Ilja Leonard Pfeijffer

Grand Hotel Europa

На русском языке публикуется впервые

Пфейффер, Илья Леонард

Гранд-отель «Европа» / Илья Леонард Пфейффер; пер. с нидерл. Е. Асоян, И. Лейченко, И. Михайловой. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2022. — (Романы МИФ. Книга-явление).

ISBN 978-5-00195-713-3

This book was published with the support of the Dutch Foundation for Literature.

В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2018 by Ilja Leonard Pfeijffer

Original title Grand Hotel Europa

First published in 2018 by De Arbeiderspers, Amsterdam

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

Первым, с кем я заговорил по прошествии долгого времени, если не считать пары дежурных фраз, которыми я перебросился с хмурым таксистом в начале и в конце поездки, был худощавый смуглый юноша в ностальгической красной униформе коридорного. Я заприметил его еще издали, когда такси, похрустывая шинами по гравию меж платанами, начало приближаться к конечному пункту длинной подъездной аллеи. Он сидел на мраморных ступеньках крыльца перед входом, обрамленным коринфскими колоннами, под золочеными буквами, составлявшими название «Гранд-отель “Европа”», и курил. Намереваясь помочь мне с багажом, он поднялся. Сожалея, что мой приезд прервал его перекур (а так оно и было), я сказал ему, отпустив такси, что багаж может подождать, что я проделал дальний путь и тоже не прочь выкурить сигаретку. Угостив его Gauloises Brunes без фильтра из голубой пачки, я дал ему прикурить от своей Solid Brass Zippo. На кепи коридорного золотыми нитями было вышито: «Гранд-отель “Европа”».

Мы сели и несколько минут безмолвно курили на ступеньках парадного входа некогда роскошного отеля, в котором я планировал временно обосноваться, как тут он прервал молчание.

— Прошу прощения за необузданное любопытство, — сказал он, — но смею ли я поинтересоваться, откуда вы?

Я выпустил дым в сторону облачка пыли — воспоминания, оставленного такси вдалеке, на кромке подъездной аллеи, переходящей в парк.

— На этот вопрос можно дать несколько ответов, — сказал я.

— Я бы с превеликим удовольствием выслушал все. Но если это отнимет у вас много времени, то выберите самый красивый из них.

— Основная причина, по которой я сюда приехал, заключается в том, что я надеюсь найти здесь время для ответов.

— Простите, что побеспокоил вас при выполнении столь важной миссии. Мне надлежало бы усвоить, что мое любопытство зачастую в тягость гостям, как утверждает господин Монтебелло.

— Кто такой господин Монтебелло? — спросил я.

— Мой босс.

— Консьерж?

— Он ненавидит это слово, хотя ему нравится его этимология. Он говорит, что оно происходит от французского comte des cierges, граф свечей. Всему, чему я научился, я, по сути, обязан господину Монтебелло. Он мне как отец.

— Как тогда лучше его называть?

— Он метрдотель, но предпочитает титул мажордома, поскольку в нем содержится слово «дом», и, стало быть, по его мнению, наша главная задача — сделать так, чтобы гости отеля позабыли, какое место они считали своим домом до того, как оказались здесь.

— Венецию, — сказал я.

Стоило мне произнести название этого города, как мне на брюки просыпался пепел от сигареты. Он заметил это и, прежде чем я успел возразить, снял белую перчатку, чтобы тщательно отряхнуть ею мою штанину. У него были худые смуглые руки.

— Спасибо, — поблагодарил его я.

— Что такое Венеция? — спросил он.

— Место, которое я считал своим домом до того, как оказался здесь, и самый красивый ответ на твой предыдущий вопрос.

— Какая она, Венеция?

— Ты никогда не был в Венеции? — спросил я.

— Я никогда нигде не был, — сказал он. — Только здесь. Вот почему, к неудовольствию господина Монтебелло, у меня выработалась привычка докучать нашим гостям своим любопытством. Я пытаюсь увидеть мир через их истории.

— Какое же место ты считал своим домом, прежде чем приехать сюда?

— Пустыню, — ответил он. — Но господин Монтебелло помог мне забыть о пустыне. Я благодарен ему за это.

Мой взгляд скользнул по территории отеля. Колоннада заросла плющом. Одна из высоких глиняных ваз, в которой клубилась бугенвиллея, треснула. Гравий перемежался сорняками. Веяло безмятежностью. Или, точнее сказать, смирением. Точно так же примиряются с ходом времени и разного рода потерями.

— Венеция осталась в прошлом, — вздохнул я. — Надеюсь, что господин Монтебелло поможет и мне забыть о ней.

Я затушил сигарету в цветочном горшке, служившем нам пепельницей. Он сделал то же самое и вскочил, дабы позаботиться о моем багаже.

— Спасибо за компанию, — сказал я. — Можно спросить, как тебя зовут?

— Абдул.

— Приятно познакомиться, Абдул. — Я представился. — Пойдем внутрь. Пусть все начинается.

Даже если бы меня не предупредили о существовании мажордома, он при всем желании не смог бы остаться незамеченным. Стоило мне переступить порог его крепости и святилища, как он, пританцовывая, устремился мне навстречу. Он приветствовал меня с такими почестями, пируэтами и арабесками, что сомневаться не приходилось: передо мной — профессионал.

Он заранее выучил наизусть мое имя и тонко намекнул на свою осведомленность о том, что я именую себя писателем. Участливо интересуясь, не слишком ли утомительным был мой долгий вояж, он с ловкостью фокусника незаметно извлек откуда-то щетку для одежды, чтобы привести в порядок плечи моего пиджака, и не преминул при этом похвалить покрой костюма. Словно чувствуя ответственность за все мироздание, он извинился за подозрительность, присущую современному обществу, обязывающему его соблюдать определенные формальности, которые, впрочем, по его заверению, вполне могли подождать, пока я не приду в себя после путешествия.

Когда я сказал, что, к сожалению, еще не знаю, сколь долго намерен здесь пробыть, и надеюсь, это не составит большой проблемы, он развеял мое беспокойство элегантным взмахом руки и поклялся в том, что иметь возможность считать меня гостем — это честь для заведения и удовольствие для него лично и что он лишь горячо желает, чтобы радость эта длилась бесконечно. Затем он наклонился ко мне и доверительным шепотом произнес, что положительно не хотел бы иметь привычку вмешиваться в чужие дела, но сейчас не в силах с собой совладать, поскольку заметил, что моя левая запонка ненадежно застегнута, и он себе не простит, если вследствие его деликатности я ее потеряю.

Он спросил дозволения сопроводить меня до специально подготовленного к моему приезду номера люкс. И выразил уверенность, что этот номер придется мне по вкусу, но если я обнаружу малейшие несовершенства, то он лично позаботится о том, чтобы все мои особые пожелания были незамедлительно исполнены. Он взял на себя смелость доставить в номер прохладительные напитки и легкую закуску. Не угодно ли мне проследовать за ним?

Господин Монтебелло, мажордом гранд-отеля «Европа», повел меня из вестибюля, где находились стойка регистрации и помещение для персонала, через высокие дубовые двери в просторное фойе с мраморными колоннами, откуда на верхние этажи поднималась массивная лестница. Он скользил по коврам с длинным ворсом точно фигурист, с легкостью разворачиваясь ко мне лицом, чтобы ответить на мои вопросы или поделиться любопытными подробностями, и, не сбавляя скорости, продолжал движение задним ходом. Если бы время от времени он не исполнял пируэт, чтобы дать мне возможность его нагнать, я бы с трудом за ним поспевал. Абдул с багажом следовал за нами.

— Cлева у нас здесь библиотека, — сказал мой проводник, — а за ней — Зеленый зал и Китайская комната. В другом крыле расположены гостиная, зал для завтраков и наш скромный ресторан, в котором я забронировал для вас постоянный столик у окна с видом на перголу, розарий (или то, что от него осталось) и мерцающий за ними пруд. Фонтан, увы, вот уже несколько лет как вышел из строя, но смею вас заверить, что наш повар сделает все от нее зависящее, дабы сгладить это досадное недоразумение и настроить вас на благодушный лад.

В фойе висела фантастическая, захватывающая дух старинная люстра.

— Одна из наших жемчужин, — сказал мажордом, от чьего внимания не ускользала ни одна деталь, в том числе и мой интерес к люстре. — Только весьма прихотливая в обиходе вещица. Вы обратили внимание на портрет над камином? И наверняка узнали выразительно благородные черты Никколо Паганини. Я первым соглашусь с вами, если вы возьметесь утверждать, что по уровню живописи эта картина далеко не шедевр. Она создана достойным, но не столь именитым мастером, который даже при жизни не прославился тем, что опережал свое время. Тем не менее мы очень ею дорожим, потому что она была написана с натуры прямо здесь, в нашем отеле, где на пике славы скрипач-виртуоз останавливался проездом по пути к овациям и фурору в великих монарших дворах Европы. Предание гласит, что в этом фойе он по собственному желанию продемонстрировал свое искусство в знак признательности за превосходный steak aux girolles, который ему здесь подали. Это блюдо, переименованное с тех пор в «стейк Паганини», и по сей день является гордостью нашего меню. К сегодняшнему ужину мне было бы сложно порекомендовать вам нечто более изысканное.

Слева от камина висела акварель небольшого размера и скромных художественных достоинств с изображением площади Сан-Марко в Венеции. Я слегка опешил, увидев ее. Уверен, что мажордом заметил мою реакцию, но ничего не сказал, не воспользовавшись случаем процитировать Вергилия[1]. Перила мраморной лестницы были украшены скульптурами мифических зверей: слева — химерой, справа — сфинксом.

— Наши гости могут спать спокойно, зная, что их номера должным образом охраняются, — сказал Монтебелло. — Чтобы подняться на верхние этажи, им следует пройти между гибридной формой проявления страха и коварным мурлыканьем загадывающей загадки киски, воплощающими, соответственно, не совсем оправданную самооценку мужчины и сущность женщины, если позволите развлечь вас своим дилетантизмом по части символики. Один из наших высокочтимых гостей однажды сказал мне, что, по его мнению, задача этих чудищ не в том, чтобы не впускать посторонних, а в том, чтобы помешать гостям добраться до выхода. С тех пор как он это сказал, прошли годы, и он все еще здесь. Его зовут господин Пательский. Вы еще с ним познакомитесь. Полагаю, вы оцените его компанию. Он выдающийся ученый.

Вверху, на лестничной площадке, стояла громоздкая ваза с искусственными цветами.

— Знаю, — сказал мажордом. — Я таил тщетную надежду, что вы не заметите. Настоятельно призываю вас проявить великодушие и принять мои глубочайшие извинения. Это выбивающееся из ансамбля украшение — досадное проявление излишнего энтузиазма нового владельца.

— У отеля поменялся владелец? — спросил я.

— Гранд-отель «Европа» перешел в руки китайцев. Нового хозяина зовут господин Ванг. Это событие свершилось недавно, так что пока еще рано судить о последствиях. Господин Ванг решительно заявил о своем намерении вернуть отелю его былое великолепие, используя для этого финансовые возможности, которыми, как представляется, он располагает. Вы наверняка обратили внимание, что кое-где требуется ремонт. Да и гостей у нас ныне не так много, как прежде. Господин Ванг собирается исправить это положение вещей. Он стремится к максимальной заполняемости. Обо всем этом я склонен судить положительно. С другой стороны, подобная ваза с искусственными цветами вызывает сомнения в приверженности нового владельца нашим традициям. Однако мне не хочется утомлять вас своими заботами. Вот мы и пришли. Пожалуйте в приготовленный для вас номер 17 класса люкс. Единственное, с чем вам следует считаться, — это французские двери на террасу, которые не закрываются должным образом. В случае сильного ветра советую прислонить к ним стул. А сейчас я оставлю вас в покое, чтобы вы смогли переодеться и восстановить силы. Если вам что-то понадобится, достаточно дернуть за шнурок колокольчика, висящего рядом с дверью. Желаю вам приятного пребывания в гранд-отеле «Европа».

Роскошно. Мой люкс был роскошным не потому, что представлял собой безукоризненный гостиничный номер, а как раз потому, что таковым не был. Он воплощал в себе не очередной бездушно-рациональный проект дизайнера интерьера, а обреченно вздыхающее, пышное изобилие следов богатого исторического прошлого. Соседствующие в нем убранства самых разных эпох в изумлении созерцали друг друга.

Бордовое кожаное кресло «Честерфилд» в прихожей располагалось бок о бок с обитым темно-розовым бархатом стулом в стиле Людовика XV с мотивом из роз и примерно такого же цвета подставкой для ног рядом с декоративным столиком восемнадцатого века, отделанным ажурной резьбой. На столе в углу помещался массивный бакелитовый радиоприемник с посеребренным частотным регулятором, на котором были выгравированы названия радиостанций предвоенного времени. С подходящим трансформатором его, вероятно, еще можно было бы вернуть к жизни. Только теперь он передавал бы совсем другую музыку. В спальне доминировала чудовищная кровать неопределенного исторического периода с четырьмя позолоченными колоннами в египетском стиле, на которых покоился балдахин из темно-красного бархата с вышитыми на нем золотыми звездами. Кто знает, сколько вздохов и нашептанных секретов таилось под этой звездной пылью? В ванной комнате с габаритным зеркалом в позолоченной раме рядом со старинной эмалированной ванной на бронзовых ножках в форме львиных лап с явным нежеланием была установлена современная душевая кабина.

Складывалось впечатление, что многие предметы оказались в номере по воле случая: старые книги, медный колокольчик, тяжелая пепельница в виде половины небесного свода, удерживаемой на плечах Атласа, череп мыши, всяческие письменные принадлежности, монокль в футляре, чучело сипухи, каттер для сигар, компас, варган, кукла ваянг, латунная ваза с павлиньими перьями, сифон, деревянный монах, служивший для колки орехов. Неясно, призваны ли они были вписываться в некую единую декоративную концепцию либо составляли элементы нескольких разнородных замыслов по обустройству интерьера, реализованных по ходу истории лишь наполовину, без того чтобы их авторы удосужились устранить результаты аналогичных попыток своих предшественников, или же то были вещи, забытые прежними постояльцами, по сей день не убранные горничными из философских соображений, что история формирует настоящее вследствие рассеянного накопления случайных осадочных отложений, не подлежащих упразднению.

Одобрительно проведя рукой по золоченым панелям, почувствовав на ощупь толщину ткани тяжелых охристых портьер и отодвинув стул, дабы открыть французские двери на террасу с видом на розарий (или то, что от него осталось) и пруд с недействующим фонтаном, я подумал, что у меня еще будет достаточно времени для подробного описания этого номера. Здесь было хорошо, если не идеально, и я не видел причины, почему бы не остаться в отеле до тех пор, пока не решу, куда двигаться дальше.

Дорогой широченный письменный стол из эбенового дерева, элегантно инкрустированный более светлыми породами древесины, поставленный перед окном у французских дверей на террасу, в паре со скромным, но добротным и удобным деревянным стулом тридцатых годов я заметил сразу по приходе. Еще до того, как развесить в шкафу спальни костюмы и рубашки, я исполнил ритуал по разметке стола в качестве своей личной территории. Слева сложил в стопку привезенные с собой чистые тетради, рядом разместил перьевую ручку и любимые черные чернила, которые всегда должны были быть под рукой. Вынув из чехла макбук, я установил его на правой стороне стола и подключил к розетке.

Ведь я приехал в гранд-отель «Европа» не для того, чтобы тоскливо коротать время посреди увядшей роскоши и угаснувшего великолепия в пассивном ожидании момента, когда на меня вдруг снизойдет спасительное озарение, похожее на лепесток цветка, упавший из пожелтевшего букета. Этого озарения я хотел добиться собственным трудом, а значит, надо было приниматься за работу. Мне требовалось навести порядок в воспоминаниях, преследовавших меня будто рой разъяренных пчел и блокировавших мою мысль. Если я действительно хотел забыть Венецию и все произошедшие там события, мне следовало для начала как можно точнее восстановить их в памяти. Тот, кто не вспомнит всего, что стремится предать забвению, рискует позабыть выкинуть из головы определенные вещи. Мне надлежало все записать, хотя я понимал, что потребность излить душу «боль несказанную вновь испытать велит», выражаясь словами Энея, обращенными к Дидоне. Тем не менее, чтобы подвести итог, я должен был изложить свою исповедь на бумаге. Не бывает предназначения без ясности о происхождении, и нет будущего без внятной версии прошлого. Мне легче думается с ручкой в руке. Чернила просветляют ум. Только записав то, что случилось, я способен восстановить контроль над своими мыслями. С этой целью я сюда и приехал.

Откладывать выполнение означенной миссии в долгий ящик не имело смысла. И делу бы конец, и с плеч долой[2]. Я наметил для этого следующее утро.

А пока я зашел в спальню и упал на фривольную кровать с балдахином. Она восторженно отозвалась, задорно пружиня подо мной, как умеют пружинить только гостиничные кровати. С чего же мне начать свой рассказ? Логичнее всего было бы начать с начала. Я глядел на звезды в темно-красном небе у себя над головой. Начало может подождать, решил я. Перво-наперво стоит вспомнить тот момент, когда я был окрылен самыми радужными надеждами. Так же как осуществление моей миссии началось с прибытия в гранд-отель «Европа», реконструкция моих воспоминаний откроется прибытием в Венецию. Я увидел перед собой тонущий город, ощутил приливную волну прошлого и погрузился в глубокий сон.

В Венецию каждый раз приезжаешь как в первый. Несмотря на то что я был здесь частым гостем, небрежно бросавшимся на званых вечерах громкими именами Тициана и Тинторетто, несмотря на то что с видом бывалого путешественника я продолжал читать газету, когда огненно-красный скоростной поезд, везущий меня из Местре к старому городу, многозначительно замедлил ход, и что я намеревался практично подойти к своему прибытию, отложив любое возможное душевное смятение до тех пор, пока окончательно не устроюсь, у меня все-таки на секунду перехватило дух, стоило мне выйти со станции и увидеть хрупкое пастельное клише города, беззаботно и обманчиво невинно представшее предо мной на зеленой воде.

Венеция взглянула на меня с улыбкой возлюбленной, ждавшей моего возвращения. За все эти столетия, терпеливо проведенные ею у окна, она стала спокойнее и красивее. Позвякивая драгоценностями, она раскрыла мягкие, теплые руки для долгожданных объятий, которые были судьбой и предназначением, и хихикнула, потому что все наконец обрело смысл. Шепча о вечности, она знала, о чем говорит. У нее было довольно нарядов для всех праздников, которые ждали нас впереди.

Для встречи с любимым человеком нет города лучше Венеции. Клио пустилась в путь раньше меня. Мы разделили обязанности. Пока я занимался уборкой старого жилья и улаживал последние формальности с его владельцами, она отправилась в Венецию обустраивать наш новый дом и встречать грузоперевозчиков. Вещей у нас было немного. По преимуществу ее книги. Когда-то я пошутил, что у нее тяжелая профессия. Искусствоведческие труды приобрели большой вес — и эту шутку она уже слышала. По телефону она сообщила, что переезд прошел благополучно. Она начала распаковывать коробки. Она меня ждала. Она меня любила.

Где-то за этими манящими фасадами во вздыхающей усыпальнице города вилась улочка под названием калле Нуова Сант-Аньезе, которую мне предстояло отыскать, чтобы увидеть Клио в рабочей майке и спортивных брюках, с длинными темными волосами, для удобства собранными в пучок, и, возможно, с каплей краски на носу, как в телерекламе для счастливых молодоженов, среди коробок в доме, полном радости и обещания жизни. Сегодня вечером она наденет свое бальное платье, чтобы под руку со мной прошелестеть по площадям, переулкам и черным каналам навстречу приключениям, с блеском добавив еще одну восхитительную главу в раскатистую историю города, словно прибывающая вода, обрекающая его на безысходность.

Я приехал налегке. Все свои вещи я отправил с перевозчиком. Я был рад пройтись от станции пешком. В поезде у меня была уйма времени, чтобы при помощи мобильного телефона выучить наизусть маршрут от вокзала до калле Нуова Сант-Аньезе. Однако возможностей сбиться с пути было предостаточно. В других обстоятельствах я бы охотно ими воспользовался, но сейчас предпочитал целенаправленность. Я хотел увидеть Клио.

По высоким ступенькам я, как на алтарь, взошел на мост Скальци. Переправа через Гранд-канал — это торжественная месса, до строительства нового моста служенная лишь в трех местах. Облокотившись на мраморные перила, я обозревал внизу сутолоку на бирюзовой воде, которая была скорее аортой, нежели препятствием. Канал в форме небрежной буквы S в зеркальном отражении был намалеван на карте города пьяным архитектором, садистски расхохотавшимся, обнаружив, что его творение сделало город почти непроходимым для фланировавшей в атласных туфлях знати, и лишь на следующий день, уже на трезвую голову, осознавшим, что совершенно случайно создал великолепный водный путь, грациозно и неторопливо соединяющий все части города.

Да, и гондолы, они тоже сразу бросились мне в глаза, хотя я и не подготовился ко встрече с ними. Они были больше, чернее и подлиннее, чем на картинках. В конце концов, нелепо, что в двадцать первом веке по-прежнему существуют подобные штуковины, чудесным образом воскрешенные для туристов, точно доисторические водоплавающие птицы. Впрочем, в Венеции нельзя говорить об анахронизмах. В этом городе, никоим образом не приспособленном для продуктивности, спешки или полезности, анахронизмом была сама современность. Время здесь погрузилось в меланхолию и ностальгию по мечте о тени звонкого прошлого.

Велико было искушение пройти прямо по калле Лунга, ведущей как раз в том направлении, где сейчас находилась Клио, однако в городе, движущемся в никуда, направление мало что значит. Судя по карте, я мгновенно запутался бы в двориках и закоулках, словно бык в красной тряпке. Не стоило исходить из того, что в Венеции был некий уличный план. Застройка здесь вряд ли велась по принципу целесообразности: на четко размеченных участках, вдоль удобных магистралей. Аристократия прошлых веков заполонила остров роскошными палаццо, и возникшие между этими чудесами света щели стали служить улицами. Перемещаясь с места на место, ты постоянно вынужден был считаться с эксгибиционистской демонстрацией любви к этому городу прежних горожан.

Нелогичным, на мой взгляд, образом мне пришлось проследовать в обратном направлении по противоположной стороне Гранд-канала, чтобы свернуть налево, на Фондамента-дей-Толентини, набережную канала Рио-де-ла-Кацциола э-де-Ка-Рицци. Музыка этих названий сопровождала меня в пути. Я шел мимо фасадов, отделанных мраморным кружевом. В воде отражались деревянные причальные столбы. И хотя все, что я видел, стояло здесь уже веками, оно производило впечатление зыбкости, словно то был мираж, возникший на море и готовый рассыпаться при малейшем дуновении ветерка, превратившись в беспорядочные воспоминания на миллионах фотографий.

На стене у игрушечной лестницы перед мостом, ведущим к узкой мостовой вдоль Рио-де-ла-Кацциола э-де-Ка-Рицци, висел броский желтый указатель, согласно которому площадь Сан-Марко и мост Риальто одновременно находились там, куда я держал путь, и там, откуда я пришел. Я очутился в волшебном мире, где пункт отправления и пункт назначения стали взаимозаменяемыми понятиями. Что меня необычайно развеселило.

Свет обыкновенно подобен воздуху в том смысле, что за его неимением как никогда возникает соблазн задуматься о его важности. Здешний свет казался рукотворным, как венец архитектуры, как лист сусального золота на скульптуре или как любовно нанесенный слой лака поверх собственного автопортрета. Впрочем, эти сравнения слишком статичны, ибо местный свет пребывал в постоянном движении, будто неотступно гнался за тенями.

По другую сторону канала дремали обнесенные стеной сады Пападополи, куда на тайные вечеринки стекались гости в масках, являясь в огнях факелов, точно облаченные в черный плащ ночи призраки. Семья Пападополи собрала самую обширную и изысканную коллекцию произведений искусства в городе. Красота исходила завистью, вальсируя на их вечеринках. Все, что когда-то там происходило, было там и по сей день, покрытое, как прежде, мраком неизвестности.

От площади Кампо-деи-Tолентини с мраморными колоннами неоклассического фасада Сан-Никола и открытыми террасами кафе мне надлежало идти прямо. Перед мостом Калле-Керериа-Дорсодуро я должен был снова свернуть налево, на Фондамента-Минотто. У поворота моему взору открылась чарующая картина. На излете канала Рио-дель-Магадзен, испещренного незатейливыми причальными столбиками из неотделанной древесины, проступала тонкая дуга моста Гафаро, оттеняющая пыльно-розовый фасад приземистого палаццо с семью высокими остроконечными окнами в белоснежных мраморных рамах, увенчанный колокольней приютившейся за ним церкви.

Следуя прямо, я вышел на улицу Салицада-Сан-Панталон, в конце которой срезал угол и повернул направо, на Кампьелло-Моска, чтобы, одолев кряду два моста, попасть на Калле-де-ла-Кьеза. Таким образом я очутился на удивительно просторной площади Кампо-СантаМаргерита, пересек ее и по Рио-Тера добрался до Понте-деи-Пуньи. С моста открывался вид точь-в-точь как на открытке с изображением архитектурных строений, воды, гондол и колоколен. Оказавшись на другой стороне канала, я свернул налево, пересек площадь перед церковью Сан-Барнаба и, пройдя по калле Лотто, перебрался через канал Рио-дель-Мальпага на Фондамента-Толетта. После чего мне потребовалось миновать всего один канал, Рио-де-Сан-Тровазо, чтобы выйти к Галерее, прямо за которой меня ждали калле Нуова Сант-Аньезе, мой новый дом и Клио.

Я не собираюсь брать за правило записывать очевидности, но одна бесспорная вещь не раз меня столь радовала, что я не хотел бы оставить ее без внимания. Разумеется, я недооценил Клио. Вместо того чтобы открыть дверь в рабочей майке и спортивных брюках, она возникла на пороге (словно зная наперед, что это будет ее первое появление в моей книге) как женщина, умеющая производить впечатление, — в эффектном коротком черном платье от Эльзы Скиапарелли, с цветочным узором из белого бисера и легкомысленным воротом из белой рафии, в черных открытых туфлях «Фенди» на высоком каблуке и в длинных серебряных серьгах «Гуччи». По обыкновению, без макияжа или с едва заметным его налетом, она по случаю нашей встречи лишь накрасила губы ярко-красной помадой цвета «феррари».

— Вот, обнаружила в одной из коробок, — сказала она. — Совсем забыла, что у меня есть это платье. Как тебе? Оно так давно вышло из моды, что, по-моему, уже успело снова в нее войти. Сейчас в моде меланхолия. Прошлое снова стало современным. Добро пожаловать в Венецию, Илья. Я по тебе скучала.

Она бросилась мне на шею так, будто позировала на фотосессии: приподнявшись на носок одной ноги и фотогенично согнув в колене другую ногу, она поцеловала меня в губы.

— Тебе идет, — сказала она.

— Что?

— Губная помада. Пойдем. Отпразднуем твой приезд. Дом покажу тебе позже. Для начала сходим куда-нибудь выпить.

— Куда бы ты хотела?

— На площадь Сан-Марко, разумеется.

Мы разместились на террасе кафе «Лавена». Могли бы выбрать «Флориан» или «Квадри», где нас с таким же успехом обобрали бы во имя ностальгии. Мы знали, что в этих заведениях туристическая эксплуатация известных имен и элегантного прошлого будет исполнена со вкусом и очарованием. За этим мы и пришли, равно как и за романтической иллюзией увидеть наше новое место жительства — Венецию — глазами легендарных туристов, побывавших здесь до нас, таких как Стендаль, лорд Байрон, Александр Дюма, Рихард Вагнер, Марсель Пруст, Густав Малер, Томас Манн, Эрнест Хемингуэй, Райнер Мария Рильке, и наверняка сидевших на этих самых стульях, чтобы прославить на весь мир открывающийся отсюда вид. Мы решительно заказали два спритца, зная, что они стоят восемнадцать евро каждый и что чуть позже мы непременно повторим заказ.

— Как тебе наш новый город? — спросила Клио. — Если здесь уместно слово «новый».

Я огляделся. Строгие фасады с аркадами бросали царственный взгляд в сторону собора Сан-Марко, своими куполами и округлыми формами порождавшего причудливый и почти внеземной контраст с мирской мощью, исходившей от площади. Асимметричное расположение непропорционально высокой колокольни из красного кирпича с белой мраморной галереей и зеленой остроконечной крышей создавало в рациональном, парадном пространстве несуразный контрапункт, как раз в силу своей безапелляционной дерзости и чрезмерности получившийся эффектным и элегантным. За собором взору открывалась вторая часть площади, некий скрытый сюрприз в обрамлении потустороннего Дворца дожей с двумя как бы подвешенными в воздухе и хрупкими на вид ажурными нижними этажами под массивной средневековой надстройкой и двух колонн, за которыми мостовая без каких-либо ограды, стены, дорожного знака или предупреждения переходила в воды Гранд-канала, лагуны и открытого моря. Официант балансировал серебряным подносом на кончиках пальцев облаченной в перчатку руки. Голуби водили дружбу с туристами.

— Этот город — идеальный для тебя фон, — ответил я.

— Хочешь сказать, что я старею?

— Хочу сказать, что в золотой оправе ты выглядишь еще привлекательнее.

— Тебе не кажется, что в Венеции есть что-то грустное? Площадь Сан-Марко, объективно говоря, довольно многолюдна. И в то же время она производит впечатление сиротливости и одинокости, как будто ее мысли витают где-то далеко. Главные герои уехали, история пишется в другом месте, мировую сцену передвинули, а площадь осталась, недоумевая, в чем же теперь ее назначение. Она как будто чего-то ждет, тебе не кажется?

— Она ждала нас — теперь может начаться наша история.

— Это будет история со счастливым концом?

— Хорошие истории ничем хорошим не заканчиваются, — сказал я. — Так что мы в любом случае в выигрыше. Либо сочиняем хорошую историю, либо живем долго и счастливо.

— В первом случае я хочу, чтобы ее написал ты и никто другой.

— Обещаю, что напишу о тебе только в том случае, если стану безвозвратно о тебе горевать.

Свое обещание я сдержал.

Анонимность и мимолетность, свойственные, как правило, пребыванию в гостинице и вызывающие смешанные чувства тоски и волнения, будто в промежутке между отъездом и возвращением домой ты очутился на ничьей земле, где в отсутствие событий как раз и может произойти все что угодно; анонимность и мимолетность, способные навести одинокого странника, скучающего в чужой постели после выпитого за стойкой лобби-бара на глазах у стоически полирующего бокалы бармена лишнего виски, сдобренного последней глупой шуткой, на мысль о том, чтобы позвонить ночному портье и осведомиться, как обстоят дела с оказанием известных услуг по просьбе клиента, — ведь это же не смертельно, и только лишний виски помешает ему снять трубку; анонимность и мимолетность здесь, в гранд-отеле «Европа», являют собой слабые отголоски современности, разворачивающейся где-то далеко, в ином мире.

Здесь полагаются не на новомодную быстротечность, а на испытанную неторопливость, настраивающую меня на длинные предложения. Подключение к интернету здесь, кстати, тоже очень медленное. Вместо анонимности в первый же вечер я обнаружил собственное имя, безошибочно выгравированное на посеребренном кольце для салфеток, которым был помечен мой постоянный столик в ресторане. Пусть и не чистое серебро, но я оценил жест. Разумеется, то был рафинированный способ удержания клиентов, ведь только из-за одного этого кольца для салфеток я бы испытал угрызения совести, если бы решил продолжить свое путешествие спустя каких-нибудь пару-тройку дней. Но я не собирался никуда уезжать, равно как и остальные гости, ни один из которых, похоже, не был здесь проездом.

С некоторыми из них я уже познакомился. Большой Грек по фамилии Волонаки был первым, кто пригласил меня к своему столику, позавчера, во время меренды, подаваемой ежедневно между четырьмя и половиной пятого в Китайской комнате. Если мне не изменяет память, звали его Яннисом. Это был габаритный, шумный, экспансивно жестикулирующий персонаж, создающий постоянную угрозу для стеклянной посуды, с толстым лицом, на котором во всю ширь могла разгуляться его светлая улыбка. Он сидел с видом человека, не пропускающего ни одного приема пищи и лучше других знающего, что хорошо для него и для всего остального мира.

По собственному почину он поведал мне, что родился на острове Крит, что там появилась на свет европейская цивилизация (и это неслучайно), что он владеет судоходной компанией и верфью в Ираклионе, где горбатится без продыху, но во благо человечества охотно тянет эту лямку, и что ему посчастливилось пережить экономический кризис, так как, в отличие от большинства конкурентов, он уже много лет назад понял, что будущее лежит за пределами Европы. Я спросил, наслаждается ли он теперь заслуженной пенсией. Он вознаградил мой интерес гомерическим хохотом, чуть не подавившись слойкой с креветками. Я хотел было похлопать его по спине, но он меня опередил и, икая от удовольствия, сказал, что человеку с миссией не остается ничего другого, как умереть в доспехах, и что я кажусь ему забавным. Сие заявление о понимании чувства долга вместе с остатками слойки он смыл большим глотком сладкого белого вина, в то время как я терялся в догадках, как же из этого отрезанного от мира отеля, в сотнях километров от моря, ему удается управлять интерконтинентальной судоходной компанией, но я не осмелился расспросить его об этом, поскольку он снова отправил в рот очередную слойку. К тому же я не хотел растрачивать весь свой порох на нашу первую встречу, ибо подозревал, что мне еще не раз представится случай разузнать подробности его многочисленных успехов.

Затем он толкнул меня локтем, так, что я едва не потерял равновесие. Выразительно подмигнув, он многозначительно кивнул своей огромной головой в сторону двери, где в этот момент нарисовалась хрупкая фигура высокой худощавой женщины в длинном белом платье. У нее был надменный, снисходительный и в то же время огорченный вид, как если бы она была поэтессой, вынужденной общаться с толпой бездушной черни. «Француженка», — шепнул Большой Грек, бросив на меня красноречивый взгляд, смысл которого остался для меня загадкой.

На следующий день, то есть вчера, меня представил ей господин Монтебелло. Она и в самом деле оказалась поэтессой по имени Альбана. Неизвестно, было ли это ее настоящее имя или литературный псевдоним. В любом случае она не удостоила меня своей фамилии. Монтебелло заметил, что считает конфиденциальность священной заповедью и ни при каких обстоятельствах не поддался бы искушению обнаружить свою осведомленность о том, что мы с ней коллеги по цеху, если бы им не двигало убеждение, что тем самым он сделает нам обоим приятное. Я сказал, что для меня большая честь с ней познакомиться. Она кивнула в знак согласия.

Теперь, когда я мог бесстыдно разглядывать стоящую прямо передо мной незнакомку, я вынужден был сделать вывод, что она не слишком красива, по крайней мере, не в том общепринятом смысле этого слова, в каком красивые женщины считаются таковыми. Она не отличалась пышными формами. Ее жилистому, сухопарому, астеническому телосложению были скорее присущи отчетливые и последовательные линии. Однако в своей бесплотной жесткости она выглядела поистине обворожительно. Ее поэзия представлялась мне бескомпромиссно экспериментальной, исполненной притягательной силы безумия затворницы, являющейся, по сути, душераздирающей и не понятой ни одним критиком формой выражения пылающей огнем страсти.

Поскольку Монтебелло, от чьего внимания ничто не ускользало, наверняка заметил, что наш разговор не клеится, он принялся декламировать по-французски стихи, которые, судя по всему, вышли из-под ее пера. Не могу воспроизвести их дословно, к тому же, должен признать, разобрал в них далеко не все, ибо не был готов к сему поэтическому извержению, но довольно, чтобы уловить феминистский взгляд автора на трех брошенных женщин из древнегреческой мифологии: Навсикаю, Медею и Дидону, — объединенных, насколько я понял, в один современный персонаж в облике нищенки парижского метро. Впрочем, в последней части своей интерпретации, учитывая своеобразную метафорику, я уверен не был.

Это впечатляющее проявление участия со стороны мажордома возымело неожиданный эффект на польщенную поэтессу. Она залилась смехом, обнажив погруженные в розовую десну нижней челюсти зубы. Исполненную благих намерений декламацию своего шедевра она сочла до того забавной, что становилось не по себе.

— В былые времена, — сказала она, — трубадуры в стихах воспевали женщин. Порой и вправду испытываешь ностальгию по тому славному прошлому. Вы только полюбуйтесь: меня окружают два джентльмена, которые, пытаясь завоевать расположение женщины, не могут придумать ничего лучше, чем произвести на нее впечатление ее же собственными словами.

Она повернулась к нам спиной и упорхнула прочь.

— Что ж, — сказал Монтебелло, — рискну утверждать, что эта встреча прошла относительно благополучно. Она соблаговолила сказать нам несколько слов. А она отнюдь не всегда бывает столь щедра.

Я похвалил его за потрясающую манифестацию дружелюбия. Он улыбнулся скучающей улыбкой.

— Это важная часть моей профессии — знать о своих гостях как можно больше, — сказал он. — Сейчас я учу наизусть и ваши стихи. Однако мне с трудом даются звуки вашего родного языка, поэтому, боюсь, что, когда представится возможность процитировать отрывок из ваших произведений, мне придется прибегнуть к английскому, немецкому или итальянскому переводам. Надеюсь, у вас хватит великодушия заранее меня простить.

Сегодня я наконец встретился с именитым Пательским. Он ведет довольно уединенное существование. Работает, читает и, по словам мажордома, предпочитает трапезничать у себя в номере. Однако сегодня утром я застал его на goûter de la mi-matinée в Зеленом зале.

Судя по всему, у него слабое здоровье, но, несмотря на преклонный возраст, поразительно живое лицо, сохранившее молодость благодаря любознательности и не отданной в жертву старости способности удивляться, — при желании выражение его лица можно было бы, без сомнения, назвать озорным. С иголочки одетый, сегодняшним утром он предстал в костюме-тройке, при галстуке в горошек, с платком-паше тоже в горошек и при карманных часах на позолоченной цепочке. Я подошел к нему познакомиться. Мне пришлось использовать все свои риторические навыки, дабы помешать ему подняться, поскольку из вежливости он уже начал было исполнять утомительный ритуал приветствия, с болью в теле и улыбкой на лице приподнимая со своего места негнущиеся, измученные подагрой члены. Я подсел к нему за столик перемолвиться парой слов.

Он выразил необычайный интерес к моей работе. После нескольких осведомительных вопросов о моих стихах и романах он перевел разговор на тему эмпатии, составляющей, по его мнению, стержень и наиболее значимый аспект литературы. Из скромности я был склонен с ним согласиться, сочтя целесообразным добавить, что в нашем сложном и сильно фрагментированном обществе, которому все в большей степени становятся присущи индивидуализм и абсолютизация личного интереса, это качество представляется как никогда редким и ценным.

Он спросил меня, угрожает ли, на мой взгляд, индивидуализм социальной сплоченности и следует ли предпринимать усилия по восстановлению безнадежно устаревшего духа общности. Я ответил ему, что эмансипация личности может считаться синонимом свободы, а ностальгия по старым групповым связям вроде семьи и национального государства — ущемлением приобретенных свобод. Акцент на интересы коллектива являет собой классический ингредиент в риторическом репертуаре каждого диктатора. Индивидуальные свободы, как мне думается, — это не проблема, а достижение современного западного общества, в то время как настоящая проблема, по-видимому, кроется в незаслуженно выдаваемых за свободу основных постулатах неолиберализма, ставшего глобальной религией и приравнявшего эгоизм к добродетели, а альтруизм — к слабости. Теперь, когда мы вырастили поколение наших детей с мыслью о том, что жизнь — это конкуренция, где победители одерживают победу за счет проигравших, а успех — это выбор, не подразумевающий жалости к тем, кто не захотел добиваться успеха, не стоит удивляться, что эмпатия стала раритетом.

Затем он спросил о моей высшей цели. Я его не понял. Он пояснил, что хотел бы узнать, в чем заключаются мои устремления, чего я пытаюсь достичь своими книгами и чего ищу в каждом абзаце, предложении, в каждом написанном мною слове.

— Это сложный вопрос, — сказал я.

— Поэтому я вам его и задаю.

— В прошлом я по-разному на него отвечал.

— Мне было бы особенно интересно узнать, какой ответ вы дали бы сейчас.

— Возможно, он вас удивит.

— Я люблю удивляться.

— Я ищу правду.

— Даже в художественном вымысле?

— Именно в художественном вымысле.

Положив руку мне на плечо, он посмотрел на меня с задорным блеском в глазах, который мог означать все что угодно.

— Приятно было познакомиться, — сказал он. — Мы должны поподробнее обсудить с вами эту тему. Полагаю, можно надеяться, что вы в гранд-отеле «Европа» надолго.

Хотя гостям разрешено курить в гостиной и даже в номере, иной раз я сознательно ищу общества Абдула у перепрофилированного в пепельницу цветочного горшка на ступеньках крыльца. Менеджер любой другой гостиницы решительно запретил бы своему персоналу открыто курить перед главным входом, на виду у прибывающих и отбывающих гостей, но господин Монтебелло не трогает Абдула, ибо знает, что тот любит сидеть на ступеньках, да и наплыва новых гостей как-то не наблюдается. За три дня, что я здесь живу, никто не приехал. Отъезд постояльцев случается еще реже.

Впрочем, всему, разумеется, есть границы, за соблюдением которых из-за занавески, колонны перголы, бугенвиллеи или всех трех объектов одновременно зорко следит всевидящее око Монтебелло, — одной сигареты достаточно, ибо работа есть всегда, даже если коридорный в меньшей степени задействован в исполнении своей основной задачи, то есть переноске багажа, это не означает, что в заведении, требующем ремонта, он не может быть полезным сотней других способов. Поэтому наши беседы приобретают характер мыльной оперы, в которой я в форме коротких эпизодов рассказываю о местах, где бывал, в первую очередь о Венеции, а напоследок, во время оставшихся нам финальных затяжек, пытаюсь клещами вытянуть у Абдула сведения о его прошлом.

Я быстро успел привязаться к этим наспех раскуриваемым встречам, потому что меня трогают кротость и любознательность Абдула и потому что в отсутствие общих точек соприкосновения, помимо отеля, нам зачастую бывает трудно понять друг друга и наши разговоры зависают на уровне таинственности и восхищения, что кажется мне забавным и поучительным. Если, к примеру, я говорю ему, что Венеция — это, по сути, музей, то понятнее ему от этого не становится, ибо в музее, как выясняется, он никогда не был. А когда я растолковываю ему, что такое музей, он представляет себе Венецию, где на уличных стенах развешаны картины, а в витринах разложена всякая всячина. При ближайшем рассмотрении так оно в общем и есть. Когда я пытаюсь наглядно объяснить ему феномен массового туризма, призывая его вообразить себе город, до отказа заполненный гостями отеля, он думает, что я хочу заманить его туда на работу. А стоит мне упомянуть об избытке прошлого в Венеции, он делает испуганное лицо и начинает трясти головой.

Абдул не любит говорить о прошлом. Он считает, что это нечто плохое, о чем лучше забыть. Будущее, по его мнению, гораздо важнее, ведь оно еще впереди и поддается изменениям. Он прав, но меня разбирает любопытство. Я хотел бы узнать его поближе, а, на мой взгляд, невозможно узнать человека, не имея представления о его прошлом. По мысли же Абдула, человек — это его лицо, обращенное в том направлении, куда он следует, а не к тому месту, откуда он родом.

— Но я не хочу разочаровывать вас, господин Леонард Пфейффер, — сказал он сегодня. — Господин Монтебелло с самого начала внушал мне, что наша задача заключается в максимальном исполнении желаний ближних и что это самое важное, чему он может меня научить. Поэтому, если вы непременно хотите узнать, как я здесь оказался, я, безусловно, вам помогу и постараюсь рассказать все, что помню, хотя мне будет и нелегко подобрать холодные слова, чтобы выразить огонь в моем сердце.

Все началось со змеи, а потом мне приснился сон. Деревню, где я жил, охватил страх, после того как змея укусила нашего святого. Яд оказался смертельным, и женщины рвали на себе от горя волосы. Это происшествие было воспринято как предзнаменование надвигавшейся беды. В ту же ночь во сне ко мне явился мой старший брат. К тому времени он уже несколько лет как был мертв. В моем сне он сидел весь в пыли и песке. Волосы и борода испачканы кровью. Выглядел он ужасно усталым: быть мертвым, должно быть, нелегко. При виде его я заплакал. И спросил, где он пропадал все это время. Он не ответил. Сказал только, чтобы я бежал от огня. Я спросил: куда? «По морю», — ответил он. Таким был мой сон.

Я проснулся от звуков выстрелов, доносившихся из деревни. Я отчетливо их слышал, хотя отцовский дом стоял особняком, на почтительном от деревни расстоянии, и забрался на крышу посмотреть, что происходит. Вдали, там, где находилась деревня, поднимались языки пламени. Слышались женские крики. Я слез с крыши и помчался на помощь односельчанам. На подходе к деревне я столкнулся с Яссером, уносившим оттуда ноги. Я спросил, что происходит. «Мужчины», — сказал он.

Точно волчонок в ночной темноте, я побежал дальше. Не надеяться на спасение было моим единственным спасением. Меж домов лежали трупы. Песок был черным от крови. Я видел, как Кайшу выволокли из дома за волосы. Я хотел ей помочь, хотя не знал как, но даже не мог к ней приблизиться, потому что с крыши стреляли.

Дом старейшины был взят штурмом. Я видел, как женщины пытались его защитить, швыряя в нападавших посуду, масляные лампы и даже священную книгу. Их расстреляли. Сын старейшины, выбежав из дома, с криком бросился на врагов. Одним глухим выстрелом его уложили на землю. Потом в дверях появился сам старик. Он был в своем головном уборе и держал в руках ритуальное копье, которое отважно, но обессиленно метнул в сторону атакующих. Копье упало в песок в нескольких метрах от него. Он закричал, что они трусы. Его притащили во двор, где он поскользнулся на свежей крови сына, и перерезали горло.

Увидев мертвого старика, я подумал об отце и сломя голову полетел обратно домой. Но прибежал слишком поздно и по сей день чувствую себя виноватым. Отец с огнестрельным ранением в голову лежал за выбитой дверью. Если бы я остался дома, вместо того чтобы нестись в деревню, где все равно никому не смог помочь, он бы, возможно, остался в живых. Я огляделся и увидел вокруг дотла сожженную деревню. Мне вспомнился сон о моем брате. Тогда я убежал в пустыню. Вот и вся история о моей деревне и моем отце.

Надеюсь, вы простите меня, если сегодня на этом мы остановимся, потому что мне очень больно вспоминать свое прошлое, а кроме того, мне нужно вернуться к моим обязанностям. Господин Монтебелло попросил меня отполировать серебро. Благодарю за сигарету.

Сегодня днем, работая за письменным столом в своем номере, пока в ресторане внизу, позвякивая посудой, готовились к ужину, я встрепенулся от странного фыркающего звука, переходящего в шелест. В какой-то момент отрывистое бульканье прекратилось и остался только шелест. Я поднялся, отодвинул стул от французских дверей и вышел на террасу посмотреть, откуда доносился звук.

Это был фонтан. Фонтан в пруду за розарием, или тем, что от него осталось, не действовавший, по словам мажордома, уже много лет, был реанимирован и с хрипами возвращен к жизни. Сам фонтан, похоже, был удивлен больше всех. Установленный посередине пруда в виде мраморной шишкообразной скульптуры, курьезной самой по себе, он теперь ни с того ни с сего еще и брызгал водной струей, которую наобум направлял вертикально вверх, поскольку не понимал ее назначения, после чего вода бесцельно плюхалась обратно в пруд. Я разглядел фигуры вершителей сего дива, трех рабочих и приземистого смотрителя в черном костюме, не попадавшегося мне ранее на глаза.

Накинув пиджак, я отправился вниз, дабы вблизи лицезреть это фонтанирующее зрелище. Спустившись по лестнице в фойе, я столкнулся с мажордомом. Новинка в его саду, похоже, поразила его не меньше меня, что только усилило мое изумление. Мне представлялось немыслимым, чтобы в гранд-отеле «Европа» и его окрестностях могло произойти нечто такое, о чем бы мажордом не ведал или что от начала до конца самолично не продумал до мелочей, не пустил в ход, не обследовал, не осуществил и не довел до конца. Но немыслимое оказалось фактом.

— Спящая гидриада очнулась ото сна, — сказал он. — Я, честно говоря, оставил надежду увидеть при жизни это чудо.

— Кто же отремонтировал фонтан? — спросил я.

— По-видимому, достаточно верить в китайские сказки.

Я последовал за ним на улицу. Минуя розарий, мы очутились возле пруда. Из кухни вышла повариха. В сад высыпали горничные. Большой Грек уже стоял у кромки водоема и хлопал в ладоши, словно ребенок, впервые увидевший фейерверк. Коренастый мужчина в черном костюме, которого я заприметил еще с террасы, поджидал нас, сияя от удовольствия. То, чего я не смог разглядеть на расстоянии, стало очевидным вблизи, когда я увидел его лучезарное лицо, — это был не кто иной, как новый состоятельный китайский владелец отеля с упомянутым ранее пристрастием к искусственным цветам, ибо выглядел он как настоящий китаец; он стоял, широко расставив ноги и излучая удовлетворение, словно отец, упивающийся успехом организованного для детей сюрприза. Как бишь его зовут?

— Господин Ванг, — обратился к нему мажордом, — думаю, что выражу мнение всех присутствующих, если скажу, что вы приятно ошеломили нас оперативностью, с которой наделили этот давно умолкнувший от старости фонтан юным задором и журчащим голосом. Мы вам за это весьма признательны.

Господин Ванг ухмылялся. Один из трех мужчин, которых с террасы я принял за рабочих, оказался переводчиком. Он прошептал перевод на ухо господину Вангу, после чего тот шагнул вперед, обнял мажордома и громко заговорил по-китайски. Со стороны выглядело, будто он кричал на собаку, но так уж звучит китайский язык. По словам переводчика, он сказал, что это только начало и что он превратит гранд-отель «Европа» в самую красивую гостиницу мира.

На обратном пути я спросил мажордома, кто был предыдущим владельцем.

— Владелицей, — уточнил он. — Я начинал у нее коридорным. Мне было столько же лет, сколько сейчас Абдулу, а в гранд-отеле «Европа» шелестели бальные платья и звенели драгоценности. Каждый вечер был праздничным, шампанское текло рекой, а коридорный работал в поте лица. Нескончаемый поток князей, графинь, послов и крупных промышленников, приезжавших в отель, не иссякал. Это было целую жизнь назад, и она тогда уже была в возрасте.

— Когда она умерла? — спросил я.

Он удивленно на меня посмотрел.

— Она и не думала умирать, — сказал он. — Она здесь. Живет со всеми своими книгами и произведениями искусства в первом номере, где и жила, когда я устроился сюда на работу.

— Сколько же ей сейчас лет?

— Этого никто не знает.

— Почему она продала отель?

— Потому что думает о будущем и понимает, что я тоже начинаю стареть.

— Я хотел бы с ней встретиться.

— Не хочу вас разочаровывать, — сказал мажордом, — но, боюсь, ничего не получится. Она больше не выходит из номера и не принимает гостей.

Я познакомился с Клио по недоразумению. Тогда еще я жил в Генуе. Она — тоже, притом всю жизнь, если не несколько поколений, но тогда я еще об этом не знал. Я отправился в Палаццо Дукале на публичную лекцию по истории Генуэзской республики времен крестовых походов. Мне была интересна эта тема, и я уже немного ее исследовал, когда писал свой генуэзский роман La Superba, но пошел я туда не поэтому. Если ходить на все, что тебе интересно, не останется ни одного свободного вечера. Не то чтобы мне безумно хотелось скоротать вечерок в домашней обстановке, просто дело принципа.

На самом же деле я отправился в Палаццо Дукале потому, что лекцию должна была читать довольно известный англо-итальянский историк Дебора Дримбл. Я ее знал. Несколько лет назад, когда я только переехал из Нидерландов в Геную и она еще преподавала в местном университете, у меня завязался с ней (и с достойными ее бюста инициалами) короткий непритязательный роман, оборвавшийся после ее трудоустройства в английском университете. Я потерял с ней связь. Должно быть, эта полногрудая и когда-то вполне себе осязаемая тень из моего прошлого не устояла перед искушением приехать с лекцией в родной город. Я решил, что мои воспоминания оправдывают попытку восстановить контакт, хотя бы на один вечер — как говорится, в память о старых добрых временах.

Однако, когда на трибуне в полупустом Зале большого совета появился пожилой джентльмен в белом воротничке и пустился в рассуждения о католических ценностях, у меня закралось робкое подозрение, что я ошибся и что ночь придется провести не так, как я надеялся. Слева, на расстоянии двух стульев от меня, сидела красивая женщина, тоже пытавшаяся совладать с разбитыми ожиданиями. Я еще раньше ее приметил, но, всецело поглощенный тоской по прошлому, не обращал на нее особого внимания. Она наклонилась ко мне и шепотом спросила, состоится ли лекция о крестовых походах. Она и в самом деле была необычайно красива. Я ответил, что сам пребываю в неведении. Пошушукавшись с пожилой дамой слева от нее, у которой оказался программный буклет цикла лекций в Палаццо Дукале, она, по-видимому, все выяснила.

Я вопросительно на нее посмотрел.

— Вчера, — прошептала она, — лекция о крестовых походах была вчера.

— А сегодня о чем?

— О будущем католических традиций.

Я поморщился.

— Меня, пожалуй, не очень интересует это будущее, — сказала она.

— Фу, — согласился я, — сплошное прожектерство. Меня — тоже нет.

Я набрался храбрости. Сглотнул. Будь что будет. И выпалил.

— Могу ли я пригласить вас куда-нибудь выпить?

За все годы, что я к тому времени прожил в Италии, я усвоил, что подобные ей красивые итальянские женщины неприступны и неприкосновенны. Ее красота была настолько очевидна, что я никогда не смог бы ею обладать. Я был уверен, что мое невинное или кажущееся невинным приглашение она отвергнет с высокомерной улыбкой. Но, к моему удивлению, она согласилась.

Она заказала «Негрони сбальято» и сказала, что ее зовут Клио.

— Как музу истории.

— Да, я проклята.

— Вы не производите такого впечатления.

— Мало того, что меня, будто хватающего ртом воздух утопающего, всякий раз погружает под воду соленого моря прошлого моя фамилия, так мои расчудесные родители еще умудрились дать мне имя, провозгласившее историю моим главным источником вдохновения. Насколько проклят может быть человек?

— Какая же у вас фамилия?

— Когда-нибудь я вам, возможно, расскажу.

То, что она уже начала откладывать ответы на мои вопросы на гипотетические следующие встречи, я воспринял как доброе предзнаменование и многозначительно улыбнулся.

— Что тут смешного?

Я сделал извиняющийся жест.

— Впрочем, вы правы, — сказала она. — Было бы смешно, если бы все это не было так грустно. Вы иностранец. Откуда вы? Из Германии? Нидерланды. Тоже хорошо. Не имеет значения. Вы приехали из цивилизованной страны, где есть экономика и где молодые люди могут кем-то стать. Что вы думаете об Италии? Дайте угадаю. Дивная страна, вкусная еда, солнце в лицо, красивые женщины и вся эта архитектура. «Дольче вита». Я права? А теперь позвольте вам рассказать, какова Италия на самом деле. Хотите короткую или длинную версию? Короткая версия тоже длинная.

Знаете, кто я по профессии? Вы уже, наверное, догадались. Благодаря своей фамилии я воспитывалась в доме, доверху наполненном старыми картинами, на интерес к которым меня обрекло мое имя. Я искусствовед. Казалось бы, в Италии мне самое место, ведь здесь больше искусства, чем где бы то ни было. Половина мирового культурного наследия находится в этой стране. И все это необходимо изучать, сохранять, защищать и оценивать. Чем я и занимаюсь. К тому, что я сейчас пытаюсь сказать, хочу добавить, что я профессионал в своем деле. У меня диплом с отличием, докторская степень, специализация, все в ажуре. Несмотря на то что со своей фамилией я могла бы без особых усилий пристроиться на хорошо оплачиваемую, незаметную должность в банке или судоходной компании моего дяди, я больше десяти лет упорно трудилась и билась как баран о ворота будущего, чтобы стать тем, кем хотела. То была напрасная трата времени и сил.

С моим образованием я должна была работать профессором или куратором крупного музея. Однако эти должности заняты другими людьми с другими фамилиями. Путь в собственный университет я отрезала себе сама, коль скоро отказалась целовать задницу научному руководителю, укравшему результаты моих исследований и опубликовавшему их под своим именем, не говоря уже о других университетах, где я не училась и где у меня образовался непреодолимый разрыв по части целования задниц с теми, кто там учился. В вашем языке есть такое выражение: «целовать задницу»? Неважно, вы понимаете, что я имею в виду. А знаете, когда министерство в последний раз объявляло о приеме заявок на вакансии в национальных музеях? Двадцать три года назад. Тогда почти десять тысяч высококвалифицированных искусствоведов подали заявления, чтобы трудоустроиться на три сотни должностей музейных смотрителей.

Мне еще повезло, ибо я чудом нашла работу по специальности. Я работаю в аукционном доме «Камби» в замке Маккензи. Звучит, наверное, волшебно, но это не так. Знаю, мне грех жаловаться, но ничего не могу с собой поделать. Ведь у меня там на столе отнюдь не каждый день появляются Караваджо и Рембрандт, если вы понимаете, о чем я. У меня и стола-то нет. В своем сказочном замке я занимаюсь по преимуществу скарбом усопших генуэзцев. Вожусь со старым барахлом покойников. Вот оно, проклятие моего имени. Вы не представляете, сколько стариков в этой стране и сколько старого хлама они собирают. Неудивительно, что эта страна засорилась, как сточная труба, где налипшая вонючая грязь затрудняет свободный проток.

Это настоящая трагедия. Мне сейчас за тридцать, лучшие годы моей жизни, и я должна прыгать от радости, что нашла паршиво оплачиваемую работу усовершенствованной секретарши аукциониста, который станет мультимиллионером, потому что я придумываю для него провенанс и ни в коем случае не разоблачаю подделки, в то время как у меня нет ни малейшей перспективы сделать карьеру, не говоря уже о надежде когда-нибудь найти работу в другом месте. Я в тупике. Знаете, каждый день, занимаясь никому не нужным антиквариатом, я ощущаю запах гнили, разложения, застоя и смерти. Это и есть запах Италии.

Она сделала большой глоток «Негрони сбальято». Я не осмеливался с ней спорить, да и возможности такой у меня не было, потому что как истинная итальянка она считала необходимым продолжать развивать мысль, которая и так уже была предельно ясна.

— Италию душит прошлое. Неудивительно, с такой-то богатой историей. История внушает вам представление о том, что нужно слепо следовать традиции. Страной правят традиции. Вы не можете даже изменить рецепт спагетти «Вонголе». Ваш обновленный рецепт спагетти «Алле Вонголе» — это неправильный рецепт. Инновации считаются ошибками, угрозой устоявшимся ценностям. По сути, Италия по-прежнему феодальная страна. Система основана на внутренней связанности и солидарности кланов. Ваше положение в обществе определяется принадлежностью к группе, объединенной кровными узами, дружбой и взаимными одолжениями. Если хотите сделать карьеру, вы зависите от расположения и покровительства родственников и друзей, которым вы обязаны оказывать услуги в обмен на их помощь. Факт наличия у вас профессиональных умений и знаний никого в этой системе не интересует. Это совершенно несущественно. Раз уж я устраиваю вас на работу в своем банке, мне все равно, разбираетесь вы в финансовых вопросах или нет. Зато я могу быть уверена в вашем понимании того, что вы у меня в долгу и что я могу попросить вас закрывать глаза на сомнительные трансакции, проводя их без лишнего шума и позволяя мне, в свою очередь, оказывать услуги более высокопоставленным лицам, способным посодействовать моему карьерному росту. Вам от этого только лучше. Мы оба в выигрыше. Если одна рука моет другую, они обе становятся чистыми. У вас, на севере, возможно, называют это коррупцией, подразумевающей ситуацию, когда несколько гнилых яблок в корзине заражают свежие, здоровые плоды. Но это не так. В Италии мы производим не виноградный сок, а вино. Гниение и брожение составляют основу процесса. То, что вы именуете коррупцией, является фундаментом нашей системы.

Кстати, этот фундамент имеет историческую подоплеку. Крайне важно осознавать, что на протяжении большей части своей истории Италия находилась под управлением иностранных государств. Начиная с Ренессанса и до середины девятнадцатого века полуостров по преимуществу подчинялся испанскому королю и Габсбургам. Это я сейчас лишь кратко резюмирую, но речь идет о том, что многовековой опыт иностранного господства обусловил глубоко укоренившееся недоверие к власти. В ДНК у итальянцев записано, что от государства не приходится ждать ничего хорошего, а центральную власть следует скорее воспринимать как врага, нежели как друга. История научила итальянцев полагаться исключительно на себя. Вот они и стали объединяться в сплоченные группы, зиждущиеся на кровных узах и дружеских отношениях, дабы обеспечить себе защиту, не гарантируемую государством, и защиту от самого этого государства. Отсюда ведут свое происхождение различные формы непотизма и фаворитизма, а также мафия.

Объективно говоря, у нас отнюдь не плохая система. Логичная, согласованная и эффективная. Ваша система, с нашей точки зрения, холодная и эгоцентричная. Нам кажется бесчеловечным, что вы не можете оказать помощь своим друзьям и родственникам без того, чтобы вас не обвинили в коррупции. Но если недостаток вашей системы в том, что каждый предоставлен самому себе, то наша система не позволяет нам достичь чего-либо собственными силами. Что-то уметь в этой стране вовсе не означает кем-то стать. Я знаю, о чем вы думаете, Джулиан.

— Илья.

— Илья. Извините. Вы думаете, что я рисуюсь. С такой фамилией, как у меня, не пристало жаловаться на систему, в которой фамилии перевешивают достоинства. Будь я полным профаном, я бы с вами согласилась. Но поскольку я восстала против системы, освоив специальность, вместо того чтобы сидеть сложа руки, полагаясь на свою фамилию, и проиграла, то я ненавижу эту систему и эту фамилию. Понимаете? Вы киваете, но вы не понимаете. Не до конца. Как иностранец вы никогда не проникнитесь отчаянием итальянского застоя во всех его трагических гранях. Но я вас не виню.

Позвольте мне сказать еще кое-что. Я далеко не единственная, кто чувствует себя заложником непотистских традиций темного прошлого, вцепившихся в эту страну мертвой хваткой. Высокообразованные молодые итальянцы повально бегут отсюда к вам, на север, в поисках счастья. И знаете, что по этому поводу говорит Франческини, наш министр образования и культуры? Он утверждает, что это успех. На прошлой неделе он как раз выступал по телевидению. Тот факт, что толпы молодых высокообразованных итальянцев работают за границей посудомойщиками, он расценивает как свидетельство качества итальянского высшего образования и собственной политики. Его мало за это повесить за яйца, не так ли, этого паскудника? Вместо того чтобы модернизировать университеты и музеи, создавая возможности для самореализации таким, как я, он в течение двадцати трех лет не опубликовал ни одной вакансии даже на должность смотрителя. К слову, сотни тысяч молодых итальянцев с их непревзойденным итальянским образованием эмигрируют не потому, что мечтают заниматься развитием отсталого севера, и не потому, что хотят расправить крылья и в погоне за приключениями убежать от надоевших материнских спагетти. У них просто нет иного выхода. Ибо родная страна не дает им шанса. Понимаете, как это больно? А потом еще тот, кто их прогнал, провозглашает их успех на чужбине своей личной заслугой.

Знаете ли вы, что эмиграция в результате утечки мозгов превышает иммиграцию всех беженцев в лодках, вместе взятых? Италия опустошается. Остаются лишь плохо образованные лохи, не осознающие потребности в переменах, пока их футбольная команда побеждает на турнирах, пожилые, которым уже ничего не хочется менять, и я. Ecco[3]. Такова ситуация. У вас есть вопросы?

Эта ваша прекрасная Италия стала, по существу, домом отдыха для отживших свой век престарелых. Роскошный, залитый солнцем сад, где, опираясь на руку сенегальской домашней прислуги и еле волоча ноги, они прогуливаются меж цветущих лимонных деревьев и вспоминают Средневековье — время своей молодости, когда любовная песня менестреля, казалось, длилась вечно, но уже ничего не ждут от будущего. Беременная женщина встречается здесь редко и воспринимается как чудо, сопровождаемое воркующими, надтреснутыми от недоверия голосами и ощупываемое морщинистыми руками. В скрипучих старческих возгласах слышится порой и сострадание, ведь решение растить ребенка в стране, где нет будущего, столь же смело, сколь и нелепо. Ключевые позиции занимают надутые, самовлюбленные бароны, появившиеся на свет задолго до изобретения интернета. Своей напыщенностью они беспощадно растаптывают юношеское безрассудство, называемое устремленностью. Тот, кто, исполненный ложной надежды на академическое образование, по глупости впустую растратил на него свою молодость, но все же догадался выучить два слова по-английски, пытается поскорее отсюда слинять, пусть даже в Лондон жарить гамбургеры, что считается завидным карьерным достижением, ибо приносит лучший заработок и открывает более широкие перспективы на будущее, чем какая бы то ни было должность в Италии. Оставшиеся, вроде меня, — самые что ни на есть неудачники. Мы выбрали неправильное направление. В стране, где все повернулись спиной к будущему, мы пытаемся разглядеть на горизонте путеводную звезду, но видим лишь темные очертания ухмыляющихся рож, заслоняющих нам дальние просторы.

Она снова отхлебнула «Негрони сбальято».

— Это была короткая версия, — сказала она. — Длинная версия будет дополнена бесконечным списком попыток, предпринятых мною, дабы вырваться из тупика, и бесповоротно саботированных людьми, не заинтересованными в каких бы то ни было изменениях или событиях. Впрочем, довольно обо мне. Расскажите теперь о себе.

— Я думаю, что ты красивая, — сказал я.

Прекрасно помню эти свои слова. То была правда, пусть и неуклюже выраженная. Если поначалу меня тронули маленькие размеры ее одежды, длина чулок под юбкой, высота каблуков и взгляд, придающий ее нарочитой элегантности оттенок безразличия, то, слушая ее рассуждения, я подпал под чары ее темных, сверкающих в летнюю ночь глаз и страстности, с которой танцевали ее лицо и руки, будто в ночном клубе ее души вспыхнуло клокочущее, дразнящее танго, требующее от окружающих тотальной капитуляции. В тот момент я был не в состоянии облечь свои чувства в слова, ибо всецело был поглощен созерцанием того, с каким издевательски беспечным видом она, выговорившись, закинула ногу на ногу, и теперь, когда она превратилась в призрак из прошлого, терзающий мою память, мне наверняка придется удалить записанный выше пассаж, если я соберусь перевоплотить свои заметки в книгу, как стилистически перегруженный и выспренный. Но факт остается фактом. Сначала я увидел красивую танцовщицу, а потом она начала танцевать. И с каждой секундой становилась все более неотразимой.

То, что я тогда сказал правду, разумеется, не означает, что я поступил разумно. Ей, конечно, не стоило обижаться на искренний комплимент, но обрушившаяся на меня пламенная исповедь заслуживала, возможно, более содержательного ответа. Поэтому моя реакция могла и должна была ее оскорбить. К тому же благодаря моему признанию ей не составило бы труда безвозвратно зачислить меня в категорию, куда зачисляются все мужчины, и я бы упустил свой шанс симулировать понимание и сочувствие в попытке заставить ее поверить, что волею судеб она встретила того единственного мужчину на земле, который не обратил внимания на формы ее тела. В тот момент, однако, терять мне было нечего, ибо я по-прежнему был твердо убежден, что женщина ее калибра мне не светит. По крайней мере, я мог похвастаться, что раз в жизни сказал поистине красивой женщине, что она красива. Это был максимум, на который я мог рассчитывать и который в любом случае больше никто у меня не отнял бы.

Я уже приготовился к ее насмешке, но она восприняла мой комплимент без всякого энтузиазма, как если бы слышала его уже сто раз.

— Никогда не облекай комплимент в форму мнения, — сказала она. — Гораздо элегантнее преподнести его в качестве неоспоримого факта.

— Ты права. Но ты просила меня рассказать о себе.

— Верно. И уверена, что ты в состоянии поделиться со мной более интересными мыслями, нежели своим мнением обо мне.

— Позволь мне, в свою очередь, поблагодарить тебя за комплимент.

— Я лишь ответила на твой.

— Не стоит, — сказал я. — Это вообще не комплимент. Это бесспорный факт, который я замаскировал под собственное мнение. Добавлю, что, возможно, я и в самом деле мог бы рассказать о себе всякую всячину, но в этот момент для меня нет ничего интереснее и занимательнее, чем то несравненное впечатление, которое ты на меня производишь.

Она рассмеялась. Я не шучу, она рассмеялась. Мне так и хочется поставить восклицательный знак от переполняющей меня радости. Этот бой я еще не проиграл, потому что она смеялась, — черт меня подери, если это неправда.

— Мне от этого не легче, — сказала она.

— От чего?

— Оттого, что я красивая. Это не помогло мне кем-то стать.

— Зато легче мне.

Она снова улыбнулась. Теперь мне следовало быть начеку, чтобы после второй удачной шутки вдруг не уверовать в успех своей тупиковой миссии и не утратить дерзость. Я посмотрел на нее. Это подействовало. Я снова растворился в ее исполненном превосходства взоре, высмеивающем любую надежду на победоносную стратегию.

— И что же такого красивого ты во мне находишь? — спросила она.

— Ты красиво танцуешь.

Она наклонилась, взяла меня за руку и устремила на меня свой взгляд.

— Пытаешься со мной заигрывать?

— Я бы не осмелился.

— Жаль. Мне кажется, ты в этом мастак.

— В бесперспективных начинаниях я проявляю себя лучше всего.

— В таком случае не стану говорить, что, по-моему, ты тоже неплохо танцуешь.

— Настоятельно не советую.

— Может, лучше вернуться к предыдущей теме нашего разговора? — спросила она.

— Да.

— Каким ты видишь свое будущее?

— А ты сейчас не слишком торопишь события?

Я действительно так и сказал. Слово в слово. Понятия не имею, откуда во мне взялась эта смелость. Обычно я не очень хорошо танцую. Чаще всего я изо всех сил стараюсь быть в танце ведущим, словно пытаюсь произвести арест. Моя гибкость и легконогая удаль, несомненно, проистекали из того факта, что я заранее решил уступить ей пальму первенства, следовать за ней и не ожидать от танца ничего, кроме танца. Если бы так было всегда, если бы это могло когда-нибудь повториться. Я мог бы написать об этом стихотворение.

— Я хочу написать о тебе стихотворение, — сказал я.

— Я должна тебе позировать?

— Знаешь, когда я жил в Нидерландах, я собирался повесить объявление: «Поэт ищет обнаженную модель». Но так и не повесил. То была просто шутка. Фактическое ее воплощение принесло бы только разочарование.

— Это тебе так кажется.

— Если расценивать твой ответ как предложение, — сказал я, — то я все больше убеждаюсь в том, что мы были правы, мало ожидая от будущего католических ценностей.

— Пойдем. Ты далеко живешь? Ты пишешь пером или на старомодной печатной машинке? Такие люди, как мы, не интересующиеся будущим, само собой, не пользуются компьютерами. А ты хороший поэт? Я хочу, чтобы было похоже.

В прошлом, на лекциях и публичных интервью в Нидерландах, меня так часто спрашивали, почему я стал поэтом, что в какой-то момент я придумал стандартный ответ: «Чтобы соблазнять женщин, разумеется». То был идеальный семантический стоп-сигнал, пока однажды бдительный журналист не задал мне вдогонку логичный вопрос: «И как, получается?» С того момента мне пришлось искать новый стандартный ответ.

Если бы сейчас я мог написать письмо самому себе в более юном возрасте, то охотно удивил бы рассказом о своем первом свидании с Клио. Руководствуясь этим письмом, мое молодое «я», безусловно, добавило бы к тому стандартному ответу, что и стихи для этого сочинять в общем необязательно. Достаточно просто слыть поэтом. Ведь то стихотворение о Клио я так и не написал.

Когда, преисполненная благородства, она вдруг очутилась в моей засаленной каморке, логове холостяцких фантазий, вся моя бравада съежилась до размеров судорожной инвентаризации имеющихся вариантов. Все подходящие стратегии сводились к спиртному. У меня в заначке была бутылка. Я принялся ополаскивать стаканы. Она спросила, где можно переодеться. Я чересчур громко рассмеялся ее шутке и указал на ванную комнату.

Ее отсутствие дало мне время разыскать штопор. В результате он оказался там, где ему полагалось быть. Потом обломалась пробка. Второпях я вкрутил штопор в оставшуюся половину пробки и извлек ее из бутылки. Наполнил стакан, пальцами выудил раскрошенные остатки пробки. Поскольку полотенца под рукой не было, я быстро вытер руки о брюки. Она все еще была в ванной и, к счастью, не видела моего дилетантизма. Одним глотком опустошив стакан, я разлил содержимое бутылки в оба стакана с таким видом, будто только что ее откупорил. Во рту застряла крошка от пробки. Я бросился было к раковине с намерением выплюнуть крошку, как тут Клио вышла из ванной.

С вечера нашего знакомства вплоть до расставания меня не покидало чувство, что она всегда на шаг меня опережала. Стоило мне чего-то захотеть, как она уже все организовала. Когда во мне только назревало умозаключение, она уже давно к нему пришла. Если я пытался проявить инициативу, она заранее ее отклоняла. Она, без сомнения, вела меня в нашем танце. В те моменты, когда я все-таки в этом сомневался или, по крайней мере, в том, нравилась ли мне моя роль ведомого, я воскрешал в памяти тот первый вечер, когда она вышла из ванной, и все сомнения улетучивались сами собой.

Ибо она была обнаженной — в том смысле, что разделась догола. Она оставила лишь чулки, увенчанные кружевной оборкой на бедрах, знакомые мне исключительно по фотографиям в интернете, и туфли на высоком каблуке. Больше на ней ничего не было.

— Ты разве не искал обнаженную модель? — сказала она. — Или ты по-прежнему убежден, что придуманная идея лучше ее воплощения в жизнь?

Что мне было на это ответить? Я проглотил крошку от пробки. И мысленно пожалел, что уже поставил бокалы с вином на стол, иначе из чистого благоговения мог бы театрально выронить их из рук. Это был бы идеальный ответ. Она была не просто обнажена, но к тому же безупречно сложена, как статуя эпохи Возрождения. Немы слова для описания ее красоты. Так больше женщин не лепят, подумал я, — объективно эстетичными, как Дафна, столь страстно желанная Аполлоном, или застигнутая врасплох купающаяся Диана, как греческая богиня или муза. Ее можно было легко описать и в менее поэтических терминах — как модель, бесстыдно позирующую на длинных порнографических ногах, с узкими девичьими бедрами, миниатюрной аппетитной попкой и соблазнительной маленькой грудью, полной и сочной, как вишни.

Прильнув губами к ее рту, я погладил теплую мягкую бронзу ее бедер, и вдруг с ужасом осознал, что уже целую и ласкаю ее и что ей это, очевидно, нравится. Она оказалась такой хрупкой, что почти растаяла в моих алчущих руках. Пока я упивался своим богатым открытиями путешествием по патине ее скульптурных форм, она извлекла из штанов мой член и легким летним ветерком провела по нему своей невыносимо маленькой ручкой. Я подумал было, что должен что-то сказать, дабы усилить космическое значение сего момента, но тут она меня отпустила, развернулась и оперлась одной рукой о кухонный стол в красно-белую шашечку. Чтобы развеять любые сомнения в своих намерениях, другой рукой она снова ухватилась за мой член у себя за спиной и направила его ко входу во влагалище. Затем пристроила освободившуюся руку рядом с другой на клеенке, наклонилась еще немного вперед и с безошибочным чувством ориентировки вытолкнула ягодицы мне навстречу. Я скользнул в нее, как пистолет в кобуру. Это был секс. Я осознал, что мы и в самом деле занимаемся сексом. Ее бедра двигались в медленном, тягучем ритме танго, и я предоставил ей вести этот танец. Кухонный стол поскрипывал. Она не издавала ни звука. Мне же мешал ремень в полуспущенных брюках. Пока я обдумывал способ его ослабить, она, глубоко вздохнув, кончила. И упала на стол.

— Извини, — сказала она.

Я взял ее на руки, точно выбившегося из сил олененка, и уложил в постель. Разделся, лег рядом и обнял ее. Она заснула у меня на плече. Всю ночь с широко раскрытыми от неверия глазами я согревал ее тело.

— И часто ты это проделываешь? — спросила она, проснувшись на следующее утро.

— Нет, — тихо ответил я. — Это был первый раз.

— Для меня тоже.

Мы не смеялись, потому что не шутили. Я поднялся сварить ей кофе. Два полных бокала вина стояли нетронутыми на разделочном столе. Все выглядело так же, как перед отходом ко сну, но уже ничто не было прежним. В ванной она оделась. И снова превратилась во внешне неприкосновенную стильную итальянку, с которой я познакомился накануне вечером.

Она поцеловала меня в губы.

— С тебя стихотворение, — сказала она.

— Ты сама стихотворение.

Она рассмеялась.

— Нет уж, поэтик. Так легко ты не отделаешься.

Пока я все это записываю, поражаюсь тому, насколько точно первый вечер и ночь с Клио запечатлелись на кинопленке моей памяти. Я мог бы рассказать об этом фильме сотнями разных способов, но в голове крутятся максимально четкие кадры, не содержащие лакун. Мне больно о них говорить. Заново переживая тот шелковый вечер и бархатную ночь ради этого повествования, я неминуемо прихожу к неумолимому выводу, что счастье мое безвозвратно кануло в прошлое. Нам уже никогда не вернуться туда вместе. Чем искреннее я стараюсь передать его очарование, тем мучительнее осознаю, как много потерял.

По правде говоря, я размышлял над тем, как избавить себя от этой пытки. Историю, которую я хочу здесь поведать, можно было бы, в сущности, вместить в шесть предложений. Я встретил Клио в Генуе. Влюбился. И, судя по ее словам, она ответила мне взаимностью. У нас завязался роман. Она была недовольна своей работой, и, когда ей предложили место в Венеции, она согласилась. Поскольку я был влюблен и полагал, что мы счастливы, то решил отправиться с ней в Венецию. Вот и весь рассказ. Столь схематичное изложение содержания книги я повесил над столом в своем номере в гранд-отеле «Европа». Этой информации было вполне достаточно, чтобы объяснить мой переезд из Генуи в Венецию. В чем, собственно, и заключалась одна-единственная цель данной главы.

Однако, перебирая в памяти несколько последующих эпизодов из наших отношений, которые мне скрепя сердце придется раскрыть (возможно, тогдашняя боль смягчит боль нынешнюю), я понимаю, что будет трудно донести до ума и сердца читателя причины, по которым я, несмотря ни на что, остался с Клио, если не высветить в моей истории волшебство того первого вечера и ночи, волшебство, которое она излучала в моем воображении, когда я все еще надеялся ее удержать. А когда, в конце концов, я буду вынужден рассказать о том, как оставил ее и Венецию и как очутился в этом отеле, я не смогу передать всю глубину своего раскаяния и горя, если сначала не посвящу несколько страниц моему счастью, пусть воспоминание о нем лишь умножает мою печаль.

В тот первый вечер ко мне закралась нелепая мысль, что я встретил любовь всей моей жизни. Сейчас, когда я пишу об этом, после всего, что случилось, я по-прежнему так думаю. Любовь моей жизни поросла быльем. Несмотря на аллитерацию, я вынужден предать бумаге это ужасное заключение. Не хочу, подобно отелю, в котором я остановился, и континенту, в честь которого он назван, прийти к выводу, что лучшие дни мои миновали и что в будущем мне не уготовано ничего другого, кроме как жить собственным прошлым.

Музы в греческой мифологии — это дочери Мнемозины, олицетворяющей память. Клио, нареченная именем одной из девяти муз, теперь и для меня стала дочерью памяти, ибо только при помощи воспоминаний я способен ее воскресить.

