеюсь, вскоре вам повезет, — отзывается Мартин.

Беру вилку и пробую макароны с сыром. Вкусно. Хотя, честно говоря, сейчас я бы что угодно съела, такая голодная.

— А почему вы ушли из кафе? — спрашивает Финн. — Из-за уровня гигиены?

— Финн, — упрекает сына Мартин.

— Все в порядке, — с улыбкой успокаиваю я. — Просто мы с начальницей не сошлись во взглядах.

Не хватает духу уточнить, что из-за него. Мальчик и так себя грызет. Нечего подбрасывать ему лишний повод. Продолжаю есть и спешу наполнить желудок, чтобы больше не бурчал и не смущал меня.

— Собираетесь искать работу в том же ключе или попытаетесь сменить род деятельности? — интересуется Мартин.

Он просто поддерживает вежливую беседу, но явно с луны свалился, если думает, будто у подобных мне есть выбор.

Или что полуграмотная Каз откладывала денежку в банк и теперь может спокойно переучиваться на архитектора в свое удовольствие.

— Я всю жизнь была официанткой, — отвечаю я. — Лучше держаться того, что хорошо знаешь.

— Тогда постарайтесь устроиться в кафе с пятизвездочным рейтингом, — просит Финн. — Тогда я смогу приходить и навещать вас.

Мартин качает головой.

— Уверен, Каз выбирает посерьезнее. У вас есть семья, Каз?

— Только младший брат.

— Его зовут «наш Терри», а в школе его дразнили злые дети, — отчитывается Финн.

— Вижу, сын вам прямо допрос устроил, — замечает Мартин.

— Мы просто знакомились поближе, — отвечаю я.

Финн кивает и принимается за макароны.

— Ох, я забыл чесночный хлеб, — спохватывается Мартин и исчезает на кухне.

За те две минуты, пока его нет, мне требуются титанические усилия, чтобы не запихать в себя остаток порции подчистую.

— Извините, — шепчет Финн.

— За что?

— Соус немного с комками, а паста слишком мягкая. У мамы в сто раз лучше выходит.

Слегка улыбаюсь, а Мартин возвращается с чуть подгоревшим хлебом.

В понедельник утром мне приходится вставать раньше обычного из-за встречи с миссис Рэтклифф, а это значит, что мы завтракаем все вместе (обычно я не вижу папу по утрам, потому что он уходит, чтобы успеть на поезд до Лидса). Мама и папа сидят друг напротив друга за круглым кухонным столом, а я устраиваюсь между ними, пытаясь сделать вид, будто не понимаю, что они не разговаривают.

— Не мог бы ты передать масло? — спрашивает мама. Она не уточняет, кого просит, но масло стоит перед папой.

Он не двигается, поэтому я беру масло и передаю маме, она улыбается мне, говорит: «Спасибо, Финн», и смотрит на папу. Тот громко скребет ложкой в миске с хлопьями и встает, едва доев.

— Хорошего дня в школе, Финн, — говорит он. Так глупо, ведь у меня никогда в жизни не было хорошего дня в школе, и вряд ли сегодня что-то изменится. Но я молчу. Просто киваю, и папа ерошит мне волосы. Он смотрит на маму и ничего не говорит, она смотрит на свой тост и ничего не говорит, а мне хочется крикнуть им, чтобы они прекратили эту игру в молчанку, но тогда грянет громкая сцена, поэтому я предпочитаю тишину.

— Ладно, — говорит мама несколько минут спустя, когда мы слышим, как щелкнули входные ворота, — ты наелся?

Киваю.

— Не голодный? — уточняет она, глядя на размякшие хлопья в моей тарелке.

— Не особо.

— Помни, у тебя в школе нет проблем. Миссис Рэтклифф согласилась увидеться со мной, потому что я спорю со школой. Все это не о тебе.

Странно так говорить, потому что, насколько я понимаю, все это как раз обо мне.

— Мэттью говорит им не доверять, — заявляет Терри, пока я обуваюсь.

— Тебе и не нужно им доверять. Просто делай, что должен.

— Они заберут все мои детали и перешлют их в МИ5. И снова начнут за мной наблюдать.

Все это я уже слышала. Точно первые признаки надвигающейся простуды. Вот только пара дней — и простуда пройдет, а текущий нос — это не самая большая неприятность. Особенно в сравнении с тем, с чем придется иметь дело моему брату.

Знаю, что ничем не могу помочь. Мне остается лишь поддерживать Терри, смотреть, как он мучается, пока все не станет настолько плохо, что им придется принять меры.

— Я буду с тобой, Терри. Не о чем переживать. Наушники захватил?

Брат кивает, надевает их на голову и прячет шнур под капюшон, как я учила.

— Молодец, — хвалю я, надеясь, что не выдам, как волнуюсь сама. — Идем.

Мы подходим к автобусной остановке, там еще три человека; два парня, которые выглядят так, будто недавно окончили школу, и пенсионер с тележкой для покупок. Терри переминается с ноги на ногу. Он уже бормочет себе под нос — и он еще даже не сел в автобус.

Когда тот прибывает, я плачу, а Терри устраивается сзади, напротив парней-подростков.

— Я их вижу, Мэттью. Я знаю, кто из них шпионы, — говорит он.

Я смотрю в окно, притворяясь, будто Терри разговаривает с кем-то по телефону. Для того я и заставляю его надевать наушники. Чтобы он выглядел нормально. Сливался с толпой. Сколько раз я сама оборачивалась, думая, что обращаются ко мне, а человек говорил в динамик в своих наушниках.

— Змеиные глаза и бейсболка, вот как я их вычисляю, — бормочет Терри и косится на парня в бейсболке.

— У тебя проблемы? — вскидывается тот.

Терри игнорирует его и продолжает говорить:

— Ага, они меня преследуют. Прошлой ночью наблюдали за моим домом в бинокль. Я их видел.

— Че он прицепился? — спрашивает меня парень в бейсболке.

Я пожимаю плечами и показываю, что брат говорит по телефону. Терри продолжает бубнить:

— Я услышал «Это грех»[7] Pet Shop Boys и все понял. Нил Теннант иногда подает мне знаки.

Ну почему автобус так медленно тащится? Не знаю, чем закончится эта сцена, и мне это не нравится.

— Да что с ним не так? Долбаный чудик, — говорит парень в бейсболке.

Мне хочется крикнуть ему, чтобы отвалил и не лез не в свое дело, но по опыту знаю, станет только хуже. Мой длинный язык и так меня в неприятности втягивает. Поэтому я молчу и ненавижу себя за это.

— Думаю, они пытаются за мной проследить, — не унимается Терри. — Нет, все в порядке, Мэттью, я сам с ними управлюсь. Не волнуйся, я сам.

Повисает пауза, он «слушает Мэттью». И правда похоже на телефонный разговор. И хорошо, иногда получается не привлекать лишнего внимания. Но не всегда так везет.

— Да нет там никого на том конце, — обращается парень в бейсболке к своему приятелю. — Он, блин, говорит сам с собой. — Оба принимаются тыкать пальцами и громко смеяться. Другие пассажиры оборачиваются.

Терри заводит It’s a Sin. Так он пытается перекрыть насмешки, но становится только хуже. Встаю и даю сигнал водителю. До центра занятости еще две остановки, ну и пусть. Надо выйти, пока ситуация не вышла из-под контроля. Терри смотрит на меня и хмурится. Показываю ему: вставай. Он слушается и идет за мной к двери, не прекращая напевать. Уже на площадке брат оборачивается. Подростки показывают ему средние пальцы.

— Все нормально, пусть сидят, — говорит он Мэттью. — Да, знаю, будут и другие. Не волнуйся, я всех вычислю.

Я уже привыкла. Терри нес подобное еще с тех пор, как сам был подростком. Но от этого не легче. Мне всегда хотелось как-то ему помочь. В детстве, когда папаша бил маму или швырялся вещами, я уводила брата подальше, садилась и обнимала его, пока не заканчивалась ссора. Только вот пятидесятиоднолетнего мужика за ручку на людях не поводишь. Еще примут за мужа, этого мне только не хватало.

Врачи годами объясняли, что облегчить жизнь брату я ничем не смогу. Но чувство беспомощности так угнетает. Словно я каким-то образом его подвела. «Эх ты, пустое место, — словно наяву слышу голос мамы, — что ж ты за старшая сестра такая?»

Гоню мрачные мысли прочь. Хорошая из нас вышла парочка — брат общается с Мэттью Келли, а меня неотрывно донимает голос матери.

Терри по-прежнему говорит с Мэттью. Ничего эти умники в центре занятости от него не добьются. Даже жаль, что при оценке трудоспособности брат чувствовал себя лучше, — может, заключение было бы иным. Но тогда я сообщила ему о необходимости идти на проверку в самую последнюю минуту. Кто в своем уме станет доводить родного брата до приступа, чтобы правдоподобнее казалось? Я по глупости думала, Терри выслушают, прочтут, что происходило в прошлые разы, и поймут — если прямо сейчас он выглядит нормальным, это не значит, будто его не может в секунду переклинить. Какая же я наивная дура.

Подходим к двери центра занятости. Это новое место, я никогда здесь не была. Отвожу Терри в сторону и снимаю с него наушники.

— Нам пора, — говорю я. — Постарайся не волноваться. Я все тебе разъясню. Позволь мне разобраться во всем и просто честно отвечай, когда они станут задавать тебе вопросы.

— Я им не доверяю, Каз. Они передадут все в МИ5, я знаю, что они задумали.

— Просто поверь мне, — прошу я. — Большего от тебя не требуется.

Заходим. Все такое модное и выполнено в фиолетовых и серых тонах. Как-то совсем непохоже на прочие центры занятости.

Я подхожу к человеку с планшетом и называю ему имя Терри. Служащий говорит нам сесть и подождать.

— Как в приемной у чертова доктора, — замечаю я Терри, садясь.

— Мэттью говорит, что тебе не следовало называть им мое имя.

— Я должна была сообщить им, что ты здесь. Иначе тебя не вызовут.

Терри ненадолго замолкает. Я чувствую, как его нога рядом с моей дрожит. Ненавижу их за то, что они с ним так поступают. Смотрю на других людей. У всех одинаковое выражение лица. Как будто их собираются переработать на колбасной фабрике.

Все мы — пустое место. Вот на что это похоже. Они могут делать с нами все, что захотят, а нам и ответить нечем.

Терри снова начинает разговаривать с Мэттью. Я вставляю брату наушники. Когда его зовут, он как раз повествует Мэттью о том, что видел в фильме о Джеймсе Бонде.

— Давай, — говорю я, вставая. — Твоя очередь.

Мужчина с планшетом указывает нам на стол, где сидит женщина средних лет с бейджиком «Дениз Дональдсон» на груди.

— Чем могу помочь? — говорит она, жестом приглашая нас сесть.

— Мне сказали, что моему брату Терри нужна форма для пересмотра оценки его работоспособности, потому что его признали годным для работы, а пока ему следует запросить кредит, хотя брат не может работать, потому что у него шизофрения.

— Хорошо, — говорит Дениз, поворачиваясь к Терри. — Давайте по порядку. Сначала мы подадим заявку на получение универсального кредита. У вас есть форма?

— Нет, у нас нет интернета, милочка, — отвечаю я. — Женщина, с которой я разговаривала по телефону, сказала, что вы можете распечатать нам бланк.

Она кивает и что-то делает на своем компьютере.

— Ее зовут Дениз Дональдсон. Она в твоем списке, Мэттью? — подает голос Терри.

— Извините, вы мне? — поднимает голову Дениз.

— Нет, он разговаривает с Мэттью Келли из «Звезд в их глазах», — отвечаю я.

— Миссис Аллен, как видите, за вами большая очередь, и у меня нет времени на шутки.

— Я серьезно. Он слышит голос Мэттью Келли. Если вам повезет, окажетесь в компании Силлы Блэк и Джима Боуэна. И я мисс Аллен, но вы можете звать меня Каз, как и все остальные. У меня нет мужа, и вряд ли он когда-нибудь появится, но, как видите, в нашей квартире и так уже довольно многолюдно из-за Мэттью и ему подобных.

Судя по лицу Дениз, она отчаянно мечтает передать дело брата кому-то другому. Она идет к принтеру, приносит бланк и тяжело опускается на стул.

— Ладно, давайте это заполним. Он может читать и писать?

— Он не дурак, — отвечаю я. — У него шизофрения. И он по-прежнему сидит рядом.

Передаю бланк Терри.

— Заполни его, милый.

— Мэттью говорит, они собирают обо мне информацию.

— Показать вам наше соглашение о защите данных? — спрашивает Дениз.

— Нет, все хорошо, милочка, — отзываюсь я. — Терри, это нужно, чтобы ты получал деньги.

Брат берет ручку и начинает заполнять форму.

— Мистер Аллен принес удостоверение личности? — спрашивает Дениз.

— Ага. — Лезу в сумку и достаю кучу бумажек. — Вот свидетельство о рождении, вот счета за газ и воду.

Терри отрывается от бланка и перехватывает мою руку.

— Не давай им то, что они хотят. Перешлют в МИ5.

— Нет, Терри, девушка просто посмотрит и вернет нам все.

— Мне нужны его паспорт или водительские права, — просит Дениз.

— У него ниче такого отродясь не было.

— Но это основные документы.

— Простите, милочка, но брат в жизни не выбирался из Йоркшира. У него даже проездного нет.

Дениз хмурится и просматривает остальные бумаги.

— Свидетельство о браке?

Я только брови поднимаю. Терри смотрит на Дениз и заявляет:

— Я знаю, что у вас тут крысы. Мэттью меня предупредил. Сказал, их правительство подослало.

Дениз смотрит на Терри и обратно на бумаги.

— Э… ладно. Схожу покажу начальнику, — говорит она и удаляется вместе с бумагами.

— Так все и происходит, — вставляет Терри. — Пошла сливать информацию. Она — одна из них.

— Как у тебя там с бланком? — спрашиваю его. Брат двигает мне листок. — Напиши в контактах мой мобильный.

Даже будь у нас лишние деньги, Терри иметь свой телефон нельзя. Вечно пытался бы дозвониться Мэттью или МИ5. Я даже свою трубку из вида не выпускаю.

Возвращается Дениз и отдает бумаги.

— В данном случае мы сможем это принять.

Терри протягивает ей бланк. Дениз вчитывается.

— У вас нет электронного адреса?

— Нет. Если заведу, нас МИ5 хакнет, — отвечает брат.

— Придется завести для онлайн-вакансий, — вздыхает Дениз.

— Да зачем, если он все равно работать не может? — спрашиваю я. — Мы форму-то заполняем, чтобы получать пособия.

Дениз собирается с духом.

— Вы должны понять, это — контракт истца, и мистер Аллен со своей стороны соглашается активно приступить к поискам работы.

— Но ему нельзя работать, — отвечаю я. — Вы это знаете, я знаю, он знает. Так зачем эта глупая волокита? Почему вам не признать, что они просто спороли чушь, и все исправить? Если вынудите брата выйти на работу, станет только хуже. Он опять угодит в психушку. Неужели вы правда этого хотите?

На миг Дениз опускает глаза, и мне кажется, ее проняло. Может и да, но признать это она не имеет права, это вне рамок ее обязанностей. И Дениз в итоге отвечает, как все они, — тараторит правила и нормы.

— Комиссия признала его годным к работе, следовательно, мы должны расценивать вашего брата именно так, пока он не добьется пересмотра дела.

Я только головой качаю. Единственный плюс — вряд ли найдется ненормальный, который предложит Терри место в его нынешнем состоянии.

— Ладно, он поищет работу. Когда мы получим деньги?

— До момента, когда вашу заявку утвердят и придет первый платеж, пять недель.

Я смотрю на Дениз.

— Да вы смеетесь, что ли? А жить-то ему все это время на что?

— Можно подать заявление на получение аванса, если вам сложно покрыть основные потребности, но потом его вычтут из ваших пособий, поэтому заранее просчитайте, сможете ли жить на урезанные выплаты.

— И какая разница? Обдерут тебя сейчас или потом?

Дениз вздыхает.

— Я распечатаю вам форму предоплаты. Подавать заявку или нет — решать вам. Какой еще у вас семейный доход?

— Никакого. В пятницу я потеряла работу. Мне тоже нужно встать на учет, пока я здесь.

— Боюсь, это возможно, только если вы записались на прием.

— Я думала, что смогу проскочить одновременно с нашим Терри.

Дениз качает головой.

— Нет. Следующее окно в пятницу днем в четыре тридцать. Я могу записать вас, если хотите.

Я пожимаю плечами. Похоже, у меня нет выбора.

— Отлично. Мы что так, что так в дерьме.

Дениз пропускает мои слова мимо ушей и снова смотрит в бланк.

— Вижу, последний раз вы работали уборщиком, мистер Аллен.

— Ага, в ресторане, — говорит Терри. — Мне там не понравилось, у них были крысы. Я слышал, как они бегают по полу на кухне.

Терри начинает петь «Крысы на моей кухне»[8] от UB40 себе под нос. Ну хоть сменил пластинку с Pet Shop Boys. Дениз смотрит на меня.

— Я пойду принесу бланки, — говорит она.

Едва проснувшись, смотрю календарь садовода, что висит напротив кровати. Оказывается, сегодня не только отличное время для обрезки сухих головок цветов, но и день, которого я так долго ждал.

Последний день летней четверти, а значит, последний день в младшей школе.

Только вот теперь мне не хочется, чтобы он наступал, ведь напоследок придется пройти через выпускной шестого класса. Нас всех посадят в самом начале зала, станут показывать старые фото, где мы только пришли и стоим в дурацких костюмчиках, говорить, какие мы молодцы, и придется хлопать — даже тем, кто изводил меня все это время (кроме последней половины четверти, но было почти так же паршиво, ведь я понимал причину такой перемены).

Еще все мамы непременно расплачутся и станут твердить: да вот же буквально пять минут назад привели нас в первый класс. Легко им говорить, их тут не было, всего-то забот — привести ребенка, забрать да прийти на пару собраний. А вот я будто лет пятьдесят тут отбыл.

Папа хотел прийти. Честно постарался выкроить время, но случилась важная встреча, отец очень извинялся, а я уже привык. Когда я рассказал об этом Каз, она предложила прийти вместо папы. Мне стало так приятно: бабушки редко заявлялись на подобные мероприятия, а Каз похожа на бабушку, если не считать ее кос. Бабушек с косами я не встречал.

— Она правда твоя бабуля? — спрашивает Лотти, когда я хвастаюсь тем, что у меня еще кое-кто придет.

— Нет. Настоящая живет в Девоне, оттуда слишком далеко добираться. А другая умерла, когда мне было семь.

— Моя мама придет, — сообщает Лотти.

— Серьезно? — Ее мама всего раза два была на собраниях, причем оба раза сбегала с них на работу, еще и махала Лотти напоследок, чем изрядно ту смущала. Так что подруга не возражала, если ее мама не приходила вовсе.

— Ага, сказала, это важный переходный момент, нельзя такое пропускать.

— А куда мы переходим?

— Не знаю. Она не уточнила.

— Как думаешь, что миссис Рэтклифф скажет обо мне?

— Наверное, похвалит твою игру на укулеле.

Думаю, Лотти права. Ну хоть играть на этот раз не придется. И без того плохо, что все до сих пор помнят мое прошлое выступление.

— Ага. Вежливый способ сказать, что я странный.

— Ты по-хорошему странный, — улыбается Лотти.

— Правда?

— Да. Ты странный только в сравнении с кучей идиотов. И на самом деле неправильные они, но, поскольку их больше, они могут выставить странным тебя и умыть руки.

— Точно. Надо разыскать побольше хороших чудиков вроде меня, чтобы никого из нас больше не считали странным.

— Ага.

— А ты встречала таких, как я?

— Нет.

— Получается, я всегда буду странным, и неважно, что при этом я хороший.

— Похоже, так. Но, по крайней мере, ты знаешь, что хорош.

Наш класс входит в зал, а я до сих пор ломаю голову над ее словами. Играет Simply the Best. Стараюсь не думать, как скривилась бы мама и насколько грубо было со стороны миссис Рэтклифф оставить то ее письмо без ответа. Нас не посадили в глубине зала, как обычно, а вытащили скамейки вперед, лицом ко всем остальным. Мы с Лотти примостились сзади, но все равно было ощущение, будто все пялятся на меня. Мама подруги уже плачет, а пара других родительниц передают ей салфетки. Однако Рэйчел смотрит не на дочь. А на меня.

Каз сидит за всеми мамами. Думаю, мы в принципе такие люди, что всегда позади. Она слегка улыбается мне, но не машет и вообще ничем меня не смущает. Очень стараюсь не думать о человеке, которого здесь не хватает. Вот только ее улыбка так и стоит перед глазами. До сих пор чувствую мягкость ее зеленого кардигана, слышу, как она громче всех мне хлопает. Лотти чуть пожимает мне руку, но так, чтобы никто не видел.

Встает миссис Рэтклифф и начинает распинаться, бренча своими браслетами. Изображает неземной восторг — ума не приложу почему, если только рада от меня наконец избавиться. Говорит, какой мы чудесный класс — вранье, половина ребят откровенно скучала на уроках и по большей части хулиганила. Потом она берет небольшой пульт и запускает те самые нелепые фото. Все смеются. На снимках я везде немного грустный, наверное потому, что мучился весь учебный процесс.

Затем нас начинают выкликать. Каждый встает, и миссис Рэтклифф говорит о его достоинствах и достижениях. В некоторых случаях ей явно пришлось поднапрячь фантазию. Джейден стал «популярным мальчиком и ценным игроком школьной футбольной команды». Миссис Рэтклифф не рассказывает, как однажды он бросил бургер мне в лицо или тянул меня за волосы, пока я не расплакался.

Поднимается Тайлер. Он, оказывается, «обожает веселиться и всегда первым управляется с ланчем». Не представляю, какое в этом достижение, ведь Тайлер, по сути, просто заглатывает еду, не жуя, но его мама плачет, значит, видимо, какая-то ценность в этом есть.

Настает мой черед. Я поднимаюсь и смотрю прямо на Каз. Миссис Рэтклифф говорит, что я продемонстрировал недюжинное мужество, а еще я талантливый музыкант. Почему-то все мамы ударяются в слезы, а все дети — даже те, кто меня ненавидит, — хлопают. Я стою и не знаю, что делать. Мне хочется крикнуть им: прекратите, это все я виноват, знали бы вы, не хлопали бы! Но не могу, поэтому просто стою и мысленно считаю секунды, пока миссис Рэтклифф не кончит речь.

После официальной части школа устраивает небольшое чаепитие. Все мамы, бабушки и единственный пришедший папа остаются в зале. Подают чай с бисквитами, и каждому разрешают взять по штучке.

Каз подходит ко мне и от души обнимает.

— Сомневаюсь, что тебе это все понравилось, милый.

Качаю головой.

— Что с твоей директрисой? Она что, спутала выпускной с прослушиванием детей на шоу талантов?

Впервые за утро я выдавливаю улыбку и объясняю:

— Она раньше работала полицейским. Все время бренчит, считает меня странным. А еще мама много с ней ругалась.

— Неудивительно. А как она внезапно попала в учителя?

— У нас много хулиганов, может, ее поэтому взяли.

Каз оглядывает прочих ребят:

— Которые тебя достают?

— Да все, но Джейден, Райан и Тайлер особенно, — шепчу я, указывая на виновников.

— Хочешь, я им ноги отдавлю по пути обратно?

У меня вырывается смешок.

— Что ж, в твоей новой модной школе есть минимум один плюс — с ними тебе там больше не придется видеться.

— Думаю, да.

— А это твоя подруга Лотти? — спрашивает Каз, кивая в сторону. Там стоят Лотти и Рэйчел, обе до сих пор утирают слезы.

— Да. Как вы догадались?

— Она сидела рядом с тобой и непохожа на остальных девчат. С характером, как я погляжу.

В эту секунду я понимаю — больше нам с Лотти вместе в школу не ходить, и я ужасно буду скучать по подруге. Стараюсь не расплакаться, и тут подходит миссис Рэтклифф.

— Здравствуйте, — обращается она к Каз, — вы родственница Финна?

— Нет, подруга, — отвечает та. — Его отец не смог прийти из-за работы.

— Что ж, мы все очень впечатлены, как он сумел… со всем справиться, — замечает директор, не глядя на меня. Бренчит, пытается улыбнуться, но выходит плохо.

— Какой стыд, что понадобилось такое событие, чтобы ребята прекратили над ним измываться, — говорит Каз.

У миссис Рэтклифф вытягивается лицо. Она переминается с ноги на ногу и поворачивается ко мне:

— А ты, наверное, ждешь не дождешься, когда же пойдешь в новую школу, Финн?

Не знаю, что сказать. «Нет» — не очень вежливо. Смотрю на Каз — может, она выручит.

— Уж точно ждет не дождется, когда сможет убраться из этой, — отрезает Каз.

Миссис Рэтклифф смотрит на Каз, открывает рот, закрывает и, не произнеся ни слова и не брякнув ни единым браслетом, удаляется прочь.

— Мне не следовало так говорить? — спрашивает Каз.

— Не знаю. Но я рад, что вы это сделали, — улыбаюсь я.

— Да что ты все на часы глядишь? — не выдерживает Мардж, когда я снова смотрю на них в момент затишья в кафе. — Можно подумать, любимого на свидание ждешь.

— Может, и так, — улыбаюсь я и прохожусь по стойке тряпкой.

— Ого. Он что, молодой?

— Так получилось, что да. Куда моложе меня.

— Ого, а наша старушка-то еще ничего, — ахает Мардж.

— Погоди, сама увидишь, если не веришь.

Обслуживаю пожилую пару, что берет чайник чая и один рогалик на двоих, затем натираю ножи, чтобы убить время, и наконец вижу Финна. Мальчуган стоит по ту сторону прилавка и улыбается мне:

— Вы снова в овечьем фартуке.

— Ага. Кафе другое, одежка та же. Хотя специально ради тебя я его выстирала и нагладила.

Мартин, что стоит за сыном, кивает мне:

— Привет, Каз, рад вас видеть. Мне кофе, пожалуйста. Финн, что будешь?

Тот оглядывает прилавок и прикидывает варианты. Указываю на стикер на стене позади себя:

— Уровень гигиены — пять звезд.

— Знаю. Иначе я бы сюда не пришел.

Смеюсь, потому что знаю — так и есть. Кто-то встает в очередь за Мартином. Мгновенно вспоминаю Душнилу Лил.

— Не спеши, Финн, выбирай сколько надо, — говорю я.

— Я решаю между шоколадным брауни, шортбредом и морковным пирогом, — признается он.

— Если нужен совет, я бы взяла брауни.

— Хорошо. А можно еще стакан апельсинового сока?

— Прямо сейчас налью. — Разворачиваюсь и ловлю взгляд Мардж. Та лишь головой качает. — Я ж тебе говорила.

— Ага, только не уточнила, насколько юн твой кавалер. Не очень-то честно.

— Зато как весело вышло, — улыбаюсь я, кладу на тарелку брауни и наливаю сок. Мардж заваривает кофе.

— Твой родственник? — спрашивает она.

— Нет, просто друг. Его зовут Финн. Познакомились несколько месяцев назад. Пареньку нелегко приходится. Ему сейчас очень нужна поддержка.

Я не рассказывала Мардж, что произошло. Она человек хороший, но тема слишком личная. Да и не хочется обсуждать ее здесь. Я и так из-за этого иной раз ночами не сплю, не хватало еще терзаться, пока других клиентов обслуживаю.

Мартин расплачивается за заказ и уносит поднос к пустому столику. Финн идет следом за отцом. Мардж смотрит на меня:

— А ты чего ждешь?

— У меня смена еще двадцать минут.

— Не дури. Ты утром раньше пришла и на сегодня свое уже отработала. Ступай посиди с мальчиком.

Снимаю фартук и присоединяюсь к Финну и Мартину.

— Как тебе брауни? — спрашиваю мальчугана.

— Вкусный, — отвечает тот, вытирая крошки с губ и оглядываясь. — Хорошее кафе.

— Спасибо. Рада, что ты его одобрил. Бывал здесь раньше?

— В самом кафе — нет, только в садовом центре вместе с мамой. Мы приходили сюда по выходным, пока папа уезжал на велосипеде.

Мартин ерзает на стуле.

— Как проходит первая неделя каникул? — интересуюсь я, чуя, что надо сменить тему. — Чем занимался?

— Особо ничем, — отвечает Финн.

— Ты же ходил в клуб выходного дня, — напоминает Мартин.

Финн кивает.

— Ну вот, и что вы там делали?

— Остальные в основном играли в футбол и компьютерные игры, а я читал.

Он замолкает и доедает брауни, пиная ботинком ножку стола. Смотрю на Мартина. Тот пьет кофе, не поднимая глаз от столешницы.

— Каз, — обращается он ко мне, отставив чашку, — мне нужно купить морилку для забора и еще кое-что по мелочам. Вы не могли бы присмотреть за Финном несколько минут?

— Конечно, — отзываюсь я. — А мы тут пока поболтаем, да, Финн?

Тот кивает, и Мартин встает. Явно хочет исчезнуть поскорее.

— Ну что, — говорю я, когда отец скрывается за углом, — по шкале от одного до десяти насколько плохо в этом клубе?

— На одиннадцать.

— Божечки.

— Туда заявился Райан Дэнжерфилд из моей старой школы. А я-то надеялся его больше не увидеть.

— Один из хулиганов?

— Ага.

— Говорил тебе что-то в клубе?

— В лицо — нет, но шептался обо мне с другими ребятами. Наверняка рассказал им о… ну, знаешь.

— Ой.

— Ага. А мне туда трижды в неделю ходить до конца лета. Кроме недели, когда папа возьмет отпуск.

— Не пытался с ним поговорить?

— Бесполезно. Папа сказал, места были только в этом клубе, а сидеть со мной некому.

— А твоя подруга Лотти?

— Ее мама почти всегда работает, за Лотти присматривает ее тетя, а у той и так трое детей.

— Куда бы ты хотел ходить вместо своего клуба? — спрашиваю, поморщившись.

— В клуб садоводства, — тут же отвечает Финн.

— Как неожиданно, — улыбаюсь я.

— У меня есть газетная вкладка из «Воскресного вестника», называется «Создайте сад мечты за четыре недели» от Алана Титчмарша. Я попросил маму купить, когда увидел. Она обычно не брала газеты, там пишут гадости о людях, но я уговорил заплатить, забрать вкладку, а саму газету оставить в знак протеста. Мама согласилась, что компромисс хороший.

Киваю. Похоже, в доме Финна особые правила.

— Этого ты хочешь? Соорудить личный сад?

— Да. И я хотел бы отправиться в другой сад за вдохновением, потому что так поступает Алан. У меня есть его книга «Любимые сады Алана Титчмарша», но я побывал только в двух из перечисленных, а всего их куда больше.

— Хорошо, — говорю я. — Вот только вряд ли Алан Титчмарш лично тебе поможет.

— Он — нет, но ты могла бы мне помочь. У твоей мамы был участок.

Я смотрю на него. Он не шутит. Не могу сообразить, что сказать в ответ.

— Ты же на самом деле не хочешь, чтобы все летние каникулы такая старуха, как я, слонялась по твоему саду.

— Хочу. Вот почему я странный.

Я улыбаюсь ему. Не могу не думать о том, как сильно он напоминает мне Терри в том же возрасте.

— В какие дни у тебя клуб? — спрашиваю я.

— С понедельника по среду. А когда папа работает из дома по четвергам и пятницам, я могу просто копаться в саду, тогда и отец будет больше успевать.

Я киваю. Такой график отлично сочетается с моим, и я еще смогу, как обычно, ходить к Терри по вечерам. Честно говоря, лучше весь день сидеть с Финном.

— Из тебя получился бы хороший юрист, Финн, — говорю я. — Умеешь ты убеждать людей.

— Не хочу я быть юристом. Они либо вредные, шлют людям письма и доводят до слез, либо скучные, как папа, перекапывают кучи старых бумаг, чтобы люди могли продать свои дома.

— Я не знала, что твой папа занимается именно этим.

— Это называется передачей права собственности, и явно не очень интересная штука. Нужно работать в офисе.

— Я бы тоже так не хотела, — поддерживаю я. — И пяти минут на месте не усижу.

— Я усижу, — говорит Финн, — но только если читаю книгу Алана Титчмарша.

Я все еще смеюсь над его словами, когда возвращается Мартин с сумкой.

— Все, я управился.

Смотрю на него. Понятия не имею, пойдет ли он на такую авантюру, но ради Финна стоит попытаться.

— Финн хотел посмотреть секцию с уличными растениями, — говорю я.

— Конечно, — отвечает он. — Вы закончили смену, Каз?

— Начальница говорит, что да, — киваю я в сторону Мардж.

— Отлично. Тогда пойдемте все вместе, а потом заглянете к нам домой на чай?

— Договорились.

Я машу на прощание Мардж, и мы уходим. Финн шагает впереди. В нужной секции Барри выставляет на витрину еще несколько подвесных корзин.

— Привет, Каз, решила нам помочь? — спрашивает он с улыбкой.

— Нет, прогуливаюсь со своим юным другом, — кладу я руку на плечо Финна. — Он большой поклонник Алана Титчмарша.

— Серьезно? — Барри вытирает пот со своей лысой головы и поворачивается к Финну: — Какие твои любимые цветы?

— Розы.

— Не хочешь зайти глянуть на наши? Я бы тебе пару саженцев подарил.

Финн оглядывается на отца. Мартин кивает.

— Спасибо, Барри, — благодарю я приятеля, и тот уводит Финна. Сама смотрю на Мартина.

— Похоже, у вас именно те друзья, что надо, — замечает он.

— Это меньшее, что я могу сделать для Финна.

— Правда, Каз, не знаю, как вас и благодарить. Финн так ждал встречи с вами. Самое яркое событие недели. Уж явно лучше, чем сидеть со старым скучным отцом.

Я приглядываюсь. Судя по лицу, Мартин понимает, что с обязанностями справляется паршиво, но признаваться в этом не хочет.

Тут я могу его понять.

— Непросто растить мальчика такого возраста самому, — говорю я. — Помню, как сложно было с Терри.

— Ваша мама была матерью-одиночкой?

— Никакой она матерью не была. Пила беспробудно с тех пор, как папаша сбежал. Терри вырос на моих руках.

— Простите, — хмурится Мартин. — Я не знал.

— Да все в порядке. Честно говоря, когда она померла, стало легче. Терри уж явно больше ничего не грозило.

Мартин искоса смотрит на меня и решает не развивать эту тему. И хорошо, а то не знаю, смогу ли объяснить, что тогда произошло.

— Сколько же вам было лет?

— Мне восемнадцать, нашему Терри — десять. Ровесник Финна. Вот откуда я знаю, как тяжко растить паренька без помощи.

— Похоже, вы отлично справились.

Улыбаюсь, но ничего не говорю. Узнай Мартин, как я до сих пор боюсь, что Терри когда-нибудь арестуют и посадят, возможно, передумал бы.

Минуту Мартин ничего не говорит. Финн в глубине отдела гуляет вместе с Барри: разглядывает розовые бутоны, читает таблички, что-то пишет в блокноте, который достал из кармана.

— Проблема в том, что я, похоже, все делаю не так, — признается Мартин.

— Я тоже в свое время дров наломала. И до сих пор ломаю, но на ошибках учатся.

— Мне сложно, потому что Финн совсем не похож на меня в этом возрасте. Я вечно катался на велосипеде, рыбачил с братьями, но все, что я предлагаю сыну, — не подходит. Он так отличается от меня, я ума не приложу, как быть.

— Ему пришлось невероятно тяжело. Он скучает по маме. Да и вы тоже.

Мартин смотрит вдаль. Его глаза блестят.

— Скучаю. Но Финну куда сложнее. Он всегда был с ней так близок. И до сих пор сердится на меня за то, что произошло. Винит во всем меня, я знаю. И у него на то есть полное право.

Он опускает голову и вытирает уголки глаз. Я читала, что писали в газетах о случившемся, — пожалуй, как и все остальные. Но судить Мартина я не собираюсь. Ему и так предостаточно высказали. А я знаю, насколько это больно. Кладу руку ему на плечо.

— Эй, да бросьте. Не вините себя. Поверьте, я знаю, каково это, просто не повезло.

— Я не могу изменить того, что случилось. Оно висит надо мной дамокловым мечом. Я просто хочу, чтобы сын был счастлив, пусть даже на один день, но не знаю, как это осуществить.

— Слушайте. — Я останавливаюсь и поворачиваюсь к Мартину у большой витрины с геранями. — Он рассказал мне, в какой клуб хотел бы ходить.

— Правда?

— Да. Финн мечтает заниматься садоводством на дому. Переделывать сады, как по телевизору.

— Но как ему это организовать? Я искал няню, но те работают у себя дома и набирают по несколько детей за раз. А Финн не ладит с другими ребятами. Вряд ли можно найти ту, что согласится приходить три раза в неделю на школьных каникулах. Да еще и заниматься садом.

— Что ж, — собираюсь я с духом, — я не чертова Мэри Поппинс, но с радостью посижу с Финном и помогу ему по саду.

Лицо Мартина заметно светлеет.

— Правда? Не думайте, я вам достойно заплачу и все такое.

— Не глупите. Не надо мне платить.

— А иначе никак. Я вас нанимаю. И лучше стану платить вам, чем носить деньги в клуб, который сыну поперек горла. Вам будет удобно с вашим рабочим графиком в кафе?

— Да. Я здесь только с четверга по воскресенье, так что с понедельника по среду свободна.

— Но тогда у вас вообще не остается выходных.

— А на кой они мне? Выходными аренду не оплатишь. Честно говоря, лучше я посижу с Финном. Уж явно приятнее, чем заваривать чаи и намывать посуду день напролет.

Финн как раз идет к нам вместе с Барри, зажав под мышкой небольшой розовый куст.

— Скажите ему, — говорю я Мартину. — Он развеселится, а прямо сейчас вам обоим это точно нужно.

— Барри разрешил мне взять его даром, если пообещаю о нем заботиться, — заявляет Финн, показывая куст.

— Очень мило с вашей стороны, — говорит Мартин Барри.

— Да на здоровье. Приятно видеть у парня такой живой интерес к садоводству. И о розах он уже прилично знает.