Наш первый совместный вечер стал началом на удивление естественного продолжения. В мировой истории все выглядит на редкость просто. Любое историческое происшествие расщепляет время пополам. В соответствии с железным законом причинно-следственной связи все дальнейшие события основательно, красноречиво и поучительно отличаются от предшествующих. Реальная жизнь, исходя из моего опыта, зачастую оказывается более строптивой и беспорядочной. Я многократно сталкивался с тем, что исторические события в моей собственной жизни не желали подчиняться законам историографии, что причина, словно не запускающийся тарахтящий бензиновый двигатель, вообще не приводила ни к какому движению, не говоря уже о последствиях, и что новый период через какое-то время снова чертовски напоминал предыдущий. В мировой истории такое тоже случается, но об этом, как правило, умалчивают. Неудачные исторические моменты — это моменты, о которых потом никто не говорит. Стоит ли изумляться, что все продолжают верить в причину и следствие?

Впрочем, на этот раз все происходило как полагается. Возможно, благодаря своему имени Клио умела писать историю, но факт заключался в том, что ее божественное появление имело продолжение и что после той первой ночи все изменилось. Она осталась, хотя я искренне не понимал, чем это заслужил, и исторический момент нашей встречи стал водоразделом между эрой без нее и во всех отношениях кардинально иной эрой с ней.

Период нашего совместного пребывания в Генуе был, пожалуй, самым упоительным. Клише требует, чтобы в подкрепление сказанного я добавил: и беззаботным. Но все было скорее наоборот. В этом-то и заключалось его очарование. Я был настолько ошеломлен тем, что она сочла меня достойным близости, и поражен незаслуженной привилегией обрести женщину ее калибра, что мыслил своим долгом и задачей неизменно превосходить самого себя и задним числом завоевывать то, что она столь легкомысленно и опрометчиво мне даровала. Меня переполняли горячечный восторг и возбуждение, я был внимательным, наблюдательным, деятельным и живым. Потребность дотянуться до чьей-то высоты может задать направление человеческому существованию. Беззаботность — это для курортных романов, интрижки с секретаршей после новогоднего фуршета или посещения тайских борделей на старости лет. Легкодоступная плоть навевает скуку, поскольку лишь льстит самолюбию и тешит самомнение. На здоровье, однако никакая большая любовь, достойная этого названия, не бывает беззаботной. Любовь без страха потерпеть фиаско — это не любовь, а развлечение или борьба с одиночеством. Лучше она человека не делает, а мир — и подавно.

Яркий гардероб, в котором Клио непринужденно порхала вокруг меня, первым обратил на себя мое внимание. Мне нельзя было детонировать с ее внешним видом. Я лихорадочно накупил в «Писсимбоно» костюмов, сшитых на заказ рубашек и шелковых галстуков фирмы «Финолло». По собственной инициативе я даже посетил парикмахерскую. А когда однажды она упомянула существование мужского косметолога, то, глубоко вздохнув и проглотив собственные предрассудки, записался на прием. Ради литературного сравнения я уже вознамерился сказать, что, когда меня припудривали на ложе из розовых лепестков, чувствовал себя подобно викингу, попавшему в салон красоты, но в данном контексте сравнение это было явно ни к чему, ибо я действительно был викингом, попавшим в салон красоты.

Чтобы не создавать впечатления, будто меня интересует исключительно внешность, я старался развивать многочисленные инициативы, которые прежде изрядно меня утомляли, если не считать дорогостоящих набегов на лучшие рестораны города, что, по сути, и составляло наиболее успешную мою инициативу, хотя бы потому, что Клио везде принимали и угощали как знакомую заведения. Мы совершали долгие прогулки по городу, который так хорошо знали и который открывали заново, глядя на него глазами друг друга. Мы состязались в поединке лучших историй про каменные мостовые переулков средневекового лабиринта. Она почти всегда побеждала, но я легко сносил поражение, ибо гордость за возможность появляться с ней на людях делала меня великодушным. Я был готов набрасываться на прохожих, если они на нас не смотрели.

Но самым неиссякаемым источником желаемого отсутствия беззаботности был ее темперамент. Очень скоро я обнаружил, что у нее было собственное непререкаемое мнение и что благородное происхождение не мешало ей откровенно его выражать, особенно при ударе молнии раздражения. Причем по самым ничтожным поводам, таким как, скажем, туристы, затрудняющие проход к собору на площади Сан-Лоренцо. Это меня успокаивало, ведь таким образом я убеждал себя, что ее недовольство мною тоже касается мелочей. И все-таки мне было не по себе, когда это случилось впервые, да и в дальнейшем тоже. Мне следовало предвосхищать эти вспышки ярости, но ее непредсказуемость не облегчала мою задачу. Пример? Впереди еще множество примеров. В контексте наших сказочных доисторических времен мне приятнее высветить позитивную сторону ее горячего средиземноморского характера, превращавшую ее в бесподобную любовницу. Иногда я и в самом деле себя спрашивал, чем я ее заслужил.

По моему настоянию мы ходили в музеи Страда Нуова. Вихрем она проносила меня по залам Палаццо Россо и Палаццо Бьянко. Мастерски владея предметом, она на бегу излагала мне всю историю искусства на основе выставленных работ, перед коими благоговела не больше, чем перед кухонной утварью у себя в квартире. Ее интересовали технические аспекты живописи. Сами же артефакты в ее представлении были чуть ли не лишними или в любом случае несовершенными визуализациями этих аспектов. Не стоило уделять им повышенное внимание. Она отмечала хитрости и огрехи в картинах Ван Дейка, Пиолы, Строцци и Гверчино, как если бы они были ее современниками и близкими знакомыми, за карьерой которых она придирчиво следила. Она жила в том времени. Там она чувствовала себя как дома.

Как-то раз мы оказались перед знаменитой картиной Караваджо в Палаццо Бьянко. «Се человек». Понтий Пилат с циничным выражением лица показывает нам, народу, требующему распятия, полуобнаженного Иисуса в терновом венце, со связанными руками и опущенным взглядом. Тюремщик с повязкой и пером на голове до странности бережно снимает багряницу с плеч Иисуса. Клио защитила диссертацию по Караваджо. Опубликовала несколько статей о его творчестве и надеялась когда-нибудь (в свободное от работы время) завершить посвященную ему монографию. Все это я уже знал и попросил ее растолковать для меня знаменитый шедевр.

— Понимаешь, Илья, у этой картины есть проблема. Честно говоря, я вообще не уверена, что это Караваджо.

— Поправь меня, если я ошибаюсь, но, по-моему, это главная жемчужина музея.

— Знаю. Поэтому никогда не смогу опубликовать свои сомнения. Меня линчуют.

— Если единственный Караваджо в Генуе окажется подделкой, местные музейщики этого не переживут.

— Не единственный.

— В Генуе же только одна его картина? Разве не так?

— В любом случае не эта.

— Что же с ней, по-твоему, не так?

— Говори потише. Она слишком явно написана в стиле Караваджо.

Я усмехнулся.

— Подобное возражение можно было бы выдвинуть против всех моих книг.

— Ошибаешься, — сказала она. — Настоящее мастерство не бросается в глаза. Взгляни на перо тюремщика. Вроде бы типичный для Караваджо элемент, он повсюду пишет перья, но это перо уж очень нарочито здесь присутствует. Оно не сочетается с головным убором и чересчур тщательно выписано. То же самое относится и к веревке, впивающейся в запястья. На редкость искусно выполненная деталь, но тем самым она привлекает к себе внимание. И отвлекает от сюжета. Кисть явно замешкалась в этой части холста. Понимаешь, что я имею в виду? У Караваджо подобные детали более эфемерны, интернализованы в мысленный образ, как если бы картину прикрывала вуаль, как у Вермеера.

— А техническая экспертиза картины разве никогда не проводилась? — поинтересовался я, чтобы спросить что-нибудь умное.

— Музей не разрешает. Это уже о чем-то говорит. Они чуют недоброе.

— Ты тоже чуешь недоброе?

Она непонимающе на меня посмотрела.

Я указал на табличку, сообщавшую, что туалеты находятся наверху.

Она сильно сжала мою руку, и вуаль возбуждения накрыла ее лицо, словно она уже интернализовала мысленный образ.

— Только не здесь, — прошептала она, — меня здесь все знают.

— Здесь никого нет.

Никого и вправду не было. Генуя — нетуристический город. Музей был вымершим. На лестнице мы встретили одного-единственного смотрителя. Он попытался отправить нас по предписанному музейному маршруту. Складывалось впечатление, что эта скромная задача требовала от него максимального напряжения интеллектуальных способностей.

— Кадровая политика Франческини, — прошептал я.

Клио едва сдерживала смех. Она заверила смотрителя, что получила разрешение на альтернативный маршрут, и потянула меня в противоположном направлении, оставив его позади в экзистенциальном замешательстве.

Я закрыл за нами дверь туалета. Она едва дала мне возможность запереть его на замок. Ее язык уже был у меня во рту, а рука — в моих штанах. Мы набросились друг на друга, как два голодных льва — на кусок мяса. Я задрал ей юбку. Она спустила до щиколоток мои брюки. Ограниченное пространство не позволяло разыграть эстетичную сцену. Она толкнула меня на унитаз и, когда я там устроился с устремленным вверх членом, максимально откинувшись на спинку бачка, расположилась надо мной, широко расставив ноги, как мужчина, собирающийся отлить в свое удовольствие. Ее трусики, оказавшиеся прямо у моего лица, я, чтобы не возиться, разорвал одним рывком и швырнул в угол. Точно поясом, обернув юбкой талию, она опустила свое влажное лоно на мой член. Я просто констатирую факты. Общественный туалет — не место для изощренных метафор. Я обхватил ее стройные мускулистые бедра, она зажала мне рот рукой, словно собираясь меня изнасиловать, и, как сорвавшаяся с цепи наездница, бешено и почти агрессивно поскакала на мне верхом. Мы настолько ясно осознавали, как низко пали, занимаясь животным совокуплением в сортире крупнейшего музея города, что оба единым духом кончили в гробовой тишине.

Словно благопристойные супруги, вступившие в брачный союз после посещения музея, мы рука об руку шли по залитой солнцем виа Гарибальди. Мы вежливо попрощались со смотрителем на выходе. И пожертвовали разорванные трусики в коллекцию музея. Она приходила в такое возбуждение оттого, что разгуливала по городу без трусиков, а я — оттого, что об этом знал, что, вернувшись домой, мы тут же как оголтелые снова занялись сексом. Это банальности, я понимаю, но все банальности становятся реальностью, когда ты влюблен. Вероятно, я должен извиниться за сей поток сознания и слишком тщательную прорисовку деталей с риском отвлечь внимание от канвы повествования, но факт остается фактом: в то время мы оба были безрассудно счастливы. Мы наполняли наши дни приключениями, а по вечерам долго и обстоятельно беседовали о разном, в том числе о нечаянности нашей встречи.

— Если бы ты, как и я, не перепутала даты, — сказал я, — мы бы, возможно, никогда не встретились.

— Если бы тебя и меня больше интересовало будущее, а не прошлое, — сказала она, — мы бы остались слушать лекцию, чинно сидя рядом, и не сказали бы друг другу ни слова.

Я рассказал ей о Деборе Дримбл, размерах ее груди и о том, что все происшедшее было еще более случайным, чем она могла себе представить.

Она не улыбнулась. И тогда я решил спросить:

— Чем я, собственно, тебя заслужил?

Она молчала. И смотрела вдаль. А потом сказала:

— Заслужить друг друга нам еще предстоит. В этом вся прелесть.

Настал день, когда она взяла меня с собой на работу. Замок Маккензи я знал хотя бы потому, что всегда путал его с замком д’Альбертис. Но то был замок с высокой башней и видом на Принчипе, построенный в конце девятнадцатого века мореплавателем с трагической судьбой Энрико Альберто д’Альбертисом. Для мореплавателя он родился слишком поздно. Почти все уже было открыто. Неосвоенной оставалась лишь внутренняя часть Папуа — Новой Гвинеи. Он снарядил лодку и поплыл вверх по течению реки в джунгли. Как бы утверждаясь в собственном героизме, он во весь голос распевал на носу лодки оперные арии. Если аборигенам это не нравилось, он кидал им в головы бруски динамита. Ничего выдающегося в этих джунглях он так и не обнаружил. Вернувшись домой, в Геную, он построил себе ностальгический средневековый замок с видом на море, оборудованный опускными решетками в крепостных воротах и оборонительными зубчатыми стенами. На террасе он поместил статую Колумба, своего кумира и источника вдохновения. Ведь его путешествие было продиктовано не столько стремлением открыть что-то новое, сколько желанием быть похожим на мореплавателей прошлого.

Замок Маккензи, где располагался аукционный дом «Камби» и где работала Клио, представлял собой миниатюрную версию вышеописанного замка и был возведен примерно в то же время на Муради-Сан-Бартоломео над Пьяцца Манин, на дороге, ведущей из Кастеллетто в Риги. Его украшала высокая и узкая квадратная ажурная башня, сооруженная в средневековом флорентийском стиле с реминисценциями из Палаццо Веккьо на Пьяцца делла Синьория флорентийским архитектором Джино Коппеде для британского библиофила и знатока Данте, Эвана Джорджа Маккензи, сколотившего состояние на страховом поприще.

До сих пор мне не приходилось бывать внутри, что задним числом оказалось упущением. Монументальная, пышно декорированная мраморная лестница под арками, поддерживаемая колоннами с витиеватыми капителями, вела в лабиринт темных залов, включая тронный зал и комнату с самым большим камином, который мне когда-либо доводилось видеть. Лестница и залы были с пола до потолка набиты скульптурами, картинами, гобеленами, люстрами, чучелами животных и охотничьими трофеями, доспехами и алебардами, моделями кораблей, резной мебелью, старинными книгами, рукописями и картами, биноклями, секстантами и компасами, маятниковыми часами, распятиями и Мариями, строительными чертежами катапульт и осадных башен, золочеными кубками, сервизами, канделябрами, черепами, книжными сундуками, иконами, грамотами, стеклянной посудой, заспиртованными рептилиями, шинуазри, ракушками, гербами и мумиями кошек. У меня складывалось такое впечатление, что я расхаживаю по цветной версии замка Ксанаду Чарльза Фостера Кейна в черно-белом фильме Орсона Уэллса. Отличить историческую коллекцию замка от предметов, выставленных на аукцион, было невозможно. Клио сказала, что ее босс не считал нужным делать это разграничение.

— Я помню, что ты весьма снисходительно отзывалась о своем рабочем месте, — сказал я, — но за тебя можно только порадоваться. Это волшебное место.

— В мире слишком много вещей, — сказала Клио.

— Это не вещи, это воспоминания.

— В мире слишком много воспоминаний. Слишком много хлама, пыли и слишком много преград. Но ты прав. Место волшебное. Коппеде знал толк в своем деле.

— Я научился разглядывать замки у родителей, — сказал я, — ребенком, на каникулах во Франции. Только замки считались замками, если были и впрямь древними. Только если в них жили настоящие рыцари. От замка девятнадцатого века вроде этого я в детстве, в силу своего воспитания, отворотил бы нос. Таким я был тогда маленьким снобом. Мысль о том, что ценность имеют только старинные вещи, внушалась мне с младых ногтей.

— В этом ты не одинок. Бизнес-модель моего босса целиком и полностью основана на этой предпосылке.

— Это, наверное, у нас, европейцев, в крови. Подобное мышление характерно для жителей Западной Европы. Проклятие Старого Света. Нигде в мире больше так не думают. Там терпеть не могут старый хлам. Японцы, унаследовавшие старый дом, сносят его, чтобы построить новый. Арабам старые города кажутся грязными, а у русских исторические улицы ассоциируются с нищетой и экономической стагнацией. Однажды здесь, в Генуе, я встретил австралийскую туристку и…

— Ты тоже с ней спал?

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто интересно.

— Ответ «нет». Извини, что разочаровал тебя. В любом случае она была в Европе впервые и испытала культурный шок. По ее словам, ей ни разу не приходило в голову, что все эти сказочные атрибуты вроде замков могут существовать в реальной жизни. История не представляет для нее особой ценности, как для нас, для нее это абсолютно чужеродный, бесполезный элемент из другого измерения.

— Европа погрязла в ностальгии, — сказала Клио. — А в этом замке — к тому же в подержанной ностальгии. Ибо уже тогда, в далеком прошлом, замок был выражением ностальгической тоски по еще более давним временам. Эван Джордж Маккензи, спроектировавший и построивший замок, обожал Данте. Какие-то люди рождаются не в том теле, он же родился не в том веке. Единственным местом, где он чувствовал себя как дома, была Флоренция эпохи Данте. Современная же ему Флоренция уже несколько столетий не была его Флоренцией, что причиняло ему боль, вот он и выбрал себе историческое место, где стояла древняя городская стена Генуи, и флорентийского архитектора, дабы воскресить свое оплакиваемое Средневековье. Ныне же его мечта о прошлом сама стала антиквариатом, а его средневековая новостройка занесена в список исторических памятников.

— А это пристанище возведенной в квадрат ностальгии служит местом продажи старых вещей, расхватываемых под влиянием все той же ностальгии.

— Историю Европы можно описать как историю ностальгии по истории.

— В этом суть Возрождения, — сказал я.

— В этом суть всего, — сказала она.

Она носила фамилию Кьявари Каттанео, и я понял, что это значит, в тот памятный день, когда она познакомила меня со своими родителями. На ней были узкие кожаные брюки из бутика «Патриция Пепе», закрытые черные замшевые туфли на высоком каблуке, короткое меховое пальто мшисто-зеленого цвета «Алан Голья», кольцо, браслет, крупные серьги геометрической формы от «Сильвио Джардина» и солнцезащитные очки «Прада». Я пришел в темно-синем костюме марки «Биелла», мшисто-зеленой рубашке «Камичиссима» (купленной в тон ее пальто) с перламутровыми запонками, зеленых ботинках «Мелвин и Гамильтон» с желтым узором и желтыми шнурками и при шелковом галстуке «Финолло» в широкую диагональную полоску темно-зеленого, желтого и цвета фуксии с перламутровой булавкой. Было воскресенье.

— Мы опять в музей? — спросил я, пока мы под руку вышагивали по виа Гарибальди.

— Почти.

— Проказница.

Однако уже перед Палаццо Турси, между вико-делла-Кьеза-деллаМаддалена и вико-Дьетро-иль-Коро-делла-Маддалена, мы добрались до места назначения. Перед нами стоял Палаццо Каттанео Адорно.

— Твои родители живут здесь?

— Палаццо был построен между 1583 и 1588 годами Лаццаро и Джакомо Спинолами. Впоследствии он перешел в собственность нашей семьи.

Она позвонила в дверь:

— Это я.

Массивная входная дверь гулко открылась. Своды атриума были декорированы фресками с изображением сражений.

— Тавароне, — сказала она. — Он расписал пол-Генуи. Это военные успехи Антониотто Адорно. Он был дожем Генуи в четырнадцатом веке. Участвовал в завоевании Кипра, а также в нескольких войнах с мусульманами в Тунисе и на Ближнем Востоке. Фрески, разумеется, были созданы гораздо позднее, в 1624 году, если не ошибаюсь. К тому времени славные дни Антониотто стали древней историей. Пошли, нам на второй этаж.

— Пиано нобиле, — сказал я.

— Называй как хочешь.

Широкая мраморная лестница была устлана ярко-красной ковровой дорожкой, латунные перила — начищены до блеска.

У дверей нас встречала мать Клио, миниатюрная хрупкая женщина, вся в жемчужно-сером, от волос до костюма и обуви. На шее блестело жемчужное ожерелье.

— Так, — сказала она, — значит, это он. И вправду настоящий викинг. Ладно, заходите.

Я протянул ей шоколадные конфеты «Виганотти», купленные мною по настоянию Клио. Она взяла их, не поблагодарив.

— «Виганотти», — сказала она. — Мой любимый шоколад. Ты хорошо его проинструктировала, Клио. Продолжай в том же духе. Кофе?

Пока варился кофе, Клио показала мне дом.

Просторная гостиная с высокими окнами, выходящими на виа Гарибальди, была украшена потолочными росписями в том же стиле, что и фрески в атриуме.

— Это тоже Тавароне? — спросил я.

— Молодец, Илья, — сказала Клио. — Может, из тебя еще и выйдет толк. Это историческая встреча Антониотто Адорно и папы Урбана VI в Генуе.

— А нашу историческую встречу тоже отобразят на потолке?

— Для начала я бы на твоем месте немного похудела, Илья. Представь, как ты будешь выглядеть там, на высоте и в невесомости.

— Зрители поймут, что благодаря тебе у меня вырастают крылья.

Стены были увешаны десятками темных старинных картин в тяжелых позолоченных рамах. По словам Клио, большинство их являли собой произведения генуэзской школы, дополненные считаными работами венецианских и ломбардских художников на религиозные и мифологические сюжеты. Суровый пожилой мужчина оказался портретом предка кисти Ван Дейка. На серванте в серебряной рамке стояла фотография одетой в черное матери Клио, пожимавшей руку папе Иоанну Павлу II. В столовой висели натюрморты и бытовые сцены художников фламандской школы. Посередине лоснящегося дубового стола красовалась бронзовая скульптура лошади.

— Джамболонья, — сказала Клио.

Серебряные подсвечники Вирджилио Фанелли. Коллекция была богаче, чем во многих музеях.

— А что это за полотно?

Я указал на изображение угрюмого молодого человека в библейской одежде, с деревянным посохом, облокотившегося на ветхозаветную скалу. Картина была написана с выразительным применением светотени и, судя по всему, представляла собой большую ценность, поскольку занимала центральное место над камином.

— Наверняка кто-то из учеников Караваджо, — выпалил я наугад. И по-видимому, оказался не так далек от истины, ибо Клио многозначительно улыбнулась.

— Неплохо, — сказала она. — Теоретически ты прав. Только в данном случае картина принадлежит кисти самого мастера.

— Это Караваджо?

— Единственный в Генуе. Иоанн Креститель. Но я убеждена, что это одновременно и автопортрет. Караваджо был одержим Иоанном. Он часто отождествлял себя с ним. Самый интересный пример, пожалуй, — это изображение обезглавливания Иоанна, которое висит в одноименном соборе на Мальте. Караваджо подписал его кровью Иоанна. Написанная красной краской лужа крови плавно перетекает в подпись, сделанную той же красной краской.

— Я хотел бы его увидеть, — сказал я.

— Я тоже никогда не видела оригинал этой работы.

— Тогда решено. Отвезу тебя на Мальту.

— Ловлю на слове, — сказала она.

— Значит, дома у твоих родителей висит подлинник Караваджо.

— Эта картина принадлежит моей семье уже целую вечность. Теперь ты понимаешь, что о ней нельзя писать. Я даже не могу опубликовать ее изображение. Воры ведь тоже читают журналы, а такой частный дом едва ли может обеспечить себе адекватную охрану. Но факт остается фактом. Я выросла под устремленным на меня строгим взглядом Караваджо. Кем еще я могла стать? С юных лет прошлое заглядывало мне через плечо. Подобно тому как Караваджо помещал себя на картинах в библейскую эпоху, я жила на фоне прошлого Караваджо. И, судя по взгляду на этом полотне, веселее мне от этого не становилось.

— Отчего это тебе не весело, Клио? — Из кухни с кофейным сервизом на серебряном подносе появилась ее мать. — Ты только что с ним познакомилась. Эти серьги, милочка, никуда не годятся. Уж поверь своей старой матери. Ну и? Как ему наш дом?

— Он говорит по-итальянски, — сказала Клио. — Ты можешь спросить у него самого.

— Правда? Значит, вы еще и общаетесь? Чудесно.

Мы сели. Из серебряного кофейника она разлила кофе в миниатюрные фарфоровые чашечки.

— Сахар? — она предложила принесенные мною шоколадные конфеты.

— Я бы сейчас хотел кое о чем сообщить, если позволите, — сказал я. — Хочу поблагодарить вас за приглашение, синьора. Познакомиться с вами для меня большая честь.

— Да, — сказала мать Клио. — Кстати, моя дочь сама себя пригласила. Ты ему уже рассказала о нашей семье, Клио?

Откинувшись на спинку стула, она устремила на меня свой взгляд и начала рассказывать. От имен и дат выдающихся предков, занимавших высокие посты в Генуэзской республике, у меня голова пошла кругом, но я продолжал слушать с заинтересованным видом. Ее повествование прервало появление робкого пожилого мужчины, незаметно прокравшегося в комнату. На нем были старый неряшливый коричневый костюм, засаленный коричневый галстук и розовые тапочки. Клио представила меня своему отцу, я встал и пожал ему руку. Не проронив ни слова, он подмигнул мне и вышел из комнаты. Мать продолжила свой рассказ.

— Ну что, — прощаясь, произнесла она, — я чуть было не сказала «до свидания», однако для начала поглядим, сколько ты продержишься.

— Ты ей понравился, — сказала Клио, когда мы снова оказались на улице. — Обычно она не столь словоохотлива.

— Приятно слышать, — сказал я. — У меня лично не сложилось такого впечатления. И еще. Извини, что спрашиваю, просто хочу убедиться, что все правильно понял. Твои родители из аристократического рода?

— Мать — маркиза Кьавари Каттанео делла Вольта. Отец вошел в семью, женившись на матери.

— Маркиза — это высокий титул?

— Что-то между герцогиней и графиней. Один архивист по имени Андреа Леркари написал о нашей семье книгу. Нашему генеалогическому древу больше тысячи лет.

— Значит, ты тоже титулованная дворянка.

— После смерти матери я стану маркизой, хочу я того или нет.

— И у тебя есть настоящий фамильный герб?

— Пересеченный: в первом золотом поле черный коронованный орел, нижнее поле шестикратно пересечено на лазурь и серебро и прикрыто столбом, восьмикратно скошенным вправо на червлень и серебро.

— Здорово.

— Ты так считаешь?

— Ты ведь единственный ребенок. Так что, если мы не поднапряжемся, то на тебе закончится тысячелетняя история этой семьи. Я бы не хотел иметь это на своей совести. Даже в самих дерзких мечтах я не мог предположить, что мне уготована столь важная, если не сказать благородная, миссия.

— Смейся на здоровье, — сказала она. — А тебя она не пугает?

— Вообще-то, да.

— Проблема в том, что мои родители именно так и рассуждают. Теперь понимаешь, как ужасно родиться с грузом истории на плечах? От него никакой пользы. Одни лишь предначертания и ограничения. Меня произвели на свет с поручением продолжить прошлое, вот к чему все сводится. Всю свою жизнь я сопротивлялась сему предназначению, но не слишком в этом преуспела, ибо была настолько глупа, что взялась изучать историю искусств и еще прочнее увязла в прошлом.

Мы были знакомы чуть больше месяца, когда ей пришло предложение о работе. Она упомянула о нем вскользь, обрезая мертвые листья своего комнатного растения. Ей позвонила приятельница научного руководителя, с которой она, в отличие от самого научного руководителя, изредка поддерживала контакт: посылала конфеты на Рождество, а в прошлом году даже помогла составить каталог выставки. Ей, кстати, до сих пор не заплатили за труды. Но это уже другая история. Приятельница работала в Галерее изящных искусств, и там появилась вакансия. Директор галереи был у нее в долгу, и она предложила кандидатуру Клио, поскольку организовывала новую выставку, так что, если Клио интересно, она все устроит. Разумеется, требовалось еще пройти официальный отбор, что, впрочем, было сущей формальностью.

Я от всей души ее поздравил. Фантастическая новость. Она пожала плечами. Я спросил, в чем будет заключаться новая работа. В преподавании студентам истории искусств.

— Ты же всегда этого хотела. Я понимаю, что это еще не исследовательская работа, но определенно более содержательная, чем в аукционном доме.

— Это всего на год. С возможностью продления. Но без всякой гарантии.

— Пусть даже на год. Это шанс пойти новой дорогой и инвестировать в собственное будущее. Прости, что выражаюсь как профориентолог, но я искренне так думаю.

— В «Камби» у меня постоянный контракт. Может, глупо жертвовать им ради неопределенного будущего.

— Даже неопределенное будущее — это будущее, — сказал я. — Если ты предпочтешь надежность, то никогда не выберешься из этой лавки старьевщика, торгующего сувенирами из прошлого.

— Знаю.

— Только не говори, что тебя не интересует будущее. Ты уже один раз это сказала.

Она засмеялась.

— Галерея находится на Ларго Пертини, если не ошибаюсь? — уточнил я. — Рядом с оперным театром Карло Феличе? Дивное место. И гораздо ближе, чем этот твой замок над Пьяцца Манин. Я смогу ежедневно провожать тебя до работы. Будем вместе завтракать на Пьяцца де Феррари.

— Нет, Илья. Ты не понял. Я говорю о венецианской Галерее.

— В Венеции?

— Да.

— Знаменитая венецианская Галерея?

— Мне придется переехать, — сказала она.

— Ну и что из того?

— Ну вот я и сомневаюсь.

— Я поеду с тобой в Венецию.

Я сказал это в порыве эмоций, но, поразмыслив секунду, осознал, что говорил серьезно. Более того, меня охватил восторг, словно в предвкушении большого приключения. Неважно, как оно закончится, хорошо или плохо, — это будет приключение. Разумеется, я поеду с Клио в Венецию. По правде говоря, перспектива поселиться с ней в Венеции показалась мне наилучшим из всех возможных планов, когда-либо придуманных человеком.

— Ты действительно сделаешь это ради меня? — произнесла она еле слышно.

— С превеликим удовольствием.

— Но ты же любишь Геную. Ты здесь как дома. Ты больше генуэзец, чем я.

— Зато я не итальянец и посему не боюсь перемен. С тобой я уже начал новую жизнь, и новые декорации ей отнюдь не помешают. Переехать со мной в Венецию — самый романтичный подарок, который ты можешь мне преподнести. Там мы будем еще ближе, чем здесь, потому что там мы никого не знаем. Представляешь, сколько приключений ждет нас в Венеции? Мы будем совершать там открытия. Только вообрази себе, сколько всего мы наоткрываем.

— Так ты полагаешь, мне следует согласиться?

— Да, непременно.

— Ладно. Если ты так сильно этого хочешь, я сделаю это ради тебя.

Я покрыл ее лицо благодарными поцелуями. Я понимал: что-то было не так, где-то в процессе разговора мы поменялись ролями, и вообще-то выражать благодарность должен был не я; но мне было все равно, я был ей благодарен. И хотя потом она еще по нескольку раз на дню возвращалась к своему решению, выдвигая для проформы все новые возражения, будущее было необратимо приведено в движение. Прием на работу прошел гладко, как и было обещано. Не стану распространяться здесь о бытовых хлопотах. Используя свои связи, подруга Клио подыскала нам небольшую и недорогую квартиру на калле Нуова Сант-Aньезе, рядом с Галереей. Так что путь к отступлению был отрезан. Мы с Клио переехали в Венецию.

Несмотря на то что я давно оставил позади бурную эпоху компульсивного распутства и до приезда в гранд-отель «Европа» в течение долгого времени вел чуть ли не подобающий ответственному гражданину образ жизни, на который в бытность своей необузданной молодости взирал бы с презрением, я замечаю, что мягкая упряжка выстроенных вокруг основных трапез и перекусов дней в терпеливо ожидающем непонятно чего отеле идет мне на пользу. Не скажу, что привезенный сюда багаж печали безвозвратно утрачен, но связанное с этой печалью душевное смятение находит опору в предсказуемой смене ритуалов.

Как если бы от отчаяния или в отсутствие убедительной альтернативы я поступил в монастырь и теперь постепенно, благодаря регулярности молитвенных служений, превращаюсь в верующего. У меня кровать с балдахином вместо нар и роскошный гостиничный номер вместо кельи, на мне не ряса, а модная европейская одежда, в которой я сажусь за уставленный серебром и антиквариатом стол, — в остальном же я мало чем отличаюсь от монаха. Моя молитва — на бумаге. Подобно тому как коленопреклоненный монах с воздетыми руками стремится постигнуть суть вещей, просит отпущения грехов и признается в любви к Богу, я сижу, склонившись над письменным столом из эбенового дерева с ручкой в руке, и пишу о Клио.

Вероятно, благодаря размеренности, которая, по моим ощущениям, благотворно влияет на мое настроение, я невольно начинаю добавлять все новые ритуалы к уже существующим. Если раньше, едва проснувшись, я первым делом дергал за шнурок колокольчика, чтобы мне доставили в номер кофе, то теперь я предварительно привожу себя в порядок, ибо вдруг решил, что не хочу встречать горничную, которая приносит кофе, немытым и небритым. Не то чтобы ее столь уж сильно волновал мой внешний вид, просто мне самому так комфортнее. До сих пор все звучит вполне логично.

Однако сегодня я вдруг понял, что неосознанно расширил свой утренний обряд. Я не просто ополаскиваю лицо и бреюсь на скорую руку — теперь я намыливаюсь двумя сортами мыла, тщательно бреюсь старомодной бритвой, заранее ее правя, подстригаю усы и бакенбарды двумя разными ножницами, расчесываю брови, чищу зубы и полощу рот специальным раствором с экстрактом шалфея, наношу на кожу дневной крем, умащиваю щеки лосьоном с морской солью и дважды спрыскиваю халат розовой туалетной водой «Россо ди Искья». И лишь потом звоню в колокольчик. Притом что полноценный утренний туалет у меня еще впереди. Им я занимаюсь после кофе и первой сигареты, перед тем как одеться и спуститься к завтраку.

Только сейчас, когда я делаю эти записи, я понимаю, что, пожалуй, веду себя несколько странно. Тем не менее я уверен, что завтра снова буду проделывать то же самое, и, возможно, мне даже взбредет в голову добавить еще немного жеманства к своим утренним хлопотам.

Одежда не требует повышенного внимания с моей стороны. Ее доставляют мне в лучшем виде из прачечной-химчистки: выстиранную, выглаженную и накрахмаленную. Однако я замечаю, что все чаще и одержимее натираю до блеска кольца, булавки для галстуков и запонки. Накануне отполировал даже серебряную визитницу и зажигалку Solid Brass Zippo. В свои полные жизни годы я бы счел это занятие неопровержимым доказательством декаданса и, по сути, был бы прав.

Можно подумать, что у меня избыток времени, но это неправда, ибо со временем в гранд-отеле «Европа» происходит что-то странное. Его не существует. Наверное, мне следует пояснить мою мысль. Во-первых, в отеле нигде нет часов. В номере нет ни часов, ни будильника, ни радиобудильника. Разумеется, я привез с собой собственное время: на наручных часах, мобильном телефоне и компьютере, — но оно потихоньку утратило актуальность. День структурируют звонки к завтраку, обеду и ужину.

Впрочем, когда я написал, что здесь царит безвременье, я имел в виду нечто другое, более загадочное и неоднозначное. Попробую объяснить. Дороги, к примеру, существуют для сбившегося с пути водителя. Для усталого же поэта, заснувшего после выступления на заднем сиденье такси, лабиринт улиц с его поворотами, перекрестками и возможностями не является реальностью, ибо ему совершенно не обязательно в ней разбираться. Точно так же и время существует для того, кто задает себе вопрос, успеет ли он до следующей встречи по-быстрому заскочить в аптеку и купить успокоительное.

Время существует благодаря наличию выбора. Выбор существует благодаря альтернативам. Альтернативы существуют благодаря будущему. Будущее существует по милости прошлого, которое необходимо забыть, как в случае с несчастным Абдулом. Но если прошлое прошелестело бальными платьями и прозвенело драгоценностями князей, графинь, послов и крупных промышленников и если память о прошлом становится мечтой о настоящем, то будущее — это не что иное, как просто некий элемент, понапрасну добавляемый к тому, чего уже не вернуть. Таким образом, время разжижается, пока не становится настолько водянистым, что никому от него никакого проку.

— В пустыне, куда я убежал, — сказал Абдул, — я понял, что все потерял и что мой отец умер. Но я не позволял себе плакать. Мне следовало поберечь свои слезы, ибо я знал, что впереди еще будет много поводов их пролить. Я должен был повзрослеть в одночасье, и я повзрослел, коль скоро принял такое решение.

В пустыне можно пойти в разные стороны. Я не знал, какую выбрать. Поскольку брат в моем сне наказал мне бежать от огня, я повернулся спиной к деревне, пылающей вдалеке, выбрал прямо перед собой на небе яркую звезду и пустился в путь.

Через два дня я как никогда раньше оказался далек от всего, что было мне дорого. С того момента мне пришлось искать воду и съедобные растения без помощи воспоминаний. С того момента никакого прошлого больше не было — одно только будущее, где мне надлежало выжить.

Через четыре дня произошло событие, сильно меня напугавшее. Я нашел куст чертополоха и оторвал от него ветку, чтобы высосать влагу, как учил меня отец. Только вместо влаги я ощутил на губах вкус крови. Источником крови была поцарапанная рука, но я этого не заметил. Я думал, что сам куст истекает кровью. А потом обнаружил человеческие кости. Это была история о кусте чертополоха.

Не знаю, сколько прошло времени до того, как я попал в местность позеленее, где даже была вода. Там стояло несколько полуразрушенных безлюдных домов. Внезапно я услышал слабое блеяние и увидел старую тощую козу, скорее мертвую, чем живую, вероятно брошенную прежними обитателями ветхих домов. Я был голоден и, поскольку решил стать взрослым, зарезал козу. Не в состоянии развести огонь, я ел мясо сырым. А потом налетели птицы. Ужасные черные птицы с перекошенным от голода взглядом. Они страшно кричали. От них разило пометом, гнилью и смертью. Их белые головы казались почти человеческими. Словно ревнивые девицы, они злобно на меня таращились и крали мое мясо своими крючковатыми когтями. Это была история о птицах.

Я продолжил свой путь. Земля снова стала пустыней, более глухой и враждебной, чем пустыня, в которой я вырос. Во рту было слишком сухо, чтобы молиться, и моя надежда выжигалась палящим солнцем. Я старался найти тень, чтобы днем спать, а ночью идти. Ел насекомых. Растения мне больше не встречались.

Однажды вечером я увидел вдали свет. Это был лагерь. Мне могла угрожать опасность, ведь я не знал, кто его разбил. Жажда и голод победили страх. Мне повезло. Это был лагерь старого торговца металлоломом и его подручных. Он был другом моего отца. Увидев меня, много недель скитавшегося в одиночестве вдали от дома, он понял, что случилось. Он напоил и накормил меня, ни о чем не спрашивая. Я остался в лагере на два дня, чтобы отдохнуть и окрепнуть.

На третий день, когда я снова собрался в дорогу, он предложил мне остаться. Сам он отправлялся на восток. Мне разрешалось пойти с ними. Но я рассказал ему о сне и о том, что мой брат велел мне бежать от огня по морю. Он кивнул. Я попросил его дать мне какой-нибудь дельный совет.

— Судьба отыщет свой путь, — сказал он. — Твоя судьба ждет тебя на краю света. Ни слова больше. А теперь иди и будь благодарен звездам, указывающим тебе направление, и в первую очередь — своему отцу, научившему тебя всему.

Таков был совет старого торговца металлоломом. Ему я тоже был благодарен.

По мере приближения к звезде, за которой я следовал, земля становилась зеленее и не такой сухой. Было легче найти воду и съедобные растения, но одновременно приходилось быть начеку, ведь я подбирался к местности, населенной людьми. Люди не настолько предсказуемы, как пустыня. Это один из уроков моего отца. Растение бывает съедобным или ядовитым, но люди не всегда таковы, какими кажутся.

Однажды мне послышался мужской голос. Я спрятался за камень, но мужчина меня уже заметил и нашел. Изможденный, грязный, в разорванной одежде, он посмотрел на меня пустыми глазами и сказал, что его зовут Ахай, что это плохая земля и что в компании вооруженных ополченцев здесь на пикапах разъезжает Одноглазый. Он сказал, что вместе с другими его сюда привезли контрабандисты, но что других уже захватил Одноглазый. Он сказал, что боится и не знает, что делать. Он спросил меня, можно ли ему пойти со мной. Он умолял. Так я встретил Ахая. Я протянул ему плоды кактуса и ответил утвердительно. Вместе с Ахаем мы добрались до моря, но эту историю я лучше расскажу в следующий раз.

После того как Абдул затушил сигарету в цветочном горшке и вернулся к работе, я поднялся в номер, чтобы записать его рассказ. Мягкий робкий голос Абдула все еще струился у меня в ушах, и, дабы сохранить его ритм и тембр, я постарался воспроизвести его исповедь как можно точнее, его же собственными словами.

Как уже было сказано, я поселился здесь с целью навести порядок в собственном прошлом, реконструировав на бумаге те цепочки событий, которые привели к тому, что мне пришлось поставить перед собой такую задачу. И выбрал гранд-отель «Европа» отчасти потому, что здесь вряд ли могло произойти нечто достойное моего пера и способное отвлечь меня от скрупулезного исполнения моей миссии. И все же история Абдула о его недавнем прошлом настолько меня поразила, что я чувствовал себя обязанным запечатлеть ее на бумаге, изо всех сил стараясь отогнать от себя мысль, что моя собственная история на таком фоне будет выглядеть весьма бледно. Единственным приемлемым оправданием нешуточной траты моего времени и энергии на воссоздание личной драмы, в которой протагонист в горностаевой мантии, утопая в роскоши, шествует навстречу своей погибели, — и если ему суждено пасть, то падет он на мягкие атласные подушки, — служило то, что, в конце концов, это была моя история, сильнейшим образом на меня повлиявшая. Я должен был рассказать историю Абдула. Все европейские писатели должны рассказывать истории всех абдулов, пока среди наших читателей не останется никого, кто бы не осознал, что до сих пор жил в прошлом.

В любом случае я законспектировал то, что он мне поведал; и все, что мне еще предстоит услышать от него в дальнейшем, я попытаюсь записать как можно точнее, хотя на данный момент не представляю, как мне воспользоваться его откровениями. Возможно, пригодится когда-нибудь для новой книги.

Мне в любом случае еще придется решить, как поступить с этими заметками. Знаю, что мне никто не поверит, если скажу, что историю своих взаимоотношений с Клио я по преимуществу пишу для себя, ибо страдаю профессиональной деформацией: по-настоящему я способен испытывать переживания только после того, как предам их бумаге. Тот, кто сомневается в отсутствии каких-либо намерений с моей стороны, вероятно, тоже прав — слишком уж у меня писательская натура, чтобы в какой-то момент не задуматься о публикации. Но тогда в лучшем случае я использую эти заметки в качестве ее фундамента, отдав предпочтение роману, в котором изложу свой материал в форме художественного повествования. Я нареку Клио другим именем и буду вынужден смягчить реальные события ради придания им большего правдоподобия. Только мне вовсе не хочется думать об этом сейчас.

Кстати, я собирался писать совсем другую книгу. Своему издателю я обещал роман о туризме. Надо бы уточнить у моего менеджера, но подозреваю, что мне уже даже перевели приличный аванс. Та книга была идеей Клио. Это тоже целая история, которую мне еще предстоит рассказать. Мне еще столько всего предстоит рассказать. В любом случае я рад, что могу вдосталь черпать истории из своего прошлого, ибо понятия не имею, какое придумать для себя будущее, после того как выполню поставленную перед собой задачу.

Стоило мне записать последнее предложение, как в номер ко мне постучали. Я накинул пиджак и открыл дверь. Это была Луиза, одна из горничных. Я поблагодарил ее за приход, выразил сожаление, что, увы, ничего не заказывал, но, желая сделать ей приятное, обещал тут же восполнить данное упущение.

— Мои искренние извинения за беспокойство, маэстро Леонард, — сказала Луиза, — но мне велели пригласить вас на церемонию.

— Я весьма польщен, — ответил я, — невзирая на то, что пока не могу представить себе, о какой именно церемонии идет речь.

— Новый владелец попросил меня пригласить всех завсегдатаев отеля в фойе. Никто из нас не знает, что он задумал. Господин Ванг любит сюрпризы. Если хотите, я скажу ему, что вы не сможете прийти.

— Нет, ни в коем случае. Для меня большая честь, что меня уже причислили к завсегдатаям, к тому же по чистому совпадению я обожаю церемонии. Я спущусь через минуту.

В фойе, широко расставив ноги, стоял облаченный в черный костюм господин Ванг со своим переводчиком. Он покачивался с пятки на носок, демонстрируя терпение и готовность подождать, пока все соберутся. Переводчик настолько серьезно относился к своим обязанностям, что, пока его чревовещатель молчал, даже не позволял себе какого-либо выражения на лице. Рядом с ними образовался круг, которому, похоже, было совестно принять идеальную форму. Большинство присутствующих притворялись, что случайно оказались в фойе и решили ненадолго задержаться. Пришли все мои знакомые, кроме Пательского.

Я заметил, что сменилась мебель. Вместо потертых, обитых пыльно-розовым велюром диванов перед камином под портретом Паганини теперь разместились добротные кожаные «честерфилды». Нельзя отрицать, что это было улучшением. Прежний велюр выглядел как плешивое футбольное поле, а сама мебель не представляла собой ни малейшей ценности, оправдывающей приобретение новой обивки. Фойе, претендующее на звание парадного входа в роскошный отель, вполне гармонировало с помпезными объемами блестящих кожаных «честерфилдов».

Однако что же случилось с люстрой? Темнота в фойе наводила на подозрение, что ее тоже заменили. Почти наверняка. Неслыханно! Пусть прежняя люстра то и дело выходила из строя, но все же представляла собой антикварный шедевр ручной работы, щедро декорированный в стиле рококо. Я хорошо помнил, что в день моего заселения в гранд-отель «Европа» Монтебелло справедливо назвал ее одной из жемчужин заведения.

Господин Ванг начал говорить. Его речь, порционно доходившая до нас через переводчика, была, как ни странно, панегириком старому Европейскому континенту. Господин Ванг сказал, что многие его соотечественники считают Европу исторической диковиной, на которую приезжают поглазеть, чтобы узнать, как жили когда-то, в предшествующую прогрессу эпоху, их предки. Но он не такой. Он питает уважение к европейской культуре, которой, по его мнению, тоже свойственно немало достижений, особенно в области искусства и старинных ремесел. Руководствуясь своей личной философией, он делает ставки на сильные стороны, а не на слабые. Поскольку он намерен превратить гранд-отель «Европа» в успешное предприятие — а он намерен, в этом нет никаких сомнений, — то должен собрать в этом отеле все лучшее, что только способна предложить европейская традиция. Тогда китайские гости будут стекаться сюда сами собой, мы можем поверить ему на слово. Согласно другому постулату его философии, первые впечатления важны как никогда. Фойе, на его взгляд, служит визитной карточкой отеля. Вот почему он не пожалел ни средств, ни сил, чтобы именно здесь, в этом фойе, повесить шедевр европейского искусства, созданный специально по его заказу в лучших традициях старого континента известной австрийской фирмой «Сваровски».

Он отправил переводчика к настенному выключателю, чтобы тот торжественно привел в действие его драгоценное приобретение. Сотни светодиодов засверкали в бесчисленных каплях граненого хрусталя. Центральным элементом этого представления был триумфально светящийся логотип с изображением лебедя, устраняющий любые сомнения в подлинности хрусталя «Сваровски». Господин Ванг зааплодировал сам себе. После чего к нему присоединились и остальные.

Торжественное мероприятие на этом не завершилось. Самое интересное ждало нас впереди. Переводчик повернул переключатель, и светодиоды поменяли цвет. Люстра засияла розовым. Потом синим, красным и зеленым. Наконец переводчик перевел выключатель в режим «диско», и все эти цвета стали автоматически чередоваться. Господин Ванг щелкнул пальцами, и в фойе внесли подносы с шампанским. Когда все взяли в руки бокалы, он произнес тост за Европу.

Есть города реальные и вымышленные, тщательно спроектированные и разрастающиеся, как опухоль, города, не тронутые войной и восстановленные после бомбардировок, воспетые писателями и невидимые, стремительно развивающиеся и вечные. Венеция же — это город, которого больше нет. Венеция, точно Троя Энея, на наших глазах превращается в миф. Она погружается в лагуну чудесным воспоминанием о городе, коим когда-то была. Тот, кто сюда наведывается, приезжает исключительно в память о былых визитерах. Замедляя шаг, он отправляется на поиски воспоминаний о воспоминаниях умерших. Вот тюрьма Пьомби, из которой бежал Джакомо Казанова. Здесь, меж ротанговых шезлонгов на Лидо, взгляд Томаса Манна упал на Тадзио. Это кафе «Лавена», где у Густава Малера был свой постоянный столик. А в том переулке, который раньше был тупиком, располагается «Бар Гарри», любимое заведение Эрнеста Хемингуэя. Гулко отдающиеся на вечерних пустых калле шаги звучат отголосками эха из прошлого.

В витрине аптеки «Фармация Морелли» на кампо Сан-Бартоломео установлен счетчик, ежедневно фиксирующий фактическую численность официальных жителей исторического города. В 1422 году их было 199 000. Венеция была вторым по величине городом в Европе после Парижа. В 1509 году город населяли 115 000 человек, в том числе 11 164 куртизанки. В ту пору по численности населения Венеция более чем вдвое превосходила Лондон. По данным переписи 1797 года, на закате республики старый город насчитывал около 141 000 жителей. В 1931 году население увеличилось до 163 559 человек. Составив в 1960-м 145 402 человека, оно затем резко пошло на убыль: 111 550 — в 1970 году, 95 222 — в 1980-м, 78 165 — в 1990-м и 66 386 человек — в 2000-м. На момент, когда установили счетчик, в первый день весны 2008 года в Венеции проживало всего 60 720 человек, то есть менее трети общего числа жителей, населявших город в период его расцвета в пятнадцатом веке. Десятилетие спустя их осталось всего 53 986, и с каждым годом население города продолжает уменьшаться. Недавнее добавление двух горожан или фактически даже одного, поскольку я еще не оформил официальную прописку, заставило фатальный обратный отсчет разве что на секунду запнуться. Нынешнее число жителей Венеции сравнимо с численностью населения таких российских городов, как Краснокаменск, Волжск, Жигулёвск, германских — Мербуша и Хаттингена или британского Олтрингема в Большом Манчестере. Если экстраполировать темпы убыли населения на будущее, то к 2030 году Венеция опустеет. Последний житель погасит за собой свет.

Город, населенный почти исключительно призраками прошлого, ежегодно наводняется восемнадцатью миллионами туристов. То есть в день сюда приезжает в среднем пятьдесят тысяч посетителей, примерно столько же, сколько в Диснейленд в калифорнийском Анахайме. Ожидается, что в 2030 году эта цифра удвоится. И тогда сто тысяч приезжих будут ежедневно бродить по вымершему городу. Утром их будут впускать, а вечером выпускать, и никто не станет возражать, если для посещения города понадобится купить билет. Сейчас на улицах там и сям развешаны баннеры с текстом: Venezia è una vera città[4]. Ни один настоящий город не чувствует потребности выпячивать свою подлинность посредством манифестов.

Греза о хрупкой элегантности в отраженных палаццо, которую мы называем Венецией, построена на песчано-глинистых отложениях, образованных в четвертичном периоде рекой По. В дальнейшем город разрастался на искусственно созданных из песка островах. Этот мягкий грунт оседает, что является вполне естественным процессом. Осадка происходит медленно и составляет около двух миллиметров в год. С момента первых научных измерений в 1897 году Венеции опустилась на двадцать восемь сантиметров. Цифра, возможно, не слишком драматичная, но ведь и пространство для маневра довольно ограниченно. Старый центр Венеции располагается на высоте восьмидесяти сантиметров над уровнем моря. Самая низкая точка города, вход в собор Сан-Марко, — на высоте шестидесяти трех сантиметров.

Во время acqua alta город затапливает. Венецианцы привыкли к тому, что эпизодически им приходится шлепать по переулкам в резиновых сапогах и, на всякий случай подвернув штанины или подоткнув юбки, пересекать площади по мосткам. В каждой туристической лавке продаются открытки с изображением гондол прямо на площади Сан-Марко. Оставшимся жителям Венеции приходится все чаще считаться с наводнениями. В период с 1870 по 1900 год город был затоплен девять раз. Ныне же вода поднимается по девять раз в год. Между 1990 и 2008 годами Венеция пережила восемьдесят сильных наводнений. Последствия естественного процесса проседания грунта усугубляются повышением уровня моря, вызванного изменением климата и глобальным потеплением. Пока вода прибывает, земля все стремительнее уходит из-под ног.

Миллионы туристов в вонючих шлепках и кедах топают по проседающим мостовым тонущего города. Многие из них добираются сюда на круизных лайнерах. Дабы не чинить неудобства тысячам пассажиров во время их незабываемого визита в Венецию, эти плавучие небоскребы в шестьдесят метров высотой, перемещаясь по каналу Джудекка всего в нескольких метрах от исторических памятников, пришвартовываются у площади Сан-Марко. И хотя власти, получающие от круизов гарантированные доходы, утверждают, что безопасности города ничто не угрожает, уже произошло несколько инцидентов, когда судна маневрировали в опасной близости от древних палаццо. Прибой, вызываемый этими гигантскими посудинами даже на минимальной скорости, обусловливает колебания, разрушает фундамент и ускоряет процесс проседания грунта.

Разумеется, изучаются меры по защите Венеции от моря, дабы не позволить ей безвозвратно погрузиться в пучину волн лагуны. Но в хрупкой мозаике города, кропотливо составлявшейся на протяжении веков, осуществить их не так-то просто. Кое-где наращиваются фундаменты набережных, однако во многих местах сделать это так, чтобы не покалечить исторические здания, немыслимо — наращивать же фундаменты точечно не имеет смысла. Модернизация прошлого в соответствии с сегодняшними стандартами безопасности зачастую означает его искажение или замену; только в том случае, когда прошлое — единственный источник дохода, это не вариант.

Самый амбициозный проект по спасению Венеции от затопления под названием «Моисей» представляет собой систему мобильных защитных барьеров, позволяющих изолировать лагуну от Адриатического моря во время прилива. При запуске проекта в 1981 году его окрестили гидротехническим шедевром. По причине политикоадминистративной волокиты к строительству шлюзов приступили лишь в 2003 году с намерением завершить работы к 2011-му. В поставленные сроки уложиться не удалось. 4 июня 2014 года итальянская прокуратура остановила строительство и арестовала по обвинению в коррупции и взяточничеству тридцать пять человек, ответственных за проект. В отношении сотни других лиц, причастных к строительству, включая политиков и чиновников, были возбуждены уголовные дела. В декабре 2014 года руководство проектом было поручено специальному комиссариату. На момент написания этой книги, в 2018 году, проект так и не завершен. Зато потрачено пять с половиной миллиардов евро вместо намеченного одного миллиарда шестисот миллионов. В ходе недавних испытаний обнаружилось, что подводные конструкции начали ржаветь, разъедаются плесенью и моллюсками. Шлюзовые затворы, уже установленные в море, не поднимаются в силу технических проблем. Затворы, которые еще предстоит смонтировать, валяются на земле и ржавеют, несмотря на защитный слой краски, которым они покрыты. На устранение этих неполадок требуется еще один миллиард евро. Ввод в эксплуатацию защитных сооружений системы «Моисей» запланирован на 2022 год, что, по мнению большинства экспертов, является чересчур оптимистичным прогнозом.

Строительство собора Сан-Марко началось при доже Доменико Контарини в 1063 году. В 1094 году, во время правления дожа Витале Фалье, сооружение во всем своем великолепии и величии было освящено. В одиннадцатом веке для возведения чуда света, по сей день вызывающего восхищение у миллионов наших современников, понадобился тридцать один год. В двадцатом и двадцать первом веках попытка соорудить обыкновенную плотину, дабы защитить этот самый собор от воды, длится вот уже почти сорок лет, и реальной надежды на скорое завершение строительства нет и в помине.

Разумеется, я понимал, что вследствие нашего переезда в Венецию мне придется чрезвычайно тесно соприкоснуться с феноменом массового туризма. Впрочем, предвосхищая домыслы читателей, замечу, что такая перспектива меня не пугала и не заставляла априори подавлять вздохи раздражения. Я любил туристов. Они встречались мне и в Генуе, хотя, прямо скажем, их количество не шло ни в какое сравнение с тем, что ожидало нас здесь. Вдобавок они меня забавляли.

Сразу оговорюсь: прежде у меня был радикально иной настрой. В годы моей юности я и сам был туристом, причем типичным в том смысле, что, всячески пытаясь отрицать собственный статус, люто ненавидел туристов. Как ни безнадежны были мои усилия, я отчаянно старался замаскироваться под аборигена. С видом знатока местного общепита я околачивался в сомнительных барах, сторонясь как чумы кафе и ресторанов, соблюдающих гигиенические нормы, и пребывая в непоколебимом убеждении, что заведения, содержащиеся в чистоте, предназначены исключительно для приезжих. Покупал дрянные греческие сигареты, дабы похвастаться аутентичной упаковкой у себя на столике, и заказывал попиваемые туземными старичками отвратные напитки. В Греции даже дошел до того, что купил комболои — нанизанные на нитку оранжевые бусины, изначально служившие чем-то вроде четок, — и по вечерам перебирал их в гостиничном номере до тех пор, пока не научился обращаться с этой вещицей так же бездумно и инфантильно, как это делают греки. А потом стал появляться с ними в общественных местах — страшное дело! Я предпочитал заблудиться, нежели демаскироваться, извлекая из заднего кармана карту местности. Самым грандиозным триумфом, изредка выпадавшим на мою долю, было заблуждение коренного жителя, который спрашивал у меня дорогу на местном наречии. Пусть такое и случилось со мной, по-моему, всего дважды и пусть в обоих случаях я так и не смог доходчиво сориентировать бедолагу, а на местном наречии и подавно, дни напролет я потом упивался одержанной победой в силу того неоспоримого факта, что кто-то из старожилов по ошибке принял меня за соотечественника.

В то же время ничто в ту пору не могло омрачить моего настроения более основательно, чем столкновение с другими туристами. Стоило мне заприметить их издалека, как меня молниеносно пронзала упрямая мысль, что я оказался в неправильном месте, а именно — в туристическом, и, стало быть, потерпел фиаско в выполнении своей наиважнейшей, прямо-таки священной миссии, состоявшей в избегании туристических мест во время отпуска. Если мне не удавалось немедленно ретироваться, например, в ожидании заказа в кафе, то я собирал волю в кулак и с перекошенным от отвращения лицом ждал, пока они не уберутся к черту, после чего мог снова дышать свободно.

Самым страшным испытанием было повстречать соотечественников. «Голландцы!» — шипел я сквозь зубы своему попутчику. Если же они оказывались совсем близко от нас и могли уловить мой сигнал тревоги, то я принимался судорожно кивать в их сторону, наспех сканируя при этом нашу одежду и сопутствующие атрибуты на предмет деталей, способных нас разоблачить. Один только пластиковый пакет из голландского супермаркета «Альберт Хейн» уже таил в себе катастрофические последствия. Пока голландцы находились в пределах слышимости, я и мой спутник, многозначительно уставившись друг на друга, могли в течение ужина не проронить ни слова. Если наша стратегия срабатывала и нам удавалось подслушать их по определению глупую болтовню, ибо они пребывали в заблуждении, что их тайный язык Нижних земель никто здесь не понимает, то эта скромная удача слегка компенсировала нанесенный нам моральный ущерб, но все же была слабым утешением в горьком страдании, причиненном мучительным фактом самого их существования.

Когда же я переехал в Италию, мое отношение к туристам поменялось. В первую очередь потому, что сам я в Италии больше туристом не был. В прошлом я, разумеется, тоже не был здесь туристом, в лучшем случае — путешественником, но теперь я не был им однозначно. Я владел ключами от дома, говорил на итальянском, а на улице меня приветствовали лавочники и знакомые. При желании под мышкой у меня могла быть зажата местная газета. Пока туристы терпеливо ожидали своей очереди у стойки бара моей любимой кофейни, мне по приходе достаточно было лишь выкрикнуть свой заказ на беглом итальянском поверх их голов, даже не снимая солнцезащитных очков. Пока они гадали, стоит ли протестовать, у меня наготове уже имелась шутка для бармена, которого я знал по имени. Я был здесь своим, в этом не было никаких сомнений.

Коль скоро теперь меня невозможно было принять за одного из них, туристы перестали меня волновать. Я больше не опасался узнавать в них себя и не испытывал потребности оспаривать первенство открытия того или иного места, а значит, и права им наслаждаться. Битву за территорию и признание местным сообществом я давно уже выиграл по всем возможным фронтам. Так что теперь я мог позволить себе, приветливо улыбаясь, с сочувствием за ними наблюдать, что охотно и делал. Они напоминали мне, как далеко я шагнул, чего достиг и что моя жизнь могла бы сложиться совершенно иначе.

Помимо всего прочего, я гордился тем, что живу в городе, в который стекаются полчища туристов со всего мира. Тот факт, что они готовы совершить тысячекилометровое путешествие ради того, чтобы собственными глазами лицезреть всемирно известную красоту моего города, наполнял меня радостью, утверждал в выборе места жительства и в мысли, что в целом жизнь моя сложилась не так уж плохо.

Мне нравилось тешить себя раздумьями о том, что туристы мне завидуют. Всякий, кто посещает подобный город, заигрывает с желанием в нем поселиться, но если для большинства из них эта мечта в силу практических сложностей и отсутствия смелости так и остается воздушным замком, то мне удалось сполна воплотить ее в жизнь. В то время как после нескольких незабываемых дней они скрепя сердце вынуждены были трогаться в обратный путь, в свои залитые дождем дешевые новостройки в спальных районах с автомойкой и велосипедной стоянкой перед супермаркетом, я наслаждался шумным балом жизни, в золотом свете вечернего солнца элегантно фланируя меж старинных палаццо, где меня приветствовали как друга. La dolce vita italiana, которую они пригубили, перед тем как, захмелев от сожалений, вернуться домой, к обязанностям и проблемам, была для меня ванной, наполненной шампанским, в которой я ежедневно блаженствовал. Как они могли мне не завидовать? Поэтому хорошо, что они были: моему завидному статусу требовалась публика.

Хотя в этом смысле было даже чуть ли не обидно, что я так прочно внедрился в новую среду, ибо туристы больше не признавали во мне бывшего соплеменника, с успехом закрепившегося в городе, на который они дивились как на недостижимый идеал. В Генуе этот быстротечный успех компенсировал тот факт, что время от времени со мной здоровались голландские туристы, прочитавшие мой роман об этом городе и специально приехавшие сюда поплутать в его декорациях. Они знали подноготную моей жизни и моих достижений. Они буквально лопались от зависти. В Венеции же подобного удовольствия мне пока не выпадало. Голландские туристы меня там не узнавали. Возможно, они не увлекались чтением, а может, не ожидали встретить меня в этом городе. Я не отчаивался, поскольку собирался написать и о Венеции, пока же мне приходилось довольствоваться тем, что они принимали меня за итальянца, не ведая о том, какой путь я проделал, чтобы им стать.

В те дни я много гулял. По будням мы с Клио просыпались в восемь тридцать, завтракали в кафе «Джино», расположенном прямо под нашей квартирой, после чего в десять часов я провожал ее на работу в Галерею. С часу до половины третьего мы вместе обедали, а в половине восьмого начинался насыщенный приключениями вечер. Пока она работала, я писал и бродил по городу. Я считал своим долгом (и удовольствием) как можно скорее и ближе познакомиться с Венецией. Да и походы за ежедневными покупками превращались в длительные пешие прогулки. Настоящую венецианскую карнавальную маску китайского производства можно было купить на каждом углу, зато магазины, торгующие банальными товарами типа йогурта, жидкости для мытья посуды и свежих помидоров, попадались редко. Кое за чем приходилось ездить в Местре, на материк.

Во время прогулок я разглядывал туристов — ради развлечения и по причине невозможности разглядывать кого-то еще ввиду отсутствия оных. Подобно художнику, сидящему в кафе и зарисовывающему окружающих его колоритных персонажей, я записывал в блокнот отрывистые впечатления о встречающихся мне туристах. Сосредоточивая внимание на соотечественниках, я пробовал разделить их на несколько стандартных типов и вынашивал мысль продать эту серию типажей какой-нибудь голландской газете или журналу вроде «Фрей Недерланд» в качестве развлекательного летнего чтива в период, когда редакторам позарез требуются рукописи.

Один из наиболее распространенных стандартных типов — так называемая кошмарная семейка с двумя-тремя детьми, вариациями на одну и ту же тему в трех разных размерах. Похожие на Далтонов из комиксов «Счастливчик Люк», с золотистыми волосами, они диссонируют со всем, чем Италия когда-либо была или будет. У пожилых итальянских женщин они вызывают умиление, они видят в них ангелочков, хотя и довольно скверно воспитанных.

Их папа тоже так считает. По причине занятости на важной работе в течение года он вынужден уступать воспитание своих отпрысков жене, но теперь у него есть три недели, чтобы предоставить обратную связь и подкорректировать методику воспитания по некоторым существенным моментам. Гордый и энергичный, он возглавляет семейную процессию в голубой рубашке поло с логотипом одной из компаний-поставщиков и в бриджах цвета хаки с практичным просторным карманом. Сейчас он им покажет, как надо проводить отпуск. Дети уже давно встали на дыбы, лишившись на несколько недель игровой приставки, и пока что этот культурно-исправительный лагерь под названием «каникулы» только превосходит их самые жуткие опасения. «Давай прихватим с собой компьютерные игры, — предлагала мама перед поездкой. — Так нам будет проще, поверь. В конце концов, у нас тоже отпуск». Но отец семейства и слышать об этом не желал: «Я беру эти каникулы на себя, дорогая. Ни о чем не беспокойся. Отдыхай».

Следуя в хвосте семейной процессии в неброском, не слишком вызывающем и даже не лишенном вкуса летнем платье, она отважно пытается наслаждаться. Если муж принимает решение присесть на террасе кафе, дабы втолковать своим детям, что холодный чай ничем не хуже кока-колы, ей ничего не стоит надеть на себя улыбку. Вообще-то, ей хочется просекко. Или какого-нибудь забористого коктейля. Но муж сочтет это безответственным. Поэтому она заказывает еще один холодный чай. До сих пор отпуск проходит отвратительно, но не хуже, чем ожидалось.

Свой второй туристический тип я условно окрестил «геями-кулинарами». Они попадаются гораздо чаще, чем многие полагают. Возможно, мне стоило придумать им иное прозвище, хотя, может, и не стоило. Они разгуливают по площади совершенно особенным образом, который сложно описать. Там, где прочие туристы отчаянно рыщут в поисках развлечений, они передвигаются медленной поступью, считая ее типично итальянской, с парадоксально открытым взглядом снобов, давным-давно все на свете повидавших, но с благосклонной улыбкой настроившихся на то, чтобы позволить себя удивить. В то время как другие взмокшие от отпускного стресса туристы судорожно пытаются развернуть выуженную из кармана шортов намокшую карту, они внимательно изучают забавно отломившийся уголок фасадного декора и меню каждого ресторана, попадающегося на их пути. Они чувствуют себя на зависть комфортно.

При себе у них неизменно засаленные кульки и пакеты из сомнительных лавок и мини-маркетов, обнаруженных ими в самых темных закоулках города, куда обычно сбегаются исключительно крысы. «Только здесь есть еще настоящие вяленые помидоры с эдаким белым налетом. Помнишь, мы пробовали их в той таверне в Воклюзе? Но здешний налет еще гуще и пышнее. Ты не находишь, Роберт?» Старый лавочник, планировавший вот-вот прикрыть свой паршивый магазинчик и уйти на пенсию, был приятно удивлен цене, уплаченной за его залежалый, плесневелый товар. Сушеные фунги и порчини также берутся с собой в качестве драгоценного трофея, дабы оказаться на дизайнерской кухне в амстердамском особняке на канале, не говоря уже о ферментированной икре. «Ты ощущаешь этот запах разложения, Роберт? У нас так, увы, уже почти нигде не пахнет».

Можно рассчитывать, что они купят и машину для приготовления пасты. Вообще-то, дома у них уже стоят без движения две такие машины. «Понимаешь, в чем дело, Роберт? Да, одна из них и вправду настоящий Vibiemme, но, в сущности, это всего лишь нержавеющая сталь. Та крошка, что мы купили в прошлом году в Сан-Аббато-Грассо, по крайней мере, латунная. В данном же случае мы говорим о необработанной латуни. Знаешь, что это значит, Роберт? Ладно, признаю, тысяча долларов — это большие деньги, но стоит тебе приготовить болоньезе для Фрейка и Андре… как она мгновенно себя окупит! Вот как надо рассуждать, Роберт. Мы сейчас накупили таких аутентичных продуктов. А приборы у нас всегда на высоте».

Это последнее предложение, разумеется, рассчитано на внешний эффект. Я бы никогда не опустился до столь возмутительной фразы, если бы писал для себя, но я знал, что в газетах любят концовки с юмористическим подтекстом.

Следующим занятным типом из числа туристов были «истеричные италофилы», с которыми я встречался чаще, чем мне хотелось бы, и которые меня пугали. Все любят Италию, но они любят ее заведомо, даже не познакомившись с ней, и слегка чересчур. Стоит только официантке поставить пепельницу на их столик в летнем кафе, как они начинают ликовать: «Видали? Вот это называется “вежливость”. Итальянцы не делают проблемы из того, чтобы выкурить сигаретку на свежем воздухе, здесь это в порядке вещей. Типичный итальянский образ жизни. Они здесь все друг друга уважают. У нас же сплошная бюрократия. Правила, правила. Вот почему я ненавижу Голландию. Нет, здесь гораздо лучше. Здесь знают толк в гостеприимстве. Я называю это предупредительностью. Прелестная страна. Ради одной этой пепельницы я бы хоть завтра сюда переехала. А я ведь даже не курю, представляете?»

Когда они вдруг оказываются на незнакомой им площади, держитесь от них подальше.

«Вы только посмотрите! В самом деле. Поистине очаровательно. “Макдоналдс”! В историческом палаццо с колоннами. У нас “Макдоналдсы” понатыканы исключительно в безликих зданиях. В торговых центрах, например. Там, где и умереть не захочется. Здесь же сразу чувствуется… как бы это сказать? Стиль. Да, верно, именно стиль».

По правде говоря, я им завидую и стыжусь собственного цинизма. Пока я строю из себя тертого калача, они наслаждаются городом с гораздо большим пылом, чем я. Даже мусорный бак и тот способен вызвать у них восхищение.

«Как чудесно, что он стоит прямо посреди улицы. В конце концов, это тоже часть жизни. У нас такое запрятывают подальше. Меньше знаешь — крепче спишь. Смотрите, а тухлую рыбу кидают просто рядом с контейнером. Это так по-итальянски. Они ничего не скрывают. Ведут естественный образ жизни, со всеми ее неприглядностями. У всех на виду. Мне это так импонирует. Помнишь того человека с ножом в животе, который приковылял в кафе, еле держась на ногах? Это тоже Италия. Никто не удивился. Даже скорую не вызвали. А вот нож пригодился для нарезки салями. Они честно позаимствовали его на время, а потом аккуратно воткнули обратно в живот. Это Италия. Все друг другу помогают. Восхитительная страна».

В последнем абзаце я слегка сгустил краски, но получилось, по-моему, довольно смешно. В таком духе я мог бы продолжать до бесконечности. Не стану приводить здесь все сделанные в те дни зарисовки — хочу упомянуть лишь еще об одном, крайне редком, типе. Впрочем, возможно, не столь уж редком, как кажется. Просто его трудно обнаружить. Светловолосые принцессы-разбойницы. Кстати, необязательно светловолосые, но непременно отдыхающие вдвоем. И если хотя бы одна из них блондинка, то их миссия имеет больше шансов на успех. А миссия у них есть, хотя они и не слишком распространяются на этот счет. Они обсуждают ее между собой на языке секретных кодов, понимая друг друга, как близнецы. Ни о чем больше они практически не говорят.

Это студентки. Они знакомы по колледжу или, что более вероятно, по ночной жизни студенческого городка. У них весьма скромный отпускной бюджет, но они не типичные бэкпэкеры, хотя бы потому, что у них нет рюкзака. Иначе они стали бы на них похожи. Да и спина под рюкзаком так неэлегантно потеет. К тому же они должны были привезти сюда все свои летние платья, пять пар бикини, шесть пар туфель на каблуке, жизненно необходимых в отпуске с учетом различных обстоятельств, ту дерзкую майку с оголенными плечами, хорошо сочетающуюся с парео, а также полностью укомплектованную аптечку первой помощи, оснащенную всевозможными видами водостойкой туши, тонального крема, помады, лака для ногтей, ретуширующим кремом от комариных укусов и контактными линзами.

В отличие от бэкпэкеров, они не ночуют в кемпингах или молодежных хостелах. На первые дни они каким-то загадочным образом находят себе жилье через двоюродных братьев друзей или через коучсерфинг. А дальше уже разбираются на месте, ибо поиск ночлега составляет одну из основных целей их секретной миссии.

«Не смотри сразу, Фредерика, у нас здесь субъект с волосатой грудью и слегка навеселе. Он приближается. Прямо джунгли какие-то. Он бы еще ниже брюки спустил».

Они сидят в самом дорогом кафе на площади и пьют изысканные коктейли, которые им не по карману. Они излучают коварную доступность блондинок. Две пылающие свечки, на пламя которых, чтоб обжечь крылья, мгновенно слетаются итальянские герои-любовники. Девушки это знают. Поэтому и сидят здесь. В этом заключается их миссия. Вот почему они проводят здесь каникулы.

«Ага, он уже пялится. Фредерика, он у нас на крючке. Как минимум шесть “маргарит” нам обеспечено».

Им можно только посочувствовать, этим подпрыгивающим от хлещущей через край похоти итальянцам, попадающим в ловушку. Ведь им не светит заполучить в постель этих исходящих соками любви голландских блондинок. Никакого секса. Об этом заранее условлено. В лучшем случае baci baci, но «довольно» означает «довольно». Каждый вечер бесплатные коктейли — это все, что им нужно. Ну, может быть, еще ночлег. И трехнедельное упоение вниманием поклонников.

Самый раздражающий вид туристов — это «рационализаторы», восседающие, широко расставив ноги, в кафе и с презрительным сожалением и изумлением обозревающие происходящее вокруг. Это всегда мужчины. У себя на родине они работают в сфере, где часто используется слово «эффективность». Специалисты по нескользящим пластиковым шинам или страховщики от ураганов. Они развлекаются тем, что предлагают очевидные улучшения в отношении всего, что попадается им на глаза.

«Замечательный памятник, но, по сути, обычная развалина. Куда лучше было бы поставить на его место добротную новостройку, решив заодно и проблему с отводом воды. Почему они не сыплют тертый сыр на спагетти болоньезе прямо на кухне, вместо того чтобы приносить его отдельно? Зачем ходить лишний раз туда-сюда? Эта брусчатка, конечно, забавная штука, но сколько денег тратится на техническое обслуживание? Закатали бы лучше асфальт и в ус не дули. А язык? Ты слышал, какой он неэффективный? Я не понимаю ни слова, но одно знаю наверняка: им нужна фигова туча слов, чтобы что-то сказать. Не говоря уже о том, чтобы что-то сделать».

Удивительно, почему они вообще ездят в отпуск. В любом случае не для того, чтобы из чистосердечного любопытства непредвзято взглянуть на окружающий мир и вдохновиться завораживающим разнообразием культур. Они ездят в отпуск потому, что так положено. Они делают это ради своих жен. Ради погоды, которая в порядке исключения не нуждается в улучшении. Но в первую очередь затем, чтобы убедиться в своей правоте (в которой, в общем-то, они и не сомневались), а также прийти к в высшей степени утешительному заключению, что в Голландии все устроено гораздо лучше.

В «камуфлирующихся туристах», любой ценой стремящихся избежать того, чтобы их приняли за туристов, — в Венеции миссия абсолютно безнадежная — я узнавал себя молодого.

— Быстро спрячь карту города в карман! Чем ты, черт возьми, занят? Все тебя видят.

— Просто хотел посмотреть, куда нам идти.

— Тогда, ради бога, сделай это вон в том темном портике.

И еще там встречаются «хороняки», голландские туристы, которые всю дорогу страшно боятся быть облапошенными или ограбленными. Даже когда просто заказывают чашку кофе на террасе. Ведь этим итальянцам ничего не стоит насчитать за нее целый евро и двадцать центов, а затем принести микроскопическую, даже до половины не наполненную чашку. Но это еще не все. В меню у стойки бара кофе предлагается за один евро. При этом с каменным выражением лица вам втолковывается, что цена кофе, заказанного в баре, отличается от цен при обслуживании за столиком. Какое коварство! Кофе-то тот же самый! Вопиющая несправедливость!

«Вим! Подожди минутку, Вим. Ты что, с ума сошел? Ты чуть не зашел в этот подозрительный переулок с незастегнутой молнией на поясной сумке! А куда ты сунул путевку и дорожные чеки? В рюкзак, на всеобщее обозрение? А копию страхового полиса от ураганов? Нет, Вим, я серьезно. Мне сейчас не до шуток. Просто покажи мне копию страховки от ураганов. Тогда я, по крайней мере, смогу немного расслабиться. У меня, между прочим, тоже отпуск. Только не говори, что оставил ее без присмотра в гостинице. Вим!»

Когда они покупают мороженое, им приходится, лежа на спине, освобождать друг друга от оков, дабы получить доступ к ключу у нее в рюкзаке, которым она должна открыть его рюкзак, где спрятан кошелек на молнии для мелочи. Мороженое само по себе тоже чревато опасностями.

«Проси только молочное, Вим. И только в упаковке. Вдруг в него попала вода, причем прямо из-под крана? Ты же знаешь, какие они здесь. А у меня нет ни малейшего желания репатриировать тебя в раздолбанном иностранном катафалке с нашей путевкой и дорожными чеками».

У меня в запасе был еще целый легион типажей. Наверное, с читателя уже довольно. Ну хорошо, напоследок еще один тип. Уникальный. Под названием «рациональные ботаники». Таких и на родине-то днем с огнем не сыщешь. Они нечасто выходят на улицу, ибо считают прогулки пустой тратой времени, как, впрочем, и большинство прочих привычных занятий, естественных для обычных людей. Еда, по их мнению, — это неэффективный способ получения топлива, сон — вынужденное пребывание в режиме офлайн, наведение порядка — всего лишь перестановка предметов с места на место, уборка — разведение грязи. Отпуск — это нечто сродни Рамадану, когда в течение заранее установленного периода вы добровольно отказываетесь от удовлетворения насущных потребностей, таких как сверхскоростное подключение к интернету, чтобы погрузиться в почти невыносимую медлительность редких сигналов вайфая, и радуетесь, когда этот отпуск наконец заканчивается.

Если удастся их заприметить, то стоит напрячь все свое внимание, дабы не упустить из виду. Они передвигаются с легкостью, резко контрастирующей с их внешним видом, который никак нельзя назвать сногсшибательным. Чаще всего они появляются парами, а иногда путешествуют группками из трех-четырех человек. Это студенты архитектурного факультета Делфтского университета или историки из Амстердамского. Они похожи друг на друга. У них землистого цвета кожа, как у всех, кто редко бывает на воздухе. Они носят бесформенные майки и шорты с преобладанием оттенков серого, стоптанные кроссовки с серыми носками. Вместе они функционируют как хорошо отлаженный механизм. Эффективно и целеустремленно они отрабатывают свои каникулы. Им никто не нужен и ничто не нужно, они понимают друг друга с полуслова.

— Площадь Сан-Марко. Давай озвучь, Рис. Или у тебя здесь нет связи?

— Кафе «Лавена» — три звезды, кафе «Флориан» — две, «Квадри» — две, закусочная «Ал Тодаро» — две с половиной, «Ал Кампаниле» — три с половиной.

Не мешкая ни секунды и даже не оглядевшись вокруг, они размещаются на террасе кафе, получившего высшую оценку на их любимом сайте отзывов. Таким образом, даже во время вынужденного отдыха они не тратят драгоценное время на пребывание в некачественных заведениях.

Никаких особых чувств к Италии они не питают. Пицца из голландского супермаркета им больше по вкусу. Возникает вопрос: зачем они вообще сюда приехали? По их собственному представлению, они вполне могли бы остаться и дома. Но раз уж они здесь, то отрабатывают свой отдых максимально организованно, отчего получают даже определенное удовольствие.

И от итальянских девушек с их бронзовыми оленьими бедрами. Впрочем, смотреть на которых у них не хватает духу. И хотя именно девушки были истинной причиной их путешествия, они никогда не обсуждают их между собой.

Единственная улица Венеции, хоть чем-то напоминающая улицу с ярко выраженным сквозным направлением, магазинами и настоящим «Макдоналдсом», — Страда Нова — была фактически заблокирована. Там собралась демонстрация. Около сорока протестующих развернули транспаранты, вокруг которых толпились сотни туристов, фотографировавших сие поистине итальянское зрелище. Демонстранты выражали поддержку крайне правым группировкам, выступавшим за большую автономию региона Венето.

Меня всегда удивляли люди, уверовавшие в то, что стоит им подать голос, как реально существующие проблемы сами собой разрешатся. Рецепт успеха ищется ими в процессе принятия решений, в то время как, на мой взгляд, он скрыт в их содержании. Хотя с психологической точки зрения легко объяснить, почему люди склонны экстернализировать личные проблемы. Если удается найти того, на кого можно возложить вину за собственные невзгоды, то считайте, что вопрос наполовину снят.

На транспарантах и раздаваемых листовках перечислялись стандартные козлы отпущения: правительство в Риме, европейские технократы в Брюсселе и цунами иностранцев, спровоцированное этими же проворовавшимися политиканами. Под иностранцами подразумевались не туристы, которые фотографировали протест и как участники неконтролируемо разраставшегося нашествия и вправду образовывали цунами, захлестнувшее город и погружающее его в лагуну. То были состоятельные иностранцы, а значит, по определению, не плохие. Мнящие себя обездоленными обвиняют еще более обездоленных в своих злоключениях. Слабые, как правило, целятся в слабейших. И тот факт, что в Венеции почти нет беженцев или иных африканских иммигрантов, не служит препятствием для того, чтобы считать их источником всех зол. Ведь известно, что со своей гнусной, порождающей терроризм религией, с ленью, сжирающей причитающиеся нам пособия, и с чудовищных размеров гениталиями, эти ходячие тестостероны наводнили старый континент и ни в грош не ставят наши нормы и ценности. Это же очевидно. Редкие чернокожие в городе — это очередной типичный заговор левых СМИ, отказывающихся называть проблемы своими именами. Не надо морочить нам голову.

Я подумал было вступить с демонстрантами в дискуссию и настоять на том, что иммигранты из Африки — это не проблема, а решение. Было бы их здесь побольше, они бы наполнили этот старый, обезлюдевший, мертвый город свежей теплой кровью. При наличии значительной группы африканского населения на улицах возникла бы потребность в пекарнях, овощных лавках и магазинах, продающих не только мигающие огоньками пластмассовые гондолы и аутентичные карнавальные маски китайского производства. Им бы понадобились одежда, мебель, кастрюли и сковородки; время от времени им бы хотелось заглядывать в парикмахерскую. В тихие переулки вернулись бы жужжание пил, швейных машинок и удары молотков. Таким образом, они бы переломили туристическую монокультуру и восстановили экономическое разнообразие. Возможно, по ночам на улицах даже стали бы появляться люди. Впрочем, об этом лучше помалкивать, ибо ничто так не устрашает пугливых белых людей, как темнокожие ночью. Демонстранты тут же мне возразили бы, что при подобном раскладе разбегутся все туристы. А я бы, в свою очередь, поспешил их заверить, что это будет для города благословением. Демонстранты бы осмеяли меня и заявили, что все здания, купленные за астрономические суммы, чтобы переоборудовать их в «бед энд брекфаст», резко упали бы в цене. Я же, празднуя триумф, указал бы им на то, что рост цен на жилье — одна из главных причин, по которой простые честные итальянцы массово покинули город.

Но я этого не сделал. Мысленно я уже одержал в этом споре победу, которую не хотелось ставить на кон строптивой реальности. Впрочем, особого желания полемизировать демонстранты не выказывали. Им вполне хватало осознания собственной правоты.

«Станем хозяевами в своем доме! — скандировали протестующие. — Сделаем Венецию снова великой». В глубине души они мечтали о восстановлении славной Серениссимы[5], владычице мировых океанов, управляемой непреклонными дожами. В ту пору венецианцы еще осознавали свое предназначение. Негров не было и в помине, а мусульмане были беспощадно сокрушены во время битвы при Лепанто. Оглянитесь вокруг, сколько богатств принесла нам республика. Город по-прежнему живет за счет своего блестящего прошлого, в которое ныне можно торговать входными билетами и получать барыши от продажи бесчисленных капучино, мороженого и пиццы.

Сепаратизм проистекает из ностальгии по лучшим временам — неважно, были такие времена на самом деле или нет. Заманчиво думать, что решение сегодняшних проблем заключается в том, чтобы перевести назад стрелки часов, к тому моменту, когда этих проблем не существовало. Сей манок правого популизма, по сути, носит ностальгический характер. Сеются, нагнетаются и раздуваются страхи и недовольство, чтобы в итоге презентовать нам в качестве панацеи идиллическое и идеализированное прошлое. Мы снова должны запереть границы, восстановить нашу любимую старую валюту, звонить в колокола, закрыть мечети, возродить военную обязанность, распевать гимн, достать с чердака и отполировать до блеска забытую благопристойность, превратив ее в сияющий маяк во мраке ночи.

Тот факт, что это ностальгическое послание вызывает массовый резонанс по всей Европе, — плохой знак. Если значительная и растущая часть населения готова уверовать в то, что прежде все было лучше, то мы можем с полным основанием говорить о дряхлом и выбившемся из сил континенте, который, подобно старику, глядящему перед собой в пустоту, ничего больше не ожидает от будущего и горюет о прошлом, когда зимы были зимами, а лета длились бесконечно. Лучшего доказательства для утверждения, что Европа стала пленницей собственного прошлого, не привести. Однако, когда Абендланд, вечерняя страна, чахнет от тоски по яркому полуденному солнцу, ностальгия оказывается бесполезной.

— Хочу кое-что тебе показать, — сказала Клио. Она уже больше часа распаковывала свои книги по искусству, обходясь без моей помощи, ибо нужно было защитить диссертацию по истории искусств, чтобы разобраться в ее системе расстановки книг; к тому же, перед тем как положить каждую книгу на единственное правильное место в своей библиотеке, она основательно ее пролистывала. Сейчас у нее в руках был увесистый классический труд в обложке мыльно-зеленого цвета, безмерно ее интересовавший. С открытым фолиантом на коленях она уселась на диване из «Икеи», который мы прихватили с собой из Генуи, чтобы на первых порах у нас была хоть какая-то мебель.

— Что это?

— Больдини.

Теперь, когда я об этом пишу, поясню, что речь шла о каталоге шедевров итальянского импрессиониста Джованни Больдини, родившегося в Ферраре в 1842 году, умершего в Париже в 1931-м и считающегося лучшим художником Прекрасной эпохи, — в качестве зацепки для памяти на случай, если мне захочется использовать этот эпизод в романе, а отнюдь не для того, чтобы у читателя сложилось впечатление, будто на момент описываемых событий я имел хоть малейшее представление о том, кто такой Больдини.

— Он гений, — сказала Клио. — Вот смотри: Венеция.

Она указала на картину с изображением лагуны. Широкая неспокойная вода. Вдалеке, на набережной, маячат расплывчатые контуры палаццо, словно призраки из далекого прошлого. По воде разбросаны гребные лодки с навесами для легкомысленных увеселительных прогулок, гондолы, а также, возможно, хотя маловероятно, одинокие рыбаки. Эту идиллию безжалостной черной диагональю пронзает форштевень громадного парохода. Весь корабль целиком никак не мог уместиться на холсте. Его острый нос разрывает дневную грезу на мелкие кусочки.

— 1899 год, — сказала Клио. — Или вот эта. Взгляни. Гранд-канал. 1895 год.

Продолговатый городской пейзаж в горизонтальном формате. На переднем плане — снова зеркальная вода, откуда открывается вид на ряд величественных зданий по всей ширине полотна. Шпили игриво взвиваются над крышами, ритмически гармонируя с вертикальными линиями мачт старых катеров на правой стороне набережной. Купола пышных церквей напоминают о былой роскоши. Две чайки почти касаются воды. Две другие — в верхнем левом углу картины — взметнулись высоко в небо. Под ними вдалеке отражаются в воде очертания гондолы. В самом центре, прямо напротив высокого здания, похожего на собор, помпезно пришвартовались два черных как смоль парохода. Разбухшие облака белого пара загораживают вид на город. Шлейф грязного черного дыма из трубы оставил на небе черное пятно. Весь городской пейзаж обезображен.

— Или вот эта, — сказала Клио. — Пожалуй, лучшая его работа. Образец раннего творчества, 1887 года, как здесь написано. Но по-моему, как раз позднего. Под незатейливым названием «Корабли в Венеции». Узнаёшь, где это? Белая церковь посередине похожа на церковь Джезуати на канале Джудекка, возле остановки вапоретто «Дзаттере». Представляешь себе? Нет, если идти по Рио Фоскарини мимо Галереи, но не в направлении Гранд-канала, где мы всегда садимся на вапоретто, а в противоположную сторону. А потом, у самой воды, повернуть направо. Думаю, это она. Если на картине и вправду изображена эта церковь, в чем я почти уверена, то Больдини писал ее с воды. Такое впечатление, что свой мольберт он установил прямо в лодке, которую болтает из стороны в сторону, видишь? Здесь все вкривь и вкось, как на фотографии, сделанной из покачивающейся на волнах гондолы. Чистая иллюзия, а точнее, желаемый эффект. Ведь художник, в отличие от фотографа, даже катаясь на американских горках, способен создать прямое, идеально ровное, неподвижное изображение, если захочет.

— Он стремится вызвать у зрителя иллюзию, что находится в лодке, — сказал я.

— Молодец, Илья. Иллюзию зыбкости. Он лишает нас опоры. Будто земля ускользает у нас из-под ног. Но смотри, что он творит потом. Бам!

Я не мог подобрать лучшего восклицания для описания громадного черно-ржаво-коричневого пятна — клубка кораблей в центре картины. Невозможно было даже сказать, сколько их. Сплетение корпусов, носов и кормовых оконечностей. Из трубы валит черный дым. Вот этот сгусток сажи, стали, мазута и ржавчины скрывает от нашего взора практически всю церковь, которую с таким знанием дела идентифицировала Клио, и остальную часть феерического городского пейзажа.

— Это почти абстракция, — сказала Клио. — Или что-то похожее на гигантского черного паука, пожирающего город. Что это значит, Илья? Сейчас я тебе расскажу, что это значит. Приглядись. Конечно, здесь видна игра контрастов между черным и белым цветами волн, зданий и церкви, которые так занимали Больдини как живописца. Но помимо всего прочего, это пророческое полотно. На этой и других картинах, которые я тебе показала, Больдини разбивает вдребезги мечту о безмятежном, идиллическом старом городе. В ней находит свое выражение трагическое предчувствие смерти города.

Я был впечатлен. Мне хотелось ее поцеловать, но лекция по искусству еще не закончилась.

— Интересно сравнить эти венецианские пейзажи с работами, которые Больдини делает в Париже. Он изображает статный, невозмутимый, самоуверенный Париж, кардинально отличающийся от смятенных и тревожных сновидений о Венеции. Кристальную гармонию его видения Венеции расстраивает современность. Громадные черные новомодные корабли, подобные сегодняшним круизным лайнерам, точно всадники Апокалипсиса, рокочущие, пыхтящие и дымящие посланники из приближающегося будущего, они нарушают красоту и повергают в прах мечту, пронзая ее как мыльный пузырь. Здесь, в Венеции, уже более века тому назад Больдини разглядел трагедию хрупкого города, процветающего благодаря своей истории и не справляющегося с натиском современности. Город, проигрывающий у завтрашнего дня. Вот о чем картины Больдини.

Даже если бы я не слушал, то, затаив дыхание, согласился бы со всем, что она говорила. Я ловил каждое слово, исходящее из ее уст, не потому, что меня так уж интересовали ее размышления, — меня захлестнули волны ее речей, и я, как утопающий, не видел и не желал ничего, кроме нежно-розового спасательного круга ее губ. Она была неотразима, когда читала лекции. Все серьезно рассуждающие люди красивы, но, когда Клио с жаром начинала проповедовать предмет своей страсти, от нее невозможно было оторвать взор. Возбуждение, с которым она вещала, отражалось в блеске темных глаз и наэлектризовывало все ее стройное подвижное тело. Под музыку собственных мыслей она наслаждалась моментом в танце решительно жестикулирующих рук. Прошу прощения за пафос, но терпению моему пришел конец, и моя рука очутилась у нее на бедре, а точнее на ягодицах, забралась под линялую рабочую майку, где в счастливом теплом море лета плавали ее мягкие обнаженные груди.

Обычно это был деликатный момент, когда я ждал едва заметной реакции ее тела, по которой определял, можно ли мне продолжать начатое или нет; решающая доля секунды, множеством разных способов способная оказаться фатальной; однако не успел я удивиться отсутствию препятствий на своем пути, как она склонилась надо мной и принялась пылко меня целовать своими нежно-розовыми устами, которые так много знали, с присущими ей аристократизмом, стилем, утонченностью, шармом и мастерством. Одним махом мы преодолели обычную возню с лямками, пуговицами и молниями. Она толкнула меня на диванные подушки, ухватила рукой мой член, посмотрела на меня и медленно, почти робко на него опустилась. Я поместился в ней, как палец взрослого в детском кулачке. И застонал. Она не издавала ни звука. Скинув майку и выпрямив спину, она молча, в тягучем ритме танго поехала на мне верхом. Она была маленькой и хрупкой, как нимфа, отдавшая себя в лесу пьяному сатиру, и в то же время исполненной чувства превосходства незамужней графиней, с улыбкой осознающей, что с меня довольно будет и толики ее безграничной рафинированности. Наблюдая, как неподражаемо тает у меня на коленях ее неприступность, я задавался вопросом, чем заслужил такую женщину, ни секунды не теша себя иллюзией, что на этот вопрос существует ответ. Мир несправедлив, но проникнут непостижимой добротой. Она вздрогнула, как будто подумала о том же, и только теперь застонала. Ее оргазм длился целых два столетия или по меньшей мере секунд двадцать. Словно раненый зверек, она упала в мои объятия. Она нежно меня целовала, и, пока я гладил ее по спине, утешая в этом безмерном блаженстве, моя любовь к ней мощными толчками изверглась в ее пульсирующее нутро.

На этом этапе повествования возникло некоторое осложнение в виде появления двух джентльменов. Обоих звали Марко. Они прибыли из Амстердама, притом один из них и вправду был коренным амстердамцем. Другой Марко, итальянец, родившийся неподалеку от Венеции, десять лет назад переехал в Амстердам, город, широко субсидирующий искусство, с намерением сделать карьеру, вместо того чтобы в ожидании наследства прозябать в Италии на содержании родителей. Марко-голландец, кинорежиссер, специализировался на авторском документальном кино о художниках, получающих государственные гранты. Марко-итальянец превратился в Амстердаме в независимого кинопродюсера средней руки — так они и познакомились.

Они связались со мной уже некоторое время назад через моего голландского менеджера. Вынашивали невнятный замысел проекта, который намеревались со мной обсудить. Мой менеджер поинтересовался, не состоит ли сей расплывчатый проект в том, чтобы снять обо мне документальный фильм, но, по их мнению, нам не следовало мыслить столь прямолинейно. Прежде чем сузить проект до реалистичной отправной точки, они настоятельно предлагали оставить открытыми все варианты и запустить художественный процесс, не зацикливаясь априори на результате. Они хотели бы просто предварительно побеседовать со мной в непринужденной обстановке. Поскольку мой менеджер, в отличие от них, работал на результат, он поначалу их ко мне не пустил.

Однако, узнав из СМИ, что я переехал в Венецию, они повторно ему написали, ибо, по их теории (хотя слово «теория», возможно, звучало чересчур громко), перемена места жительства могла бы стать интригующей завязкой для дальнейших философских размышлений. В любом случае под таким углом зрения их первоначальная задумка приобретала более конкретные очертания, и мой менеджер организовал для нас встречу, предупредив меня, чтобы я не слишком обольщался на их счет и не тратил на них много времени — от силы полдня. Местом встречи было назначено кафе «Джино», прямо под моей квартирой. При этом менеджер заранее извинился за причиняемые мне неудобства.

Оба Марка ждали меня в компании на редкость благопристойной голландки по имени Грета, похожей на школьную библиотекаршу ввиду утешительного отсутствия каких бы то ни было признаков артистичной натуры, и долговязого, тощего, анахроничного хиппи с длинными черными, лезущими в глаза волосами, оказавшегося французом по имени Теофиль Зофф. Нервно моргающая Грета представилась ответственной за практическую организацию пока несуществующего проекта. На более поздней его стадии (если таковая предвидится) она собиралась подать заявку на получение насущной субсидии. Теофиль Зофф, как я и опасался, был художником, широко известным в очень эксклюзивных кругах своими короткометражными экспериментальными фильмами без сюжета и темы, сотканными по преимуществу из неидентифицируемых образов, снятых самодельной пинхол-камерой. Я не стал уточнять, что такое пинхол-камера. Несмотря на то что мы явно находились на стадии ориентации и было совершенно непонятно, какое именно кино мы собираемся делать, если вообще собираемся, Теофилю Зоффу, с его самодельной пинхол-камерой, уже было поручено поработать над отвлеченной атмосферой фильма.

— Мы европейская команда, — заявил Марко-итальянец.

Присоединившись к ним за столиком, я заказал кофе и, готовый внимать их смелым планам, весь обратился в слух. Но они молчали и с надеждой взирали на меня. Так, в безмолвном ожидании мы просидели некоторое время. Судя по всему, то был пресловутый мозговой штурм. Как бы мне ни хотелось нарушать это тонкое художественное действо, я был ограничен во времени и посему попытался несколько ускорить процесс формирования мысли, поинтересовавшись, что именно побудило их, европейскую команду, разыскать меня и с какой целью.

— Тот факт, что мы европейская команда, — сказала Грета, нервно моргнув, — облегчает подачу заявки на европейские гранты.

— С художественной точки зрения это означает лично для меня, что мы не американская и не азиатская команда, — пояснил Марко-голландец, окинув нас торжествующим взглядом.

— И что? — спросил я.

— Ну, — сказал он, — это имеет определенные последствия.

Остальные согласно кивнули.

— Какие, например? — поинтересовался я.

— Точно не знаю, — признался он. — Но на мой взгляд, это означает, что мы вправе не чувствовать себя связанными коммерческим подходом и вольны пользоваться творческой свободой, чтобы сделать то, что сами считаем важным.

— Выбор содержания должен быть мотивированным, — изрек Марко-итальянец.

— Рискуя быть неверно понятым, — сказал я, — и не желая показаться тщеславным, вынужден сообщить, что, по моим сведениям, вы собирались снять обо мне документальный фильм.

— Это одна из возможностей, — произнес Марко-итальянец.

— Из вас можно сделать все что угодно, — поддержал его Маркоголландец. — Впрочем, я вовсе не хочу вас оскорбить. Я видел ваши старые фотографии и выступления на телевидении, и, по-моему, вы изрядно похудели.

— В ближайшие дни мы собираемся непредвзято изучить разные варианты, — сказал Марко-итальянец.

— В ближайшие дни? — уточнил я.

— Самое главное на данном этапе, — вмешалась Грета, — это заручиться субсидией на исследовательскую фазу проекта.

— Hippopotame, hippopotame, — произнес Теофиль.

— Простите? — не понял я.

— Он уже в работе, — умиленно объяснил Марко-итальянец.

Откинувшись на спинку стула, Теофиль сидел лицом к стене с миниатюрным черным ящичком на коленях, из которого торчала ручка. Левой рукой он крутил эту ручку, а правой, облаченной в черную перчатку, махал вверх-вниз перед ящичком, повторяя по-французски слово «бегемот».

— С этой пинхол-камерой все приходится делать вручную, — сказал Марко-голландец. — Одной рукой он перекручивает пленку, а другой — открывает и закрывает объектив. Для этого нужна черная перчатка. А проговаривая слово «гиппопотам», он рассчитывает выдержку. Каждый бегемот — это секунда.

— Каждый бегемот — это секунда, — не веря своим ушам, повторил я.

— Фантастика, — воскликнул Теофиль. — Только посмотрите, какой свет, как фантастически он падает на эту штукатурку. Потрясающе.

— Ребята! — сказал Марко-итальянец. — Мы начали. Ура! Помоему, нас ждет успех. Увидимся завтра. Мы остановились на неделю в пансионе прямо здесь, за углом, так что завтра можем начать пораньше, если вам удобно, Илья.

Последующие дни я посвятил праздношатанию с европейской командой по Венеции, на мой взгляд ни на йоту не продвигаясь к рождению замысла потенциального документального фильма, что, впрочем, европейскую команду ничуть не тяготило. Мы посещали рекомендуемые мною достопримечательности, ели в выбранных нами с Клио ресторанах, в то время как они не выражали ни малейшего интереса к достижению какого-либо прогресса в своем начинании, например задавая мне целенаправленные вопросы о моем творчестве, личной жизни и тому подобном. На первых порах я по собственной инициативе еще делился с ними различными и, по моему скромному убеждению, небезынтересными сведениями о себе, но они, по-видимому, придерживались иного мнения, так что очень скоро я прекратил свои монологи. Их представление о художественном процессе, судя по всему, заключалось в затяжной, гастрономически подпитываемой бесцельности. Единственным, кто работал, был Теофиль Зофф, который в самых неожиданных местах беспрестанно считал бегемотов. У предполагаемого режиссера, Марко-голландца, который по совместительству был еще и предполагаемым оператором воображаемого документального кино, даже камеры при себе не было. Весь его труд по сбору профессионального киноматериала сводился к тому, что он эпизодически фотографировал камерой смартфона гондолы. Впрочем, моих надиктованных излияний он тоже не записывал. Он даже на них не реагировал. Просто глубокомысленно смотрел вдаль, как если бы я, будущий герой фильма, только и делал, что препятствовал его широким кинематографическим замыслам, а не помогал их материализовать.

Через несколько дней они мне надоели. Сославшись на неотложные дела, я сказал, что, увы, не смогу разделить с ними вечернюю трапезу. Мы с Клио отправились в невзрачный ресторанчик в другом конце города, чтобы обсудить ситуацию. Я признался, что, безусловно, страшно польщен тем фактом, что обо мне хотят снять документальный фильм, но не питаю доверия к этой чересчур европейской команде. Я спросил ее совета, как избавиться от них элегантным, но эффективным способом.

К моему удивлению, она не поддержала моего намерения.

— Но ты же их видела? — сказал я. — Неужели полагаешь, что они способны на нечто толковое?

— Не думаю, — ответила Клио. — Но ведь они получили грант?

— Пока нет.

— Но они собираются подать на него заявку. И вполне вероятно, им его выделят.

— Если бы у них еще была вразумительная концепция, — сказал я, — но в том-то и беда…

— Тогда мы сами должны ее придумать.

— А потом? Я не верю в их способности превратить хорошую концепцию в хороший фильм.

— Это неважно, — парировала Клио. — Главное — есть грант.

— У тебя наготове типичная итальянская хитрость, чтобы оттяпать у государства денег?

— Нет. Послушай, — сказала она, — как тебе, к примеру, такой план?

— Слушаю.

— Не перебивай.

— Я просто сказал, что слушаю.

— Тогда слушай. Хорошо. Рассказываю. Ты слушаешь?

Я промолчал.

— Что, по-твоему, является основной характеристикой современной Венеции? Массовый туризм. Столь экстремально, как здесь, он, наверное, нигде не набирает обороты, притом что это относительно новый и влиятельный феномен, обременяющий всю Италию и большую часть Европы. Мне кажется, эта тема может стать интересным или, по крайней мере, субсидируемым сюжетом для документального фильма.

— А при чем тут я?

— Ты живешь в Венеции. И можешь об этом судить. А если они непременно захотят увязать эту тему с твоим творчеством, то и здесь можно все устроить.

— Каким образом?

— Сделай вид, что собираешься написать о туризме книгу. Кстати, отнюдь не плохая мысль.

— Роман о туризме.

— Ты же недавно писал о туристах? — спросила она.

— Газетные очерки, — сказал я.

— Но тебя интересует эта тема.

— Да. Только я пока не совсем понимаю, какая мне польза от сотрудничества с этими киношниками.

— Предложи им сделать фильм о подготовительной работе к твоей новой книге о туризме. У них будет ясная концепция, а у тебя — возможность работать над книгой благодаря полученным ими грантам.

— Неплохо, Клио. Но тогда мне действительно придется написать эту книгу.

— Совсем не обязательно, — сказала она, — но, по-моему, тебе захочется ее написать.

— Возможно. По крайней мере, я уже вижу, как расскажу об этой съемочной группе. Уж я основательно разовью эту тему.

— Если фильм будет снят, — сказала она, — получится любопытный диптих: роман, рассказывающий о создании фильма, отображающего процесс написания романа.

— А если фильм потерпит фиаско, то я об этом тоже напишу, как о метафоре неспособности современной Европы воплотить хотя бы мечту о тени былого творческого плодородия.

— В любом случае ты сможешь совершать оплаченные грантом поездки для своего исследования.

— Знаешь, Клио, ты просто выдающаяся муза.

Они тотчас пришли в восторг от нашего плана, которому, впрочем, не пришлось конкурировать с иными, реально существующими, планами. Они попросили меня подробнее описать ракурс предполагаемого романа и фильма о туризме.

— Туристы — это всегда не мы, — начал я. — Мы — путешественники. Мы тщательно выбираем нетуристические направления, но ввиду отсутствия таковых и невозможности избежать туристов львиную долю отпуска губим на то, что неустанно раздражаемся. В чем именно туристы отличаются от нас, не совсем понятно, но то, что между ними и нами существует принципиальная разница, нам совершенно очевидно. Для нас это вопрос экзистенциального значения, затрагивающий нашу идентичность.

Они носят шорты и шлепки, мы — нет. А если и носим, то исключительно потому, что, по нашим наблюдениям, так поступают и местные жители. Они лежат на пляже и оттягиваются в коктейль-барах, мы же посещаем местную церковь, предпочитая какое-нибудь замызганное кафе рядом с бензоколонкой с шаткими плетеными стульями и несвежими скатертями, ибо именно там околачиваются трое местных пенсионеров-алкоголиков. Нас влечет культура, а они приезжают ради солнца, моря, выпивки и секса. А если оказывается, что все туристы вдруг начинают проявлять интерес к культуре и валом валят в Колизей или на руины древних Дельф, то мы корректируем наши предпочтения и враз смекаем, что подлинный Рим и подлинная Греция не имеют ничего общего с этими цирковыми аттракционами и что постигнуть аутентичную культуру можно, лишь посидев на безлюдной площади ничем не примечательной окрестной деревушки.

Вспомните знаменитый парадокс лжеца. Критянин Эпименид утверждал, что все критяне — лжецы. Парадокс неразрешим, ибо сам высказывающийся о группе является ее представителем, а значит, сказанная им фраза распространяется и на него, заставляя усомниться в ее истинности. То же самое применимо и к нам, когда мы, путешествуя за границу, утверждаем, что все туристы ужасны.

Меня занимает экзистенциальный парадокс, заключающийся в том, что никто не хочет называть себя тем, кем с рьяной охотой предпочитает быть в свободное время. Меня также интригуют предпочтения туристов. Почему всем невтерпеж увидеть «Мону Лизу» в оригинале? Ну в самом деле. Каждый из нас мечтает лицезреть «Мону Лизу» собственными глазами. Повсеместно установленные в Лувре указатели нацелены на то, чтобы вы как можно скорее очутились аккурат перед «Моной Лизой», не отвлекаясь на прочие музейные экспонаты. Уже один этот факт должен послужить вам сигналом к тому, чтобы проигнорировать «Мону Лизу» как чересчур туристическую достопримечательность, не так ли? Мы жаждем увидеть эту картину не потому, что она красивая. «Красота» не является критерием. Другие работы Леонардо да Винчи интереснее и ярче. Когда же вы наконец оказываетесь перед вожделенным оригиналом «Моны Лизы», вы даже не в состоянии его рассмотреть. Вам мешают другие туристы. Вдобавок картина защищена зеленым пуленепробиваемым стеклом толщиной один сантиметр. Репродукции в этом плане предпочтительнее.

Некоторое время назад в Италии проводилась великолепная выставка, посвященная творчеству Караваджо. Со всего мира были привезены превосходные репродукции, напечатанные с высочайшим разрешением и оборудованные задней подсветкой. Если бы речь шла о красоте, о неподдельном интересе к изображению, об изучении творчества художника и исторического периода, в котором он творил, лучшей выставки придумать было бы невозможно. Но, увы, на нее никто не ходил. Так что дело вовсе не в красоте.

Дело в опыте живого восприятия «Моны Лизы». В том, что Вальтер Беньямин называл художественной аурой. Не столько в самом произведении искусства, сколько в ощущении близости к нему, желательно скрепленной фотографией или селфи. Посещение «Моны Лизы» в Лувре не приносит эстетического наслаждения или глубокого понимания, не вызывает ярких эмоциональных переживаний — лишь чувство досады по поводу присутствия других туристов. На сделанную вами фотографию картины вы больше никогда не взглянете. Так что дело и не в фотографии. Единственное наше желание — это иллюзия кратковременного присвоения известного произведения искусства через личное присутствие. Тогда мы можем вычеркнуть его из нашего списка. Тогда мы можем сказать: мы его видели.

Наполовину итальянец и житель Венеции, я восприимчив к последствиям туризма в принимающей стране. Несмотря на то что туризм — это бизнес-модель или, по крайней мере, таковой задуман и многие туристические направления лишены альтернативных источников доходов, он чинит неудобства, наносит ущерб и представляет собой крайне проблематичное явление для местного населения. В Амстердаме, кстати, происходит то же самое. Город сдается на милость туризму, продает свою душу. Пока туристы рыщут в поисках аутентичного опыта, их массовое присутствие вызывает потерю аутентичности, которой они так жаждут. Либо эта аутентичность не совсем аутентичным образом специально для них создается. Туризм разрушает то, что его порождает. Во всей своей трагичности это, на мой взгляд, чрезвычайно захватывающий феномен.

Туризм существовал всегда, однако массовый туризм — явление новое, примета нашего времени. Моим родителям было восемнадцать, когда они впервые отправились на велосипедную прогулку за границу, к тройному пограничному стыку. В двадцать два они впервые увидели Париж. Земной шар был тогда еще на диво большим. Всего одно поколение назад. Бюджетные авиакомпании изменили мир. Сегодня все направления приблизились на расстояние одного-единственного перелета, доступного любому плебею. Эта тенденция подкрепляется прочими современными достижениями, такими как устойчивое увеличение у нас свободного времени.

В итоге люди больше не связывают собственную идентичность исключительно с родом своей деятельности, как это было до недавних пор, а все чаще и с тем, как они проводят отпуск. Прежде отпуск был синонимом отдыха. Ныне это неотложный способ саморекламы. Времена, когда мы считали отпуск периодом праздности и расслабления, прошли. Теперь, пускаясь в путь, мы ищем уникальные, аутентичные впечатления. При этом все остальные, пребывающие в том же поиске, являются досадными помехами на нашем пути, ибо их присутствие разрушает аутентичность и уникальность нашего опыта.

Мысль о том, что подобное стремление нас обогащает, лежит в основе нашей индивидуальности. Считается, что особенные дела делают нас особенными. Отпуск превращается в соревнование. Мы состязаемся с друзьями и коллегами в том, кто способен расширить личный список достижений наиболее уникальными и аутентичными впечатления. Бурное развитие социальных сетей лишь добавляет масла в огонь. Ваша самобытность определяется селфи, которыми вы делитесь, а селфи в экзотических уголках планеты отражаются на вашей популярности. Посчитайте, сколько фотографий с места работы и сколько на зависть праздных моментов досуга размещают в «Фейсбуке» ваши так называемые друзья, а затем ответьте себе на вопрос: что они считают наиболее важным для построения собственного имиджа?[6]

Туризм, пожалуй, самое заметное последствие глобализации. Расстояние больше никого не защищает. В то время как захолустье темных континентов становится жертвой неоколониализма нашего оснащенного рюкзаком и фотоаппаратом любопытства, старушка Европа наводняется визитерами из новых мировых держав Азии и Америки. Последнее интересует меня особенно живо, ибо ставит нас перед фактом меняющихся международных отношений и заставляет задуматься о нашей европейской идентичности.

Европа предлагает миру свое прошлое. По мере того как старый континент по всем фронтам теряет влияние на мировой арене, у него, возможно, и нет иного выбора, кроме как торговать прошлым. Государства, стоявшие у истоков европейской цивилизации, Греция и Италия, сегодня практически полностью существуют за счет эксплуатации былого величия. Не будь туризма, они бы скатились до уровня стран третьего мира. Напрашивается вопрос: не уготована ли всей Европе участь такого рода?

Туризм образует неловкий контраст с другой формой миграции, которая является результатом глобализации и которую мы безоговорочно считаем проблематичной. Сколь гостеприимно мы открываем границы для иностранцев, приезжающих к нам тратить деньги, столь не по-дружески мы отгораживаемся от тех, кто хотел бы их заработать. Вдобавок обе формы миграции досадным образом взаимодействуют друг с другом. Туристы, отдыхающие на Средиземном море, по сути, купаются в братской могиле. Основной причиной, по которой в 2015 году греческие власти в срочном порядке стремились разрешить кризис с беженцами, заключалась в том, что присутствие беженцев на пляжах отпугивало туристов.

Завершая изложение своей навязчивой идеи, я хотел бы только добавить, что туризм затрагивает темы, неизменно возбуждающие мой интерес, о чем можно судить по всем моим книгам; я имею в виду призрачную грань между настоящим и искусственным, фактом и вымыслом, реальностью и фантазией, которая становится все более расплывчатой, поскольку предприниматели, желающие заработать на туристах, действуют, исходя из ожиданий и предрассудков иностранных гостей, сознательно создавая фантом искомой ими аутентичности. Феномен туризма представляет собой предельную проблематизацию и без того проблематичной концепции аутентичности.

— Я почти готова предложить вам написать заявку на грант, — нервно моргая, сказала Грета.

— Я бы не посмел отнимать у вас работу, — ответил я. — Уверен, что у вас это получится лучше, чем у меня. Но я рад, что наметил контуры подходящей отправной точки.

— Если я правильно понимаю, — уточнил Марко-итальянец, — фильм будет в основном состоять из интервью с туристами и местным населением Италии.

— Италию, безусловно, никак нельзя обойти вниманием, — сказал я, — но я бы, если позволит финансирование, разумеется, хотел посетить и другие части света.

— Мне особенно понравился последний пункт, который вы упомянули, — заметил Марко-голландец. — О расплывчатой грани между настоящим и искусственным. Эта мысль прекрасно характеризует ваше творчество. В кинематографическом плане здесь тоже, думаю, есть где развернуться. Какие локации для съемок у вас на примете?

— Для начала, безусловно, Лас-Вегас, — сказал я. — Вот этот Гранд-канал прямо перед вами воссоздан там на восьмом этаже отеля, в комплекте с гондолами и потолочным освещением, имитирующим итальянское солнце и звездное небо. Эта фальшивая Венеция, в сущности, является усовершенствованной версией того, что вы видите здесь. Если подлинная — историческая — Венеция тоже превратилась в луна-парк, то не лучше ли сразу отправиться в новую Венецию, изначально задуманную в качестве таковой. Вместо этих непрактичных, хрупких и безнадежно охраняемых исторических палаццо, примыкающих к Гранд-каналу, набережная его двойника в Лас-Вегасе оборудована магазинами, барами, ресторанами и всем, что только угодно прямодушному туристу. Мост Риальто, говорят, даже оснащен эскалаторами. А когда надоест Венеция, можно перебраться в соседний отель, где реконструирован Древний Египет. Мне хотелось бы это увидеть. Там нам нужно снимать.

— Заметано, — воскликнул Марко-голландец. — Лас-Вегас — отличный вариант. Что еще?

— По-моему, в Японии построили что-то похожее на Нидерланды, — вспомнил Марко-итальянец.

— Мне кажется, неудавшаяся подделка еще интереснее, — сказал я. — Я слышал, что где-то в Китае для туристов скопировали центр Парижа с Эйфелевой башней и Триумфальной аркой в натуральную величину, но там ни души.

Они принялись гуглить китайский Париж в телефонах.

— Тяньдучэн, — сказал Марко-итальянец, — в провинции Чжэцзян. Смотрите, вот фотографии. Я когда-то уже на них натыкался. Заброшенный город-призрак. Постапокалиптический Париж посреди беспросветной китайской пыльной пустоши.

— Очень фотогенично, — сказал Марко-голландец. — Мы непременно должны туда поехать.

— Можно поискать двусмысленность иного рода, — предложил я. — Во время отпуска в Индии мои друзья попали в городок на берегу моря. Пури, если мне не изменяет память. Или что-то в этом роде. Там находится известный храм, в котором они мечтали побывать. Но оказалось, что храм наводнен ищущими просветления европейцами в цветных одеждах, в то время как индусы в спортивных шортах и футболках Nike отдыхают на пляже. Ну и в какую сторону прикажете смотреть? Понимаете, о чем я? Где он, аутентичный опыт?

— По-моему, весьма кинематографично, — одобрил Марко-голландец. — Грета, ты записываешь?

— А как вы относитесь к трущобному туризму? — спросил Марко-итальянец.

— Что это? — уточнил Марко-голландец. — Посещение бедных районов?

— Верно, — сказал Марко-итальянец, — туристы отправляются в трущобы и фавелы, чтобы проникнуться ощущением крайней нищеты. Я когда-то проводил исследование на эту тему. Само явление не ново. Еще в девятнадцатом веке английская буржуазия посещала захолустные районы Лондона. С ним связано много любопытных и спорных аспектов, но с точки зрения настоящего — искусственного интересно то, что жители трущоб ныне из кожи лезут вон, чтобы сделать впечатления гостей максимально аутентичными. Известна история об американце, который в тридцатые годы прошлого столетия проводил экскурсии по китайскому кварталу в Нью-Йорке, имевшему в ту пору репутацию опасного района, управляемого гангстерами. Во время экскурсий, однако, ничего особенного не приключалось. Чтобы слегка развлечь туристов, он нанял актеров, которые стали разыгрывать на улицах потасовки. Позже к ним добавились погони и перестрелки. Туроператор сколотил на экскурсиях целое состояние.

— Потрясающе, — сказал я. — Я этого не знал.

— Об этом есть целая книга. Поищу для вас.

— А в наши дни происходит что-нибудь похожее? — спросил Марко-голландец.

— Мне известно, что организуются туры в трущобы Манилы, Рио-де-Жанейро, Йоханнесбурга и прочих городов. Но не знаю, используются ли там подобные уловки с целью приукрасить тамошние повседневные невзгоды в туристических целях.

— Вот мы и выясним, — объявил Марко-голландец, — когда туда съездим.

— Мне вспомнилась история, рассказанная подругой Клио, — сказал я. — Она отправилась в Мозамбик на работу в тамошнем приюте. Вы не представляете, сколько европейцев сейчас этим занимаются. Ведь это уникальный и аутентичный опыт. В африканских детских домах уже нет мест для волонтеров. Чтобы удовлетворить огромный спрос со стороны Запада, африканцы создают фальшивые приюты, нанимая детей из бедных семей, которые изображают там сирот. По окончании туристическо-волонтерского сезона эти дети возвращаются в свои семьи. Зачастую фальшивые приюты, где за внушительную плату европейцы могут подчистить свою совесть и получить уникальный опыт, устраиваются в непосредственной близости от идиллического песчаного пляжа.

— Едем в Мозамбик, — обрадовался Марко-голландец. — Неплохой список для начала.

— Думаю, имеет смысл по максимуму заложить в смету командировочные расходы, — подытожила Грета.

— Я тоже так думаю, — сказал я.

Пока время в гранд-отеле «Европа» тянулось, как вечер за бутылкой доброго старого вина, меня все больше интриговала мысль о том, что до сих пор проживавшая в гостинице бывшая владелица заведения не показывалась никому на глаза и никого у себя не принимала, о чем в день воскрешения фонтана вскользь упомянул мажордом. Ее невидимое присутствие приобретало в моей голове очертания великой и неодолимой тайны. Мне хотелось увидеть эту даму почтенного возраста, но было понятно, что мажордом не станет споспешествовать нашей встрече. Помнится, он обронил тогда, что она доживает свой век в первом номере, в окружении книг и произведений искусства. Для начала можно было пойти посмотреть, где именно расположен первый номер, в этом ведь нет ничего предосудительного? И уже на месте решить, постучаться в него или нет.

Я знал, что в гранд-отеле «Европа» оставалось множество не изведанных мною пространств. Что неудивительно. Заселяясь в гостиницу, вы ограничиваетесь пределами мест общего пользования, собственным номером и коридором и, как правило, не шпионите на других этажах перед закрытыми дверьми чужих номеров. Однако теперь, когда в результате столь длительного пребывания в этом отеле меня зачислили в ранг его завсегдатаев, невинная моя экскурсия выглядела бы вполне оправданной.

Я обратил внимание на то, что в нумерации комнат не прослеживалось никакой логики. Мой люкс числился под номером 17, и до сих пор я воспринимал это число как седьмой номер на первом этаже. Однако пустующий соседний люкс оказался 33-м. Рядом располагалась кладовая, за которой следовала комната 8. А напротив нее — номер 21.

Вдобавок мне было трудно ориентироваться в коридорах, ибо их петляние не отвечало моим ожиданиям, основанным на знании внешней архитектуры отеля и планировки холлов. Коридор, в котором помещался мой номер, вел вглубь восточного крыла, пролегая над библиотекой, Зеленым залом и Китайской комнатой, однако задолго до конца крыла, примерно над Зеленым залом, вдруг сворачивал под прямым углом. Затем следовал еще один крутой поворот налево, в коридор, примыкающий к лестнице на полуэтаж, недостаточно высокой, чтобы дотянуться до второго этажа. Здесь моему взору открывались крошечные, расположенные вплотную друг к дружке номера 301, 307, 308, 350, 300 и 7. Коридор вильнул вправо, к очередной лестнице. Сюда же выходил еще один коридор пошире, с золочеными панелями, устланный бирюзовым, а не красным ковром. Я решил его исследовать. Двери, множество дверей. Сколько номеров в этом отеле? По моим расчетам, я все еще находился в восточном крыле, в котором миновал десятки комнат. Преимущественно пустующих, если только их не занимали подобные старушке-владелице эксцентричные гости, не покидающие своего пристанища.

В какой-то момент я очутился в еще более роскошно декорированном коридоре. На оштукатуренном потолке висели миниатюрные хрустальные люстры. На пристенных столиках красовались бронзовые статуэтки. Двери номеров располагались на почтительном расстоянии друг от друга. Скрывающиеся за ними люксы были, по-видимому, необъятных размеров. Вполне вероятно, что и первый номер раскинулся в этом же коридоре. Бывшей владелице, ее книгам и произведениям искусства, несомненно, требовалось просторное жилье, что было ее законнейшим, по моему разумению, правом. Но на глаза мне попались лишь комнаты 49, 12, 6 и 56. Первого номера среди них я не обнаружил.

Коридор вывел меня к большому окну и французским дверям на балкон. Пребывая в полной уверенности, что нахожусь на третьем этаже, я, выйдя на балкон, буквально обомлел от испуга, поскольку оказался гораздо выше, чем ожидал. Это был пятый этаж. И отнюдь не в восточном крыле, а прямо над главным входом. Передо мной открывалась длинная, переходящая в парк подъездная аллея.

Возвращаясь по тому же коридору, я по логике вещей должен был выйти к центральной лестнице. Но не тут-то было: коридор изгибался в западном направлении. Тут я увидел лифт, старинный патерностер с чугунной решеткой. Решетка поднималась, но сам лифт был мертв. Кнопки не функционировали. Вероятно, по причине отсутствия электричества в панели. Я упоминаю об этом ради полноты картины, а не с тем, чтобы создать впечатление, будто, увлекшись приключением, я не задумываясь воспользовался бы лифтом, будь он в рабочем состоянии.

Я снова заблудился в лабиринте коридоров, комнатных дверей и лестниц. Меня поражало, что все эти коридоры на всех этих этажах были безлюдны. Я не встретил на своем пути ни одного постояльца, знакомого или горничной. Даже вездесущий мажордом здесь не промелькнул. К тому времени мне уже наскучило мое расследование. Я решил, что поищу первый номер в другой раз. Мне захотелось вернуться в свой люкс. Но сделать это было не так-то просто.

Наугад пытаясь найти дорогу обратно, в привычный мне мир, я угодил в просторное темное помещение, набитое всякой всячиной. Нащупал кнопку выключателя, хотя и был уверен в его неисправности. Но свет зажегся. Выяснилось, что я попал в импровизированный музей колониальных диковинок, в котором открыто, без всяких витрин, были выставлены африканские маски, щиты, копья, азиатские статуи Будды, чаши, горшки, черепки, сосуды, струнные инструменты, чучела экзотических птиц и даже целое проа. Эта, судя по всему, частная коллекция показалась мне мрачной и даже несколько зловещей. Я погасил свет и продолжил путь.

Исключительно по наитию я вдруг очутился на знакомой территории. Узнал свой коридор. И, признаюсь, испытал облегчение. Между тем в конце коридора, у дверей моего номера, меня поджидало привидение.

Это была французская поэтесса Альбана. Одетая в то же длинное белое платье-балахон с романтической кружевной отделкой, как и в день нашего знакомства. Интересно, что она делала в моем коридоре. Насколько мне было известно, Альбана проживала в другом крыле. Она меня караулила.

— Если ты думаешь, что я тебя искала, — сказала поэтесса, — то являешь собой очередное доказательство типично мужского эгоцентризма, причем совершенно напрасно, ибо я и так в нем всецело убеждена.

Меня удивило, что она обращалась ко мне на «ты», но я не возмутился. Я решил воспринять это как жест, приглашающий к сближению, и ответил тем же расположением. В конце концов, мы ведь были коллегами.

— Не стану отрицать, что был бы счастлив, возжелай ты моего общества, — сказал я, — но могу тебя успокоить и со всей откровенностью заявить, что никак не предполагал, что ты меня разыскиваешь. Тем не менее я чрезвычайно польщен этой абсолютно случайной встречей.

— Почему ты думаешь, что это взаимно? — спросила Альбана.

— Я отвечаю только за себя.

— Вот именно. Что и требовалось доказать. Любопытно, почему я должна проявлять хоть малейший интерес к тому, кто говорит только за себя?

— Если бы я говорил и за тебя тоже, то тебе, вероятно, вовсе не пришлось бы это по нраву.

— Вот почему меня чертовски утомляют такие мужчины, как ты, то есть, считай, мужчины в целом, — сказала она. — С вашим примитивным агонистическим настроем вы всё превращаете в игру, а потом радуетесь, как дети, одерживая победу в придуманных вами же играх. Но придется тебя разочаровать. Не стоит ожидать, что твои дешевые риторические трюки произвели на меня впечатление: уж слишком часто мне доводилось их слышать.

— Ты сделаешь мне одолжение, — сказал я, — если просветишь меня, невежду, и доходчиво объяснишь, каким же тогда образом такая женщина, как ты (то есть, считай, женщины в целом), выражает свою радость по поводу столь непредвиденной встречи, как наша.

— Для начала следует исходить из того, что такая женщина, как я, ни на секунду не унизится до жалкой фантазии о том, что такой мужчина, как ты, якобы случайно возник на пороге ее гостиничного номера.

— В таком случае, — сказал я, — mutatis mutandis[7] большой разницы между нами нет. Отсутствие фантазии у нас обоих могло бы стать благоприятной отправной точкой для прекрасной дружбы.

— Когда в присутствии женщины такие мужчины, как ты, заговаривают о дружбе, то в следующую секунду их рука оказывается у нее в трусиках. Знаю я вашу породу.

— Я бы не простил себе твоего разочарования, но, откровенно говоря, подобное отнюдь не входило в мои намерения.

— Подобное? — сказала она. — Ты называешь это «подобным»?

— Какое слово ты предпочитаешь?

— Попытка изнасилования — вот как это называется. Но не на такую напал, намотай себе это на ус, я и не подумаю сдаться тебе на милость.

— Благодарю за разъяснения, — сказал я. — Считаю своим долгом добавить, что твое предупреждение с целью удержать меня от непочтительного поведения совершенно излишне. Если хочешь, я готов торжественно пообещать, что не буду пытаться тебя изнасиловать.

— Хорошо, — сказала она, — и лучше сразу прекратить об этом фантазировать.

— Насколько в моих силах прекратить то, чего я даже не начинал, я сделаю все, лишь бы тебе угодить.

— И не надейся, что я снова появлюсь в этом коридоре, не говоря уже о том, что, изнывая от томления, постучу в дверь твоего номера. Можешь быть уверен, что этого не произойдет.

— Теперь, когда мы в целом прояснили этот вопрос, за что я тебе премного благодарен, позволь мне предложить в следующий раз поговорить о чем-нибудь другом. О поэзии, например.

— Следующего раза не будет, — отрезала Альбана.

Развернувшись, она устремилась по коридору к лестнице.

Три дня назад — или прошло уже четыре? — к концу дневной трапезы мажордом принес мне на серебряном подносе карточку. Это оказалась визитка Пательского. На обороте он вывел латинскую букву Р, подчеркнул ее, а под чертой написал французское слово venez[8]. Я улыбнулся. Я узнал это лапидарное послание-ребус, направленное однажды Вольтеру королем Пруссии Фридрихом II. Решение заключалось в том, что слово venez было записано под буквой Р, что по-французски звучит как sous P, то есть souper[9]. Пательский приглашал меня на ужин: venez souper[10].

Мне вспомнился ответ Вольтера. Я вынул одну из своих визитных карточек из отполированной до блеска серебряной визитницы, которую носил во внутреннем кармане; из второго внутреннего кармана достал ручку, отвинтил колпачок, надел его на другой конец ручки, переместил кольцо с мизинца правой руки на левую, перевернул визитку и написал на оборотной стороне: Ga. Положив послание на серебряный поднос, я попросил мажордома передать его Пательскому.

Он должен был прочитать мой ребус по-французски как G grand[11] a petit[12], то есть J’ai grand appétit[13], и понять, что я согласен принять его приглашение. Очевидно, ему не пришлось ломать голову. Он, несомненно, знал классический ответ Вольтера не хуже меня.

Когда в тот вечер я появился в ресторане, Пательский меня уже ждал. Я поспешил помешать ему подняться, пока он приветствовал меня, как самого Вольтера.

— Ваш ум считается осадной машиной, — сказал он, — если верить тому, что писал о вас Флобер. Тем более отрадно, что вы проявили великодушие и направили его на мирные цели, согласившись скрасить вечер одинокого старика.

— Что бы я ни делал, — откликнулся я, — я стараюсь сокрушать мерзость и отвечать на любезность любезностью.

Жестом он пригласил меня присесть. Он сказал, что подготовился и обнаружил, что я напрасно пытался выдать себя за итальянского gentiluomo[14] и что, вообще-то, я голландец. Я признал себя виноватым и с улыбкой попросил его не предавать сей факт широкой огласке. Он спросил меня, известно ли мне, как Вольтер характеризовал мою родину. Я не знал ответа, но подозревал, что характеристика эта была не слишком лестной. Он сказал, что все зависит от моего восприятия и что Вольтер назвал мою страну местом, где людей больше заботит стоимость фунта перца, чем парадоксы Руссо. Я сказал, что это правда и что именно из-за моей любви к парадоксам я и уехал в Италию. Я поинтересовался, откуда родом он сам.

— Из Европы, — произнес Пательский. — Я уже так долго живу в гранд-отеле «Европа», что стал считать его своим домом. Но даже если вас не устраивает подобный ответ, ответить по-другому я не могу. История моей семьи на старом континенте отмечена такими жестокостями, полна такого количества добровольных и вынужденных перемещений, что я, несомненно, дитя Европы, — это самый честный и единственно правильный ответ. Кроме того, Европа произвела меня на свет еще одним способом: меня сформировали великие европейские мыслители прошлого, которые до сих пор ежедневно составляют мне компанию.

Я признался, что мне вряд ли встречался человек, безоговорочно представляющийся европейцем. Если он гордился своей европейской идентичностью, то, значит, верил в ее существование. Я попросил Пательского ее описать.

— Вы, несомненно, знакомы с тем, как влиятельный интеллектуал Джордж Штайнер пытался сформулировать идею Европы. Он определял самобытность континента на основе пяти отличительных свойств. Первое, довольно любопытное свойство, — это повсеместное распространение кафе, рассматриваемых его пытливым умом не столько как приют для отчаявшихся, где в бездонный стакан льется терпкое забвение, сколько как место сбора интеллигенции, сговаривающейся, дискутирующей, пишущей, место, где зарождаются наиважнейшие философские теории, задающие тон в искусстве художественные течения, идеологические и эстетические революции.

— Отрадно, — сказал я, — что, опираясь на авторитет самого Штайнера, я могу расценивать свое частое посещение кафе в былые годы как выражение активной проевропейской позиции.

— Вы заметили, что Европа для Штайнера начинается лишь в девятнадцатом веке. Досократическая, платоновская и аристотелевская философии, стоицизм и эпикуреизм, неоплатонизм, святоотеческое наследие, мистицизм и куртуазная этика, возрождение, просвещение и романтизм возникли не в кафе, не говоря уже о классицизме, эллинизме, романском стиле, готике, барокко и неоклассицизме. Ориентиром Штайнеру служит буржуазная Европа, которую он самолично представляет. Размышляя о Европе, он воображает себе бульвары Парижа и Вены, а не афинскую агору или могущественные монаршие дворы. Но это нелепое замечание, недооценивающее тот факт, что Штайнер умышленно нас провоцирует и что, в сущности, он прав, когда говорит, что интеллектуальные дискуссии и обмен идеями являются неотъемлемыми признаками европейской идентичности.

— Довольно смело с вашей стороны использовать настоящее время, — сказал я.

— Но мы же сейчас тоже дискутируем, не так ли? — парировал Пательский. — Не следует строить иллюзий по поводу прошлого. Интеллектуальные дискуссии и тогда были времяпрепровождением немногих. Это не отменяет того факта, что их философские измышления оказали решающее влияние на европейское развитие. Историю Европы можно описать как историю мысли. Ни в одной другой части мира этого не происходило в таком объеме.

— Ваш анализ звучит как речь в защиту ведущей роли элиты. В наши дни в данном вопросе следует проявлять осторожность. Элита не в моде. Популисты возлагают на нее ответственность за все зло в мире.

— Так оно и есть, — сказал он. — И за все хорошее в мире — тоже. Она имеет определяющее влияние. Элита ничего не может поделать с тем, что она элита. Тот факт, что умные люди представляют собой меньшинство, не означает, что они не умнее большинства. Даже в ту пору, когда глупость большинства стараниями демагогов превращается в стандарт, истина остается на стороне умного меньшинства.

— Только какая ему от этого польза, если к нему не прислушиваются?

— Можно привести аргумент, — рассуждал он, — что угасающее влияние интеллектуальной элиты — это покушение на европейскую идентичность и предвестник ее гибели. Что, по сути, является пятым критерием Штайнера. Мы вернемся к нему позже. Во избежание путаницы предлагаю рассмотреть все пять критериев в исходном порядке.

— В таком случае напомните мне, пожалуйста, в чем заключается второй критерий.

— Вторая особенность Европы, выделенная Штайнером, состоит в наличии обжитой, освоенной природы, как бы соразмерной человеку и существенно контрастирующей с дикой и неприступной природой Азии, Америки, Африки и Австралии.

— К разочарованию романтиков.

— Дихотомия «парк — дикая природа» соответствует цивилизационному идеалу, который романтики без особого успеха стремились выдвинуть на обсуждение.

— Кто-то может возразить, — ответил я, — что вот эта самая европейская традиция по манипулированию и укрощению природы и лежит у истоков сегодняшней глобальной климатической проблематики.

— Я склонен утверждать обратное, — сказал он. — Европейская традиция состоит в том, чтобы ухаживать за природой как за садом, где человек может прогуливаться в свое удовольствие, в то время как в остальном мире природа считается враждебной. Только не поймите меня превратно. На свете есть места, где природа представляется грозным и смертельным противником человека. Там-то и следует искать тех, кто серьезно ее загрязняет, а также основных виновников климатического кризиса. В Европе же как раз, наоборот, царит готовность переломить ситуацию.

— Жаль только, что в остальном мире Европу воспринимают все менее и менее серьезно.

— Это снова возвращает нас к пятому критерию. Но давайте сперва обсудим третью характеристику, а именно — пропитанность Европы собственной историей.

— Тут и обсуждать особо нечего, — сказал я. — Это очевидная истина. Среди руин развалившихся империй европейцы, точно малые дети, играют с неразорвавшимися снарядами Первой мировой войны, обмениваются первыми поцелуями под эхо скрипичной музыки, доносящейся из звенящих бокалами салонов Вены и Зальцбурга, венчаются в отреставрированных городских дворцах под потолочной росписью во славу былых побед, отправляют в гимназии своих отпрысков изучать греческий и латинский, живут в окружении сокровищ искусства, с причитаниями впиваясь в традиции прошлого, а под конец в средневековом соборе служится литургия тысячелетней давности и их хоронят в земле, насыщенной именами куда значительнее их собственных. Европа тонет в своей истории. В Европе столько прошлого, что уже не хватает места для будущего.

— Я бы еще добавил, — сказал он, — что мы оба сидим здесь и обмениваемся мыслями, размышляя об одержимости Европы собственной историей не как сторонние наблюдатели, а как пациенты, сами ставящие себе диагноз. Наш интерес к дебатам архаичен, наши аргументы апеллируют к истории, а всерьез мы воспринимаем лишь те идеи, что веками вызревали в фолиантах, скопившихся в наших библиотеках.

— Да, — согласился я. — Я тоже изучал греческий и латинский. Чрезмерное погружение в традиции может означать застой, что, пожалуй, представляется относительно безобидной опасностью по сравнению с разворотом в обратную сторону, за который ратуют иные политики. Славное прошлое чревато ностальгией. Если прежде все было лучше, то прошлое можно рассматривать как путь к успеху. Перспектива побороть страх, повернув стрелки часов назад, в эпоху, когда этого страха еще не существовало, кажется заманчивой.

— Ностальгия — вне времени, — заметил он. — Ничто не ново на старом континенте, в том числе и ностальгия по прошлому. Даже древние греки, которым еще только предстояло основать европейскую цивилизацию, и те считали, что золотой век остался позади, в эпоху, когда по земле разгуливали боги, а люди питались желудями. Это подводит нас к четвертому свойству европейской цивилизации. Она родилась в Афинах и Иерусалиме. И является плодом разума и откровения.

— Не дай бог, вас услышат правые экстремисты, — сказал я. — Они отрицают право на существование ислама в Европе, указывая на иудеохристианские корни европейской цивилизации.

— Вы плохо слушаете. Речь не о противостоянии Иерусалима и Мекки, а о браке по расчету между разумом и верой. Предполагаемая особенность европейской идентичности заключается в парадоксально двояком следовании традиции одной-единственной книги и традиции книг в целом. Мусульмане тоже люди одной книги. Они не отличаются от христиан. Европейская история мысли — это длившееся более двух тысячелетий танго, часто больше походившее на борьбу между верой в исключительную, нисходящую путем откровения истину и верой в способность человека познать эту истину разумом.

Подали главное блюдо — стейк Паганини.

— Греки были избавлены от откровения, — сказал я. — Их религия и мифы не зафиксированы в какой-то одной авторитетной священной книге. Поэтому фундамент их веры всегда оставался открытым для обсуждения. В отсутствие диктата бога самостоятельное мышление не считалось кощунством. Так родилась греческая философия.

— Вы уже где-то об этом писали. Я помню. Уникальность европейской цивилизации в том, что этот очнувшийся ото сна рассудок должен был наладить отношения с откровением, претендующим на абсолютную истину. В этом смысле эпицентр европейской истории следует искать в трактатах Отцов Церкви, поставивших перед собой задачу сюрреалистической красоты рассуждениями донести свою невероятную веру до респектабельной языческой интеллигенции, приведя ее в гармонию с выдающимися достижениями греческой философии. Тот факт, что для создания религиозных изображений европейская живопись пользовалась учением о перспективе, с высочайшей научной точностью разработанным Леонардо да Винчи, — еще одна яркая иллюстрация той же парадоксальной традиции.

— Осмелюсь все-таки усомниться, — сказал я, — в том, что борьба между разумом и религией — сугубо европейское явление. Возможно, это скорее общечеловеческая одержимость.

— Речь идет о сосуществовании двух монументальных традиций. Полагаю, что Европа имеет монополию не только на их сочетание, но и, в сущности, на каждую из них в отдельности. Нигде за пределами Европы религиозный опыт, за исключением ислама, не основан на откровении, а философская традиция, за исключением Китая и Индии, не является последовательным дискурсом письменных текстов. Я немного утрирую, но не чрезмерно. В Европе развиты обе традиции, что, на мой взгляд, можно считать уникальным явлением.

— В конце концов все упирается в книги, — сказал я. — Рад, что демонстрирую европейский менталитет не только как завсегдатай кафе, но и как профессиональный писатель.

— Хорошо, что вы это понимаете.

— Жаль только, что все меньше читателей это понимают.

— Вот мы и подошли к пятой и последней особенности европейской идентичности, — сказал Пательский. — Европа отдает себе отчет в собственном упадке.

— Так же, как человек — единственное живое существо, осознающее собственную смертность, Европа — единственный континент, ощущающий собственное угасание и предвидящий свою трагическую гибель. Это оборотная сторона богатого прошлого. Тот, кто познал времена славы, вскоре приходит к выводу, что лучшие его дни позади и шанс на их возвращение ничтожно мал.

— Дело не только в этом, — пояснил он. — За всю свою историю Европа была свидетельницей падения стольких могущественных империй, что цикличность подъема, расцвета и упадка прочно закрепилась в качестве модели в подкорке нашего исторического сознания. Этот трехмерный шаблон, включая неизбежный, по нашему мнению, спад, доставляет нам эстетическое наслаждение, подобно симметрии, тройственной структуре рассуждения (тезис, аргументация и вывод), запрестольному образу в виде триптиха или сонатной форме, состоящей из экспозиции, разработки и репризы. В декадансе мы видим красоту, поскольку идеализируем примеры из прошлого — взять хотя бы незабвенное грандиозное падение Римской империи — и поскольку упадок является для нас частью единого триптиха, без которой он остается незаконченным и эстетически несовершенным.

— Если вы правы в своем анализе, — предположил я, — то происходящий у всех на глазах упадок Европы нам на руку. Несмотря на то что предпочитаем сосредоточивать внимание на культурных достижениях континента, мы отлично знаем, что расцвет Европы зиждился на прочном фундаменте экономического и военного превосходства. И пока мы продолжаем крутить свою шарманку о культурных достижениях, в экономическом и военном отношении Европу окончательно и необратимо обошли многие страны в других частях света. Из-за этого Европа лишилась своего авторитета в мире, в том числе и морального, на который мы уповаем за неимением лучшего. Пока мы разобщены и не в силах действовать в унисон, моральный авторитет — это фикция. Впрочем, это даже неважно. Остальному миру нет никакого дела до нашего доморощенного морального авторитета, ибо в отсутствие оружия и дукатов мы больше не можем заставить его к нам прислушиваться. Европа перестала играть значительную роль на мировой арене и утратила влияние на будущее. Не успеем мы оглянуться, как китайцы о нас даже и не вспомнят, я в этом почти уверен. Европа больше ничего не производит. Все предметы повседневного обихода сделаны в Китае. Наша одежда завозится из Бангладеш и Индии, а наши мечты — из Голливуда. Последние чахлые фабрики на Европейском континенте из чувства неуместной ностальгии и вопреки здравому смыслу еще поддерживаются на плаву профсоюзами и отчаянием до тех пор, пока в качестве промышленного наследия не добавятся к бесконечному списку памятников, знаменующих собой лучшие времена. Мы построили изощренную и хитроумную экономику услуг, позволяя Китаю обогащаться за наш счет и ускоряя собственную гибель. В сущности, нам больше нечем торговать, кроме как своим прошлым.

— Вы рассуждаете как истинный европеец, — сказал он. — Не только посещение кафе и выбор профессии свидетельствуют о вашем европейском характере — мысль о закате Европы тоже у вас в крови.

— Вы полагаете, я неправ?

— Нет, я делаю вам комплимент.

— Я признателен вам за похвалу и единомыслие, но позвольте мне еще одну небольшую оговорку. Меня беспокоит то, что мысль о закате находит сегодня отклик преимущественно у последователей крайне правых прорицателей, приписывающих упадок европейской культуры растрате основных ценностей иудеохристианства и гуманизма под давлением исламизации континента в результате массовой иммиграции. Назови я свою книгу на данную тему «Закатом Европы», ее бы благодаря популярности правой идеологии раскупили в мгновение ока.

— Следует отдать должное вашей озабоченности результатами продаж собственных сочинений, — заметил он. — Однако, на мой взгляд, не так сложно отличить оборонительную ностальгию, выражающуюся в желании вернуться в Средневековье, когда отважные рыцари резали неверных во имя креста, от исторического реализма, понимающего, что единственная надежда на будущее для Европы заключена в фундаментальной интеграции, федерализации и единстве и что прибытие молодых, сильных и стойких иммигрантов — это подарок древнему континенту со стареющим населением, а не угроза.

— Отрадно слышать, что вы не боитесь говорить о надежде и будущем, — произнес я. — Исходя из пяти перечисленных нами свойств европейской идентичности, могу рассказать вам, как выглядит будущее Европы. Собственно, оно уже в значительной степени наступило и действует. Это касается наших кафе, прирученной природы, переизбытка прошлого, традиции разума и откровения, а также склонности к декадентству. Европа превратилась в парк. Дремучий Шварцвальд из сказок, которым прежде пугали детей, стал зоной для пеших прогулок с системой дорожных указателей. Любители высот обязаны купить билет, чтобы взобраться на Монблан. Желающим освежиться предлагается фотогеничное, смехотворно лазурное Средиземное внутреннее море, свободное от акул, волн и прочих опасностей, характерных для настоящего моря. Сей парк, расположенный в приятном, лишенном крайностей климате, усеян достопримечательностями. Глаза разбегаются от изобилия памятников из будоражащего воображение прошлого и возведенных разумом во имя религии соборов. Все они образцово отреставрированы и поддерживаются в идеальном состоянии, ибо каждый европеец понимает, что мы движемся к закату и прошлое — это все, что у нас осталось. Европа превратилась в музей под открытым небом, фантастический исторический парк для туристов. И главным ингредиентом этого туристического предопределения, в соответствии с первой и важнейшей характеристикой европейской идентичности, является наша превосходная индустрия общественного питания. Вездесущность кафе и богатство грандиозных кулинарных традиций превращают наш континент в идеальное туристическое направление. Будущее Европы — это сегодняшняя Европа. Это зона отдыха для всего остального мира.

— Вопрос в том, плохо ли это, — сказал он.

— Вопрос в том, — сказал я, — насколько это плохо.

— Ты мне снился, — сказала Клио однажды утром.

Я ответил, что польщен.

— То был нехороший сон. Мы оказались у реки и хотели попасть на другой берег. Но моста не было. Ты сказал, что нам придется переправляться вплавь. Меня пугало бурное течение. Ты обещал, что мы поплывем вместе, ты мне поможешь и со мной ничего не случится. Но стоило нам окунуться в воду, как ты принялся возмущаться, что я плыву слишком вяло и медленно. Добравшись до середины реки, ты вконец разозлился и бросил меня. Поплыл к другому берегу и даже не оглянулся. А я утонула.

— Это всего лишь сон. Я бы никогда так не поступил. Я вообще не люблю плавать. Я бы наверняка вызвал такси, и мы с ветерком домчались бы до ближайшего моста, ведущего на другой берег.

— Я сказала, что моста не было. Ты не воспринимаешь меня всерьез. Знаешь, что с тобой не так? Ты живешь исключительно в своем мире. И мнишь себя центром собственной вселенной. Пока я, веселая и нарядная, вьюсь вокруг тебя, как бахрома, украшающая твое самомнение, ты доволен. Но как только у меня возникает проблема, ты отворачиваешься, ведь чужие проблемы тебе докучают. И тогда я вольна сгинуть точь-в-точь как в моем сне.

— Я просто пошутил, Клио.

— Вот именно, в зубах навязли эти твои вечные шутки. Не удосуживаясь вникнуть в непритворные тревоги собеседника, ты отшучиваешься. Шути себе сколько влезет в своих книгах, но не со мной. По-моему, ты просто законченный эгоист.

— Я искренне убежден, что это не так. Более того, это самое несправедливое обвинение в мой адрес. Если кто и не вправе упрекать меня в эгоизме, так это ты. Я всю свою жизнь перевернул ради тебя.

— Купив несколько костюмов и рубашек под цвет моих меховых пальто? Поздравляю, Илья. Ты настоящий альтруист.

— Я поехал с тобой в Венецию.

— Только потому, что я настояла. С тобой всегда так. Ты никогда ничего не сделаешь для другого по собственной инициативе.

— Помнится, это я уговорил тебя отправиться в Венецию. Ты вообще поначалу не хотела соглашаться на эту должность.

— О да, теперь он ставит себе в заслугу собственное желание переехать в Венецию, в угоду которому вынудил меня бросить работу. Весьма благородно. Ты истинный джентльмен. Только вот что я тебе скажу, Илья: чтобы быть джентльменом, недостаточно иметь в шкафу пару-тройку костюмов и галстуков. В тебе это либо есть, либо нет, так что тебе все равно не понять, что я имею в виду.

— Ты противоречишь сама себе.

— Отнюдь.

— Сначала ты меня упрекала, что я не уговариваю тебя переехать в Венецию, а теперь обвиняешь меня в том, что я тебя заставил. Эти упреки противоречат друг другу.

— Ненавижу твои риторические экивоки. Я пытаюсь по-человечески с тобой поговорить.

— Хорошо. Выражусь иначе: я с энтузиазмом поддержал принятое тобой решение. Подобная формулировка тебя устраивает? Если да, то объясни мне, что в этом эгоистичного.

— Что в этом эгоистичного? Да ты все перевалил на меня.

— Что ты имеешь в виду, Клио?

— Эту квартиру, все. Ты и пальцем не пошевелил.

— Эту квартиру по сходной цене предоставил нам твой работодатель. Шевелить пальцами не требовалось. Поэтому я этого и не делал.

— Хорошо устроился. Как же у тебя всегда все легко. Ты даже не помог мне распаковать книги.

— Что с тобой сегодня, Клио? Почему ты такая взвинченная?

— Я уже сказала. Ты меня даже не слушаешь. Очевидно, мне следует к этому привыкнуть.

— Тебе приснился кошмар.

— Мне приснилось, что ты эгоист и в любой момент готов бросить меня на произвол судьбы.

— Мне что, сейчас оправдывать свое поведение в твоем сне?

— Можешь не беспокоиться.

— Сны не всегда отражают реальность, Клио.

— Разве нет? Почему же мне это снится? Раньше мне не снилось ничего подобного, а приснилось только теперь, когда мы вместе. Неужели это просто случайность?

— Об этом лучше спросить у тебя. Почему тебе снятся неприятные сны с моим участием? В конце концов, они ведь продукт твоего сознания. Согласись. Это мне следует негодовать, что ты, очевидно, столь плохого обо мне мнения и что твои мысли преследуют тебя даже во сне.

— Ты не сдерживаешь своих обещаний. Вот что преследует меня во сне.

— Каких таких обещаний я не сдерживаю? Назови хоть одно.

— Могу назвать сколько угодно.

— Например?

— Ты до сих пор не написал обо мне стихотворения.

— Клио, это не было обещанием. Ты непременно хотела обнажиться. Я все еще благодарен тебе за ту твою головокружительную инициативу, но я тебя об этом не просил и никогда бы не осмелился. А это стихотворение я еще напишу. Но оно должно быть лучшим из когда-либо написанных. Стихи не пишутся на скорую руку. Они требуют времени.

— И не свозил меня на Мальту.

— На Мальту?

— Видишь, ты даже не помнишь.

— Я обещал свозить тебя на Мальту, когда мы были с визитом у твоих родителей.

— Ну вот, наконец, ты и сам признаешь, что не сдерживаешь обещаний и что ты ненадежный человек. Кстати, у меня на следующей неделе отпуск, если тебя это хоть сколько-нибудь интересует.

В тот же день я заказал билеты и гостиницу.

— Ты хоть знаешь, зачем мы летим на Мальту? — спросила Клио.

Мне стоило невероятных усилий не рассмеяться. «Это уже не имеет большого значения, — хотел сказать я. — По-моему, ты не оставила мне выбора. Но это неважно. Я все равно тебя люблю. Мы летим на Мальту потому, что я не хочу, чтобы ты снова обвинила меня в своей приснившейся смерти». Но я этого не сказал. Я ответил так, как она хотела.

— Да, — согласилась она, — верно. В первую очередь мы едем посмотреть на «Усекновение главы Иоанна Крестителя», которое Караваджо подписал кровью Иоанна. Только я тебе еще не рассказала, что эта картина — лишь мелкое звено в цепочке событий и частичка великой тайны.

Она уже совсем не гневалась, да и мое негодование невольно растаяло под теплом ее энтузиазма. Особый свет в ее глазах, когда она говорила о великой тайне, и маленький рот, с важным видом акцентирующий значение этих слов, меня растрогали. В ту пору я был слишком влюблен, чтобы проявлять непреклонность. Я осознавал эту свою слабость и справедливо считал ее достойным восхищения достижением.

— Рассказать?

Я ответил, что хочу знать все о великой тайне.

— Это довольно длинная и запутанная история, но я постараюсь доходчиво ее изложить.

— Я весь внимание.

— Слушай и запоминай. Уверена, ты захочешь использовать ее в своей книге. Пусть это будет новая глава, потому как сейчас начнется нечто важное.

— Я ведь не пишу о предшествующих событиях, ибо не пишу о тебе, ты это знаешь. Я тебе обещал. Ты, безусловно, носишь имя музы, но музы обычно не вмешиваются в композицию сочинений, на которые вдохновляют.

— Я муза нового типа. Муза 2.0. Не перебивай. Ты хочешь услышать историю или нет?

— Я слушаю.

— Жизнь и творчество Микеланджело Меризи, названного Караваджо в честь городка, где родились его родители, окутаны множеством загадок, но величайшая из них связана со смертью художника. Как тебе завязка? Караваджо не умер на Мальте, но его смерть, по моему твердому убеждению, стала прямым следствием события, произошедшего во время его пребывания на этом острове. Если ключ к разгадке этой тайны находится на Мальте, то, возможно, мы найдем там и ответ на вопрос, мучающий человечество уже несколько веков: куда подевалась последняя из трех картин Караваджо, сопровождавших художника в его последнем путешествии?

Ты уже заинтригован? Но прежде чем приступить к рассказу о роковом происшествии на Мальте, следует отмотать пленку времени на несколько лет назад, чтобы понять, как и почему он оказался на этом острове. Вернемся в 28 марта 1606 года. Караваджо тридцать четыре года. Он живет и работает в Риме, находясь на пике славы. Получает престижные заказы и пользуется покровительством весьма влиятельных кардиналов и вельмож. В силу своего, извини за выражение, дерьмового характера ему нередко приходится уповать на их помощь. Он вспыльчив, агрессивен и жесток. Он часто попадает в передряги.

Ходили слухи, что его приезд в Рим был не вполне добровольным: это был побег, и в период между 1590 и 1592 годами в Милане он убил человека. Доказательств не было. Зато в Риме многие видели, как 28 ноября 1600 года, во время пребывания в Палаццо Мадама в качестве протеже кардинала дель Монте, после банальной ссоры он покалечил палкой другого гостя своего покровителя. Жертвой стал не кто иной, как Джироламо Стампа, великий герцог Монтепульчано. Кардинал дель Монте не мог или не хотел помешать заключению Караваджо в тюрьму Тор ди Нона.

После его освобождения в 1601 году были и другие инциденты. В 1603-м за оскорбительные стишки на Караваджо подал в суд его коллега по цеху, художник Джованни Бальоне. Караваджо осудили, но благодаря посредничеству французского посла приговор был заменен домашним арестом. Годом позже Караваджо не раз арестовывали за незаконное хранение оружия и нанесение увечий городским стражникам. В суд на Караваджо подавал даже трактирщик, которому тот швырнул в лицо тарелку артишоков. В 1605 году он был вынужден скрываться в Генуе, после того как тяжело ранил на дуэли нотариуса Мариано Паскуалоне да Аккумули. Причиной ссоры была любовница обоих дуэлянтов, женщина по имени Лена. Только после вмешательства покровителей он смог вернуться в Рим, где его уже ждал иск от домовладельца за отказ оплачивать аренду и за разбитые окна в ответ на напоминания об оплате.

Возможно, я не вполне соблюдаю хронологию, но из всего вышесказанного явствует, что к вечеру 28 марта 1606 года (это был вторник, я проверила), когда Караваджо отправился на Кампо-Марцио играть в мяч с Рануччо Томассони да Терни, у него за плечами был впечатляющий список прегрешений. Игра в мяч называлась «паллакорда», но, в сущности, это был теннис, с натянутой посередине площадки веревкой вместо сетки. В какой-то момент они повздорили из-за мяча, попавшего или не попавшего в корт, после чего Караваджо убил Рануччо Томассони. Несомненно, то была больше, чем просто игра в теннис, — то была игра с огнем. Неплохое предложение, да? Оба добивались расположения женщины по имени Филиде Меландрони, дамы легендарной красоты и притягательно-сомнительной репутации. Кто-то утверждал, что Караваджо задолжал Рануччо. Другие подозревали юношей в политических расхождениях. Семья Томассони была известна своими происпанскими настроениями, в то время как Караваджо пользовался покровительством французского посла. Как бы там ни было, Рануччо Томассони лежал без движения. Он был мертв, и убил его Караваджо. Художника судили и с учетом его криминального прошлого приговорили к самому суровому наказанию: смертной казни через обезглавливание. Приговор надлежало привести в исполнение любому лицу, узнавшему Караваджо на улице.

С того момента он одержимо писал сцены обезглавливания, как, например, на знаменитой картине «Юдифь и Олоферн», где отрезанная голова является автопортретом, или «Усекновение главы Иоанна Крестителя», созданное им на Мальте и подписанное кровью Иоанна. Но я забегаю вперед. В конце концов он и вправду сбежал на Мальту, но не сразу.

Было ясно, что Караваджо больше не мог оставаться в Риме. Ему удалось бежать при содействии князя Филиппо I Колонна, для которого он написал несколько картин, в том числе «Ужин в Эммаусе». Чтобы ввести в заблуждение власти, князь попросил членов своей многочисленной семьи засвидетельствовать их встречи с Караваджо в разных частях Италии, а сам тайно вывез его из города в Лацио и поселил в своем имении. А через несколько месяцев при участии неаполитанской ветви семьи перевез в Неаполь. Затаившись в переулках Испанского квартала, Караваджо работал как сумасшедший. Однако и в Неаполе ему грозила опасность: слишком многие знали его в лицо. Необходимо было кардинально решить проблему с вынесенным ему смертным приговором.

У князя созрел план. Чтобы обрести иммунитет от уголовного преследования, Караваджо надлежало присоединиться к католическому корпусу мальтийских рыцарей. Князь Филиппо связался с великим магистром Мальтийского ордена Алофом де Виньякуром, и в обмен на портрет тот согласился принять Караваджо на Мальте.

По-моему, стоит обратить внимание на то примечательное обстоятельство, что князья, аристократы, кардиналы и даже великий магистр Мальтийского ордена, один из влиятельнейших людей в церковной иерархии после папы, были готовы оказывать помощь и покровительство распутнику, опасному преступнику и убийце. Причем отнюдь не из христианского прощения и любви к ближнему. Единственным мотивом их мнимого альтруизма было стремление заполучить произведение осужденного на смерть душевнобольного мастера. Сей факт свидетельствует о прижизненной славе художника и о том, сколь ценными и желанными уже в ту пору были его полотна.