Барри подмигивает Финну и возвращается к своей витрине. Я показываю Мартину: ну давай, выкладывай хорошие новости.

— Финн, — начинает отец, — Каз говорит, что ты лучше занялся бы садоводством дома.

— Да. У меня есть четырехнедельный план от Алана Титчмарша, а до отпуска как раз столько и остается. — Финн переводит взгляд с улыбающегося отца на меня и обратно. — Можно? Можно Каз за мной присмотрит, и мы вместе займемся садом?

Мартин кивает.

— Надо еще купить кое-какие растения и инструменты, — начинает тараторить Финн, да так, что слов почти не разобрать, — но Алан расписывает варианты на разные бюджеты, да и многое у нас уже есть. А вот с этого я и начну, — поднимает он свой куст.

— Похоже, ты уже все решил, — замечает Мартин.

— И мне не нужно больше ходить в клуб? — спрашивает Финн.

— Нет.

Финн бросается на отца с объятиями. Тот слегка теряется и мгновение не знает, что делать, но затем крепко обнимает сына, смотрит на меня поверх его плеча и беззвучно говорит: «Спасибо».

К третьему дню существования клуба, поймав Лотти на том, как она вытирает клубничный джем с уголка рта, я начал подозревать, что подруга уже не так сильно против затеи директора, но ничего не говорит, чтобы не огорчать меня.

— Привет, Финн, — говорит она. Прошло больше половины недели, но вряд ли Лотти продвинулась с петицией, вероятно потому, что мое имя до сих пор в ней единственное.

— Что вы исправляли сегодня утром? — спрашиваю я.

— Орфографию, пунктуацию и грамматику, но я не могла вспомнить, что такое начальная форма наречия. Ты действительно не собираешься сдавать тесты?

Я пока сказал только Лотти; если прослышат остальные, то завалят меня вопросами и станут все время говорить об этом.

— Не знаю, — отвечаю я. — Мама сказала миссис Рэтклифф, что я на них не иду, но папа все еще злится.

Чиркаю носками обуви по полу под столом.

На самом деле я хочу, чтобы все скорее закончилось и я не чувствовал себя так, будто угодил в масштабное перетягивание каната. Я никогда не видел, чтобы в процессе веревка рвалась, но, похоже, это мой случай.

Тайлер Джонсон пинает спинку моего стула.

— Ты опаздываешь, чудик, — говорит он, и другие мальчики начинают смеяться. Миссис Керриган поднимает глаза, улыбается, явно не расслышав, что было сказано, и начинает перекличку.

Когда звучит мое имя, все мальчики кривятся и зажимают носы. Учительница этого не видит, потому что не поднимает головы от журнала. Однажды я приду в школу со скрытой камерой и сниму все, чего не замечают учителя.

— Финн, отнеси, пожалуйста, журнал миссис Равани.

Вот бы она кого другого попросила. Встаю и иду к ней в самое начало класса. За спиной слышу хихиканье. Возвращаюсь по проходу и почти добираюсь до двери, но Тайлер ставит мне подножку. Хватаюсь за парту Грейс Миллер и нечаянно смахиваю ее пенал с единорожкой. Ручки и карандаши рассыпаются по полу.

— Боже, Финн, какой ты сегодня неловкий, — замечает миссис Керриган, поднимая взгляд от стола.

Встаю на колени и начинаю собирать предметы. Лотти поднимает руку — явно хочет сказать, что это все Тайлер. Ловлю ее взгляд и качаю головой. Подруга опускает руку. Если расскажет, получит прозвище стукачки, а ей и так хватает. Отдаю пенал Грейс.

— Извини.

Она корчит мне рожу. Выхожу из класса в коридор. Так хочется идти и идти дальше, прочь из школы, и никогда сюда больше не возвращаться. Хочется. Но нельзя. Стучу в дверь миссис Равани, отдаю ей журнал. Она благодарит меня, справляется о моем самочувствии. Я заверяю ее, что все хорошо, ведь именно так положено отвечать, и возвращаюсь в класс.

Миссис Керриган раздает рабочие тетради по грамматике. Смотрю в текст, но думаю лишь о том, как хотел бы сейчас оказаться в нашем саду. Куда приятнее сажать лобелии и бегонии.

Кто-то пинает меня под столом. Я вздрагиваю. Лотти делает страшные глаза. Я внезапно понимаю, что все остальные смотрят на меня и смеются.

— Ты опять жужжал, — шепчет подруга.

Терри будто опять идет в первый класс. Я приготовила ему с собой бутерброды — ну хотя бы на сей раз в холодильнике нашелся кусочек ветчины. Я-то думала, там ничего, кроме пряной пасты, не завалялось. Мамаша вообще не держала в холодильнике ничего, кроме своего пойла.

Еще я выстирала и выгладила одежду Терри. Может, он всего лишь менеджер по чистоте (обычный уборщик, просто красиво должность обозвали), но я не хочу, чтобы люди думали, будто мой брат неряха.

И вот он стоит передо мной, перепуганный и совершенно растерянный, а мне так хочется обнять его, сказать: не волнуйся, все будет хорошо. Но нет, к чему врать, не будет. Терри это знает, я это знаю. С тем же успехом я могла бы провожать его на войну. Шансы уцелеть примерно такие же.

— Ладно, поеду с тобой на автобусе, — говорю я. — Прослежу, что ты добрался без проблем.

— Ты не обязана.

— Знаю, но я так хочу.

Терри пожимает плечами, натягивает капюшон и надевает наушники. Брат выглядит усталым. Прошлой ночью он опять почти не спал. У меня под дверью то и дело вспыхивал свет его фонарика. Даже у себя в комнате Терри вряд ли сомкнул глаза. Иногда он не может спать из-за голосов. Вчера рассказывал, как Мэттью переживает из-за крыс.

— За мной станет следить МИ5, — говорит брат. — Там везде камеры наблюдения. У них уже на меня дело собрано.

— Ты просто не поднимай головы и делай, что велено, — советую я, открывая дверь и выходя из дома. — Другие могут тебя не понять, так что лучше вообще с ними не говори.

— Я могу болтать с Мэттью. Он всегда меня понимает.

Киваю, и мы молча идем к остановке. Подходит автобус. Благо сейчас еще очень рано, и внутри мало людей, да и те уткнулись в свои телефоны.

Терри садится и теребит провода наушников. Он не признавался, что волнуется, а ему и не надо. Вот бы я могла отработать за него или постоять рядом. Может, спросить Дениз, нет ли там и для меня места? Я согласна убирать дерьмо, если смогу при этом приглядывать за братом.

Выходим на остановке и идем к торговому центру. Снова погожий денек, но мне плевать. Я только и думаю, что об эксперте, признавшем Терри годным к работе. Это все он виноват. Только не ему разгребать, когда все полетит к чертям.

Туалет расположен на первом этаже, притулился слева, прямо за магазином «Все по 1 фунту». Рядом небольшой офис.

— Вот куда тебе надо, — указываю Терри. Он кивает и достает из сумки фонарик. Я даже не видела, как брат его туда положил. — Фонарик не нужен. Давай я отвезу его домой.

— Мэттью говорит, я должен проверить, нет ли крыс, — упрямится брат.

— Нету их здесь, я ж говорила. В таком месте подобного не допустили бы.

Терри пожимает плечами и прячет фонарик обратно в сумку:

— Оставлю на всякий случай.

— Ладно, но больше его не вынимай. В конце смены, в четыре часа, я тебя заберу. А полчаса спустя мне нужно будет в центр занятости, так что поедем прямиком туда.

— Они за мной наблюдают. И за тобой тоже. Найдут и тебе работу под камерами.

— Терри, сейчас повсюду камеры, но никому мы не нужны. Это ради безопасности людей.

— Чтобы держать всех на мушке, — возражает брат, указывает сперва на свои глаза, потом на меня, совсем как Шоу Тейлор[9] в конце «Полиции-5». Терри годами так не делал. Я неуверенно улыбаюсь и иду прочь. Как и в первый день, когда брат пошел в школу, я до боли закусываю губу. Помню, тогда я надеялась, что на следующий день мать вылезет из кровати и отведет Терри сама. И она даже смогла. Сходила на собрание, пересказала мне все, когда я вечером вернулась домой. Мама так гордилась нашим Терри. Впрочем, этому не суждено было продлиться. Может, папаша нас и бросил, но оставил по себе такую память, что мать в жизни не забыла.

Засовываю вкладку «Создай сад мечты за 4 недели» в пластиковую папку, чтобы бумага не размокла, когда я возьму ее с собой в сад.

Папа выделил мне на весь проект бюджет в двести пятьдесят фунтов, и поначалу я решил, что на такую сумму мы сумеем превратить наш сад в Цветочное шоу в Челси, но, изучив в интернете, сколько стоят нужные мне вещи, выяснил: хватит на четыре плетистые розы и садовую арку (Алан большой поклонник садовых арок).

Меня это немного беспокоит, но я решил, что мне просто нужно очень тщательно продумать бюджет и, возможно, попытаться самому сделать арку из бамбука, а на сэкономленные деньги купить больше цветов.

Я нарисовал проект и тоже положил его в пластиковую папку. Хотя оказывается, даже с очень хорошим набором фломастеров все равно невозможно передать образ, что сложился у меня в голове. Конечно, в «Люблю ваш сад» у Алана есть трехмерная компьютерная графика, но папа сказал, что нужное программное обеспечение сожрет весь мой бюджет, так что придется ограничиться фломастерами.

Хотя я не против. Я до сих пор не могу поверить, что все происходит на самом деле. Единственное, что меня немного беспокоит: в программе, когда показывают людям готовый сад, закатывают вечеринку, а я, кроме папы и Каз, хотел бы пригласить еще двух людей, но один из них не может прийти.

Хотя я почти уверен, что Лотти придет. И Рэйчел приведет ее, так что это еще плюс один гость. И мне придется очень постараться, чтобы не думать о том, кого там не будет. Это единственное, что меня немного огорчает. Хотя в основном я взволнован. В последний раз я так волновался, когда пошел с мамой в лес, и, честно говоря, тогда я был больше напуган, чем взволнован. Это другое.

Мне ничего не грозит, потому что я дома с Каз, и папа будет знать, где мы. Единственные места, куда мы пойдем, — это садовый центр и один из любимых садов Алана Титчмарша.

Я просматривал книгу Алана, и там нет упоминания о садах в Западном Йоркшире, что кажется немного странным, потому что сам автор родился в Западном Йоркшире, но, наверное, здесь слишком много холмов и слишком много дождей. Однако Алан перечисляет три любимых сада в Северном Йоркшире, так что, возможно, мы отправимся в один из них. Хотя мне придется спросить Каз, потому что у нее нет машины и она везде ездит на автобусе, а я не уверен, можно ли добраться до Северного Йоркшира на автобусе.

Слышу стук в дверь и бегу вниз. Я добираюсь туда, когда папа открывает дверь. На пороге стоит Каз в старых джинсах и толстовке. У нее привычные косы, и я понимаю, что такая прическа очень удобна для садоводства. Еще Каз держит большую сумку-переноску с торчащими из нее растениями.

— Твой друг Барри из садового центра отдает их бесплатно, на продажу они не очень, а вот для развлечения подойдут, нужно только немного ЛиЗ.

— Спасибо, Каз, — улыбаюсь я. Алан однажды сказал на передаче, что некоторым растениям нужно немного ЛиЗ, и я спросил маму, можно ли купить это онлайн, поэтому знаю, это значит «любовь и забота».

— Вы настоящее сокровище, Каз, — говорит папа. — Финн только и делал, что продумывал свой сад. Думаю, вас ждет напряженный день. В холодильнике полно еды, я оставил немного хлеба на бутерброды, так что, пожалуйста, угощайтесь.

— Спасибо. Непременно, — отзывается Каз.

— Хорошо. — Папа ерошит мне волосы. — Тогда я пойду. Веселитесь.

Я сегодня даже не против, чтобы он ерошил мне волосы. Слишком не терпится начать.

Входит Каз и ставит сумку с растениями в коридоре.

— Хочешь сперва увидеть мои планы? — спрашиваю я.

— Ух ты, не теряешь времени зря? — изумляется она.

— Алан никогда не приступает к работе без должного планирования, — заявляю я. — Хотя, боюсь, мои чертежи не очень, я паршиво рисую.

— Я уверена, что нет, — говорит она. — Пойдем посмотрим.

Мы идем наверх, и я передаю ей планы. Каз явно пытается придумать, что же такое приятное мне сказать.

— Я действительно паршиво рисую, не так ли?

Каз усмехается.

— Такого таланта тебе не отсыпали? Не волнуйся, я сама много чего не умею, но, как ни странно, рисовать люблю. Хочешь, попробую?

— Да, пожалуйста, — говорю я, торопясь достать со стола еще бумагу и свои лучшие фломастеры.

— У тебя есть карандаш? — спрашивает она. — Я рисую только карандашом.

— Не любишь фломастеры? — удивляюсь я, протягивая ей карандаш.

— У нас дома их не было, — объясняет она. — Мне нравится рисовать карандашом, потому что с ним мне привычнее.

— Почему у вас не было фломастеров?

— У нас много чего не было. Автомобиля, домашнего телефона. Сидели без денег, а те крохи, что получали, уходили на выпивку.

— Наверное, вы брали очень дорогую выпивку. Ты любила газировку? Мне ее не разрешают, она портит зубы и много стоит.

Каз улыбается мне, но как-то грустно.

— Давай я перерисую планы. Говори, что нафантазировал, и я попытаюсь это изобразить.

Я встаю у окна спальни, чтобы видеть сад, и начинаю рассказывать Каз о своем проекте. Болтаю целую вечность и не оглядываюсь, пока у меня не кончаются слова. Когда же возвращаюсь к столу и смотрю на рисунок, то не могу поверить глазам.

— Ого, потрясающе! Все именно так, как должно быть. Почти так же хорошо, как у Алана, только они все рассчитывают на компьютере. Как ты это сделала?

— Просто могу. Я не знаю как, — пожимает плечами Каз.

— Ты ходила в художественную школу?

— Нет, милый, — смеется Каз. — Но у меня была пятерка по рисованию. Единственное, чему я выучилась в школе.

— Почему ты не стала художницей?

Каз снова смеется. Похоже, я часто ее смешу.

— Потому что картинами квартиру не оплатишь, а как без этого.

— Почему твоя мама не могла платить за квартиру?

Каз колеблется, прежде чем ответить.

— Ей было не до работы, понимаешь. И кому-то приходилось добывать еду на стол и новую обувь нашему Терри. К тому времени он ходил в школу в тапочках, потому что ему больше нечего было обуть.

Я смотрю на свои туфли. В школе дети говорили, что у меня не те туфли и не те кроссовки, как и не те брюки. Интересно, что бы они сказали, если бы я заявился в тапочках.

— А они ему понравились? — спрашиваю. — В смысле, туфли?

— Ой, да. Он так ими гордился. Когда приходилось мыть огромную кучу посуды в кафе, я всегда вспоминала его улыбку.

— И все равно из тебя бы вышел очень хороший художник, — говорю я.

— Спасибо, милый, — усмехается Каз.

— Ты рисовала картинки в прежнем кафе? — внезапно вспоминаю я. — На доске были такие милые чайники и пирожные.

— Да, я, спасибо.

— Значит, из тебя все же вышла художница. Пусть и совсем немножко.

— Идем, — зовет она. — Давай уже займемся твоим садом.

К среде на следующей неделе я так скучаю по мальчику, что это просто смешно. Я даже не могу отвлечься на уборку в квартире, потому что убирать мне нужно всего одну комнату, к тому же довольно маленькую. Надеюсь, это ненадолго. Я перестала ждать чего-либо от совета. Я по-прежнему в очереди, но не в приоритете, и впереди меня множество семей с детьми. Но теперь у меня две работы, я пытаюсь скопить достаточно денег на залог за аренду нового жилья. Выходит немного, но мне нужно место, куда привезти Терри.

Притворюсь, будто нам пришлось переехать из старой квартиры, потому что арендодатель поднял плату. Я не могу заставить себя сказать брату правду. Мне все еще стыдно за то, что случилось. Я знаю, ему не понравится, что мы переехали. Терри никогда не любил перемены. Но я надеюсь, что встреча со старым телевизором и видеоплеером поможет смягчить удар. Возможно, мне не удастся умаслить брата, но тут я могу положиться на Мэттью Келли, он точно справится.

Спускаюсь, чтобы вылить ведро, и на обратном пути вижу небольшую кучку почты на столе у входной двери. Сверху письмо, адресованное Терри. Это либо из полиции, либо из Министерства труда. Мне пришлось дать им обоим мой новый адрес, чтобы почту не гоняли туда-сюда.

Беру конверт и вижу логотип полиции Западного Йоркшира. Я очень боялась этого момента. Как бы я ни старалась отвлечься, мне снились кошмары о том, как я навещаю Терри за решеткой. О том, что он сядет в тюрьму и никогда больше не выйдет. Потому что там ему не выжить. Точно знаю.

Несу конверт обратно в свою комнату, запираюсь, а затем сажусь на кровать и открываю его. Мои руки уже дрожат. Я начинаю читать. В письме долго рассказывается о Законе о психическом здоровье и подробных психиатрических заключениях. А затем я перехожу к самому важному. Королевская прокуратура решила, что в свете полученного психиатрического заключения выдвигать обвинение не в интересах общества, и поэтому никаких дальнейших действий предприниматься не будет.

Без сил падаю на кровать. Терри не сядет в тюрьму. Ему даже суд не грозит. Брату не придется через это проходить, а мне — смотреть, как он страдает. Я качаю головой снова и снова, не верю — неужели что-то наконец-то пошло правильно. Я все еще чертовски злюсь, потому что такого вообще не должно было случиться, но, по крайней мере, худшее позади. Теперь мне нужно попытаться исправить весь нанесенный ущерб. Терри должен выздороветь и вернуться домой. А я — обеспечить ему этот самый дом.

В пятницу утром выхожу из спальни и вижу, что мама случайно забыла закрыть дверь гостевой. Она там уже давно спит, точно знаю, потому что иногда слышу, как мама плачет по ночам. Вот как вчера. Она пытается скрыть это, не переносит туда свои вещи и держит дверь закрытой.

Заглядываю в комнату. Пахнет мамой, хотя она открыла окно. Приятный запах. Навевает мысли о чем-то теплом, пушистом и веселом, пусть даже маме уже не до веселья. Интересно, изменится ли ее запах, перестанет ли быть ею, как она сама? Чем вообще пахнет грусть?

Мама убрала кровать, поэтому комната выглядит так, как будто к нам приехали бабушка и дедушка. Только обычно она ставит им в комнату цветы, а для себя не захотела. Я не понимаю, почему из родительской спальни переехала мама, а не папа, ведь именно он послал ей письмо, от которого она расплакалась. Может, папа тоже плакал, что мама отменила мне экзамены, но я такого не видел. Я вообще никогда не видел, чтобы отец плакал.

Иду в туалет и вспоминаю, как мама сказала: папа хочет, чтобы я теперь жил только с ним. Как-то это все неправильно, ведь именно мама всегда обо мне заботилась. Папа со мной только по вечерам и в выходные, когда возвращается с велосипедных прогулок. И даже тогда мама обычно все равно рядом и помогает, когда он не знает, где что-то лежит, или не понимает, что меня беспокоит. Я не знаю, разбирается ли папа в важных вещах, например где найти чистую школьную форму, как не забыть подписать справки для посещений и узнать, что я хочу взять с собой на ланч.