— А также объясняет, почему его картины по-прежнему столь ценны и желанны, — сказал я. — Биография Караваджо в твоем изложении органично вписывается в романтический идеал художника: проклятого гения, жестоко страдающего за бескомпромиссное отношение к жизни и цепляющегося за свое творчество как утопающий за соломинку. Весь романтизм, возникший два столетия спустя, как будто специально задним числом придуман для Караваджо. Говорят, что искусство должно быть опасным, а здесь опасным был сам художник. Куда уж романтичнее.

— После смерти Караваджо его имя долгое время пребывало в забвении, — сказала Клио. — Классицизм победил присущий Караваджо натурализм. Лишь в двадцатом веке художника открыли заново. Но это отдельная история. Не перебивай меня. На чем я остановилась?

— На Мальте.

— На Мальте. Здесь можешь начать новую промежуточную главу. Не то чтобы в судьбе Караваджо вдруг произошли какие-то перемены, нет, но, по крайней мере, поначалу он изо всех сил старался изменить свою жизнь к лучшему. Он всегда был глубоко религиозным человеком, о чем свидетельствуют многие источники. Один из парадоксов его характера и, возможно, причина его шизофрении заключались в том, что он сочетал в себе величайшего в подлунном мире грешника и дрожащего религиозного фанатика, мучительно осознающего свои грехи. По-моему, красиво сформулировала. Как-то само собой получилось. Я уже начинаю говорить как ты. Так вот, немудрено сойти с ума, если твоя набожность столь явно противоречит твоему образу жизни. Во всяком случае, на Мальте Караваджо отчаянно пытался жить как монах, дабы никто не заподозрил его в том, что он скрывается от правосудия. Он работал и посвящал себя молитве и богослужению. В этой самоотверженности крылись и прагматические соображения, ведь в безопасности он еще не был. Только принятие Караваджо в орден и посвящение его в рыцари освободило бы его от уголовного преследования.

Спустя год он достиг своей цели: 14 июля 1608 года Караваджо пожаловали звание «Рыцаря милости Господней и преданности в послушании суверенного военного ордена госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского Родоса и Мальты». Пусть оно и не было самым высоким, ибо высший титул — «Рыцарей справедливости» — присваивался исключительно аристократии, зато смертная казнь ему больше не грозила. Старательно замалчиваемый им приговор отменился сам собой.

Впрочем, не прошло и трех месяцев, как он снова набедокурил. Спор с рыцарем более высокого ранга вылился в рукопашную, и художника заключили в темницу форта Сант-Анджело в Валлетте. Это произошло 6 октября 1608 года. При проверке его прошлого выяснилось, что в Риме Караваджо был вынесен смертный приговор. Караваджо не стал дожидаться предсказуемых действий властей и каким-то чудом сбежал из Сант-Анджело. Я бы охотно поделилась подробностями этого побега, но даже охранявшие тюрьму стражники недоумевали, как ему удалось провернуть такое. Он уже был в Сиракузах на Сицилии, когда в Валлетте 6 декабря 1608 года был подписан документ о позорном исключении его из рыцарского ордена как бесчестного и развращенного члена. Последнее следует заключить в кавычки. Это дословная цитата. Мы нашли документ.

Летом 1609 года через Мессину и Палермо Караваджо вернулся в Неаполь. Его взяла под защиту и приютила в своем Палаццо Челламмаре в квартале Кьяйя маркиза Констанца Колонна, дальняя племянница бывшего покровителя Караваджо, князя Филиппо. Он снова принялся изображать сцены обезглавливания: Давида с головой Голиафа, Саломею с головой Иоанна Крестителя, — поскольку утратил иммунитет, а значит, смертный приговор оставался в силе. Осенью 1609 года, покидая локанду дель Черриглио в районе виа Мондеоливето, он подвергся нападению со стороны группы неизвестных. Успев вовремя удрать, он отделался лишь изуродованным лицом. Он испугался. Необходимо было придумать новый план. Ему отчаянно требовался новый план.

Теперь слушай внимательно, ибо мы подобрались к загадке его смерти. Здесь важно ничего не упустить. Это запутанная история. Давай я сначала объясню, кем был Шипионе Боргезе. Это не займет много времени. В ту пору Шипионе Боргезе был самым влиятельным человеком в Риме после папы. Он был кардиналом — племянником папы римского Павла V, суперинтендантом и секретарем Папской области и, следовательно, главой Римской курии. Помимо всего прочего, он был страстным любителем искусства и коллекционером. План заключался в следующем. Караваджо намеревался отправиться в Рим, чтобы в обмен на помилование лично вручить Шипионе Боргезе три специально созданных для него шедевра.

Только как осуществить задуманное? Каким образом установить контакт с человеком такого уровня? Здесь в игру вступил знакомый маркизы Колонна, старый священник по имени Деодато Джентиле. Доминиканец, родившийся в Генуе, где он был настоятелем монастыря Санта-Мария-ди-Кастелло, служитель святой инквизиции, епископ Казерты и папский нунций в Неаполитанском королевстве. Ему удалось связаться с Шипионе Боргезе, и тот согласился на сделку. В июле 1610 года на борту фелуки Караваджо отправился из Неаполя на север.

29 июля 1610 года Деодато Джентиле послал Шипионе Боргезе письмо, в котором сообщил, что, вопреки предположению Боргезе, Караваджо умер от лихорадки не на острове Прочида, а несколькими днями ранее, 18 июля, в тосканском городе Порто-Эрколе. Фелука, на которой Караваджо держал путь из Неаполя, пришвартовалась, по словам Джентиле, в порту Пало-ди-Ладисполи, где художника арестовали власти порта. После уплаты внушительной денежной суммы он был освобожден. Однако к тому времени фелука с поклажей Караваджо уже отплыла в пункт назначения — Порто-Эрколе. Вместе с тремя написанными для Боргезе картинами. Караваджо пешком последовал за фелукой в Порто-Эрколе, где и скончался от болезни. Фелука с его багажом вернулась в Неаполь, а картины были доставлены маркизе Колонна, в квартал Кьяйя. Доверенное лицо Джентиле лично в этом удостоверилось. Речь шла о двух полотнах с изображением Иоанна Крестителя и картины с изображением Марии Магдалины.

Это письмо было найдено в 1994 году в секретных архивах Ватикана, и в его подлинности нет ни малейших сомнений. Факт смерти Караваджо в возрасте тридцати восьми лет от последствий болезни в Порто-Эколе сегодня почти никем не оспаривается. Вопрос в том, что случилось с последними тремя его картинами, предназначавшимися Шипионе Боргезе и написанными во спасение собственной жизни.

Одно из двух полотен с изображением Иоанна Крестителя добралось-таки после смерти художника до Шипионе Боргезе. Оно и по сей день висит в галерее Боргезе. Символический заряд картины очевиден. Иоанн изображен как благонравный пастух, к которому возвращается заблудшая овца. Это сам художник, желающий показать, что вернулся в паству. Благонравный пастух Иоанн олицетворяет кардинала Шипионе Боргезе, пастыря, оберегающего свою паству. В руках у него тростниковый стебель — отсылка к письменному инструменту, которым Боргезе, хочется надеяться, подпишет прошение о помиловании. Он держит тростник двумя пальцами левой руки, как держат ножницы. Левая рука — проводник всего негативного, ранее подписавшая смертный приговор, который должны уничтожить ножницы. Положительная правая рука, рука милосердия, поддерживает левое запястье. Таким образом, тростниковым пером милосердие помогает обратить вспять то, что тем же самым пером было сделано левой рукой, — во спасение заблудшей овцы, вернувшейся в стадо. Получилось не очень складно, но ты понимаешь, о чем я. Все сходится.

Другой картиной с изображением Иоанна Крестителя после смерти Караваджо завладел вице-король Неаполя Педро Фернандес де Кастро VII, граф де Лемос. Когда в 1616 году по истечении мандата он вернулся в Испанию, картина отправилась в Мадрид вместе с ним. И была унаследована доном Педро Антонио, десятым графом де Лемос. Получив в 1667 году назначение на пост вице-короля Перу, он увез полотно в Латинскую Америку. В дальнейшем оно кочевало по частным собраниям в Эль-Сальвадоре и Буэнос-Айресе. Незадолго до Второй мировой войны неизвестная аргентинка привезла его в Мюнхен, где оно в составе частной коллекции находится и сегодня. Это, как ты уже догадался, было вступление ко второму изображению Иоанна. Мы видим тот же лик и ту же красную мантию. На сей раз он запечатлен лежащим. Негативная левая рука держит запястье положительной правой руки, взгляд отведен в сторону и скрыт в тени. Это альтернативный вариант. В том случае, если Шипионе Боргезе откажет в помиловании. Оказавшись под влиянием отрицательной энергии левой руки, он предстает человеком, снимающим с себя ответственность, отводящим взгляд и прячущимся в темноте. Праздная, вальяжная, полулежащая поза навевает в памяти чувственных Венер и Данай Джорджоне и Тициана — не совсем подходящие образцы для подражания для сановника Святой Матери-Церкви.

До сих пор все сходится. С уверенностью можно утверждать, что это две из трех картин, написанных Караваджо для Шипионе Боргезе. От них зависела его жизнь, и это видно. Но что стало с «Марией Магдалиной»? Это полотно столетиями считалось утраченным. До тех недавних пор, пока его не обнаружила моя коллега, выдающийся знаток Караваджо, Мина Грегори. Речь идет о полотне из голландской частной коллекции, на котором Мария Магдалина изображена в экстазе, со сплетенными пальцами, закрытыми глазами и запрокинутой головой. На оборотной стороне картины почерком, характерным для семнадцатого века, оставлено послание: «Магдалина, написанная Караваджо в квартале Кьяйя в дар римскому кардиналу Боргезе». Нашлась и сургучная печать, имевшая хождение исключительно в конце семнадцатого столетия. Значит, именно в тот период картину привезли из Неаполя в Рим. Все указывало на то, что это и есть та самая третья картина.

— Но?

— Есть одно «но».

— Это не она?

— Нет, это не она.

Клио замолчала. Будь у нее в руках бокал, она сделала бы глоток.

— Записка и сургучная печать должны, казалось бы, развеять любые сомнения, — сказала она. — Но они-то и вызывают у меня подозрения. Они как бы рассчитаны на то, чтобы развеять любые сомнения. Слишком хороши, чтобы быть правдой. Слишком убедительны, чтобы им доверять. Напрашивается вопрос: почему у двух других картин нет такой записки? Они ведь тоже писались в квартале Кьяйя в дар Боргезе? И та, что была доставлена получателю в Риме, должна иметь аналогичную сургучную таможенную печать. Но никаких следов печати не обнаружено.

Есть еще одна проблема. Неуместный формат. Две другие картины с изображением Иоанна — это крупные полотна. Метр на более чем полтора, одна вертикальная, другая горизонтальная. Изображение Марии Магдалины в экстазе гораздо скромнее. У нее почти квадратный формат — чуть меньше метра на метр. В цифрах разница выглядит несущественной, но это полотна с абсолютно разным воздействием. Оба Иоанна написаны почти в натуральную величину, в полный рост. Магдалина — скромный формат, имеющий композицию портрета. Оба Иоанна задуманы Караваджо как связанные между собой произведения, составляющие единую серию. Найденная же моей коллегой Миной Грегори «Магдалина» попросту не вписывается в эту серию.

Но самая большая проблема — это тема картины. При этом я не имею в виду выбор художником Марии Магдалины. Из письма Деодато Джентиле к Шипионе Боргезе мы знаем, что именно она была предметом третьей картины, так что здесь не возникает вопросов. Она была прототипом грешницы, прощенной Иисусом. Первой, кому он явился после своего воскресения. Она стала его первым апостолом. Если Караваджо хотел представить себя Шипионе Боргезе грешником, заслуживающим прощения, то Мария Магдалина была для этого вполне очевидным, красноречивым символом. Так что проблема не в этом. Проблема в том, что она изображена в экстазе. Этот мистический момент единения с Христом скорее вызывает ассоциации с ее прежними грехами, чем с покаянием. Это просто-напросто чересчур сладострастная картина. Что не совсем ко двору в контексте прошения о помиловании. Подобное изображение могло быть неправильно истолковано. Мне кажется, я знаю, как выглядела Мария Магдалина, которую мы ищем. Сейчас расскажу. Картина с ее изображением была центральной частью триптиха, созданного Караваджо для Шипионе Боргезе. Поэтому она была как минимум такого же размера или даже больше двух полотен с Иоанном Крестителем. На ней Мария Магдалина изображена в полный рост, возможно коленопреклоненной, с крестом в руке. Это классическая иконография ее покаяния. Если оба Иоанна символизируют Шипионе Боргезе, то центральная часть триптиха олицетворяет самого художника. В образе Марии Магдалины мы должны искать автопортрет. Если кто-то и был способен на такое, так это Караваджо. Подобное изображение служило бы предельным свидетельством раскаяния. Наиболее впечатляющим способом добиться помилования.

— Потрясающе, — сказал я.

— Да, и вправду потрясающе. После чего следует вопрос: где нам искать эту потрясающую картину? На этот счет у меня тоже есть кое-какие мысли. Но для начала давай вернемся к последним дням Караваджо и его смерти. Поскольку я не думаю, что события разворачивались так, как полагает подавляющее большинство и как я тебе только что изложила. В этой истории слишком много нестыковок. Ты заметил?

О смерти Караваджо от лихорадки в Порто-Эрколе мы знаем из письма Деодато Джентиле к Шипионе Боргезе от 29 июля 1610 года. Это письмо настоящее, но какое-то странное. В первую очередь странно то, что Джентиле испытывает необходимость отрицать смерть Караваджо на Прочиде. С этим островом Караваджо ничего не связывало. Факт ареста Караваджо в порту Пало-ди-Ладисполи подтверждается и другими документами. Но то, что он после освобождения отправился пешком по суше в Порто-Эрколе, как пишет Джентиле, крайне сомнительно. Пало-ди-Ладисполи расположен в Лацио, между Остией и Чивитавеккьей. Порто-Эрколе — в Южной Тоскане, недалеко от Капальбио. То есть на расстоянии более ста километров, к тому же представлявших собой в ту пору по преимуществу болотистую местность. Вдобавок по побережью были разбросаны сторожевые башни и крепости, укомплектованные римскими гарнизонами, где Караваджо могли узнать. Маловероятно, что Караваджо совершил бы такое путешествие пешком.

Джентиле пишет, что Караваджо был освобожден властями Пало-ди-Ладисполи после выплаты внушительной денежной суммы. Тоже любопытная подробность. Если это правда, то возникает вопрос, откуда папский нунций Неаполитанского королевства мог об этом знать. У портовых властей Пало-ди-Ладисполи не было никаких оснований информировать нунция о заведенных у них порядках, а в этом конкретном случае — и подавно, поскольку речь шла о взятке.

Если Караваджо действительно умер от болезни в Порто-Эрколе, как пишет Джентиле, то почему это происшествие не оставило никаких следов? Смерть Караваджо, пользовавшегося всемирной славой, в крошечном городке Порто-Эрколе должна была произвести сенсацию. Там бы наверняка организовали похороны, попытались связаться с родственниками, знатными покровителями и покровительницами художника. Местечко наподобие Порто-Эрколе не могло позволить себе роскошь проигнорировать событие такого значения. Оно должно было каким-то образом остаться в анналах. Но его нигде нет. Даже Джентиле не упоминает о похоронах в своем письме.

Более поздние документы подтверждают версию Джентиле, однако и в них концы не сходятся с концами. Есть официальное заявление некоего Джулио Манчини, утверждающего, что художник скончался в Чивитавеккье. Последнее позже перечеркнуто и другим почерком исправлено на Порто-Эрколе. В ином официальном сообщении говорится, что Караваджо умер 18 июля 1609 года в Порто-Эрколе. Число и месяц верны, только с опережением на год. Все это производит впечатление укрывательства, скоординированной попытки замести следы.

Франческо Больвито, библиотекарь ордена театинцев, писал в 1630 году, что Караваджо был убит. Мы не знаем, на какой информации он основывал свое утверждение, но, вероятно, был прав. Тот факт, что Деодато Джентиле в своем письме Шипионе Боргезе изо всех сил старается придать правдоподобие сценарию естественной смерти художника, наводит на подозрение в его предательстве. Джентиле был консервативным сановником духовенства и инквизитором. В отличие от Шипионе Боргезе, он не чувствовал художественного гения в блуднике и убийце, изображавшем церковных святых с непочтительным натурализмом. Вопрос только в том, кому он сдал Караваджо и кто совершил убийство.

Есть еще одно, более позднее, письмо Деодато Джентиле в адрес Шипионе Боргезе, датированное 31 июля 1610 года. В нем он пишет, что обеспокоен доставкой последних трех картин кисти Караваджо ввиду того, что они больше не находятся во владении маркизы Колонна, поскольку затребованы приором Мальтийского ордена в Капуе. Джентиле ссылается на слова приора о том, что Караваджо якобы считался уважаемым служителем ордена, а значит, его картины по праву принадлежат ордену. Один из них лжет. Караваджо с позором исключили из ордена. Возможно, капуйский приор умалчивает об этом обстоятельстве, чтобы присвоить драгоценные полотна. В действительности же у него наверняка имелась какая-то иная причина для своего утверждения, о которой Джентиле не мог сообщить Боргезе.

Ход событий совершенно очевиден. Деодато Джентиле сдал Караваджо рыцарям Мальтийского ордена, разыскивавшим его за то, что он оскорбил рыцаря более высокого ранга, скомпрометировал орден и не понес наказания, совершив побег из тюрьмы. Скорее всего, это были те самые неизвестные, которые напали на него в Неаполе, когда он выходил из локанды дель Черриглио, и от которых он насилу унес ноги. Караваджо убили мальтийские рыцари. Вероятно, убийство произошло в Пало-ди-Ладисполи. А может, Караваджо вообще не покидал Неаполя и вся история с фелукой — лишь ширма. Вот зачем Мальтийскому ордену понадобились эти картины: они были вознаграждением, причитающимся исполнителям мести. Однако Джентиле не мог написать об этом Боргезе, когда ему пришлось объяснять, почему картины не были высланы в Рим.

Между тем на полотна предъявил права и вице-король Неаполя. Три претендента, три картины. Компромисс был налицо. Один Иоанн отправился к Шипионе Боргезе, а другой — к вице-королю. Но то были утешительные призы. Есть лишь одно место, где может находиться веками разыскиваемая центральная часть триптиха «Мария Магдалина». Это Мальта. Вот зачем мы едем на Мальту, Илья. Мы будем искать эту картину.

За неделю до нашего отъезда я прочел в газете сообщение о том, что в нескольких десятках миль от побережья Ливии перевернулось судно с африканскими иммигрантами. В те дни подобные события происходили столь часто, что о них уже почти не писали. В этом же случае речь шла о катастрофе чудовищного масштаба. По словам очевидцев, на борту корабля находилось более девятисот человек. Двадцать восемь из них удалось спасти. Из воды извлекли двадцать четыре мертвых тела. Остальные утонули, сойдя в могилу на дне Средиземного моря. В прессе говорилось о крупнейшем кораблекрушении со времен Второй мировой войны.

Двадцать восемь выживших привезли в Италию. Останки двадцати четырех человек были отправлены на Мальту и за день до нашего приезда захоронены. Это сообщение навело меня на мысль. Если бы я написал репортаж о свершившейся трагедии, то смог бы окупить поездку на Мальту и даже что-то на ней заработать. Cвязавшись с редакторами голландского журнала «Фрей Недерланд», я вызвался посетить могилы погибших беженцев, а заодно исследовать, как карликовое государство — член Европейского союза — обращается с потоками людей в лодках, пытающихся в надежде на лучшую жизнь проникнуть с юга в обетованную Европу. Ведь Мальта — это вторая Лампедуза. Она расположена приблизительно на той же широте, что и заполоненный беженцами итальянский остров, в четырехстах километрах от побережья Ливии. Только примерно на сто пятьдесят километров восточнее. Вместе с Лампедузой она образует крайнюю южную границу нашего континента в Средиземном море, являясь удобным трамплином на Европейский материк. Но если Лампедуза изо дня в день мелькает в новостях, то о Мальте в контексте проблематики беженцев мы почти ничего не слышим. Я предложил «Фрей Недерланд» выяснить, почему так происходит. Они назначили мне гонорар в размере тысячи двухсот евро (без учета расходов на проезд и проживание) за статью объемом в две с половиной тысячи слов.

У нас был ранний рейс AZ 1460 авиакомпании «Алиталия» в 6:20 из венецианского аэропорта Марко Поло, приземлившийся в 7:25 в международном аэропорту Рим-Фьюмичино имени Леонардо да Винчи, откуда в 10:00 рейсом AZ 7912 нам предстояло вылететь в аэропорт Лука на Мальте. После того как я, подобно укротителю диких зверей, щелкая кнутом и подгоняя Клио в утренних сборах, сумел вовремя затолкать ее в такси, мне удалось плавно провести ее через бизнес-зал, воспользовавшись ускоренным прохождением предполетных формальностей, прямо к ее удобному креслу в одиннадцатом ряду у аварийного выхода. Мы, хоть и сами туристы, разумеется, намеревались сделать все возможное, дабы не столкнуться в аэропорту нос к носу с себе подобными. Это заранее испортило бы нам отпуск. Пусть наше путешествие и не было столь стильным и комфортабельным, как во времена «Восточного экспресса», но благодаря золотой карте «Фреччиа Алата» компании «Алиталия» мы по мере сил смогли почувствовать себя респектабельными путешественниками.

Пока Клио спала у меня на плече, я размышлял о рассказанной ею истории жизни Караваджо и о нашей миссии, хотя о последней и думать было нечего, так что я просто глупо улыбался, сидя в пассажирском кресле и обнимая храпящую маркизу в предвкушении нашего первого совместного отпуска, который вне зависимости от места препровождения был немыслим без прогулок за ручку и скрипучей гостиничной кровати… В истории о Караваджо меня пленяло то, что я уже давно знал. И все же в очередной раз меня поразил тот факт, что современная ему европейская культура была насквозь пропитана ностальгией. Достойными считались исключительно сюжеты из библейского и мифического прошлого. Даже когда Караваджо пришлось молить о пощаде и помиловании и от этой мольбы зависела ни много ни мало его жизнь, он обратился к символике былых времен. В своем отчаянном прошении он целиком и полностью полагался на предельную выразительность стародавних историй. Постоянное навязчивое желание к месту и не к месту вызывать из прошлого мертвых призраков и связывать с традицией все, что мы видим, о чем думаем и представляем собой, — это ДНК Европы. Существовать в Европе — значит помнить. Жить — значит продолжать традиции. На старом континенте нет места прогрессу.

При ближайшем рассмотрении это относилось и к нашей миссии. Мы пустились в путешествие не за новыми впечатлениями, не считая скрипучей гостиничной кровати, хотя ее навряд ли можно было причислить к разряду нового. Мы потратили триста евро на билеты и примерно такую же сумму — на гостиницу, чтобы погрузиться в историю. Похоже, нам ничуть не казалось странным проделать тысячу километров ради картины четырехвековой давности с изображением сцены, произошедшей тысячу шестьсот лет тому назад, и поиска аналогичной картины, который мы превратили в будоражащую воображение игру. В то время как глобализация очертя голову мчится вперед и страны Старого Света наводняются беженцами и туристами со всех уголков Света Нового, в то время как интернет выхолащивает нашу демократию, а колебания на мировом рынке заставляют нас трепетать, в то время как вокруг нашей планеты кружат спутники, а телескопы прочесывают небо в поисках будущего для человечества, для нас, то есть без пяти минут маркизы Кьявари Каттанео делла Вольта и ее личного писателя (или искусствоведки и бывшего античника), не существовало ничего важнее, чем артефакты из далекого прошлого, свидетельствующие об одержимости прошлым в самом том прошлом. И в этом смысле мы не были уникальны. Мы были европейцами до мозга костей.

О другой своей миссии я вообще не думал. Статья напишется сама собой. Мне требовалось просто сходить на кладбище, проинтервьюировать пару-тройку человек, использовать какое-нибудь выразительное изречение таксиста и покрыть весь этот пирог толстым слоем глазури, состоящей из описания атмосферы острова, — это я умею как никто. На сбор материала для статьи не придется затратить много времени. Наш отпуск от этого никак не пострадает. А напишу я ее уже по возвращении домой, в спокойной обстановке.

Из Рима до Мальты был час лёта. После того как двадцать минут назад мы миновали южное побережье Сицилии, я увидел внизу, в синей необъятности Средиземного моря, охровый остров. Он выглядел небольшим. Он и был небольшим. Я проверил. Триста шестнадцать квадратных километров. По площади сопоставимый с островом Влиланд[15]. Население — около четырехсот тысяч человек. Большинство их проживает в столице Валлетте и приросших к ней городах, раскинувшихся в естественных гаванях северо-восточной стороны острова. Лампедуза, кстати, значительно меньше. Я это тоже проверил. Всего двадцать квадратных километров, что вдвое больше Тингеметена[16], с населением, не превышающим шесть тысяч человек. Но это к делу не относится.

Для острова величиной с провинциальный городок мальтийский международный аэропорт Лука выглядел весьма презентабельно. Терминал сверкал мрамором и хромом. Здание аэропорта содержалось в образцовой чистоте и надлежащим образом охранялось. Любители беспошлинной торговли ни в чем не испытывали недостатка. В туризм явно вкладывались немалые средства и надежды. Прибывающие рейсы на мониторах в зале прилета были исключительно с севера.

По дороге в Валлетту я спросил у таксиста, известно ли ему о похоронах двадцати четырех погибших беженцев. Мы проезжали мимо бескрайнего кладбища, тянущегося от аэропорта до самого города. Вероятно, там они теперь и покоились. Может быть, он знает, где именно? Он даже не понял, о чем я спрашиваю. Но заверил меня, что если речь об иностранцах, то их обычно хоронят в другом месте, а кладбище перед нами предназначено исключительно для мальтийцев. «Католическое?» Он кивнул: «Само собой».

На первый взгляд Валетта производила впечатление крепости. Город опоясывали неприступные высоченные стены многометровой толщины. Такси высадило нас у городских ворот. Отсюда начиналась пешеходная зона. Мы проследовали в крепость и поселились в отеле «Кастилия», прямо у крепостной стены. Не считая Клио, я со своим достигшим зрелости животом и седой шевелюрой был самым молодым гостем в гостинице. Нетрудно представить себе ее контингент. С террасы на крыше открывался великолепный вид на остров, и оказалось, что крепостные стены защищали не только столицу Валлетту. Весь остров был крепостью. Бухты естественных гаваней изобиловали бастионами и укреплениями. Гигантский круизный лайнер немецкого туроператора «ТУИ» заплывал в бухту, окруженную донжонами и сторожевыми башнями. Тот же самый лайнер всего несколько дней назад мы видели и в Венеции. Как и самолеты, он держал путь с севера. На борту находилось не менее четырех тысяч человек, обладавших изрядной покупательной способностью. И все-таки за свой билет они заплатили меньше, чем пропавшие без вести изгои с юга за место в хлипкой лодке.

Разумеется, я понимал, откуда все эти стены. Благодаря выгодному расположению между Европой и Африкой Мальта на протяжении всей своей истории имела важное стратегическое значение. Во время Второй мировой войны сэр Уинстон Черчилль метко охарактеризовал Мальту как «непотопляемый авианосец». Историки сходятся во мнении, что успех союзников на Южном фронте в немалой степени был обусловлен тем, что им удалось удержать Мальту. В прежние века Мальта служила форпостом христиан в борьбе с мусульманами. В 1530 году Карл V подарил остров крестоносцам Мальтийского ордена, известным также как мальтийские рыцари. Они-то и возвели львиную долю здешних стен. Мальтийские рыцари представляли собой элитные войска папы римского, это были защитники креста, передовая линия фронта в священной войне против орд полумесяца и ятагана. Стены доказали свою эффективность. В 1565 году благодаря этим укреплениям небольшая армия численностью восемь тысяч крестоносцев выдержала осаду сорокатысячной армии Османской империи. Триумф осажденных считается одной из важнейших побед христиан над мусульманами.

Мы отправились на прогулку в город. На весеннем солнце улицы сияли чистотой. Повсюду царил безупречный порядок. Ничто не раздражало избалованного туриста. В своих цветастых бермудах, открывающих молочно-белые икры, он мог безмятежно предаваться покупке красочных магнитов на холодильник. Мы не встретили ни одного чернокожего. Даже аккордеонист на площади и тот был белым как сметана. Невзирая на то, что мы находились в самом южном уголке Европы, всего в нескольких сотнях километров от Африки, Валлетта выглядела уютным североевропейским городком. Такое впечатление возникало благодаря четкому прямоугольному плану улиц, навязанному в шестнадцатом столетии этой непокорной холмистой местности архитектором Франческо Лапарелли да Кортона и придавшему Валлетте вид шахматной доски, которая от векового пребывания под дождем деформировалась и стала непригодной для игры. А также благодаря английским мещанским названиям, таким как Merchant street и Old Bakery street. В сущности, Африка была прямо за углом, но одновременно на недосягаемом расстоянии. За этим, похоже, зорко следили. В ресторанах подавали пиццу или рыбный суп с карри и мидиями, раковины которых следовало выуживать из него руками. В десять часов вечера город вымирал. Жизнь прекращалась. Это был остров мертвецов и призраков, пытавшихся отыскать в путеводителе хоть какие-то следы своего существования. Казалось, что только на большом католическом кладбище еще продолжал гореть свет.

Мы прогулялись по дочиста выметенным улицам и посетили сокафедральный собор Святого Иоанна, религиозное сердце Мальтийского ордена. Богатство, роскошь и великолепие позолоченных стен ослепляли. Церковь украшали работы лучших художников, живших в ту пору на континенте. Пол представлял собой пеструю мозаику из надгробий рыцарей папы римского, защитников единственной истинной веры. Каждая надгробная плита, высеченная из драгоценного полихромного мрамора, была снабжена благородным именем воина креста и длинным списком всех его рокочущих званий. Мальтийские рыцари специализировались на двух задачах. Они были не просто воинами, но и врачами. В их госпитале в Валлетте лечились раненные в священной войне. Некогда главный смысл существования Валлетты заключался в оказании помощи другим, что и тогда, разумеется, относилось только к христианам. В люнете над главным входом в собор, на великолепной фреске, созданной неаполитанским мастером Маттиа Прети между 1661 и 1666 годами, изображены оба вида деятельности, принесшие славу мальтийским рыцарям. Это аллегория триумфа их ордена. Справа воссоздается морское сражение против мусульман, а слева рыцарь ухаживает за больным христианином. В центре фрески аллегорическая женская фигура в кирасе с огромным знаменем с изображением креста растаптывает покоренных мусульман.

Для произведений Караваджо было отведено отдельное выставочное пространство в бывшем оратории, слева от главного алтаря. Рядом с картиной «Усекновение главы Иоанна Крестителя», ради которой мы сюда приехали, — раз уж во время визита к аристократическим родителям Клио, хранителям ее фамилии, я обещал ей показать подлинник, и поскольку затем во сне она обвинила меня в убийстве, — висело полотно с изображением Иеронима Стридонского. Караваджо изобразил его пишущим.

— Твой коллега, — заметила Клио.

Иероним Стридонский считается составителем Вульгаты, канонического латинского перевода Священного Писания, который был призван стать и стал нормативным авторитетом.

— Святой покровитель моих переводчиков, — сказал я, — аскетов, живущих в нищете и кропотливым трудом силящихся превзойти оригинал.

Дома, сидя на диване, мы уже внимательно рассмотрели репродукцию этой картины. Композиция изображения выстроена таким образом, что облысевшая голова ученого-святого устрашающим и наводящим на соответствующие размышления образом отражается в черепе на столе. В то время как на мгновение он задумался над пассажем в одном из своих фолиантов, расслабив правую руку, его перо ненароком очутилось в нескольких сантиметрах от полой улыбки смерти. Но оно горделиво устремлено вверх, словно поднятый средний палец перед безобразной маской немой бренности.

Под влиянием Клио я стал настолько одержим историей жизни Караваджо, смертным приговором и его страхом перед казнью, что мне казалось, будто в картине кроется еще один смысловой пласт. Череп на ней отделен от туловища. Непосредственное соседство пера и безусловного символа смерти напоминает о приговоре, заверенном суровым Отцом Церкви, столь глубоко погруженным в богословские тонкости, что он не удостаивает взглядом обреченного художника, который его увековечивает и которого он осуждает на смерть. Мне понравилась эта моя интерпретация, но Клио лишь улыбнулась, как улыбалась всегда, когда замечала пятно на моей рубашке или когда я слишком долго варил макароны.

Об Иерониме Стридонском сложены прекрасные истории. При этом я не имею в виду анекдот о встрече Иеронима с хромым львом. Иероним, живший отшельником в пустыне, спокойно обследовал больную лапу льва и осторожно вытащил из нее занозу. После чего благодарный лев стал его постоянным спутником и защитником. Слишком уж диснеевская стилистика. Гораздо интереснее история, произошедшая в зените его жизни и в самом центре власти. Шел 382 год. Иероним служил личным секретарем папы Дамаса I в Риме и считался его безусловным преемником. Вопреки тому, что он слыл непримиримым и ультраконсервативным поборником безбрачия, которое в ту пору не слишком строго блюли, он магически притягательно воздействовал на женщин. А может, именно поэтому. Вокруг него образовался настоящий гарем благочестивых учениц из высших кругов Рима. Одной из них была Блесилла, двадцатилетняя представительница рода Корнелиев, прославленной влиятельной семьи, среди древних выходцев которой было по меньшей мере сто шесть консулов. Вскоре после того, как Блесилла стала последовательницей Иеронима, она умерла. Она чересчур фанатично постилась. Иеронима обвинили в ее смерти. Шансы стать преемником папы римского развеялись как дым. Ему пришлось покинуть Рим.

Но я отклонился от темы. Эта история не имеет никакого отношения к моему повествованию, поскольку я не собираюсь навязывать читателю мораль, что чем хуже вы относитесь к женщинам, тем с большим рвением они вас преследуют, и уж тем более разглагольствовать о том, что и обратное верно, ибо я отдалил от себя Клио своей чрезмерной покладистостью и безграничной влюбленностью. В тот момент мне не хотелось об этом думать, вдобавок я был занят тем, что поцелуями в шею пытался отвлечь Клио от ненависти к человечеству, которая начинала в ней закипать, когда нам пришлось примкнуть к длинной очереди за специальным билетом в ораторий, и грозила принять неконтролируемые формы при виде столь многочисленных любителей искусства.

— Что они все здесь делают? — шипела она. — Не могу придумать ни одной причины, по которой мы обязаны показывать наши сокровища одетым в шорты американцам и китайцам. У них потные ноги, и они не имеют ни малейшего представления о значении и ценности картин, ради которых стоят в очереди. Думаешь, кто-то из китайцев, с их палками для селфи и нелепыми панамками, знает, кто создал Вульгату? И зачем американцам, чей единственный культурный багаж состоит из двух сортов кока-колы, экзистенциальные тревоги столь сложного и неоднозначного художника, как Караваджо? Они даже не догадываются, в каком тысячелетии он жил. По-твоему, мы должны спокойно относиться к тому, что они, ступая в кроссовках на нашу священную землю, обдают зловонным дыханием наши художественные шедевры? Сколько стоит билет? Четыре евро. Представляешь? Это же смешно. Неимоверно дешево. Он должен стоить как минимум в сто раз дороже. Вообще-то, посещение Караваджо следует организовывать по предварительной записи, по меньшей мере за год, с требованием письменной мотивации после предварительного экзамена. Однако вместо этого мы устраиваем из нашего прошлого распродажу. Какая беспардонность. И прекрати как идиот целовать меня в шею.

В итоге мы даже не смогли толком разглядеть картины Караваджо. Они были слишком далеко, очень тщательно огорожены и охраняемы, скудно освещены и окружены толпами людей, которые даже не смотрели на картины. Они были всецело поглощены тем, чтобы, стоя спиной к полотнам, сделать селфи, где едва узнаваемый Караваджо служил им фоном.

— В твоих книгах, дома на диване, было лучше видно, — произнес я.

— Находиться здесь совершенно бессмысленно, — сказала Клио. — Полный абсурд.

Это случилось утром в холле нашего отеля. Мы позавтракали и оделись на прогулку в город. На Клио была черная юбка-карандаш с кружевной отделкой, лиловая шелковая блузка и простой, но элегантный черный жакет «Армани», а на мне — серый костюм в тонкую полоску, белая рубашка с позолоченными запонками и однотонный лиловый галстук с позолоченной булавкой. На выходе из отеля Клио обнаружила, что забыла солнцезащитные очки, и поднялась обратно в номер. Я остался ждать ее в холле, разглядывая развешанные по стенам в качестве украшения интерьера репродукции старых городских пейзажей и карт Валлетты.

По широкой деревянной лестнице в холл спустился один из постояльцев гостиницы. Я описал бы его как дородного лысеющего мужчину в том возрасте, когда мужчины скорее привлекают женщин своим статусом и социальным положением, нежели отражением в зеркале. Его пивной живот едва прикрывала линялая, застиранная майка. Толстое лицо было красным как у рака: от отпуска и сопутствующих ему треволнений. На нем были предназначенные для занятий спортом пластиковые солнцезащитные очки со шнурком и яркой окраски бермуды в цветочек, открывавшие похожие на надутые свиные пузыри молочно-белые икры. Я из вежливости его поприветствовал.

— Кому-то нужно подняться наверх, — сказал он мне по-английски. — Унитаз не смывает.

— Весьма сожалею, — ответил я. — Но, боюсь, ничем не смогу вам помочь. Я здесь не работаю.

Он посмотрел на меня с недоверием, но потом обратился-таки со своей проблемой к сотруднику гостиницы на стойке администрации.

Этот, казалось бы, пустяковый инцидент не выходил у меня из головы. С тем фактом, что недостаточно благообразный турист принял меня за сотрудника отеля, еще можно было смириться. Но меня возмущала очевидность его ошибки, ибо я знал, чем она вызвана. Он принял меня за обслуживающий персонал по той причине, что я был в костюме и при галстуке. Ему не пришло в голову, что я тоже постоялец гостиницы и, строго говоря, такой же турист, как и он, исключительно в силу того что, в отличие от него, я не был эксгибиционистски непринужденно одет в нижнее белье и шлепки. В сущности, он был прав. И это раздражало меня больше всего. Он был нормой. Статистически доказанной. А я — диковинным исключением.

Ладно бы мы отдыхали на морском курорте. Хотя и в Льорет-де-Мар я бы тоже одевался с иголочки, ибо джентльмен не терпит компромиссов, но я смог бы понять, если на дискотечном пляже на человека в костюме и тщательно подобранном к нему галстуке смотрели бы с некоторым удивлением. Сейчас же мы находились в историческом центре Валлетты, древнем оплоте креста против ятагана, колыбели Мальтийского ордена, штаб-квартире тамплиеров, месте, где предлагали свои услуги художники со всей Европы и где писалась история континента. Но и здесь я был единственным респектабельно одетым мужчиной среди орды варваров в пляжном тряпье. В самом деле, галстуки и пиджаки носили только официанты, швейцары в роскошных отелях, сотрудники информационно-туристического центра, служащие парковки и музейные охранники. Ошибка, допущенная туристом в холле нашего отеля в то утро, была вполне объяснима и именно поэтому столь абсурдна, смехотворна и нелепа. Я изрядно завелся по этому поводу.

Когда-то мир был понятным. Господ можно было узнать по шляпам, сюртукам и галстукам, а их слуг и плебеев — по картузам и лохмотьям. Я не говорю, что это был идеальный мир, но в нем была известная логика. В какой-то момент истории исполнители ролей поменялись костюмами. В наши дни мир выглядит с точностью до наоборот и потому по-прежнему понятен, но менее логичен. Класс зажиточных фанфаронов может позволить себе в тошнотворно неухоженном виде и застиранной одежде развалиться на террасе кафе. Персонал же отличается от клиентуры безупречным внешним обликом. Официанта можно определить по галстуку-бабочке, сомелье — по костюму-тройке, а швейцара — по изысканному галстуку приглушенных тонов. Своих уважаемых гостей в купальных костюмах они провожают к забронированным для них столикам.

Странно то, что у себя дома: в Германии, Дании, Нидерландах или Америке — эти беззастенчивые туристы наверняка облачаются в костюмы и галстуки, отправляясь на работу в банк или страховую контору. Что вполне соответствует парадоксальной современной логике, ведь там они персонал. Свой костюм они расценивают как смирительную рубашку, а галстук — как кляп: атрибуты зарплатного рабства. Если прежде опрятный внешний вид считался проявлением внутренней культуры и уважения к окружающим, то теперь это навязываемая униформа несвободного существования, которую за порогом офиса люди стремятся немедля сбросить и заменить прямо противоположным тому, что воспринимается ими как обязанность.

При всем при том они гордятся своей работой, стрессом, зарплатой, взятыми в лизинг автомобилями, кабинетами и непреложными костюмами. Это символы статуса. Однако символы наивысшего статуса — это бермуды и шлепки. Если в штаб-квартире транснациональной корпорации кто-то разгуливает в подобном виде, можно с уверенностью сказать, что это крупная шишка. He doesn’t give a fuck[17], он может себе это позволить. Он вызывает всеобщее восхищение. Он образец для подражания. Кто не хотел бы зарабатывать миллионы по телефону, сидя на краю бассейна и потягивая коктейль? Вот они и играют эту роль во время отпуска. В течение трех недель, пока босс не дышит им в спину, they don’t give a fuck[18], и они всем вокруг это демонстрируют.

Вот только в этом всемирном обмене костюмами утратилось уважение к окружающим. Приличный внешний облик расценивается сегодня как повинность нищего наемного раба. В шоколаде оказывается лишь тот, кто, освободившись от этой повинности, получает право самодовольно и беспрепятственно выставлять напоказ свой гедонизм и эгоизм. Трехнедельный отпуск — это аванс на будущее.

Сообразно новой, глобальной, циничной религии неолиберализма, единственная душеспасительная цель существования человека заключается в том, чтобы зарабатывать как можно больше денег и тратить их в рамках непрекращающейся извращенной мессы потребительства, причем по возможности с минимальным учетом интересов ближнего. Уважение к другим не вписывается в менталитет победителя, которым мы восторгаемся и который насаждаем своим детям. Эгоизм — условие успеха. Предприниматель-альтруист — это плохой предприниматель. Неолиберальное богослужение требует от всех верующих обращения в предпринимателей и максимально продуктивного участия в игре между победителями и побежденными, в которой каждый победитель осознанно выигрывает за чужой счет. Таковы правила игры. Тот, кто выражает полнейшее пренебрежение к миру, без зазрения совести теша свой гедонизм, почитается святым и ставится в пример остальным. Вот что не так с нашим обществом. Вот почему полуголые туристы загрязняют дурновкусием исторические города нашего старого континента.

Вероятно, лучше будет переместить эту последнюю часть моего анализа неолиберализма в другую главу окончательной версии будущей книги. Было бы несправедливо требовать от читателя согласия с моими рассуждениями лишь на основе того, что скверно одетый турист ошибочно принял меня за сотрудника отеля. Но все-таки я прав.

В рамках нашей запланированной миссии посещение сокафедрального собора Святого Иоанна было всего лишь ориентировкой на местности. Мы не ожидали, что давным-давно утерянная картина Караваджо, его фантастический автопортрет в образе Марии Магдалины, будет висеть под другим названием прямо там, в темной часовне, ежедневно посещаемой тысячами туристов. Поиск того, что мы искали, не мог в мгновение ока увенчаться успехом. Мы наобум зашли в несколько церквушек, но и там бесценного холста, увы, не оказалось. Не было его и в городском музее.

— Как это происходит на практике? — спросил я за обедом, состоявшим из водянистого рагу с неким подобием кролика. — Совершение открытия века? Мне просто интересно; в конце концов, это твоя специализация. Может, зайдем в туристический офис? Вдруг им известно, где картина. Может, у них есть рекламный проспект. Это всего лишь предложение. В любом случае, мне кажется, нам нужен более системный подход к нашей затее.

— Это игра, — сказала Клио. — Мы сможем выиграть, только если будем играть.

— Прямо как в любви.

— Нет. Любовь — это не про удачу. Тот, кто любит ради победы или обретения, не в состоянии любить. В игре под названием «Любовь», чтобы не проиграть, нужно трудиться до седьмого пота. Вот почему любовь — не веселая игра. В нее играют только потому, что не успевают передумать.

— Хвалю за цинизм. Как будто сам себя слышу. Откуда вдруг такие мысли?

— Ты как раз не рассуждаешь подобным образом. В этом-то и проблема. Ты слишком влюблен, чтобы быть циничным, но в то же время не понимаешь, что тебе еще нужно научиться работать во благо любви. Единственное, о чем ты цинично высказываешься, — это моя профессия.

— Ты права. Прости.

— Понимаешь?

Чтобы загладить свою вину, я по-быстрому придумал конструктивный план, предложив погуглить на смартфонах места, непосредственно связанные с Мальтийским орденом, и тут же приступил к его выполнению. Она смотрела на меня с жалостью. У нее была мысль получше, как всегда.

— Если исходить из гипотезы, что в 1610 году картина была привезена на Мальту, — сказала она, — и по-прежнему здесь хранится, мы должны понять, почему ее до сих пор не нашли. Потому что кто-то не хотел, чтобы ее нашли. Вот единственное правдоподобное объяснение. Она где-то спрятана. Где лучше всего укрывать такую картину? Можно засунуть ее в подвал или замуровать в глухой стене темницы, но тогда всегда есть риск, что кто-то из будущих поколений проявит любопытство или затеет ремонт по практическим соображениям, которые невозможно предвидеть. Заброшенное укрытие никогда не бывает безопасным. Дабы хранить что-то в тайне, требуется хранитель сокровищ, не подпускающий к ним несведущих и способный разрулить ситуацию при изменившихся обстоятельствах. Однако хранители смертны. Необходимо своевременно обеспечивать им замену. Как организовать цепочку стражников, из поколения в поколение хранящих тайну?

— Монашеский орден, — предположил я.

— Молодец, Илья. Но сила — это слабость. Самая сильная сторона — всегда наиболее уязвимое звено. Ибо, если орден на протяжении нескольких поколений хранит тайну, существует риск, что в конце концов кто-то не сможет удержать язык за зубами и проболтается. Как этого избежать, Илья?

— Понятия не имею, — признался я.

— А я имею. Следует доверить эту тайну монахам, давшим обет молчания.

— Монахи-молчальники?

— Например. Но есть вариант получше. Монахини-затворницы. Существуют ордены монахинь, живущих в строгом затворе и не вступающих в контакт с внешним миром. Они проводят свою жизнь за решеткой в обнесенном стеной монастыре, который не вправе покидать. Товары доставляются и забираются из монастыря с помощью подвижного блока. Даже святое причастие монахини получают через отверстие в двери кельи. Им не разрешено говорить ни при каких обстоятельствах. Если общение неизбежно, они пользуются языком жестов. Подобный монастырь был бы идеальным местом для укрывания картины. Тем более учитывая, что это за картина.

— «Мария Магдалина».

— Монахини отождествляют себя с ней. Все они чувствуют себя грешницами, совершающими покаяние, как Мария Магдалина в пустыне. Одинокими ночами на койках своих монастырских келий все они представляют себя невестами Христа. Такую картину они будут оберегать ценой собственной жизни.

— А теперь ты скажешь, что здесь, на Мальте, есть такой монастырь.

— Монахини ордена Святого Иоанна Иерусалимского.

— Но как мы к ним попадем? Вряд ли мы можем позвонить и договориться с ними о встрече по раскрытию их тайны.

— Я это уже сделала.

— Но как? Неужто безмолвные сестры подходят к телефону?

— По особым праздникам их церковь открыта для обычных верующих. В такие дни можно присутствовать на мессе за чугунной решеткой. А по специальному запросу в научно-исследовательских целях монастырь разрешается осмотреть. Когда набираешь номер их телефона, слышишь, как кто-то снимает трубку, не произнося при этом ни слова. Действует система с колокольчиком. Следует задавать закрытые вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет»; и если колокольчик звенит один раз, то ответ — «да», два раза — «нет». Я объяснила им, кто я такая, и предложила время для встречи. Колокольчик прозвенел один раз.

— Невероятно, — сказал я. — И когда они нас ждут?

— Прямо сейчас.

Ворота монастыря были заперты. Клио позвонила по специальному номеру сообщить, что мы прибыли. Колокольчик не прозвенел, поскольку не было задано вопроса. Мы стали ждать. Минут через десять мы подумали было позвонить еще раз и целенаправленно спросить, откроют ли нам. Но решили не причинять монахиням лишнего беспокойства — ведь мы не какие-то бесцеремонные туристы — и набраться терпения.

Мы услышали громкое лязганье вековых замков. Ворота заскрипели. Выглянувшая из-за угла монахиня с поразительно молодым лицом жестом пригласила нас войти. Она улыбалась. Мы проследовали за ней в церковь, но, войдя внутрь, больше нигде ее не обнаружили.

— «Марии Магдалины» здесь нет, — прошептала Клио.

Я предложил поискать получше. Мы осмотрели боковые часовни. В церкви было темно. Алтарь представлял собой распятие. По обеим сторонам от главного алтаря были помещены картины. Они висели высоко. И было слишком темно, чтобы как следует их разглядеть.

— Позвоню и спрошу, можно ли включить свет, — сказала Клио.

Я сомневался в уместности подобной просьбы. Мне было неловко. Поэтому из меня никогда не вышел бы хороший искусствовед. Привыкнув ставить интересы научных исследований выше учтивости, Клио уже решительно набирала номер. Для нас зажгли свет.

Изображения Марии Магдалины нигде не было. На картине слева мы узнали святого Себастьяна, а справа — святую Урсулу, также пронзенную стрелами. Я уже собирался уйти, как Клио вдруг заинтересовалась этими картинами. Узнав генуэзскую школу живописи, она сказала, что об их существовании никому не известно. Клио достала камеру. Но полотна висели слишком высоко. Я и глазом не успел моргнуть, как она в узкой юбке и на каблуках взобралась на алтарь.

В этот момент в церковь заглянули туристы: сначала пожилая пара американцев, а затем итальянская семья с двумя детьми. Должно быть, они заметили приоткрытую дверь и пришли, так сказать, утолить культурный голод. Мне следовало выпроводить их из церкви, но я замешкался. Всем своим видом я решил показать им, что их глупый шепот и вороватое шарканье нам мешают. Мы проводили научное исследование и потому имели право здесь находиться, в то время как они в своей спортивной одежде и удобных кроссовках, вероятно, даже не могли отличить святого Себастьяна от святой Урсулы. Ну вот, начинается. Поскольку Клио фотографировала картины, им тоже приспичило запечатлеть их на пленку. А заодно как бы между прочим держать под контролем свой нарочито молчаливый выводок.

— Илья, — крикнула Клио, — ты выше меня.

Она спустилась с алтаря и передала мне фотоаппарат.

— Не ропщи. Для меня это важно.

В то время как я, стоя на главном алтаре, фотографировал полотна, а Клио кричала мне снизу, какие их фрагменты представляют для нее особый интерес, туристы начали выказывать раздражение нашим поведением.

— Вот уж эти итальянские туристы: мне почти стыдно, что мы тоже из Италии, — прошептала итальянская зануда своему мужу так, чтобы мы услышали.

Постойте, но ведь все с точностью до наоборот. Вы здесь туристы — не мы. Мы работаем, понимаете, а вы бесстыдно и демонстративно щеголяете перед нами своим свободным временем. Мы ведь не вторгаемся с умным видом в ваш офис и не разгуливаем по нему в шлепках? Мы благоговейно относимся к древним сокровищам искусства в этой церкви, хотя вы, вероятно, даже не в курсе, что такое церковь.

Когда Клио наконец-то осталась довольна моими подробными снимками, я слез с алтаря, случайно опрокинув бронзовый подсвечник, подчеркнуто громко ударившийся о мраморный пол, и заметил, как безмозглая толстая американка, опустившись на колени, погрузилась в молитву. По ее щекам текли слезы. Итальянская семья к тому времени бесшумно покинула церковь.

— Все, — сказала Клио. — Пошли.

— Ты не расстроилась, что мы не нашли картину? — спросил я.

— Мы нашли две другие картины. Ты что, вообще ничего не смыслишь в игре, да? Тебе, Илья, еще многому нужно научиться.

В последний день отпуска, поскольку мне еще предстояло написать статью, мы отправились на поиски места погребения двадцати четырех беженцев, погибших в результате кораблекрушения. Найти его оказалось не так-то просто. Где бы мы ни осведомлялись: на стойке регистрации в отеле, в туристическом офисе, — у нас неизменно возникало впечатление, что наш вопрос воспринимается болезненно или расценивается как неуместный. После долгих и настойчивых расспросов мы наконец выяснили, что беженцы похоронены на специальном кладбище для иностранцев под названием «Аддолората», где также покоились иностранные жертвы Второй мировой войны. Располагалось оно недалеко от Валлетты.

Мы взяли такси. Водитель предупредил нас, что кладбище закрыто. Мы ему не поверили и настояли на том, чтобы он все-таки нас туда отвез. Но он оказался прав. Я стал звонить. После нескольких попыток мне удалось связаться с тем, кто, похоже, был уполномочен предоставлять информацию. Кладбище действительно было закрыто на неопределенный срок. Когда откроется? Неизвестно. В любом случае — не в ближайшее время. Связано ли закрытие с двадцатью четырьмя свежими могилами? Нет, с этими могилами оно никак не связано. Тогда с чем? Точно неизвестно. Ремонт. Скорее всего, с ремонтом.

Я вынужден был признать, что наиважнейшая часть моей миссии потерпела фиаско. Однако сдаваться я не собирался, то есть прежде всего не собиралась сдаваться Клио. Для нее это была очередная игра. Вдобавок она обожала подключать к играм свои контакты, а также контакты контактов. Через приятеля подруги своей матери ей удалось выйти на Никколо Занкана, корреспондента газеты «Ла Стампа», который, судя по его сообщениям в твиттере, находился на Мальте, когда туда привезли тела. И даже опубликовал фотографию похорон. Возможно, он все еще на Мальте, предположила Клио. Но на Мальте его уже не было. Зато он прислал Клио заметки, сделанные им во время трагедии с беженцами, и видеозапись похорон.

С его помощью мне удалось досконально реконструировать судьбу двадцати четырех трупов. Они прибыли на Мальту в черных полиэтиленовых мешках. К ноге каждого из них крепилась бирка, на которой должно было значиться имя усопшего. Но бирки были безымянными: «Неизвестный № 7», «Неизвестный № 11», «Неизвестный № 3». Двадцать четыре анонимных трупа. Их доставили в морг мальтийской больницы для вскрытия. По оценке патологоанатома, беженцы были родом из Африки, к югу от Сахары: из Эритреи и Сомали. Двадцать три взрослых мужчины и один подросток. У каждого из них была взята проба ДНК. Никогда не знаешь, вдруг в будущем объявится близкий или родственник, желающий найти того, кого любил и у кого когда-то было имя.

Их предали земле на кладбище для иностранцев «Аддолората», на огороженной, специально отведенной для анонимных захоронений территории. На видеокадрах видно, как военные несут гробы к могилам. То есть к ямам, выкопанным в охристом песчанике. Никакой церемонии. Поскольку неизвестно, кем были эти люди и какую религию исповедовали при жизни, религиозных обрядов не предусматривалось. Так, по крайней мере, можно избежать ошибок. Больше всего на видео поражает отсутствие людей. За исключением дюжины чернокожих женщин в белых вуалях. Возможно, жительниц Мальты, пришедших отдать последний долг незнакомцам, которые вполне могли быть их соотечественниками. Больше ни души. Анонимных, никем не оплакиваемых, их без свидетелей закопали в землю на участке для неопознанных покойников кладбища для иностранцев. Конечный пункт их назначения — забвение на задворках истории.

В том, что нам не удалось посетить могилы, была горькая символика. По сути, их и не существовало. В своей статье для пущего эффекта я собирался подчеркнуть контраст между двадцатью четырьмя анонимными, затерянными могилами и мозаикой высеченных из драгоценного полихромного мрамора надгробных плит со звучными именами и рокочущими титулами мальтийских рыцарей со всех концов света, украшающей пол сокафедрального собора.

Если верить записям Занкана, беженцы были похоронены по соседству с двадцатью одной могилой других безымянных утопленников, погибших в похожей катастрофе 11 октября 2013 года, и рядом с эритрейцем, утонувшим при попытке бегства из убежища на Мальте. Последнее меня шокировало. Я наткнулся на ряд свидетельств иммигрантов, которые, добравшись живыми до Мальты, отнюдь не прыгали от радости, выяснив, куда попали. Занкан цитировал сирийского юношу по имени Молаке Аль Роасрн, доплывшего до Мальты из ливийского порта Зувары и исходившего яростью. «Это не Европа! — кричал он. — Я хотел в Италию, а оттуда — в Швецию. Там Европа, а не здесь. Я проделал весь этот путь не для того, чтобы оказаться здесь».

Выяснилось, что в 2009 году, когда на Мальту прибыло наибольшее число беженцев, три тысячи, правительство резко ужесточило иммиграционную политику. Кораблям с беженцами ныне не разрешается заходить в территориальные воды Мальты. Их перенаправляют в Италию. Пусть итальянцы разбираются. Итальянская спасательная операция «Маре Нострум» стала для мальтийцев благословением. Тех немногих, кому удается ускользнуть от непреклонных пограничников и добраться до острова, безапелляционно сажают в тюрьму, в том числе и несовершеннолетних. Различные организации по делам беженцев уже давно жалуются на нарушение прав человека и международных договоров о беженцах. Живым на Мальте не рады. Только мертвые находят здесь пристанище.

В газетном киоске в Валлетте я купил газету «Таймс оф Мальта». На первой ее полосе была опубликована короткая заметка журналиста Курта Сансона, в которой приводилась последняя иммиграционная статистика. Оказывается, за весь предыдущий год на Мальту прибыли всего пятьсот шестьдесят восемь иммигрантов. На пяти лодках. На пяти. За целый год. В Италию пять приплывают примерно за час. Но Мальта решила проблему с иммигрантами. Зато поток туристов на остров разительно вырос, о чем восторженно сообщалось в другой статье. Еще в одном репортаже рассказывалось о ценной находке редкой карты Мальты наполеоновской эпохи. Море к югу от острова, сегодняшний безнадежный маршрут для беженцев в поисках будущего, именовалось на этой карте Варварским, или Африканским.

В свою собственную статью я вставил описание кафедральной фрески Маттиа Прети, изображающей триумф Мальтийского ордена в виде женской фигуры в доспехах, с развевающимся крестоносным знаменем в руках, которая растаптывает порабощенных мусульман. Испокон веков этот остров служил передовой линией в священной войне креста против ятагана. Двадцать четыре безымянных покойника похоронили на кладбище жертв войны. Что выглядело уместнее, чем я полагал.

— На острове есть мечеть? — спросил я таксиста, который вез нас обратно в аэропорт.

Он задумался.

— Здесь триста шестьдесят пять церквей, по одной на каждый день в году. — Выругавшись, он обогнал городской автобус. — По-моему, есть и мечеть, где-то в пригороде.

Я спросил, что он думает о проблеме иммиграции.

— У нас нет такой проблемы, — сказал он.

В заключении статьи я вынужден был признать, что таксист прав. На живописных, вычищенных до блеска улицах Валлетты не увидишь ни одного чернокожего. Во всей Европе нет места ближе к Африке, чем Мальта, но именно на Мальте Африка как нигде далеко. В этом загадка Мальты. Кстати, неплохой заголовок для моей статьи: «Мальтийская загадка». Разумеется, беспощадная борьба против иммиграции из Африки и желаемое отсутствие иммигрантов напрямую связаны с процветающей индустрией туризма. Чернокожие на улице лишь отпугивают гостей острова. Правительство Мальты совершенно явно сделало ставку на радушный прием белых иностранцев с покупательной способностью, с которым сложно увязать столь же радушный прием неимущих чернокожих иностранцев.

Я мог бы выразиться более поэтично. Остров, половину которого, похоже, занимает кладбище, живет (насколько это можно назвать жизнью) в прошлом. Единственное, что ему остается, — это продавать свою богатую историю. Вот почему он стремится привлекать тех, кто приходит сюда в поисках прошлого, и не пускает желающих обрести будущее. Решить, является ли Мальта метафорой Европы в целом, я предоставляю читателю.

Сегодня в гранд-отель «Европа» прибыли новые гости. В других гостиницах мира сей факт вряд ли стал бы событием, достойным отдельного упоминания в начале главы, но здесь речь шла о первых новоселах с момента моего заезда.

Когда-то, давным-давно, я проводил отпуск на греческом острове Китира. В ту пору я еще изучал древнегреческий язык богов и каждое лето под беспощадным солнцем путешествовал по Греции, пытаясь абстрагироваться от туристов и всех возведенных в нашу эру зданий, дабы увидеть хоть отблеск древней Эллады, где говорили на языке, который в последующие месяцы я расшифровывал при свете настольной лампы. Разумеется, мне было известно, что у берегов Китиры из пены морской родилась Афродита, но в путеводителе «Лоунли Планет», брошенном в рюкзак исключительно из практических соображений, упоминалось кое-что еще, всецело завладевшее моим вниманием.

Несколькими годами ранее на Китире проводился референдум по вопросу о том, стоит ли создавать на острове туристическую инфраструктуру, и только два островитянина проголосовали за. Не два процента, а два жителя. Все остальные были против. В «Лоунли Планет» объяснялось почему. Значительная часть населения острова эмигрировала в Австралию. Почти у всех жителей Китиры были австралийские родственники, регулярно присылавшие им деньги. Так что они не нуждались в потенциальных доходах от туризма и могли, руководствуясь здравым смыслом, позволить себе роскошь отказаться от них ради сохранения того, что было им дорого.

Поскольку в те дни я был типичным туристом, не считавшим себя таковым, Китира представлялась мне идеальным направлением. Добраться до острова было нелегко. Даже в разгар сезона сюда лишь дважды в неделю заплывали ночные паромы; они отправлялись из захолустного портового города Гифиона на Пелопоннесе, где Парис провел устроенную для него Афродитой ночь любви с похищенной им Еленой, прежде чем увезти ее в Трою. Оказавшись в конце концов на Китире, я с трудом подыскал себе жилье. Арендовав мопед в порту Святой Пелагии, куда причаливал паром, я помчался на другую сторону острова, в местечко Капсали с двойной бухтой, где мне удалось снять спартанского вида комнату.

Заняться на острове было нечем, и уже через неделю я перезнакомился со всеми немногочисленными иностранцами, которых, как и меня, привлекало отсутствие туристов и которые так же, как и я, изнывали от скуки. Главным и фактически единственным развлечением была поездка на мопеде в порт Святой Пелагии, чтобы поглазеть на двух-трех новых туристов, проявивших наивность высадиться на Китире. Это был своего рода катастрофический туризм метауровня. Мы, туристы, злорадствовали при виде проблем, с которыми в отсутствие туристической инфраструктуры сталкивались наши товарищи по несчастью.

Я вспомнил об этом, когда в гранд-отель «Европа» пожаловали новые гости. Невзирая на то, что их прибытие не совпадало с основными трапезами или перекусами, предполагавшими скопление гостиничных постояльцев на первом этаже, почти все они как бы ненароком оказались в фойе под предлогом изучения книг на библиотечных полках или желая полистать газету в новом кресле у камина под портретом Паганини. Я тоже направился в фойе, якобы с намерением выкурить на улице сигарету в компании Абдула. Но тот суетился с багажом, в изрядном количестве доставленным в отель, что предоставляло мне идеальную возможность отсрочить выполнение намеченного плана и задержаться в фойе, где Монтебелло с почестями встречал новых гостей.

Это были американцы, что всех нас слегка разочаровало. Акцент выдавал их происхождение, подразумевавшее в наших глазах поверхностность и все то, чем мы, европейцы, быть не хотели. Вдобавок это была семья — чаще всего предельно замкнутая хоррор-группа, безжалостно расходующая энергию на то, чтобы испортить между собой отношения, и не ведающая о возможностях, заложенных в общении с остальным миром. К чему нам такие соседи? Вероятно, мы просто им завидовали. Прежде мне не приходило в голову, что в гранд-отеле «Европа» живут сплошь одиночки. Прибытие семьи высвечивало наш холостяцкий статус. Меня вдруг пронзило осознание того, что и я не был среди нас исключением и мою персону тоже следовало считать безутешным одиночкой, отчего на секунду мне стало безумно горько.

Единственным, что сохраняло надежду на сколь-нибудь интересное прибавление в нашей компании, было то, что новоселы не выглядели как типичная семья. Родители казались слишком старыми, а их дочь-подросток — слишком юной, чтобы быть их дочерью. Судя по внешности, это, пожалуй, были бабушка и дедушка, прихватившие на отдых и внучку. Одетый во все клетчатое мужчина походил на страстного любителя гольфа. Его супруга руководила операцией по заселению в гостиницу — и, по всей видимости, не только ею. Она была закутана в широкие индийские одежды, вероятно призванные придать ей моложавый и независимый облик, но на деле лишь подчеркивавшие ее объемы. За этой драпировкой скрывалась женщина, превосходно пекущая яблочные пироги.

— Мемфис, помоги-ка этому несчастному тощему юноше, — сказала она своей дочке или внучке, указывая на Абдула, пыхтевшего над поклажей, сопровождавшей троицу. — Ты и сама можешь донести до номера свои чемоданы.

— Не стоит беспокоиться, мэм, — заверил девушку Монтебелло. — Наш коридорный бесконечно рад вам услужить. Вы бы его обидели, если бы облегчили ему задачу.

Девушка, которую, очевидно, звали Мемфис, предпочла поверить мажордому на слово. В отличие от взрослых сопровождающих, она заслуживала описания. Это была энергичная, жующая жвачку юная вамп в том возрасте, когда еще бегают вприпрыжку, но уже понимают, что женщины одним своим взглядом могут провоцировать опасные ситуации. Несмотря на прохладную погоду, на ней были облегающие короткие шорты, и только по молодости ей бы, возможно, еще удалось при необходимости убедить окружающих в их безобидности. С потенциально пикантным подтекстом этих шортов иронично контрастировали массивные, неуклюжие черные кроссовки с вынутыми для удобства шнурками, которые идеально смотрелись бы на твердо ступающих ногах какого-нибудь увешанного «ролексами» гангстера. На незатейливой белой футболке без рукавов выделялась надпись: YOLO[19], и я знал, что она значит: совсем уж древним стариком я все-таки не был. То, как буквы этого жизненного девиза искажались упругой выпуклостью, которую они покрывали, свидетельствовало, что перед нами уверенная в себе совершеннолетняя девушка. Наряд венчала бейсболка с серебряными пайетками, которую девушка надела козырьком вперед. Хвост из светлых волос был просунут в петлю бейсболки на макушке.

Во всем ее облике в контексте старого фешенебельного гранд-отеля «Европа» было что-то парадоксальное, как если бы танцовщица шоу-балета вдруг появилась на монументальном кладбище. Мраморные колонны взирали на нее с недоумением. Позолоченные панели облупились от удивления. Красная ковровая дорожка с длинным ворсом, по которой она энергично вышагивала, зарделась от смущения.

После того как любезный мажордом оперативно проводил американцев в номер и возбуждение, вызванное их появлением, поутихло, я решил-таки осуществить свой фиктивный план, оправдывавший мое присутствие на первом этаже, и вышел через главный вход на улицу покурить возле цветочного горшка на ступеньках крыльца. Спустя несколько минут ко мне присоединился и Абдул, заслуживший перекур, учитывая количество перенесенных им американских чемоданов.

Я угостил его сигаретой из голубой пачки Gauloises Brunes без фильтра, дал прикурить от начищенной до блеска Solid Brass Zippo и сам взял еще одну.

— Надеюсь, ты не собираешься спрашивать, почему американцы всегда путешествуют с таким количеством багажа, — сказал я, — иначе у меня возникнет искушение ответить, что тем самым они восполняют недостаток багажа духовного.

Абдул промолчал.

— Это была шутка, Абдул.

— Спасибо за шутку, господин Леонард Пфейффер.

— Это была не очень удачная шутка. Ты прав, что не смеешься. Если хочешь, я все-таки попробую тебя развеселить. Ты выглядишь каким-то мрачным. Что-то случилось? Тебя все еще обременяет груз чемоданов?

— Я благодарен за то, что мне разрешено здесь работать, — сказал Абдул. — Чем полезнее я могу быть окружающим, тем меньше чувствую себя обузой. Ваши слова о духовном багаже затронули во мне то, что давно болит. Вы не виноваты — пожалуйста, поймите меня правильно. Господин Монтебелло мне как отец и щедро образовывает меня, но, общаясь с вами и другими гостями гранд-отеля «Европа», я понимаю, как мало знаю. Я еще молод, но меня порой одолевает страх, что я безнадежно отстаю и уже никогда не смогу восполнить пробелы в своем развитии. Я умею находить в пустыне воду и съедобные растения, но ваш мир, где мне дозволено быть гостем, настолько сложен, что, боюсь, мне за всю жизнь не накопить достаточно знаний, чтобы суметь в нем выжить, когда однажды не станет господина Монтебелло.

— В твоем возрасте я не испытал и десятой части того, через что прошел ты. Лишь через много-много лет мне удалось приблизиться к тому уровню зрелости, на котором ты сейчас находишься.

— Вы очень добры, — произнес он, — но я понимаю, что это неправда. То есть, может, и правда, но я не о том. Когда вы были в моем возрасте, вы уже давно ходили в школу и досконально разбирались в таких сложных предметах, как история, география, искусство и литература, которыми мне, скорее всего, никогда не овладеть.

— Мне часто приходит в голову мысль, — сказал я, — что знание предметов, о которых ты толкуешь, — балласт еще больший, чем американские чемоданы.

— Вы хотите меня успокоить. Я признателен вам за ваши слова, но я знаю, что вы говорите неправду. Такие люди, как вы, господин Пательский, госпожа Альбана, господин Волонаки и господин Монтебелло, дышат культурой, насквозь пропитанной прошлым. Одной ногой вы живете в истории. Меня тяготит то, что мне о ней почти ничего не известно.

— Ты же сам утверждал, что будущее важнее прошлого. Ты был прав, Абдул. Я не лгу, когда говорю, что в каком-то смысле ты понимаешь мир лучше всех нас. Мы живем в допотопном заповеднике, в котором что есть мочи стараемся сохранить нашу медленно угасающую культуру, в то время как мир, где создается будущее, бушует не здесь.

— Я бы хотел быть частью вашего мира, — сказал Абдул. — Я мечтаю, чтобы однажды вы меня в него приняли. Но я знаю, что этот день никогда не наступит.

— Думаю, нам всем было бы полезнее учиться у тебя, а не наоборот. У тебя есть будущее, а у нас его нет.

— Вы много читаете, господин Леонард Пфейффер?

— В данный момент — нет. Я приехал в гранд-отель «Европа», чтобы писать, а когда пишу, то мне не до чтения. А ты? Какие книги читаешь ты?

— Господин Монтебелло разрешил мне пользоваться библиотекой. На полках там стоят главным образом старые, мудреные книги, их-то я и стараюсь читать, хотя и не все в них понимаю.

— А какая у тебя любимая книга? — спросил я.

— Старая, мудреная книга, которую мне посоветовал прочесть господин Монтебелло, так как в ней рассказывается об иммигранте вроде меня. Это единственная книга в моей комнате.

— Кто ее написал? Как она называется?

— Все время забываю. Но я прочитал ее уже шесть раз. Если вам интересно, могу как-нибудь вам ее показать.

— Непременно. И мне бы очень хотелось услышать продолжение твоей собственной истории. Знаешь, я записал все, что ты мне рассказал.

— Я весьма польщен, — сказал Абдул, но польщенным он не выглядел.

— В прошлый раз мы остановились на вашей встрече с Ахаем. Расскажешь мне, как вы добрались с ним до моря?

— Лучше в другой раз, — сказал он. — Это не очень хорошая история.

Я понял, что упорствовать не стоит. Его и вправду что-то мучило. Не оставляя попыток его приободрить, я решил кардинально сменить тему.

— Как тебе эта американская девушка, Абдул?

Моя тактика сработала. Он улыбнулся.

— Не мне судить о наших гостях, — сказал он. — К тому же, по-моему, этот вопрос лучше переадресовать вам. Я не мог не заметить, как внимательно вы ее разглядывали.

— Абдул! Это невежливо.

— Вы можете рассчитывать на конфиденциальность с моей стороны. Господин Монтебелло дал мне на этот счет четкие инструкции.

Затушив сигарету в цветочном горшке, он поднялся и со смехом скрылся в отеле.

Во время меренды в Китайской комнате на меня буквально набросилась французская поэтесса Альбана. Заприметив меня за столом в компании Большого Грека, она ринулась ко мне точно танцующий скелет из мультфильма; кремовая блузка и юбка-брюки бешено трепыхались на ней, будто отчаянно хотели обрести опору. И пока грек с лоснящимся лицом выразительно подмигивал, не удержавшись от жеста, который можно было бы истолковать как непристойный, она прошипела мне на ухо, что ей необходимо со мной поговорить. Поскольку мысль о том, чтобы удовлетворить сию потребность в присутствии грека, показалась мне не совсем удачной и, по моим ощущениям, еще в меньшей степени отвечавшей намерениям поэтессы, я попросил Альбану доставить мне удовольствие, позволив сопровождать ее на прогулке в розарий (или то, что от него осталось). Она агрессивно кивнула, развернулась и вышла. Я встал из-за стола, застегнул пиджак, извинился перед сотрапезником и последовал за ней.

— Поосторожнее там кувыркайтесь, — крикнул Большой Грек. — Смотри не переломай ей кости.

Его раскатистый смех летел мне вдогонку.

Она ждала меня на каменной скамье под перголой и не производила впечатления человека, которому срочно требовалось поговорить. Она меня игнорировала. И даже не подняла глаз, когда я к ней подсел.

Я спросил, чем могу быть ей полезен.

— Мы ведь собирались на прогулку? — сказала она, поднялась и зашагала прочь.

Я двинулся за ней. По хрустящему гравию мы направились в сторону фонтана.

— Скульптура в форме головки полового члена, — сказала она, — из которой триумфально брызжет в небо плодоносная струя. Мир полон символики мужского доминирования. Но такие, как ты, этого не замечают.

Она была права в том, что предложенная ею интерпретация садовой декорации до сих пор не приходила мне в голову.

Я спросил, не об этом ли она срочно хотела со мной переговорить.

— В некотором смысле, — ответила она, не уточнив, однако, в каком именно смысле ее недовольство фонтаном касалось темы предстоящего разговора.

В неловкой тишине мы продолжали хрустеть по гравию. Ее молчание наводило на непродуктивные мысли. Я вспомнил, что Клио была последней женщиной, с которой я гулял. До встречи с Клио я не имел привычки прогуливаться в компании женщин. А с Клио мы гуляли часто. То был наш способ поиска приключений. Во время прогулок мы совершали путешествия по истории Генуи, Венеции и иных древних городов, изо всех сил стараясь затеряться в веках. Клио тоже всегда объясняла мне смысл памятников, пусть и с большей исторической ответственностью и меньшим упором на возможный злой умысел, который в свете развращенного современного мира можно было бы усмотреть в их символике. Мои прогулки с Клио были заговорами, с помощью которых нам удавалось убежать из этого развращенного современного мира. Мы всегда ходили за руку. Интересно, что случилось бы, если бы в качестве антропологического эксперимента я схватил костлявую руку Альбаны. Она бы, скорее всего, превратилась в лед и, возможно, пронзила меня острыми как бритва сосульками. Мне стало холодно. Я заскучал по югу, по древним городам и по Клио, которая, как муза истории, возрождала их для меня к жизни.

— Даже не знаю, с чего начать, — сказала Альбана, — чтобы ты понял, насколько мерзопакостно твое поведение. Но если для ясности мне придется начать с низшей точки, в которой сполна проявились все твои презренные качества, я бы прежде всего напомнила тебе, как сегодня утром у всех на глазах ты беззастенчиво-похотливо пожирал глазами эту американскую профурсетку. Эдакая тошнотворная демонстрация сексизма в чистом виде и сексуальной фрустрации, выражающейся в поведении исходящего слюной хищного зверя. И то, что ты не постыдился устроить сей позорный фарс в моем присутствии, лишь доказывает, что под всей этой элегантной одеждой и налетом вежливости и обаяния скрывается несусветных размеров эгоистичный хам, недостойный гравия, по которому он ходит.

— И ты туда же?

Мой вопрос привел ее в замешательство. Она рассчитывала на пронизанную высокомерием оборону с моей стороны, от которой не оставила бы камня на камне. Вдобавок Альбана не любила лишаться эксклюзивного права на возмущение. Поэтому на мгновение она растерялась.

— Наш коридорный тоже уже говорил мне об этом, — сказал я. — Очевидно, мои действия бросаются в глаза сильнее, чем я полагал. Но я был отнюдь не единственным наблюдателем. Все постояльцы собрались внизу, чтобы рассмотреть новых гостей, и ты — тоже. Однако могу тебя успокоить, Альбана. Пожилые посланцы из Нового Света интересовали меня не меньше, чем малолетняя спутница на их попечении. Мой интерес был обусловлен невинным любопытством и литературно мотивирован. Сегодня днем я как раз перенес свои наблюдения на бумагу, описав всех троих, а не только жующего подростка, который по неведомым мне причинам тебя так раздражает. Непонятно, на каком основании я, собственно, должен перед тобой оправдываться, но могу, если хочешь, показать тебе эти записи, чтобы убедить тебя в правдивости своих слов.

— Мне не нужно читать твою рукопись, я и так знаю, что обоим взрослым ты посвятил две снисходительные фразы, после чего дал себе волю смачно описать облегающие шорты.

— Я рад, что мы наконец-то заговорили о литературе, — сказал я. — Но позволь кое о чем тебя спросить? Зачем тебе, даже если ты и права (а ты неправа), поддаваться искушению заводиться по этому поводу? Почему ты на меня так злишься, Альбана?

Она не ответила. Я опасался, что начинаю подозревать, о чем она умалчивала. О том, к чему у меня не было ни малейшего желания. О том, чего я не мог допустить. Я не мог придумать более элегантного способа, чтобы пресечь эту проблему в зародыше, и честно ей открылся.

— Должен тебе кое в чем признаться, Альбана. Я приехал в гранд-отель «Европа» по причине оставшейся в прошлом большой любви. Мне необходимо, что называется, собраться с мыслями. Каждый день с помощью ручки и клавиатуры я пытаюсь реконструировать произошедшие события и уяснить для себя их значение. Я поставил перед собой такую задачу. Так что пока я здесь, то заново, не щадя себя, болезненно и бескомпромиссно переживаю свою любовь, которая не оставляет места для глупостей, так что ты можешь быть уверена, что эскапада с жующей жвачку американской девочкой-подростком — это последнее, о чем я сейчас думаю.

Мое признание, похоже, возымело желаемый эффект. Ее гнев сменился угрюмостью.

— На будущее, однако, никаких гарантий дать не могу, — добавил я, не удержавшись.

Она рассмеялась. В этот момент ею можно было манипулировать как девочкой. Я это чувствовал. Воинствующая феминистка, которой она стремилась выглядеть, потерялась на другом поле битвы. Если бы я сейчас ее поцеловал, она бы со вздохом сдалась. Но я этого не сделал. То, что я ей сказал, было правдой.

— Пойдем, вернемся к нашим делам. И я настаиваю, чтобы в следующий раз мы долго и обстоятельно побеседовали о поэзии.

Она кивнула, и мы побрели обратно в отель.

Мы не были готовы к тому, что обнаружили в фойе. На одном из новеньких «честерфилдов» сидел мажордом Монтебелло, в полном одиночестве и весь в слезах.

— Выражая искреннюю радость от встречи с вами обоими, — сказал он, не глядя на нас, — я должен настоятельно попросить у вас прощения за то, в каком запущенном состоянии пребывает розарий. Наш прежний садовник разговаривал с розами на латыни. На церковной латыни. Он был крайне религиозным человеком. Когда в почтенном возрасте он покинул сей мир, мы, увы, не смогли позволить себе найти ему равноценную замену. Вот уже много лет мы принимаем гораздо меньше гостей, чем в эпоху процветания отеля. Иной раз, когда я вижу розы в таком плачевном состоянии, мне кажется, что они скорбят на латыни по своему чопорному смотрителю. А сколько рассказов хранят они в шелесте листвы. Вот почему это место так для меня дорого. Впрочем, я уверен, что новый владелец найдет средства и решимость придать блеск старому розарию.

Он поднялся и посмотрел на нас. Слезы текли по его щекам.

— Я понимаю, что веду себя не как подобает профессионалу, — сказал он, — своим жалким видом напоминая розарий. Профессиональная этика велит мне держать эмоции под контролем в любой ситуации. Чтобы служить опорой и поддержкой нашим гостям, которым я должен и хочу служить, мне надлежит сохранять самообладание. Но с годами, по мере того как медленно, но верно я превращаюсь в сентиментального старика, мне все сложнее находить в себе силы прятать свои печали под маской непринужденности и радушия. Казалось бы, с годами набирается столько воспоминаний, что, по логике основных экономических законов, они теряют в цене в силу чрезмерного предложения. Но все происходит с точностью до наоборот. Теперь, когда у меня гораздо больше прошлого, чем будущего, я цепляюсь за свои воспоминания крепче, чем когда у меня еще была причина верить в будущее, а воспоминания скудны. Я сроднился с гранд-отелем «Европа», где провел практически всю свою жизнь. Все, что я испытал, я испытал именно здесь. Когда в щелях завывает ветер, я слышу голоса всех постояльцев, когда-либо здесь гостивших. Скрип половиц в коридорах напоминает мне о завязавшихся здесь романах и ночных приключениях. Во сне я слышу шорох бальных платьев и звон драгоценностей. Все видимое и невидимое здесь, в гранд-отеле «Европа», имеет свою историю. А история — это смысл. Этот смысл и есть смысл моей жизни.

Он прервался, чтобы подобрать с ковра пушинку, на которую упал его взгляд. И сунул ее в карман.

— Я уже сказал, что превратился в сентиментального старика, — продолжал он, — и понимаю, что не всему на свете суждено оставаться без изменений до скончания века, что изменение порой оборачивается улучшением и что улучшение необходимо. Кроме того, во мне укоренилось сознание того, что моя задача — проявлять уважение и не задавать вопросов. Но ощущается это как ампутация части себя или как потеря любимого человека.

Он повернулся и медленно зашагал к камину.

Только теперь мы заметили, что вместо портрета Паганини над камином висела романтическая фотография Парижа в рамке.

— Мы уже беседовали об этом с новым владельцем, господином Вангом, — сказал Монтебелло. — Он справедливо считает фойе визитной карточкой отеля, и потому для него важно, чтобы именно здесь царила «типично европейская атмосфера», как он выражается. Живописное фото Парижа выполняет эту задачу, на его взгляд, лучше, чем мрачный мужской портрет девятнадцатого столетия. Он прав. Китайские гости, которых он собирается здесь принимать, несомненно, оценят его новшество.

Мы возмутились и потребовали вернуть портрет Паганини на место.

— Господин Ванг этого не допустит, — сказал Монтебелло. — Я спросил его, могу ли повесить картину в своей комнате. Против этого он не возражал, но, к сожалению, к тому времени ее уже выбросили. Он не такой мягкотелый европеец, как мы. Старый хлам для него — старый хлам. Новые вещи обладают в его глазах большей ценностью и красотой. Я вынужден с ним согласиться. Это был весьма посредственный портрет кисти неизвестного мастера со скромными талантами. И не представлял собой никакой ценности, кроме сентиментальной, для такого старика, как я.

Мы не знали, что сказать.

— А сейчас прошу меня извинить, — сказал он. — Если я ничем не могу быть вам полезен, то я был бы рад вернуться к работе.

Удаляясь от нас, он еще раз обернулся и сказал:

— Благодарение богу, что нашей прежней хозяйке не приходится этого видеть. Для нее это и в самом деле потеря любимого человека.

Посещение Гитхорна, вообще-то, не входило в нашу программу. Правда, на первых порах он значился в составленном двумя Марко предварительном списке туристических мест в Нидерландах за пределами Амстердама, наряду с Волендамом, Алкмаром и Кекенхофом, и, хотя наш финансовый мозг Грета рвалась туда ввиду бюджетности проведения там подготовительных исследований, что для нее было весомым фактором, ибо Фонд кино и другие потенциальные источники субсидий едва-едва отреагировали на ее запросы, я уже на ранней стадии наложил на эти населенные пункты вето. Мне они были, естественно, совершенно не по душе. Я сразу же сказал, что, снимая документальный фильм о таком мировом феномене, как туризм, мы не должны скатываться в провинциализм, что вместе с мещанским уютом старинных голландских деревень в фильм почти автоматически проникнет ироническая тональность, которой мы должны избегать всеми силами, и что, коль скоро мое творчество уже начинает приобретать мировую известность, я хочу добиться большего, чем одобрительного шепота дам, узнавших свое родное, на заседании книжного клуба где-нибудь в Дренте. Грета немного посопротивлялась, заявив, что Гитхорн расположен не в Дренте, а в Оверэйсселе, но оба Марко согласились с моими доводами. Они, как и я, видели в работе над нашим документальным фильмом об оборотной стороне тяги к странствиям в первую очередь повод самим совершить несколько запоминающихся путешествий и явно предпочитали более экзотические места, чем те, где все помечено стрелочками нашего отечественного турбюро.

Однако за прошедшие недели голландец Марко познакомился через своих друзей с нидерландской четой, которая обожала путешествовать предпочтительно в непопулярных направлениях и вела на эту тему увлекательнейший, по его словам, блог. На меня их блог после поверхностного просмотра особого впечатления не произвел, но, по мнению Марко, взаимодействие с Басом и Ивонной могло оказаться для нас особенно интересным благодаря тому, что они, в свою очередь, дружили с еще одной парой, Томом и Брендой, разделявшей их страсть и составлявшей им, по их словам, жесткую конкуренцию.

— Мне их отношения напомнили твой рассказ об отпускном стрессе, — сказал Марко.

Данный феномен меня действительно интересовал. Когда-то отпуск был временем отдыха, а небольшое путешествие — способом проветрить голову и развеяться. После целого года непосильного труда на безжалостного эксплуататора-хозяина ты ехал к морю или в горы, чтобы пожить две-три недели в съемном домике или в кемпинге среди природы, среди лесов и журчащих ручьев, ничем не напоминающих об офисе, или, на худой конец, в какой-нибудь город за границей, чтобы увидеть соборы и дворцы, каких в твоей демократичной стране никогда не строили; чтобы вкусно обедать, не думая о готовке; целоваться, прикрывшись меню на иностранном языке; и фланировать по элегантным бульварам. После такого отпуска ты сообщал своим друзьям, из вежливости спрашивавшим, как ты отдохнул, что тебе удалось ненадолго полностью отвлечься, забыть о стрессах и теперь ты готов поработать еще годик.

Для некоторых это, возможно, так и осталось, но для множества людей полноценно проведенный отпуск в наше время означает нечто существенно большее. Сейчас, когда приходится постоянно отстаивать свое право на существование и собственная идентичность перестала быть столь же само собой разумеющейся, как фамилия и профессия отца, когда ее приходится ежедневно конструировать, очерчивать и маркировать, отпуск — это шанс добавить новые штрихи к своему профилю в глазах окружающих, и упустить его нельзя. Мир для нас открыт, мы можем поехать куда угодно, и эта возможность равняется обязанности, ведь мы живем только один раз, не правда ли?

Кто не использует эти бескрайние возможности путешествовать, тот по меньшей мере скучен, а как человек достоин сожаления и неполноценен, подобно тем членам общества, которые в наши дни, когда успех провозглашен вопросом выбора, решают не гнаться за успехом. Тот, кто осознает свою обязанность заявить о себе как о человеке, достойном подражания, жадно хватающемся за все предоставляемые жизнью возможности, уже не может ограничиться прогулкой по горам Гарца и отдыхом с палаткой в департаменте Дордонь. Соцсети, в которых мы обязаны ежедневно оформлять и выставлять свою потрясающую жизнь на всеобщее обозрение, не позволяют расслабиться: наш отпуск должен поражать воображение. Мы же не хотим отстать от других, чьи потрясающие жизни отображаются у нас в ленте, — и вот, не успели мы оглянуться, как уже втянулись в конкурс на лучшее селфи: у кого самый экзотический антураж.

Но все это лишь внешние проявления прессинга, оказываемого на нас отпуском. На самом деле он затрагивает еще более глубокие слои. Ибо если вы думаете, что речь идет исключительно об экзотических фотографиях, то вы ничего не поняли. Селфи крайне важны, но еще важнее с улыбкой отрицать этот факт. Разумеется, окажись вы рядом с Тадж-Махалом или Боробудуром, вы сфотографируетесь на их фоне, ибо электронное досье вашей потрясающей жизни рекомендуется пополнять доказательствами посещения таких мест, но, поскольку в наши дни туда могут поехать все кому не лень, при разговоре о подобных некогда эксклюзивных памятниках архитектуры необходим оттенок снисходительности, ибо эти памятники, говорите вы со вздохом, стали ярмаркой для туристов и вы сфотографировались на их фоне шутки ради; ваша снисходительность должна подчеркнуть, что во время отпуска (каковой следует называть не отпуском, а поездкой) посещение общеизвестных достопримечательностей, изображениями которых, причем лучшего качества, чем у вас, пестрит интернет, вовсе не является для вас приоритетным.

Но что же тогда для вас главное? Сейчас расскажу. Главное — уникальный, неповторимый опыт, о котором вы можете рассказать. Поэтому любой ваш пункт назначения тотчас утрачивает свою ценность, едва вы завидите там других туристов. Ведь из-за них все, что вы могли здесь пережить, вмиг лишается как уникальности, так и неповторимости. Но оттого что все туристы в охоте за неповторимыми впечатлениями стараются оказаться как можно дальше друг от друга, в наши дни найти уголок, не оскверненный присутствием конкурента в шортах, становится все труднее. Почти как у Томаса Манна в новелле «Обмененные головы», в которой действие происходит в Индии и кто-то решает удалиться в дикую местность, чтобы стать отшельником, но не может найти для себя подходящий уголок, так как дикая местность густо населена отшельниками. От этого возникает стресс.

Впрочем, если вдуматься, дело обстоит еще сложнее. Потому что фишка даже не в том, чтобы найти место, где нет туристов. Это было бы слишком просто. Тогда было бы достаточно усесться на складном стульчике при въезде на бензоколонку в пригороде Шарлеруа, или пофотографироваться на оружейном рынке в Могадишо, или почтить визитом муниципальный музей в Меппеле. Но так это не работает. Это в счет не идет. Места без туристов, которые вы разыскиваете, должны быть правильными местами без туристов, а именно такими, где другие туристы уже побывали и никого не встретили. Совершенно неправильно — взять и поехать по собственному разумению в забытую богом страну, о которой вы никогда не слышали ни от одного туриста. Ехать надо в страну, о которой другие туристы успели рассказать, что туристов там нет. Вот тогда вы наверняка произведете фурор среди своих друзей и на «Фейсбуке». Вам обеспечен профиль умудренного опытом путешественника и знатока, который в курсе самых последних трендов. Охотясь за неповторимыми и уникальными впечатлениями, вы воспроизводите неповторимые и уникальные впечатления других. Будучи туристом, избегающим других туристов, вы едете следом за другими туристами в те места, где вашим предшественникам удалось не встретить туристов. То есть подразумевается, что вы должны поспешать, а то другие, вам подобные, поймут раньше вас, что именно там-то и надо прятаться от туристов, так что это место станет таким же засиженным туристическим объектом, как и все прочие.

Но и выбор правильного места — еще не гарантия успеха. Потому что, когда вы с большим трудом найдете такую точку мира, где у вас в поле зрения нет ни одного туриста, вы можете сесть за столик в открытом кафе и наслаждаться чаем с маслом из молока яка, но для полноценного рассказа этого мало. Чтобы по праву обеспечить себе профиль умудренного опытом путешественника, имеющего возможность три недели в году удовлетворять свое любопытство и жажду приключений, необходимо каким-то образом вступить во взаимодействие с местным населением и участвовать в событиях, о которых задним числом можно будет сказать, что этот опыт перевернул все ваше миропонимание.

А если ничего не происходит? Если вы сидите и мечтаете о том, чтобы произошло народное восстание, кого-то побили камнями, вас пригласили все равно куда, хотя бы на местный праздник с диковатыми обычаями, — но ничего не происходит? Вот это настоящий стресс! Особенно если вы знаете, сколь жестка конкуренция и что среди ваших знакомых есть любители дальних стран, которых некогда короновали в одном из африканских племен, или пригласили поучаствовать в ритуальной охоте на носух, или сабельным ударом по щеке возвели в почетные казаки у крымских татар, которые участвовали в тайном собрании сепаратистов, или совершили духовное восхождение со своим тотемным животным под руководством старого-престарого шамана. А ты тем временем сидишь in the middle of nowhere, вдали от проторенных дорог и ждешь незабываемых впечатлений, о которых сможешь рассказать дома или в интернете, а пока твое общение с владельцем аутентичной, сложенной из кусков дерна хижины без туалета, которую ты выискал на сайте Airbnb, ограничивается лишь перепалкой на плохом английском относительно цены, не оговоренной, как выясняется, заранее. А время течет быстро, твой отпуск приближается к концу, и оглянуться не успеешь, как ты уже летишь домой на своем лоукостере, так и не пережив приключений, достойных упоминания. Едва сдерживаясь от чувства пустоты и обиды, ты остаешься начеку. Потому что, если местные жители вдруг возьмут да и станцуют для тебя свой танец, ты, разумеется, тотчас засомневаешься в его аутентичности: быть может, это всего лишь представление для туристов. Турист, который не хочет быть туристом, не теряй бдительности!

Хотя сам я не ждал от этой встречи ничего особенного, да и наш Марко-итальянец предпочел бы что-нибудь другое, я все же позволил Марко-голландцу и Грете уговорить меня встретиться с двумя вышеназванными парами любителей путешествий.

— Но в этот раз не забудь прихватить с собой камеру, — сказал я Марко. — Я возьму у них интервью, и заодно все сразу и отснимем. Если они расскажут что-то толковое, то у нас уже будет готовый материал. Ведь я еду в Нидерланды специально ради них, и мне жаль тратить свое драгоценное время на абстрактную исследовательскую работу. Наиболее вероятный, но не худший сценарий — то, что мы лишь потеряем время, а вот если, паче чаяния, удастся нащупать что-то интересное, но ради съемок придется тащиться туда же во второй раз, это будет из рук вон плохо, дальше ехать некуда.

— Отличный образ, как раз по теме нашего фильма.

— Лучше б ты думал об образах в кадре, а не о моих словах.

Несколько дней спустя Марко снова позвонил мне. Хорошие новости. Мало сказать хорошие, прямо-таки великолепные. Мне стало страшновато. Оказалось, что Марко переговорил с обеими парами и они готовы с нами поработать. Кроме того, он связался с моим менеджером, и они выбрали дату, которую как раз можно совместить с организованным для меня по такому случаю выступлением перед дамами из книжного клуба в Дренте.

— Скажи, Марко, ты сам это придумал?

— Да. Классная мысль, правда? Они оплатят тебе стоимость перелета.

— Это и есть твоя великолепная новость?

— Нет, Илья, слушай дальше. Я стал прикидывать, где бы устроить встречу. Спросил у Баса с Ивонной, что они думают, и они предложили собраться дома у Тома с Брендой.

— Это гениально, Марко!

— А знаешь, где они живут?

— Нет, Марко. Не томи!

— Бас с Ивонной живут в самом обычном доме с солнечной гостиной в Стейнвейке. С точки зрения нашего фильма не слишком интересно.

— Да уж.

— А вот Том с Брендой живут в Гитхорне.

— В Гитхорне?

— Уловил?

Шофер, забравший меня из аэропорта, въехал в Гитхорн по улице Белакервех и остановился, чтобы высадить меня у магазина «Спар» на площади Согласия.

— Дальше на машине нельзя. Ресторан «Соломенная хижина» здесь рядом, на набережной канала. Сюда же я за вами и приеду. В котором часу вы должны быть в Ассене?[20] В восемь, да ведь? Ехать туда самое большее час. Предлагаю от этого и отталкиваться.

— Ладно, давайте в семь. Думаю, мы здесь быстро освободимся, но слишком рано приезжать в Ассен тоже незачем.

— Мудрые слова!

Марко-голландец и Грета сидели за столиком и ждали меня за чашкой кофе с местной коврижкой.

— Марко просил перед тобой извиниться и сказать, что не придет. Очень поглощен австралийским проектом об аборигенах, занимающихся видеоартом. Мы ждем одного Теофиля. А с Басом и Ивонной мы встречаемся дома у Тома и Бренды только через два часа. Когда придет Теофиль, мы можем спокойно пойти осмотреть деревню. Мне это показалось важным, чтобы проникнуться атмосферой контекста.

— Марко, а где твоя камера?

— Это пока предварительная фаза. Официально у нас еще нет бюджета для съемок, — сказала Грета.

И нервно заморгала.

— Вообще-то, я мог взять камеру с собой, Илья прав. Но ощущение было бы не то. Понимаешь, что я имею в виду? Мне больше нравится работать, когда сначала я вбираю в себя все впечатления, не фильтруя. А если у тебя в руках камера, то непроизвольно начинаешь кадрировать.

— Надеюсь, не на сто процентов непроизвольно.

— Конечно, не на сто, — ответил Марко. — Я в другом смысле. Для меня важны принцип, ясность в подходе. Считаю, что образ должен рождаться из наблюдения и осмысления наблюдения. В наши дни визуальная культура стоит на первом месте, и сплошь да рядом оказывается, что визуализация образов вытесняет наблюдение. Возможно, я выразил свою мысль неотчетливо.

— Да уж.

— Я имею в виду, что если начну съемку немедленно, то почувствую себя туристом. И только дома увижу то, что должен был увидеть сразу. Примерно так. Понимаешь?

— Я не могу тебе запретить посмотреть и поразмыслить, прежде чем взяться за камеру, — сказал я, — хотя значение этого этапа тоже не стал бы преувеличивать. Я просто-напросто надеялся, что ты сумеешь сочетать эти два процесса наиболее эффективным образом. Но наверное, я слишком многого хочу. Факт остается фактом: из Италии я прилетел сюда впустую.

— Это неправильный взгляд, Илья, — возразила Грета. — Чтобы снять хороший фильм, необходимо основательное подготовительное исследование. А если в сегодняшнем разговоре, паче чаяния, прозвучит что-то уникальное, что невозможно будет повторить, ты сможешь использовать этот материал для романа, который обещал написать в качестве побочного продукта. Именно поэтому нам так хотелось привлечь к нашему проекту именно тебя.

— Как мило с вашей стороны, — усмехнулся я. — Премного благодарен, что при всей гигантской художественной значимости вашего фильма вы уделяете внимание столь скромному и ничтожному побочному продукту, как тот, что я создаю, отдаваясь моему литературному хобби.

— Этого я вовсе не имела в виду, — обиделась Грета, — ты и сам знаешь.

— Честно говоря, я до сих пор расставлял приоритеты противоположным образом и надеялся, что это благодаря вам с вашим царским киношным бюджетом я смогу собрать материал для моего романа. Ты же понимаешь, Грета, как я разочарован, что поиски субсидии на наш проект, вопреки твоим личным неутомимым усилиям, пока еще, мягко говоря, не увенчались успехом. Вместо того чтобы осыпать меня авиабилетами на Бора-Бора, в Лас-Вегас, на Мальдивы, в Тиандученг, Мапуто, Белиз, на Аитутаки, Гавайи, Фуджи, Багамы, Бали или в Бангкок, вы заманиваете меня в Гитхорн. В моем списке пожеланий эта дыра не значилась. Я приехал сюда, только чтобы сделать вам приятное.

Из тех приключений, которые ожидают нас здесь сегодня, мне ничего не пригодится для романа. Но коль скоро профессиональное чувство долга велело мне приехать в этот чертов Гитхорн, я имею право ожидать, что вы примете меня здесь тоже как профессионалы, то есть так, чтобы мне не пришлось заключить, что мой приезд лишен всякого смысла.

— Теофиль приедет с камерой, — сказала Грета. — Он будет все снимать.

— Своей самодельной средневековой пинхол-камерой? Будет водить перед объективом туда-сюда черной перчаткой и произносить «гип-по-по-там», чтобы высчитать выдержку продолжительностью секунда, и вручную проворачивать пленку, чтобы свет упал на следующий кадр. Марко, сколько минут фильма можно таким образом отснять за день?

— Минуты две, — ответил Марко. — Но зато это порождает эффект отчуждения.

— Охотно верю. Но мы живем в двадцать первом веке. Честное слово, не понимаю, зачем, стремясь создать произведение искусства, сознательно отказываться от имеющихся технических возможностей и, подобно пещерному жителю, изобретать всевозможные приспособления заново. Чтобы заполучить такую камеру, какая сейчас встроена в каждый мобильник, братья Люмьер пошли бы на убийство. Но возможно, в том-то и дело, что нынче кто угодно может снимать видео. Чтобы почувствовать себя оператором-художником и обозначить свой профиль как человека искусства, люди вроде Теофиля, ностальгируя по временам, когда всякий оператор был художником, отказываются от достижений, позволяющих любому человеку стать творцом. Это тоска по исключительности. Ностальгия по временам, когда техника была настолько сложной, что лишь немногие умели ею пользоваться. Если бы я решил об этом написать, я возвел бы данное явление в ранг символа нынешнего состояния европейского искусства, а может быть, и вообще условия человеческого существования на нашем континенте. Вместо того чтобы что-то значить, предаемся ностальгии по тем временам, когда мы что-то значили. У европейцев идентичность коренится в прошлом, и мы этим гордимся. Но этот культ минувших времен — не что иное, как неуклюжий защитный механизм для противостояния утрате нашей идентичности сегодня. Но это непродуктивно. Я пишу быстрее, чем Теофиль снимает кино.

— По-моему, ты только что сказал, что не собираешься об этом писать.

— Вот именно. Это все ужасающе бессмысленно.

— Ты в любом случае приехал не зря. Ведь ты еще выступаешь в Ассене.

— Все, ребята! — шикнула на нас Грета. — Если продолжать в том же духе, мы черт знает до чего договоримся. Постараемся все делать оптимально. А вот и Теофиль.

— Идемте поскорее, — поторопил их я. — Бога ради, давайте хоть чем-то займемся.

Нынешнее богатство Гитхорна — это его бедность в старые времена. Чтобы согреваться в ветряное и туманное время года, первым жителям этого убогого поселения в болотистой местности, где при всем желании ничего невозможно было вырастить, приходилось использовать собственную землю как топливо. Там, где люди добывали торф, скапливалась вода. Оставшиеся после разработок торфа карьеры они соединяли широкими каналами, чтобы на плоскодонных баржах перевозить снятый дерн по воде. На испещренной оспинами, изрытой земле выросли деревенские дома с горбатыми крышами, к которым можно было добраться по настилам из досок или более высоким деревянным мостикам, перекинутым через каналы. Передвигаться же на большее расстояние можно было только по воде. Бакалейщик доставлял свой товар на плоскодонном пюнтере. Крестьянин переправлял скот с места на место на боке, а его работник развозил бидоны с молоком на флоте[21]. Почтальон приплывал к вам на боти, а хихикающие влюбленные парочки на таком же боти добирались до сенокосного луга по Ахтерграхту. Сборщики камыша, возвращаясь после рабочего дня на пюнтерах по Валенграхту, приветственно поднимали свои мозолистые от срезания твердых стеблей руки, когда встречали рыбаков с уловом угрей, бившихся в прикрепленном к боти садке. Сено для скота грузили на бок, потом с довоенной неторопливостью, отталкиваясь от дна шестом, транспортировали до фермы. Жить в испещренной канавами и каналами деревне было тяжело и неудобно, и, если бы нашлись деньги, чтобы ликвидировать эту отсталость, никто бы не сомневался ни минуты.

Гитхорн стал туристским центром благодаря художественному вымыслу. В 1958 году кинорежиссер Берт Ханстра снял здесь фильм «Фанфары»: о двух соперничающих друг с другом духовых оркестрах в воображаемой деревне Лагервиде. Это была ностальгическая комедия, безошибочно сыгравшая на национальных чувствах, в пятидесятые годы становившихся уже анахронизмом в мире, который, несмотря на старательно задернутые занавески, все более и более проникал в гостиные. Берт Ханстра задумал фильм как дань любви и уважения к голландскому уюту и чистоте нравов, с прелестными коровками и козочками на заднем плане и с хорошим концом. Идеальный фильм для поднятия настроения, имевший невообразимый успех. Его посмотрело больше двух с половиной миллионов зрителей, так что он стал вторым по посещаемости фильмом нидерландского производства за все времена. У людей часто появляется трогательное желание почувствовать себя персонажем любимой книги или любимого фильма и побывать среди декораций, где он снимался. В Гитхорн потянулись толпы туристов одного дня, мечтавших посетить Лагервиде. За одно десятилетие туризм стал для деревни основным источником доходов. С горбатых домов сняли современную кровлю и вернули крыши из соломы. Дорогу N334 спрямили и расширили — получилось хорошее шоссе с высокой пропускной способностью. Вдоль широкого Стейнвейкского канала построили яхт-клубы. Крестьяне, еще недавно сообщавшиеся с внешним миром исключительно по воде, исчезли, а дома за астрономические суммы купили платежеспособные жители западной части Нидерландов. Когда здесь купил себе дом — бывшую ферму — комедийный актер и первый в отечественной истории Знаменитый Нидерландец Рейк де Гойер[22], деревня Гитхорн навсегда стала другой.

Мир открыл для себя Гитхорн. Деревушка с населением меньше трех тысяч человек принимает ежедневно по несколько десятков тысяч туристов. В последние годы на нее обрушился настоящий вал китайцев. Сейчас их приезжает сюда тысяч по сто пятьдесят в год. В Шанхае построена точная копия Гитхорна в натуральную величину, и, когда было решено выпустить всемирную версию игры «Монополия», благодаря огромному количеству голосов, поданных за нашу деревню китайцами, она заняла место на игровом поле в ряду известнейших городов мира. Рестораны в Гитхорне предлагают меню на китайском языке, в которых значатся любимые блюда китайцев, такие как спаржа с беконом и гороховый суп. В гостиничных номерах есть электроварки для лапши. Официанты и официантки часто немного говорят по-китайски. Китайские инвесторы вовсю приобретают недвижимость, особенно вдоль престижного канала Дорпсграхт, и перекупают лодочные станции. Согласно прогнозам, число китайских туристов, ежегодно посещающих Гитхорн, скоро достигнет миллиона.

Я их заметил, пока шел по улочке Бинненпад вдоль Дорпсграхта. Их здесь были толпы, они фотографировали друг друга на деревянных мостиках или сидя в лодках с электромоторами. Большинство их были одеты довольно нелепо — впрочем, мы уже привыкли к такому облику китайских туристов, — но они хотя бы были одеты, что вовсе не разумеется само собой, когда речь идет о европейских туристах. Мимо проплывал кораблик, до отказа набитый шумными французами, совершенно не стеснявшимися, что их толстые голые животы покачивались в такт волнам, расходившимся от других плавсредств. Красавица немка возлежала топлес в носовом кубрике яхты с электрическим движителем и громко ругалась, в то время как ее супруг — любитель марки «Мерседес» — с красной физиономией и мрачной складкой у губ пытался вырулить из этого хаоса.

Чуть дальше, у пересечения с другим каналом, разыгрывался еще более потрясающий спектакль. Катер с бельгийцами, неудачно повернувший налево и чуть не столкнувшийся с китайским катером, плывшим с другой стороны, резко переключил подвесной мотор на задний ход и дал полный газ, но при этом зацепил лодку с китайцами, которая устрашающе закачалась, и чуть не вмазался в шлюп с двумя пьяными испанцами, чего не произошло благодаря одному из испанцев, успевшему рукой оттолкнуться от бельгийского катера. На другой стороне канала у китайской супружеской пары лодка безнадежно зацепилась за одну из досок, которыми здесь укреплен берег. Стальной кожух подвесного мотора застрял под деревяшкой намертво. Пока женщина с помощью палки для селфи фотографировала эту плачевную сцену, мужчина как бешеный пытался высвободить лодку и в итоге отодрал от берега всю доску. Они выудили ее из воды и бросили в траву, оглядываясь, не видит ли кто-нибудь, и уплыли прочь побыстрее, насколько это позволяло сверхоживленное движение водного транспорта. Между тем с другой стороны по каналу приближался легкий катер с китайской парочкой, которая не поняла, как пользоваться взятым на прокат плавсредством. Женщина сидела задом наперед на скамейке у носа, а мужчина — тоже задом наперед — на средней скамейке и, наклоняясь всем корпусом, с трудом дотягивался до штурвала у кормы; таким образом он и управлял лодкой, запустив мотор в обратную сторону.

— Жаль, Марко, что ты этого не снял, — сказал я.

— Да ладно, когда мы сюда вернемся, будет то же самое. Я уверен. Но может быть, Теофиль это снял.

Теофиль Зофф стоял поодаль от нас спиной к каналу и запечатлевал верхушку дерева, водя рукой в перчатке вверх-вниз перед своим деревянным ящичком и произнося при каждом движении слово «гиппопотам», словно заклинание.

— Потрясающе! — воскликнул он. — Когда фотоны несутся из-за дерева в мою камеру, они взрываются. Получается почти абстрактное изображение.

— Откуда ты знаешь, Теофиль? — спросил я. — У тебя же нет окуляра и тебе не видно, что именно ты снимаешь.

— Да, правда. Но я снимал это уже столько раз. Это великолепно. Фантастика!

Марко слегка подтолкнул меня локтем.

— Давай-ка, пойди спроси у кого-нибудь из этих китайцев, почему и зачем они сюда приехали.

— А ты сам что, не можешь?

— Могу, но ведь брать интервью — твоя работа.

— То есть ты сейчас изображаешь из себя режиссера без камеры?

— Мне просто-напросто хочется увидеть динамику, в смысле — взаимодействие.

Нам далеко не сразу удалось разыскать китайца, говорящего по-английски, но в конце концов мы нашли молодую китаянку, которая смогла объяснить нам, чем для нее так привлекателен Гитхорн.

— Здесь свежий воздух, — сказала она сквозь свою гигиеническую маску, — много зелени и хорошая экология. В Китае такого уже нет из-за развития промышленности и технического прогресса. Но Европа настолько старомодная и отсталая, что я здесь могу себе представить, как жили наши предки.

— Это очень интересно, — кивнул я. — Спасибо.

— Не за что. Можно я вам тоже задам вопрос? Вы не знаете, в котором часу тут все закрывается?

— Какой у вас отличный дом.

— Да, до автомобильной дороги рукой подать, — сказала Бренда, — но при этом со всех сторон зелень. Покой — это для нас главное, правда, Том?

Вилла Тома и Бренды представляла собой переделанную под жилье ферму на большом участке земли, окруженном с четырех сторон широкими канавами, так что фактически они обитали на острове. Традиционно голландский внешний облик дома разительно контрастировал с экзотической обстановкой внутри. Соломенная и деревянная мебель была в восточном стиле, там и сям лежали яркие цветастые подушки. Пол покрывали многочисленные персидские ковры охристых и зеленых тонов, а на стенах висели боливийские и перуанские коврики. В углу гостиной стояла крашеная деревянная скульптура, немыслимо высокая, с растительными и животными мотивами, напоминавшая тотемный столб. На подоконниках, придиванных столиках и повсюду, где только можно, было расставлено огромное количество разноцветных безделушек, свезенных сюда, по-видимому, со всех концов света.

— Да, я знаю, — улыбнулась Бренда. — У нас тут как на барахолке. Стильным не назовешь. Но для нас это все воспоминания, правда, Том? У каждого предмета своя история. Скажем, вон та шапочка. Возьмем ее как пример. Как же они называются, такие шапочки, не помнишь, Том?

— Как вон та?

— Ладно, неважно. Короче говоря, она из Непала. Мы с Томом осматривали их знаменитый храм, и вдруг…

— Простите, что прерываю, — произнесла Ивонна, — не знаю, можно ли мне уже вступить в разговор?

— Давайте вступайте, — разрешил я. — По замыслу, мы все должны беседовать друг с другом естественным образом.

— Спасибо, — кивнула Ивонна. — Простите, если я веду себя нелепо. Но я не очень-то знаю, как снимаются документальные фильмы. Для меня это первый раз. Так что вот.

— Я думал, что вы возьмете с собой камеру, — сказал Том.

— Я тоже так думал, — поддакнул я.

— Считайте, что это как бы разговор-эскиз, — объяснил Марко, — с целью присмотреться друг к другу и выявить круг возможностей. Когда нам будет ясен весь диапазон потенциальных тем, мы вернемся к вам, чтобы при съемке сосредоточиться уже на конкретных аспектах, заслуживающих наибольшего внимания. Лично я люблю работать именно так. Однако наш интервьюер — зовут его Илья — совершенно независимо от нашего документального фильма пишет роман на основе собственных впечатлений и в этом смысле свободен в выборе.

— Хорошо, что вы об этом напомнили, Марко! — сказал Бас.

— Давайте проще, не «вы, Марко», а «ты».

— Окей, «ты» — так «ты», — согласился Бас. — Спасибо. Мы уже об этом слышали, о романе. И честно говоря, немного из-за этого волнуемся — мы с Ивонной. Думаю, будет правильно договориться заранее, что и как. Так вот: мы решили, что не хотим фигурировать в книге под собственными именами.

— Подождите, подождите, — возразил я. — Во-первых, то условие, которое вы ставите, по меньшей мере преждевременно. Хоть я и весьма рад воодушевляющей возможности побеседовать с вами и ни на миг не сомневаюсь в увлекательности и неповторимости вашего рассказа, но шанс, что данный материал будет включен в мою книгу, честно говоря, равен нулю. Роман — это нечто большее, чем пылкая страсть к экзотике в провинциальном контексте. Во-вторых, если мы используем интервью с вами в фильме, то ваши лица будут в кадре и любой сможет вас узнать. Я ведь правильно понял, что это не вызывает у вас возражений? Так что если я передумаю и все же решу воспользоваться услышанным от вас, то совершенно не понимаю, почему вы не хотите, чтобы в книге упоминались ваши имена.

— Роман — это совсем не то, что фильм, — сказал Бас. — Фильм всего лишь воспроизводит действительность, а в случае романа можно ждать любых сюрпризов. Там фантазия писателя вступает в альянс с фантазией читателя. И многие вещи начинают жить собственной жизнью. Мы с Ивонной считаем это слишком рискованным. Роман намного опаснее, чем кино.

— Такая постановка вопроса мне даже льстит. Хорошо. Чтобы поскорее начать интервью, не буду тратить время на обсуждение особых пунктов нашего контракта. Если вдруг я использую ваш рассказ, то придумаю для вас добротные голландские имена, так что никто ни на что не обидится. Итак, где мы остановились?

— В Непале, — напомнила Грета и нервно заморгала.

— Да, точно, — подтвердила Ивонна. — Так вот что я хотела спросить, Бренда: тот храм, о котором ты рассказывала, — это случайно не Боднатх? Просто у нас тоже есть такая же шапочка. И молитвенный волчок.

Бренда покачала головой с сочувственной улыбкой.

— Да, большинство ездит в Боднатх посмотреть там на ступу с глазами, ее на любой открытке увидишь. Очень красиво, что правда, то правда, но мы с Томом решили, что там очень уж много туристов, правда, Том? А вот если проехать немного дальше, увидишь Пашупатинатх, другой храмовый комплекс. Его почти никто не знает. Вот там — настоящий Непал.

— Да, — сказал Бас, — Пашупатинатх. Там мы, разумеется, тоже были. Еще обезьян апельсинами кормили. Помнишь, Ивонна? Значит, эту шапочку вы там и купили? Забавно.

— Этого нельзя делать, — возмутился Том. — Апельсины там священные. Их приносят паломники.

— Мы кормили их своими собственными апельсинами, — пояснил Бас.

— Все равно, — настаивал Том. — И шапочку мы не купили, а нам ее подарили. Мы с Брендой разговорились с одним паломником. Мы это любим. Путешествуем не столько ради памятников архитектуры, сколько ради встреч с людьми. Если хочешь по-настоящему углубиться в культуру, то важнее всего — межличностное общение. Путешествуя, мы познакомились с уймой интереснейших людей. А тот паломник так удивился, что мы интересуемся их местными обычаями и примитивной культурой, что подарил нам свою шапочку.

— А другой паломник даже пригласил нас к себе домой, — сообщила Ивонна.

— Нас тоже много раз приглашали, — сказала Бренда. — Это такие гостеприимные люди, если только почувствуют, что ты открыт для восприятия их образа жизни. Нам, на Западе, стоило бы у них поучиться. Честное слово.

— Для нас приготовили целый рисовый стол, — погрузился в воспоминания Бас, — и дхал с карри. Есть пришлось, конечно, руками.

— Правой рукой, — уточнила Ивонна. — А левой там полагается вытирать себе зад. Тоже элемент культуры. Так что вот.

— И еще захватывать еду можно с помощью чапати, — добавил Бас. — Мы с Ивонной, куда ни приедем, всегда стараемся попробовать как можно больше местных блюд. Лучший способ познакомиться с культурой, мы так считаем.

— Рисовый стол они готовят исключительно для туристов, — заявил Том. — Мы всегда брали простой дхал бхат, такой, как они сами едят. Лапша стоит всего несколько рупий и готовится за две минуты, а традиционный рисовый стол стоит намного дороже, и готовить его надо в десять раз дольше. Уходит много дров. Большинство европейцев об этом вообще не думают. Для них само собой разумеется, что под чайником и кастрюлей горит огонь, потому что их на самом деле не волнует, как люди живут в таких вот странах.

— Правильно ли я понимаю, что Азия для вас любимое направление? — спросил я. — Или для вас не столь существенно, по какому континенту вы путешествуете?

— Знаете, в чем дело, — ответила Бренда, — фактически вся Азия теперь — большой туристический объект.

Остальные кивнули.

— Двадцать лет назад там еще можно было обнаружить что-то новое, правда, Том? Тогда надо было следить, чтобы тебе не подали к обеду собачье или крысиное мясо. О санитарии и гигиене они тогда слыхом не слыхивали. Это было прекрасно! В ту пору мы так много всего повидали, просто потрясающе! А сегодня практически везде построены туалеты и прочие удобства. Для туристов это дело хорошее, что правда, то правда, и прекрасно, что местное население получает теперь больше доходов, но для настоящих путешественников вроде нас прежнего очарования как не бывало.

— Стоит нам увидеть меню на английском языке, — заявил Бас, — как все наше путешествие оказывается испорченным.

— Меню? — подхватила Бренда. — Знаете, что это такое? Любое напечатанное или написанное от руки меню — уступка Западу.

— Исчезли искренность, неиспорченность, — закивала Ивонна. — Двадцать лет назад поездка в Азию была путешествием во времени, назад, в Средние века. Люди там были бедными, больными и изуродованными, но они были счастливыми. Теперь, вследствие взаимодействия с туристами, они заражены разлагающим влиянием денег. Какого-нибудь прокаженного или нищего, роющегося в отбросах, теперь не встретишь. Все ходят в джинсах и фирменной одежде, не переживая, что это ведет к утрате их аутентичности. Так что вот.

— Совсем недавно мы ездили в Таиланд, — рассказал Том. — Ненадолго, на выходные.

— Ужас, — прокомментировала Ивонна.

— И где вы были? — спросил Бас. — На Ко Липе?

— На Ко Аданге, — ответил Том. — На Ко Липе мы уже много лет предпочитаем не ездить.

— На Ко Аданге мы тоже побывали, — сказала Ивонна. — Но быстро оттуда уехали из-за наплыва туристов одного дня. Ко Булон Ле гораздо аутентичнее. Там вообще нет магазинов. Изумительно!

— Не там ли случайно приют для черепах? — спросила Бренда.

— Нет, — ответил Бас. — Приют для черепах на Ко Балу. Но это тоже ловушка для туристов, вот и все.

— Да, разумеется, — кивнула Бренда. — Я в этом смысле о нем и вспомнила.

— Знаете, где мы впервые побывали в прошлом году? — спросил Бас. — В Пакистане.

— А это не опасно? — поинтересовался я. — Помнится, министерство иностранных дел рекомендует воздержаться от посещения Пакистана.

Бас рассмеялся.

— Этот министерский список мы используем, по сути, в качестве путеводителя.

— Но Территорию племен федерального управления посещать людям неподготовленным нельзя ни в коем случае, — сообщила Ивонна. — А также Белуджистан, Хайбер-Пахтунхву, северную приграничную область Афганистана или демаркационную линию между Пакистаном и Индией. В принципе, похищения, ограбления, теракты и вооруженные нападения возможны везде. Но мы об этом знаем. Это все тоже элемент тамошней культуры. Но если ты открыт для взаимодействия с этими людьми, то они потрясающе гостеприимны.

— И все приглашали нас в гости, — похвастался Бас, — и на всякие важные события и мероприятия.

— Например, на панчаят, — добавила Ивонна.

— Да, — сказал Бас. — Удивительная история. Хотите, расскажу?

— Мы знаем, что это такое, — закивала Бренда. — Мы однажды тоже при таком присутствовали, правда, Том?

— А я очень хочу послушать, — заявил я.

— Ивонна, ты расскажешь? — спросил Бас.

— Нет, лучше ты, — ответила Ивонна. — Ты так хорошо умеешь рассказывать!

— Мы путешествовали по Пакистану, по провинции Пенджаб, — начал Бас. — Индийский штат Пенджаб состоит из плодородных зеленых равнин и пустынной местности на юго-востоке. Это земля сикхов, изумительное место на земле, где прямо чувствуешь дыхание истории. Там мы бывали раньше довольно часто, но с тех пор, как издательство «Лоунли Планет» объявило Золотой храм в Амритсаре самым духовным местом на свете, вся духовность оттуда улетучилась. Теперь туристов туда приезжает больше, чем в Тадж-Махал, и святым городом завладели международные сетевые отели.

Слово «Пенджаб» означает «пять рек», и четыре из этих пяти находятся в Пакистане. Рельеф здесь более разнообразный, чем в индийском Пенджабе. Население состоит в основном из мусульман, тем не менее провинция Пенджаб известна как самая процветающая и либеральная во всей стране. Разумеется, все относительно, как мы скоро заметим, но столица Лахор — огромный мегаполис с населением более одиннадцати миллионов, почти европейский по духу. Париж Востока, как его называют, Сады Моголов, город-фестиваль. Это культурная столица Пакистана, центр индустрии моды и кино. Во всем Пакистане туристов можно встретить только в Лахоре. Для нас этого соображения было достаточно, чтобы уехать оттуда как можно скорее и направиться на запад, вглубь страны, где можно увидеть настоящий Пакистан.

В одной из чайных Лахора мы познакомились с юношей по имени Файзал, хорошо говорившим по-английски. Красивый, с длинной гривой, как у льва. Актер. Рассказал, что сыграл несколько эпизодических ролей в полнометражных фильмах и жаловаться нет оснований, но что он все же надеется когда-нибудь прославиться по-настоящему. Его семья им гордилась. И он был молод. Рассказал, что родился в деревне на юго-западе от Лахора, близ города Мултаны. Это недалеко отсюда, всего в трехстах пятидесяти километрах. Тоже в провинции Пенджаб. «Пакистан — большая страна». Ему повезло, что до родителей можно доехать всего за один день. Он навещал их не так часто, как хотелось бы, но регулярно. И собирался поехать в очередной раз через два дня.

Мы попросились отправиться вместе с ним. Он не понял, что мы имеем в виду. Мы объяснили, что хотим, чтобы он показал нам свою родную деревню. Он ответил «нет». Ему польстило наше любопытство, но он явно смутился. Разумеется, его родня будет рада с нами познакомиться, и мы можем пожить у них, сколько нам захочется; дело не в этом, но его родная деревня очень бедная и ничем не примечательная. Там нет ничего, что может нас заинтересовать. Туристам там делать нечего. Мы объяснили, что именно такое место нас и интересует больше всего. Объяснили, что мы не туристы, а путешественники. Добавили, что он уже стал нашим другом, а мы считаем своим долгом интересоваться жизненными обстоятельствами наших друзей. По опыту предыдущих поездок мы знали, что эта фраза открывает многие двери. Сработало и в этот раз. Он неохотно, но согласился.

Деревня, где родился Файзал, называется Музаффаргарх. Она находится между реками Инд и Ченаб, примерно в часе езды от города Мултаны. Файзал не солгал. К нашей радости, деревня оказалась именно такой: бедной и ничем не примечательной, — как он нам ее и описал. По обеим сторонам щербатых улиц — серые дома из безотрадного бетона, как везде в странах третьего мира; к стенам прижался импровизированный городок ларьков, палаток и магазинчиков, сооруженных из профлиста, ящиков и полиэтилена. Повсюду драные, запыленные навесы из пестрых тканей, создающие тень для жителей, которые на этой жаре, громко горланя на своем гортанном языке, борются за пыльное место под солнцем. Хлипкие тук-туки с яркими надписями кашляют черным выхлопом, загрязняя воздух, такой горячий, что невозможно дышать. Сморщенные и подгнившие фрукты продаются за гроши. На каждом углу крутится шаверма на полуобъеденном шампуре. Музаффаргарх оказался потрясающим местечком. Нам нечасто доводилось видеть в мусульманских странах настолько аутентичную бедность.

Хотя деревня постоянно была во взбудораженном состоянии и казалось, что жители вот-вот соберутся все вместе и поднимут стихийное восстание, в какой-то момент мы заметили, что крики стали еще громче, чем обычно. Это случилось на второй день нашего пребывания в гостях у Файзала. Или на третий? Ты не помнишь, Ивонна? Ладно, неважно. Мы с Файзалом шли по главной улице, направляясь к торговцу коврами, который был его родственником, — как, впрочем, большинство жителей Музаффаргарха, — и вдруг встретили толпу, двигавшуюся с громкими криками. Когда эти люди приблизились, мы увидели, что они насильно тащат молодого человека с окровавленным лицом. Со всех сторон в него летели плевки. Некоторые пытались его ударить, но другие их отталкивали. Выглядело все очень по-настоящему, в первичной естественности. Файзал сказал, что нам лучше свернуть на другую улицу, но мы хотели оставаться открытыми для восприятия незнакомой культуры и понять, что происходит с этими людьми. Мы всегда такие. Не для того мы пролетели несколько тысяч километров, чтобы в испуге ретироваться, едва завидев что-то аутентичное. Следом за толпой мы пошли на центральную площадь. Там крики неожиданно оборвались. Над толпой повисла неестественная тишина. Мы спросили Файзала, в чем дело.

— Панчаят, — ответил он.

Мы спросили, что это такое. Он объяснил, что нам не следует думать, будто Пакистан — отсталая страна, но что здесь принято глубоко почитать некоторые традиции. Мы уверили его, что именно это и вызывает у нас уважение, и добавили, что так называемый «свободный Запад», по нашему мнению, мог бы многому поучиться у его страны. Он, в свою очередь, подчеркнул, что в Пакистане, разумеется, существуют современные независимые суды, но что некоторые местные ссоры и раздоры по-прежнему разрешает, в соответствии с многовековым обычаем, совет старейшин. Вот что мы сейчас увидим. Это и есть панчаят.

Представляете себе, менейр Пфейффер, как мы волновались? Вот это повезло, так повезло! Хотя мы раньше никогда не слышали о панчаяте, нам сразу безумно захотелось поприсутствовать на таком совете. Если можно утверждать, что страна или народ имеют душу, то душа эта живет в таких вот вековых обычаях, скрывающихся под штукатурным слоем современности. Мы предвкушали нечто уникальное: присутствовать на заседании настоящего общинного суда. Это было настолько доевропейским, что мы от радости ущипнули друг друга за руку. Файзал не был в восторге оттого, что мы решили остаться, но мы, разумеется, не позволили ему лишить нас такого зрелища. Мы воззвали к глубоко укорененному в их культуре гостеприимству и чувству долга, и после наших достаточно долгих настойчивых просьб Файзал не смог нам отказать и пообещал все переводить.

На площади полукругом были расставлены складные стулья и ящики из-под овощей. На них заняли свои места десять старцев с совершенно аутентичными исламскими бородами. Файзал сказал, что это деревенские старейшины, о чем мы и сами догадались. Они затянули жалобную протяжную песню. В ее звучании было что-то зловещее, но Файзал объяснил, что это обычная молитва, ее поют, прося ниспослать мудрость. Для их народа мудрость — важное понятие. Мы были в восторге. По окончании молитвы к ногам старейшин грубо бросили окровавленного юношу, которого сюда привела толпа. Он с трудом приподнялся с земли и встал на колени, молча глядя в землю. Его подозревали в преступлении, а действительно ли он виновен — это предстояло выяснить. Для нас это в любом случае было захватывающим зрелищем.

Затем слово предоставили другому молодому человеку примерно того же возраста. На нем было длинное белое одеяние. Когда наблюдаешь за этим народом, часто складывается впечатление, что эмоции у них преобладают над всем прочим, — мы с Ивонной к этому уже привыкли, — но данный оратор явно претендовал на «Оскар», скажем так. Его выступление напоминало американские горки: вагонетка мчалась с грохотом по всем мыслимым вершинам гнева, отвращения, горя и ненависти. Для усиления эффекта от выкрикиваемых фраз он бил себя кулаками в грудь и дергал за волосы. Несколько раз присутствующие с трудом удерживали его от физического нападения на подозреваемого. Мы поняли, что он — пострадавшая сторона, а его пламенный монолог — обвинительная речь. И хотя, конечно, нельзя проецировать наши европейские ценности и модели ожидания на поведение людей, принадлежащих к совсем другой культурной традиции, по тональности его филиппики мы решили, что здесь рассматривается вопрос, крайне сильно задевающий юношу в белом. Файзал не хотел переводить нам все, только шепнул, что человек на коленях изнасиловал сестру крикуна и что в этом суть дела.

Мы не были уверены, что поняли его правильно, но Файзал отказался повторить. Он умолк и принялся смотреть вдаль. А вскоре выяснилось, что все так и есть, потому что следующим номером толпе продемонстрировали настоящую жертву. Она была маленькая и худенькая, совсем еще девочка, и выглядела просто ужасно. Лицо распухло от побоев и слез. Цветастое платье было порвано и на уровне низа живота перепачкано кровью. Один из старейшин задал ей громким голосом вопрос. Она не ответила, только махнула ручонкой в сторону парня, стоявшего на коленях. И тут же бессильно рухнула на землю. Подбежали родственники, чтобы позаботиться о девочке. Толпа загудела.

Совет старейшин погрузился в обсуждение. Много времени это не заняло. Тот же бородач, который задал вопрос жертве и выполнял, по всей видимости, роль председателя, встал. Толпа стихла. Он торжественно произнес одну короткую фразу. После этого на передний план вышел другой мужчина. «Отец жертвы», — пояснил Файзал. Этот мужчина произнес одно-единственное слово: Nahin. Толпа разразилась криками, выражая удивление.

Когда совет старейшин возобновил обсуждение, а гомон толпы стал нарастать, Фейзал вдруг обратился к нам с взволнованной речью: «Я знаю, о чем вы сейчас думаете, — сказал он, — но мы здесь не в Нью-Йорке, или Швеции, или еще какой-нибудь европейской стране с их культом индивидуализма и трепотней о правах человека. Тот, кто родился у подножия гор, где куют изогнутые сабли, в стране пяти рек, куда на протяжении веков со всех мыслимых и немыслимых направлений вторгались орды врагов, знает, что государство, в которое вы в Европе так свято верите, ничем не лучше, чем любой захватчик, что право — это лишь инструмент в руках сегодняшних власть имущих и что единственные узы, способные защитить человека, — это кровные узы с родней. Индивид в наших краях — это добыча, обреченная на гибель. Вы вот не понимаете, что ваши так называемые универсальные права человека в некоторых частях света более универсальны, чем в других, потому само существование — это борьба не на жизнь, а на смерть, в которой реально только одно право: право сильного. А твоя сила равна силе того сообщества, которое считает тебя своим членом. В мире, где любой готов предать любого за полушку, единственная абсолютная данность — это кровь, текущая по твоим жилам, кровь, которую невозможно предать. Индивид — это ничто. Родня — это все».

Мы заявили, что нам как раз очень нравится сохранение в их культуре таких теплых родственных связей, в то время как у наc принято отправлять старых, выживших из ума матерей в дом престарелых.

«Родственные связи требуют жертв, — сказал Файзал. — Честь должна быть защищена во что бы то ни стало. Если у вас, в Западной Европе, изнасилуют женщину, то это в первую очередь ее собственная проблема. Это расценивается как нарушение неприкосновенности ее личности. У нас это вторично. У нас это в первую очередь грубое оскорбление чести семьи. Необходимо восстановить равновесие или отомстить за запятнанную честь. Я знаю, что вы, принадлежа к породе рослых, белых, надменных людей, смотрите на нас сверху вниз и считаете нас варварами, все еще живущими в Средневековье, да я и сам не оправдываю происходящего, но тот, кто возьмет на себя труд изучить суть наших традиций, наверняка признает, что здесь налицо необходимость, превосходящая ваши дешевые европейские принципы и рекламные слоганы. Поэтому панчаят постановил, что нарушитель спокойствия должен жениться на жертве». — «И теперь это произойдет?» — «Нет. Отец жертвы сказал “нет”. Это его право». — «Так что же будет?» — «Не знаю. Панчаят должен найти другой способ восстановить поруганную честь семьи».

На площади стало тихо. Совет старейшин принял решение. Председатель встал и произнес приговор, для большей убедительности ударив три раза посохом о землю.

Тотчас же вся площадь взорвалась. Часть толпы выражала бурную радость, другие негодовали. Кто-то прыгал, кто-то толкался, кто-то тянул соседа за одежду. Женщины визжали. Полетели камни, там и сям возникали потасовки, участников которых растаскивали окружающие. Похоже, приговор вызвал весьма неоднозначную реакцию. Мы спросили у Файзала, какой вердикт вынес совет, но он не хотел нам говорить. А потом все же объяснил. Посмотрел на нас взглядом — мы не могли понять, с каким выражением, — и сообщил: «Чтобы восстановить равновесие в поругании чести между двумя семьями, панчаят принял решение: сестру негодяя должен изнасиловать брат жертвы».

Приговор следовало привести в исполнение немедленно. Файзал говорил, что мы должны уйти. Ты какое-то время колебалась, помнишь, Ивонна? Но только для вида. Мы сошлись в том, что отправились в путешествие не для того, чтобы только любоваться красотами. Мы же, боже упаси, не туристы, которые с разинутым ртом глядят на отполированные достопримечательности, не понимая, куда попали, и фотографируют лакированную поверхность вещей, не углубляясь в значение увиденного. Кто хочет по-настоящему проникнуть в культуру страны, не должен закрывать глаза на менее радужные стороны жизни общества. Такова наша позиция, правда, Ивонна? Мы не останавливаемся на полдороги. Ведь нельзя сказать, что мы побывали на панчаяте, если не видели приведения приговора в исполнение? Мы решили, что останемся, в этом мы были единодушны.

Файзал настаивал на том, чтобы мы ушли. Он рассердился. Нашим желанием стать очевидцами того, чего он сам стыдится в собственной стране, мы ставим его как хозяина в неловкое положение, сказал он. Это то же самое, как если гость, которого радушно принимают гостеприимные хозяева, целенаправленно пускается на поиски мокриц и клопов в его доме. Мы возразили, что за все годы наших путешествий нам в жизни не приходило в голову винить хозяина за паразитов в кровати, хотя мы видели этих паразитов больше, чем он может себе представить, и что для нас стремление как можно глубже познакомиться с его культурой и его бэкграундом — это знак уважения, что благодаря пониманию тех непростых условий жизни, в которых он оказал нам гостеприимство, мы еще в большей мере сможем оценить его душевную щедрость. Файзал ответил, что мы ведем себя как в зоопарке, но его соотечественники — не обезьяны, за которыми можно сколько угодно подсматривать, чтобы потом смеяться, а люди с достоинством. Мы попытались объяснить, что мы не из тех, кто может усомниться в достоинстве его соотечественников. Он буркнул что-то на своем языке и ушел. Больше мы его не видели.

Послышалась барабанная дробь. Люди на площади запели. Их пение звучало как музыка в кинофильме, нараставшая по мере приближения к романтической развязке. Снова появился брат жертвы, который недавно так пылко произносил слова обвинения; друзья и родственники сопроводили его до середины площади, подобно тому как гладиатора выводят на арену, где его ждут несомненные победа и награда. Бой будет прекрасен, но это, к сожалению, пустая формальность, так как исход известен заранее. Однако взор его не был победоносным. Как и у всякого по-настоящему великого борца, на лице у него читалась грусть, проистекавшая из сознания собственного превосходства, вследствие которого ему придется причинить противнику боль.

С другой стороны к центру площади вели плачущую девушку; тянувшие ее мужчины старались не делать ей больно, но она осложняла им эту задачу тем, что извивалась всем телом и изо всех сил брыкалась, громко крича. Девочка была одета в небесно-голубой камиз, развевавшийся от ее отчаянных движений, точно одеяние у спускающегося с небес ангела на картине эпохи Возрождения. Мы видели ее личико, искаженное страхом и отчаянием. Она была очень молоденькой. Какая-то пожилая женщина бросилась прямо перед ней на колени и обхватила ее ногу, чтобы остановить это шествие к середине площади. Один из мужчин оттолкнул старуху ногой.

Когда девушку дотащили до того места, где уже стоял брат жертвы, она рухнула с плачем на землю. Двое мужчин снова подняли ее на ноги. Темп барабанной дроби ускорился. Пение тоже стало громче. Будущий жених посмотрел вопросительно на старейшин. Те кивнули. Одним сильным движением он сорвал с девушки небесно-голубой камиз. Толпа загудела. Девушка стояла под буравящими взглядами сотни пар глаз совершенно нагая, миниатюрная, как олененок, окруженный рычащими, пускающими слюну волками. Несмотря на жару, она дрожала. Ротик приоткрылся, но крика из него не вырывалось. Словно не веря, что все это правда, она смотрела в пустое, стального цвета небо, где, оказывается, не было бога.

Потом все произошло быстро. Двое мужчин повернули ее так, что она оказалась к своему жениху спиной, и наклонили ее вперед. Из-под белого, как лилия, одеяния парень вытащил свой член, подергал за него пару раз, так, что он встал, нацеленный на девушку, словно дуло винтовки. Брат невесты, все еще стоявший на коленях перед советом старейшин, попытался уткнуться лицом в землю, но кто-то дернул его за волосы и поднял ему голову так, что ему пришлось смотреть, как брат изнасилованной им женщины решительно заталкивает член в его младшую сестренку. Та закричала, как раненое животное. В ее воплях не осталось ничего человеческого, их звук немного варьировался в такт толчкам, с которыми жених хозяйничал у нее в теле. А потом все разом закончилось. Парень издал короткий стон и оттолкнул девушку от себя. Она упала ничком на землю. Публика ликовала, родственники бросились на середину площади, чтобы позаботиться о своих. Старейшины удалились, толпа разошлась по домам. Мы с Ивонной постояли еще некоторое время, чтобы посмотреть, не будет ли продолжения, но больше ничего не было.

— В этот раз ты рассказывал прямо-таки очень хорошо, — прокомментировала Ивонна.

— Здесь присутствует настоящий писатель, — объяснил Бас. — Поэтому я особенно старался.

— Скажу честно, история мощная, — произнес я.

— Да, — ответил Бас. — Потрясающе, что нам довелось такое увидеть своими глазами.

— У меня возникло несколько вопросов, — сказал я. — Как только что отметила ваша жена…

— Подруга, — уточнил Бас.

— Извините. Как только что отметила Ивонна, вы рассказывали очень хорошо, так, будто это по-настоящему красивая история. Но я не думаю, что вы восприняли увиденное как нечто действительно красивое. Или я ошибаюсь?

— Все очень неоднозначно, — покачала головой Ивонна. — С одной стороны, в том, что произошло, много жестокости. Это невозможно не осознавать, особенно по зрелом размышлении. Но в тот момент, когда видишь все эти традиционные одежды и понимаешь, что перед тобой ритуал, существующий в неизменном виде со Средних веков, то действо приобретает дополнительное измерение. Да ведь?

— Такое надо видеть в контексте, — произнес Бас. — Человеку со стороны легко говорить. Но если потрудиться и вникнуть в глубинное значение ритуала, то обнаруживается множество нюансов. Лично я считаю эту историю очень поучительной.

— А для местных такой ритуал еще по-настоящему важен, — подхватила Ивонна. — Я видела это по всему, я заметила, какая мощная энергия толпы при этом высвободилась. В панчаяте есть нечто исконное. У нас можно увидеть жителей пригородов, которые тащатся на работу в утренних пробках точно зомби; а там народ хоть очень беден, но верит в то, что делает в каждый отдельный момент. Жизни в Юго-Восточной Азии присуща интенсивность, от которой мы уже отвыкли. И жизнь эта состоит отнюдь не только из позитива. Мы весь негатив прячем подальше, но они еще понимают, что черное и белое — это две стороны одной медали. Что без темноты нет света. Инь и ян, вы же понимаете. Так что вот. Пожалуй, назвав это трогательным, мы зайдем слишком далеко, но здесь есть некая красота. Или «чистота», так будет точнее. Или что-то «вдохновляющее».

— По-моему, мы зайдем слишком далеко, — сказал я, — если заявим, что черпаем вдохновение в прилюдном изнасиловании.

— Это тоже типично европейский образ мыслей, — возразил Бас. — Первое, от чего надо избавиться, если путешествуешь так, как мы, — это от привычки обо всем судить, на все смотреть через очки нашего так называемого просвещения и того, что мы понимаем под нашим современным правовым государством, накладывать на все успокоительные схемы западных категорий этики и морали. Мир существенно больше, чем наши ограниченные представления, что такое хорошо и что такое плохо. Наше пресловутое просвещение было, в конце концов, чисто локальным феноменом, не забывайте. «Снимите со стены табличку с этим европейским лозунгом, — говорим мы, — и постарайтесь быть открытыми для нового, будьте готовы чему-то научиться от людей, у которых гостите». Чтобы достичь взаимопонимания между народами, надо в первую очередь быть открытыми для ритуалов и обычаев других народов, с их образом мыслей. Я сам в это свято верю. Честное слово. Потому что, придерживаясь в подобных странах европейской системы ценностей, ты в итоге наносишь ущерб и в духе неоколониализма навязываешь свою культуру обществу с совершенно другими устоями. Тем самым ты многое разрушаешь. Увы, история знает достаточно примеров.

Я сказал, что под основным принципом готов подписаться, но в данном конкретном случае все равно сомневаюсь.

— А что нам, по-вашему, следовало сделать? — спросил Бас. — Позвонить в полицию? Или я должен был в моих шортах цвета хаки прыгнуть в ревущую толпу и с помощью одних лишь кулаков спасти обреченную деву, игнорируя местную правовую систему?

— Вы могли просто не смотреть.

— И тогда, вы считаете, этого бы не произошло?

Том и Бренда уже долгое время молчали. Я попытался вовлечь их в разговор, спросив, каково их мнение.

— Наверное, лучше этого не говорить, — задумчиво произнесла Бренда, — но мы слышали с разных сторон, что панчаят и подобная институционализированная кровная месть уже давно отменены и в наше время их инсценируют исключительно для туристов.

— Это грубая ложь, — возмутился Бас.

— Спорить не буду, — ответила Бренда и посмотрела на меня с иронической улыбкой. — Еще кофе? Или пора перейти к более крепким напиткам?

Грета встала. Сказала всем «спасибо», извинилась, что нам пора уходить, и напомнила, что шофер уже ждет меня, чтобы отвезти в Ассен. Обещала, что мы обязательно вернемся и ввиду нашего напряженного графика договоримся о встрече заблаговременно.

Я хотел понять еще одну вещь.

— Поскольку мы изучаем последствия туризма, а вы в данной области эксперты, поясните мне, пожалуйста, что вы думаете о ситуации здесь у вас.

— В Гитхорне?

— Мне видится некая ирония в том, — сказал я, — что теперь вам, собственно, незачем лететь в Азию. Азия сама прилетела сюда.

— Это ужасно, — вздохнула Бренда.

— Катастрофа, — подтвердил Том.

— Вчера я хотела проехать на велосипеде по мосту, — начала рассказывать Бренда.

— Да забудь ты об этом, — посоветовал Том.

— А они стоят в своих идиотских шапочках и фотографируют, — не умолкала Бренда. — Думаете, они посторонились, когда я позвонила в звонок? Не-а. Вместо этого они смотрят на тебя так, будто ты аттракцион в луна-парке.

— А если им повезет, — добавил Том, — то они тебя с радостью еще и сфотографируют.

— Именно так и произошло, — кивнула Бренда. — И сколько бы они ни говорили, что это пешеходная дорожка, все вранье. Это велосипедная дорожка.

— Расскажи еще о последнем случае, Бренда, — напомнил Том, — когда ты развешивала постиранное белье за домом.

— Да, — сказала Бренда, — развешиваю я белье, и вдруг передо мной китаец. Прямо у нас в саду. Как будто так и надо.

— Большая проблема — недостаток информированности, — пояснил Том. — Китайцы и правда думают, что Гитхорн — это парк аттракционов. Соответственно, думают, что здесь все для них, как в Диснейленде. Не понимают, что это деревня, где живут люди.

— А сосед наш недавно нашел у себя в почтовом ящике обкаканный подгузник, — сообщила Бренда.

— Они думают, что почтовые ящики на двери — это урны, — подхватил Том.

— В Гитхорне уже почти не осталось нормальных людей, — вздохнула Бренда. — Местные жители разъезжаются кто куда.

— Деревня стала непригодна для жизни, — покачал головой Том. — Наши традиции под угрозой.

— Позвольте и мне вставить слово, — заговорил Бас. — По-моему, жаловаться на туристов — лицемерие. Ведь на них здесь зарабатывают кучу денег.

— Тебе легко говорить, — возразил Том. — Вы здесь не живете. Вы живете в Стейнвейке. Полагаю, у вас там международный туризм еще не приобрел столь массового характера.

— Но у нас есть хорошие друзья и здесь, в Гитхорне, — вступила в разговор Ивонна. — Они перестроили свой дом под гостиничку «бед энд брекфаст» и теперь говорят: «Добро пожаловать, китайцы! Чем больше, тем лучше». Богатеют и в ус не дуют. Так что вот.

— А вы видели, что делается на канале Дорпсграхт? — спросила Бренда. — Там чуть не все дома выкуплены китайскими инвесторами. Устраивают там отели, прокат лодок, хостелы, и все заполнено. От этих денег обычным жителями не достается ни цента. Более того, местным жителям и думать нечего конкурировать с китайским капиталом, правда, Том? Так что это просто ерунда, что благодаря туристам деревня якобы богатеет.

— И что в итоге получается? — произнес Том. — Дорпсграхт, эта жемчужина Гитхорна, в полном запустении. Китайцы не вкладывают денег в реконструкцию. Вы же видели, в каком состоянии укрепление берега? Некоторые доски еле держатся. В каком-то смысле китайцев нельзя винить: они понятия не имеют об этой традиции. Но Гитхорн летит в тартарары.

— И вообще, асфальт на дорожке Бинненпад, которая идет вдоль Дорпсграхта, весь в диких рытвинах, — распалилась Бренда. — В разгар сезона люди подворачивают ноги прямо перед недвижимостью этих китайцев.

— А народа там всегда столько, что скорая помощь не проедет, — подхватил Том. — Не хочу преувеличивать, но под угрозой наша безопасность.

— А осенью и зимой, — продолжала Бренда, — когда туристов нет, Дорпсграхт словно вымирает.

— И тогда в самом центре деревни зияет черная дыра типа запретной зоны, — добавил Том.

— А вы знаете, что они купили даже тот дом, где всю жизнь была парикмахерская? — спросила Бренда.

— Нет, не знали! — ответил Том. — И что они с ним сделают?

— Наверняка устроят сувенирный магазин, — воскликнула Бренда. — Ненавижу сувениры!

— А куда же вы будете ходить стричься? — спросил Том. — В Стейнвейке есть хорошая парикмахерская?

— В следующий раз, когда вы здесь будете, — сказала Бренда, — я проведу для вас отличную экскурсию по святым местам массового туризма. Вы испугаетесь, я обещаю!

— Абдул, я понимаю, что моя просьба заставляет тебя заново пережить недавние страдания, — сказал я, — но это для благой цели. Ты стараешься узнать мир, слушая истории путешественников, останавливающихся здесь, в гранд-отеле «Европа». Я рассказал тебе об уходящем под воду городе, Венеции. Я могу рассказать еще о многих местах. Но прежде чем попасть сюда, в гранд-отель «Европа», ты из всех нас совершил самое трудное путешествие. Ты пережил много такого, чего никто не видел и о чем никто не знает. Я тоже хочу узнать мир, а о жизни в тех краях, где ты побывал, можешь мне поведать только ты. Я мог бы поехать туда по туристической визе с рюкзаком на спине и фотоаппаратом на животе, но я ничего не увижу и ничего не пойму, потому что мне не доведется пережить то, что пережил ты. Рассказы очень важны. Говорю это не потому, что по воле случая я писатель.

Абдул рассмеялся.

— Надеюсь, вы простите мне мою непочтительность, если я не соглашусь с вашими словами насчет ваших личных мотивов. Вы хотите услышать мой рассказ именно потому, что вы писатель. Вы сами признались, что записываете мои истории. Используете меня в качестве материала для романа. Но это не страшно. Я чувствую себя даже польщенным. И знаю, что от этого ваш интерес ко мне не становится менее искренним.

— Если это поможет тебя задобрить, — сказал я, — то признаюсь, что точно так же паразитирую на собственном прошлом, не только на твоем. Хотя сравнивать мою историю с твоей — это все равно что сравнивать испуг от опрокинутого стакана со страхом перед цунами. Даже мне бывает тяжело переживать свое прошлое заново, пока я о нем рассказываю. Но это помогает мне понять многие вещи. К тому же ведь истории надо рассказывать.

— Почему? — спросил Абдул.

— Почему надо рассказывать истории?

— Да.

— Просто надо, и все. Потому что рассказанные истории придают событиям значение, а без значения все на свете становится бессмысленным. Потому что если мы не умеем выявить историю в стихийном ходе событий, то прощай надежда когда-нибудь что-нибудь понять. Потому что мы люди, а люди испокон веков рассказывают друг другу истории. Если что-то можно назвать словом «культура», то это и есть коллективная память, хранящая все истории, которые определяют, кто мы такие и что это значит — быть человеком. В тот день, когда мы перестанем рассказывать друг другу истории, рассыплется способность к эмпатии, рухнет система взаимодействия между людьми, которую мы называем обществом, и мы, как персонажи постапокалиптической дистопии, будем сосуществовать, руководствуясь лишь инстинктом самосохранения, и спрашивать себя, сумеет ли продюсер в коммерческих целях вырулить на малоправдоподобный хеппи-энд.

Он спросил, что такое постапокалиптическая дистопия. Я сказал, что действительно нечаянно употребил плеоназм, и объяснил, что имел в виду.

— Я такое видел, — сказал он. — Вообще-то, большую часть моей истории я вам уже рассказал. Когда я встретил Ахая на краю земли людей, в стране, где хозяйничал Одноглазый со своими боевиками, я был уже рядом с морем, а по другую сторону моря находился гранд-отель «Европа». Но две из трех самых ужасных вещей были еще впереди. Первой самой ужасной вещью из того, что со мной случилось, была смерть отца, когда выжгли нашу деревню. Об этом я уже рассказывал.

Третьей ужасной вещью было море. Об этом я расскажу позже. А сейчас расскажу о втором самом ужасном, что мне пришлось вынести, и это была моя жизнь между пустыней и морем. Пустыня была тоже чем-то ужасным, но не самым ужасным. Идти через пустыню — это значит выживать в надежде. Идти через страну людей — это значит как можно меньше состоять из страха.

Эта земля людей и была постапокалиптической дистопией. Там не так давно была война, которая уничтожила все на свете, в том числе законы, и официально она уже закончилась, но у тамошних мужчин по-прежнему оставались громкие голоса и оружие, а женщины по-прежнему от всего убегали как можно дальше. Господин Монтебелло научил меня, что люди по своей природе добры и то зло, которое они творят, — ошибки, сделанные от невежества, и я бы никогда не осмелился не согласиться с ним, но увиденное там заставляет меня усомниться в его словах. Там было много путников, таких как мы с Ахаем, которые хотели пересечь море к будущему. Их хватали, били, сажали в лагеря и превращали в рабов. Мы встретили одного парня, он шел с юга, сбежал из лагеря, от этих мужчин с громкими голосами и тяжелыми прикладами; парень показывал нам свои раны от пыток, которым его там подвергали. Путницам-женщинам было еще хуже; надеюсь, можно не объяснять, потому что я просто не знаю таких слов, которыми можно было бы описать, что с ними делали.

Мы с Ахаем крались подальше от всех опасностей, как трусливые пустынные крысы. Передвигались по ночам. Днем прятались. Мы страдали от голода. Здесь достать еду было еще труднее, чем в пустыне, потому что мы не хотели воровать, ведь воровать нехорошо, к тому же слишком опасно. Когда мы были уже недалеко от моря, нас все-таки обнаружили. Мужчины хотели отнять у нас деньги. Но у нас не было денег. Тогда нас заставили на них работать, чтобы заработать денег, которые они смогут у нас отнять. Место, куда нас привели, было плохим. Не хочу рассказывать, что в том месте происходило. Там были еще другие путники, кроме нас, и в один из дней они подняли восстание. Мужчины стали стрелять, чтобы взять ситуацию под свой контроль. Два путника при этом погибли. В общем хаосе мы сумели бежать. Это была история о земле людей. Так мы с Ахаем добрались до моря.

Увидев море, я испугался. Я никогда не видел ничего подобного. То была огромная непрерывно движущаяся пустыня, где не росли съедобные растения. Ахай рассказал мне, что глубина этой пустыни — сто метров, а на дне находится еще одна пустыня, где могут дышать только хищные рыбы, которые питаются мясом. До сих пор я думал, что, дойдя до моря, на том берегу сразу увижу страну будущего, но, как я ни всматривался, видел только море, хотевшее меня проглотить и заглушавшее своим рокотом мои молитвы, и небо, в котором я не видел никого, кто мог бы меня услышать.

Там была лодка. Я всегда знал, что для пересечения моря нужна лодка, но я представлял себе что-то побольше размером. Эта лодка была немногим больше корыта, которое мой отец когда-то сделал для нашего осла. Нам нельзя было плыть на этой лодке, но потом нас загнали в нее вместе с семнадцатью другими путниками, потому что спутали с кем-то еще.

Пока мы плыли в лодке по морю, я все время боялся. Думал о глубине и о хищных рыбах. Нам-то перед отплытием сказали, что до будущего совсем недалеко, но вскоре плохая страна уже скрылась у нас за спиной, а хорошей страны все еще не было видно.

Настала ночь, и настал день, а потом средь бела дня вдруг стемнело, как ночью. Небо почернело, и начался шторм. Ветры обрушились на море и подняли волны. Все закричали. Загремел гром, а потом засверкали молнии. Я так испугался, что подумал: лучше бы я умер вместе с отцом и остальными, когда сожгли нашу деревню. На лодку налетел порыв ветра, прямо спереди; ее повернуло так, что она легла на волну боком. Казалось, что мы падаем с горы. Я ловил ртом воздух и цеплялся за борт перевернувшейся лодки. Время от времени я видел, как около меня, среди кипящих волн и нашего жалкого багажа, рядом с бутылками с остатками питьевой воды и почти пустой канистрой с бензином для лодочного мотора, барахтаются мои спутники. Не знаю, сколько времени я вот так вот умирал — две минуты или триста лет, — но подплыл большой корабль с итальянцами, которые спасли нас. В живых осталось пятеро. Ахая среди них не было. Это была история о море.

Итальянцы отвезли нас в страну под названием Сицилия. Это была страна приветливых докторов в белых халатах, обследовавших меня. И еще там были мужчины и женщины в черной форме. Они покрасили мне пальцы черной краской и велели прижать их к бумаге. Меня покормили и разрешили лечь в настоящую кровать. Я проспал три дня подряд.

Гостиница, где я жил вместе с несколькими сотнями других путников, находилась недалеко от деревни. Деревня была совсем другая, чем та, где я родился. Улицы вымощены камнем. Я часто туда ходил, чтобы узнать, как живут люди. Я видел много стариков. Они выглядели усталыми. Признаться, я представлял себе будущее другим.

Однажды я увидел в деревне пожилую женщину с пластиковым пакетом, полным апельсинов. Пакет порвался, и апельсины раскатились во все стороны по каменной улице. Я бросился за апельсинами, чтобы их подобрать и вернуть женщине, и помог донести апельсины до дому. Она что-то говорила мне, чего я не понимал, но у нее был приветливый голос.

Через несколько дней за мной приехал господин Монтебелло. Позднее я понял, что пожилая женщина в деревне в стране Сицилии — сестра господина Монтебелло и что она ему позвонила рассказать, как я ей помог. Господин Монтебелло привез меня к очень большому поезду, настолько же длинному, насколько глубоко море, и на поезде мы вместе совершили поездку длиной один день, одна ночь и еще немного от нового дня. Это было целое приключение. Господин Монтебелло показывал мне жестами, чтобы я лег спать, но я сильно волновался. Я много часов подряд смотрел в окно, как мимо меня проплывало и при этом менялось будущее.

Мы вышли на небольшой станции и на такси доехали досюда. Мне никогда в жизни даже не снилось, что я буду жить в таком шикарном доме, как гранд-отель «Европа». Господин Монтебелло выдал мне эту красивую униформу. Позднее, когда он научил меня своему языку, я понял, что эту самую униформу он носил раньше, когда ему было столько же лет, сколько мне. Она мне велика, как видите, потому что я меньше ростом и тоньше, чем он был в моем возрасте, но я все равно ею горжусь. Вот мой рассказ. Больше рассказывать нечего.

— Спасибо, что ты поведал мне это, Абдул. Твой рассказ произвел на меня большое впечатление. У меня нет слов.

— Я благодарен судьбе за то, что у моей истории хороший конец.

— Я тоже, Абдул. Я тоже благодарен.

— Эту часть истории вы также запишете?

— Может быть, ты возражаешь?

— Нет. Пожалуй, я даже хочу, чтобы вы ее записали. Если вы запишете мою историю, мне необязательно будет ее помнить.

Вернувшись в отель и поднимаясь по лестнице, чтобы пойти поработать в номере, я услышал, как на лестничной площадке, около пластмассовых цветов, мажордом беседует с горничной по имени Луиза. Речь шла о ее племяннике, юноше не без проблем в прошлом, но с золотым сердцем. Он искал работу. По мнению Луизы, чтобы помочь ему не сбиться с истинного пути снова, было крайне важно найти для него работу. Она просила мажордома посодействовать. Причем настойчиво. Мажордом говорил, что у него нет вакантных мест и отель не может себе позволить нанять дополнительного работника. Луиза отвечала, что он согласится на любую работу, даже на место коридорного. Мажордом возражал, что в гранд-отеле один коридорный уже есть, а гостей теперь не так много, чтобы позволить себе принять на работу второго. Заметив меня, они прервали разговор и поздоровались. Не знаю, был ли этот разговор потом продолжен.

В коридоре, куда выходил мой люкс, я встретил трех американцев, живших, видимо, в номере чуть дальше. Они заговорили со мной. Рассказали, что идут гулять. Хотят побродить по окрестностям. Заметили, что в конце длинной аллеи есть большой парк, туда-то они и собираются совершить вылазку. Данное намерение объясняло их спортивную экипировку. На отце семейства была рубашка цвета хаки, шорты и бежевые гольфы. Его супруга щеголяла в блестящих розовых легинсах и разноцветном пончо, легко и свободно развевавшемся при каждом движении. Дочка, которую, как мне было уже известно, звали Мемфис, была одета в широкие камуфляжные брюки милитари и короткий обтягивающий топ, весьма выгодно, чтобы не сказать непристойно, подчеркивавший ее пышный бюст. Они спросили у меня, знаком ли мне этот парк и могу ли я посоветовать им, по какой дорожке лучше пойти.