Он не сможет приходить на собрания, потому что никогда на них не ходит. Когда я буду приезжать из новой школы на автобусе — а судя по всему, именно такой вариант мне светит, — папа еще будет торчать на работе, и мне придется сидеть дома одному, как тому мальчику в старом фильме, который я смотрел по телевизору на прошлое Рождество. Папа говорил, это кино веселое, а вот мне оно показалось очень страшным, я потом еще долго не спал по ночам, боясь, что к нам влезут грабители. Вряд ли бы я смог так ловко расставить для них ловушки. Я бы, наверное, просто поиграл на укулеле в надежде, что ворам станет тошно и они уйдут. Все дети в школе твердят, что никто в своем уме не любит укулеле.

Не знаю, буду ли видеть маму, кроме как на собраниях, а папа вряд ли знает рецепт кексов с абрикосом, апельсином и отрубями. Наверное, отец просто покупает мини-пончики, как иногда делает мама Лотти. Те не слишком-то полезные, но всем нравятся куда больше, чем мои кексы.

Я мою руки и начинаю спускаться по лестнице, но останавливаюсь перед скрипучей ступенькой, потому что слышу, как мама разговаривает на кухне.

Не с папой, потому что он уже ушел на работу, значит, по телефону. Я сажусь на лестнице, чтобы послушать.

— Я боюсь потерять его, Рэйчел, — признается мама дрожащим голосом.

Она разговаривает с мамой Лотти. Интересно, слушает ли подруга вторую половину разговора, если да, то можно потом спросить, что сказала ее мама, и мы соберем реплики, точно большую головоломку. Молчание, затем мама всхлипывает и говорит:

— Неважно, что я хотела как лучше для Финна. Мартин адвокат. Он знает, как все провернуть. Перекрутит ситуацию так, будто я вовсе о сыне не думала. Мартин уже написал в школу по электронной почте о том, что хочет, чтобы Финн все же сдал тесты, а сам попросил о встрече с директором в понедельник. Он готовит против меня дело.

Я сижу и перебираю пальцы. Сомневаюсь, что папа хоть раз писал в мою школу. Миссис Рэтклифф, должно быть, удивилась, кто он такой. Ерзаю на лестнице. Мама снова начинает говорить:

— Мне некуда деваться. Наши отношения превратились в сплошное поле битвы с тех пор, как родился Финн. Если уж на то пошло, еще до его появления. Я даже не рожала дома в домашних условиях, как хотела, потому что Мартин настоял, что роды в больнице безопаснее.

Я этого не знал, и мне интересно, почему папа думал, что роды в больнице лучше. Может, у нас не хватало полотенец и мягких пеленок?

Рэйчел что-то говорит на том конце провода. Будь у меня телефон, я бы написал подруге и спросил, что именно.

— Дело в том, — продолжает мама, — что, если я уступлю ему с экзаменами, на этом все не закончится. Посмотри, как он добился своего с частной школой. В какой-то момент мне придется выступить против мужа, иначе Финн, которого я люблю, исчезнет, а этого я не вынесу.

Мама опять всхлипывает. Интересно, как именно я исчезну? Получу плащ-невидимку? Я бы посидел здесь и послушал еще, но боюсь, что опоздаю в школу. А если я опоздаю, Лотти заявится еще позже, чем обычно. Встаю и спускаюсь, нарочно топая, чтобы мама услышала и ни о чем не догадалась.

— Ладно, — говорит она, вытирая нос, пока я иду по коридору, — мне пора. Спасибо, что выслушала, перезвоню позже.

Мама кладет трубку и слегка улыбается мне, хотя ее лицо совершенно безрадостное.

— Доброе утро, милый. Садись, я принесу тебе завтрак.

Она переходит в другой конец кухни и включает радио. Дама с рыжими волосами поет о том, что байбачьи дни прошли. Я уже слышал эту песню, но не знаю исполнительницу, потому что не очень хорошо разбираюсь в поп-культуре. Хотя маме нравится, точно знаю. Обычно она подпевает и танцует по кухне, но не сегодня утром. Мама просто приносит мне миску отрубей и идет за молоком к холодильнику, но роняет бутылку, и оно разливается по всему полу. Мама ударяется в слезы.

Я не знаю, кидаться ли сначала к ней или к бутылке, поэтому как бы зависаю посередине. Есть же поговорка: что толку плакать из-за пролитого молока, но боюсь, сейчас она только пуще расстроит маму. В конце концов, мой ботинок оказывается в луже, а я не хочу оставлять молочных следов, поэтому подпрыгиваю и обнимаю маму.

— Прости, — говорит она.

— За что? Ты же сама говорила никогда не плакать из-за пролитого молока.

Мама сжимает мою руку и одаривает меня бледной улыбкой.

— Ты ни в чем не виноват, Финн. Всегда помни об этом.

Я киваю и иду за бумажными полотенцами, чтобы вытереть молоко. Потом добавляю к отрубям яблочный сок, потому что молока не осталось, получается гадость, но я ничего не говорю.

Когда на следующее утро я приезжаю в психиатрическое отделение, мне говорят, что Терри отправили в палату для буйных. Выходит, ему плохо. Каждый раз его поначалу кладут именно туда. Из такой палаты домой не выпустят. Надо сперва полежать в обычной, прежде чем вас выпишут.

Терри, судя по всему, тоже не спал. Он сидит в кресле рядом с кроватью и, похоже, за ночь постарел лет на десять. Я пытаюсь подбодрить его, но брат смотрит прямо сквозь меня.

— Привет, милый, — говорю я, кладя сумку на пол. — Я принесла тебе еще одежды, потому что вчера вечером похватала самое основное.

Терри смотрит на сумку, затем снова на меня.

— Я не могу найти свой фонарик.

— Знаю. Он у полиции.

— Я хочу его назад. Мне нужно продолжать искать крыс.

— Я принесу, когда они закончат, — обещаю я.

— Ты теперь работаешь на них? — спрашивает он.

Я вздыхаю. Знаю, брат не в себе, но общаться с ним непросто. Я подхожу к окну.

— По крайней мере, на этот раз вид у тебя лучше, — говорю я, глядя на квадратную клумбу внизу.

— Мне понравилось смотреть на автостоянку, — признается Терри.

У меня получается улыбнуться. Мальчик, который мог назвать марку практически любой машины, никогда не уставал на них смотреть. Я снова поворачиваюсь к Терри.

— Когда позже придет врач, тебе нужно рассказать ему, как ты себя чувствуешь.

— А как я себя чувствую? — спрашивает Терри.

Я вздыхаю и возвращаюсь к нему.

— В каком ты состоянии? О крысах и всем таком.

— О кричащих девочках и шоколадной стружке, — отвечает он. Брат что-то помнит, хотя вряд ли понимает.

Я приседаю перед ним, чтобы ему не приходилось задирать голову.

— Они кричали из-за того, что ты сделал, Терри.

— Я спасал их от крыс.

Я качаю головой.

— Нет. Не было там крыс, Терри.

— Ты так говоришь, потому что стала одной из них. Мэттью говорит, что ты перешла на темную сторону. Тебе на меня наплевать.

Я чувствую, как напрягаются мышцы шеи, и подхожу ближе к нему.

— Ты полез под дверь кабинки, когда там была двенадцатилетняя девочка. Ты напугал ее и ее подруг до смерти. Вот почему они кричали.

Выпрямляюсь и снова иду к окну, все еще качая головой. Долгое время царит тишина. Я знаю, что не должна была огрызаться. Знаю, что это не его вина. Знаю, что на самом деле брат меня не ненавидит. Я знаю все это, но иногда чертовски трудно удержать себя в руках.

Я оборачиваюсь. Терри хмурится. Мне хватает мозгов понимать: он не раскаивается в том, что произошло. И не будет, пока снова не поправится. Он не может уяснить, почему я на него рассердилась. Возвращаюсь и кладу руку ему на плечо.

— Прости. Знаю, у тебя был страшный день. Просто у меня тоже. Вот почему я сорвалась. Мне плохо, что я не могу тебе помочь. Как будто мне дали очень тяжелое задание, а я не знаю ответов. Иногда я даже вопросов не понимаю.

Терри мгновение молчит, а затем выдает:

— Если ты дома пьешь чай, а вокруг больше никого нет, используете ли ты и твой муж салфетки иногда, всегда или никогда?

Я на секунду закрываю глаза. Мы целую вечность не играли в шарады. С тех пор как объявили, что ведущий передачи, Дерек Бейти, умер. Я наклоняюсь и целую Терри в лоб.

— Никогда. Кто вообще держит дома салфетки?

Потом иду в город, в центр занятости. Я не стала звонить, потому что у них нет местного номера, а я не хочу висеть на проводе с каким-то незнакомцем из кол-центра, который не знает, о чем я говорю или кто такой Терри. В любом случае я хочу увидеть Дениз. Я хочу рассказать ей, что произошло на самом деле, прежде чем она услышит другую историю от своей фирмы.

Внутри толчется множество людей. Я оглядываюсь и замечаю за столом Дениз, она разговаривает с парнем в джинсовой куртке. Ко мне подходит женщина с блокнотом.

— У вас назначена встреча?

— Да, на пятницу, но я не смогла прийти, поэтому мне пришлось приехать сегодня.

— А вы нас предупреждали?

— Нет, не смогла. Сначала решала семейную проблему, а потом вы уже закрылись.

— Но вы не назначали новую встречу на сегодня?

— Нет. Я просто приехала, как только смогла.

— Боюсь, так не получится, — говорит она.

У всех этих людей такой снисходительный тон голоса и толика власти. Они это прекрасно знают, и им нравится господствовать над тобой: я лучше тебя. Мне хочется сказать им, что они в любой момент могут потерять работу и тогда будут такими же, как и все мы. Может, тогда они относились бы к нам чуть более по-человечески.

— А я боюсь, что получится именно так. Если спросите ее, — указываю я на Дениз, — она вам расскажет, как послала моего брата на работу, хотя у него шизофрения, а ведь я предупреждала, что он не справится. Только она не стала слушать, и именно поэтому в пятницу днем я сидела в полицейском участке, а не здесь, а сейчас только что навещала брата в психиатрическом отделении.

Женщина кривится, будто учуяла дурной запах.

— Как ваше имя? — спрашивает она.

— Каз Аллен, а Терри Аллен — мой брат. Если поговорите с вашей Дениз, она расскажет о нем.

Женщина подходит к Дениз и что-то говорит ей на ухо. Они обе смотрят на меня, затем женщина с планшетом возвращается.

— Она постарается принять вас в перерыве между встречами, но придется немного подождать.

— Все нормально. Если вы не заметили, у меня нет работы.

Плюхаюсь на один из фиолетовых стульев. Интересно, сколько они потратили на это место. Мы купили за десятку два стула у какого-то старичка, который засунул карточку в витрину магазина на углу. С ними все в порядке. Разве что они грязно-бежевые, а не фиолетовые, мать их, дизайнерские.

Я почти дремлю, когда примерно через час слышу, как зовут меня по имени. Подхожу к Дениз и сажусь.

— Вы слышали, что случилось? — спрашиваю я.

— Мне сегодня утром первым делом позвонил работодатель вашего брата, — говорит она, не глядя мне в глаза.

— Я же предупреждала, не так ли? Сказала, что он не справится. Но вы же не послушали.

— Насколько я понимаю, мистер Аллен был арестован в связи с инцидентом с девушкой. Очевидно, у нас не было причин думать, что подобное может произойти.

— Не делайте из него какого-то гребаного педофила, — говорю я.

Дениз смотрит на меня. Ее лицо ожесточается.

— Мисс Аллен, если вы снова используете подобные выражения, у меня не останется иного выбора, кроме как попросить охрану удалить вас из помещения.

— А я говорю вам, что брат полез под дверь кабинки, потому что слышал крыс, тех же самых крыс, которых он искал, когда был здесь. Мой брат не извращенец и не преступник. Он просто болен.

Она делает паузу.

— Ему придет письмо, в котором сообщается, что его трудоустройство по программе прекращено.

— Хорошо. Значит, ему не придется работать.

— Но поскольку он потерял место из-за грубого проступка, его подвергнут санкциям на тринадцать недель и вычтут часть пособия, когда он получит деньги.

Я начинаю смеяться. Люди оглядываются, но мне все равно. Ну и дела.

— Итак, вы называете человека, который не работал пять лет из-за шизофрении, пригодным для работы, отправляете туда, где из-за болезни он попадает под арест, в психушку, теряет работу, и в наказание решаете не платить ему деньги?

Дениз снова смотрит вниз. Я знаю, что не она придумала дурацкие правила, но дамочка могла бы хотя бы за них извиниться.

— А как насчет его дневной заработной платы? — спрашиваю я. — Он отработал целый день, не считая последних двадцати минут.

— Я не думаю, что в данных обстоятельствах платеж будет осуществлен.

— Вообще отлично, не так ли? Вы посадили моего брата в психушку, и пока мы ждем, не попадет ли он в тюрьму, деньги ему не дают. Благо у меня есть хорошо оплачиваемая работа и сбережения, на которые мы и продержимся. Ой, подождите минутку, я вспомнила, почему я здесь.

Дениз ерзает на стуле. Я залезаю в сумку, вытаскиваю заполненную анкету на универсальный кредит и шлепаю ее на стол.

— Мне нужно спросить вас, почему вы не явились на прием в пятницу, — мямлит она.

— Потому что танцевала чечетку в ванной.

— Не нужно сарказма, мисс Аллен.

— А нужно задавать глупые вопросы? Или вы не слушали то, что я говорила последние пять минут?

— Обычно, если заявители не явились на прием и не сообщили нам о причине, их штрафуют на четыре недели.

— А в какой момент, когда моего брата арестовывали и везли в дурдом, я должна была позвонить вам и немного поболтать?

— Однако в данном случае, — продолжает Дениз, взглянув на меня, — я рассматриваю это как исключительные обстоятельства и не налагаю на вас никаких санкций.

Полагаю, мне следует сказать спасибо, но я не уверена, что смогу произнести это без сарказма, поэтому ничего не говорю. Дениз берет мою анкету и начинает читать.

— Вы не указали, почему вас уволили.

Я закатываю глаза. Теперь я на скамье подсудимых.

— Женщина пожаловалась на меня на каком-то веб-сайте, поставила нашему кафе одну звезду, и начальница решила меня выкинуть.

— Вас уволили за грубый проступок? — спрашивает Дениз. — Потому что в таком случае к вашим платежам может быть применена санкция сроком на тринадцать недель. Вы должны знать, что мы свяжемся с вашим бывшим работодателем, чтобы узнать причину увольнения.

Я качаю головой. Если сейчас совру, потом это мне аукнется, ведь Бриджит, мстительная зараза, непременно скажет, что меня уволили за грубую халатность, или же я могу признаться сейчас и сразу попрощаться с моими денежками.

— Меня уволили, потому что грубая клиентка обозвала мальчишку избалованным негодяем и довела до слез, а когда отказалась извиняться, я сказала ей, что она тупая корова. Понятия не имею, серьезный ли это проступок, спросите ее. У меня не было договора, и хозяйка не выплатила мне положенный заработок, так что заодно спросите ее и об этом.

Дениз вздыхает. У нее сегодня на работе тяжелый денек.

— Мисс Аллен, я обработаю ваше заявление, и оно будет отправлено в наш головной офис для принятия решения, но должна сообщить вам, что, если ваша бывшая начальница подтвердит эту ситуацию, к вам будут применены санкции сроком на тринадцать недель.

Я встаю, закрываю ухо и подзываю молодого человека за соседним столом.

— Вы слышали? Запись заела. Если я тут помру в ожидании денег, меня, вероятно, и за это накажут.

Он улыбается мне в ответ. Дениз смотрит мне в глаза и жестом показывает, чтобы я села.

— Однако раз вы подписали договор, ожидается, что вы будете искать новое место или присоединитесь к рабочей программе. Что касается оставшейся части вашего требования по универсальному кредиту, для осуществления первого платежа потребуется пять недель. Понимаете?

— Ой, все я понимаю. По сути, меня поймали на крючок. И как именно я должна жить и платить за квартиру в течение следующих пяти недель?

— Как я объясняла ранее, вы можете подать заявку на предоплату универсального кредита, чтобы продержаться в ожидании первого платежа. Однако это ссуда, и вам придется вернуть ее из своих будущих платежей, когда те начнутся.

— Нет, не надо. Никогда в жизни в долги не влезала и не собираюсь начинать сейчас. Вот как люди в конечном счете попадают в лапы ростовщиков.

— Я просто говорю, что есть такой вариант. Хотя вам придется пройти оценку, чтобы определить, имеете ли вы право на получение предоплаты, это не происходит автоматически. В случае одобрения она должна поступить в ваш банк в течение нескольких рабочих дней.

— Вы не думали найти другую работу? — спрашиваю я. — Блистали бы на радио, зачитывая все эти положения и условия на скорость.

— Мисс Аллен, мы закончили.

Я смотрю на нее и качаю головой.

— Вы не понимаете, да? Я всю жизнь работала, чтобы поддерживать нашего Терри, а теперь из-за одного глупого решения все полетело под откос, брат заперт в психушке, ему грозят судебные обвинения, и меня тоже заставляют чувствовать себя преступницей, а я всего-то заступилась за маленького мальчика. Вы думаете, с вами такое никогда не произойдет, но нет. Это может случиться с кем угодно и когда угодно. Одна маленькая неудача, и все рухнет. И этой кучке ублюдков в правительстве, которые придумывают глупые правила, наплевать на всех нас. Ни я им не важна, ни вы. Знаете, мы, вообще-то, в одной лодке. Просто вы еще этого не осознали.

Дениз возвращается к заполнению формы. Однако мои слова ее задели. Точно знаю.

Я думал, папа пошутил, когда сказал, что мы собираемся в музей Беатрикс Поттер, но увы. В прошлые разы мы шли туда в дождливые дни, когда больше нечего делать, но сегодня даже дождя нет. Полагаю, отец не смог придумать, куда пойти или чем заняться, потому что мне не нравится делать то, что нравится ему, или ходить туда, куда хотел бы он. Вчера папа предложил мне заняться водными видами спорта.

Это тоже не было шуткой.

Вот почему я не жалуюсь на то, что иду в музей Беатрикс Поттер, если единственная альтернатива — каякинг. Папа уже несколько раз за отпуск произнес фразу: «Никогда не знаешь, может, тебе понравится». А я выразительно смотрел в ответ, пытаясь дать ему понять: в почти одиннадцать лет я точно знаю, что мне нравится, и это не занятия спортом на воде.

Когда мы встаем в очередь, чтобы пройти в музей, я замечаю, что он на самом деле не музей Беатрикс Поттер, а «Мир Беатрикс Поттер». Полагаю, они думали, что так звучит более захватывающе, но это работает, только если вы не были здесь уже пять раз. Я оглядываюсь и вижу, что я самый старший ребенок, за исключением тех, кого повели за компанию с младшими братьями или сестрами. Я смотрю на папу. Думаю, он тоже это заметил, потому что прячет глаза.

Когда мы заходим, идет пятиминутный вступительный фильм. Тот же самый, что я смотрел раньше, но мне нужно посмотреть его снова, ведь двери не откроются, пока он не закончится.