Я ответил, что, к сожалению, не могу им помочь, потому что мне еще не довелось совершить прогулку по парку. Сказал, что почти не выходил из отеля и я не столь энергичен и предприимчив, как они, а некоторым оправданием для меня служит тот факт, что я приехал сюда работать.

— Управляющий сообщил нам, что вы писатель, — сказала дама. — Это замечательно!

— Он мажордом, — уточнил я, — и умеет хранить чужие тайны как никто другой.

— Кстати, меня зовут Джессика, — представилась она. — А это Ричард. Мы живем в Кристал Тауншипе, штат Мичиган. А нашу дочку зовут Мемфис. Правда чудесная девочка?

Я тоже представился и сказал, что очень рад с ними познакомиться. Оба взрослых произнесли в ответ какие-то любезности. Мемфис промолчала, но, протянув мне руку и жуя жевательную резинку, бросила на меня вопросительный, с оттенком иронии взгляд, как будто и правда ждала услышать от меня серьезный ответ на заданный матерью риторический вопрос. Или, возможно, я это просто вообразил. Впрочем, почему бы не дать ей этот ответ.

— Ваша дочь, госпожа Джессика, — сказал я, — заставляет примириться с прошлым, озаряет сиянием настоящее и наполняет верой в блистательное будущее.

Госпожа Джессика была тронута. Мемфис расхохоталась. Посмотрела на меня таким взглядом, словно я был ее младшим братиком, который хоть и рад попетушиться, но с девушками общаться не умеет, так что его надо всему учить. Но это я уже точно выдумал.

— Почему бы вам сегодня вечером во время ужина не сесть с нами за стол? — спросила Джессика. — Мемфис хочет тоже стать писательницей. Представляете? Собственно, она уже писательница. У нее есть собственный блог, в котором она выкладывает рассказы. Хоррор. Мы с Ричардом предоставляем ей свободу художественного творчества. Правда, Ричард? Но это редкая удача, что здесь, в отеле, мы встретили настоящего писателя. Может быть, вы дадите Мемфис несколько полезных советов? Она будет очень рада.

Мемфис ничего не сказала.

— Для меня большая честь, что вы так в меня верите, — поклонился я. — В благодарность за ваше общество и за общество вашей очаровательной дочери я готов выполнить все ваши просьбы. Но сегодня вечером я, к сожалению, не смогу. Я уже договорился поужинать вместе с Пательским. А вот завтра вечером, если вам подходит, приму ваше приглашение с величайшей радостью.

— Великолепно, — сказала Джессика.

Мемфис посмотрела на меня таким взглядом, как будто просила прощения за мать. Я был почти уверен, что этого не выдумал.

Они попрощались со мной и пошли гулять.

Я все больше и больше дорожил нашими редкими встречами с Пательским. Мне хотелось бы видеться с ним почаще, но он очень стар и плохо ходит. Ему стоит огромных усилий выйти из собственного номера и спуститься к простым смертным. И хотя во время наших встреч он со свойственной ему любезностью всячески показывает, что находит разговор интересным и занятным, я знаю, что быть в моем обществе для него — жертва и он предпочел бы остаться у себя в номере, чтобы читать и работать.

Я пытался расспросить его поподробнее, кто он и откуда, но он ничего не сообщил, кроме того, что его собственная история тесно переплетается с историей Европы. В прошлом он преподавал в университете, но где именно и что — не сказал. Его перу принадлежит нескольких статей и книг, но все они, по его словам, маловажны и найти их невозможно, «как они того и заслуживают». Я спросил его, чем он занимается в настоящее время. Пательский ответил, что ввиду возраста считает себя обязанным наконец-то постараться понять несколько вещей. Я не могу отнести его ни к какой конкретной области знаний. Он историк, сочетающий фантастическое знание фактов с бесстрашием в формулировке провокационных мыслей об общих закономерностях; он философ, никогда не впадающий в соблазн цитировать философов; он великолепно начитанный литературовед, экономист и политолог. Не исключаю того, что он может быть также юристом, астрономом, математиком, химиком, физиком-ядерщиком, и мне это неизвестно только потому, что о данных областях во время наших встреч разговор никогда не заходит.

Из всех людей, что мне встречались на моем жизненном пути, Пательский более всех приближается к ренессансному идеалу homo universalis, который в наши дни полностью ушел на задний план, заслоненный миллионами испещренных буковками и снабженных ссылками страниц научных публикаций, являющих собой триумф веры академического мира в количество: к идеалу, признанному окончательно недостижимым вследствие нынешней гиперспециализации, подразумевающей, что каждый ученый строит всю свою научную карьеру на бесконечном подковывании одной и той же блохи, скрывая под предлогом профессионализма презрение к блохам других ученых.

Хотя Пательский имеет полное право требовать от окружающих признания собственных высокоавторитетных суждений, он продолжает интересоваться мнениями других, которые по определению являются менее квалифицированными и менее продуманными. Но еще больше я восхищаюсь тем, что, несмотря на его старомодную, уникальную в наши дни ученость и ограниченный радиус действия в заставленной книгами комнате, в нем бросается в глаза ожесточенная, жадная причастность ко всем событиям, происходящим в современном мире. В отличие от большинства людей, он использует свои знания не как алиби, позволяющее не высовывать носа из области, в которой он, благодаря профессионализму, может сохранять иллюзию контроля над вещами, а как инструмент для понимания настоящего дня.

Я рассказал ему, что Абдул поведал мне свою историю. Он ее уже знал. Сказал, что отлично помнит тот день, когда Абдула привезли в гранд-отель «Европа». Что это было совсем недавно. Поразительно, как быстро парень выучил язык. Я сказал, что у него хороший учитель. Пательский ответил, что это так, но что необходимость — еще более эффективный педагог, чем господин Монтебелло. Я спросил, что он думает о проблеме мигрантов.

Пательский засмеялся.

— Этот вопрос весьма многогранный, — сказал он, — который тем не менее оказывается очень простым, если вы простите мне дешевый парадокс. Думаю, что любой человек готов помочь другому человеку, находящемуся в беде, но любой человек испугается, если к нему обратятся за помощью сто тысяч нуждающихся в его помощи. Всякий, кто выслушает историю Абдула, не сможет остаться равнодушным и сочтет правильным и справедливым, что для него нашлось место в отеле. Но люди, которые узнают из газет голые цифры, настаивают на принятии мер для защиты нас самих от чужаков. Один беженец — брат, но сто тысяч беженцев — угроза. А ведь это сто тысяч личностей примерно с такими же историями, как у Абдула. Если вы, писатель, стремитесь к тому, чтобы избавить читателей от страха перед массой и вызвать сочувствие к личности, то вы выбрали правильную профессию. Рассказывая их истории, вы можете превратить цифры снова в людей.

— Мне кажется, что даже в нашем поправевшем демократическом обществе большинство его членов все же поддерживает ту точку зрения, что настоящим беженцам надо помогать, — сказал я. — Проблема в огромном количестве экономических беженцев, которых снисходительно называют «искателями счастья».

— Не знаю, почему бегство от бедности не считается бегством, — сказал он. — Бедность может быть так же смертоносна, как и война.

— Вы считаете, что люди неправы, видя в массах беженцев угрозу? — спросил я.

— Это неправильная постановка вопроса, — сказал Пательский. — Точно так же бессмысленно спрашивать себя, правильно ли видеть угрозу в массе воды. Вода всяко откуда-нибудь да возьмется. Из моря, с гор или с неба. Воду невозможно удержать. Если мы воде дадим волю, то это может привести к катастрофе, но если нам удастся задать ей направление течения и пустить ее под контролем орошать наши поля, то она станет источником жизни и богатства. Миграцию точно так же невозможно остановить. Кто считает иначе, не знает истории человечества. Научившись стоять на двух ногах, мы немедленно отправились в путь. Выбравшись из нашей колыбели в Африке, мы заселили континенты. Миграция — это суть человека. Тот, кто думает, что способен остановить нынешнюю миграцию из Африки, не знает, сколь велико отчаяние эмигрантов. Человека, готового рисковать жизнью, ничто не остановит. Так что вопрос о том, является ли это угрозой, непродуктивен. Коль скоро иммигранты все прибывают и прибывают, то полезнее задуматься над вопросом, как направить эти потоки в некое русло и сделать так, чтобы они приносили нам пользу. Если мы от страха или из-за неуместного высокомерия откажемся разумным образом задействовать потоки мигрантов на благо нашего общества, они затопят нас, приближая к возможной катастрофе. Если же мы это сделаем, то миграция из возникновения новой проблемы превратится в решение уже существующей. Европа седеет. Убедительное доказательство тому я вижу каждое утро в зеркале. С нашим теперешним демографическим профилем мы скоро не сможем поддерживать здравоохранение и пенсии на должном уровне. Без мигрантов будущее Европы трудно себе представить.

— Но не приведет ли это к гибели нашей культуры?

— Любая культура представляет собой коктейль, — сказал Пательский, — причем его состав подвержен постоянным изменениям. Это и есть признак того, что она жива. Если вы хотите видеть культуру, окаменевшую до монолитной неподвижности и принципов, выбитых в мраморе, то идите и любуйтесь развалинами древнегреческих и римских храмов. До наших дней дожили именно те элементы этих умерших культур, которые были опошлены, заражены и коррумпированы двумя тысячелетиями иностранных влияний. Нынешний страх перед исламизацией Европы идентичен страху римских патрициев четвертого века перед христианизацией империи. Здесь можно процитировать Горация: «Греция порабощенная поработила своего дикого завоевателя». Вы понимаете, что я имею в виду. Столкновение двух культур ведет не к замене одной культуры другой, а к возникновению новой, в которой обе прежние волшебным образом могут быть объявлены победителями. Даже вооруженным до зубов испанским конкистадорам, несмотря на все их отчаянные попытки, не удалось полностью вытравить культуру исконных обитателей Южной Америки. Она вернулась к завоевателям через два века на их собственном языке в книгах Гарсиа Маркеса, чтобы заразить уже их культуру и воздействовать на их образ мыслей. Если произойдет исламизация Европы, то ислам при этом изменится не меньше, чем Европа. Независимо от вопроса о том, можно ли этому сопротивляться, на общемировом уровне такой ход событий с огромной долей вероятности можно рассматривать как прогресс.

— Такую точку зрения многие захотят освистать как экстремальное проявление культурного релятивизма, — сказал я.

— Назовем это лучше культурным реализмом, — улыбнулся Пательский. — В вопросах такого рода очень помогает хоть немного знать историю. Альтернативой культурному релятивизму является культурный абсолютизм, который одну культуру ставит выше всех других. Но такая точка зрения спотыкается в философском смысле о ту историческую данность, что все люди во всем мире во все времена считают свою собственную культуру выше всех других. И когда эта наилучшая культура под влиянием другой превращается в новую, то за кратчайшее время находятся ее фанатичные приверженцы, которые начинают защищать эту новую культуру огнем и мечом как превосходящую все остальные.

— Можно ли выдумать философскую аргументацию, оправдывающую противодействие иммиграции? — спросил я.

— Если считать философом Платона, — сказал он, — то следует сделать вывод, что это вполне возможно, потому что в своих «Законах» он говорит об ответственности лиц, стоящих у власти, за поддержание идеальной численности населения на управляемой ими территории с помощью эмиграции и иммиграции. Но это не этические рассуждения, а прагматические соображения, преследующие цель обеспечить благосостояние собственной группе. Впрочем, ввиду старения Европы на основе платоновского критерия как раз следовало бы допустить иммиграцию и даже содействовать ей. Но как только мы посмотрим на вопрос миграции с этической точки зрения, вся проблематика становится пугающе банальной. Любая мысль о справедливости основывается на представлении о равноценности индивидов. Поскольку этика универсальна и эгалитарна, она сама по себе подразумевает принцип открытых границ. Коль скоро все мы мигранты и никто из нас не может похвастаться предками, родившимися на тех же комьях земли, на которых мы живем, аргумента в пользу того, чтобы отказать другим в праве на миграцию, не существует. Есть много оснований рассматривать миграцию как одно из фундаментальных прав человека, потому что без права на миграцию все люди были бы обречены влачить то существование, которое им выпало в лотерее, где разыгрываются места рождения, а это невозможно согласовать с принципами справедливости. Кроме того, причиной миграции всегда бывает несправедливость. И неважно, было ли дело в преследованиях и насилии или в вопиющем экономическом неравенстве. Сюда добавляется тот факт, что мы, европейцы, часто сами виноваты в этой несправедливости. Многие мигранты бегут от войн, начавшихся из-за нас, или от режимов, которые мы из прагматических соображений поддерживаем. Экономическое неравенство между Европой и Африкой является следствием колониальной эксплуатации в прошлом и хищнического капиталистического подхода к природным ресурсам в наши дни. Учитывая эти соображения, я бы сказал, что не пускать к себе иммигрантов несправедливо, а если осознать, что наша политика ограничения миграции уже сама по себе ведет к гибели тысяч и тысяч людей, которые тонут в море или задыхаются в грузовиках, оттого что мы закрыли для них все обычные безопасные пути в Европу, то эта политика выглядит как подлое убийство. Единственное соображение, на основании которого мы можем не пускать иммигрантов, — это желание защитить свою территорию, как это бывает у зверей. Но звери не ведают справедливости. Впрочем, эту битву мы проиграем, потому что их больше, так что уже из прагматических соображений данная стратегия отнюдь не кажется мне предпочтительной.

Принесли горячее. Повар приготовила новое блюдо. Рулеты из филе морского языка с начинкой из мясного фарша с острыми восточными пряностями. Оказалось неожиданно вкусно.

— Рыбы, наевшиеся мяса, — сказал я.

— По-моему, это идеальная метафора чего-то, — произнес Пательский, — но не рискну соваться в вашу область.

Он спросил, как продвигается моя работа. Я изложил ему свой первоначальный план, придуманный, собственно, не мной, а Клио: написать книгу о туризме.

— Это вторжение варваров в Европу, — ответил Пательский, — которое считают моделью получения дохода и всячески поддерживают, хотя на самом деле оно таит в себе угрозу, образует интересную параллель с мнимым африканским вторжением, которое изображают как угрозу, хотя оно могло бы стать перспективой будущего развития.

Я сказал, что тоже думал об этом, но что еще не решил, стоит ли основывать мою книгу полностью на этой параллели. Мне хотелось писать не о мире, а о собственной, моей частной истории отношений с Клио. Я объяснил, что пока записываю все подряд, включая рассказы, услышанные в ходе подготовительного исследования для фильма о туризме. Повествование Абдула я тоже записал на всякий случай, сообщил я. Как только мне удастся немного навести порядок у себя в голове, где все еще витает призрак Клио, я смогу что-нибудь решить насчет издания книги и придумаю, что делать со всем этим материалом.

Я вкратце пересказал Пательскому мою главу о панчаяте в Музаффаргархе, которую как раз незадолго до обеда дописал в первом приближении.

— Это другой вид туризма, — сказал он. — И тоже интересная параллель, коль скоро речь идет о европейцах, которые для собственного развлечения как нечто само собой разумеющееся присваивают себе право свободно ездить в страны, населению которых они отказывают в праве переселяться в Европу. Это разновидность сталкерства, что называется disaster tourism — туризм из интереса к материальному неравенству, к принципиальной несправедливости, являющейся причиной того, что им не разрешается делать то, что разрешается делать нам.

— Вы верите, что путешествия расширяют кругозор? — спросил я.

— Я считаю, что кругозор расширяют размышления, — сказал Пательский.

— А помогают ли путешествия размышлять?

— Подобно тому, как бегство помогает решению проблем. Сами проблемы очень поучительны. А решение их подразумевает созревание и прогресс. Бегство есть попытка увильнуть от трудного пути исправления самого себя, но, поскольку бегство — вещь более трудная, чем можно подумать, попытка бегства создает новые проблемы, которые, в свою очередь, тоже поучительны. Вот таким способом путешествия могут стимулировать размышления. Разумеется, я имею в виду туристов типа тех, о которых вы мне рассказали, а не типа Абдула, который был вынужден бежать.

Люди, гордящиеся тем, что любят путешествовать часто и в дальние страны, — это эскаписты-гедонисты. Они бегут от себя, хотя всегда будут уверять, что в путешествиях познают самих себя. И сколько бы они ни утверждали, что благодаря путешествиям знакомятся с интересными людьми, их бегство замкнуто на них самих и эгоистично. Ощущать собственную свободу они считают важнее, чем жить дома и быть связанными с близкими и собственным окружением. Это действующее как наркотик, щекочущее стремление к бесприютности они ставят выше ответственности за то место, где они пустили корни. Поскольку путешествовать тяжелее, чем многие думают, на чужбине они сталкиваются с трудностями, способными их чему-то научить, как, например, сильная диарея, но если бы остались дома и всерьез поразмыслили о том, чем можно улучшить жизнь, скажем, соседки, то научились бы большему. Они сосредоточивают внимание на мелких неудобствах в дальних странах, чтобы оправдать свое эгоистичное стремление к бегству, и с фотографиями экзотических мест в руке уговаривают сами себя, что они люди более широких взглядов и вообще лучше, чем те, кто путешествует меньше, чтобы заглушить свое латентное чувство стыда за собственный эгоистичный эскапизм.

— Тот факт, что ваше суждение столь категорично, представляется мне забавным, — сказал я. — Но вы правда думаете, что встречи с людьми, живущими в других странах и в других обстоятельствах, не могут оказать положительное воздействие?

— Я рад, что правда представляется вам забавной, — сказал он. — Я с вами целиком и полностью согласен, что взаимодействие с местным населением — прекрасное занятие и могло бы быть полезным опытом для путешественников и туристов. Но к сожалению, ничего подобного не происходит, хотя компульсивные путешественники постоянно таким опытом хвастаются. Но если их хорошенько расспросить, то их контакты с местным населением оказываются парой поверхностных разговоров на рюкзачном английском — международном лингва франка. Осмысленное общение с местным населением — дело непростое. Оно требует вложения сил и, главное, времени. Вы сами до вашего приезда в гранд-отель вложили десять лет своей жизни в то, чтобы стать своим в стране, которая была для вас экзотической заграницей, выучили тамошний язык, обзавелись друзьями, да и близкой подругой, насколько я понимаю, и десять лет ежедневно прилагали усилия, чтобы проникнуть в культуру, первоначально для вас чужую. О вас, наверное, можно сказать, что вы контактировали с местным населением, и можно надеяться, что вы кое-что почерпнули из этого контакта. А искатели приключений-гедонисты, так гордящиеся дальними странствиями, не готовы на подобные жертвы. У них нет времени, необходимого для начала осмысленного общения, ведь им же надо путешествовать! Они подсели на чувство бесприютности, оно гонит их вперед и вперед, и везде они посторонние. Храмы, водопады, солнечные закаты — этим они любуются, но человека не видят. Настоящие путешественники по дальним странам вовсе и не стремятся к контактам и к поучительному опыту, так как знают, что это будет означать задержку в выполнении их миссии бежать и бежать от самих себя. Они летят сломя голову, они не очень-то отзывчивы, собственную свободу они возвели в ранг высшей морали и не хотят принадлежать ни к какому сообществу. Их контакты с окружающими сводятся к усталым разговорам о себе любимых с другими путешественниками по вечерам в бунгало или кафе — это им нужно для подпитки энергией. И хотя их ничем невозможно рассердить сильнее, чем той мыслью, которую я сейчас выскажу, правда заключается в том, что они — отдыхающие в том смысле, что бесповоротно считают себя свободными от каких-либо обязательств, и туристы, поскольку интересуются исключительно внешней стороной вещей. Лучше бы они это просто-напросто признали и отказались от претензий на превосходство.

— Другой способ их разозлить — завести речь о том, какой они причиняют ущерб, — сказал я. — Начиная с того, что их авиаперелеты наносят урон окружающей среде.

— Это уж слишком просто, — возразил Пательский, — потому что ваша правота здесь чересчур очевидна.

— Но для фанатичных путешественников данный факт неприятен. В свое оправдание они заявляют, что вопросами окружающей среды не занимаются, что гражданский активизм им чужд, что они сами себе хозяева и делают что хотят.

— Вот именно, — согласился Пательский. — Очередное доказательство их эгоизма. То же самое может сказать себе в оправдание любой педофил или убийца. Интереснее поразмышлять о том, какой ущерб они причиняют своим неудержимым желанием не быть похожими на туристов и не ходить проторенными тропами. Туристические места рассчитаны на посещение туристами. На присутствие туристов ориентированы социальная инфраструктура и модель заработка. Когда такой вот умник турист из Европы, гордясь своей свободой и независимостью, заявляется в места обитания какого-нибудь уединенно живущего племени и претендует на традиционное гостеприимство, о котором потом будет с восторгом всем рассказывать, он не осознает, что это вынужденное гостеприимство не является взаимным, что он фактически объедает и без того бедных людей, что крайне плохо для социума. Путешественник только берет, ничего не отдавая. В туристических местах асимметрия устраняется, принимая облик экономической операции. А вдали от проторенных троп асимметрия становится вопиющей, но, поскольку путешественники принимают свой эгоизм за моральную точку отсчета, они ее не замечают.

— В литературе путешествие часто изображается как метафора духовного роста, — сказал я. — Европейская литература начинается с травелога.

— «Одиссея» — не травелог, — возразил он. — Это история об ответственности человека за то место, где он родился, и о необходимости вернуться домой. Напряженность действия и релевантность «Одиссеи» заключаются не в расцвеченных фантазией описаниях странствий, которыми Одиссей потчует феаков, уговаривая их помочь ему, а в том факте, что читатель знает, а Одиссей догадывается об опасности, которая по причине его странствий нависла над всем самым дорогим для него. Половина «Одиссеи» посвящена рассказу о стараниях героя устранить ужасающие последствия его долгого отсутствия. Да и в последующих эпических поэмах странствие никогда не служит самоцелью. Ясон с аргонавтами пускается в плавание не для того, чтобы совершить круиз и вместе с единомышленниками посмотреть мир, а чтобы добыть золотое руно и с его помощью вернуть себе трон, на который имеет право. Эней бежит из горящей Трои, взвалив на спину отца и ведя за руку сына, и отправляется на запад не потому, что хочет расширить кругозор, а потому, что боги назначили ему основать новую династию. Цель его странствий — найти место, где он останется жить. Рыцари Круглого стола устремляются во все уголки света не потому, что хотят стать людьми широких взглядов, а чтобы найти святой Грааль. Странствия — всегда неизбежное зло, которое приходится терпеть исключительно ради корней.

— Историческое явление, наиболее близкое к концепту путешествия ради путешествия, — сказал я, — это, пожалуй, паломничество.

— Да, это интересный пример, — согласился он. — Спасибо за него. Но, думаю, полезно понимать, что ни один паломник никогда в жизни не пускался в путь, не имея непоколебимой веры в то место, куда он идет. Паломники направлялись и направляются к святым местам, это и есть их движущий мотив. Если бы для них был важен путь сам по себе, они бы точно так же, как современные туристы с рюкзачками, запросто сворачивали с проторенного пути, чтобы где-нибудь на пустынном бережке поразмыслить о том, какие они молодцы. Это правда, что паломничество часто сравнивают с процессом духовного роста, но цель все равно оставалась самым главным. Если кто-то не достигал цели, он не достигал ничего. Это настраивает на смиренный лад. Смирение, проистекающее из сознания поставленной перед тобой задачи, данного тебе поручения, разительно контрастирует с самодовольным гедонизмом сегодняшних путешественников.

— Прошу поправить меня, если ошибаюсь, — сказал я, — но, по-моему, я не делаю чересчур поспешных выводов, заключая, что ваш ответ на мой недавний вопрос, по сути, является отрицательным и вы отказываете путешествиям в способности расширить наш кругозор.

— Я не вижу необходимости вас поправлять. Могу лишь повторить, что кругозор расширяют размышления, а путешествия размышлениям скорее мешают, чем способствуют. Если спросить у закоренелых путешественников о самом ярком переживании за время их вояжей, они нередко отвечают, что для них странствия — способ отключить голову и перестать думать о своих проблемах. Охотно верю, что это приятно, но не верю, что это ведет к лучшему пониманию жизни. Это эскапизм, о котором я уже упоминал. К тому же путешествия — занятие, скорее укореняющее стереотипы, чем разрушающее их, как ошибочно полагают многие. Путешественник видит то, что хочет видеть. Если увиденное не соответствует его ожиданиям, он решает, что не туда попал, и едет дальше. Человек, приехавший в Индию и увидевший там менеджеров на «мерседесах» вместо живописных нищих и одухотворенных мудрецов в цветастых одеяниях, не захочет сделать вывод, что Индия, оказывается, не такая, как он думал, и ему придется скорректировать свои представления; он решит, что не туда попал и потому пока еще не нашел настоящую Индию, и поедет дальше, пока не увидит цветастые одеяния и нищих. Индустрия туризма отлично улавливает это желание найти подтверждение всех стереотипов.

— Господин Ванг от души приветствует эту философию, — сказал я.

— Восхитительно, что вкус хозяина-китайца оказывается необходим для превращения гранд-отеля «Европа» в такое место, которое будущие китайские гости оценят как типично европейское.

— Аутентичность — это не более чем конструкт. Перефразируя Пиндара и Ницше, можно сказать, что человек, чтобы стать по-настоящему тем, кто он есть, сначала должен превратиться в собственную карикатуру.

— Знаете ли вы, что господин Ванг решил перестроить Китайскую комнату? — спросил Пательский. — Парадокс состоит в том, что это помещение, которое в соответствии с европейской модой конца девятнадцатого века на ориентализм было украшено псевдокитайской настенной живописью и несколькими подлинными китайскими вазами, показалось нашему новому китайскому хозяину недостаточно европейским. Он хочет обставить эту комнату как типичный английский паб: с ковром на полу, плюшевыми сиденьями в нишах, — а на стенах повесить картины с изображением охотничьих сцен и скаковых лошадей.

Изначально предполагалось, что Клио поедет в Скопье вместе со мной. Меня туда пригласили на трехдневный литературный фестиваль, в рамках которого планировалась презентация перевода моего романа La Superba на македонский язык, но через своего менеджера я попросил организаторов забронировать мне двухместный номер на целую неделю.

Однако ближе к отъезду она передумала, как я более-менее и ожидал. У нее было слишком много работы в Галерее. Она только-только начала там работать и хотела проявить себя в полную силу. Надо же им показать, на что она способна, неужели я не понимаю?! К тому же ей и без того едва хватало времени для собственной научной деятельности: она по-прежнему могла заниматься Караваджо только в свободное от работы время; так что если она возьмет несколько дней отпуска, то лучше уж их использовать на что-нибудь полезное, а не безропотно следовать за мной, подобно жене посла, в какое-то захолустье, чтобы я мог лопаться от гордости, сидя рядом с ней на приемах. У нее своя жизнь, как же я не понимаю, а собственная жизнь подразумевает собственные амбиции. Ей очень жаль, что такие вещи приходится объяснять мне черным по белому, но дело в том, что я ее совершенно не замечаю, потому что думаю только о своей блистательной карьере, а она к такому отношению к себе еще не привыкла. На свете столько мест, куда ей надо съездить, потому что там висят картины Караваджо, которые она в оригинале еще не видела, но Скопье в число этих мест не входит. И вместо того чтобы поехать с ней в один из таких центров культуры, я приглашаю ее на целую неделю в какое-то посткоммунистическое болото на Балканах.

Тут она демонстративно села за компьютер и принялась гуглить. Вот видишь? Город совсем недавно назначен столицей Бывшей югославской республики Македонии — «назначен столицей», отличная формулировка! — хотя на протяжении всей истории человечества оставался полной дырой. Самое большее — был региональным центром, куда приходили убогие крепостные крестьяне, чтобы обменять свой увядший салат на вонючий сыр из молока тощих коз. Да и теперь туристы туда не ездят, а это говорит о многом, ведь туристы валят валом порой даже в самую немыслимую глухомань.

Там даже моря нет. Клио сказала, что мне прекрасно известно, до чего ей хочется провести весь август на море, ведь она так устала, но я не желаю с ней считаться. Вместо этого я жду от нее, что она пожертвует несколькими бесценными днями пляжного отдыха ради того, чтобы болтаться со мной по смрадному городку. Да, конечно, я люблю вдыхать выхлопные газы и изображать из себя интеллектуала, но она, Клио, думает и о своем теле, а тело ее нуждается в ежедневном морском купании в течение как минимум четырех недель в году.

Впрочем, она советует и мне то же: уж не воображаю ли я, будто ей нравится заниматься сексом с человеком, который забил на свое тело ради поездки в Скопье, где собирается сидеть дни и ночи напролет своей жирной задницей на стуле в открытом кафе или ресторане? Антипасто, примо, секондо, дольче — ни о чем другом я думать не в состоянии. Да будет мне известно, что отношения с мужчиной она представляет себе иначе, чем каждый вечер смотреть, как твой спутник жизни сидит и жрет.

Но с другой стороны, она признает, что удивляться тут нечему и это всего лишь очередное подтверждение того факта, что я эгоист. Примеров тому у нее накопилось более чем достаточно, и все они абсолютно убедительны, так что спасибо, за окончательным доказательством моего эгоизма ей вовсе не надо ехать в Скопье или в какой бы то ни было другой постсталинистский колхоз в Восточной Европе, который я выберу в качестве цели нашего романтического путешествия.

— Милая Клио, — сказал я, — прежде чем в очередной раз начать посыпать голову пеплом и рвать на себе волосы от раскаяния в моем неизлечимом эгоизме, позволь мне ясности ради вкратце вспомнить историю вопроса. По работе я согласился поехать в Скопье, но, мечтая совместить полезное с приятным для нас обоих, я пригласил тебя съездить вместе со мной за мой счет. Если из-за работы ты не можешь позволить себе такого легкомыслия, то оставайся дома. Я расстроюсь, но мне и в голову не придет делать из этого трагедию. Приняв решение не ехать, ты стала жертвой того, что психологи называют «эффект цепной реакции», который я уже раньше у тебя замечал и постепенно научился определять. Ты испытываешь разочарование потому, что очень хотела бы поехать со мной, и винишь себя, поскольку в общем-то уже дала мне обещание.

Но ты не умеешь справляться с разочарованием и чувством вины. Эти чувства преобразуются у тебя в злость. Ты злишься на себя за то, что не можешь поступить так, как хочешь, но переносишь раздражение на меня, поскольку полагаешь, будто это я создал ситуацию, из-за которой ты на себя злишься. Механизмы самозащиты заставляют тебя искать внешнюю причину твоего разочарования и чувства вины. Не хочу лишать тебя данной панацеи, если только ты осознаешь принцип ее действия. К вышесказанному спешу добавить, что у тебя нет ни малейших оснований чувствовать себя виноватой. Я прекрасно поеду в Скопье один. Тебе также незачем извиняться за свой взрыв гнева. Достаточно сменить тему разговора, как ты делаешь всегда, когда видишь, что вот-вот придется признать свою неправоту и неразумность.

— Я хочу попросить у тебя прощения, — сказала Клио, — за то, что я такая предсказуемая. Мне бы очень хотелось казаться тебе более таинственной.

— Над этим можно поработать, — ответил я. — Для начала ты могла бы меня огорошить вот чем: хоть раз в жизни не разозлиться на меня, когда происходит что-то, что тебе не по душе.

— Ты слишком многого хочешь.

— Знаю.

— Я тебя люблю, — изрекла Клио.

— За что?

— Понятия не имею. Это таинственно, скажи?

— В Скопье я буду по тебе скучать.

— Думаешь, от меня еще будет прок? — улыбнулась она.

— Нет.

— Но ты же мне поможешь?

— В чем?

— Стать лучшей версией самой себя.

— Лучшей версии, чем ты сейчас, даже выдумать невозможно, — ответил я.

— Это гнусная, бесстыдная ложь, Илья. Если бы ты решил сделать меня героиней какого-нибудь твоего романа, ты бы наверняка все во мне изменил.

— Нет, абсолютно нет, самое большее — я бы тебя иначе одел.

— А что не так в том, как я одета?

— То, что ты одета.

Она засмеялась.

— Ну и? Что бы ты потом сделал с раздетой героиней своего романа?

— Я написал бы жаркую, страстную эротическую сцену.

— Расскажи.

— Протагонист ни разу не прикоснется к непристойно голой героине. Сначала будет только есть ее глазами. Потом подойдет ближе и как бы обведет руками ее контуры, не прикасаясь к коже. Жадные большие ладони будут скользить в нескольких невыносимых миллиметрах от ее бедер, спины, лопаток…

— А когда он нечаянно заденет ее, она затрепещет от наслаждения.

— Не тут-то было. Нет, руками он до нее так и не дотронется. А когда она будет выгибаться, чтобы его пальцы коснулись ее кожи, он будет всякий раз безошибочно отодвигать руку. А потом приблизит губы почти к самой ее груди.

— Чтобы укусить за сосок.

— Нет, он высунет кончик языка, и между языком и ее твердыми-претвердыми сосками останется лишь несколько издевательских нанометров.

— А соски будут твердые, как апельсиновые косточки.

— Как раскаленные гвоздики.

— Да-да.

— Соскам прямо-таки больно. Так они затвердели. Пока наш коварный протагонист возбуждающе не прикасается губами к ее горящим соскам, его рука якобы бесхитростно опускается вниз и демонстративно останавливается у самой киски…

— А киску сводит судорогой, она сжимается и разжимается, как маленькая медузка.

— Как ротик у младенца.

— Тут я не выдерживаю и как бешеная начинаю тебя раздевать.

— Протагонист не позволяет ей это сделать, встает, смотрит ей в глаза взглядом волка и одним движением расстегивает молнию у себя на брюках.

— Какой он у тебя твердый.

— Член у него точно штык. Глазами протагонист приказывает ей расставить ноги.

— Вот так?

— Еще шире. Он хочет, чтобы она расставила ноги шире, чем это возможно. Затем приближается, и первое прикосновение, которое ощущает главная героиня в этой сцене, — то, как твердый, словно железо, член интрадиегетического рассказчика медленно, но с неуклонной беспощадностью проникает в ее тело.

— Да-да, поимей меня!

— В течение нескольких секунд протагонист остается неподвижен, войдя в героиню на максимальную глубину. Он хочет, чтобы она почувствовала, как он наполняет ее всю.

— Да, я это чувствую.

— А потом начинает трахать ее медленными, долгими, уверенными движениями. Руки держит за спиной. Смотрит на ее непристойно голое тело и трахает, не прикасаясь ничем другим, кроме своей все более и более мощной эрекции.

— Я сейчас кончу, Илья.

— И потом они оба кончают одновременно.

Я упал на диван рядом с ней, и она обхватила меня всей своей хрупкой наготой, подобно тому как обезьянка цепляется за ствол дерева. Прижалась бедром к моему мокрому члену, до сих пор еще твердому.

— Хорошая эротическая сцена, это точно, — сказала она.

— Ты так считаешь? Мне кажется, мы с тобой должны над ней еще поработать.

— С радостью!

Мой отель был новым шестиэтажным зданием, построенным без малейших бюджетных излишеств на конопатой улице, проложенной через пустырь близ кольцевой дороги. Из номера открывался вид на колонны и купола в стиле барокко по ту сторону кольцевой дороги, в центре города. Уже смеркалось. Монументальные памятники зодчества были выразительно подсвечены разноцветными огоньками. Открыв двери моего французского балкона, я услышал классическую музыку, долетавшую из центра через кольцевую дорогу. Машин почти не было.

Я спустился на лифте, вышел из отеля и перешел через дорогу, двигаясь в направлении музыки. Дошел до реки. По всей набережной — помпезный променад, а вдоль него — сияющие огнями фасады в стиле классицизма и барокко. Отсюда и доносилась музыка. Повсеместно на бульваре, в равных промежутках друг от друга, стояли громкоговорители, откуда звучало попурри из симфонических хитов Моцарта, Бетховена, Чайковского и Грига.

Но это я осознал не сразу, так как первым, что бросилось мне в глаза, чтобы не сказать ошарашило, были сотни скульптур на берегу реки: ряд бронзовых человеческих фигур в натуральную величину тянулся от того места, где я стоял, до конца моего поля зрения. Все в стиле гиперреализма, все одного роста. Они стояли на расстоянии пяти метров друг от друга и изображали великих людей из славной тысячелетней истории юной Республики Северной Македонии. Под каждой скульптурой красовалась медная табличка на двух языках, сообщавшая не только по-македонски, но и по-английски, какой герой из отечественной истории стоит перед нами, чтобы даже несведущий турист вроде меня проникся уважением к богатому прошлому страны. Я видел полководцев, монархов времен Священной Римской империи, эстрадных артистов, разбойников, политиков, певцов, героев Сопротивления, актеров, завоевателей, художников, святых, солдат, прозаиков и поэтов — и все были одинаково обкаканы голубями. На мостах в отдалении, вдоль парапетов, также возвышались скульптуры, подобно посаженным рядами тополям, темнеющим на фоне вечернего неба.

Жаль, что не могу описать все свои впечатления разом, потому что еще больше, чем эта скульптурная галерея, меня удивил тот факт, что по променаду никто не гулял. Я находился здесь один на один со всем грузом македонской истории и с величественным саундтреком симфоний, официально признанных сакральными. И пока я стоял, ошеломленный сюрреализмом окружавших меня безлюдных декораций в духе Карела Виллинка, до меня дошло, что все они — подделка. Все памятники были сделаны вчера, это понял даже я, для этого не требовался профессионализм Клио. Они были плохие и безвкусные. По-моему, даже не бронзовые, а из покрашенного бронзовой краской гипса. Хотя не исключено, что я ошибался и бронзу можно отлить так грубо и так паршиво, что получится похоже на гипс. Да и фасады с их классицизмом и барокко выглядели фанерными декорациями. Дворцы, с виду величественные, оказались удивительно плоскими, толщиной всего несколько метров.

Поняв это, я чуть не запрыгал от восторга. Скопье создан для моей поэтики. Он оказался выдуманным городом. Более того, он оказался таким городом, который мог бы выдумать я сам. А два огромных деревянных галеона, пришвартованных у берега этой мелководной реки, показались мне такой фантастикой, что я не мог поверить своим глазам. Их мачты возвышались над каменными мостами; эти мосты, хоть и выглядели новыми, явно определяли terminus post quem[23] для конструкции старинных деревянных кораблей. Хотя я увидел, что корабли оборудованы под рестораны, я шел мимо них, как путешественник-исследователь, охваченный лихорадочным возбуждением от сознания, что столкнулся с артефактами восхитительной, доселе неизвестной культуры. На противоположном берегу реки, в тени многоквартирного дома времен коммунизма, высился гигантский сидячий памятник какому-то политику. У массивного пьедестала лежал мусор. Здесь были несколько конных статуй, а также скульптурная группа, воспевающая классические семейные отношения. Рядом с каруселью для детей, пока что отсутствующих, стоял без работы поезд с вагончиками для туристов.

А потом я вышел на центральную площадь, плоштад Македония, самое сердце Скопье, эпицентр молодой республики. Доминантой площади служит гигантский памятник Александру Македонскому, изображенному с поднятым мечом верхом на вставшем на дыбы коне Буцефале. Чтобы его описать, я должен поднять все паруса моего литературного дара. Во-первых, впечатляют размеры. Позднее я нашел в интернете, что высота памятника — двадцать два метра. С восьмиэтажный дом. От этого все, что находится рядом с ним, как бы сжимается. В стилистическом плане перед нами блистательный провал, причем рокового масштаба.

Вся громадина представляет собой большой круглый фонтан с бассейном в качестве основания, к которому ведут мраморные ступеньки. На краю резервуара для воды с четырех сторон света посажены бронзовые львы, задуманные как символ величия. Но они повернуты задом наперед, хвостатой попой к площади, и похожи на собак, гавкающих на дерево. По внешней окружности на ступеньках сидят еще четыре льва, которые смотрят-таки на площадь, но выглядят не более грозными, чем старый кастрированный кот на подоконнике, от скуки наблюдающий за птичками в саду. В середине круглого бассейна размещена круглая колонна, слишком толстая и неуклюжая относительно самой скульптуры, словно автор памятника воспользовался уже готовой мостовой опорой. На колонне три украшенные лепными рельефами горизонтальные белые полосы, отделенные друг от друга узкими полосками черного мрамора, на рельефах в анахроничном реалистическом стиле изображены победы македонских войск. Но эти рельефы толком не рассмотреть, потому что из-за фонтана не подойти достаточно близко.

У основания колонны красуются бронзовые фигуры македонских воинов больше человеческого роста, в воинственных позах, с копьями и щитами. Сверху на колонне было задумано поместить конную статую, но это не так-то просто. Сама фигура, наподобие Нельсону на Трафальгарской площади, поместилась бы запросто, но конь с всадником, даже если конь встал на дыбы, — композиция слишком широкая. Так что сверху на колонну пришлось положить круглую столешницу, из-за чего весь памятник в целом приобрел крайне неэлегантную форму буквы Т. В качестве дополнительного акцента столешницу снизу украсили черным мрамором, выложив узор в форме Вергинской звезды.

А сверху на столешницу установили огромного бронзового коня, поднявшегося на дыбы. Но автор памятника не решился ограничиться лишь двумя точками опоры, поэтому хвост пришлось сделать погуще и уподобить пню, прикрепленному к плато. У коня явно что-то не так с пропорциями: ноги коротковаты, голова великовата, туловище слишком длинное и бесформенное, — так что недоброжелатель мог бы сравнить бедное животное с бегемотом. Эта непропорциональность особенно огорчительна, потому что стоящему на земле зрителю видно в основном тело коня, заслоняющее сидящего на нем всадника, ради которого, собственно говоря, и был установлен весь памятник.

В целом суть конных статуй заключается в том, что они демонстрируют полную власть всадника над конем. Это символическое изображение власти как таковой. Однако в данном случае ни о каком подчинении коня всаднику нет и речи. Композиция вообще не наводит на мысль о каком-либо взаимодействии или синергии между ними. Александр сидит в седле словно на унитазе. В реальности он в такой позе даже не мог бы сохранять равновесие. Из-за этого агрессивное движение, в котором застыла его рука с поднятым мечом, кажется бессильным и жалким. В итоге весь памятник не только выглядит гротескно, но и контрпродуктивен в том смысле, что способен скорее вызвать смех, чем внушить пиетет, и не столько напоминает о блистательном могуществе героя, сколько иллюстрирует беспомощность агрессии.

Но я понял, что памятник являет собой геополитическую провокацию. До 1991 года республика, центром которой является Скопье, входила в состав Югославии, а когда она обрела независимость и стала называть себя Македонией, это чуть не привело к войне с Грецией. На севере Греции также есть провинция Македония, и тот факт, что лишь вчера появившаяся на карте «географическая новость» окрестила себя тем же именем, греки восприняли как оскорбление, воровство греческой идентичности, а то и как посягательство на территориальную целостность. Под давлением Греции официальное международное название страны пришлось изменить, она стала значиться в документах как «Бывшая югославская республика Македония», в то время как греки дали ей презрительную и злобную кличку «республика Скопье». Они до сих пор не могут переварить возникновение этой страны. Важнейшая причина — именно Александр Македонский. Все знают, что он родился в Македонии. Греки боготворят его как самого великого полководца, и до сих пор не было никаких проблем, ведь Македония — часть Греции. У греков ощущение, будто соседняя страна, назвавшись Македонией, присвоила и великого героя. А это недопустимо. И хотя речь идет о человеке, умершем почти две тысячи триста пятьдесят лет назад, это casus belli[24].

Помню, когда я ездил в Грецию в девяностые годы, знакомые и незнакомые греки, прознав, что я преподаю латынь и греческий и сведущ в античной истории, не раз отводили меня в сторонку и, взывая к моей научной совести, заставляли подтвердить на основе моих исторических знаний, что Александр Македонский — грек; они отпускали меня только после того, как я седмижды семьдесят раз давал торжественное обещание, что это будет первым уроком, который я преподам своим студентам, едва вернусь на родину.

Один-единственный раз я вступил в спор, указав на то, что у Александра Македонского не было свидетельства о рождении, и потому трудно сказать с уверенностью, в какой части древней Македонии он родился, причем Македония в античные времена считалась глухоманью на периферии истинной Эллады, и, вообще-то, когда отец Александра напал на Грецию и завоевал ее, его восприняли как иностранного агрессора. Я добавил, что Александр действительно получил стопроцентно греческое воспитание, сам называл себя борцом за греческую культуру и мстил за нее ее смертельному врагу — Персии, но что это типичная гиперкомпенсация человека, страдавшего комплексом неполноценности, оттого что он родился в аграрном захолустье, на дальней окраине истории. Один-единственный раз я попытался все это изложить, но тотчас понял, что второй раз делать это не буду. Во все последующие поездки я ограничивался тем, что подтверждал, к их полному удовольствию: Александр Македонский уж точно не славянин. Потому что это самое ужасное, кем может быть человек в глазах грека: славянином.

А теперь именно славянские тараканы установили на центральной площади своей столицы гигантский памятник Александру Македонскому. На такой памятник невозможно не обращать внимания. Это Скопье показывало Греции средний палец высотой в восьмиэтажный дом.

На следующий день, продолжив исследование города при дневном свете после спокойного утра, когда я дал лишь несколько коротких интервью в связи с фестивалем и македонским изданием моей книги, я обнаружил, что парадные фасады, недавно возведенные в качестве декораций вдоль северного берега реки, не только служат целям украшательства, но и выполняют еще одну функцию. Обойдя их и двигаясь в сторону центральной площади, я обнаружил, что за барокко и классицизмом прячется целый квартал старой одноэтажной застройки с торчащими к небу минаретами. Накануне я их не заметил, потому что исламские памятники не подсвечиваются и потому что никто и не хотел, чтобы я их увидел. Сияющие фасады, имитирующие архитектурные стили из прошлого Европы, были построены для того, чтобы скрыть старый мусульманский район.

Единственный старинный из всех мостов связывает центральную площадь с отнюдь не пышным противоположным берегом реки, где я ожидал увидеть мусульман и после националистического китча и ностальгических подделок надеялся встретиться с грязноватой, потрепанной реальностью. Но и этот переход от выдуманного властями Скопье к настоящему городу оказался затронутым пропагандой. Путь, мост и взгляд ведут пешехода от конной статуи Александра Македонского к еще более огромному памятнику его отцу, Филиппу II. Филипп II изображен в виде стоящего во весь рост гиганта, который держит левую руку на рукояти меча, а правую, сжатую в кулак, поднимает к небу. Он был завоевателем Греции, и его грандиозная бронзовая фигура есть объявление новой войны этой стране. Когда идешь от сына к отцу, видишь справа от старого моста на берегу реки недавно построенное здание Археологического музея Македонии, который уже одними только суровыми дорическими колоннами и золотыми буквами на фасаде стремится быть памятником той сверхцивилизации, которую навязали миру армии двух героев.

А на полдороге от сына к отцу, на площади по ту сторону моста, стоит скромных размеров памятник матери Александра, Олимпиаде, которую звали также Миртала. По воле случая, основанного на тщательных геометрических расчетах, этот памятник оказался в точности напротив православной церкви Святого Семейства. Расположение всех трех скульптур на одной оси, центр которой находится рядом с этой церковью, намекает на связь между Марией и Олимпиадой, Иосифом и Филиппом и, главное, между Александром и Сыном Божьим. Хотя великий герой умер больше чем за триста лет до рождения Христа, здесь его тихонечко вписали в христианскую традицию. Александр не только родился в бывшей югославской республике Македонии, он был к тому же христианином. Мне следовало проникнуться этой мыслью, прежде чем ступить на грязные улицы исламского района.

За спиной у Филиппа начинаются Балканы. Сморщенные старцы в одеяниях цвета ослиного кала ковыляли из ниоткуда в никуда. На немощеных улицах скрипели тачки. Медник с покрытым копотью лицом сидел на корточках перед шатким столиком, уставленным щербатыми кастрюлями, и курил сигарету. Женщины с закрытыми лицами глазели на витрины, где красовались свадебные платья неоновых цветов. Цыгане попрошайничали жалобными голосами, и за пыльными окнами лавок золотых дел мастеров блестело поддельное сусальное золото. Отовсюду доносился запах кебаба. Фотогеничный беззубый старик в красной феске на всклокоченной седой шевелюре пытался продавать такие же фески несуществующим туристам. Сердитая девочка с черными как смоль волосами и такими же черными босыми ногами подавала чай в стеклянных армудах на медном подносе группе мужчин, споривших в тени от инжира. Пижоны на мопедах прогоняли с улиц тишину и скуку. В деревянных домишках среди домашней птицы стояли в ожидании своего часа заряженные ружья. На террасах кофеен сердитые усы насмехались над современностью. А потом послышался азан — призыв к молитве.

Я сознательно рисую стереотипную картину мусульманского района и не фокусирую внимание на тех крутых стартапах, которые вопреки ожиданию попадались мне здесь и там во дворах заброшенных караван-сараев; я не описываю новый, с иголочки асфальт, уложенный на главной дороге: все это нарочитые попытки отвлечь меня от бурлящего прошлого, создать для будущих туристов успокоительную видимость нормальности.

Чем дальше я отходил от реки и от фиктивного наследия Александра Македонского, тем глубже окунался в Балканы. В какой-то момент я вышел к рынку, на самом севере этого района. «Рынок» — слишком короткое и конкретное слово для этого, по сути, постоянного города в городе, сооруженного из старых досок, полиэтилена и гофры, где в лабиринте бедности торгуют отчаянием. Я не стану описывать разложенные перед покупателями дешевые фрукты, чистящие средства, батарейки, детали для тракторов, поношенную одежду советского времени, старые аккумуляторы, рыбу, строительный мусор, коробки, нитки и пуговицы, потому что это было бы чересчур. То, что я увидел, было чересчур. Моему взору предстало вспоротое брюхо страны, из которого вываливались ее потроха, пораженные смертельным недугом.

И когда я, возвращаясь в гостиницу, снова шел через уже знакомый мне националистический Диснейленд, город тысячи статуй показался мне еще более нереальным, чем до того. В какой-то момент я даже подумал, что смог бы тут жить.

— «Скопье — 2014», — сказала Елена.

Так звали девушку, которой устроители фестиваля поручили меня сопровождать. У нее и вправду были светлые волосы и вообще все атрибуты, соответствующие ее мифологическому имени.

— Государственный архитектурный проект. В 2010 году тогдашнее правонационалистическое правительство запустило его с целью за четыре года провести в центре Скопье мощный фейслифтинг. На самом деле идея принадлежала лично премьер-министру Николе Груевскому. Он ею чрезвычайно гордился, что и подчеркивал на всевозможных торжественных мероприятиях. Отправная точка плана была сама по себе не такой уж смехотворной. Дело в том, что 26 июля 1963 года здесь произошло землетрясение, разрушившее старый город и унесшее жизни нескольких тысяч жителей. Город восстановили в унылом коммунистическом стиле, а возвышенный идеал равенства облекли в форму единообразного уродства. Так что Скопье очень даже стоило немножко подкрасить, скажем так.

Груевский ухватился за это обстоятельство, чтобы осуществить замысел куда более крупномасштабный, чем необходимая реконструкция, замысел, граничащий с манией величия. «Скопье — 2014» предусматривал строительство десятков абсолютно новых общественных зданий в историческом стиле, установку сорока огромных памятников и нескольких сотен статуй, изображающих героев отечества. Груевский хотел не только украсить город, но и дать ему прошлое с целью сделать более привлекательным для туристов. Экономика Македонии — дело безнадежное, а туризм представлялся ему, как и во всем мире, волшебной палочкой, которая обеспечит стране, ничего не производящей, некий национальный продукт. Вторая и, пожалуй, еще более важная цель состояла в том, чтобы сформировать у подданных некое националистическое самосознание, одурманить их пропагандой идеологии правящей партии.

Различие между «Скопье — 2014» и другими проектами, порожденными манией величия, заключается в том, что этот проект был доведен до конца. Невероятно, но факт.

В 2014 году, как и планировалась, строительство было в основном завершено. Результат вы видели своими глазами. Так что скажите, мистер Пфейффер, как вам это понравилось?

— Я восхищен, это великолепно.

— Вы шутите?

— Нет. Я вижу в данном явлении различные грани, для меня необычайно интересные и вдохновляющие. Я понимаю, что Македония — молодое государство. Для молодой нации это естественное желание — искать собственную национальную идентичность. Надо сконструировать свое единство, надо узаконить свое право на существование, придать осмысленность внешним границам. Возможно, нам хотелось бы, чтобы во всем этом не было нужды, но, в принципе, нетрудно понять, что такая потребность в какой-то момент становится вполне ощутимой. Я в полном восторге оттого, что свою национальную идентичность тотчас же автоматически определяют в терминах прошлого, которое надо вытащить на свет божий или аннексировать у соседей, а то и выдумать. Без прошлого у нового государства нет будущего.

Нас с вами это не удивляет потому, что мы — европейцы. Но вообще-то это странно. Желание во что бы то ни стало иметь прошлое характерно исключительно для Европы. В Абендланде, если не имеешь прошлого — ты никто. А в других частях света такого нет. Наша зацикленность на прошлом полностью отсутствует в Америке, Африке, Азии и Австралии. Когда ковбои и первопереселенцы создавали Америку, они не испытывали потребности подкрепить свою национальную идентичность с помощью выдуманной причастности к Древнему миру или Средним векам. Наоборот, все, что им казалось старым и исконным, они считали примитивным и враждебным и спешили искоренить раз и навсегда. В смысле — индейцев и их культуру. То же самое можно сказать об аборигенах Австралии. Даже такая страна, как Китай, с ее необычайно богатым прошлым, не носится со своей историей, когда надо пощекотать национальную гордость. Их представление о жизнеспособном государстве связано с направленностью в будущее. Им подавай небоскребы. Во имя прогресса они готовы сровнять с землей огромные исторические районы. И с ними трудно не согласиться. Если хорошенько подумать, так и должно быть. Будущее принадлежит будущему, а не прошлому. Европа — странное исключение. Только здесь, в Европе, укрепилось парадоксальное убеждение, что национальную идентичность и гордость следует определять в терминах национального прошлого. И проект «Скопье — 2014», со всем его бесстыдством, граничащим с гротеском, служит великолепным тому примером.

— У нас, в Европе, его так много, — кивнула Елена, — этого проклятого прошлого.

— А если его нет, то мы его выдумываем, как это было сделано здесь, в Скопье.

— Только не говорите этого при наших националистах. Для них это прошлое было на самом деле.

— На самом деле или не на самом деле — далеко не главное, — ответил я. — Главное — научиться его эффективно доить. И, Елена, вы, конечно, правы. В Африке и в Австралии слишком мало осязаемого прошлого, чтобы людям пришла в голову мысль так уж им дорожить. А в Европе мы живем и умираем среди огромного множества конкретных следов истории, вот мы и вообразили, будто наше прошлое — ядро нашей идентичности. В этом заключена и сила, и слабость Европы. Это и колодки у нас на ногах, и наш уникальный товар.

— Именно то, что привлекает туристов.

— Вот-вот. Вы назвали еще одну интересную грань проекта. Он был явно задуман и реализован с целью привлечь туристов. Вы это только что сказали, да я и сам видел, что на всех скульптурах висят таблички с надписями на двух языках. Меня восхищает ход мысли ваших правителей. Мы хотим туристов, а для этого требуется прошлое. Так вот, при желании мы можем выдумать немного прошлого, особенно если кое-что прикарманим у соседки Греции, но у нас нет материальных свидетельств этого прошлого, здесь нечего напечатать на открытках или не с чем сделать селфи. Однако исправить положение никогда не поздно. Мы просто возьмем и создадим исторические памятники. И туристы приедут. Но тут мне видится еще один интересный момент. Почему правительство думает, что Македонии нужны туристы? Ради экономики, окей. Но экономическую выгоду от туристов часто переоценивают. Попробуйте вернуть миллионы, вложенные в памятники! По-моему, здесь кроется еще одна мысль. Как вы думаете, на какую публику рассчитан националистический посыл, воплощенный в здешних памятниках? Македонцы сами прекрасно знают, кто они такие. Они и так убеждены, что являются великим и уникальным народом. А вот иностранцев в этом надо убедить. Мысль заключается в том, что иностранные туристы, приехав в Скопье, увидят собственными глазами, что Северная Македония — страна Александра Македонского, и полученное знание увезут к себе домой. Вот какова цель. Вот почему ваше правительство не пожалело миллионов. Туризм есть средство распространения националистической пропаганды по всему миру.

— Только вот это не срабатывает, — пожала плечами Елена. — Туристы не приезжают.

— Конечно, потому что здесь все поддельное, хотя не дам голову на отсечение, что американцы или китайцы сразу почувствуют неладное. Возможно, правительство ориентируется именно на эту целевую группу. Но в целом у большинства туристов аллергия на подделку. Они ненавидят подделку почти так же, как других туристов. Им хватает фальшивок в их повседневной жизни на протяжении всего года. А во время отпуска они в панике ищут что-нибудь аутентичное. По-настоящему не находят, но им можно продать иллюзию аутентичности. Когда же им преподносят совершенно очевидную подделку, они думают, что она рассчитана на туристов, и с криками несутся прочь.

— Вы собираетесь писать о Скопье, мистер Пфейффер?

— Мы сейчас сидим и беседуем уже в середине главы. А почему вы спрашиваете?

— Если вы напишете о нашем националистическом Диснейленде, как вы его называете, то ваши читатели, я уверена, захотят увидеть его наяву. Вы способствуете привлечению туристов в Скопье, понимаете? Вам стоит побеседовать с нашим премьер-министром о гонораре.

— Скопье мог бы стать культовым направлением для туристов, — сказал я. — Но я бы посоветовал приехать сюда также и читателям моих книг, потому что здесь можно гулять среди моих любимых тем. Ваш город — это одновременно и гротескная выдумка, и тяжкая реальность, и воздушный замок, и нагромождение трущоб. Это абсолютно настоящий город, пытающийся выдавать себя за сказку. Город, который я мог бы выдумать. Или я это уже говорил?

— Мне — нет.

— Я люблю подобные контрасты.

— Это я поняла, — кивнула головой Елена. — Про тех, кто здесь живет, такого не скажешь. Вы еще не видели Шутки.

— Что такое Шутка?

— Контрасты.

— Что там можно увидеть?

— Цыган. Шутка — это самый пестрый, самый бедный, самый красивый и самый ужасный район города. А может быть, и Европы.

— Отведите меня туда!

— Лучше не стоит.

— Я настаиваю!

— Нет.

— Тогда я сам туда поеду. Это далеко? Вы не помните наизусть, когда в моей программе будет хоть немного свободного времени?

— Шутка слишком опасна для такого человека, как вы. Зря я о ней заговорила. Давайте вернемся к предыдущей теме разговора. Знаете ли вы, что проект «Скопье — 2014» вызвал массовые протесты?

— Расскажите мне лучше о Шутке.

— Главным камнем преткновения была, разумеется, астрономическая стоимость проекта. Оценки расходятся, но, по всей видимости, он обошелся суммарно этак в семьсот миллионов евро. Для маленькой бедной страны с катастрофической безработицей это много. Разумеется, можно было бы вложить эту сумму во что-нибудь более полезное. Кроме того, что проект был очень дорогим сам по себе, на него ушло куда больше денег, чем требовалось. Профессионалы подсчитали, что все памятники можно было поставить и за существенно меньшую сумму. Назовем это коррупцией. Вообще-то, и в Македонии есть люди с хорошим вкусом — хотя вы, наверное, удивитесь, — которые воспринимают наши новоиспеченные статуи и памятники так, как они того заслуживают: как изнасилование общественного пространства. Вы первый интеллигентный человек, от кого я слышу, что они вам понравились.

— Я такого не говорил.

— Правонационалистическая партия Груевского проиграла последние выборы, и социалисты, которые сейчас у власти, всерьез подумывают убрать эту тысячу статуй. Так что вашим читателям надо поторопиться, если они хотят увидеть ваш любимый сказочный город своими глазами.

— Пусть социалисты угомонятся. Демонтировать здешние памятники было бы большой ошибкой. Возможно, лучше бы их никогда не устанавливали, но, коль скоро уже стоят, они являются свидетелями примечательного периода в недолгой истории молодой страны; если их убрать, это будет цензурой и уничтожением коллективной памяти.

— Вы рассуждаете как настоящий европеец. Не хотите ничего выкидывать, потому что все так или иначе станет историей. И все, на что можно наклеить этикетку «история», вы считаете ценным по определению. Идемте! Скоро презентация вашей книги. Я провожу вас до театра.

После пылкой вступительной речи на македонском языке, произнесенной Бобаном, директором издательства и организатором фестиваля, и разговора на сцене с переводчицей, — к моему изумлению, не знавшей ни слова по-нидерландски, что в данном случае было не страшно, так как рабочим языком служил английский, — происходившего под руководством журналистки, хвалившей перевод, — хотя она также не имела возможности познакомиться с оригиналом, — Елена представила меня послу Нидерландов и его жене, Хансу и Мари-Анжеле Тейнман. Они также не читали моей книги, но после презентации перевода, по их словам, заинтересовались ею. И они пригласили меня на следующий день пообедать с ними где-нибудь в городе. Я знал, что отказываться от приглашения посла нельзя, хотя изначально собирался именно в это время, вопреки совету Елены, отправиться в Шутку.

— Вы хорошо выступили, — похвалила меня Елена. — Публике особенно понравилось ваше обещание написать в следующей книге про Скопье. Вы пойдете со всеми нами на ужин?

Вместе с небольшой группой избранных участников презентации мы на двух такси доехали до улицы, называвшейся Аминта Трети, где и предполагалось поужинать. Эта улица находится немного к западу от центра, на достаточном удалении и от националистических фантазий новодела, и от пестрой реальности старого базара, чтобы быть более-менее нормальной. Я увидел здесь бары, рестораны, открытые кафе и уйму молодых людей, совершенно не экзотических. В поле моего зрения не попало ни одной скульптуры, но, возможно, я недостаточно хорошо смотрел.

Бобан заказал для всех еду, подобно крестному отцу, знающему, что нужно каждому из его подопечных и не терпящему возражений. На стол поставили салат из огурцов и помидоров, спрятанных под горой тертого сыра. Бобан объяснил, что этот деликатес известен под названием «Шопска» и распространенное во всем мире мнение, будто бы это типично болгарское блюдо, основано на грязной лжи.

Моей переводчицы с нами не было. Оказалось, у нее маленький ребенок и сложности с няней. Я спросил у Бобана, как так может быть, что она перевела мой роман, не зная нидерландского языка.

— На всю Македонию есть только один переводчик с нидерландского, — объяснил Бобан. — Но ему было некогда. К счастью, ваша книга переведена на английский. Вот я ее и попросил. Это одна из лучших переводчиц с английского.

— Перевод получился очень хороший, — поддакнула Елена.

Пока нам подавали тушеные и приготовленные на гриле мясные яства — все в изобилии, — разговор шел о том, стоит ли Македонии вступать в Европейский союз. Сторонники вступления пылко утверждали, что у страны нет выбора и что вне Евросоюза у македонцев в любом случае нет будущего. Противники вступления метали громы и молнии, перечисляя очевидные и общеизвестные, по их мнению, изъяны технократической и бюрократической Европы. И добавляли, что страна получила независимость меньше тридцати лет назад, так что нет смысла столь быстро жертвовать суверенитетом и поступаться правомочиями, отвоеванными с таким трудом. Сторонники возражали, что в эпоху глобализации национализм — концепция отсталая, к тому же прошлое уже отчетливо показало, к каким неприятностям он неизбежно ведет, и такая маленькая страна, как Македония, с двумя миллионами жителей, никак не сможет решить свои проблемы в изоляции, являющейся уже анахронизмом. Противники доказывали обратное и настаивали на том, что некогда прогрессивный идеал интернационализма в наши дни полностью присвоили капиталисты-магнаты, в результате чего сам идеал стал консервативным, а страхи и неуверенность, порожденные глобализацией, громко кричат о необходимости восстановления внутринациональных связей и национальной идентичности, которые вернут осиротевшему народу ощущение принадлежности к определенной группе. Восстановление национальной гордости — вот это прогрессивная повестка дня! С нами за столом сидели интеллектуалы, среди которых были противники вступления в Евросоюз, не побоявшиеся произнести слово «ойкофобия»[25]: с их точки зрения, именно этим недугом и страдали сторонники вступления, заразившиеся хроническим стремлением разрушить свое чувство дома. Тут уже сторонники вступления разозлились по-настоящему. По их убеждению, тот факт, что страхи, вызванные глобализацией, реальны, еще не значит, что мы должны этим страхам поддаваться и прятаться в иллюзию безопасности за запертыми границами в попытке перевести часы назад и вернуться к тому времени, когда глобализации еще не существовало. Ответы на вызовы, которые нам бросает будущее, нельзя искать в прошлом — это они знали точно.

У меня спросили, каково мое мнение. Хотя я имел совершенно определенное мнение, до этого момента мне казалось разумным оставаться в стороне от дискуссии. Но теперь, вынужденный высказать свою точку зрения, я попытался подчеркнуть ее относительность и говорить не всерьез, а в ироническом ключе: я предложил обратить внимание на эстетические последствия национализма в сердце их собственного города. Улыбнулась только Елена. Я попытался спасти ситуацию, добавив, что, с другой стороны, нельзя не признать, что архитектуру штаб-квартиры Европейского cоюза в Брюсселе тоже мало кто считает художественным достижением. Наступила неловкая тишина. Бобан поспешил разрядить обстановку.

— Пожалуй, нам следует извиниться перед нашим гостем, — сказал он. — Не надо было его утомлять обсуждением проблем и дилемм, стоящих перед нашим народом. Ведь он турист. И от него нельзя ждать, что он проявит понимание или хотя бы интерес к такому серьезному вопросу, как суверенитет народа, за который этот народ боролся много веков.

Одно-единственное слово «турист» тотчас сделало меня явлением безвредным. За столом снова начали смеяться. И хотя я был благодарен Бобану и потому не подумал ему возражать, само слово, несшее в себе как минимум зерно правды, глубоко задело меня.

Елена это увидела и прикоснулась рукой к моему колену, почти незаметно.

Елена предложила проводить меня до гостиницы. Путь не близкий, но и не далекий, и мы решили пойти пешком. Вдруг слышим: где-то вдали шум и гам. Сирены и крики множества людей. Звуки доносились из центра. Мы шли прямо в их сторону.

— Демонстрация? — спросил я. — Так поздно?

Елена не ответила. Но я уловил в ней некоторое беспокойство. Она решила, что лучше перейти на другую сторону и дальше идти по переулкам. Но потом передумала, и мы вернулись на главную магистраль, по которой шли сначала. Гомон становился все громче. Мы были уже совсем рядом. Я сказал, что хочу посмотреть, в чем дело, но она ответила, что лучше этого не хотеть. Мы свернули на боковую улицу, потом пошли направо, потом опять налево — и тут вдруг оказались в самой гуще толпы. Елена выругалась по-македонски — во всяком случае, так я подумал. Мне показалось, что момент сейчас не самый подходящий, чтобы спрашивать о значении сказанного, но по ее интонации решил, что она произнесла слово, которое на английский предпочла бы не переводить.

А наткнулись мы, к великому огорчению Елены, на огромную толпу, состоявшую в основном из мужчин. В руках у них были красные флаги с черными орлами.

— Албанцы? — спросил я.

Елена кивнула.

Они несли транспаранты с текстами, которые я не мог прочитать, и скандировали лозунги на неизвестном мне языке, но я догадался, что они чем-то чрезвычайно рассержены. На головах у некоторых были надеты мотоциклетные шлемы: наверное, плохой признак. Я понял озабоченность моей спутницы.

— Лучше нам вернуться, — вздохнула она.

Мы пошли обратно, но в тот же миг увидели в некотором отдалении колонну этнических македонцев, которая как раз вывернула из-за угла и теперь приближалась к нам. Елена произнесла по-македонски что-то похожее на то, что уже говорила раньше, но только вдвое длиннее.

Обе группы заметили друг друга. Албанцы остановились. Хор их голосов стих. Македонцы в конце улицы перешли на бег.

Елена схватила меня за руку и потащила через подворотню в небольшой двор. Металлическую калитку, на наше счастье не запиравшуюся, она для вида прикрыла за собой.

— Если они сюда ворвутся, — сказала она, — будем целоваться. И говорим только по-английски. Если они подумают, что мы парочка глупых влюбленных туристов, то нас, возможно, не тронут.

Ввиду обстоятельств мне показалось разумным согласиться с ее планом. Но во двор они не зашли. Не буду уточнять, пожалел ли я об этом в тот момент, но с учетом той жестокости, которую мы наблюдали сквозь прутья ворот, я в итоге рад, что эффективность нашего способа обороны не пришлось испытывать на практике.

Все разворачивалось с невероятной скоростью. Кто-то в кого-то целился, кто-то орудовал дубинкой, кто-то бил других ногами, кто-то тянул за одежду, а потом все разом закончилось. Толпа молниеносно рассеялась, и на миг стало удивительно тихо. А потом мимо нас промчались три полицейских автобуса с воющими сиренами.

— Пошли, — потянула меня за руку Елена.

Мы продолжили путь почти бегом. Добежали до круговой развязки. Оттуда свернули налево, в садик. На противоположной стороне улицы горела опрокинутая машина. Отряд полиции специального назначения стоял черной шеренгой на фоне красного зарева. У многих магазинов были разбиты витрины.

— Вы спасли мне жизнь, — поблагодарил я Елену, когда мы наконец добрались до отеля. — Можно предложить вам что-нибудь выпить? Это самое меньшее, что я могу сделать.

Бар отеля оказался уже закрыт. Я пригласил ее к себе в комнату и поставил на стол то, что нашел у себя в мини-баре.

— Такие демонстрации тут в порядке вещей? — спросил я.

Елена пожала плечами.

— Какие-то акции протеста бывают почти каждый вечер, — ответила она. — Иногда все проходит мирно. А иногда — еще ужаснее, чем сегодня.

— Но в чем тут дело? В политике?

— Нет, это все этнические разборки. Напряженные отношения между славянским большинством македонцев и албанским меньшинством.

— Но каково происхождение этой напряженности?

— Каково происхождение? — переспросила она. — Хм… как бы поточнее сформулировать. Эта напряженность существует со времен сотворения неба и земли. С тех пор как Каин убил своего брата и запустил вечный двигатель кровной мести. Можно также сказать, что дело в самом главном вопросе, который люди задают истории и к которому сводятся все остальные: какой народ был здесь первым?

Некоторые источники говорят о большом Иллирийском государстве, за две тысячи лет до нашей эры занимавшем всю западную часть Балкан, включая нынешнюю Албанию, Северную Грецию и здешние территории. Албанцы утверждают, что они потомки иллирийцев. По их мнению, они уже много веков законно владели этими землями, когда в седьмом веке нашей эры славянские народы заявились на Балканы как иноземные завоеватели. Славянские историки оспаривают эту точку зрения. По их версии, между блистательными иллирийцами и нынешними албанцами нет никакой генетической связи. В их реконструкции событий албанцы появляются в исторических источниках лишь в одиннадцатом веке нашей эры, и были они чужестранными захватчиками, завладевшими в конце восемнадцатого века территориями южных славян. В любом случае факт тот, что этнические албанцы в девятнадцатом веке обитали на значительно большей территории, чем нынешняя Албания. Из-за этого у албанцев создается ощущение, будто в какой-то момент истории по отношению к ним кто-то поступил несправедливо. А славяне от этого их ощущения напрягаются.

Вне зависимости от спорного вопроса о владении землей история представляет собой нетленную обвинительную речь относительно того, кто кого и чем когда-то обидел и кто с кем, соответственно, должен свести счеты. Албанцы — мусульмане. В те века, когда Балканы входили в состав Оттоманской империи, они сотрудничали с турецкими захватчиками, которые тоже были мусульманами. Многие турецкие наместники, угнетавшие славян и выжимавшие из них соки, были албанцами. Кроме того, турецкие власти почти не боролись с албанскими разбойничьими шайками, отбиравшими у христиан то немногое, что у них еще оставалось. Албанцы же, в свою очередь, помнят, как после падения Оттоманской империи они с христианами поменялись ролями. С их точки зрения, признание великими державами в 1912 году очень маленькой самостоятельной Албании в слишком тесных границах было наградой славянам и грекам за их военную агрессию. Миллионы албанцев, оказавшихся за пределами Албании в странах, где рулят славяне, чувствовали и чувствуют себя лишенными родины и угнетаемыми. Желание объединить всех албанцев в пределах Албании породило идею восстановления Великой Албании. Славяне воспринимают эту идею исключительно как объявление войны. Чтобы осуществить свою мечту, албанцы во время Второй мировой войны сотрудничали с итальянскими фашистами, что отнюдь не вселяет спокойствия в души славян.

— И эти ребята, которые сегодня молотили друг друга у нас на глазах, все это знают? На историков они мало похожи.

— Блаже Ристовский, по-моему, правильно сказал, что необязательно знать историю, чтобы черпать из нее мотивацию, потому что историю можно просто чувствовать.

— И албанское меньшинство действительно подвергается угнетению?

— Ответ зависит от того, кому вы зададите такой вопрос. В Македонии албанцы получили права, гарантирующие им, что называется, «культурное воспроизводство». Они могут учиться на своем языке, у них есть свой университет. Но албанцы думают, что этого слишком мало и дано им это было слишком поздно. Хотят, чтобы их язык был признан как второй официальный язык Македонии, и считают, что албанцы недостаточно представлены в политике, полиции и армии. Для албанца македонец — это тот, кто немедленно ограничит твои права, если за них не бороться. В глазах македонца албанец — это тот, кто готов начать против тебя войну, если его требования, которым нет конца, не будут удовлетворены. Вот такая ситуация вкратце. И надо понимать еще одну вещь. При коммунистах, когда у руля стоял Тито, национальные противоречия держало под своим контролем сильное государство, а в молодой и хрупкой Республике Македонии все вековечные разочарования и антагонизмы разгулялись в полную силу. На Балканах люди живут в прошлом.

— А вы сами, Елена, что об этом думаете?

— Я македонка и шопка — в том смысле, что у меня есть также болгарские предки, но мне и в голову не придет рассматривать соотечественников-албанцев как врагов или неполноценных граждан. К сожалению, я представляю точку зрения меньшинства, причем из-за агрессивного поведения албанцев защищать ее становится все труднее и труднее. И это очень грустно, мистер Пфейффер. Не хочу дольше утомлять вас, но вы, надеюсь, теперь лучше понимаете, что македонский националистический проект «Скопье — 2014» с бесчисленными скульптурами, которые вы, как изысканный постмодернист, находите забавными и привлекательными, мне лично и многим моим единомышленникам причиняют боль, так как план был разработан и реализован с сознательной целью: еще более разделить раздираемую противоречиями страну.

По Елене было видно, что она действительно очень переживает по данному поводу. Она сидела, расстроенная, на краю моей кровати, красивая девушка, светловолосая, как шопка, в широкой блузке и обтягивающих джинсах. Бутылочку балканского бренди из мини-бара она выпила залпом, запрокинув голову, и посмотрела на меня своими голубыми глазами, которые, как мне показалось при слабом освещении, слишком сильно блестели. Уж не плачет ли она?

Я подумал, что мне теперь надо встать с кресла и сесть рядом с ней на кровать с целью утешить. Робко и неуклюже я обниму ее за плечи, чтобы не показалось, будто под этим жестом я скрываю другие, менее целомудренные намерения, но она, с благодарностью улыбнувшись мне сквозь слезы, положит голову мне на плечо.

Стремясь скрыть замешательство, я поглажу ее по спине. Она не будет возражать.

Потом Елена поднимет голову, чтобы что-то сказать мне. Мы оба испугаемся, оттого что наши лица окажутся так близко друг к другу. Ее большие глаза блестят; я думать не думал ее поцеловать, честное слово, но это произойдет само собой, по логике вещей, точно так же, как два магнита, очутившись рядом друг с другом, слипаются с тихим щелчком. Возможно, это разрядка того напряжения, которое скопилось за вечер, или выполнение ее не выполненного несколькими часами раньше плана самообороны за воротами; вполне может быть, все это я уразумею, когда задним числом буду искать оправдание балету наши языков.

Моя рука тянется к ее блузке. Она не отодвигается, когда я прикасаюсь к ней. Более того, она прижимается грудью к моей сомневающейся ладони и вздыхает. Мои пальцы смелеют и расстегивают игриво пуговицу, после чего рука забирается внутрь в поисках ее тугого бюстгальтера. Она возится с моим ремнем на брюках, а потом нам вдруг надоедает неуклюже раздевать друг друга, точно мы два подростка. Мы встаем, и каждый раздевается сам как можно скорее, словно это соревнование. Испугавшись своей наготы, ныряем в кровать, тихонько хихикая из-за несомненной серьезности происходящего.

Клянусь, ваша честь, моя эрекция приблизилась к ее лобковой зоне на опасное расстояние по чистой случайности, хотя сама эрекция случайностью не была, ибо в роли corpus delicti выступала чрезвычайно привлекательная женщина. Позвольте мне, пожалуйста, подчеркнуть это ради протокола. Она была длинноногая и высокая, как жираф. У нее был изысканный грушевидный зад. Все ее тело покрывали нежнейшие светлые волоски, созданные для ласки, едва заметные, и гордые груди, как у сфинкса, круглые, крепкие, из лучшего каррарского мрамора. Не знаю, говорит ли это в мою пользу, но я готов признаться, что не мог избавиться от мысли о том, что передо мной первоклассный образец печально известного подвида «блондинка из восточного блока», и это еще более возбуждало меня.

Я вхожу в нее почти случайно. Оттого что этот твердый объект нам только мешал бы, я сую его внутрь, не задумываясь, в такое удобное местечко, которое случайно нашел рядом с объектом. Я осознаю, что занят сексом, когда уже им занят. Она переворачивает меня на спину и оказывается сверху. Пока я смотрю на ее упругую юную грудь, она, как диктатор, подчиняет меня своему упрямому ритму. Подобно тому как сентиментальный старый хрен без вариантов разражается слезами, услышав танцевальные звуки своей любимой музыки, так и у меня не остается вариантов. Но и после того как я извергаю семя в недра ее тела, она не останавливается. Впереди еще короткий бурный grande finale — и она кончает, эта наездница с моим членом внутри. А потом, когда мы лежим друг у друга в объятиях, словно два раненых зверя, я высказываю мысль, что ввиду обстоятельств нам, наверное, пора перейти на «ты».

Но всего этого не произошло. Я не встал с кресла и не сел рядом с Еленой на кровать, чтобы ее утешить. Я подумал о Клио — провалиться мне сквозь землю, если вру, — и меня захлестнула такая всепобеждающая уверенность в моей любви к ней, что захотелось избежать малейшей двусмысленности, не в последнюю очередь для самого себя. Я сам удивился. Знаю, что мое признание покажется сомнительным, но сделаю его: я впервые в жизни ради отсутствующей здесь и сейчас далекой возлюбленной сознательно упустил возможность восхитительного эротического приключения.

— Простите, Елена, — произнес я. — Я устал. Думаю, мне пора спать.

— Вы правы, мистер Пфейффер. У вас был тяжелый день.

Она встала, пожала мне руку и ушла.

Минут десять я сидел один у себя в номере, глядя перед собой. Бросилась в глаза яркая подсветка зданий в стиле барокко на той стороне кольцевой дороги. А ведь я Елену даже не поблагодарил, сообразил я. И вдруг испытал острое желание позвонить Клио.

Было уже поздно, но, скорее всего, она еще не спала. Мне хотелось рассказать ей, какую красивую девушку я только что отправил домой, оттого что так ее люблю. Хотел рассказать, что впервые в жизни люблю так сильно, что даже не изменяю. И хотел ее за это поблагодарить.

Клио сняла трубку. Она уже лежала, но еще не спала. Я понимал, что сообщить ей то, что на самом деле хотел сообщить, неизящно и неразумно, поэтому принялся рассказывать о городе тысячи скульптур. Она очень смеялась над описанием памятника Александру Македонскому и сказала, что скучает по мне. Я ответил, что счастлив слышать ее голос и что тоже очень-очень без нее скучаю. И это была правда. Это была очень, даже совершенно чистая правда.