Первый персонаж — это Джемайма Крякинс, и я мгновенно вспоминаю, как мама читала ее историю забавным «утиным» голосом. Когда доходит до сюжета о кролике Питере, я вспоминаю, что всегда был на стороне мистера Мак-Грегора, потому что на самом деле не следует портить сады людей, воруя или поедая их урожай. Похоже, мораль у сказки другая, так что, должно быть, я снова веду себя странно.

А потом мы переходим к миссис Ухти-Тухти. Нам с мамой она всегда нравилась больше всех. Когда меня повели в садик, я обычно расстраивался, что мама уходит, и она, передав меня воспитательнице, прятала маленький носовой платок — вроде тех, которые постоянно теряла Люси, в деревьях на обратном пути к главной дороге. А вечером по дороге домой мы искали платок и гадали, где же еще их разбросала Люси.

Маленький мальчик фотографируется рядом с миссис Ухти-Тухти, а его мама улыбается и говорит напевным «маминым» голосом. Я хочу быстро пройти мимо, но перед нами очередь, поэтому я не могу пошевелиться и сильно сжимаю кулаки. Папа берет меня за руку, и, хотя обычно он этого не делает, я не вырываюсь и стою так, пока мы не идем дальше.

— Хочешь что-нибудь из сувенирного магазина? — спрашивает папа в конце. Я качаю головой.

— Что бы ты теперь хотел?

— Вернуться в лагерь, — отвечаю я.

Я жду Мартина в холле общежития. Лучше бы я им не говорила. Они понятия не имеют, как я живу. Финн, наверное, даже не подозревает о существовании подобных мест. Меня беспокоит, вдруг он решит, что я поселилась здесь по собственному желанию. Что я обманываю государство, пока он платит налоги. Ненавижу, когда кто-то думает, будто я живу за чужой счет.

В дверь стучат. Я вижу за ней две тени — длинную и короткую. Интересно, станет ли когда-нибудь Финн таким же высоким, как Мартин. Я помню, как Терри подскочил, когда ему исполнилось тринадцать.

Вытянулся, как чертов бобовый стебель, и каждые пять минут говорил, что хочет есть.

Я открываю дверь. Мартин улыбается мне.

— Привет, Каз. Мне удалось припарковаться почти на улице, так что мы сможем загрузиться легко и быстро.

Они входят. Финн видит чемодан и сумки, которые я сложила у подножия лестницы, затем серьезно смотрит на меня.

— Это все, что у вас есть? — спрашивает он.

— Ага, — говорю я. — Возможно, немного за пятьдесят девять-то лет, но, по крайней мере, я путешествую налегке.

Мартин выглядит смущенным.

— Ладно, давайте принесу ваши телевизор и видеоплеер. Какая комната?

— Сейчас провожу.

Веду их по лестнице и открываю дверь. Телевизор и плеер стоят в изножье кровати с тех самых пор, как я сюда переехала.

— Ты жила здесь? — спрашивает Финн.

— Ага. Без моих вещей комната действительно кажется больше.

— Ты, наверное, забиралась сюда каждую ночь как маленькая мышка.

— Полагаю, да.

— В вашем новом доме больше одной комнаты?

— Да. Есть отдельная спальня для нашего Терри.

— Как думаешь, нашему Терри там понравится?

— Надеюсь, — говорю я. — Потому что, как только ему станет лучше, это будет его новый дом.

Мартин несет вниз телевизор, я — видеоплеер, а Финн — сумку с кассетами «Звезды в их глазах». Мы загружаем все в машину Мартина и отправляемся в путь.

— Тебе грустно уезжать? — спрашивает Финн.

— Нет. Здесь я никогда не чувствовала себя дома.

— Почему ты тогда жила там?

— Финн, — говорит Мартин спереди.

— Нет, все в порядке, — отвечаю я, поворачиваясь к Финну, сидящему рядом со мной сзади. — Это произошло потому, что я не могла позволить себе остаться на прежней квартире после того, как потеряла работу, а иногда, когда попадаешь в затруднительное положение, просто приходится делать все, что в твоих силах.

Финн удовлетворенно кивает. Мы продолжаем путь через центр Галифакса на другой конец города.

— У твоего нового дома есть сад? — спрашивает Финн.

— Боюсь, что нет. Ничего, если я буду приходить к вам?

— Конечно, — говорит Финн. — Даже когда все закончено, Алан говорит, что в саду всегда есть чем заняться.

Я ловлю улыбку Мартина в зеркале заднего вида. Сначала я решила, что он довольно холодный человек, но теперь начинаю понимать: отец действительно ценит забавные высказывания Финна. Ему просто нужно научиться лучше это показывать.

Когда на следующее утро мама меня будит, я в замешательстве.

Обычно она будит меня только в школьные дни, но я почти уверен, что сегодня суббота.

— Финн, тебе нужно встать, милый.

А потом я вспоминаю, что вчера вечером меня тошнило. Я не чувствую запаха рвоты, только привкус во рту.

— Я снова заболел?

— Нет. Мы идем в поход.

Я хмуро смотрю на маму. Обычно, когда мы идем в поход, я знаю об этом, и накануне мы все собираем.

— Серьезно?

— Да. Давай, я хочу выйти пораньше. Сегодня прекрасный день.

Я сажусь в постели и прищуриваюсь. Лучи солнечного света просачиваются сквозь щель между пошитыми мамой шторами.

— Где папа? — спрашиваю.

— Уехал на велосипеде, — говорит мама.

— Он будет укладывать вещи, когда вернется?

Мама смотрит на свои руки.

— Давай не будем сейчас об этом беспокоиться, — говорит она, — нам нужно собираться.

Я встаю, натягиваю халат и иду в ванную. Испачканная пижама исчезла, но мне кажется, я все еще чувствую ее запах. Когда я возвращаюсь в комнату, мама складывает на кровати мою одежду.

— Мне все это не нужно, — замечаю я. — Обычно ты просишь, чтобы я брал одну футболку на два дня.

— Знаю, — отвечает она. — Хочу прихватить еще пару штук на случай. Одевайся, я сама разберусь.

Голос у мамы немного резкий. Обычно она радуется, когда мы идем в поход, а не сердится. Мама вручает мне одежду и берет другую кучу.

— Ты собираешься положить это в большой рюкзак?

— Да, Финн. И я возьму твои туалетные принадлежности. А ты сложи в свой пчелиный рюкзак то, что хочешь взять с собой.

— Хорошо, — говорю я. До сих пор не понимаю, к чему такая спешка, но все равно одеваюсь и начинаю собирать вещи.

Беру две книги Алана Титчмарша и свой заводной фонарик, банку для насекомых, увеличительное стекло и компас. Рюкзак полупустой, но обычно я больше и не беру.

Мама высовывается из-за двери:

— Может, положишь еще пару книг и вещей, чтобы было чем заняться?

Обычно она говорит, что природа и так дает все, что нужно для похода, но я добавляю одну из своих книжек по пчеловодству, школьный пенал и кроссворд.

Несу рюкзак вниз. В холле уже стоит папин. К нему привязаны наша палатка и спальные мешки. По виду очень тяжелый. Хорошо, не мне его нести. Иду в кухню на завтрак. Работает стиральная машина, но мамы нет. Поднимаюсь наверх и кричу:

— Мам, я готов.

Она выходит из ванной с сумкой для туалетных принадлежностей и выглядит немного взволнованной.

— Замечательно, давай обуваться.

— Но мы еще не позавтракали, — отмечаю я.

— Я собрала завтрак. Как доберемся до места, поедим.

— Но папа еще не вернулся.

Мама приседает рядом со мной. У нее серьезное лицо.

— В этот раз папа с нами не поедет.

— Так зачем ты упаковала его рюкзак?

— Я его одалживаю. Он больше моего.

— Ты спросила папу?

— Что?

— Ты его спросила, можешь ли взять рюкзак? Брать вещи без спросу — грубо, и папа очень сердится, когда ты его не спрашиваешь.

— Все будет хорошо, Финн. Это всего лишь рюкзак.

— Да, но папа же так не скажет. Его адвокат может прислать тебе еще одно письмо.

Мама закрывает глаза и вздыхает.

— Просто поверь мне, Финн. Нам нужно идти.

Она проходит мимо меня и спешит вниз. Я следую за ней и смотрю, как мама кладет сумку с туалетными принадлежностями в один из боковых карманов папиного рюкзака.

— Разве папа не хотел поехать с нами? — спрашиваю я.

— Он занят. У него всегда много дел по выходным, не так ли?

— Но он не против, чтобы мы пошли?

Мама, не отвечая, протягивает мне ботинки для пеших походов. Вдруг я понимаю, что это и есть ее план.

— Он ведь не знает, что мы идем?

— Я оставила ему записку, — кивает она в сторону узкого подоконника рядом с входной дверью, где лежит конверт с надписью «Мартину». — А теперь поскорее обувайся.

Я сажусь на нижнюю ступеньку лестницы и натягиваю ботинки. Папа иногда мне помогает. Он умеет завязывать шнурки не слишком туго и не слишком свободно. У него мало других талантов, кроме того, что он адвокат и ездит на велосипеде, зато со шнурками он хорош.

— Как это поможет, ведь он разозлится еще сильнее? — спрашиваю я, вставая.

Мама поворачивается ко мне, открывает входную дверь и закидывает рюкзак себе на спину.

— Это всем пойдет на пользу, — говорит она. — Нам нужно время, чтобы все обдумать. И ему бы не повредило.

— Когда мы завтра вернемся, будет большой скандал.

— Давай не будем об этом беспокоиться, ладно? — просит мама. Ее голос дрожит, нижняя губа тоже. Я надеваю свой пчелиный рюкзак, надеясь, что не встречу по дороге никого из школьников.

— Мы едем в тот же лагерь, что и всегда? — спрашиваю я.

— Нет, — говорит она. — На новое место.

Я выхожу за ней из дома и смотрю, как она с силой захлопывает за нами входную дверь.

— У тебя есть ключи от машины? — спрашиваю я.

— На машине мы не поедем.

Я хмуро смотрю на маму.

— Как же мы туда доберемся?

— На автобусе, — отвечает она с легкой улыбкой.

Я все еще ничего не понимаю, но она шагает вперед, и все привязанные к рюкзаку вещи бьются друг об друга и об нее.

Я спешу за мамой. Собираюсь что-то сказать, но вижу, что она снова плачет, поэтому решаю ничего не говорить. Одно из любимых занятий мамы — кемпинг, поэтому лучше всего добраться до места как можно быстрее, там она перестанет плакать и снова улыбнется.

— Хочешь, я что-нибудь понесу? — спрашиваю я. Мама смотрит на меня и слегка улыбается.

— Я люблю тебя, Финн Рук-Картер, — отвечает она, что довольно забавно, ведь здесь нет других Финнов, чтобы ей пришлось называть мою фамилию.

— Я тоже тебя люблю, — отвечаю я, решив не добавлять «Ханна Рук». Здесь определенно нет другой Ханны или Рук, и я абсолютно уверен: мама поймет, что я разговариваю с ней.

Она вытирает нос рукавом рубашки (хотя так нехорошо), идет и плачет. Мама останавливается, когда добирается до автобусной остановки в конце дороги.

— Куда мы едем? — спрашиваю.

— Не слишком далеко.

— То есть?

— Две автобусные остановки.

— То есть мы останемся в Западном Йоркшире?

— Да.

— Хорошо, — отвечаю я. Я действительно не хочу уезжать из Западного Йоркшира, потому что завтра мы вернемся домой, так что глупо тратить все время на дорогу туда и обратно.

Однажды, когда я был маленьким, папа застрял на работе, и мама повела меня в поход сама. Помню, было весело, мы пели, в палатке оказалось больше места, а еще мама взяла с собой много еды, в том числе той, которую мне обычно не разрешали.

— Ты взяла вкусняшки? — спрашиваю я.

— Только то, что у нас нашлось. У меня не было времени на подготовку.

— Почему? Ты не знала, что мы собираемся в поход?

— Это было своего рода решение в последнюю минуту.

— Но ты же знала, когда бронировала кемпинг?

— Не беспокойся об этом, Финн, — говорит она с улыбкой. — Иногда приятно принимать решения спонтанно. Это шанс оставить все заботы позади и повеселиться.

Я киваю и ничего не говорю, потому что мама вряд ли в настроении спорить. Я начинаю думать о том, насколько большой была бы моя куча забот, если бы я действительно оставил их все позади. Думаю, они заполнили бы всю мою комнату и большую часть лестничной площадки. Некоторым из них, возможно, пришлось бы отправиться на чердак. Пожалуй, утеплим его ими. Я чувствую себя немного лучше, думая, что мои заботы могут помочь сохранить окружающую среду. Я всегда знал, что для чего-то они нужны.

Приходит автобус, мы заходим и платим. Мама снимает рюкзак и кладет его в багаж. Садимся прямо за ним.

— Это места для инвалидов, — напоминаю я маме.

— Я знаю, милый. Но сегодня это не имеет значения, не так ли? Кроме нас, в автобусе всего один человек.

Я оглядываюсь. Она права. Позади сидит мужчина с наушниками и смотрит в свой телефон. Я оборачиваюсь к маме.

— Когда папа вернется домой? — спрашиваю я.

Мама вздыхает.

— Не беспокойся об этом. Давай просто насладимся походом, хорошо?

Я киваю. Но только и думаю, что скажет папа, когда прочитает записку мамы, и сколько времени пройдет, прежде чем он ей позвонит и грянет очередная ссора. Хотя не такая большая, как та, что случится, когда мы завтра вернемся домой.

У меня начинает болеть живот, как в школьные дни. Я стараюсь думать о кемпинге и о том, смогу ли я лечь попозже и посмотреть на звезды. Обожаю их. Начинаю представлять созвездия на небе, но потом вспоминаю, как папа впервые показал мне Большую Медведицу, и мне стыдно, ведь именно папа научил меня определять звезды, а теперь их с нами не увидит.

Мама сигналит водителю и встает, когда мы проезжаем мимо большого магазина. Она натягивает рюкзак и поворачивается ко мне.

— Наша остановка.

Я выхожу за ней из автобуса, мы идем по дороге и сворачиваем за угол к другой автобусной остановке.

— Папа уже дома? — спрашиваю я.

— Финн, пожалуйста, не надо.

— Ты сказала в записке, что взяла его рюкзак? А то папа решит, что нас ограбили. Когда мы уезжали, дома был такой беспорядок.

Мама качает головой и смотрит в небо.

— Пожалуйста, перестань волноваться, — просит она.

— Перед отъездом у меня не было времени выкинуть из головы свои заботы.

Маме удается слегка улыбнуться.

— Ты забавный, Финн.

— Куда дальше?

— В Треугольник.

Я киваю. Улыбаюсь впервые за это утро. Треугольник — лучшее географическое название, которое я когда-либо слышал. Когда мама впервые привела меня туда совсем маленьким, я ожидал, что там будет настоящий треугольник, и плакал, обнаружив, что он выглядит так же, как и другие места. Однажды я спросил, есть ли еще города с названиями, как фигуры. Папа показал мне фотографию Пентагона на своем компьютере, но он не считается, потому что это правительственное здание в Америке, а не город. Я решил собрать города с такими названиями. Пока у меня есть только один, но если когда-нибудь услышу о городе под названием Прямоугольник или Ромб, то стану откладывать все свои карманные деньги, пока не смогу позволить себе поехать туда, сфотографируюсь перед табличкой и добавлю в свою коллекцию.

Прибывает автобус до Треугольника. Он немного полнее, чем предыдущий, и мы усаживаемся сзади. Я смотрю в окно, когда мы проезжаем через мост Сауэрби, который я до сих пор про себя зову Салями. Лотти называла его так, когда была маленькой и не могла выговорить правильно.

Мама разрешает мне нажать на кнопку, когда мы доезжаем до Треугольника и пора выходить. С главной дороги виден лес.

Теперь мама кажется немного счастливее. Решаю больше не упоминать папу.

Я иду за ней в лес. Мы были здесь несколько раз, устраивали пикники и гуляли, но раньше никогда не останавливались тут в палатках. Я даже не знал, что так можно.

— Где лагерь? — спрашиваю.

— Достаточно далеко. У меня есть карта, если нужно. Не волнуйся.

Ее голос впервые за долгое время звучит светлее. А я все думаю: если бы здесь был папа, он бы сейчас взъерошил мне волосы.

Мы шагаем еще минут пятнадцать или около того. Мама достает из кармана листок бумаги и смотрит на него.

— Почему бы тебе не проверить на телефоне? — спрашиваю я.

Мама пропускает вопрос мимо ушей.

— Сюда, — говорит она, сворачивая направо. Я следую за ней еще минут десять или около того, пока мы не доходим до поляны. Там всего одна палатка, но у входа стоит вигвам, и когда мама кричит «эй!», из него выходит седовласый мужчина.

— Здравствуйте, — говорит она. Мужчина кивает, улыбается и зовет ее в вигвам.

— Подожди минутку, Финн, — говорит мама.

Она даже не забронировала место заранее. Я начинаю возиться со шнуром на рюкзаке.

— Все в порядке, — говорит она, через несколько минут выходя из вигвама.

— Где нам можно пристроиться? — спрашиваю я.

— Где захотим. Вот в чем прелесть ранних подъемов. Можно выбирать.

Я веду ее к месту в дальнем конце поляны. Мама снимает рюкзак. На ее плечах красные отметины от ремней, но она ничего не говорит. Мама начинает напевать, распаковывая палатку. Не могу вспомнить, когда в последний раз слышал ее пение. Может, и правда все будет хорошо, и папа не станет так злиться, как я думаю, и будет скучать по нам, пока мы в отъезде, и это на самом деле хороший план с ее стороны.

Помогаю маме с палаткой. Она неплохо управляется, но никогда не следует инструкциям, и это обычно сердит папу. Но сегодня его нет, так что, полагаю, это не имеет значения. Я просто подаю ей очередной предмет, когда она меня просит.

Солнце уже поднялось, поэтому я прошу маму дать крем от загара. Она роется в своем рюкзаке, и я начинаю беспокоиться, неужели забыла, но тут мама достает тюбик и шляпу. Я не очень рад, но здесь меня никто не увидит, поэтому я надеваю шляпу и мажусь кремом.

— Та-дам, — наконец говорит мама, поворачиваясь ко мне и улыбаясь. Палатка готова. Вышло немного криво, да и неважно.

— Отлично, — хвалю я.

— Давай залезем и немного остынем, — говорит мама, ей явно жарко. Я приседаю и иду за ней внутрь. Палатка на трех персон. Я не знаю, почему их так называют, никогда не видел, чтобы какие-то персоны делили палатку, но, возможно, так бывает.

Мама ложится и хлопает рядом с собой по простыне, и я присоединяюсь к ней, чтобы пообниматься. Мамины объятия — лучшее, что есть на свете, хотя я не могу никому об этом сказать, потому что мне вроде как уже много лет для обнимашек. Но здесь все нормально, тут нет идиотов из школы, я могу делать все что хочу и не беспокоиться, что они скажут.

— Иногда мне хочется, чтобы мы остались здесь навсегда, только ты и я, в палатке. — Сначала мне кажется, что я сказал вслух то, о чем думал, но потом я понимаю: говорила мама.

— Мне тоже.

Она улыбается и убирает прядь волос с моих глаз.

— Мы могли бы просто гулять и сидеть ночью у костра, и нам не о чем было бы беспокоиться.

— Тогда почему бы нам так не сделать? — спрашиваю я.

— Не знаю, Финн. Проблема взрослого человека в том, что в конечном счете ты делаешь то, что от тебя ожидают, а не то, чего хочешь сам.

— Тогда я не хочу становиться взрослым.

— Я тебя не виню, — говорит она. — Возраст сильно переоценивают. Действительно глупо: первые восемнадцать лет жизни ты мечтаешь стать взрослым, а остальную часть времени желаешь снова вернуться в детство.

— Но здесь мы можем быть теми, кем хотим, верно?

— Да, — говорит она, обнимая меня крепче. — Мы можем быть такими, какие мы есть. Вот почему я хотела сюда приехать.

— А где наш завтрак? — спрашиваю я. — Я есть хочу.

Мама улыбается, садится и снова начинает рыться в своем рюкзаке. Она достает каждому по два батончика мюсли и банану.

— Держи. Еще я прихватила нам обед. Бутерброды с морковью и хумусом или сыром и помидорами. Выбирай.

Я улыбаюсь ей, хотя знаю, что оба сэндвича из черного хлеба с отрубями. Я предпочитаю белый хлеб, но ем его только тогда, когда хожу на детские праздники, что бывает не очень часто, так как большинство ребят меня не приглашают.

— Спасибо, — говорю я, стараясь не выказать, как надеялся, что она всего лишь притворилась, будто не захватила «особой» еды. Мы вместе сидим и завтракаем. Мама закатала клапан палатки, чтобы мы могли смотреть на деревья.

Такое чувство, что сейчас мы остались одни во всем мире, и мне это нравится. Но я также знаю: папа, должно быть, уже вернулся с велосипедной прогулки и обнаружил, что мы пошли в поход без него.

— Что ты сказала папе в записке? — спрашиваю я.

Мама вздыхает, прежде чем ответить.

— Мы пошли в поход, потому что нам обоим нужен отдых.

— Отдых от чего?

— От всего.

— Ты сказала ему, куда мы идем?

— Нет, — признается она, глядя в землю.

— Почему нет?

— Иногда, Финн, людям полезно побыть наедине с собой, чтобы попытаться разобраться в своих мыслях.

— Ты думала, он придет за нами и попытается меня вернуть, да?

Мама поворачивается ко мне.

— Ты заболел от стресса, Финн. Вот почему тебе стало плохо прошлой ночью. Это несправедливо, что ты оказался в центре конфликта. И единственный способ вытащить тебя — увезти куда-нибудь, где нас никто не побеспокоит.

— А почему папа тебе не позвонил? Он, должно быть, уже дома.

Мама снова тяжело вздыхает.

— Он не позвонил мне, потому что я не взяла с собой телефон.

Я смотрю на маму. По тому, как она это сказала, стало ясно: мама оставила сотовый преднамеренно, а не забыла его или что-то в таком роде. На самом деле ее план куда масштабнее, чем я думал.

— Мы сбежали, да?

— Я так об этом не думаю, Финн. Я просто пыталась сделать то, что лучше для тебя в очень сложной ситуации.

— Я пойду в школу в понедельник?

— Тебе решать. Если да, папа договорился о встрече с миссис Рэтклифф, и они смогут прямо оттуда послать тебя на экзамены. Если ты не возражаешь, я отвезу тебя домой завтра вечером. В противном случае мы вернемся в четверг вечером, когда все закончится. Выбирай сам.

Я еще раз смотрю на маму. Не думал, что она способна разработать такой план. Я никогда раньше не слышал, чтобы гомеопат или ароматерапевт ударялся в бега.

У меня в животе творится множество странных вещей.

Как будто организм не знает, испугаться ему или обрадоваться. Стоит подумать, что скажут папа и миссис Рэтклифф, если в понедельник мы не придем в школу, кишки будто готовы взорваться. Поэтому я пытаюсь представить, что скажет Лотти, когда узнает, что я сбежал в знак протеста против экзаменов. Может, нам на дом и правда повесят мемориальную табличку, как она говорила. И тогда мы не сможем его продать, так что, возможно, мама и папа останутся вместе.

— Четверг, — шепчу я маме. — Поедем домой в четверг.

Просыпаюсь в шесть тридцать. Мне больше не надо вскакивать на работу в субботу утром, но попробуйте объяснить это моим биологическим часам. Я явно настроена в это время заваривать чай и жарить блюда, независимо от того, требуется это или нет.

Мне снова приснился кошмар. Вторую ночь подряд. Мама стоит передо мной, размахивая утюгом. Ее волосы черно-белые, как у Круэллы де Виль. Терри прячется за мной, плачет и зовет маму. А она просто стоит и хлещет пиво, пока на плите за ней пузырится сковорода. Когда вода попадает на кухонную плитку, образуются слова «пустое место».

Я широко открываю глаза, решив выбросить образы из головы, и спускаю ноги с кровати. С таким же успехом я могу встать и сварить себе чаю, даже если обслуживать больше некого. Без Терри квартира кажется невероятно пустой. По крайней мере, если бы я по-прежнему работала в кафе, это немного отвлекало бы меня от грустных мыслей. Здесь пустота просто напоминает мне о том, что человек за бортом. Жилета тоже нет. Я понятия не имею, как спасти брата. Мне остается лишь барахтаться на поверхности в надежде, что, если брат все-таки всплывет, у него все равно будет дом, в который он может вернуться. Потому что сама я плыву по ручью из дерьма без единой соломинки, не говоря уже о весле.

Я принимаю душ, причем быстрее, чем обычно, так как понимаю, что это действительно деньги на ветер. Деньги, которых у меня нет. Как бы иллюстрируя это, фен выключается через несколько секунд после того, как я его включаю. Я подхожу к консервной банке на подоконнике, чтобы взять несколько фунтов стерлингов для счетчика. Осталось всего шесть. Думаю, у меня в сумочке завалялась еще парочка, но это все. Закидываю три фунта и еще раз подсушиваю волосы, прежде чем заплести их, пока они еще влажные.

Когда я спускаюсь, то беру последний кусок хлеба из пакета, ставлю тостер на единичку и смотрю, как ломтик выскакивает, едва зарумянившись; то, что наш Терри назвал бы «теплый хлеб». Я достаю из холодильника пасту и намазываю как можно тоньше. Варенье завтра само собой не появится, если я не найду работу, а это будет нелегко в моем возрасте и безо всяких рекомендаций. Пять лет я проработала в том убогом месте. Кафе, где я трудилась раньше, давно закрылось, и я понятия не имею, как связаться с мужчиной, которому оно принадлежало, даже если он еще жив.

«Вам нужно будет составить резюме с историей карьеры и подробными рекомендациями». Так сказала Дениз из центра по трудоустройству.

Как будто у меня когда-либо была карьера или резюме. Глупая корова. Мне придется сделать то, что я делала всегда: стучаться в двери, спрашивать, проверять, нет ли объявлений в окнах, — все, что делали люди до интернета.

Я сажусь за кухонный стол, чтобы съесть тост. Единственное, чему стоит радоваться, — по крайней мере, Терри будет правильно питаться там, где его держат.

Закончив и вымыв кастрюли, я роюсь в одном из кухонных ящиков, пытаясь найти приличную ручку и стикеры, которые, как я знаю, валяются где-то там же.

Однажды их притащил Терри. Вроде хотел упростить поиск серий «Звезды в их глазах», которые любил пересматривать.

Нахожу, снова сажусь за кухонный стол и пишу. Просто мое имя, номер телефона и уточнение «Работяга. Сорокалетний опыт работы в сфере общественного питания». Может, вышло не так красиво, как визитная карточка, но по крайней мере стикер труднее просмотреть, учитывая его неоново-желтый цвет и тому подобное.

Я лежу без сна и думаю о том, как мама приносила мне что-нибудь в канун моего дня рождения, потому что знала, как мне всегда трудно заснуть. Обычно это была книга, и мама читала ее мне по ролям — или готовила фотокнигу всего того, что мы сделали вместе за прошлый год, или я рассказывал, чем бы хотел заняться в следующем.

В этом году нет ни приятных мелочей, ни фотокниги.

Не думаю, что когда-либо так скучал по маме. Она бы сейчас все исправила. Мама оставила бы все плохое позади и рассказала бы, что хорошего нас ждет. И это моя глупая вина, что ее здесь нет. Все стараются быть вежливыми, но это правда.

Я все испортил. Она бы тогда так не сделала, если бы не я. И если бы я промолчал, ничего бы не произошло.

Я вздыхаю и переворачиваюсь. Не думаю, что когда-либо так сильно не хотел, чтобы наступил день рождения. Я даже не хочу становиться одиннадцатилетним, потому что в одиннадцать придется пойти в новую школу, а я бы хотел остаться между школами навсегда. Стать кем-то вроде Питера Пэна, только не лететь в Неверленд, а просто пойти в садовый клуб с Каз. Садовый клуб мне подходит больше, чем школа. В основном потому, что там нет других детей.

Папа спросил меня, хочу ли я устроить вечеринку. Я думаю, он имел в виду праздник, как у других детей, где они ходят в «Лазер-квест», болтают друг с другом — или что там делают в подобных местах (я не знаю, потому что никто никогда не приглашал меня на вечеринки, да я бы все равно не пошел, потому что мне наверняка бы не понравилось, и они бы пригласили меня только затем, чтобы посмеяться надо мной). Похоже, папа забыл, что у меня нет друзей, кроме Лотти. На протяжении всей начальной школы лучшим в моем дне рождения, приходящемся на последний день августа, было то, что никто из других детей не знал, когда он, и мне не приходилось нести им кексы с абрикосом, апельсином и отрубями и смотреть, как все корчат рожи и бросают угощение в мусорное ведро. Мне не приходилось звать одноклассников на свои вечеринки, зная, что никто из них не заявится. В любом случае мои праздники не были настоящими, просто Лотти приходила ко мне домой на чай в честь дня рождения.

Как бы то ни было, я сказал папе, что мне не надо вечеринки, но я хотел бы позвать Лотти, Каз и Барри на чай по случаю дня рождения и одновременно торжественного открытия сада.

Похоже, папа обрадовался — вероятно, потому, что вряд ли умеет организовывать вечеринки. Мне очень хотелось пригласить на торжественное открытие Алана Титчмарша, но я знал, что он, должно быть, в это время года очень занят в саду, поэтому в конце концов не стал утруждаться. Вместо того чтобы считать овец, я пытаюсь считать разные сорта роз.

С порога вижу — у Финна выдалась тяжелая неделя. Захожу в дом, он бросается ко мне и плачет.

— Привет, милый. Я так по тебе скучала. Все было настолько плохо? — спрашиваю я, поглаживая его по волосам. Во всяком случае, по тому, что от них осталось. Судя по всему, Финн ходил к парикмахеру. И я не могу поверить, что это была его идея. У него не сразу получается ответить.

— Ненавижу школу, — признается он. — Я для нее не подхожу.

— Кто так говорит?

— Харрисон. Мальчик из моего класса. Он прав. Я не такой, как другие мальчики. Я не играю в регби, футбол и крикет, как они. И я не балуюсь и не дразню девочек, поэтому они не хотят со мной дружить.

— Так с кем ты сидел в обед и тому подобное?

— Ни с кем. На второй день я попытался сесть за столик, где сидели старшеклассники, но они велели мне уйти, только выразились грубее.

— А учителю ты сказал?

— Нет. Потому что тогда меня назовут стукачом. Вот как это работает. Как бы то ни было, наш классный руководитель ужасен. Его зовут мистер Макин, и он сказал, что у меня волосы как у девочки, слишком длинные для мальчика, поэтому мне нужно их подстричь. Я не хотел, но папа сказал, что лучше не начинать со скандалов, поэтому сегодня утром отвел меня к своему парикмахеру, и теперь я даже на себя не похож.

Он поднимает глаза и вытирает сопливый нос рукавом. Мартин входит в холл.

— Финн, отпусти Каз, милый. Ей, вероятно, нужно присесть после того, как она целый день простояла на ногах.

— Все хорошо, — заверяю я. — Я в порядке. Но от чая не отказалась бы.

Мартин кивает и возвращается на кухню.

— Ты рассказывал отцу, как сильно ненавидишь школу? — спрашиваю я.

— Да, но он просто говорит, что я должен дать им шанс. Что станет лучше. Неправда. Так уже было раньше. Станет только хуже.

Я смотрю на него и вытираю слезы с его щек. Ненавижу видеть его в таком состоянии. Он так хорошо держался все лето, а теперь на него смотреть больно.

— Ты с кем-нибудь подружился?

— Есть мальчик по имени Мустафа, и я сейчас сижу рядом с ним, потому что у него тоже нет друзей. Он хороший, но мало говорит. Прожил в этой стране всего несколько лет. Он никогда не слышал об Алане Титчмарше.

Я притягиваю Финна к себе и снова обнимаю.

— Как же нам тогда быть?

— Не знаю. Я хочу уйти, но папа мне не позволяет: говорит, мы еще вернемся к этой теме в середине семестра, и, наверное, к тому времени все наладится.

Я качаю головой. Стараюсь не показывать, насколько зла на Мартина, но это сложно скрыть.

— Хочешь, поговорю с ним за тебя?

Финн кивает.

— Но, пожалуйста, не кричите. Мне это не нравится.

— Не будем, — обещаю я. — Иди наверх в свою комнату. Я потом поднимусь.

Финн медленно бредет по лестнице, склонив голову. Я делаю глубокий вдох и иду на кухню, где Мартин как раз налил чай.

— Спасибо, — говорю я, когда он протягивает мне кружку. — Бедняжка. Похоже, у него выдалась тяжелая неделя в школе.

— Я знал, что ему будет сложно, но думаю, Финн возненавидел школу еще до того, как туда пошел.

— Он сказал, что никогда туда и не хотел. Что школа ему не подходит.

Мартин вздыхает.

— Честно говоря, ему сложно в любой школе. Поэтому мы приняли решение отправить его туда. Думали, там будет лучше, чем в местной школе, где его сожрут заживо.

— Мы? — переспрашиваю я.

Мартин смотрит себе под ноги.

— Ладно, Ханна не хотела, чтобы он туда пошел. Но она изначально его никуда отдавать не желала. У нее была безумная идея дать ему домашнее образование.

— Вроде бы Финн так и хотел.

— Ага, только мы не всегда получаем то, что хотим. Прежде всего Ханна не могла бросить работу, чтобы дать ему домашнее образование. В любом случае возня за кухонным столом не помогла бы потом поступить в колледж или университет. Это сложный мир. Везде нужны люди с хорошей квалификацией и надлежащим образованием.

Я смотрю на Мартина. Кажется, он действительно ничего не понимает.

— Но Финн хочет стать садовником.

— Сейчас — да, но позже он поймет, что ему понадобится настоящая профессия, чтобы заработать на приличный дом или обеспечить семью. Вот почему ему нужно хорошее образование.

— Алан Титчмарш обошелся без него.

— Куча детей мечтает стать новым Дэвидом Бекхэмом, но это не значит, что все они добьются успеха, — фыркает Мартин.

Я беру кружку и иду в другую сторону кухни.

— Вы счастливы, Мартин? — спрашиваю я.

— Что это за вопрос?

— Самый важный. Вот у вас есть образование, хорошая работа и большой дом. Вы счастливы?

Глаза Мартина темнеют, лицо ожесточается.

— Учитывая обстоятельства, стоит ли спрашивать?

— Стоит, потому что жизнь не сводится к работе и дому. Поверьте, я бы не отказалась ни от того, ни от другого, но мне хватает мозгов понять — их для счастья маловато. И я пытаюсь сообразить, как то, что не принесло радости вам, осчастливит Финна.

— У него просто тяжелая неделя, вот и все. Привыкнет. Заведет друзей.

— Как в прошлой школе?

Мартин резко оборачивается.

— Так нечестно.

— Зато правда. Он выжил там только благодаря Лотти, сам мне говорил. Другие ребята ужасно с ним обращались. А теперь вы шлете сына в школу, где дети уже его задирают, а учитель унижает на глазах у класса и отправляет к парикмахеру.

— В ваших устах ситуация прямо ужасная.

— Для него — да. И на сей раз за Финна сражаться некому, мамы больше нет.

— Это сейчас было неуместно, — говорит Мартин, повышая голос и тыкая в меня пальцем. — Вы с ним пять минут знакомы, а говорите мне, что лучше меня знаете, как воспитать моего сына.

Чувствую, как внутри закипает гнев. Все, что я так долго сдерживала. Мне трудно говорить тихо.

— Помните, я была с ним в самый тяжелый час его жизни? Я держала его, когда вас не было рядом, потому что ваша жена сочла за лучшее увезти сына подальше. В отличие от вас я слушаю Финна и слышу его боль, а вы отмахиваетесь, потому что иначе придется признать свою неправоту. Во всем.

Я поворачиваюсь и выхожу из кухни, прежде чем Мартин закричит и Финну придется закрывать уши. Я иду прямо к нему в комнату. Финн лежит и читает книгу по садоводству. Смотрит на меня.

— Он ведь не послушал?

Я вздыхаю и сажусь на его кровать.

— Нет, сейчас нет. Однако я устроила ему небольшую выволочку, надеюсь, до него дойдет.

— Значит, он на тебя злится?

— Наверное, немного.

— Он все равно сделает тебе к чаю макароны с сыром?

— Не знаю, — с улыбкой говорю я. — Но надеюсь, потому что я чертовски голодна.

— Может, он просто насыплет туда побольше брокколи. Папа не любит брокколи.

Мы спускаемся, когда Мартин говорит, что чай готов.

Макарон с сыром на моей тарелке почти не видно из-за огромной кучи брокколи.

В воскресенье вечером я лежу в палатке рядом с мамой. Не уверен, спит она или просто притворяется, как я. Мои ноги гудят от долгой прогулки, а живот все еще полон овощных колбас и печеных бобов, которые мы приготовили к чаю.

Но все, о чем я могу сейчас думать, — это папа. Он будет переживать, что мы не приехали домой, и, вероятно, понял: утром на встречу с миссис Рэтклифф придется идти одному. Если он еще пойдет. Скорее, все отменит, потому что нет смысла идти, если меня там не будет.

И как бы папа ни злился сейчас, к четвергу, когда мы вернемся, рассвирепеет еще больше.

Не могу не думать, что это моя вина. Если бы я не заболел, мама, возможно, не догадалась бы взять меня с собой в поход. Интересно, что завтра скажут другие дети, когда я не приду. Они, наверное, подумают, что я прикинулся больным, лишь бы не сдавать экзамены. Но Лотти догадается. Я почти уверен, она поймет, что мы устроили действительно громкий протест.

Будь у меня мобильный телефон, я мог бы написать ей и сообщить, что происходит. Думаю, она бы очень разволновалась. Но тогда, возможно, Лотти попала бы в беду из-за того, что не доложила обо мне, так что, наверное, и хорошо, что я без телефона. Теперь я понимаю, почему мама не взяла свой мобильный. Папа позвонил бы сто раз, и мы бы вернулись.

Я пытаюсь мысленно соединить звезды в созвездия. Они до сих пор сияют перед глазами, потому что я так долго на них смотрел. Ночь ясная. Интересно, смотрел ли сегодня папа на звезды? Или слишком злился?