— По сути, посол — это человек, который в силу своей профессии всегда и везде остается посторонним, — объяснял мне Ханс Тейнман. Он решил побаловать свою жену и меня ланчем за столом с белой скатертью и серебряными приборами в просторном ресторане с итальянским меню на площади Македонии, так что в окно мы смотрели на Александра Македонского. — Если хотите, это профессиональный турист. Ты — глаза и уши своего правительства, и тебе нельзя интегрироваться в стране, где живешь. To go native, то есть перенять местные обычаи, считается смертным грехом. Тот, кто отождествляет себя с местом своей службы, слишком легко забывает об интересах отечества. Как ни парадоксально, если ты слишком хорошо понимаешь окружающую тебя чужую культуру и начинаешь смотреть на нее глазами местного жителя, то теряется острота восприятия. Именно поэтому каждые четыре года производится ротация. Мы с Мари-Анжелой пробыли здесь половину срока. Через два года нас ждут новые приключения.

Я спросил, радуются они или сожалеют, что должны будут уехать из Скопье. Посол ответил как истинный дипломат. Мари-Анжела рассмеялась над его ответом и сказала, что ее муж дипломатичен даже во время их супружеских ссор.

— Но иногда мне бывает трудновато, — призналась она. — У Ханса есть его работа. Для него почти не играет роли, в какую глушь у черта на рогах нас послали. А мне всякий раз приходится придумывать, чем заняться. Понимаете? Признаюсь честно, что, когда пора будет уезжать из Скопье, плакать не буду, хотя мне ужас как не хочется в очередной раз начинать все с нуля в каком-нибудь новом месте.

— Почему так мрачно, Мари-Анжела? — упрекнул ее посол. — Здесь, в Скопье, ты добилась уважения как казначей приюта для бездомных кошек. У тебя есть все основания гордиться.

— Да, — ответила Мари-Анжела, — у меня есть приют для бродячих кошек. И чрезвычайно высокая квалификация для такого дела. Я сама бездомная кошка.

После ланча посол вынужден был откланяться. Его ждали на информационной встрече по поводу предполагаемого строительства гидроэлектростанции, а в Гааге любой проект, мало-мальски связанный с водой, рассматривается как топовый приоритет. В своем красно-бело-синем галстуке, приветливо помахивая нам рукой, он пересек площадь Македонии на ярко-оранжевом велосипеде с высоким рулем. Министерство иностранных дел в Гааге могло быть спокойным. В том, что Ханс Тейнман перенял местные обычаи, его не упрекнешь.

У его жены не было никаких дел, и по совету посла она предложила отвезти меня на служебной машине на гору Водно, расположенную к югу от города, и показать мне церковь Святого Пантелеймона. За городской чертой дороги стали более узкими, извилистыми и неровными, но Мари-Анжела не видела оснований для того, чтобы снизить скорость. Пренебрегая смертельной опасностью и скрипя шинами, она ловко вписывалась в крутые повороты и продолжала тем временем наш разговор на ту же тему.

— Это было особенно тяжело для детей, — рассказывала она. — Они ходили в международные школы, что само по себе не страшно, но ведь каждые четыре года им приходилось заводить новых друзей. Вечные переезды с места на место кажутся чем-то романтичным, к тому же говорят, что это поучительно и расширяет горизонт, но по своим детям я заметила, что все вовсе не так. Они выросли без корней. Теперь все трое уже совершеннолетние, живут отдельно от нас и, хотя перед ними был открыт весь мир, как один рванули в Нидерланды. Старший изучает горное дело в Делфтском техническом университете, дочка — международное право в Лейдене, а младший недавно поступил на экономический факультет в Роттердаме. Живут в съемных квартирах, и у меня впервые в жизни ощущение, что им наконец-то хорошо. Как бы сказать поточнее… ощущение, что они счастливы. Никогда никуда не ездят на каникулах. В этом году на Рождество даже не захотели приехать к нам в Скопье. Им просто-напросто надоело мотаться туда-сюда. И я их понимаю.

С леденящей душу небрежностью она обогнала на повороте трактор, тащивший прицеп со свеклой.

— Корни важны, — продолжала она. — Вот чему учат путешествия: тому, что путешествия ничего не дают, кроме оправдания нашей поверхностности и нашего безразличия, а также чувства избавления от корней, которое может быть приятным, но ни в коем случае не ведет к прогрессу, усовершенствованию, самореализации, духовному росту… и что там еще можно придумать. Il faut cultivеr son jardin. Каждый должен возделывать свой собственный сад. Чье это изречение? Я с ним полностью согласна.

Путешествия есть разновидность неподвижности. Такой вот парадокс. Это ясно видно по глобтроттерам и самопровозглашенным гражданам мира, которые вчера болтались со своими рюкзаками, полными вонючих одежек, где-то в Руанде, сегодня надеются остаться в живых после ночи в хостеле в Катманду, а завтра уже спускаются на резиновых лодках по Амазонке. Вы знаете эту породу людей. Скажем прямо, неполноценную. А их распирает чувство превосходства из-за преодоленных ими километров и списка немыслимых, забытых богом и людьми дыр, в которых они побывали, и они смотрят на нас снисходительным взглядом, показывающим, что они-то знают мир, а мы — нет, хотя на самом деле это они остановились в развитии из-за самомнения и эгоистичной жажды наслаждений. Они утратили даже любопытство, потому что и так знают, как все на свете было и будет устроено. А все то, от чего человек по-настоящему умнеет: вроде возделывания собственного сада, жизни на одном и том же месте, создания чего-то своего, умения быть нужным другому человеку, — они высокомерным жестом вышвырнули из своего рюкзака. Я их терпеть не могу. Похожее отношение к жизни, увы, нередко встречается и среди дипломатов, хотя рюкзаков у них нет. Вот мы и приехали!

Мы действительно приехали. Она свернула на гравий пустынной автостоянки, поставила машину на ручник и вышла.

— То, что мы увидим, официально считается красивым, — сообщила она.

Мне это и правда понравилось. Церковь Святого Пантелеймона оказалась маленькой византийской церквушкой двенадцатого века, расположенной в идиллическом месте. Внутри она расписана великолепными фресками.

— Добро пожаловать в македонский Ренессанс, — произнесла Мари-Анжела. — По мнению английского искусствоведа Эндрю Грэм-Диксона, эти фрески, на которые вы сейчас смотрите, опровергают теорию Джорджо Вазари, что Ренессанс начался в 1300 году, когда Джотто превратил статичные византийские иконы в динамичные, эмоциональные, человеческие сцены. Здешние фрески такие же живые и трогательные, как у Джотто, но на полтора века старше. Ренессанс начался здесь, в Скопье, а не в Падуе. Вы этому верите? Я пересказываю то, что прочитала. У меня уйма времени, чтобы углубляться в подобные рассуждения, потому что делать-то мне в общем нечего. Вот я и выучила это наизусть, так как Ханс просит меня привозить сюда всех наших гостей.

— Да, я заметил, что вы отлично знаете сюда дорогу, — кивнул я. — Но должен сказать, что я в самом деле под большим впечатлением. После всех помпезных статуй внизу, в городе, я никак не ожидал, что в Скопье есть и настоящая история.

— Подождите, скоро вы увидите этносело Горно Нерези. Вон там, на той стороне. Пошли.

Мы пересекли дорогу, прошли еще метров сто в гору и оказались у простых деревянных ворот с окошечком кассы, где должны были заплатить за вход. По ту сторону от ворот была отстроена типично македонская горная деревушка, с деревянными домами в традиционном стиле, с нависающим верхним этажом и открытыми верандами, на которых сушились настоящий перец и настоящие листья табака. Но только здесь никто не жил. В домах располагались сувенирные магазины, бутики, где продавали народные платья и украшения, продуктовые лавки, торговавшие местными винами, медом, сырами и колбасами. На деревенской площади я увидел небольшие бары и огромный ресторан с террасой. Самый большой деревянный дом оказался гостиницей. Это Венеция, подумал я. Единственное отличие от города, где я жил, состояло в полном отсутствии здесь людей. Мы с женой посла были единственными посетителями.

— Впечатляет, правда? — спросила Мари-Анжела. — Было бы обидно сюда не зайти. А знаете, что самое забавное? Если еще полчаса проехать на машине в горы, там будут точно такие же деревушки, но только в придачу вы бесплатно увидите еще и ослиный навоз, и скрюченных старух в черном с вязанками хвороста на горбу.

В одном из сувенирных магазинов я купил для Клио книгу о фресках Пантелеймоновской церкви и уменьшенную гипсовую копию конной статуи Александра Македонского. Меня заинтересовали серьги и кольца, но я точно знал, что они не соответствуют ее вкусу. Мари-Анжела купила мед и отвезла меня в гостиницу.

В принципе, у меня еще было время. Я нашел у себя в мобильнике, где находится Шутка. Пешком не дойти. Я вызвал такси. Когда сказал, что мне надо в Шутку, таксист сделал вид, что не понимает меня. Или, может быть, он правда меня не понял. Я повторил, куда меня везти. Он обернулся, посмотрел мне в глаза и отрицательно помотал головой. Я продолжал настаивать.

Он вздохнул.

— В Шутку для такси въезд запрещен, — сообщил он на идеальном английском. — Высажу вас у зоопарка. Оттуда до Шутки пять минут пешком. Надеюсь, этого времени вам хватит, чтобы передумать.

Пока такси выбиралось из центра, я спросил у таксиста, чем же эта Шутка такая особенная.

— В Нью-Йорке есть Бронкс, — объяснил он. — А у нас — Шутка. Это самый большой цыганский анклав в Европе. В принципе, я не расист, но в отношении некоторых народов быть толерантным очень трудно, вы же понимаете. Они живут в этом разбойничьем логове не как люди, а как животные. У нас в Скопье есть анекдот. По-македонски получается в рифму. Вот такой: «У меня умерла тетя Элеонора». На это надо ответить: «Ах! А что у нее было?» Имеется в виду: от какой болезни она умерла? Тогда первый говоривший отвечает: «Золотая цепочка и свидание в Шутке». Поняли? Так на самом деле и есть. И ничего не поделаешь. Вот так. Но я одного совершенно не понимаю: отчего такому туристу, как вы, позарез хочется побывать в этих трущобах?

— Мне посоветовала одна хорошая приятельница, — ответил я. — К тому же я не турист, а писатель. Исследую проблему.

— Вы уверены, что это хорошая приятельница? Честно сказать, сомневаюсь. А она вас не предупредила, что если вы отправитесь в Шутку одетый, как сейчас: в костюме, при шелковом галстуке с заколкой, в рубашке с запонками и в солнцезащитных очках «Прада», — то результат будет тот же самый, как если бы откормленный, но умственно отсталый буйвол заглянул в логово к голодным львам?

— Я не боюсь.

— Да я уж вижу. Это-то и опасно.

Я был очень признателен таксисту. Решительно шагая в направлении запретного цыганского города, я чувствовал, как внутри у меня екало от захватывающего чувства тревоги и предвкушения. Меня ждали опасные приключения.

В каком-то смысле Шутка оказалась именно такой, как я себе представлял. Цыгане уже попадались мне просто в городе; насколько это простой город — другой вопрос, но как уж сказал, так сказал; и это были жалкие попрошайки, в основном женщины в пестрых юбках, с нечистым взглядом в темных глазах, сидевшие со своими детьми на кусках картона рядом с какой-нибудь канавой, на самом краю общества. И было непонятно, откуда они берутся и куда деваются. Значит, вот здесь и есть место их обитания. Я попал в тайное гнездовье представителей фауны, принадлежащих к редкой экзотической породе. Если до этого я мог лицезреть лишь несколько отдельных экземпляров, то теперь я застал тысячи и тысячи существ данного вида в их повседневной жизни.

Дорабатывая этот фрагмент, я буду старательно следить за тем, чтобы в нем не слышалось расизма, потому что расизм здесь ни при чем. Но описать их вопиющую бедность и антисанитарные условия, в которых они вынуждены жить, таким образом, чтобы не создалось впечатления, будто ты считаешь их немытыми люмпенами, очень трудно. Возможно, вместо «цыгане» лучше употреблять слово «рома». Это более точное и более нейтральное обозначение. Но, видите ли, не так все просто. Именно потому, что термин «цыган» имеет много коннотаций, это более подходящее слово. Такова классическая дилемма, стоящая перед избалованными западными писателями, которые рассказывают о поездках в экзотические страны и о знакомстве — если это можно назвать знакомством — с менее привилегированными, с точки зрения европейцев, народами.

Ты стремишься как можно более образно и живо передать читателям свои собственные удивление, радость и волнение от мысли, что эти люди настолько отличаются от нас, — но в результате тебя упрекают, что ты не считаешь их равными себе. Ты уделяешь внимание убогим условиям их жизни — а у читателя создается впечатление, будто ты считаешь убогими их самих. И уже за сам факт, что ты находишь их экзотическими и потому стараешься написать их портрет, пустив в ход всю свою палитру стилей, тебя могут обвинить в расизме.

На меня оборачивались. Я старался излучать открытость и неподдельный интерес, которые мне действительно свойственны. Я упивался яркими красками. Все вокруг было пестрым, словно цвета могут перекричать бедность. Даже мусор на улице выглядел многоцветным. Хотя это, возможно, был все-таки не мусор, а товар, разложенный на земле, — трудно сказать. Мне пришлось отпрыгнуть, чтобы пропустить тележку с непонятным грузом, которую тянула по щербатой мостовой тощая лошаденка. Возница посмотрел на меня мрачным взглядом. Какая-то старуха в охристом платке подошла ко мне вплотную, приблизила свое лицо к моему и прошипела своим беззубым ртом что-то, чего я не понял, а потом еще кое-что, что я понял: «Турист», — шикнула она со злобой. Я продолжал улыбаться, даже когда нетрезвый парень в тренировочном костюме плюнул мне на пиджак.

Полуголые дети рылись в контейнерах для мусора. Мужчины болтались по улицам без цели и без дела. Можно было и не читать никаких статей по данному вопросу, чтобы проникнуться сознанием отсутствия у этой группы населения каких-либо перспектив. Национально-этнические баталии в центре города, свидетелем которых мне довелось стать, при ближайшем рассмотрении оказались столкновением двух ревнующих друг к другу, но привилегированных групп. Люди, обитающие здесь, в Шутке, даже думать не думают о пропорциональном представительстве в политике и во властных органах. Головы их заняты совсем другим. Они пытаются просто выжить в гетто с нечеловеческими условиями существования. Если сербы и албанцы дерутся на кулаках за собственную интерпретацию истории, то здесь живет народ, изгнанный из истории.

Вдруг я осознал, что меня окружили четыре молодых человека в блеклых тренировочных брюках и белых рубашках без рукавов. «Вот, сейчас что-то будет, — подумал я. — Меня ограбят средь бела дня». Разумеется, я был готов к такому ходу событий. Я не так наивен. Часы, телефон, кредитки и большую часть наличности я оставил в гостинице. В кошельке у меня лежало денег ровно столько, чтобы потенциальный грабитель остался доволен. Но меня не пытались ограбить. Во всяком случае, классическим способом. Дело приняло другой оборот.

Мужчина, стоявший передо мной, был, по-видимому, предводителем. Он заговорил со мной.

— Добрый день, сэр! — произнес он по-английски. — Простите, что беспокою вас, но мы не можем избавиться от впечатления, что вы чужой в нашем районе, турист, так сказать. Поэтому нам захотелось лично сказать вам «Добро пожаловать».

Я поблагодарил его.

— Только вот мы задумались над вопросом, заплатили ли вы входную плату.

Я начал понимать, куда он клонит. Но для вида спросил, что он имеет в виду.

— Мы, конечно, извиняемся, — ответил он, — но вы наверняка уже заметили, что это бедный район. Мы догадываемся, что именно поэтому вы и почтили его своим посещением. Вы рассматриваете нашу бедность как достопримечательность. И это ваше право, поймите меня правильно. Но вы должны признать, что за посещение туристических достопримечательностей принято взимать плату. Вы ведь были в музее? И заплатили за вход, не правда ли? И думаю, не сочли это несправедливостью. Поэтому я надеюсь, что вы не сочтете несправедливостью, если мы попросим купить у нас билет в наш район.

Я спросил, сколько будет стоить этот билет.

— Что я могу сказать? — ответил он. — Мы живем в бедности. Других доходов у нас нет. Так что, как вы понимаете, мы вынуждены просить больше, чем музей, получающий субсидию от государства. К тому же наша бедность — это гораздо более подлинная достопримечательность, чем коллекция в музее. Не правда ли? Так что сто евро — это, как ни крутите, очень даже сходная цена.

Именно столько денег и лежало у меня в кармане, если не считать сумму в македонских денарах, отложенную на такси до гостиницы. Я заплатил. Они вежливо поблагодарили меня и оставили в покое. Но моя первоначальная жажда приключений куда-то подевалась. Я почувствовал свою неуместность в этом районе. Надо признать, что мой собеседник, ограбивший меня столь элегантно, был прав. Все оправдания, которые я мог придумать для моего посещения Шутки: то, что я писатель, что провожу исследование, что мне свойственны открытость и неподдельный интерес к новому, — служили не более чем отговорками. По сути дела, я оставался туристом, воспринимавшим их нищету как экзотическую достопримечательность. Для меня пришло время превратиться из докучливого туриста в человека, которому докучают туристы. Пора ехать домой.

Мои трое американцев: Джессика, Ричард и Мемфис — явно постарались принарядиться по случаю нашего совместного ужина в ресторане гранд-отеля «Европа», у окна с видом на розы в саду, грустившие на церковной латыни, и на мужественный фонтан с его непрерывной эякуляцией. Мать семейства, называвшая себя из ностальгии по давно минувшим годам девчоночьим именем Джессика, облачилась в длинное черное платье такого размера, что оно легко бы сошло за чехол для небольшого фургончика. На плечи она накинула игривое боа из черных перьев и повесила на себя уйму сверкающих драгоценностей, уподобившись рождественской елке. Сейчас она стояла с гордым видом, источая аромат дорогих духов. Ее супруг оделся проще. На нем были серая с голубым клетчатая рубашка и широкий полосатый галстук коричнево-бежевых тонов, а поверх них — скромный пиджак в коричнево-зеленую клетку со спортивными замшевыми заплатами на локтях. Он напоминал егеря на благотворительной вечеринке по сбору средств на охрану бобровых хаток.

Мне вспомнился Эрик Ян Харменс, поэт и мой друг, с которым мы когда-то, в прошлой жизни, часто вместе выступали на поэтических вечерах. Я вспомнил его не из-за нелепых одеяний моих новых американских друзей, а потому что он, наряду со множеством серьезных стихов, написал такую строчку: «Но это не мини-юбка, это — ремень». Когда он читал стихотворение с этой строкой, зал неизменно разражался хохотом, вот он и читал его почти всякий раз, ибо в то далекое время, хотя поэты нередко стремились выразить глубокие мысли и чувства, чтение стихов считалось одним из жанров юмористики, и публика собиралась на наши выступления, зная, что где поэты — там будет смешно.

Меня вдруг захлестнула волна ностальгии по моему наивному отечеству на окраине нашего старого континента, в его дальнем углу, позабытом историей, по прокуренным зальчикам с поэтами на сцене, где, слишком рано повзрослевшие, мы подавали столько надежд, где мы отважно боролись против нами же выдуманных ветряных мельниц и в пылу борьбы промачивали горло пивом, которое нам наливали у стойки за по-братски поделенные на всех талончики. Трудно поверить, что такое действительно некогда существовало в Нидерландах. В ту далекую пору этот болотистый оазис блаженной посредственности, где любой из нас мог худо-бедно получить какую-нибудь субсидию и где мы в дешевеньких пиджачках и грязных джинсах чувствовали себя великими интеллектуалами, еще был способен надеяться, что глобализация обойдет его стороной.

В ноябре, когда рано темнело и нашу торговую улицу увешивали рождественскими гирляндами, я сидел в любимом кафе с пером в руке и блокнотом на столике и смотрел через большое окно на моих сограждан, кативших на велосипедах с вокзала, куда их электричка прибыла точно в срок, забирать детей из яслей, которые закроются точно в срок, и писал исключительно о вымышленных персонажах в вымышленных ситуациях. Я только и делал, что фантазировал, потому что рядом со мной или в поле моего зрения не было ничего, заслуживающего внимания. Мне не надо было спасать гибнущую культуру, ибо ничто не собиралось гибнуть; все выглядело так, будто никаких драматических событий нет и быть не может, ведь здесь все было так прекрасно отлажено.

Безопасный, защищенный от внешнего мира садик для детских игр, где все такое уютное и такое маленькое, и литература как ни к чему не обязывающее изящное хобби — вот тот рай, который я потерял, поселившись в настоящей Европе, где мир громко стучится в трухлявые ворота. Вместе с волной ностальгии по тогдашнему раю пришло осознание, что я никогда не смогу туда вернуться. Я из него уже вырос.

Впрочем, нельзя сказать, что эмиграция из богатого вымыслом луна-парка привела меня в место более реалистическое. В данный момент я, в синем смокинге, собирался сесть за стол в ресторане отеля, хранящего следы былой роскоши, вместе с плащ-палаткой, защитником диких животных и их слишком юной дочерью, одетой согласно строчке «Но это не мини-юбка, это — ремень». Чтобы усугубить картину, дочь вместо своих обычных гангстерских кроссовок надела розовые туфли на массивной пробковой платформе и неуклюжих, но умопомрачительно высоких каблуках из той же пробки. Ремешки туфель, застегивавшиеся на щиколотке, были оторочены розовым кошачьим мехом. Поверх вышеуказанной исчезающе короткой джинсовой юбки дочь надела флисовый кардиган на молнии с логотипом какого-то американского колледжа, придававший ей вид совершеннолетней особы. Молния, это приспособление для ручного регулирования глубины декольте, сейчас была застегнута до почти целомудренного положения.

Мемфис спокойно вытерпела мое подробное описание ее внешнего вида, безразлично жуя свой «чуингам», в то время как ее мать, возбужденно воркуя, сообщила, что уже с утра предвкушала нашу встречу. Мы сели за стол, по моему настоянию обе дамы позволили придвинуть им стул, и мне даже не пришлось задавать из вежливости вопросы, чтобы узнать все то, чего мне совсем не хотелось знать. Джессика считала, что доставит удовольствие мне и своему семейству, если возьмет на себя приятную обязанность вести беседу от начала до конца, благодаря чему мы могли не сомневаться, что ни единая подробность их достославной жизни не останется забытой.

Так, нам еще не успели принести закуски, а я уже узнал, что Ричард записался в добровольную пожарную команду, поскольку у него появилось больше времени, после того как он выгодно продал свой компьютерный салон, а Джессика, наоборот, ничего в компьютерах не понимает, что ее родители рано умерли один за другим, когда она была еще молодой, что Кристал Тауншип, штат Мичиган, где они живут, основали братья-лесорубы Джон и Хамфри Смит в 1853 году, а первого почтмейстера звали Альфред А. Проктор, что в настоящее время городок насчитывает две тысячи восемьсот двадцать четыре жителя, из которых девяносто восемь процентов — белые, и что Джессика ничего не имеет в виду, сообщая мне об этом, просто решила на всякий случай упомянуть.

Вот принесли первую закуску. Прозрачный суп из бычьих хвостов. Я завороженно наблюдал за тем, как Мемфис размышляет, куда бы деть жвачку, которую она вынула пальцами изо рта. Сначала хотела завернуть в салфетку, но потом передумала, так как салфетка была не бумажная, а настоящая льняная. В итоге приклеила жвачку снизу к столешнице. Девочка заметила, что я это видел, и посмотрела на меня взглядом, полным иронии, как будто застала меня за чем-то нехорошим, хотя на самом деле все было наоборот.

Джессика рассказала, что Мемфис им не родной ребенок и что они ее удочерили, потому что она сама всегда обожала детей, но была бесплодна. После хламидийной инфекции ее фаллопиевы трубы утратили проходимость. Я кивнул понимающе. В этот момент в разговор неожиданно вступил Ричард, заметив, что для него было большим облегчением, когда жена наконец-то пошла к врачу и оказалось, что у них нет детей не по его вине, хотя до этого она много лет пилила его за его бесплодие. Затем нить разговора снова перехватила Джессика, заявив, что он и без того во многом виноват и у него нет оснований полагать, будто ему не в чем раскаиваться.

Когда принесли горячую закуску — ризотто с шампанским и пармезаном — и в речах Джессики возникла первая пауза, вызванная тем, что она не могла понять, с чем смешан рис, и принялась пробовать блюдо, с подозрением отправляя в рот маленькие-маленькие порции, я воспользовался случаем и спросил у Мемфис, как ей нравится Европа.

— Европа великолепна! — воскликнула Джессика. — Но мы ведь ее хорошо знаем. Мы уже побывали и в Париже. И в Италии, разумеется: в Венеции, Риме, Флоренции, Чинкве-Терре, и в аутлете «Серравалле». Я там купила себе это чудесное платье, а Мемфис — туфли, в которые она сейчас обута. В Европе еще сохранилось чувство стиля.

— Какие изысканные туфли, — сказал я, — а платье вас удивительно стройнит.

Мемфис рассмеялась.

— Единственное, что нас в Италии разочаровало, — это еда, — сообщила Джессика. — Вообще-то мы в восторге от итальянской кухни, но вот найти, например, хорошие спагетти с фрикадельками оказалось очень трудно. В большинстве ресторанов их просто нет. На мой взгляд, это огорчительное неуважение к собственной культуре.

— И еще пицца, — добавил Ричард.

— Пиццу делают гораздо меньшего размера, чем у нас. Ты это имел в виду, да, Ричард? Но это же логично, правда, Ричард? В Европе вообще все меньше, чем у нас: дороги, дома и даже люди. Я вот тут порой гляжу и головой качаю, до чего тощие и жалкие в Европе женщины, как будто они недоедают.

Я увидел, что в ресторан вошла французская поэтесса Альбана. Я с ней поздоровался, но она не ответила. Села за свой обычный столик и взглянула неодобрительно на меня с моей компанией.

— У нас в Америке другие жизненные стандарты, — заявила Джессика, — но в этом как раз и состоит одно из преимуществ путешествий, говорю я всегда: в очередной раз можно убедиться, насколько привилегированное положение мы занимаем.

Пока нам подавали главное блюдо — стейк Паганини, — я спросил, какое впечатление на них произвела в Европе история, которую здесь можно увидеть невооруженным глазом. Сказал, что ведь, например, во всей Америке, за исключением Восточного побережья, едва ли удастся найти хоть одно здание более старое, чем гранд-отель «Европа», где они сейчас остановились.

— Для нас это потрясающий опыт, — ответила Джессика. — Когда ты имеешь возможность совершить путешествие во времени и почувствовать, как люди жили раньше, то приходится мириться с некоторыми неудобствами.

— Мы привыкли к большим пространствам, — пояснил Ричард.

— Раньше даже сами люди были мельче, — продолжала Джессика. — Это видно уже по произведениям искусства того времени. Например, когда мы были в Уффици во Флоренции, мы пошли посмотреть «Мону Лизу».

— Это было в Париже, — уточнил Ричард.

— Ты уверен? — спросила Джессика. — Может быть, прежде, чем меня перебивать, ты вспомнишь, что случаи, когда ты прав, на самом деле крайне редки? Так вот, оказалось, что «Мона Лиза» — совсем маленькая картиночка. Но разумеется, ее надо воспринимать с учетом того времени. А можно я задам вам один вопрос насчет Европы? Когда мы здесь, нам всякий раз бросается в глаза разнообразие языков. Стоит отъехать на расстояние даже меньшее, чем у нас от одного штата до другого, как люди уже разговаривают на совершенно новом языке. Ведь это так неудобно, не правда ли? Ведь Европа из-за этого никогда не сможет стать единой? Как же вы живете? Неужели вы говорите на всех этих языках?

— Я говорю на нескольких из них, — ответил я. — Вы правы, разнообразие языков иногда создает небольшие практические сложности, затрудняющие объединение континента. Но эти сложности можно разрешить. У данного вопроса есть и положительный аспект: разнообразие языков есть проявление культурного многообразия, которое я сам, как и многие другие, считаю величайшим богатством Европы, хотя это культурное разнообразие подвергается опасности вследствие американизации и туризма.

— Не могу себе представить, — заявила Джессика, — как человек может разговаривать больше чем на одном языке. У меня начинается приступ шизофрении от одной только мысли об этом.

Джессика сама рассмеялась над своей шуткой.

Принесли десерт. Джессика запротестовала. Объяснила, что хотя у ее мужа и нет диабета, но все равно лучше не давать ему сладкое, и что она сама боится располнеть, так что ешьте вы двое. Официантка не поняла ее слов. Я тоже не понял, но смог их перевести. Официантка дала нам с Мемфис по порции десерта и сказала, что ничего страшного, другие две порции она отнесет обратно на кухню, и спросила, не хотят ли мадам и мсье кофе. Джессика вежливо отказалась. Объяснила, что для Ричарда уже слишком позднее время.

— У нас получился такой интересный разговор, — обратилась ко мне Джессика, — что мы даже не успели обсудить намерение Мемфис стать писательницей. Но давайте вот как поступим. Я отведу Ричарда в номер спать, а сама, может быть, почитаю или поразмышляю о стольких новых впечатлениях. А вы вдвоем можете спокойно поделиться друг с другом рекомендациями и мыслями.

Джессика с Ричардом встали и после пространного прощания со мной пошли к себе в номер.

Мы с Мемфис молча сидели друг против друга и ели шоколадный мусс из наших креманок.

— Я знаю, о чем вы хотите меня спросить, — вдруг произнесла Мемфис. — И я отвечу вам «да». Моя приемная мать невыносима. Но я по гроб жизни благодарна им с Ричардом за то, что они вытащили меня из дерьма и что у меня теперь есть будущее.

— Сколько тебе было лет, когда они тебя удочерили?

— Тринадцать. Достаточно много, чтобы лишиться веры в человечество. Мои биологические родители были алкоголиками, белая мразь самого низкого пошиба. Мой так называемый отец меня бил и насиловал, а моя так называемая мать это знала и тоже била меня, потому что не могла найти выход из ситуации. Мне сделали первый аборт, когда я забеременела от собственного отца. Тот день, когда меня наконец-то забрали у родителей, я праздновала как освобождение. Детский дом все считают адом, да так оно и есть, но по сравнению с тем, к чему я привыкла раньше, он казался мне раем. В итоге я пробыла там совсем недолго. Скоро туда приехали Джессика с Ричардом и забрали меня к себе в Мичиган.

— Ну и как тебе жизнь в Мичигане?

— Скучно. Но вы даже представить себе не можете, какое счастье для такого человека, как я, жить скучно. Я начала ходить в школу, не боясь возвращаться домой. Я стала почти обыкновенной девочкой своего возраста. Джессика с Ричардом разрешили мне поступить в колледж, когда мы вернемся из Европы.

— И что ты собираешься изучать в колледже?

— Экономику и менеджмент. Меня эти предметы не слишком интересуют, но я живу в Америке. И еще в детстве поняла, что в Америке нельзя быть бедным. Это страна американской мечты — в том смысле, что она отождествляет себя с победителями. Если официально считается, что любой человек, приложивший усилия, может пробиться наверх, то это значит, что не пробившиеся наверх просто не приложили достаточных усилий. И потому они заслуживают не сострадания, а безразличия. В соревновательной системе кто-то всегда проигрывает, но это их проблема. Если жизненный успех есть вопрос правильного выбора, то в неудаче человек виноват сам. Я знаю, что это чушь собачья. То, что я теперь смогу чего-то добиться в жизни и обязательно это сделаю, — вовсе не моя заслуга. Этим я обязана Джессике и Ричарду. Если бы эти два совершенно чужих мне человека из Кристала, штат Мичиган, не решили полюбить меня и помочь мне, то я бы закончила свои дни на той же помойке, где и родилась. И могла бы только мечтать о моей американской мечте. Одну вещь я поняла отлично: я не хочу снова стать бедной. Так что эта девочка будет изучать экономику и менеджмент, а потом найдет какую-нибудь тупую работу с крутым окладом. И я этого добьюсь, не сомневайтесь. И на первую зарплату куплю для Джессики с Ричардом дорогущую европейскую тачку. Понимаете? Ну конечно, вы понимаете. А в качестве факультатива выберу креативное письмо.

— Почему ты хочешь стать писательницей?

— Чтобы отомстить. — Как ответить, Мемфис не задумалась ни на секунду. — Рано или поздно я напишу книгу о моих так называемых родителях. Но прежде чем за нее приняться, я хочу точно знать, что умею писать достаточно хорошо, чтобы нанести им моим бестселлером смертельный удар. Поэтому я пока пишу хоррор, чтобы набить руку. Мне потребуется этот навык для описания сцен жестокости и насилия. А вы тоже пишете, чтобы отомстить?

— Нет.

— Честно?

Я задумался, но пришел к выводу, что не солгал. Логично было бы задать следующий вопрос: почему я пишу не из мести? Между нами с Клио произошло много всего, что могло бы вызвать у меня сладкое желание отомстить. Я бы, несомненно, испытал облегчение, если бы рассказал об этом. Но меня это не интересует. Скорее я склонен искать, черт побери, в чем виноват сам. Я должен писать правду, что совсем не легко. Quid est veritas? Est vir qui adest[26]. А банальная истина состоит в том, что человек, который должен свидетельствовать об истине, просто-напросто все еще слишком любит Клио.

— Илья, — произнесла Мемфис, понизив голос, — совсем другой вопрос. Вон та женщина уже давно сидит там и как-то нехорошо смотрит на нас. Вы знаете, в чем дело?

— Альбана — французская поэтесса, — шепотом ответил я.

— Окей. Но от этого мне не легче. Из-за нее я начинаю нервничать. Давайте продолжим разговор в другом месте?

— Мы можем перейти в гостиную.

— Мне почему-то кажется, что она тогда тоже перейдет в гостиную, — сказала Мемфис. — Может быть, пойдем к вам в номер?

— Честь принимать в моем номере столь очаровательную и столь великолепную даму, как ты, наполнит мое скромное жилище таким сиянием, что рядом с ним померкнет все золото мира.

Мемфис улыбнулась. Отлепила свою жевательную резинку от столешницы, сунула в рот, встала и пошла в направлении холла. Я последовал за ней. На высоченных каблуках, в минималистичной юбке и с длиннющими ногами, она была почти одного со мной роста.

— Это ваш номер? — спросила она, когда мы подошли к двери с числом 17. — Я сейчас приду. Мне надо кое-что принести из моей комнаты. А вы уже идите к себе. Я постучу в дверь, когда вернусь.

Я вошел в номер, осмотрелся, чтобы проверить, не надо ли что-нибудь быстренько прибрать, ничего не увидел, опустился в одно из кресел в гостиной, закурил и стал ждать. Сейчас было бы прекрасно принять фотогеничную позу и сидеть в синем смокинге среди колечек дыма, размышляя о важных вопросах, но ничего важного не шло мне на ум. Наоборот, в какой-то миг в голове мелькнул призрак Альбаны, которая в данный момент, вероятно, уже вынесла мне на основе известных ей одной положений в не признанном мною своде законов обвинительный приговор за множество тяжких проступков, но мне не хотелось уделять ей ни единой мысли. Новая женщина в моей жизни, которая заставляла бы меня о ней думать, — это было последнее, в чем я нуждался. Я вдыхал дым и ждал.

Потом я подумал, что сейчас было бы уместно уделить несколько мыслей Мемфис и той истории, которую она мне поведала и которая действительно произвела на меня впечатление: в основном, конечно, своим шокирующим содержанием, но также скупыми и точными формулировками рассказчицы. Надо будет похвалить ее прямо, когда она придет, а также выразить свое восхищение ее — как бы это сказать? — взрослостью.

Оба юных создания, с которыми я разговаривал после моего прибытия в гранд-отель «Европа», Абдул и Мемфис, прежде чем оказаться в той точке, где они находятся сейчас, успели приобрести и преодолеть намного более тяжелый опыт, чем тот, на который может оглянуться большинство потрепанных жизнью стариков, и оба по-своему сохранили себя и свою гордость. Пока я как настоящий европеец роюсь с ностальгией в своем прошлом и осторожно очищаю выкопанные обломки с помощью шпателя и кисточки, прежде чем выставить эти драгоценные предметы в изящно оформленной витрине моего литературного музея, они уже прикнопили к своей пробковой доске строительные чертежи новых небоскребов, которые дотянутся до небес. Абдул хочет, чтобы я записал его историю, и тогда ему можно будет ее забыть, а Мемфис собирается еще один раз вернуться к своему прошлому, чтобы навсегда покончить с этой омерзительной грязью. Их лица повернуты к будущему, а я пячусь задом наперед, глядя в прошлое, где осталась моя любовь, которая тоже была пропитана минувшими веками, искусством Караваджо и ностальгией по славной истории Европы. Я старею — наверное, в этом все дело. Я закурил еще одну сигарету.

После третьей сигареты я понял, что Мемфис уже не придет. Приемная мать наверняка решила за нее, что меня нельзя больше донимать и что девочке пора спать, либо моя юная знакомая для того и ушла к себе в номер, чтобы больше не появляться. Нет так нет. Все и так хорошо. В ближайшие дни мы с ней наверняка где-нибудь еще столкнемся, и мне еще представится возможность сообщить ей, насколько меня задела ее история. Пойду уже ложиться. Я снял смокинг и занялся ежевечерним ритуалом отхода ко сну.

Выйдя из ванной комнаты, я услышал стук в дверь. Мгновенно надел халат, два раза пшикнул на него одеколоном «Россо ди Искья», освежил щеки легким лосьоном с морской солью и открыл дверь.

— Окей, — сказала Мемфис, — ты уже разделся. Отлично. А я принесла заявление.

— Надеюсь, ты простишь мне мое крайне неуместное облачение, — произнес я. — Я уже решил, что ты не придешь, и собрался ложиться. Но заходи, милости прошу! Добро пожаловать! Позволь на минутку покинуть тебя, чтобы одеться подобающим образом. Что это у тебя в руке?

Мемфис протянула мне лист бумаги.

— Только не прикидывайся, будто видишь такое в первый раз, — строго проговорила она, — потому что я все равно не поверю.

— Я правда совершенно не понимаю, что это.

— Это заявление.

— Какое еще заявление?

— Как вы это тут, в Европе, называете? Договор. Контракт. Ты правда такой глупый или я должна посочувствовать тебе по другой причине? Смотри. Ничего особенного. Все стандартно. Здесь сверху заявление о том, что я совершеннолетняя. Правда это или нет — неважно. Для тебя главное, что это написано черным по белому. А дальше стандартный список того, на что я даю добровольное согласие. Я поставила крестики везде, кроме анального секса. А дальше дата и подпись. Моя обычная подпись, не бойся. Так что на, этот документ для тебя. Спрячь его хорошенько. В наше время надо быть как можно осторожнее, но это твое юридическое прикрытие. Может быть, сначала выпьем?

— Все, кроме анального секса, — прочитал я вслух, в изумлении пробегая глазами список.

— Тебя это огорчает? — спросила Мемфис.

— Нет, ни капли.

— Тогда почему ты так озадачен?

— Столь романтическим поворотом событий ты застала меня врасплох.

— Я абсолютно уверена, что у такого мужчины, как ты, хранится несколько десятков таких же заявлений.

— Нет, Мемфис, честное слово, тебе принадлежит честь быть первой в моей жизни, кто дарует мне такое соглашение. Но хотя я очень польщен и благодарен за твою более чем великодушную оферту, ибо все, кроме анального секса, — это поистине широкий жест, но боюсь, что здесь какое-то недоразумение.

— Почему? — спросила Мемфис. — Ты не хочешь заняться со мной сексом?

— Прости, Мемфис, мое сердце обливается кровью, но я вынужден отказаться от этой изысканной привилегии.

— Бред какой-то, — удивилась Мемфис. — Ни разу в жизни такого не встречала.

— Прости, Мемфис.

— Знаешь, Илья, я тебя не понимаю. Ты подкатываешь ко мне с первого дня, как мы встретились. Ты же тогда заявил — помнишь? — что я заставляю примириться с прошлым, озаряю сиянием настоящее и наполняю верой в блистательное будущее. Этим же все, считай, так прямо и сказано, особенно насчет будущего, тут уж можно и не подмигивать, и не толкать никого в бок. И еще ты заявил, что ради моего общества готов на все. Послушай, это я чокнулась или ты валяешь дурака? Да и сегодня, уже после ужина, ты называл меня очаровательной и великолепной и рассуждал о чести приветствовать меня у себя номере. Ну вот, я пришла.

— Боюсь, — робко возразил я, — что ты приняла за флирт мои жалкие попытки быть учтивым. Я старался быть галантным, не имея никаких нечестивых намерений.

— Долбаный европеец, — ответила Мемфис. — То есть на самом деле ты все врал. И вовсе не считаешь, что я могу вызвать желание со мной потрахаться.

— Хотя я сам и не стал бы употреблять этот глагол, но позволь возразить против твоего чересчур поспешного заключения, будто я так не считаю.

— Ты можешь раз в жизни разговаривать нормально?

— Прости, ты права. Послушай, Мемфис. Вот что я имел в виду. Ты красивая. Ты мне очень нравишься. К тому же ты мне симпатична как человек: ты умная, смелая и сильная. Я тобой восхищаюсь и очень рад, что мы познакомились. Но о сексе между нами не может быть и речи.

— Почему? У тебя есть другая женщина?

— У меня была другая женщина.

— Ну и что?

— Она все еще занимает все мои мысли, скажем так.

— Окей, — кивнула Мемфис. — Понятно.

Неторопливым, но уверенным движением она расстегнула молнию на флисовом кардигане ее будущего колледжа. Под ним не оказалось бюстгальтера, но тем ошеломительнее был ее бюст.

— Ты слишком уж много думаешь своей европейской головой.

Она поцеловала меня в губы, и одновременно ее рука сама собой скользнула за кулисы моего халата, чтобы подготовить исполнителя главной роли к выходу на сцену. Это бархатное прикосновение погасило свет в зрительном зале внутри моей головы. Но я, честное слово, все еще хотел избежать этого непристойного спектакля, в котором объявившая себя совершеннолетней девочка-тинейджер в бесстыжей мини-юбочке старалась возбудить меня опытной рукой и огромным, точно два пузыря из бабл-гама, бюстом, будто я — первый попавшийся грязный и похотливый старик, сотни раз предававшийся во время мастурбации подобным фантазиям. Но с некоторым, правда неуклонно угасающим, раздражением я заметил, что мой член не разделяет моего протеста.

— Какая сексуальная штука — халат, — прошептала Мемфис мне на ухо. — И очень удобно.

Опытным движением она раздвинула занавес, и главный подлец разыгрываемой комедии появился на сцене. Но теперь-то ты не встанешь на колени и не будешь, как старлетка, сосать мой набухший член, подумал я, но именно этим она и занялась. «Оральный секс» был отмечен в ее списке крестиком, и я не должен об этом забывать. Пока она демонстрировала свои навыки, словно проходила кастинг на роль в сериале, я, как всемогущий кинопродюсер, стоял в моем распахнутом халате во весь рост и против своей воли получал все большее удовольствие.

Когда у меня появились веские основания опасаться, что следующим кадром станет слишком банальная картинка семяизвержения на молодое свежее личико, она встала и задумчиво посмотрела на меня, пожевывая резинку. Оказывается, она не удосужилась приклеить ее к столешнице перед началом своего орального перформанса. Сделать минет старику было для нее меньшим нарушением привычного уклада, чем съесть суп из бычьих хвостов. Интересно, не приобрел ли мой член вкус ее жвачки. Я задумался о том, можно ли это каким-то образом проверить. Тем временем она скинула флисовый кардиган и начала снимать из-под мини-юбки трусы, демонстративно медленно скатывая их по всей длине своих длинных ног. Порнотуфли с порномехом остались у нее на ногах.

Пока она стояла передо мной с моей сногсшибательной эрекцией точно гламурная фотография, несомненно, взрослой девушки, я разрывался между двумя противоположными мыслями. С одной стороны, уже давно пора было прервать этот фарс; с другой стороны, пожалуй, стоило бы проявить и мне какую-то активность, чтобы придать всей сцене видимость взаимности, что могло бы послужить не столько оправданием, сколько смягчающим обстоятельством. Хотя я обязан был бы выбрать первое, в тот момент я оказался более склонен ко второму. Я наклонился вперед и попытался поймать губами сосок на одной из ее гигантских грудей. Но она подала знак, чтобы я и думать не думал что-то выдумать моей думающей по-европейски башкой. Крепко взялась за мое мужское достоинство как за ручку двери и потащила меня за собой в спальню, где, сильно толкнув, бросила навзничь на кровать с балдахином.

И вот я, беспомощный, распростерся на покрывале, а полы халата и остатки моей добропорядочности, подобно сломанным крыльям, лежали по сторонам от моего огромного голого тела с торчащим к небу флагштоком, на котором, можно считать, развевался белый флаг безоговорочной капитуляции. Мемфис, прямо в туфлях, встала надо мной во весь рост, едва не упираясь головой в красный балдахин с золотыми звездами, приподняла юбчонку на сантиметр, показав мне свой выбритый лобок, похожий на лобок у маленькой девочки, и неожиданно серьезно и энергично занялась фингерингом. Всего, наверное, секунд через десять она кончила, все так же стоя надо мной. Это нельзя было назвать настоящим сквиртингом, но на мой толстый волосатый живот действительно упало несколько капель.

— Вот так, — сказала она. — Об этом можно больше не беспокоиться.

Затем согнула колени и медленно села на корточки, рукой направляя мой член во влажное отверстие у себя между ног.

— И ни о чем не думай, — велела она.

И пока я размышлял, о каких именно вещах я не должен думать, наверное, о том, что вот-вот войду в девочку, которая соврала насчет своего возраста и которую насиловали в раннем возрасте, она безжалостно села на меня верхом так, что мой член полностью скрылся внутри нее, и начала необычайно фотогенично меня трахать, прямо в розовых туфлях, купленных для нее приемной матерью в аутлете «Серравалле» и сейчас уверенно стоящих на матрасе рядом с моими беззащитными бедрами, а перед глазами у меня красовались ее круглые-круглые груди, настолько идеальной формы, что казались ненастоящими. Долго я этого уже не мог выдержать.

— Долго я уже не выдержу, — предупредил я.

— Можешь кончить прямо в меня, — разрешила она, — ничего страшного. Или ты предпочитаешь мне на лицо либо между сиськами?

— А ты сама чему отдала бы предпочтение? — спросил я.

— Чтобы ты следовал инстинкту, а не философствовал на ровном месте.

— Ладно, — ответил я. — Прости.

И как раз в этот момент мой инстинкт решил начать незабываемую эякуляцию в детское тело. Она посидела еще некоторое время неподвижно, пока мой член продолжал вздрагивать внутри нее, затем бросила на меня ироничный взгляд и надула из своей жевательной резинки большой пузырь, тут же лопнувший с победоносным щелчком.

— Вот видишь? — сказала она. — Не так это и трудно.

Я проснулся в невообразимое время суток, когда первый, еще сумеречный, свет проник ко мне в номер. Какое-то мгновение я лежал, со стыдом вспоминая недавний эротический сон, но очень скоро обнаружил, что в моих объятиях спит девочка. Оттого что я вздрогнул, она тоже проснулась. Улыбнулась мне сонным личиком. Так, минуточку, вот она тут так мило улыбается своим ротиком для жевания резинки, но если она лишь в метафорическом смысле состоит из той же материи, из какой состоят сны, то это значит, что все случившееся случилось в реальном мире, где события необратимы и имеют последствия. Следующий вопрос: а что это значит?

Первое, о чем я подумал, — это как было бы хорошо отмотать время назад, к «тому моменту, когда она в облегающих коротких шортах заселялась в гранд-отель “Европа”», и как жаль, что там, в фойе, я сразу же не толкнул себя в бок и не подмигнул многозначительно. Второе, о чем я подумал, — это как нехорошо так думать и как я мог, вопреки всем моим речам об этике, культуре и Клио, точно похотливый сатир, позволить себя оседлать первой попавшейся нимфе. Легко рассуждать о высоких принципах и не поддаваться никаким соблазнам, пока соблазнов нет, но при первом же испытании я сбросил мой театральный костюм, в котором изображал благородство, еще быстрее, чем Мемфис сняла трусы. Да, это ее вина, я ничего не делал, но все равно я старый мудак.

Третье, о чем я подумал, — это как я все-таки рад ее письменному заявлению о совершеннолетии, которое она мне так неромантично вручила, прежде чем я неромантично позволил ей продемонстрировать мне, сколь богатый сексуальный опыт она успела приобрести в своем еще нежном возрасте. Я вовсе не думал, что она устроит мне какую-нибудь неприятность, но никогда не знаешь, кто о чем проведает в таком тесном мире, как наш. И четвертое, о чем я подумал, — это кто может оказаться в курсе моего грехопадения.

— Ты опять о чем-то думаешь, да? — спросила Мемфис сонным голосом.

— Зачем ты осталась у меня спать? — спросил я. — Возвращайся в свой номер. Родители наверняка беспокоятся.

— Ты боишься?

— Я не хочу, чтобы у тебя возникли сложности.

— Если это правда, — сказала Мемфис, — то спасибо за заботу. Но не беспокойся. У нас всех троих по отдельной комнате. Раньше завтрака они меня не хватятся. Хотя ты прав. Для тебя будет лучше, если я сейчас уйду.

— Но зачем? — спросил я.

— Зачем мне сейчас уходить?

— Нет, зачем ты сделала то, что ты сделала?

Теперь Мемфис уже совсем проснулась. Зажгла лампочку над кроватью и встала. Только сейчас я заметил, что она полностью, по-настоящему голая. Туфли и юбчонку сняла, наверное, перед тем как лечь спать. Увидев ее стоящей рядом с кроватью без платформы и каблуков, я ужаснулся, до чего она маленькая. Только ее грудь напоминала о том вампе, которым она была сегодня ночью, а в остальном Мемфис выглядела еще более обыкновенной девочкой, чем обычно. Она быстро пошла в гостиную за флисовым кардиганом и трусами.

Я тоже встал. На мне все еще был тот же халат.

Она начала одеваться.

— Это я тебе сделала подарок, — ответила она. — За то, что ты так много думаешь.

— Если ты таким способом наградила меня за мои мысли, то твоя благосклонность, я бы сказал, может вдохновить меня на еще более глубокие раздумья.

Она улыбнулась.

— Теперь, главное, забудь все ваши европейские глупости типа влюбленности. Ты же сам понимаешь. И как европеец ты можешь догадаться, что было бы невежливо, один раз получив подарок, ожидать еще таких же.

— Так что же я должен сделать?

— Можешь меня поблагодарить, но необязательно, — ответила Мемфис. Она уже оделась. — Напиши обо мне. Тогда ты, может быть, лучше поймешь, чему я пыталась тебя научить. Мне будет очень интересно когда-нибудь прочитать в далекой стране на другом континенте, как ты меня изобразишь. Пусть это и будет мне наградой. Только обязательно укажи мое настоящее имя, окей?

Она поцеловала меня в губы, открыла дверь и вышла.

Я смотрел, как она идет по коридору и сворачивает за угол. Закрывая дверь своего номера, я заметил, как в коридоре мелькнул белый призрак, но не исключено, что мне это померещилось.

Я упал на кровать и глубоко вздохнул, как нередко пишут в посредственных романах. Но именно так я себя и чувствовал: персонажем весьма и весьма посредственного романа. Тут я нащупал под собой какой-то твердый комочек. Сразу догадался, что это. Жевательная резинка. Мне стало невероятно смешно. Мало сказать, что это был посредственный роман, это был плохой роман. Лучше постараться уснуть. Если я примерно через час запущу свой моторчик заново, все станет немного лучше. Я выключил свет.

Но сон не шел, как пишут в посредственных и плохих романах. Мне требовался свежий воздух. Наверное, стоило пойти погулять. Снова включив свет, я встал, надел синий смокинг, закрыл за собой дверь номера, спустился по лестнице в фойе и через главный вход выскользнул на улицу. На крыльце вдохнул полной грудью. К счастью, по дороге никто не встретился. Начинало светать. Было свежо. При ближайшем рассмотрении я слишком легко оделся. И зачем я в такой малоэлегантный час надел смокинг? Но мне было лень возвращаться в номер, чтобы переодеться. Я спустился с крыльца и пошел по подъездной аллее.

Прошагав неизвестно сколько времени в полумгле по гравию, охваченный не поддающимися реконструкции мыслями, я достиг дальнего конца аллеи, где начинался парк. Если сейчас, в полумраке, я сойду с тропинки, то у меня будет великолепный шанс заблудиться. В метафорическом смысле это было бы, наверное, самое подходящее, что я мог сделать. Если я вот так заблужусь, это будет лучшей иллюстрацией к моему душевному состоянию. Также с точки зрения интертекстуальности это будет отличный вариант. Хотя я не хотел бы давать нового повода для размышлений о слишком большой разнице в возрасте между мной и Мемфис, следует отметить, что я находился на середине своего жизненного пути. Так что я в точности как Данте мог бы выбрать в качестве проводника Вергилия, который, в свою очередь, шел по следам Гомера, и мои блуждания по сумрачному лесу в середине моего повествования могли бы стать отсылкой к спуску в ад, что не только в географическом, но и в эмоциональном плане являет собой наинижайшую точку в развитии героя, но где он, однако, получает ценные уроки на будущее. Возможно, я принимал желаемое за действительное, полагая, что уже достиг этой низшей точки, а также надеясь вынести из пережитого урок, но я решил все-таки попробовать. Сошел с тропинки и ступил на мягкую почву между деревьями. Procul, o procul este, profani, totoque absistite luco. Tuque invade viam vaginaque eripe ferrum. Nunc animis opus, nunc pectore firmo[27].

Я понял, что подразумевала Мемфис, заявив, что пыталась меня кое-чему научить. Я не воспринял это как высокомерие с ее стороны. Напротив, она была права. Вот что она имела в виду. Я настолько пропитан, настолько изуродован моей европейской культурой, что уже не могу пойти гулять по парку, не задаваясь вопросом, насколько это оправдано литературной традицией. Ее педагогический прием был радикальным и неординарным, но она знала, чего хочет: заставить меня почувствовать, что такое «чувствовать». Даже мой конфликт с собственной совестью вследствие ее сомнительно-приятной шоковой терапии — это чисто умственный конструкт. Мое чувство вины — плод рационального анализа событий на фоне того, что мне было известно о моей юной подруге, так что его едва ли можно назвать чувством. Причина этого чувства — знание, что в подобной ситуации я должен чувствовать себя виноватым. Хотя на самом деле должен был бы чувствовать себя виноватым оттого, что мое чувство вины не есть чувство, — но и это лишь рациональное соображение, а не спонтанное ощущение.

Я все более углублялся в здешние кущи, но заблудиться у меня пока не получалось, так как между деревьями снова показалась дорожка с низеньким ограждением, на котором висела табличка, сообщавшая, что ходить разрешается только по дорожкам. Я перешагнул через ограждение, пересек дорожку, подошел к ограждению с другой стороны дорожки и хотел перешагнуть через него тоже.

Возможно, в этом-то и заключена суть: в запрете сходить с дорожек. Я сделал для себя вывод, что, с одной стороны, должен чувствовать себя виноватым, оттого что совершил поступок, воспринимаемый обществом как нечто неподобающее. Но с другой стороны, ничего плохого в нем нет. Именно так функционирует человеческая цивилизация. Общество формирует само себя с помощью ряда рациональных договоренностей, предписываемых тропинок и оградок, через которые нельзя переступать. Пока я осознаю эти правила, выработанные на основе разума, — а я их осознаю — у меня нет основания чувствовать себя виноватым из-за того, что я не чувствую себя виноватым. Вот теперь я начал замерзать по-настоящему.

Но с культурой то же самое. Культура предлагает тебе проторенные пути. Дает образцы для жизни, и за это мы должны ей быть благодарны. Если в середине своего жизненного пути я в состоянии смятения оказываюсь в лесу, то я знаю, что мне надлежит делать. Пренебрежение культурной традицией или незнание ее превращает тебя в обыкновенного зверя, который просто шастает себе по лесу, сам не зная зачем и без какого-либо плана. Если искусство имеет то общее с яркой жизнью, что оно сознательно избегает проторенных путей, то уже проторенные пути надо сначала хорошенько изучить, иначе будешь без конца на них натыкаться, что и случилось со мной опять в этот самый момент. В этот самый момент я наткнулся даже не на дорожку, а и вовсе на оборудованное место для пикника — с деревянным столом, скамейками и урнами. Пательский прав. Один из признаков Европы — полная одомашненность природы. Меня окружал никакой не сумрачный лес, а снабженная стрелками прогулочная зона, в которой я пытался заблудиться из соображений интертекстуальности и ради метафоры.

Мемфис была права, назвав меня долбаным европейцем. Не только потому, что то отглагольное прилагательное, эвфемизм к которому мы здесь употребляем, благодаря ей стало ко мне полностью применимо, но, главное, потому что именно европейцем я и хочу быть. При виде леса я хочу думать о Гомере, Вергилии и Данте, а не о лесе, потому что культурная традиция придает деревьям некое значение, которое они сами для себя, несмотря на всю их листву, выдумать не могут. Я люблю значения. И хочу, как святой Августин, заблудиться в чаще символов. Истории придают жизни смысл и сами черпают смыслы из других историй. Это терпеливый разговор через века, который никогда не прекратится и содержанием которого является то малое и то великое, что по-настоящему важно. Если я во время секса не забываю обо всем на свете, это не значит, что я не даю волю чувствам и сдерживаю свой инстинкт вследствие собственной ущербности, но это значит, что я прислушиваюсь к эху моих чувств в колодце веков и все, что делаю, делаю с оглядкой на культурные традиции, ибо без такой оглядки что угодно становится плоским, пошлым и бессмысленным.

Клио это понимает. Клио такая же, как я. Она носит имя музы, дочери Мнемозины, богини памяти, с этого между нами все и началось. Наш роман, наша любовь всегда сопровождались шелестом исторических коннотаций. Мы могли гулять по прошлому рука об руку. Если бы она сейчас была со мной, в этом промозглом лесу, мы бы вместе с помощью культурной традиции и собственной фантазии превратили нашу прогулку в грандиозное приключение.

Я дрожал от холода. Мне очень не хватало Клио. Да, знаю, это грустная классика жанра. Мужчина трахнул молодую глупышку и теперь ходит и ноет, что, мол, так любит свою женщину. Но ведь Клио уже больше не моя женщина. В том-то и дело — но это мы уже знаем. Театральная беготня по парку ничего мне не давала. Мысли мои все равно вращались по кругу. Может быть, уже хватит изображать, будто я заблудился. Мне захотелось вернуться в отель. Но куда подевались тропинки с указателями как раз тогда, когда они нужны? Черт. Я зацепился смокингом за ветку. Наверняка теперь дыра на спине, елки-палки. Дрянной тут у них лес, вот и все.

Если бы Клио была сейчас здесь, то ни в какие грандиозные приключения она бы вместе со мной не пустилась. Она бы, не говоря ни слова, ушла от меня навсегда, не столько от ревности, сколько потому, что в ее глазах я поступил недостойно. И мне было бы уже не оправдаться никогда в жизни. Я как последний мудак поддался на то, чтобы заняться сексом с маленькой шлюшкой, надувающей пузыри из жвачки, хотя знал, что ее когда-то раньше насиловал отец и что она соврала мне насчет своего возраста, а значит, я мудак. Так просто мне это с рук не сойдет. Я заслуживаю лишения всех дворянских титулов. И на апелляцию подавать некуда. Я оказался не таким мужчиной, каким Клио меня считала, я оказался таким же козлом, как все мужики, и потому больше не могу быть с ней. Но я и так уже не с ней. На глаза навернулись слезы, но это, конечно, от холода.

В те дни, когда я изо всех сил работал жителем Венеции в том смысле, что, как любой другой турист из приезжающих сюда миллионов, полный рабочий день сердился на всех остальных туристов с той разницей, что они через несколько дней уезжали, а я — нет, мне пришел срочный мейл от Марко-голландца. Я выразился не совсем аккуратно. Мне пришел мейл от Марко, помеченный отправителем как «срочный».

После нашей достопамятной экскурсии в Гитхорн мы с ним регулярно общались по электронной почте; точнее сказать, он пару раз в неделю присылал мне сообщения, и я на них изредка отвечал, так что из всех определений, которые я мог бы применить к нашей корреспонденции, слово «срочная» было самым неподходящим. Он отправлял мне газетные публикации, статьи и обзоры, которые, по его мнению, могли бы иметь отношение к нашему проекту, если подойти к теме максимально широко. И еще он время от времени писал мне мейлы, содержавшие его собственную, сугубо личную интерпретацию моих романов и стихов, не столько имевшую отношение к моим романам и стихам, сколько призванную показать, что у него как моего собрата по художественному цеху на ряд вещей есть оригинальная точка зрения.

Стиль его работы также никак не увязывался с мыслью о «срочности». То, что он делал акцент на художественном процессе, а не на возможном получении результатов, до сих пор приводило только к потере времени. Во всем его облике не было ни малейшей нотки поспешности. Он имел обыкновение смотреть вокруг с безразличным выражением, затем задумчиво устремлять взор вдаль — это стало его профессией. Он приучил себя к неторопливости движений, которая, по его мнению, должна была отражать мысли, достойные выделения субсидии. Если движителем его художественной деятельности и правда была срочность, то скрывал он это идеально.

Итак, срочный мейл был чем-то новеньким. Я предположил, что речь в нем идет о субсидии. Если запрос отклонен, то это, с одной стороны, могло бы объяснить тревожную пометку «срочно», но, с другой стороны, по сути, не подразумевало бы никакой срочности, ибо означало бы, что изменений ноль и у нас по-прежнему в руках нет ничего, кроме смутного плана. А вот новость о выделении субсидии была бы по-настоящему срочной, ведь в этом случае нам рано или поздно пришлось бы перейти к конкретике, но мейл со столь неожиданной новостью он, скорее всего, снабдил бы не угрожающей пометкой, а смайликами и картинками праздничных колпачков и бокалов шампанского. Так что я сгорал от любопытства.

Но я ошибся. Насчет субсидии новостей пока не было. Случилось кое-что другое, что для нашего проекта было, к его огорчению, большой неприятностью, но, по его убеждению, не должно было выбить нас из колеи. Однако что именно произошло, он предпочел бы не сообщать по электронной почте. Марко предлагал приехать в Венецию, чтобы рассказать мне лично.

Меня это не слишком обрадовало, и я решил ему позвонить. После недолгих уговоров он согласился, что телефонный разговор — это достаточно личная форма общения. Оказывается, у него возник тяжелый конфликт с Теофилем Зоффом. Чтобы меня успокоить, он счел своим долгом подчеркнуть, что дело исключительно в несовпадении их художественных воззрений, а личные мотивы ни при чем. Честно сказать, я и не знал, что в связи с нашим фильмом вообще обсуждались вопросы художественных воззрений, но промолчал, а он не хотел углубляться в суть их расхождения во мнениях, чтобы не поступать некрасиво по отношению к Теофилю. Короче говоря, по здравом размышлении они решили, что для обоих будет лучше, если их пути разойдутся, а именно: Марко исключит Теофиля из состава съемочной группы.

Меня удивили его слова. Я первый раз за все время заметил в Марко-голландце признаки дееспособности. Мне захотелось его с этим поздравить, но я предпочел промолчать; вместо этого сказал, что понимаю его и он как режиссер должен брать на себя ответственность. То, что впредь нам придется обходиться без подсчета бегемотов, не казалось мне большой потерей для фильма, если мы, вопреки всему, его все-таки снимем, но я и этого не стал говорить, лишь произнес фразу о том, что целиком и полностью верю в нашу команду и без Теофиля.

Через два дня после телефонного разговора Марко прислал длинный мейл, в котором пространно благодарил меня за конструктивную реакцию на его рассказ о произошедшей неприятности, все еще вызывавшей у него угрызения совести, а также сообщал, что мои слова оказались для него важной поддержкой и вдохновили на то, чтобы вновь приняться за наш проект с удвоенной энергией. Поскольку до получения субсидии у нас все еще не было денег для дальних путешествий, ему в голову пришла умная мысль: все же произвести исследование важнейшего объекта рядом с домом, под коим он подразумевал, как я догадался, Амстердам. Я бы посоветовал обследовать Венецию, но он явно имел в виду объект рядом с его домом, а не рядом с моим домом. Впрочем, Амстердам — это Северная Венеция. Как, вообще-то, и Гитхорн. Чтобы не только детально описать проблему массового туризма в Амстердаме, но и обсудить возможные способы ее решения, он просил меня взять интервью у сотрудника муниципалитета, ответственного за городской маркетинг. Поскольку наш телефонный разговор был таким воодушевляющим, Марко позволил себе сразу же договориться с ним о встрече. Смогу ли я приехать в Амстердам на следующей неделе? Кстати, этот сотрудник — мой поклонник. Он три раза прочитал роман La Superba и подарил по экземпляру всем коллегам в отделе внешних коммуникаций.

Мне не хотелось ехать в Амстердам. В Венеции дни моей жизни, наполненные восхищением, мелкими горестями и любовью к Клио, легко складывались в ожерелье веселой кипучей жизни; прямолинейная Голландия ушла на периферию сознания, так что поездка на север стала бы ударом по тому гипнотическому состоянию, в которое я впал по своей воле среди палаццо и каналов с их медленными водами.

Хотя съездить в Нидерланды было бы, пожалуй, неплохо. Я мог бы заодно встретиться с моим издателем Петером Нейссеном, с которым мне уже давно надо было поговорить об идее параллельно со съемками фильма написать роман о туризме. Точнее, это была идея Клио, но мне она начинала нравиться все больше и больше. Даже если из фильма ничего не получится, я хотел бы написать такую книгу, пусть мне и придется провести подготовительное исследование на собственные деньги. А вдруг какую-то роль здесь может сыграть мой издатель?

Решающим аргументом в пользу поездки в Амстердам стало то с виду банальное и второстепенное обстоятельство, что в этом году я мало летал на самолете, а чтобы авиакомпания «Алиталия» продлила мне золотую карту «Фреччиа Алата» на следующий год, мне требовалось совершить шестьдесят полетов или набрать пятьдесят тысяч воздушных миль. Ну а перелет Венеция — Амстердам через Рим и обратно будет зачтен сразу за четыре квалификационных полета.

Я позвонил своему менеджеру в Нидерландах и попросил договориться о встрече с издателем. Менеджер умудрился в последний момент записать меня на участие в дебатах о глобализации в культурном центре «Де Бали», так что мои четыре квалификационных полета мне будут еще и оплачены.

Я был рад снова увидеть Петера. Как у нас было заведено, мы пошли в китайский ресторан на улице Вармусстрат. В сфере кулинарии единственное, чего мне иногда не хватало в Италии, — это восточной кухни. Вообще-то восточные рестораны там тоже есть, но их меню трусливо подогнано под вкус итальянцев. А когда мне хочется насладиться китайской кухней, это должна быть самая настоящая китайская кухня, то есть приспособленная к вкусу голландцев.

Мою идею насчет новой книги Петер встретил взрывом профессионального энтузиазма; правда, я заметил, что этот взрыв был оформлен чуть менее ослепительно, чем обычно. Я спросил, вызывает ли у него такая тема, как туризм, какие-то сомнения. Услышав мое предположение, он бурно возмутился. Наоборот, Петер лично был абсолютно убежден, что это гениальнейшая тема всех времен и народов и мои умелые руки наверняка смогут слепить из нее вещицу остроумную и даже глубокомысленную, но вот что касается читателей, он побаивается: возможно, читателям она будет не очень-то близка. То есть это не совсем точная формулировка. Правильнее сказать так: читателям она может оказаться слишком близка, чтобы они позволили себя убедить в необходимости купить такую книгу. Достаточно оглянуться вокруг, сказал Петер. Знаю ли я, что уже и в Амстердаме ситуация с туризмом вот-вот выйдет из-под контроля, что амстердамцы, еще не сбежавшие из города, уже очумели от туристов. Улица Вармусстрат, на которой мы сейчас так славно ужинаем, служит границей района красных фонарей, это и есть плацдарм для туризма самого низкого пошиба, ведущего к тому, что народ писает в каналы и блюет в подворотнях. Знаком ли мне феномен «пивной на колесах»? Или кондитерских с «нутеллой»? В пятницу вечером пьяные англичане прямо после работы прилетают сюда «Райанэйром» и в понедельник утром тем же «Райанэйром» улетают обратно, а между этими полетами даже не видят смысла снимать номер в гостинице. Знаю ли я о тех широко обсуждаемых неудобствах, которые доставляет горожанам деятельность Airbnb? О росте цен на недвижимость? О том, как обезлюдел центр и что душа города выставлена на продажу? Петер объяснил мне, что вовсе не думает, будто меня читают только в Амстердаме, но боится, что для амстердамцев данная проблематика настолько тесно связана с повседневной невыносимостью бытия, что им не захочется читать о том же самом еще и в книге. Единственный шанс — это написать очень смешную книгу, а она будет смешной, он уверен, и потому, несмотря на свои сомнения, все-таки считает предложенную тему великолепной.

Я кивнул. Вот потому-то Петер Нейссен — такой хороший издатель. Он безошибочно умеет найти уязвимое место. Книга ни в коем случае не должна быть смешной. Сатирические очерки о типах туристов, которые я когда-то раньше показывал Петеру и которые потом были напечатаны, с забавными иллюстрациями, как юмористические колонки в журнале «Фрей Недерланд», — не лучшая исходная точка, и Петер напрасно ожидал некоего продолжения. В мои планы никогда не входило написать нечто легковесное по теме, которая людей либо раздражает, либо смешит. В предполагаемом документальном фильме такой ракурс тоже едва ли будет интересен.

— Знаешь, Петер, я совершенно не хочу писать книгу о туризме. Спасибо, что ты вынуждаешь меня объяснить это четко и ясно. Туристы — всего лишь признак чего-то более масштабного и серьезного, подобно тому как гости на похоронах — признак, что кто-то умер. Это я и хочу исследовать в книге. Речь в ней пойдет о Европе, о европейской идентичности, запутавшейся в собственном прошлом точно в сетях, и о торговле этим прошлым на международном рынке в эпоху глобализации за неимением убедительных альтернатив. Моя книга должна стать объяснением любви к Европе, к той Европе, какой она когда-то была и которая из-за своего прошлого в наши дни подвергается последнему и окончательному варварскому нашествию. Это будет грустная книга о конце целой культуры.

— Что-то вроде «Волшебной горы» двадцать первого века, — сказал Петер.

— Хорошо, что ты ставишь планку так высоко.

— Нам требуется название.

— У меня еще нет названия.

— Тогда рабочее название.

— «Похороны Европы».

— Освальд Шпенглер.

— То-то и оно, — сказал я. — Потому-то это название неудачное. Я бы не хотел ассоциироваться со шпенглеровским консерватизмом. Для культуры, запутавшейся в своем прошлом, ностальгия по прежним ценностям — не лекарство, а болезнь.

— Но в качестве рабочего названия пока сгодится.

— У тебя есть какие-нибудь другие предложения, Петер?

— Боюсь что-то говорить. Ты сам знаешь лучше всех, с какой стороны подойти к такому амбициозному проекту. С моей стороны было бы нескромно, если бы я начал тебе советовать сделать то-то и то-то: книга должна носить личный характер.

— Что ты имеешь в виду, Петер?

— Любовь в эпоху массового туризма — вот что я имею в виду. В книге должно говориться о вас с Клио, о филологе-античнике и об искусствоведке, о двух героях, живущих в Венеции и подсевших на прошлое, которые на личном уровне ощущают эту абстрактную, философски окрашенную беду Европы как Абендланда.

Да, Петер, ты, как всегда, совершенно прав, но я не могу это сделать из-за данного на площади Сан-Марко обещания, что начну писать о Клио только тогда, когда перестану с ней общаться, то есть, надеюсь, никогда. Сейчас не буду тебе объяснять. Что-нибудь придумаю. Придумывать — моя профессия.

— «Любовь в эпоху массового туризма», — сказал я. — Такое рабочее название еще лучше.

— Тогда его и возьмем. Когда ты собираешься сдать мне рукопись? Если на следующей неделе пришлешь описаньице твоего замысла для включения в темплан, то я сразу закажу художнику обложку. О размере аванса договоримся с твоим менеджером.

На следующий день я рассказал Марко-голландцу о моей встрече с Петером. Он надолго задумался и потом произнес:

— Самая опасная шкурка от банана — это поверхностность. Это касается и твоей книги, и нашего фильма. Туризм — явление, характернейшей чертой которого как раз и является поверхностность, из-за чего возникает соблазн рассматривать данное явление тоже поверхностно. В результате может получиться буффонада в духе шкурки от банана. Но мы должны обращаться с нашей темой столь же осторожно, «как обращаемся с убийцей среди нас». Какой поэт это сказал?

Марко был прав. Я сам не смог бы сформулировать лучше.

— Цитата из Ханса Лодейзена, — ответил я. — Твоя ссора с Теофилем Зоффом тоже связана с этой мыслью?

— Нет. Мы разошлись во мнениях о том, какая степень понятности будет оптимальна для нашего проекта. Несколько лет назад ты написал хорошее эссе на эту тему.

— Там речь шла о поэзии, — уточнил я.

— Вот именно, — не смутился он. — Теофиль — поэт. Он силен именно в создании таинственной атмосферы. Но мы стремимся к ясности. Мы хотим рассказать историю. А это подразумевает некоторые обязательства по отношению к целевой аудитории. Мы не можем позволить себе роскошь полагаться на суггестивный дар дилетанта-одиночки.

— Что с тобой сегодня случилось, Марко? Может, какую-нибудь таблеточку принял?

— В каком смысле?

— Ты сегодня что ни скажешь — все в точку.

— Я много размышлял в последнее время.

Мы шли по улице Калверстрат на площадь Дам. Встретились за несколько часов до интервью с чиновником, отвечавшим за городской маркетинг, потому что Марко решил предварительно показать мне самую туристическую часть города. По его мнению, центр в последнее время сильно изменился. Я давно не был в Амстердаме, и ему хотелось выяснить, какие изменения особенно бросятся мне в глаза.

Первое, что я заметил из нового, — это уйма народа на улицах. Раньше было вполне возможно вопреки всем правилам проехать по пешеходной зоне на велосипеде, громко звеня в звонок, а теперь амстердамцы лишены этой маленькой радости. Сейчас даже велосипедные дорожки запружены туристами и для велосипедистов почти недоступны.

И еще мне сразу бросилось в глаза, что в центре изменился характер магазинов. Как и следовало ожидать, те живописные специализированные лавочки, которые я помнил с прошлых лет, не выдержали выросшей до астрономического уровня арендной платы, выдаиваемой из города. Я увидел множество магазинов одежды, при ближайшем рассмотрении вовсе не предназначенных для того, чтобы покупатели в них заходили, выбирали что-то из широкого и разнообразного ассортимента, а при желании еще и покупали выбранное; эти магазины были, по сути, не более чем витринами нескольких эксклюзивных фирм, этакими инстаграм-аккаунтами из кирпича и стекла, расставленными на стратегических точках многолюдных маршрутов.

Кроме того, я обратил внимание на сырные магазины. Теперь они были старательно оформлены под настоящие сырные лавки. Готические надписи и изобилие неполированного дерева излучали исконно голландскую аутентичность и дух кустарного промысла. Но ни одному амстердамцу и в голову не придет зайти в такой магазин купить себе к завтраку немного сыра средней выдержки или бри с камамбером, потому что здесь ничего подобного не продается. Здешний ассортимент включает крайне ограниченный набор упакованных в вакуум для провоза в самолете головок голландского сыра типа «Эдаммер» или «Старый Амстердам», причем по завышенной цене, досочки для сыра из делфтского фаянса с изображением мельниц и сырорезки, представляющие собой самое экзотическое и загадочное для иностранцев явление в нашей домашней утвари. В некоторых магазинах я обнаружил даже отдел с луковицами тюльпанов в разноцветной подарочной упаковке.

Я попросил Марко показать мне одно из печально известных заведений с банками шоколадной пасты «нутелла» в витрине. Далеко идти не пришлось. Улица Дамстрат. В голове не укладывается. То, что какой-то отчаявшийся менеджер прочитал в книге «Помоги себе сам» о важности нестандартного мышления и в один отнюдь не прекрасный день решил уставить свою лавочку банками ореховой пасты, кажется скорее эпизодом из неправдоподобного юмористического романа, чем реально существующей концепцией розничной торговли, но что «нутелла» оказалась настолько востребованным продуктом и в самой многолюдной пешеходной зоне центра Амстердама были открыты десятки подобных кондитерских — это далеко превосходит мои мыслительные способности, то есть, попросту говоря, мне такого не понять.

— Никто ничего не понимает, — сказал Марко. — Началось это в 2012 году, когда кондитерские, специализирующиеся на мороженом и вафлях, вдруг додумались выставлять у себя на витринах пятикилограммовые банки шоколадной пасты, а вскоре «нутелла» завоевала весь город.

— Подобно тому, как Римскую империю в пятом веке нашей эры, незадолго до ее падения, начали сотрясать необъяснимые и зловещие знамения.

Не успел я закончить фразу, как увидел еще более зловещие знамения, чем те, о которых римские историки писали дрожащей рукой в своих анналах. Оно было выставлено на витрине кондитерской как образец гастрономических шедевров, подаваемых внутри. Сейчас, когда я воскрешаю в памяти это чудовищное видение, произведшее на меня неизгладимое впечатление, мне снова приходится бороться с тошнотой, чтобы его описать. В витрине лежала так называемая коно-пицца, то есть блин из теста для пиццы, который свернули в конус, наполнили картошкой фри и полили «нутеллой», а на «нутеллу» прилепили разноцветные драже М&М’s. Вся конструкция была укреплена сахарной глазурью и увенчана взбитыми сливками, на которых лежал жареный во фритюре донатс, покрытый шоколадом и украшенный разноцветной посыпкой.

— Не смотри на меня вопросительно, — сказал Марко. — Я тоже не понимаю.

— Единственное объяснение, которое я могу придумать, — ответил я, — заключается в том, что мир стал инфантильным. Такой рожок — осуществление детских фантазий. Но предназначен он явно не для детей. Для детей он слишком большой, слишком жирный: детским ротиком от него не откусить — и выставлен в витрине слишком высоко, на уровне глаз взрослых клиентов. Так что предназначен он для взрослых туристов, которых охватит чувство праздника, оттого что им дают возможность ни о чем не думать и впасть в детство.

— Так ты считаешь, что дело тут в ностальгии по детству? — подытожил Марко. — Интересная гипотеза!

— Не совсем так, — возразил я. — По-моему, тут не столько ностальгия по навеки утраченной юности, сколько судорожная попытка продлить эту юность. Люди отказываются взрослеть. Это заметно по всему. Александр Македонский в тридцать лет уже завоевал мир. Иисус Христос спас человечество, когда был немногим старше. А в наше время, если человеку их возраста приходится всего-навсего взять ипотеку, то он вечером после визита в банк идет в кафе и, потягивая через цветную соломинку свой лонгдринк, оправдывается перед друзьями за то, что занят такими взрослыми делами. Но пусть друзья не верят ему на слово: его взрослость — лишь временная ироническая маскировка. В гедоническом эльдорадо вечной молодости от чувства ответственности отмахиваются как от чего-то взрослого и скучного. Вследствие охватившего мир представления об облигаторности развлечений, согласно которому человеческую жизнь можно считать удавшейся лишь в том случае, если она растрачена на глупые забавы, и вследствие религиозного культа молодости инфантильное поведение стало нормой.

— И туризм тоже связан с данным явлением?

— Разумеется. Подобно тому как в прежние времена дети во время летних каникул могли вести себя более по-детски, чем обычно, так и теперь для многих людей отпуск — это время, когда они отключают тормоза и развлекаются напропалую во всемирном Диснейленде. В наших и без того инфантильных ближних отпуск высвобождает запрятанного у них внутри ребенка. Поэтому-то туристы и клюют на такое чудовищное произведение из запретных сладостей их детства.