Наступает утро понедельника, и я понимаю, что чертова Тереза Мэй в одном была права — не существует волшебного денежного дерева.

По крайней мере, оно не растет у нашей двери.

Проглатываю на завтрак два крекера, но к полудню у меня так сильно урчит в животе, что я беспокоюсь, как бы Терри не заметил, когда я приду к нему. А я не хочу, чтобы он вдобавок ко всему беспокоился обо мне. Кроме того, единственное, что мешает мне нормально поесть, — моя чертова гордость, поэтому нужно просто ее проглотить. Не я первая, не я последняя. В наши дни у всех есть такие знакомые. Керри из соседней квартиры ходит туда каждую неделю. Я увидела, как она возвращалась домой с полной сумкой «Маркс и Спенсер», и спросила, как, черт возьми, Керри может позволить себе там закупаться. Именно тогда она рассказала мне, что получает еду в пищевом банке.

Когда я подхожу к старому общественному центру, где находится благотворительная организация, снаружи стоит небольшая очередь. Как будто это самый популярный объект в городе. Через несколько лет их построят по три штуки в каждом городе, и дети не смогут вспомнить, как было раньше. До пищевых банков и вейп-магазинов.

Только подходя к двери, я задаюсь вопросом, не нужно ли мне было принести какие-либо документы, удостоверяющие личность.

Доказательства, что я действительно бедствую, что-то кроме урчания в животе.

Прохожу через парадную дверь в холл. Я приезжала сюда однажды на чью-то свадьбу, когда мне было чуть больше двадцати. Одна из девочек из моего класса тогда выходила замуж, как и все они потом вышли, кроме меня.

Однако Терри тут не понравилось: слишком шумно для него, поэтому через полчаса мы уехали. Таких эпизодов было немало. В конце концов я перестала беспокоиться. А люди перестали меня звать.

— Здравствуйте, милая, вы уже тут бывали? — спрашивает меня пожилая женщина.

— Нет. Вам нужно какое-нибудь удостоверение личности?

— Только ваше имя и адрес, — отвечает она, протягивая блокнот. — Чтобы мы могли отслеживать, кто здесь был.

Я киваю и записываю свои данные на листке бумаги, а сама так и слышу, как Терри твердит не сообщать им наш адрес, потому что они передадут его в МИ5.

— Хорошо, пройдите туда и увидите Ширли, она в синих брюках и разберется с вами.

Делаю, как велено. Подозреваю, что Ширли ходит в церковь; она излучает уверенность и очевидное желание помочь вкупе с легким запахом старых сборников гимнов.

— Здравствуйте, что мы можем предложить вам сегодня? — говорит она так, будто я в ресторан пришла.

— Гм, да самое основное, пожалуйста. Я не бывала тут раньше, поэтому не знаю, что есть.

— Тогда давайте начнем с завтрака, — предлагает она, доставая из коробки сумку-переноску супермаркета. — У нас есть кукурузные хлопья, хлопья «Витабикс» и каша.

«Витабикс» еще и в биоразлагаемой упаковке; словно те, кто его пожертвовал, думали, что на меньшее мы не согласны. Да я бы сейчас чертову собачью еду проглотила, только поставь ее передо мной.

— Кукурузные хлопья подойдут, спасибо, — говорю я, зная, что они будут лучше всего сочетаться с холодным молоком, и получится как можно реже включать плиту. Ширли добавляет немного молока длительного хранения и коробку пакетиков чая. От кофе я отказываюсь и иду за Ширли к следующим полкам, где много разных пакетов, кастрюль и банок. Я прошу фасоль, суп и лапшу: все, что можно приготовить, не ставя в духовку. Замечаю пачку листов органической цельнозерновой лазаньи. Наверное, их пожертвовал тот же человек, что принес «Витабикс». Я знаю, он хотел как лучше, а нищим выбирать не приходится и все такое, но благодетели на самом деле ни черта не понимают.

Ширли ведет меня за угол к другим банкам. Я беру персики — сто лет их не ела; а еще консервированный картофель, горох и морковь.

— Как насчет печенья? — спрашивает Ширли. Я оглядываюсь. Молодая мама держит трех маленьких девочек, и все они шумно чего-то требуют. Бедняжка выглядит так, будто вот-вот расплачется.

— Нет, спасибо, — отвечаю я. — Дайте ей за меня.

Ширли кивает и гладит меня по руке.

— Живете одна? — спрашивает она.

— Ага, пока да. Мой брат сейчас в больнице.

— Ой, как жаль. Будем надеяться, что он поскорее поправится.

— Спасибо, — говорю я, хотя знаю, что этого не будет.

Только выйдя из здания, я замечаю знакомое лицо в начале очереди.

— Привет, Джоан, — окликаю я.

Ее лицо растягивается в улыбке.

— Привет, милая, мне было так жаль узнать, что ты потеряла работу.

— Да, надеюсь, наш Дэнни по-прежнему о тебе заботится.

— Он хороший парень, делает все, что может, когда дракон не дышит ему в спину.

У меня получается улыбнуться.

— Как поживаешь, Джоан?

— О, как обычно. Не жалуюсь.

Я сжимаю ее руку. Бедняжка высохла еще больше.

— Береги себя, милая, — прошу я.

Иду домой со своей сумкой, гадая, как долго продержусь. Говорят — не позволяйте всяким ублюдкам сбивать вас с толку. Но это сложно, когда именно они устанавливают правила.

Я просыпаюсь с болью в животе, как почти каждый день. Папа по-прежнему твердит: станет лучше, когда ты освоишься и найдешь друзей. Он хочет в это верить, но, сколько бы ни настаивал, ничего хорошего не произойдет. Во всяком случае, становится только хуже. Теперь меня травит не только Харрисон, хотя он все равно изощряется пуще всех. Еще есть Джейкоб и Тоби, а также большинство других мальчиков и две девочки по имени Ава и Софи, которые смеются над тем, что говорят мальчики, и подстрекают их. Вот кто ждет меня каждый день. Вот почему я всегда просыпаюсь с болью в животе.

Я встаю и спускаюсь вниз. Мы с папой обычно мало говорим за завтраком. Он спрашивает, какие у меня уроки, я перечисляю, и никто из нас не заикается, как я ненавижу школу или что мамины завтраки всегда были намного лучше.

Как только я приезжаю в школу, начинается. Как будто они специально ждут. Торчу в столовой до самого звонка, надеясь, что меня оставят в покое.

Ничего подобного. Харрисон, Тоби и Джейкоб идут за мной и садятся за соседний стол. Они не общаются со мной, но говорят обо мне, причем громко, чтобы я точно слышал.

— Нам нужно выжить его из школы, — начинает Харрисон. — Ему тут не место, и мы не хотим, чтобы он здесь шатался. Итак, нам надо сделать его жизнь настолько невыносимой, чтобы он сам ушел.

— Ага, — подхватывает Джейкоб. — Давайте выгоним его к Рождеству. Так быстрее.

— Надо остальных в классе подговорить, — подсказывает Тоби. — Чтобы все присоединились.

— Ага, — говорит Харрисон, глядя на меня и улыбаясь. — Так и сделаем. О, привет, Финнона, я тебя не заметил там.

Они запрокидывают головы и смеются громким глупым смехом. Я так стараюсь не плакать, что даже не могу открыть рот и что-то сказать в ответ. Так и сижу и смотрю на стол, притворяюсь, будто не знаю, что они говорили обо мне, и все ужасно, и мне жаль, что я не могу уйти в наш садовый клуб с Каз и моей розой Алана Титчмарша.

К перемене я почти уверен, что класс в курсе. Некоторые ребята зажимают носы, если я прохожу мимо. Когда же протискиваюсь мимо Авы и Софи, чтобы сесть на свое место, они визжат.

— Ой, не позволяй ему прикасаться к тебе, у него болезнь Финна, — говорит Ава. — Если он прикоснется к тебе, ты умрешь.

Некоторые другие девочки начинают смеяться. Я скучаю по Лотти. Лотти было бы что им сказать. Я же ничего не могу придумать, потому что мама учила меня всегда хорошо относиться к девочкам. Видимо, полагала, что другие девочки похожи на Лотти, но это не так.

Я сажусь рядом с Мустафой. Интересно, ему тоже подсказали гадко обращаться со мной? Если и так, то он ничего не делает.

— Привет, — говорит Мустафа. — Ты сегодня идешь в музыкальный клуб после школы?

Мустафа играет на скрипке. В клубе мы и познакомились.

— Ага, — отвечаю я. — Моя укулеле в шкафчике. Я не люблю носить ее, сам понимаешь.

Он кивает, как будто действительно понимает. Думаю, Мустафа тоже прячет скрипку.

— Как долго ты играешь? — спрашивает он.

— Четыре года. Мама подарила мне ее на день рождения.

Мустафа кивает.

— Ты собираешься сыграть на рождественском концерте? — спрашивает он.

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Зависит от того, продержусь ли я так долго.

Мустафа смотрит на меня.

— Всегда есть подлые мальчики, — говорит он. — В моей прошлой школе были злые мальчишки. Они подшучивали над тем, откуда я родом.

— Это ведь не смешно?

— Нет, — говорит он. — Не смешно.

Когда я приезжаю, Финн выглядит совершенно разбитым. Я захожу в дом и обнимаю его.

— Привет, милый. Так жаль твою гавайскую гитару.

Он позвонил мне и рассказал, что произошло. Мартин разрешил, потому что Финн объяснил, что у меня старый телефон и толстые пальцы, поэтому я плохо пишу сообщения.

— Я его ненавижу, — говорит Финн. — Я никогда по-настоящему не ненавидел детей в своей старой школе, но я ненавижу Харрисона.

— Знаю, милый. Я тоже его ненавижу, хотя даже не встречала маленького мерзавца. Что говорит твой отец?

— Он все еще злится на миссис Гудфеллоу, как и я, но говорит, что мне по-прежнему нужно ходить в школу.

— Ясно. А на меня он тоже все еще злится?

— Не знаю, — отвечает Финн. — Почему бы тебе самой не спросить? Он заваривает чай.

Прохожу на кухню. Я понимаю, что должна попытаться помириться с Мартином. В понедельник он берет выходной, чтобы предстать перед судом по делу Терри, что весьма любезно с его стороны. По крайней мере, я могу извиниться.

Мартин отрывается от разделочной доски.

— Извините, — говорим мы оба одновременно.

Мартин улыбается.

— Ну, тогда все в порядке, — говорит он.

— Нет, правда. Я не хотела на вас срываться, — объясняю я. — И вряд ли из меня получился родитель получше, судя по тому, что я натворила с нашим Терри. Просто у меня дурная привычка сначала открывать рот, а потом жалеть об этом.

— У вас было полное право устроить мне взбучку, — отвечает Мартин.

— Разве? — Я не ожидала такой реакции.

— Ага. И я должен был вас послушать. Но иногда просто не хочется слышать правду, не так ли? Не тогда, когда ты все испортил.

Сажусь за стол.

— Финн рассказал мне, что случилось в школе.

— Знаю. Этот Харрисон — мерзкий лживый говнюк, но я злюсь не на него. Директриса его выгораживает, потому что его отец — председатель совета правления.

— Финн сказал, она ему не поверила.

— Да поверила. Просто она не хочет расстраивать отца Харрисона. Похоже, у него в школе учатся еще двое детей. И его деньги явно важнее, чем мой ребенок, получающий стипендию.

— Что вы тогда собираетесь делать?

— Я не знаю, — пожимает плечами Мартин.

— Вы можете его забрать.

— Не надо, Каз. Мы с Финном уже это обсуждали. Нужно подойти к вопросу с умом.

— Ум переоценивают, — говорю я.

Мартин улыбается.

— Что такое? — спрашиваю я.

— Ханна всегда так говорила.

— Может, она была права.

— Она всегда была права, но так отличалась от меня.

— Ага, говорят, противоположности притягиваются.

Мартин качает головой.

— Все было иначе. Когда мы познакомились в университете, у нас было много общего.

— Так что случилось?

— Жизнь, взросление, отцовство. Ханна оставалась таким же возвышенным, прекрасным, но совершенно непрактичным человеком, каким и была в студенческие годы. И я подумал, что кому-то из нас надо научиться брать на себя ответственность. Вот почему я стал скучным мужчиной, который работал с девяти до пяти, платил по ипотеке и напоминал Финну о его домашнем задании.

— Я с таким вполне бы ужилась.

— Кажется, Ханна так не считала. Она думала, что я продался, потерял весь свой идеализм. Жена сказала, я спорю со всем, что она говорит и делает.

— И она была права?

— Наверное. У нас обоих очень разное воспитание. Иногда это проявляется только тогда, когда у вас появляется собственный ребенок. Ханну удочерили. Ее родители были старше и относились к коммуне хиппи. Мои родители были строгими, поэтому я всегда перестраховывался, даже в мелочах. Старался не облажаться в роли отца. Получилось не очень.

Он отворачивается от меня на мгновение. Может, я слишком строго его судила. В конце концов, все мы по жизни барахтаемся изо всех сил. Просто каждый по-своему.

— Теперь у вас есть шанс поступить иначе.

— Разве? Честно говоря, я не понимаю, что делать. Я знаю, Ханна была права. Эта школа не для него, но я не понимаю, как быть дальше. Ну заберу я Финна, кто может сказать, что то же самое не произойдет в следующем заведении? Я не могу вечно переводить его из школы в школу.

— Ну, может, где-то Финну понравится. Вам нужно найти школу, которая ему подходит.

— Легче сказать, чем сделать, — говорит Мартин, подходит к духовке и проверяет ужин. — Будет готово через пять минут.

— Хорошо, — отвечаю я, понимая, что разговор окончен. — Пойду за Финном.

Когда мы возвращаемся в лагерь, смотрителя нет на месте, и единственная другая палатка тоже исчезла. Мама достает все вещи из нашей и складывает их в кучу вместе с нашими рюкзаками. Она все делает очень быстро.

— Если ты постараешься собрать наши рюкзаки, Финн, я займусь палаткой.

Смотрю на кучу. Не представляю, как все это изначально уместилось, но, видимо, смогло. Сначала я пакую свой пчелиный рюкзак, потому что это легче. Затем начинаю сворачивать спальные мешки, как мама мне показывала, и засовывать их в рюкзак, складывая туалетные принадлежности в боковые карманы и привязывая к внешней стороне наши кухонные принадлежности. К тому времени, как мама убирает палатку, мне удается собрать почти все.

— Отличная работа, Финн, — хвалит она, — можешь наполнить наши бутылки водой, пока я прикреплю палатку к рюкзаку?

Подбегаю к душевому блоку, где есть кран с питьевой водой. Когда буду рассказывать об этом Лотти, то совру, что был взволнован, хотя на самом деле мне страшно. Я не хочу, чтобы мама села в тюрьму. Судя по тому, что я видел по телевизору, тюрьмы — ужасно большие, темные и пугающие места, а мама мягкая и нежная, любит танцевать и печь, и вряд ли ей позволят заниматься там такими вещами. Я думал, в тюрьму сажают только убийц и грабителей. Я не предполагал, что туда отправляют мам, которые увозят детей в поход, даже если они не рассказали об этом своим мужьям.

Когда я возвращаюсь к маме, она уже закинула рюкзак себе на спину. Я пристегиваю бутылки с водой.

— Ну, пошли, — говорит мама, пусть и не очень уверенно. Она выглядит совершенно иначе, чем когда мы приехали в кемпинг. Словно из нее выжали все веселье и надежду.

— Куда мы идем?

— Недалеко, — отвечает она. — Где-то здесь должно быть красивое тихое место.

— Что, если полиция найдет нас до того, как мы вернемся?

Мама обнимает меня, как может, с огромным рюкзаком за спиной.

— Постарайся не волноваться, Финн. Мы разберемся со всем этим. Все будет хорошо.

— Ладно, — отвечаю я, хотя и не понимаю, как все станет хорошо, и, судя по выражению маминого лица, она в это верит не больше, чем я.

Я держу его, кажется, очень долго, но на деле, может быть, всего несколько минут. Мягко покачиваюсь из стороны в сторону. Как я делала с Терри, когда он был маленьким. Я не знаю, чем еще помочь. Его маму только что убили у него на глазах. Его жизнь больше никогда не будет прежней. И почему-то я его держу. Меня здесь даже быть не должно. Я собиралась домой, запить пилюли водкой. Вот что я хотела сделать. Но вместо этого сижу здесь, держу маленького мальчика, чью маму убили у него на глазах. И уже знаю, что не покончу с собой. Ни сегодня, ни в какую-нибудь другую ночь. Не тогда, когда увидела, как угасает жизнь.

Смотрю на заплаканное лицо мальчика и думаю: это должна была быть я. Грабитель должен был забрать мою жизнь, а не ее. Так было бы правильно. Не пришлось бы утруждаться самой. Я должна была встать и противостоять ему. В смысле, мне нечего терять, не так ли? Но я не могла двинуться с места. Та, кто сегодня вечером собиралась умереть, застыла, как и в прошлый раз.

Я слышу приближающиеся шаги. Поднимаю глаза и вижу фельдшера, которую даже не заметила.

— Могу я проверить мальчика? — тихо спрашивает она. — Мне нужно убедиться, что он не пострадал.

Я киваю. Хотя почему спрашивают меня, не знаю.

— Как его зовут? — продолжает она.

Я вдруг понимаю, что понятия не имею. Я его об этом не спрашивала. От меня вообще мало толку.

— Не знаю, — признаюсь я.

— Извините. Я подумала, вы родственница.

— Нет. Я видела его в кафе, где раньше работала, но не знаю его имени.

Мальчик поднимает голову. Немного щурится от света, льющегося из магазина.

— Привет, — говорит девушка, наклоняясь к нему. — Меня зовут Шагуфта, я фельдшер. Как твое имя?

— Финн, — шепчет он.

— Финн, могу я осмотреть тебя, убедиться, что ты не пострадал?

Финн смотрит на меня. Я слегка киваю. Фельдшер осторожно выпрямляет одну его руку. Но другой он держится за меня. Я сжимаю беднягу. Фельдшер постепенно ощупывает его руки и туловище.

— Можешь на минутку встать? — просит она.

Мы обе держим его за руки и поднимаем на ноги. Только когда он встает, я замечаю кровь на его рюкзаке. На секунду мне кажется, что мальчика тоже пырнули.

— Давай снимем это с тебя, — говорит фельдшер. Она берет рюкзак и передает мне. Я рада, что на мальчике ни царапины. Это не его кровь. А его мамы.

Переглядываюсь с фельдшером. Очевидно, она подумала о том же.

Финн дрожит. Должно быть, начался шок. Фельдшер спрашивает, не болит ли где-нибудь. Он качает головой. Она все равно проверяет каждый дюйм его тела.

— Спасибо, Финн, — наконец говорит фельдшер. — Похоже, ты в порядке. Но надо согреть тебя.

Она достает из своей сумки фольгированное одеяло и укутывает мальчугана. Я замечаю, что он смотрит на меня, и слишком поздно понимаю: бедняга видит кровь на рюкзаке. Он снова начинает плакать. Я быстро передаю рюкзак фельдшеру и обнимаю мальчика под шелест фольги.

— С вами все в порядке? — спрашивает фельдшер, поворачиваясь ко мне. — Нигде не больно?

— Нет, — тихо говорю я, не в силах смотреть ей в глаза, потому что вспоминаю человека из машины скорой помощи, который пришел на нашу кухню к Терри, после того как я набрала службу спасения. Медика, которому я солгала о том, что это несчастный случай: мой младший брат опрокинул на себя кастрюлю, пока я несла чашку чая своей маме, которая болела и лежала в постели. Так она велела мне сказать. Похоже, шок помог ей протрезветь, и она всегда была хорошей актрисой.

— Нет, спасибо.

— Мне лучше передать это в полицию, — говорит девушка, указывая на рюкзак. Она возвращается в магазин на заправочной станции, и я снова остаюсь с мальчиком. Только сейчас я удивляюсь, насколько он одинок в этом мире. Я видела его только с мамой.

У него может не быть отца. Вероятно, он не живет с ними.

Выходит полицейский и подходит к нам. Его рация потрескивает, и Финн поднимает глаза. Полицейский приседает.

— Привет. Ты Финн, не так ли?

Мальчик кивает.

— Финн Рук-Картер?

Он снова кивает. Я не могу понять, как они так быстро узнали его фамилию, но потом соображаю, что полицейские, должно быть, проверили документы у мамы.

— Вы собираетесь меня арестовать? — спрашивает Финн. — Посадить меня в тюрьму? Мама сказала, что нет. Она сказала, папа позвонит вам и во всем разберется.

Я крепко его держу. Понятия не имею, о чем он говорит.

— Нет, — говорит полицейский. — Никто тебя арестовывать не будет. Тебе ничто не грозит, Финн. Мы хотим тебе помочь. Твой отец уже в пути. Он скоро будет здесь. Его везет дама-полицейский. Она тоже позаботится о тебе.

Финн снова начинает плакать. Полицейский поворачивается ко мне.

— Простите, — говорит он, — я не знаю вашего имени.

— Каз Аллен. Я не родня. Мы как раз были вместе в магазине, когда все случилось.

Он кивает.

— Спасибо, что позаботились о нем. Боюсь, нам придется отвезти вас в участок, снять показания. Молодой человек, который здесь работает, тоже поедет. Нам нужно как можно больше информации.

— Хорошо, хорошо, — говорю я.

— У вас есть телефон? — спрашивает он. — Вы хотите кому-нибудь позвонить?

— Нет, — отвечаю я. — Никому, спасибо.

Через несколько минут к парковке подъезжает полицейская машина.

Выходит женщина, что сидела за рулем. То же самое делает высокий мужчина с нитями седины в волосах и бороде. Он выглядит так же, как любой, кому только что сказали, что его жену убили. Едва Финн его видит, как отрывается от меня и подбегает к мужчине, бросается на него и молотит кулачками по груди.

— Нечего было звонить в полицию! — кричит Финн. — Записка упала за полку для обуви. Мы бы вернулись домой утром, но теперь мама умерла, и мы не можем больше жарить сосиски на костре, и это все ты виноват!

Папа Финна кривится и тоже начинает плакать. С громкими мужскими всхлипами. Я стою там, не зная, что сказать или сделать. Женщина-полицейский так же смущена, как и я. Она подходит ко мне и говорит тихим голосом:

— Здравствуйте, вы присматривали за Финном?

Я киваю.

— Я офицер полиции по связям с семьей. Не могли бы вы позаботиться о нем еще несколько минут? Мне нужно отвести его отца внутрь, чтобы он официально подтвердил личность погибшей. Я не хочу, чтобы Финн туда заходил.

— Конечно, — говорю я.

Она возвращается к отцу Финна и кладет руку ему на плечо. Что-то говорит на ухо. Он поднимает голову и смотрит на меня. Утирает глаза тыльной стороной ладони. Несколько мгновений спустя он идет ко мне с Финном на руках, мальчик наполовину цепляется за отца, наполовину его колотит.

— Спасибо, — говорит мужчина, отрывая от себя сына и помогая ему снова приклеиться ко мне.

— Мне очень жаль, — говорю я. Звучит никчемно, но я не знаю, что еще сказать. Он уходит в магазин, женщина-полицейский держит его за руку. Я смотрю на Финна, прижимаю его к себе — и тут слышу полный муки крик его отца.

Я стою в раздевалке в шортах и рубашке для регби, зная, что возненавижу этот день больше, чем когда-либо ненавидел любой урок физкультуры в своей жизни, а это о чем-то говорит. Нас ждет регби. Не тэг-регби, в которое мы играли половину семестра в школе, когда просто бегаешь, а тебя тянут за цветную бирку, заправленную в шорты. А настоящее регби. На прошлой неделе мы отрабатывали пас (у меня не получается), а сегодня собираемся заняться отбором и сыграем свою первую игру. Я никогда не играл в настоящее регби и видел его только по телевизору, когда заходил в гостиную, а папа смотрел матч. Насколько я понял, в него играют большие бородатые мужчины, которые любят бодаться и прыгать друг на друга. Эх, вот говорил мистер Макин, что с длинными волосами я могу пойти поиграть с девочками в нетбол. Очевидно, сейчас это больше не вариант. Я знал, что мне не стоило стричься.

— Эй, красавица, готов сыграть в мужскую игру? — спрашивает Харрисон.

С тех пор он стал вести себя еще хуже. Знает, что теперь может делать со мной все что хочет и его не накажут. Джейкоб и Тоби стоят позади него, улыбаясь. Они как Крэбб и Гойл при Малфое-Харрисоне. Если бы я был Гарри Поттером, то по крайней мере мог бы наложить на него заклятие. Но увы. Я больше похож на Рона Уизли.

А моя подруга Гермиона ходит в другую школу. Поэтому я стою и ничего не говорю. Однако это Харрисона не останавливает.

— Ты никогда раньше не играл в настоящее регби, не так ли? — продолжает Харрисон. — Это потому, что ты ходил в школу для тупиц, а не в подготовительную, как мы.

— Я играл в тэг-регби.

— Это для девочек. Там невозможно получить травму.

Я стараюсь не показывать ему, как меня пугает этот комментарий.

— Пойдем, Финн, — зовет Мустафа. Он даже меньше меня, так что, должно быть, тоже очень боится настоящего регби.

Я иду за ним наружу. Дождь только начинается. Мистер Макин стоит там в своей форме с мячом под мышкой.

— Живее, ребята, — говорит он. — Вы собираетесь заняться лучшим видом спорта на земле.

Тренер дает свисток, и все мальчики выстраиваются в шеренгу, прежде чем он уводит нас на спортивную площадку. Когда мы добираемся туда, первое, что я замечаю, — насколько там грязно. Хотел бы я надеть свои садовые перчатки и водонепроницаемый комбинезон, который мама подарила мне на девять лет, но он все еще впору.

На мне ботинки с заклепками, которые папе пришлось специально купить, они натирают лодыжки, из-за них я странно хожу. Я был бы счастливее в паре резиновых сапог, но они не значились в списке спортивной экипировки.

Мистер Макин свистит и говорит, что мы научимся безопасно отбиваться. Он вызывает двух мальчиков и велит продемонстрировать стратегию. К концу они оба покрыты грязью. Я не знаю, что безопасного в том, чтобы упасть в грязь без водонепроницаемой одежды.

Тренер говорит нам разбиться на пары и попрактиковаться. Мы с Мустафой смотрим друг на друга и пожимаем плечами. У него есть мяч, поэтому приятель начинает очень медленно убегать. Я догоняю, придерживаю Мустафу за талию, он роняет мяч, и я его подбираю.

— Посмотрите на нашу красавицу. Боится прическу попортить, — говорит Харрисон достаточно громко, чтобы слышали я и большинство других мальчиков, но не мистер Макин. Неважно, что я подстригся. Они все равно будут дразнить меня по этому поводу.

— Или карабкаться по лестнице в колготках, — подхватывает Тоби.

Остальные мальчики смеются. Мы меняемся местами. Я бегу с мячом, а Мустафа вяло гонится за мной. Как только он подходит ко мне и касается моей талии, я просто передаю ему мяч. Слышу свисток мистера Макина.

— Рук-Картер и Али, вы оскорбление для регби, — кричит учитель. — Продолжайте в том же духе и можете присоединиться к тренировкам мисс Хэмблтон по нетболу.

Остальные мальчики воют от смеха.

— Ладно, — продолжает мистер Макин, — Рук-Картер, становись с Катбертсоном, Али, ты с Джонсоном. Возможно, это немного вас оживит.

Я смотрю на Харрисона, у того на лице самодовольная ухмылка. Тоби тоже смеется, когда Мустафа подходит к нему. Что я действительно хочу сделать, так это сбежать и больше никогда не возвращаться. Вместо этого я иду туда, где стоит Харрисон.

— Бьюсь об заклад, теперь ты жалеешь, что на меня стучал, — говорит он. — Настало время расплаты.

Звук смеха других мальчиков почти заглушает дождь. Харрисон так сильно бросает мяч мне в лицо, что становится больно.

— Дамы вперед, — объявляет он.

Я начинаю убегать. Я хочу бежать до самого дома. Никогда не возвращаться в эту дурацкую школу. Однако скорости мне не хватает. Я слышу, как Харрисон догоняет сзади. Знаю, что он доберется до меня в любую секунду. Меня немного тошнит.

Секунду спустя я чувствую, как он хватает меня за ноги и дергает. Я вытягиваю руки, но слишком поздно. Я падаю в грязь. Харрисон всей тушей приземляется на меня и бьет коленом по яйцам. На мгновение мне кажется, что меня вырвет. Я изо всех сил пытаюсь дышать. Я не могу понять, закрыты ли мои глаза или их залепило грязью. Что я точно знаю, так это то, что не хочу лежать здесь, на земле. Пытаюсь встать, но вес не дает. Меня трясет, спина у меня мокрая. Это кровь. Я знаю, что это кровь. Я чувствую, как она просачивается мне на спину. Мама будет лежать там, когда я встану. Ее кровь залила меня.

Я начинаю кричать. Я не уверен, остались ли ребята здесь или уже ушли, но ничего не могу поделать. Крик рвется наружу.

Я кричу ей. Кричу «мама, мама» снова и снова. Груз исчезает. Но я не смею вставать, потому что если это сделаю, то увижу ее. Увижу сумку, нож и сосиски на полу. Я лучше буду лежать здесь вечно, в ее крови, чем увижу это снова.

Кто-то тянет меня за руки. Поднимает меня с земли.

Я крепко жмурюсь и цепляюсь за спасителя. Это, должно быть, Каз. Пытаюсь обнять ее, но потом понимаю: это не она. Мужской голос зовет меня по имени. Я приоткрываю глаза, ровно настолько, чтобы посмотреть, кто это. Первое, что вижу, — это свисток мистера Макина.

«Финн в безопасности. Я нашел его. Мы едем домой». Я закрываю глаза и делаю долгий глубокий выдох, прочитав сообщение от Мартина.

Он звонил мне раньше, сказать, что Финн сбежал из школы. Хотел, чтобы я знала, на случай, если Финн свяжется со мной или приедет ко мне домой. Я кладу губку, которую держу в руке, и снимаю перчатки. Все это время я драила дом. Единственное, что смогла придумать, чтобы перестать беспокоиться. Удивительно, как не содрала сталь с раковины, так сильно ее терла.

Я не знаю, что теперь будет. Мне невыносимо думать, что он вернется в эту школу. Пусть даже на один день.

Ханна бы такого не допустила, я знаю. Она отдала свою жизнь за этого мальчика. Как я собиралась отдать свою за Терри. Страдания Финна разбили бы ей сердце. Мне тоже нужно отплатить ей за спасение моей жизни. Мне нужно найти ответы.

Я беру сумку и выхожу из дома. Иду прямо в библиотеку. У них есть книги, компьютеры и библиотекари.

У них есть ответы.

Это мой десятый роман, поэтому он для меня особенный.

Мне всегда хотелось написать роман с точки зрения ребенка; некоторые из моих любимых историй («Убить пересмешника», «Мальчик в полосатой пижаме», «Милые кости», «Комната», «Жизнь Пи») рассказываются глазами ребенка. Я думаю, нам есть чему поучиться у детей, и нередко невинность и простота, с которой они видят вещи, помогают пролить свет на сложные проблемы.

Меня как мать сына больше всего беспокоит то, что на мальчиков все чаще оказывается давление, чтобы они соответствовали постоянно сужающемуся гендерному стереотипу, который ограничивает их эмоциональное развитие, их будущие амбиции и их способность просто быть собой. Моему сыну удалось остаться верным себе и выдержать обидные комментарии и издевательства (худшее из которых произошло, когда ему было всего восемь лет), но многие дети, особенно без поддержки родителей, в конечном счете решают стать «нормальными» просто ради выживания. Тот факт, что так много детей продолжают подвергаться издевательствам в школе и не получают должной поддержки, поистине национальный скандал.

В Финне я хотела создать персонажа, которому тяжело дома и в школе, чтобы увидеть, как он справится, когда мир будет особенно жесток к нему (хотя я очень его люблю и ненавижу так с ним поступать!). Во время кризиса Финну был нужен друг, и мне нравится думать, что в лице Каз он обрел одного из лучших.

Я также давно хотела рассказать историю о таком человеке, как Каз. Слишком часто голоса маргинализированных людей в нашем обществе не слышны в художественной литературе. За последние десять лет неравенство в нашей стране усилилось, и беднейшим и наиболее уязвимым людям в обществе пришлось нести на себе тяжесть резких сокращений и жесткой экономии. Особенно сильно пострадали люди, страдающие психическими расстройствами. Голоса таких людей, как Каз и ее брат Терри, заслуживают того, чтобы их услышали. Я хотела бы сказать, что их опыт нетипичен.

К сожалению, многие случаи, о которых я читала во время своего исследования, были намного хуже, чем у них.

Я буду делать пожертвования из гонораров за эту книгу благотворительной организации по охране психического здоровья (www.mind.org.uk); Альянсу по борьбе с запугиванием (www.anti-bullyingalliance.org.uk) и Фонду Трассел (www.trusselltrust.org), которые управляют многими продовольственными банками Великобритании. Если вы тоже сможете сделать пожертвование, пусть даже небольшое, я буду вам очень признательна. Спасибо.

Хотя написание романа — это в значительной степени единоличное занятие, есть огромная команда, которая помогает на данном пути. Поэтому я благодарю следующих людей: трех моих редакторов — Эмили Яу за то, что была рядом с самого начала и позволила мне написать что-то «немного другое», Кэсси Браун, которая приняла эстафету, за большую поддержку (и огромное терпение) и Эмму Капрон, которая присоединилась на последнем этапе и подбадривала меня на финише. Мы очень ценим ваши редакторские навыки и отзывы. Всем в Quercus, особенно Милли Рид, Лауре Мак-Керрелл, Ханне Робинсон и Бетан Фергюсон, за их упорный труд и неустанную защиту моих книг; моему агенту Энтони Гоффу, чей опыт, советы и поддержка по-прежнему неоценимы, и всем в David Higham Associates, особенно в отделе иностранных прав, который гарантирует, что мои книги найдут новых читателей по всему миру.

Благодарю Джеки Льюис за ее навыки редактирования текста и Лизу Брюстер за фантастический дизайн обложки; спасибо моему веб-дизайнеру Лэнс Литтл; Ребекке Брэдли за ее помощь проверки фактов в полиции и всем тем, кто отвечал на мои вопросы о системе льгот и психическом здоровье.

Ряд благотворительных и правозащитных организаций также очень выручили с исследованиями, особенно Mind, John Pring’s Disability News Service, The Mental Health Foundation, Rethink Mental Illness, Disability Rights UK, Mental Health and Money Advice, Young Minds, Anti-Bullying Alliance и Citizen’s Advice. Книга Натана Филера «Хартленд» также оказалась чрезвычайно полезной.

Спасибо моей семье и друзьям за их постоянную поддержку, моему мужу Йену, который не взял с меня плату за свой отличный трейлер к книге, хотя получил премию UK Videographer of the Year Award, и моему удивительному сыну Рохану, который показал мне, как много сил требуется мальчику, чтобы выстоять перед лицом издевательств и жестокого обращения; я так горжусь, что вижу, как он превращается в такого замечательного молодого человека.

Как всегда, спасибо фантастическим книжным магазинам, особенно отличным независимым магазинам The Book Case в Хебден-Бридже, The Book Corner в Галифаксе и The Grove Bookshop в Илкли, которые так поддерживают мою работу.

И всем библиотекарям, книготорговцам, книжным клубам и коллегам-авторам за то, что они разделяют любовь к литературе и помогают распространять информацию.

И наконец, моим читателям за покупку, рекомендации и обзоры. Я знаю, что говорю это каждый раз, но сообщения и отзывы, которые вы мне присылаете, действительно самый большой плюс моей профессии. Я надеюсь, что вам тоже понравится эта книга, и, пожалуйста, свяжитесь с нами через Twitter @lindagreenisms и мой сайт www.linda-green.com. С нетерпением жду ваших откликов!

1. Как вы восприняли разбивку повествования на главы «До» и «После»?

2. Издевательства над Финном в школе показали, насколько тяжело приходится детям, которых считают другими. Что вы думаете о том, как повели себя взрослые в этой истории?

3. Каковы были ваши первые впечатления от Каз и как они менялись по мере развития романа?

4. У Терри было совсем другое детство, чем у Финна, но у них также много общего. Как автор раскрыл сходства и различия между ними?

5. Как, по вашим ощущениям, развивались отношения Финна с отцом и матерью на протяжении романа?

6. Разделяли ли вы точку зрения кого-либо из родителей Финна? Как, по вашему мнению, автор подошел к вопросу о том, как трудно быть хорошим родителем?

7. У Финна и Каз необычная дружба. Как они помогали друг другу по мере углубления их отношений?

8. Как, по вашему мнению, Ханна отреагировала бы на то, что случилось с Финном в главах «После»?

9. Роль Каз как опекуна Терри определила ее жизнь. Считаете ли вы, что так будет продолжаться и дальше?

10. Изменил ли роман ваше отношение к самым уязвимым людям в нашем обществе?

Вся проза на одной странице: https://mif.to/proza

Лейбористы — члены Рабочей партии, одной из двух ведущих в Великобритании и наиболее влиятельной партии Социнтерна. Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

Британский политик, лидер Лейбористской партии и оппозиции с 2015 по 2020 год.

Proud (англ.). Прим. ред.

Sorry Seems to Be the Hardest Word (англ.). Прим. ред.

Диспраксия — расстройство двигательной функции и координации движений у ребенка с нормальным мышечным тонусом.

Синдром дефицита внимания и гиперактивности. Прим. ред.

It’s a Sin (англ.). Прим. ред.

Rat in My Kitchen (англ.). Прим. ред.

Эрик Стэнли Тейлор. Прим. ред.

Trapped (англ.). Прим. ред.

What have I done to deserve this? (англ.) Прим. ред.

Британское телешоу, основанное на конфликтах между участниками, аналог «Пусть говорят» и тому подобных.

Героиня детского стишка, которая что ни делает, вечно опаздывает — результат уже не нужен.

Хороший парень (англ.).

Британская детская программа в прямом эфире на BBC One, BBC Two и CBeebies для детей дошкольного возраста о вымышленном маленьком островном сообществе у западного побережья Шотландии под названием «Баламори».