— Здорово ты по поводу всего лишь рожка с «нутеллой» вот так взял и проанализировал общемировые тенденции, — воскликнул Марко. — Жаль, что у меня нет с собой камеры.

— Да, — ответил я, — жаль, что у тебя нет с собой камеры. Так что мне снова придется все это написать в моей книге. Как обычно.

— Нам пора, — сказал Марко. — Чиновник нас ждет.

— Скажи-ка еще разок, как его зовут? Не могу запомнить.

— Ван Тиггелен. Чалко ван Тиггелен.

— А с Марко-итальянцем и Гретой мы встретимся прямо там?

— Мой тезка прийти не сможет. Он занят съемками фильма о корейских шаманах. А Грета предпочитает на данной стадии уделить главное внимание поискам субсидии. Считаю, что это разумно.

— Я тоже так считаю.

— По сути дела, проблема с «нутеллой» сводится к тому, что у нас нет рычагов воздействия на хозяев этих кондитерских, — сказал Ван Тиггелен, — и даже если бы появилось желание что-то изменить, не забывайте: они приносят огромный доход. Наверное, не помешает вспомнить предысторию вопроса. Все началось в легендарном 2009 году, когда на грани закрытия оказалось всеми любимое кафе-мороженое «Монте Пельмо» на Второй Аньелирсдварсстрат, оттого что у владельца, как выяснилось, не было полноценной лицензии предприятия общественного питания. В результате последовавших выступлений, инициированных либералами, против «оказёнивания» Амстердама, как в те годы называли соблюдение установленных городскими властями правил, муниципалитет решил рассматривать все кафе-мороженое как учреждения розничной торговли, так что они получили возможность обходиться без лицензии предприятия общественного питания, которую очень трудно получить. С тех пор такие кафе и кондитерские имеют право продавать продукты питания при условии, что эти продукты они не изготавливают сами, а также не открывают при заведении летнюю веранду и т. п., то есть не ведут себя как полноправное предприятие общественного питания. Так и возникла лазейка, которой немедленно воспользовались все те, у кого на витрине сегодня стоят банки «нутеллы». Это раз.

Пункт два. Позвольте и мне задать вам вопрос: а что вы хотели бы видеть на месте этих столь ненавистных вам дворцов для сладкоежек? Старую добрую продуктовую лавку? Или мастерскую сапожника-ремесленника? Или книжный магазин, специализирующийся на поэзии? Вы совершенно правы. Я с вами полностью солидарен! Единственно — я не знаю, как хозяева вышеперечисленных малых предприятий смогут платить ежемесячную арендную плату в десятки тысяч евро. На размер арендной платы я как представитель муниципалитета никак не могу повлиять, ибо речь идет о недвижимости, находящейся в частной собственности. Если бы я от имени государства попытался вмешаться в тарифы, по которым вы сдаете свои площади, вы бы тоже не были рады. Если арендодатель и арендатор договорились между собой, что в этих помещениях будут продавать бутерброды с «нутеллой», муниципалитет не имеет никаких рычагов, чтобы этому воспрепятствовать. Нравится нам это или нет, мы живем в условиях рыночной экономики, которая, увы, не запрещает частное предпринимательство. А я как представитель власти стою со связанными руками и смотрю на происходящее, а порой от меня ждут, что я буду хлопать в ладоши этими же связанными руками, потому что у меня на глазах создаются рабочие места.

В качестве крайнего средства я мог бы применить на практике так называемое постановление об обратном клапане, согласно которому муниципалитет имеет право отказывать в выдаче разрешения на открытие новых заведений, аналогичных уже имеющимся, но до этого дело еще не дошло. К тому же никто не может быть уверен, что это поможет. Думаю, жителям Амстердама не остается ничего другого, кроме как научиться жить в своем городе в условиях изменившейся экономической реальности. Ждать, что на улицу, по которой ежедневно проходят десять тысяч туристов, вернется привычный с детства продуктовый магазинчик, — не что иное, как иллюзия.

Тут мы подходим к вопросу о сдаче комнат приезжим. Если в случае «нутеллы» можно прийти к выводу, что это дело вкуса, так как людям, не признающим это лакомство, причиняются уж не такие большие неудобства, то сдача частных квартир через Airbnb порождает серьезную проблему, волнующую как жителей, так и городские власти. Те неудобства, которые создают для всех соседей клиенты Airbnb, просто неприемлемы — об этом и спорить нечего. Если круглый год, днем и ночью, в урочное и неурочное время в дом ваших соседей заселяются, а потом оттуда выселяются толпы развеселых туристов, которые ни с чем не считаются, кроме собственного комфорта, и колесики их чемоданов стучат по ступенькам, то для вас это скоро станет серьезной головной болью. К тому же это приводит к такому осложнению, как непомерный рост цен на недвижимость. Если обыкновенный дом в старом городе может приносить сказочный доход, то ловкие ребята не упустят шанса, а в результате тем, кто хочет просто жить в своей квартире в центре, это оказывается не по карману. В итоге все больше амстердамцев, пока еще обитающих в центре, решают выгодно продать свои дома, чтобы получить с паршивой овцы хоть шерсти клок, суют вырученные деньги в карман и говорят городу с его шумом и гамом «до свиданья». После чего соответствующий дом навеки переходит в руки туристического бизнеса и становится уже недоступен для жилья. Жителей в центре почти не остается. Впрочем, вы сам живете в Венеции и все знаете.

Сдача жилья через Airbnb ведет также к нечестной конкуренции между частниками и гостиницами. Возможно, вы скажете, что нас это не должно волновать, но позвольте вам возразить. От гостиниц мы требуем соблюдения тысячи правил и приобретения уймы лицензий: по пожарной безопасности, санитарным нормам и прочее, и прочее, причем делаем это не из садизма, не для того, чтобы затруднить отельерам жизнь. Все эти правила имеют под собой веские основания и в конечном счете служат для защиты интересов потребителей и окружающих жителей. Сдача жилья частниками не регламентирована подобными правилами и потому оказывается дешевле. Можно сравнить с тем, как если бы вы объявили, что хотите конкурировать с больницами, оперируя больных у себя в задней комнате, где вам не докучают надзорные инстанции с их строгими требованиями, из-за которых пребывание в больнице как раз и стоит больших денег. Оперировать вне больницы запрещено, и вы согласитесь, что это оправданно.

Нам говорят, что мы недостаточно гибки и не хотим приспосабливаться к новой, так называемой шеринговой, экономике, следующей принципу «сосед — соседу», когда спрос и предложения уравновешивают друг друга без посредничества регулирующих инстанций, экономике нового мира, будущего. Мы все это называем техническим термином «чушь собачья». Старая экономика и без того сложна, а тут к ней добавляется еще и новая. Суть старой экономики можно вкратце сформулировать так: это игра, ставящая целью продать как можно более дешевый продукт за максимально высокую цену. Здесь важно уметь минимизировать расходы на качество и безопасность, а цену поддерживать на самом высоком уровне. Функция городских властей как контролирующей инстанции — сглаживать острые углы, предъявляя минимальные требования к качеству и безопасности. В новой экономике игра та же самая, а вот судья на поле отменен. И клиент имеет дело напрямую с ковбоями. Вот именно это и происходит теперь в нашем городе.

Сама по себе идея Airbnb прекрасна, ибо кредо, лежащее в ее основе, таково: любой трудолюбивый гражданин может заработать дополнительную денежку, сдав пустую комнатку у себя на чердаке на несколько дней любознательному туристу, — но ведь так это не работает. Скромные масштабы шеринговой экономики, провозглашаемые платформой Airbnb, — полная фикция. Деньги зарабатывают вовсе не честные граждане, у которых есть лишняя комнатка. По нашим оценкам, почти две трети адресов, сдаваемых через Airbnb, находятся в руках людей, имеющих по несколько квартир. На самом деле деньги зарабатывают махинаторы в области недвижимости и сама платформа Airbnb.

Не за горами то время, когда неизбежно реализуется следующий сценарий: горожане превратятся в персонал, проживающий в новых районах и обслуживающий туристов в центре. Так обстоит дело уже во многих городах Европы. Флоренция и Венеция — яркие тому примеры. Можно назвать также Афины и Лиссабон. Для этих бедных городов, практически не имеющих других доходов, кроме туристского сектора, велик соблазн видеть в описанном мною сценарии не проблему, а ее решение. А у нас в Амстердаме наряду с турбизнесом пока еще есть побочные виды деятельности — ровно столько, чтобы мы могли позволить себе роскошь подумать об альтернативе.

— Таким образом, — продолжал Ван Тиггелен, — наша стратегия состоит в том, чтобы ограничить сдачу квартир через Airbnb. Однако реализовать эту стратегию не так-то просто. Начать с того, что штаб-квартира в Сан-Франциско, мягко говоря, не слишком спешит содействовать нашим попыткам контролировать данную проблему. Что неудивительно. Эти люди, провозгласившие себя филантропами в сфере шеринговой экономики, зарабатывают миллионы, сидя в мягком кресле за компьютером и ковыряя в носу. Они не видят ни малейшей надобности что-либо менять. А вследствие их нежелания с нами сотрудничать у нас даже нет конкретных цифр. Нам приходится работать на основе собственных приблизительных оценок. Мало того, что Сан-Франциско отказывается прислать нам простой и ясный файл «эксель» с адресами, ценами и числом ночей, на которые сдается жилье, — данные, которые у них, несомненно, имеются. Когда мы хотели ввести систему обязательного информирования городских властей о сдаваемой в аренду частной жилплощади, Airbnb убедило своих пользователей выразить нам протест, потому что предложенная нами мера якобы выходит за границы разумного и является посягательством на частную жизнь горожан. Вот насколько они высокомерны!

На сегодняшний день нами установлен допустимый максимум посуточной сдачи частного жилья в размере двух месяцев в год. Мы исследуем вопрос того, нельзя ли запретить кратковременную аренду квартир полностью, хотя бы в некоторых районах, но это сложно в юридическом плане. В Берлине предпринималась такая попытка, но от нее пришлось отказаться из-за отсутствия юридической основы. К тому же каждое вводимое ограничение буксует, едва встает вопрос о проверке его исполнения. Обязанность доказать, что жилье сдано незаконно, ложится на муниципалитет. К нам должно поступить заявление о мошенничестве в области эксплуатации жилплощади, после чего туда направляется контролер, который должен найти подтверждения тому, что данная квартира используется не как настоящее жилье. Нам приходится посылать сотрудников ходить по домам. Это затратно с точки зрения как времени, так и денег, да и вообще, если честно, нереально.

Я скорее сторонник кампании по повышению сознательности, в духе той, что мы проводили в связи с деятельностью, негативно влияющей на окружающую среду. Важно разрушить образ Airbnb как веселой и безобидной организации. Мы должны убедить людей, что, снимая через этот сайт недорогое жилье за границей или предлагая через него собственную квартиру, они играют на руку системе, изобретенной американскими капиталистами исключительно с целью обогащения, системе, подрывающей социальную структуру наших европейских городов. Что они вносят вклад в разрушение хорошо отлаженного и контролируемого городской властью гостиничного сектора и тем самым должны будут разделить ответственность за разрастание серой полулегальной сети, пренебрегающей безопасностью и уклоняющейся от налогов, а в итоге и за отток населения и уничтожение исторического центра нашего города. Туристам кажется, что жить в квартирах у простых горожан — это так аутентично, но в итоге город превращается в Диснейленд.

Но поможет ли такая кампания по повышению сознательности — это вопрос, скажу честно. Дело сводится, как всегда, к спросу и предложению. Единственным настоящим разрешением проблем, вызванных туризмом, было бы снижение количества туристов.

Я уже слышу ваше возражение: наших туристов надо холить и лелеять, ведь они вносят немалый вклад в городскую экономику. Так что нам следует искать баланс, взвешивать все за и против. Данный аргумент звучит нередко. Но позвольте я в ответ приведу кое-какие цифры.

Определить, сколько именно туристов приезжает в Амстердам и сколько они здесь оставляют денег, крайне затруднительно, так как это зависит от используемых дефиниций. А вот сумму, которая поступает от туристов в муниципалитет, можно подсчитать с легкостью. Это четкие и ясные цифры. Так вот, мы получаем шестьдесят миллионов восемьсот тысяч евро в виде налога на туристов и три миллиона триста тысяч евро от продажи билетов на кораблики. Так что суммарная прибыль муниципалитета составляет шестьдесят четыре миллиона евро в год. Привожу данные по прошлому году, самые последние, какие у нас есть.

Однако необходимо учитывать и наши затраты. Из-за этих пьяных и заблудившихся туристов, которых к тому же охотно грабят, нам приходится увеличивать численность полиции. Примерно десять раз в день к иностранным туристам по срочному вызову выезжает скорая помощь. Заметно прибавляется работы также у городской службы уборки — и так далее и тому подобное. Избавлю вас от перечисления деталей, но если суммировать все дополнительные расходы, связанные с туристами, то получим семьдесят один миллион евро в год. Иными словами, для муниципалитета это ежегодная статья затрат в семь миллионов евро.

Мы подсчитали только прямые затраты. А ведь есть и так называемые косвенные расходы, которые трудно вычислить, но они абсолютно реальны. Здесь можно подумать, например, о снижении привлекательности Амстердама как места постоянного проживания, об амстердамцах, разлюбивших в выходные заниматься шопингом в центре города, о малых предприятиях, покинувших город или избегающих его из-за многолюдности или оттого, что их сотрудникам становится не по карману снимать жилье.

Из-за этого муниципалитет лишается доходов, которые мог бы получать. То есть фактически это тоже затраты. Тем самым сумма убытков для города в целом оказывается еще выше, чем семь миллионов евро в год.

Да, частный сектор, разумеется, способен на туризме заработать. Но эти деньги в основном исчезают в карманах горстки крупных бизнесменов. В результате получается, что общественные деньги уходят на то, чтобы предоставить возможность обогатиться нескольким большим игрокам. Теперь подумайте сами, насколько желательна такая ситуация.

К этому надо добавить, что большая часть учреждений, получающих доход от туризма, находится в руках иностранцев. Музей мадам Тюссо и «Амстердамское подземелье» принадлежат британской развлекательной компании Merlin Entertainment, которая также осуществляет эксплуатацию «Леголенда» и «Лондонского глаза». Это собственность американской инвестиционной группы компаний Blackstone Capital Partners. Отель «Амстел» был продан в 2014 году покомнатно из расчета восемьсот тысяч евро за номер некоему инвестору в Катаре. Отелем «Краснопольский» владеет французская инвестиционная компания Axa Group. Прогулочные кораблики на каналах, плавающие под вывеской Canal Company, принадлежат шведской фирме. И это лишь несколько примеров, пришедших мне в голову. Получается, что сопряженные с туризмом расходы оплачиваются из кармана налогоплательщиков, а доходы от этого сектора в большей мере утекают за границу. Представления о том, что туризм выгоден Амстердаму, относятся к области фантазии. Мы могли бы назвать много причин, почему нам хотелось бы встречать туристов с распростертыми объятиями: например, потому, что мы гостеприимны и гордимся нашим чудесным городом, — но необходимо осознавать, что гостеприимство стоит нам денег.

И вот в какой-то момент мы в муниципалитете крепко задумались, что можно сделать, чтобы хоть отчасти держать под контролем этот постоянно растущий поток туристов. И вместе с отделом внешних коммуникаций я лансировал полностью новую модель городского маркетинга. Я ею даже немного горжусь, не скрою. Это поистине революционный способ продвижения города как туристического объекта, совершенно уникальный, направленный на то, чтобы выдворить туристов из города, а не привлечь в город. Можно также сказать, что мы значительно расширили границы Амстердама. Так, Зандворт в нашей модели называется Amsterdam Beach, Амстердамский пляж. Мейденский замок мы окрестили Amsterdam Castle, Амстердамским замком. Голландские озера стали Lakes of Аmsterdam, Амстердамскими озерами. Еще мы хотим переименовать Роттердам в Amsterdam Harbour, Амстердамскую гавань, но пока что сталкиваемся с сопротивлением роттердамцев.

Вы, конечно, спросите меня, сработала ли наша модель. Благодарю вас за вопрос. Ответ: «да». После изменения названия Мейденского замка число посетителей удвоилось. В Зандворте модель сработала настолько великолепно, что жители этого приморского городка создали ассоциацию для совместного протеста против туризма, который у них уже зашкаливает. За два года у них возникли те же проблемы, что и у нас. Лично я считаю это блестящим успехом. Единственное, чего мы, вопреки ожиданиям, еще не достигли, — это снижение числа туристов в Амстердаме, соизмеримого росту числа туристов в соседних муниципалитетах.

По нашему мнению, залог успеха — упорство, и потому мы расширили нашу стратегию распределения туристов по всей стране с помощью целого веера сюжетных линий. Одна линия — это Ван Гог. Ее мы начали разрабатывать в 2015 году. Было решено увязать воедино амстердамский Музей Ван Гога с Музеем Крёллер-Мюллер в Гелдерланде и с городишками в Брабанте, где художник родился и вырос. Идея заключается в том, что турист следует нашей сюжетной линии, тем самым наши нежные руки уводят его подальше от Амстердама. Речь идет, разумеется, о туристах, интересующихся культурой, которые составляют в общем потоке меньшинство, но полученные от этого культурного меньшинства отзывы весьма положительны.

Так что мы продолжили в том же духе и создали еще несколько сюжетных линий.

Например, в юбилейный год Мондриана и группы «Де Стейл» мы подключили к работе город Драхтен, где архитектор из группы «Де Стейл» Тео ван Дусбург в 1920 году спроектировал двадцать домов для среднего класса. Так вот, мы сели за стол переговоров с муниципалитетом Драхтена и говорим: «У вас имеется интересный объект, который хорошо увязывается с нашей сюжетной линией, но готов ли ваш музей принять иностранных посетителей? Снабжены ли таблички английским переводом?» В таком вот духе. Простейшие вещи. Но о них нельзя забывать. «Впрочем, один только ваш город — это маловато. Нет ли поблизости еще чего-нибудь интересного?» Интересные места и правда нашлись. И теперь у нас есть целый туристский кластер, включающий Элде, где находится Академия летчиков гражданской авиации, в здании, построенном по проекту Барта ван дер Лека. А также Леуварден, где расположен музей керамики «Принсесхоф». Потом мы постарались сделать что-нибудь занятное из произвольно выбранного живописного городка там же, неподалеку. В данном случае выбор пал на Бетстерзвах. Это совсем рядом. И там есть отличный отель. Чтобы добиться хорошего результата, необходимо много и тщательно работать, шаг за шагом, только тогда удается создать «комбинированный пакет предложений», как мы это называем. А когда пакет уже готов, его можно начать продвигать.

Так что сейчас я разрабатываю новую сюжетную линию — о Рине Портвлите. Да-да, о художнике «Энциклопедии гномов». Его гномы известны во всем мире, не сомневайтесь. В Японии от них просто без ума. В Испании по этой книге сделали суперпопулярную серию мультфильмов. А вот имя Рин Портвлит за границей совершенно не известно. Так что мы хотим восстановить справедливость. В настоящее время я веду переговоры с музеем Рина Портвлита в Тингеметене. Чтобы музей обрел международный размах, им надо еще многое сделать, но я им с этим помогаю. Одновременно размышляю, как бы увязать сюжет о гномах с небезызвестными указателями в форме грибов, которые там и сям расставляет вдоль пешеходных и велосипедных дорожек Королевский туристический союз. Тут уже перекидывается мостик к теме природных заповедников.

Работая здесь, за этим письменным столом, я из кожи лезу вон, чтобы улучшить обстановку с туристами в Амстердаме, но, положа руку на сердце, признаюсь: орде туристов придуманные мной уловки — все равно что зайцу стоп-сигнал. Знаете, какой существует единственный способ сократить число туристов радикально? Скажу вам без обиняков. Теракт. В Барселоне это сработало. Барселона много лет боролась с туризмом, но толпы приезжих только росли. Пока 17 августа 2017 года белый фургончик не выехал на Рамблас, их главную пешеходную улицу, и не задавил шестнадцать пешеходов. Да, я знаю, водитель фургона Юнес Абуякуба, которого через четыре дня пристрелили в Субиратсе, был сторонником «Исламского государства», но ведь нанять радикального исламиста может кто угодно. Не буду утверждать, что так оно и было, но это сработало. Количество туристов в Барселоне мгновенно снизилось до такого уровня, о котором мы можем только мечтать. Но пока у нас в Амстердаме отсутствует политическая воля к эффективному решению данного вопроса, руки у меня связаны, и остается только разрабатывать линию Рина Портвлита.

Если у вас больше нет ко мне вопросов, то не будете ли вы любезны подписать мне мой экземпляр La Superba? Буду вам чрезвычайно благодарен. Я получил от вашей книги огромное удовольствие. И еще позвольте спросить: раз вы теперь живете в Венеции, не планируете ли вы написать подобную книгу о Венеции? Думаю, вам удалось бы создать в ней не менее изумительную атмосферу, хоть и совсем другую. А назвать ее можно было бы La Serenissima, красивое заглавие, не правда ли? Что вы, не надо меня благодарить! Используйте его не задумываясь. А когда вы летите домой? Уже завтра? Тогда мне остается только пожелать вам счастливого пути. Благодарю за визит.

В отличие от профессора — героя моего роман «Пичес, о любви», я совершенно не страдаю боязнью авиаперелетов. Если мне удалось правдоподобно описать симптомы паники, охватившей профессора, когда придуманный мной сюжет заставил его сесть на межконтинентальный рейс, то это благодаря тщательному исследованию вопроса и умению вжиться в образ, а не своему опыту. Что меня раздражает в полетах, так это толчея, проистекающая из того факта, что другие люди считают себя вправе отправиться в полет в то же самое время, что и я. Но в силу рода моей деятельности я летаю так часто, что уже отточил алгоритм моих действий в аэропортах до профессионального уровня.

Статус часто летающего пассажира с золотой картой «Фреччиа Алата» авиакомпании «Алиталия» обеспечивают мне Fast Track при прохождении контроля безопасности, комнату отдыха и право приоритетной посадки. В большинстве случаев контакты с путешествующими ближними я умею свести к минимуму. А если вследствие неуместной приверженности демократическим идеалам я оказываюсь приговорен к полету в обществе радостных отпускников-папаш, уже заранее переодевшихся в шорты и шлепки, хнычущей малышни, которую не угомонить никакими айпадами, и группок габберов, гогочущих в предвкушении пивного тура в чисто мужской компании, то предпочитаю, чтобы они сидели в ряду у меня за спиной, а не передо мной.

В самолете я стараюсь отгородиться от окружающих, вжавшись в свое тесное кресло и погрузившись в эгоистичные мысли, примерно так же, как в детстве, когда из-за безнадежно плохой погоды приходилось ехать в школу на автобусе, я настолько напряженно думал о Гете, Гомере и вопросах метафизики, что сидевшие рядом со мной отвратительно нормальные пассажиры с их запахом мокрой псины просто исчезали. Эти люди не имели права на существование, и я старался избавиться от них с помощью мыслей, к которым они не могли быть причастны.

Но в самолете не было свободных мест, и мне пришлось сесть вплотную к англичанину, исключительно приветливому, но одетому черт знает как. Меня это раздражало. Такое соседство придавало моей исключительности иронический характер. Иллюзия моего особого статуса, необходимая для комфортабельного полета, стала смехотворной, оттого что я сидел плечом к плечу с ощипанным бройлером в носках из секонд-хенда. Я попытался сосредоточиться на чтении повести Джозефа Конрада «Сердце тьмы», которую перед отъездом скачал на айфон, но пока мистер Марлоу рассказывал о своем уважении к главному бухгалтеру компании по добыче слоновой кости, который, по его мнению, обладал настолько сильным характером, что даже после трех лет жизни среди безнадежной нищеты африканских джунглей всегда был одет с иголочки, ходил в безупречной накрахмаленной рубашке с белоснежными манжетами, легком пиджаке и галстуке, в начищенных ботинках и брюках с идеальными стрелками, я услышал, как мой сосед-англичанин захрапел в своем видавшем виды свитере неопределенного цвета. Он, видите ли, уснул. Ему-то что?! Я вздохнул. Голова англичанина опустилась мне на плечо. Командир экипажа объявил по радио, сколько нам еще лететь.

В начале «Сердца тьмы» рассказчик уверяет, что большинство мореплавателей ведут оседлый образ жизни. Их дом — судно, их родина — море. Когда они сходят на берег, им оказывается достаточно один раз прогуляться по набережной, засунув руки в карманы, чтобы постичь тайну целого континента, и обычно мореплаватель приходит к тому заключению, что эту тайну не стоило открывать. У окружающих меня воздухоплавателей менталитет был ровно противоположным. Для этих путешественников самого путешествия не существовало в том смысле, что для них перемещение в пространстве было сокращено до непродолжительной, лишенной всякого смысла паузы между отправлением и прибытием, паузы, которую они заполняют ворчанием, снеками из пакетиков и сном. Их, пребывающих в блаженном неведении относительно азимута, долготы и широты, просто телепортируют от гейта к гейту. Для них все места назначения кажутся равноудаленными, ибо находятся на расстоянии одного полета, иногда чуть более долгого, иногда покороче. Для моих нынешних спутников важно лишь место назначения, а не само путешествие. Достигнув цели путешествия, они, не теряя времени, примутся обходить по списку достопримечательности, отмечая увиденное галочками, точно религиозные фанатики, ослепленные ожиданием блаженства.

Они лелеют надежду, что таким способом сумеют поймать смутное воспоминание о чем-то аутентичном, о том, что дома ускользнуло от них между стиральной машиной и вечеринкой на работе в конце недели. Обливаясь потом, они будут бегать по набережным и молить Бога о том, чтобы им открылись хоть какие-то тайны, еще существующие в этом месте назначения, которое взирает на них с безразличием и качает головой, прежде чем втюхать им зеркала и бусы.

Хотя, возможно, все совсем не так. С неменьшим основанием можно утверждать, что мои спутники ничем не отличаются от конрадовских матросов с их оседлым образом жизни. Поскольку мои спутники не знают, что такое путешествие, и, расположившись в самолетном кресле, просто сидят и ждут, когда их доставят в другой аэропорт; для них фактически нет расстояния между повседневными заботами и далью, между своим собственным и чужим, между стереотипными представлениями и сомнениями.

В результате, куда бы они ни прилетели, они окажутся там же, откуда уехали. Увидят точно то же самое, что собирались увидеть. А если они этого не увидят, то пусть турбюро ждет от них жалобы. Они хотели увидеть подтверждение своим представлениям о дальней стране. И ничего другого. Это стало бы доказательством, что отпуск удался на славу. Вот смотрите. Предположим, они увидят, что обитатели этой дивной южной страны вовсе не гуляют дни напролет без дела, просто наслаждаясь жизнью, а трудятся в поте лица, создавая валовой внутренний продукт. Прибывшие с севера туристы не захотят это видеть, а то их отпуск, считайте, провалился. Или предположим, что в этой далекой таинственной стране на Востоке уже не увидишь живописной бедности — наоборот, теперь там крепкая, хорошо организованная экономика, работающая более эффективно, чем в стране, откуда приехал турист. Во избежание экзистенциального кризиса наш европеец закроет глаза. Он ведь рассчитывал прогуляться по набережной, засунув руки в карманы, чтобы увидеть подтверждение своего превосходства. Они также ведут оседлый образ жизни, потому что место назначения для них неважно. Их цель — перемещение с одного места в другое само по себе. Разреженная атмосфера — их среда обитания, они не ищут ничего, кроме предсказуемости аэропортов, которые, с неизменно сверкающими залами прибытия и вылета, отличаются один от другого разве что названием. Хотя, возможно, дело обстоит как-то иначе.

Я не мог додумать эту мысль и задремал, склонив голову к иллюминатору. Потом разом проснулся, так как в полусне сообразил, какое трогательное зрелище являем мы с англичанином, когда дружно посапываем, сидя плечом к плечу. Я решил демонстративно смотреть в окно. Самолет пошел на посадку. На нас наступало море.

Мне уже раньше бросалось в глаза, что с высоты море не похоже на море. То, что видишь из самолета, не похоже на воду. Разумеется, вода есть вода, однако если довериться только зрению, то кажется, что это какая-то другая материя, но я никогда не мог придумать, какая именно. Всякий раз, когда мне доводилось наблюдать этот феномен, я заключал, что он заслуживает более тщательных размышлений. И вот теперь решил, что пора этим заняться. Чтобы вернуть свою исключительную позицию на борту самолета хотя бы в собственных глазах, я приказал себе стать тем единственным из всех пассажиров, кто найдет точную метафору для описания моря, увиденного с самолета. Отсюда очень странно выглядят волны, напоминающие морщины на его поверхности, на первый взгляд совершенно неподвижные, а если хорошенько вглядеться, то и тогда почти неподвижные. Это больше похоже на поверхность нефти, чем воды. Такое сравнение мне не очень понравилось. Оно правильно отражало мнимое различие в вязкости воды, наблюдаемой с берега, и воды, наблюдаемой сверху, но вызывало в сознании образ нефтяной пленки на волнах и, соответственно, поверхностного загрязнения, в то время как то различие, которому я подыскивал название, носило более сущностный характер.

Я играл с мыслью сравнить вид моря из самолета с жидким металлом вроде ртути, но, поскольку большинство людей, включая меня самого, никогда не видели таких огромных емкостей, наполненных ртутью, данная метафора была бы не совсем понятной. Может, сравнить его с алюминиевой фольгой? Но это навело бы на мысль о блеске, что было лишним, ведь я искал метафору для статичных морщин на воде, в которые с такого расстояния превращаются волны. Измятая алюминиевая фольга. Морщины на поверхности воды были похожи на фольгу, которая сначала была скомкана в плотный шарик, а потом осторожно-осторожно, без разрывов разглажена. Что никогда не удается вполне. Этот образ был довольно-таки точный, но немного мудреный. Расплавленная пластмасса. Пожалуй, еще лучше. Я снова посмотрел в иллюминатор и решил, что нашел искомый образ. С неба море выглядело как расплавленная и вновь застывшая, там и сям покрытая пузырьками, ни к чему не пригодная темно-синяя пластмасса. Удовлетворенный, я откинулся на спинку кресла. Самолет совершил мягкую посадку.

День был уже в самом разгаре и время завтрака давно миновало, когда мажордом гранд-отеля «Европа», господин Монтебелло, стоя на крыльце главного входа, заметил вдалеке медленно приближавшуюся по длинной подъездной аллее измученную и окоченевшую от холода фигуру в изорванном синем смокинге.

— Полагаю, у нас еще остался суп, — сказал он, когда я наконец доковылял до крыльца. — Уверен, что смогу даже уговорить повара приготовить специально для вас еще что-нибудь горячее.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Суп вполне подойдет. Я бы предпочел съесть его в номере.

— Разумеется, — сказал Монтебелло. — Позже, когда вы переоденетесь и любезно позволите мне позаботиться о вашем смокинге, я попрошу нашу портниху сделать невозможное возможным. Много лет я тоже дорожил привычкой прогуливаться в начале дня. Сейчас я уже стар и скован в движениях, но, исходя из опыта, смею утверждать, что утренняя прогулка стимулирует кровообращение, освежает память и проясняет ум. Однако за недостатком артистизма во все эти годы мне ни разу не пришла в голову мысль надеть на прогулку смокинг. Позвольте выразить вам свое восхищение.

— Только я не учел, что для подобной экстравагантности на улице слишком холодно.

— Вы правы, — согласился Монтебелло. — Довольно свежо для этого времени года.

— Прошу меня простить, — сказал я, — но я хотел бы принять горячий душ и съесть суп.

— Ваше отсутствие во время завтрака не осталось незамеченным, — сообщил Монтебелло. — Госпожа Альбана выглядела как никогда взволнованной.

— Зачем вы мне это говорите? Что вы имеете в виду?

— Она беспокоилась о вас. Возможно, чуть позже, когда вам удобно, вы могли бы обрадовать ее своим благополучным возвращением. У меня сложилось впечатление, что она была бы вам за это весьма признательна.

— Осмелюсь в этом усомниться, — сказал я. — Но благодарю за предложение. Я займусь этим позже. А сейчас, если позволите, я хотел бы отправиться к себе в номер.

— Безусловно. Но есть еще кое-что, что потребует сегодня вашего внимания.

— Что именно?

— Весьма сожалею, что не в моей власти отложить это дело до завтра или на другой, более удобный, момент по вашему усмотрению, поскольку, боюсь, оно довольно срочное. С вами желает побеседовать полиция.

— Полиция?

— Да, чрезвычайно досадно. Надеюсь, вы простите меня за то, что я не вправе оставлять за порогом подобных субъектов. Однако могу вас успокоить: этот дежурный инспектор — весьма образованный и культурный человек, к тому же в том возрасте, когда появляется склонность к снисходительности. Он пожаловал сегодня утром. Когда я честно сказал ему, что вас нет, и предложил зайти в другой день, он выразил желание вас дождаться. Сейчас он в бывшей Китайской комнате.

— Сегодня утром? — удивился я. — Во сколько? Он сказал, о чем идет речь?

— Да, боюсь, это довольно деликатный вопрос. Я бы посоветовал вам для начала освежиться, переодеться, съесть суп, передохнуть, а потом я провожу вас в бывшую Китайскую комнату.

— Я потороплюсь, — заверил его я. — Чем быстрее мы с этим разберемся, тем лучше.

— Спасибо. Я знал, что могу на вас положиться.

Мы проследовали внутрь через главный вход.

— Кстати, — сказал Монтебелло, — наши американские гости сегодня утром уехали. Мне показалось, вы захотите об этом узнать.

Я принимал душ как одержимый. Вряд ли можно было надеяться на то, что столь тщательное мытье разрешит ситуацию. Но по крайней мере, не усугубит. Мне нужно было подумать. Выиграть время. В любом случае в моем распоряжении по-прежнему было скрепленное подписью заявление. Я проверил. Документ лежал там, где я его оставил, — на секретере. Вернувшись с прогулки, я несколько раз внимательно его перечитал, после чего во избежание паники положил на прежнее место.

Я убеждал себя, что на самом деле повода для паники нет. С юридической точки зрения к документу не придерешься. Черным по белому в нем указан факт совершеннолетия, дано прямое согласие на все имевшие место действия и даже включена оговорка о том, что заявление составлено в здравом уме и твердой памяти, с датой и подписью — все как положено.

Факт прибытия полиции мог означать две вещи: либо под сомнение ставилось добровольное согласие, либо проблема заключалась в возрасте. Первое, пожалуй, еще можно было себе представить, учитывая разницу в возрасте, весовых категориях и тому подобном, но тогда полиции пришлось бы изрядно потрудиться, чтобы собрать доказательства. Свидетелей у них не было, а я мог предъявить им заявление. Кроме того, уж если кто кого и изнасиловал, так это был не я. Если она все-таки утаила свой возраст, подписанный ею документ все равно позволил бы мне разыгрывать невинность. Нет, я не проверил ее паспорт, но ведь существует же такое понятие, как bona fides, или вера в честность намерений?

Она что-то говорила про возраст. Что именно? Что правдивость ее заявления не имеет значения — главное, что оно у меня на руках. Секундочку. Без паники. Эти слова действительно можно было расценить как полупризнание или по меньшей мере как явное указание на фиктивность ее самопровозглашенного совершеннолетия. Эти слова вполне можно было бы использовать против меня. Спокойно, Илья, ведь никто, кроме тебя, их не слышал.

Выйдя из душа, я умастил себя разными видами дневных кремов. Угораздило же так вляпаться. Нет, не стоит себя накручивать. Все под контролем. У блюстителей закона на меня ничего нет. Впрочем, дело не только в законе. Под угрозой моя репутация. Ведь до сих пор я почивал на лаврах писательского успеха и был видной общественной фигурой, в первую очередь у себя на родине. Если пресса прознает о том, что меня подозревают в сексе с несовершеннолетней девушкой в захолустной зарубежной гостинице, разразится скандал. И пусть впоследствии меня хоть сто раз оправдают, мне уже никогда не удастся смыть со своего имени это темное пятно, которое охотно, старательно и долго будут размазывать мои многочисленные завистники. Я должен любой ценой предотвратить подобный ход событий. Уже сейчас следует разработать медийную стратегию и молниеносно отреагировать на малейшие подозрения, ведь стоит только поползти слухам, как их уже не остановить.

Я мог бы, к примеру, признаться, поставив на образ свободолюбивого художника. В конце концов, я поэт, а не политик от христианско-демократической партии. Можно было бы даже слегка сгустить краски, раскрыв несколько пикантных подробностей и приняв позу самонадеянного представителя богемы, для которого вся эта истории — всего лишь колоритная страница в автобиографии. Это была бы лучшая стратегия, однако в последнее время секс с несовершеннолетними не слишком приветствовался общественным мнением и слегка вышел из моды.

Нет, лучше незамедлительно перейти в контрнаступление: категорическое отрицание, обвинение в клевете и все такое прочее. А что дальше? Современный медийный климат настолько развращен, что у фактической и юридической правды нет ни единого шанса взять верх над «клубничкой».

Я вздохнул: как поступали в такой ситуации мои товарищи по несчастью? Они подкупали свою жертву. Но для этого мне потребовалось бы найти Мемфис. Почему она вообще столь поспешно уехала сегодня утром? И почему Монтебелло счел нужным мне об этом рассказать? Интересно, что он знает. Собственно, было трудно себе представить, что в гранд-отеле «Европа» могло происходить нечто такое, о чем бы он не ведал, но в данном конкретном случае это было немыслимо. С другой стороны, чуткое ухо Монтебелло улавливало малейший скрип полов в коридорах. Хотя зачем ему причинять мне вред?

Приготовив мыло для бритья и наточив лезвие, я сбрил щетину, отросшую за прошедшую бурную ночь. Подстриг усы и бакенбарды двумя разными ножницами. В том-то и заключался главный вопрос. Кому понадобилось причинить мне вред? Факт прибытия полиции означал, что кто-то ее вызвал. Приемные родители Мемфис? Возможно, Мемфис переоценила собственную независимость. Но этот сценарий не вязался с их сегодняшним отъездом. Когда, возмущенные несправедливостью, вы звоните в полицию, вы непременно хотите убедиться в том, что виновник получит по заслугам, ведь так?

Была еще одна возможность. Предположим, что мне не показалось, и в тот момент, когда Мемфис выскользнула из моего номера, по коридору и в самом деле бродил призрак в белом одеянии, и предположим, что это была французская поэтесса Альбана, случайно или, вероятнее всего, намеренно очутившаяся на моем этаже, во власти болезненной одержимости, подпитанной тем, что накануне вечером мы с Мемфис вместе вышли из ресторана. Значит, она видела, как несовершеннолетняя девушка в мини-юбке покидала ночью мой номер. Я прищелкнул языком. Теперь понятно, почему меня ожидает полиция. Но Альбана не могла знать о заявлении. Если мне удастся грамотно разыграть эту карту, то предательство поэтессы вернется к ней бумерангом.

Я начал одеваться. Черный костюм смотрелся чересчур мрачно, как если бы я уже заранее оплакивал свое праведное осуждение. Я выбрал неаполитанский синий от Бретта Синклера, который хорошо сочетался с серебристо-синими ботинками «Мелвин и Гамильтон», розовой рубашкой и купленным в Генуе синим шелковым галстуком «Финолло» в серебристую полоску. Золотые запонки и золотая булавка для галстука с легкомысленным искусственным рубином стали игривым завершающим штрихом, свидетельствующим о моей самоуверенности и готовности к разговору с полицией. Подписанное Мемфис заявление я сунул во внутренний карман пиджака.

Внезапно мне вспомнились слова Мемфис. Что она сказала по поводу своей подписи? Она сказала, чтобы я не думал, что она поддельная, потому как у нее и вправду такая подпись. Я снова извлек документ из внутреннего кармана. Подпись как подпись. Разве что чуть детская, с кружочком вместо точки над буквой i. Я не увидел причин, по которым она не могла бы сойти за подлинную и имеющую законную силу. Почему же тогда она так сказала?

Меня вдруг осенила ужасная догадка. Тот, кто излишне настаивает на подлинности чего-либо, понимает, что это подделка. Возможно, Мемфис просила меня не обращать внимания на подпись, поскольку намеренно ее подделала. Попробуем в качестве мысленного эксперимента взглянуть на проблему с иного ракурса. Какова вероятность того, что юная и откровенно привлекательная девушка бескорыстно и по собственной инициативе будет настаивать на сексе с незнакомым ей тучным поэтом втрое старше ее? Почти любой враждебный заговор покажется правдоподобнее. Она меня подставила. Она хотела рассеять мое недоверие с помощью весьма странного документа, о существовании которого я даже не подозревал и который наверняка окажется недействительным. После чего собрала на своем теле и внутри него литры следов ДНК. Вдобавок она могла записать все произошедшее на видео. Передав материалы в полицию, она тут же сделала ноги. Как тебе такой расклад, Илья? Может, этот сценарий все объясняет?

Не хватало только мотива. Если бы это было вымогательство, Мемфис не обратилась бы в полицию. Скорее всего, она действовала по чьему-то заданию. Судя по всему, эти так называемые Джессика и Ричард тоже участвовали в операции. Только кому понадобилось ее организовывать и зачем?

Был только один способ это выяснить. Возможно, булавка для галстука с черным ониксом смотрелась бы все-таки лучше. Нанеся на щеки лосьон с морской солью и дважды спрыснув пиджак розовой туалетной водой «Россо ди Искья», я отправился вниз в напряженном ожидании ответов и собственного конца.

Спустившись по мраморной лестнице между сфинксом и химерой в фойе, я собрался было свернуть направо, чтобы через библиотеку и Зеленый зал попасть в бывшую Китайскую комнату, которая, в соответствии с европейским видением господина Ванга, буквально за одну ночь превратилась в китчевую имитацию типичного английского паба, но тут сквозь стеклянную дверь главного входа заметил у крыльца отеля туристический автобус.

— Гости из Китая, — сообщил господин Монтебелло. Пританцовывая, он спустился по лестнице следом за мной.

— Целый автобус? — уточнил я.

— Двадцать три человека. Я только что расселил последнюю партию.

— Возрождение былого величия гранд-отеля «Европа».

— Заполняемость гостиницы можно оценивать как количественно, так и качественно, — произнес Монтебелло, — но не мне об этом судить. Я убежден, что вы знаете дорогу, однако позвольте все-таки проводить вас в наш новый традиционный английский паб. После ремонта это пространство, на мой профессиональный взгляд, обещало стать самым тихим местом в отеле. Поэтому я и предложил инспектору подождать вас именно там. Вынужден, однако, признать, что я ошибся. Некоторые из наших китайских гостей уже расположились там в свое удовольствие. Они в восторге. Теперь я понимаю, почему господин Ванг, без сомнения знавший о приезде своих соотечественников, так торопился с ремонтом. Полагаю, уместнее перенести вашу встречу в другое помещение.

— Спасибо, — сказал я, — учитывая деликатность вопроса, некоторая степень уединения нам бы не помешала. С другой стороны, не думаю, что присутствие в пределах слышимости гостей, говорящих исключительно на китайском, составит непреодолимую проблему.

— Воля ваша, — сказал Монтебелло.

Мне еще не довелось увидеть преображение Китайской комнаты, но мое представление об английском пабе совпало с тем, что открылось моему взору. Даже в Англии было бы трудно отыскать паб, походивший на английский больше, чем этот. Фрески девятнадцатого века в восточном стиле, которые, впрочем, никогда меня особенно не пленяли, были заклеены аляповатыми обоями в цветочек. На давешний паркет уложено откровенно безвкусное напольное покрытие, повсюду обустроены уютные ниши с плюшевыми диванами. Среди развешанных на стенах цветных изображений скаковых лошадей и породистых собак вполне вписалась бы фотография ее величества Елизаветы II в рамке. В углу, на консоли, где раньше стояла китайская ваза, была размещена копия красной лондонской телефонной будки.

В нишах, попивая чай, расслаблялись китайцы. За центральным столиком в глубине паба сидел пожилой седовласый господин в темно-сером костюме-тройке в тонкую полоску. Цепочка выдавала наличие карманных часов в кармане жилета. Его вполне можно было бы принять за элемент антуража, но, увидев меня, он поднялся, поздоровался, поблагодарил за приход и представился инспектором. Я извинился за то, что заставил его ждать. Отмахнувшись от моих извинений, он пригласил меня сесть. Монтебелло поинтересовался, чем может быть нам полезным. Инспектор попросил чая, а я — двойной эспрессо. Выполнив наши заказы, мажордом удалился.

— «Россо ди Искья», — констатировал инспектор. — Давненько я не слышал этот запах. Весьма изысканный. Мои комплименты.

На столе перед ним лежала папка, не очень толстая, но и не тонкая. Приблизительно полсантиметра толщиной. То, что дело о предполагаемом преступлении, произошедшем менее суток тому назад, успело обрасти таким количеством инкриминирующего материала, удивило меня и встревожило.

Я спросил инспектора, что могу для него сделать.

— Заранее прошу меня извинить, — сказал он, — за то, что вынужден обсудить с вами вопрос, которым предпочел бы не заниматься.

По крайней мере, начал он стильно. Я понимающе кивнул.

— В своей профессии я порой сталкиваюсь с ситуациями, когда закон требует от меня действий, а мне кажется, что предпочтительнее закрыть глаза и не вмешиваться. Это одна из таких ситуаций.

— Вы служитель закона, — заметил я, — а закон на то и закон, что применяется ко всем одинаково.

Из стратегических соображений я был настроен на максимальное сотрудничество со стражем порядка.

— Вы совершенно правы, — согласился он. — Только в данном случае вопрос крайне щекотливый, поскольку касается несовершеннолетнего лица.

Ну вот. Так я и знал. Ладно, я ведь был к этому готов. Я нащупал документ во внутреннем кармане.

— В этом деле упомянуто ваше имя, — продолжал он.

Он изящно захлопнул ловушку, но я увидел лазейку, чтобы получить необходимую мне информацию.

— Могу ли я поинтересоваться, кто назвал мое имя? — спросил я.

— Само это лицо, — ответил он.

Пусть подобный ход событий и не должен был меня удивить, но я вздрогнул от негодования. Мемфис обратилась в полицию, а значит, намеренно заманила меня в западню. Мой гнев по поводу собственной наивности смешивался с горьким разочарованием, вызванным тем огорчительным выводом, что остатки сладких воспоминаний о прошлой ночи были плодом коварного притворства.

— Возможно, вы почувствуете себя более комфортно, — сказал инспектор, — если узнаете, что наша с вами беседа происходит по просьбе Абдула.

— Абдула?

— Абдула. Коридорного в этом великолепном отеле. Если не ошибаюсь, вы с ним в некоторой степени дружны.

— Разумеется, я знаю, кто такой Абдул, — сказал я.

Только при чем тут Абдул?

— По его мнению, вы могли бы помочь разобраться в этом деле, — сказал инспектор. — Я поддержал эту мысль. И вот мы с вами здесь.

— Так речь идет об Абдуле? — уточнил я.

— Я думал, вам это известно, — ответил он. — О ком же еще?

Я рассмеялся. Совершенно не к месту, но я не смог сдержаться.

— Простите, — сказал я. — Я что-то плохо соображаю сегодня. Неважно спал прошлой ночью. Конечно, речь об Абдуле, которого я определенно считаю своим другом. И сгораю от любопытства узнать, чем именно могу ему помочь.

— Как я уже упомянул, это довольно неприятная история, — продолжил инспектор. — Вам, вероятно, известно, что Абдул пребывает в статусе просителя убежища. Поскольку он несовершеннолетний, господин Монтебелло выступает его опекуном. Однако для получения вида на жительство этого, к сожалению, недостаточно. Абдул должен быть признан политическим беженцем, что обеспечит ему вид на жительство на гуманитарных основаниях. В настоящий момент его дело рассматривается. В папке все документы по этому делу. Должен сказать, что у Абдула есть все шансы на успех. На основании этих документов ему должны предоставить убежище, однако недавно возникли сомнения относительно истории его миграции.

— Он рассказал мне свою историю, — заметил я.

— Вот именно, — сказал инспектор. — Абдул мне об этом сообщил. Более того, он утверждает, что вы даже ее записали. Это правда?

— Верно, — подтвердил я, — его рассказ произвел на меня такое впечатление, что я записал его с намерением использовать для будущей книги.

— Вы как-нибудь изменили или адаптировали историю Абдула сообразно своим литературным стандартам?

— Нет. Когда-то, наверное, так и сделаю, в зависимости от контекста, в который захочу ее вписать.

— Разумеется, — кивнул инспектор.

— Пока что я записал историю Абдула точно так, как он мне ее поведал. Даже попытался сохранить ритм и тембр его голоса, насколько это возможно на бумаге.

— В таком случае вы окажете нам с Абдулом большую услугу, если позволите мне прочесть свои записи.

По возвращении в номер меня так и подмывало совершить какое-нибудь безумство: закричать во весь голос от радости, например, или станцевать. Я зашел в ванную комнату, посмотрел на себя в габаритное зеркало в позолоченной раме и медленно покачал головой. Отражение в зеркале красноречиво улыбнулось в ответ. Помимо облегчения оттого, что мне насилу удалось избежать судебного преследования, и веселья по поводу собственного простодушия, которому я на мгновение позволил себя испугать, я испытал бесстыдное возбуждение от осознания того, что прошлая ночь все-таки не была обманом. Теперь, когда мой грех больше не считался преступлением или, по крайней мере, не считался таковым официально, сам я задним числом тоже не казался себе таким уж великим грешником. Отражение в зеркале молча согласилось с этой мыслью.

Устроившись за письменным столом, я открыл макбук и скопировал на флешку файл с рассказом Абдула. После чего распечатал документ на старом принтере в помещении для персонала, обойдясь без помощи Монтебелло, который явно лучше разбирался в антимакассарах, нежели в компьютерах. Инспектор внимательно изучил мои записи.

— Разумеется, это лишь первая, неотредактированная версия, — сказал я.

— Понимаю, — ответил он.

И еще раз прочитал рассказ с начала до конца.

— Какое наслаждение, — произнес он наконец, — увидеть после сухой служебной прозы достойное повествование. С точки зрения содержания эта версия сходится с подробностями рассказа Абдула, с меньшим чувством стиля законспектированного в свое время одним из чиновников.

— Рад, что смог внести вклад в устранение сомнений относительно прошлого Абдула.

— К сожалению, это поспешный вывод, — возразил инспектор. — Поскольку ваш рассказ стилистически ближе к разговорному языку юноши и не испорчен официальным жаргоном, я тем более вынужден сомневаться в подлинности этой истории.

— Не понимаю, что вы имеете в виду, — удивился я.

Нагнувшись, инспектор достал книгу из портфеля, стоявшего рядом на новом уродливом полу.

— Вы, несомненно, знакомы с этим шедевром европейской литературы, — сказал он.

Раскрыв книгу, я взглянул на титульный лист.

— Этого перевода я не читал, — признался я, — но вы совершенно правильно исходите из того, что «Энеида» Вергилия мне известна.

— Между рассказом Абдула, записанным вами и сотрудником иммиграционной службы независимо друг от друга, и фрагментами из этой книги прослеживается изрядное сходство.

Я рассмеялся.

— Уверен, что это совпадение.

— Поначалу я тоже на это уповал, — сказал инспектор. — Но позвольте привести вам несколько примеров. Дабы скрасить нашу и без того неприятную задачу, давайте возьмем ваш текст в качестве отправной точки. Рассказ Абдула о вооруженном нападении на родную деревню и ее опустошении повторяет историю насильственного взятия Трои, которую Вергилий излагает устами Энея во второй книге своего эпоса. Так же как у Вергилия, Абдул предваряет захват селения двойным знамением. У Абдула святой умирает вследствие укуса змеи. В версии Вергилия Эней рассказывает о жреце Лаокооне, задушенном двумя змеями. Вскоре после этого происшествия Энею во сне является его брат Гектор. Абдул тоже видит во сне своего покойного брата. Подробности обоих снов совпадают. И Гектор, и брат Абдула описываются усталыми, запачканными кровью и пылью. Абдул так же, как и Эней, спрашивает приснившегося брата, почему тот так долго не приходил. В обоих случаях брат велит им спасаться от огня по морю.

Абдул и Эней, оба жившие за пределами селения, просыпаются от шума, поднимаются на крышу, видят пламя вдалеке и бегут на помощь своим собратьям. Оба встречают по пути знакомого: Эней — Панфа, Абдул — некоего Яссера. Даже сравнение с волчонком в темноте, приведенное Абдулом, взято у Вергилия. Сейчас покажу. Вот здесь, в стихе 355 второй книги[28]. «Не надеяться на спасение было моим единственным спасением», — говорит Абдул в вашем отчете. Аналогичная мысль выражена и в стихе 354: una salus victis null lam sperare salutem[29].

Зверства, описываемые Абдулом, содержат несколько отсылок к Вергилию. Эпизод, где Кайшу выволакивают из дома за волосы, а Абдул хочет ей помочь, но не может, потому что с крыши в него стреляют, — копия сцены из «Энеиды», в которой Эней рассказывает о том, как Кассандру «из храма влекут, из священных убежищ Минервы», а он не в состоянии ей помочь, потому что с кровли храма на него сыплются копья троянцев. В рассказе Абдула дом старейшины защищают женщины, бросая в нападающих ценные вещи, точно так же, как троянцы тщетно пытаются отстоять дворец Приама. Душераздирающая сцена гибели старейшины, метнувшего во врагов копье, как две капли воды похожа на смерть Приама у Вергилия. Есть и другие сходства, но, полагаю, что и так смог вас убедить.

— Я потрясен.

— Удивляюсь, что вы сами ничего не заметили, — продолжал инспектор. — Это еще не все. Рассказ Абдула о побеге из сожженной деревни и путешествии по пустыне к морю изобилует цитатами из Вергилия. Достаточно открыть третью книгу «Энеиды». Не будем принимать в расчет ориентирование по звездам, но эпизод с кровоточащим кустом чертополоха, под которым Абдул находит человеческие кости, точно соответствует событию на земле фракийцев, описываемому в начале третьей книги, когда под кровоточащим кустом Эней натыкается на могилу Полидора. И само это происшествие, и совпадения слишком специфичны, чтобы быть случайными.

Затем Абдул рассказывает, как набредает на плодородную землю, где обнаруживает козу, зарезает ее и начинает есть, но тут налетают страшные кричащие птицы и вырывают мясо из его рук. Эта сцена буквально воспроизводит пассаж, в котором Эней, высадившийся на одном из Строфадских островов, устраивает пир, зарезав пасущихся коров, после чего все его яства расхищают гарпии. И Абдул, и Эней подчеркивают зловоние этих птиц. Мифические гарпии — это птицы с женским лицом. Абдул в вашем изложении так описывает своих стервятников: «Их белые головы казались почти человеческими. Словно ревнивые девицы, они злобно на меня таращились».

Радушный прием, оказанный Абдулу в лагере старого торговца металлоломом, друга отца Абдула, напоминает встречу Энея и Гелена. Пророчество из уст Гелена перед отъездом Энея гораздо обстоятельнее и конкретнее, чем совет, данный торговцем Абдулу, однако оба подчеркивают, что судьба далеко и что лучше всего ей довериться. Fata viam invenient[30], — изрекает Гелен. «Судьба отыщет свой путь», — говорит старый торговец металлоломом.

Далее Абдул рассказывает о тощем голодном Ахае, жаждущем присоединиться к Абдулу в его странствии к морю. Этот случай также заимствован из третьей книги «Энеиды», когда Эней встречает изможденного, перепачканного грязью незнакомца по имени Ахеменид, умоляющего Энея взять его с собой. Даже имена этих персонажей созвучны друг другу. Ахеменид сообщает Энею, что они очутились в краю безобразных чудовищ — циклопов. Ахай говорит о стране, где правит жестокий Одноглазый.

Жуткое кораблекрушение, которое у вас в третьей главе описывает Абдул, идентично кораблекрушению из первой книги «Энеиды». Сопоставив оба отрывка, вы обнаружите одни и те же элементы в одном и том же порядке. Думаю, нам не стоит прямо сейчас этим заниматься; надеюсь, вы поверите мне на слово.

— Должен признать, что ваши доводы неопровержимы, — сказал я. — У меня нет слов. И все-таки я не убежден. Чтобы доказать, что Абдул позаимствовал свою историю у Вергилия, для начала придется предположить, что такой мальчик, как Абдул, выходец из пустыни, прочел «Энеиду» Вергилия. На мой взгляд, это крайне маловероятно, если не исключено.

— Книга, которую вы сейчас держите в руках, принадлежит Абдулу, — сказал инспектор. — Сей экземпляр прозаического перевода я обнаружил в его комнате. Причем то была единственная книга, которую я обнаружил в его комнате.

— Эту книгу подарил ему господин Монтебелло, — объяснил я, — поскольку, по его словам, в ней тоже рассказывается о беженце.

— С подобной интерпретацией «Энеиды» трудно не согласиться, — заметил инспектор.

— Значит, это и есть любимая книга Абдула, о которой он мне рассказывал. Он говорил, что прочел ее шесть раз.

— Мне он тоже об этом говорил, — подтвердил инспектор.

— Ну и что теперь, — спросил я, — каковы последствия вашего открытия? Уж не собираетесь ли вы обвинить несчастного Абдула в плагиате?

— Дело не в плагиате, — ответил инспектор. — Это скорее ваша забота, если когда-нибудь вы надумаете использовать данный материал для литературной публикации. В этом вопросе я вам полностью доверяю. Проблема в том, что история побега, заимствованная из шедевра европейской литературы, не является подлинной. От Абдула требуется не красивая и трогательная история в соответствии с литературной традицией, а правдивый рассказ о том, что с ним на самом деле приключилось. От этого зависит решение вопроса о предоставлении ему убежища. Лживая история — смертный приговор для той процедуры, которую сейчас проходит Абдул. Передо мной дилемма.

Мы пригласили Абдула, чтобы поставить его перед фактом, но тот не понял, в чем его обвиняют.

— Абдул, — сказал я, — вопрос инспектора, в сущности, крайне прост. Ты рассказал мне и сотруднику миграционной службы о том, что с тобой действительно случилось, или пересказал нам свою любимую книжку?

— Да, — ответил Абдул, беспомощно взглянув на меня.

— Что «да»? — спросил я. — Ты пересказал свою любимую книжку?

— Да, — повторил он.

— Значит, ты не рассказал правду?

— Рассказал.

— Но это две разные вещи, — вмешался инспектор. — Одно дело — то, что случилось с тобой, а другое — то, что ты прочел в книге.

Абдул не понимал, о чем это мы, а мы не понимали, почему он нас не понимал. Тогда инспектор решил прибегнуть к новаторской технике допроса. Достав из портфеля апельсин, он положил его на стол перед Абдулом.

— Сейчас я расскажу тебе историю о том, как этот апельсин оказался у нас на столе, — обратился он к Абдулу. — Только что здесь пролетала огромная синяя птица с красными глазами, и у нее в клюве был зажат апельсин. Наслышанный о прекрасном пении этой птицы, я попросил ее спеть. Согласившись выполнить мою просьбу, польщенная птица раскрыла клюв, из которого прямо на наш стол упал апельсин. Это была моя история. А теперь, Абдул, расскажи мне, как этот апельсин очутился на столе.

— Благодарю вас за прекрасный рассказ, господин инспектор, — сказал Абдул, — но, при всем уважении, я не думаю, что разыгранная вами сцена сравнима с моей ситуацией. Я понимаю, что цель вашего эксперимента состоит в том, чтобы на примере с апельсином наглядно объяснить мне разницу между вымыслом и правдой. Вы достали апельсин из своего портфеля, и никакая синяя птица с красными глазами здесь не пролетала. Поэтому ваша история лживая. Надеюсь, вы простите меня за то, что я так говорю.

Однако если речь идет о моей деревне, пламени, скитании по пустыне и море, то могу вас заверить, что все происходило именно так, как описано в книге. Вот почему это моя любимая книга. Вот почему я прочел ее уже шесть раз. В ней изложена моя история. Только гораздо лучше, более красивыми словами. Поэтому я ими воспользовался, когда рассказывал свою историю сотруднику миграционной службы и вам, господин Леонард Пфейффер. Не потому, что хотел солгать, а чтобы как можно правдивее рассказать правду.

— Но при этом, Абдул, ты неизбежно исказил эту правду, — возразил инспектор. — Даже если события, отображенные в книге, схожи с тем, что тебе пришлось пережить, невозможно представить, что в твоей истории все происходило в точности так, как описывает Вергилий. Позволь привести тебе пример. Неужели твоего приятеля действительно звали Ахай, как Ахеменида из книги? С которым ты и впрямь столкнулся в стране Одноглазого, так же как Эней встретил Ахеменида в стране циклопов?

— На самом деле я вообще не знал его имени, — сказал Абдул. — Только потом дал ему имя из книги. Для меня он Ахай. Он утонул в море, безымянный. А так у него все-таки есть имя. И я ничего не знаю о стране, где его встретил. Я лишь хотел сказать, что мне было так же страшно, как Энею в краю чудовищ. Я не лгал и ничего не исказил. Я попросту рассказал главное таким образом, чтобы было понятно тем, кто не испытал ничего подобного.

— Что тебе ближе всего в этой книге? — спросил я.

— Судьба, — ответил Абдул. — Когда Эней бежит от людей, уничтоживших его селение, и совершает долгий, трудный путь, который может стоить ему жизни, он знает, что судьбой ему предначертано добраться до Италии и обрести там новый дом. Поэтому он не сдается, он знает, что сдаваться ему никак нельзя. Я тоже так себя чувствовал. Вере в судьбу я обязан жизнью. И когда Эней наконец попадает в Италию, его борьба продолжается. Ему приходится из кожи вон лезть, чтобы интегрироваться и завоевать себе место в новом мире. Мне это тоже очень знакомо, хотя мне, конечно, несказанно повезло, что меня нашел господин Монтебелло.

Мы с инспектором кивнули. Слова Абдула произвели на нас впечатление.

— Что вы об этом думаете? — спросил я инспектора.

— Приведите хотя бы одну причину, — сказал он, — по которой мне следует отбросить любые сомнения в подлинности истории Абдула и закрыть это дело?

— Назовем это интертекстуальностью, — ответил я. — Абдул рассказал правду, прибегнув к литературному приему, который использовали сам Вергилий и все великие поэты и писатели после него. Перемежая правдивый рассказ ссылками на «Энеиду», он напоминает нам, что его история вне времени, а обращаясь к древнему европейскому литературному приему, доказывает, что лучше интегрирован в европейскую культуру, чем многие европейцы. Как вам такая причина?

— Вы меня убедили, — сказал инспектор. — И я этому очень рад. Спасибо.

Монтебелло попросил меня следовать за ним. Я, разумеется, выразил готовность выполнить его просьбу, но поинтересовался, с какой целью. Он не ответил. Для человека, по долгу службы привыкшего держать свои эмоции под контролем, он явно выглядел взволнованным. Я едва за ним поспевал, пока он твердым шагом направлялся к ресторану. Монтебелло зашел на кухню. Я остановился в нерешительности. Как гость отеля я счел неподобающим переступать порог этого святилища. Монтебелло обернулся.

— Вы не вправе отказать себе в удовольствии присутствовать на грандиозном финале в качестве награды за ваше основополагающее участие в этом нечистоплотном эпизоде, — сказал он.

Я проследовал за Монтебелло на кухню. Он спросил повариху, где Луиза. На кухне ее не было. Мы двинулись дальше, в прачечную. Луиза гладила наволочки. Заметив нас, она испугалась.

— Даю тебе возможность оправдаться, — произнес Монтебелло тоном, которого я прежде от него не слышал, — исключительно потому, что хочу узнать, как ты будешь изворачиваться, чтобы объяснить свое подлое, гнусное предательство.

— Я не предавала Абдула, — сказала Луиза.

— Если ты не предавала Абдула, то мне не совсем ясно, откуда ты знаешь, что именно предательство Абдула будет той неприятной темой, которую я собирался затронуть.

— Помогая мне начищать столовое серебро, он рассказал мне о своей книге, — сказала Луиза. — Он рассказал, что в этой книге написано обо всем, через что прошел он сам. А потом из чистого любопытства я спросила, рассказывал ли он в иммиграционной службе свою историю наподобие той, что в книге, и он подтвердил. Мне показалось, что, возможно, это важная информация. Спустя время и совсем по другому поводу я позвонила в полицию. И как законопослушный гражданин обо всем доложила.

— А тот повод, по которому тебе понадобилось звонить в полицию, — поинтересовался Монтебелло, — случайно не был связан с твоим племянником?

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

— Я имею в виду то, что я очень хорошо помню недавнюю твою просьбу устроить твоего племянника на работу на должность коридорного и твое разочарование, когда я напомнил тебе, что место коридорного уже занято.

— Значит, вы думаете, что я нарочно донесла на Абдула в надежде, что его выдворят из страны, а для моего племянника освободится место?

— Именно так я и думаю, — подтвердил Монтебелло.

— Ну, — сказала Луиза, — вообще-то, вы верно думаете. Мой племянник — хороший мальчик. Пусть у него в прошлом и были проблемы, но что вы хотите, если такой честный парень нигде не может найти работу, потому что нашей стране, видите ли, приспичило баловать социальным обеспечением всех выходцев из пустыни или из джунглей, уступая им жилье, работу и все такое прочее. Это же возмутительно! Ненормально! Я не расистка, но иностранцы есть иностранцы, независимо от того, черные они, фиолетовые или зеленые, и я готова помогать всему миру, у меня доброе сердце, но в первую очередь мы должны заботиться о своих. По-моему, это очевидно.

Но когда видишь, как Европу захлестывает цунами африканцев, в то время как для наших детей здесь даже нет работы, то понимаешь: что-то пошло не так. Когда ради будущего всех этих иностранцев этого самого будущего лишают твой собственный народ, семью, твою плоть и кровь, разве это не перевернутый мир? Вдобавок я даже не могу говорить об этом вслух. Нормальным людям вроде меня затыкают рот. Но правда-то на нашей стороне. Я ничего не имею против Абдула. Просто хочу, чтобы соблюдались правила. Так что да, если я вижу иностранца-мошенника, то вызываю полицию. И знаете что, господин Монтебелло? Я этим горжусь.

— С этой минуты, Луиза, — сказал Монтебелло, — ты можешь заняться поиском работы не только для своего племянника, но и для себя.

— Давайте увольте меня. Уничтожьте меня за то, что я говорю правду. Вы прямо как те левые политики, вот уже много лет обрекающие Европу на проклятие, умышленно отдающие наш континент на откуп своим черным баловням-изгоям, дабы сделать из них левых избирателей, а самим возомнить себя великодушными гуманистами. Те же, кто осмеливается их критиковать, заклеймены расистами. Только вот что я вам скажу, господин Монтебелло: вы не на той стороне истории.

— У тебя есть час на то, чтобы собрать вещи и исчезнуть, — отрезал Монтебелло, повернулся и пошел прочь. Я последовал за ним.

— У меня действительно давно сложилось такое впечатление, — сказал он, когда мы вернулись в фойе.

— Какое впечатление? — спросил я.

— Что я оказался на проигравшей стороне истории.

Стояло лето. Август приближался неумолимо, как приговор, который, как ни пытайся вытеснить его из памяти, будет вынесен в назначенный день. Железные ставни опустятся, словно запирающаяся дверь камеры, и на время официально установленной жары вся страна окажется на замке. Я помнил по Генуе, как сложно в разгар удушливого августа удовлетворять самые элементарные потребности — к примеру, найти работающую табачную лавку, — и как редкие заблудшие туристы оказываются заперты в городе, жители которого отбывают ссылку на переполненных пляжах. Мне было любопытно, каков август в Венеции. Я представлял себе апокалиптический сценарий: последние носители итальянской самобытности покидают город и бросают раскаленные улицы на растерзание летним толпам перегревшихся туристов в вонючих кедах. С точки зрения сбора материала к фильму было бы полезно увидеть это своими глазами, но я заранее знал, что тому не бывать. Клио устала. Она была итальянкой. Она хотела домой и к морю.

И мы вернулись в Лигурию. Навестить ее родителей в Генуе, а затем, сделав грандиозный разворот на сто восемьдесят градусов, отправиться вдоль Апеннинских гор в омываемый солеными морскими водами дом отдохновения, который Клио забронировала для нас на острове Пальмария, что лежит напротив Портовенере в провинции Специи. На острове находился прославленный отель «Лорена», один из самых заветных секретов ее семьи, и там не было больше ничего, кроме галечных пляжей и приезжающих на денек отдыхающих. Клио предъявила мне этот план даже не как план, а как непогрешимый папский декрет, а место нашего назначения — как однозначно и недвусмысленно провозглашенный религиозной догмой рай. Мое мнение, возникни у меня таковое, было бы столь же неуместным, сколь личные суждения церковного служки об энциклике.

Здесь-то я могу сказать, каково было в ту пору мое мнение. С готовностью признаюсь: план содержал элементы, которые я предвкушал. На первом месте короткого списка значилось возвращение в Геную. Да и перспектива пребывания с Клио в изолированном от мира отеле на практически необитаемом острове, где ничто не могло отвлечь нас друг от друга, возбуждала меня, особенно когда я представлял себе, как Клио, согласно нравам этого залитого солнцем резервата, после заслуженного купания в прохладной воде восстает из игривых волн в одном лишь малюсеньком бикини на бронзовом теле. К тому же я заранее чувствовал облегчение при мысли о том, что наш отпуск пройдет в полном соответствии с желаниями Клио. Звучит весьма альтруистично с моей стороны, но это не совсем так. Я был рад поехать туда, где ей, скорее всего, будет хорошо, где ничто не вызовет у нее раздражения, которое она могла бы выместить на мне. А если что-то придется ей не по нраву, обвинить в этом меня не удастся, ведь спланировала поездку она.

Этого я ждал с нетерпением. Но по сути, речь шла о том, чтобы провести отпуск на пляже. Последние пляжные каникулы, которые я мог вспомнить, датировались временем пожелтевших фотографий в альбоме моей матери, когда я еще находился в том фотогеничном возрасте, в котором уместны такие атрибуты, как ведерко с лопаткой. И не то чтобы я так уж лелеял эти воспоминания. Повзрослев, я взял за правило презирать людей, по доброй воле проводящих лето на пляже, как безмозглых, распаренных докрасна, воняющих кокосами варваров, для которых надувание пластиковых предметов важнее знакомства с сокровищами европейской цивилизации.

Прочти это Клио, она бы, качая головой, упрекнула меня в фиксации на интеллекте и от души посоветовала бы изредка задумываться и о моем теле, которое, кстати, по ее скромному мнению, нуждалось во внимании. Если бы я съязвил, что в таком случае мне полезнее и дальше гулять по городским улицам, а не следовать ее примеру и дни напролет валяться на гальке, прерывая бездействие лишь на то, чтобы инфантильно поплескаться в теплой воде, она бы рассмеялась, не найдя чем возразить, хотя это, конечно, не означало бы, что она признавала мою правоту.

Само собой, я умел плавать. Отлично умел. Вот только повода делать это я не видел и, честно говоря, был тому только рад. А чем еще заняться на пляже, я вообразить не мог. Разве что ждать, когда все закончится. Но как быть с переодеваниями? Булавку для галстука и кольца можно положить в туфли, но куда повесить пиджак с рубашкой? Я никогда не оставил бы пиджак в отеле, в том числе и по практическим соображениям: в его внутренних карманах — весь мой офис. Без записной книжки и авторучки я чувствовал бы себя на пляже еще никчемней обычного. Пришлось бы специально купить декадентскую сумочку через плечо, но сама мысль об этом наполняла меня отвращением. К тому же вот еще что: как я собирался писать моей авторучкой без стола и стула, лежа на надувном матрасе? Об этом я подумал?

Август приводил меня в ужас. Клио твердила, что мне не следует так держаться за привычки, вырваться из привычной рутины было бы полезно. Легко ей говорить! Речь шла скорее о дилемме между ее привычками и моими, и выбор естественным образом делался в пользу первых. Для нее август, не проведенный на море, не засчитывался как настоящий, а год без настоящего августа есть симптом неудавшейся жизни. Так заведено с самого ее рождения и у всех предшествующих поколений с начала времен. Да, знаю, я так стремился найти себе подругу-итальянку! А итальянцы в августе едут на море, и даже тот факт, что на море в августе едут и все остальные итальянцы, не может этого изменить.

Странно было снова вернуться в Геную. Приятно, но и как-то чудно. Приехали мы ненадолго, на три дня, и сняли номер в гостинице, поскольку, даже пригласи нас родители Клио остановиться у них, мы все равно отклонили бы это приглашение. Выбор пал на отель «Коломбо» на виа делла Порта Сопрана, не более чем в ста метрах от того места, где мы познакомились. Мы проходили мимо сотни раз, отдельно друг от друга до нашей встречи, а после — держась за руки, но ни разу не заходили внутрь и не обращали на отель ни малейшего внимания.

Новый адрес поставил ориентацию города с ног на голову. Карта улиц, которую мы знали наизусть, не изменилась, но кто-то повернул ее на четверть оборота, и теперь все переулки казались новыми. Мы чувствовали себя туристами в нашем бывшем городе, что, конечно, частично объяснялось тем, что мы ими и стали. Помимо обязательств перед родителями Клио и одного вечера в компании старых друзей, никаких продуктивных занятий у нас не было, отчего нашим шагам недоставало устремленности и поспешности. Мы просто бродили по городу, не имея никакой другой цели, кроме как отдаться на волю воспоминаний. Но воспоминания не приходили или приходили понемногу, в разбавленной форме, как водянистые супчики. Скорее нами овладело приятное ощущение поверхностности. Поскольку наши корни больше не питались черными грунтовыми водами, текущими под средневековыми мостовыми, город утратил смысл и не мог предложить нам ничего, кроме красоты. Весьма любопытное ощущение.

В Венецию мы переехали совсем недавно, всего несколько месяцев назад, но с тех пор наш взгляд изменился. Этих месяцев в Светлейшей мне хватило, чтобы возомнить себя экспертом по массовому туризму или, по крайней мере, начать рассматривать и другие города с этой точки зрения, и теперь, когда все, что мне оставалось делать в моем городе, — это наслаждаться неожиданным временным статусом туриста, я невольно оценивал достоинства и недостатки Генуи как туристического направления.

По сравнению с Венецией тут все еще находилось в зачаточном состоянии. И в этом заключалась главная привлекательность Генуи. В неотремонтированных, полуразвалившихся палаццо обитали местные жители. Сросшиеся с лабиринтом горбатые старушки волокли свои легкие авоськи и тяжкие жизни по переулкам, смердящим мочой и опасностью. В сумраке виколи[31], куда даже в полдень не проникал солнечный свет, поблескивали в усмешке белые зубы черной проститутки. Вот рядом с туфлей на шпильке прошмыгнула крыса. А за углом жили старые аристократы, в родстве с которыми я с недавних пор состоял, что, конечно, еще не означало, что я мог претендовать на наследство. В общем, не стану вкратце пересказывать мой роман La Superba. Смысл в том, что Генуе удалось сохранить аутентичность. Заметно это было и по среднему классу. В магазинчиках исторического центра продавались не пластмассовые гондолы с огоньками и карнавальные маски, а масло, сыр и яйца, пряжа и скобяные товары, постельное белье и занавески, картофельная мука и свадебные платья. Эта аутентичность была туристической сокровищницей — именно ее ищут туристы, хотя ничего опаснее туризма для нее нет, ведь он разрушает ровно то, что его порождает.

Массовый туризм обошел Геную стороной, и я понимал почему. Городу есть что предложить гостям, но в нем нет какой-то одной достопримечательности, которой всякий путеводитель присваивает три звезды, такой как Пизанская башня, мост Риальто, Колизей или «Давид» Микеланджело, достопримечательности, которую никто не вправе пропустить, отправляясь в гранд-тур по Италии, и с которой каждый обязан хоть раз в жизни сделать селфи. В этом спасение Генуи. Город не раскрывает своих тайн сразу. Чтобы постичь их, приезжий должен приложить усилия. Это подобно стихотворению, которое приобретает смысл и начинает жить, когда читатель готов потратить на него время и силы. Такой город привлекает определенный вид туриста — человека подготовленного и с довольно тонким вкусом. Такие не прибывают в огромных количествах, но это те туристы, которых города рады принять: ущерб они наносят незначительный, а деньги тратят в хороших ресторанах.

Другой фактор, объясняющий нетронутый характер Генуи, — ее плохая репутация. Многие заезжающие сюда туристы видят только порт, откуда на пароме отправляются на Корсику или Сардинию. Порт — уродливая часть города. Если этот район — единственное, что ты видел в Генуе, и ты рассказываешь о нем друзьям на родине, то вносишь вклад в несправедливый, но весьма благотворный миф о том, что Геную следует избегать. Да и те отпускники, кто проводит здесь ночь перед отплытием и, ничего не подозревая, в шлепках, с надувными матрасами и пляжными мячами в мыслях всей семьей углубляются в переулки старого центра поесть пиццы, рискуют вернуться крайне разочарованными. Потому что Генуя — непростой город. Чтобы по достоинству оценить ее грубую реальность проституток и наркодилеров, нужно быть к ней готовым.

Я знал, что местные городские власти не видят в дурной репутации города никаких преимуществ и разрабатывают планы по привлечению туристов. Хотя эта идея и казалась мне ошибочной, в каком-то смысле я понимал городских чиновников. Из города ушла практически вся тяжелая промышленность. Условия труда, выторгованные в лучшие времена мощными профсоюзами портовых работников, теперь не позволяли порту оставаться конкурентоспособным. Короче говоря, ситуация здесь сложилась такая же, как везде в Европе. Экономическая модель двадцатого века рушилась на глазах, и перед городом стояла задача изобрести себя заново. Учитывая художественное и историческое богатство старого центра, туризм как основа будущей бизнес-модели Генуи представлялся логичным, хотя и свидетельствующим о скудости воображения выбором.

Несмотря на то что своим романом La Superba я и сам активно поспособствовал развитию скромного литературного туризма и одно время даже водил групповые экскурсии по городу, приносившие такой доход, что я быстро перестал этого стыдиться, думаю, что массовый туризм — нежелательный сценарий как для этого, так и для других городов, и утешает меня лишь мысль о том, что в случае Генуи стремление к нему обречено на неудачу. Генуя уже много веков слишком строптива, слишком сложна, слишком неподдельна, чтобы фальшиво улыбаться и натягивать на себя личину всеобщей любимицы. Она никогда не уподобится неотразимой в прошлом шлюхе и не раздвинет ноги, чтобы с закрытыми глазами отдаться до конца, — скорее она откажется доверять любовникам и спрячет свои драгоценности от их жадных глаз. Она выстоит, без всякого стыда наскребая по сусекам свое богатство, тут и там жалобно выпрашивая себе маленькие преимущества. Она будет прикидываться беднее, чем на самом деле, потому что так выгодней для бизнеса. А если туристы все же заявятся, Генуе они не страшны. Она проглотит их живьем. Пусть себе прогуливаются по предсказуемым маршрутам: виа Сан-Лоренцо, виа Гарибальди. В лабиринт темных переулков они не сунутся, а если из опасного для жизни любопытства и рискнут — скорее всего, уже никогда оттуда не выберутся.

Так я резюмировал свой романтический взгляд на город, в котором когда-то жил, одновременно замечая вокруг себя симптомы приумножающегося туризма. На пьяцце Сан-Лоренцо выросло трогательное подобие сувенирного магазинчика. У него не было ни единого шанса против сенегальцев, торгующих на улицах китчем еще более низкого качества по еще более низким ценам, но все же он появился. На виа дельи Орефичи открылся магазин, продававший все, что связано с трюфелями, — хитрая ловушка для высокообразованного туриста с бюджетом, позволяющим ему изображать из себя италофила. Лавка напротив, где торговали песто, была здесь и когда я тут жил, но и она приобрела более аутентичный, традиционный вид. Фокаччерия с просторной террасой у моста Моросини в порту — в теории стратегически расположенная между аквариумом и морским музеем, то есть посреди двух будущих туристических потоков, — превратилась в «Бургер Кинг», к большой радости пока еще преимущественно итальянских школьников.

Непросто удерживать в равновесии стремление подстраиваться под пожелания и вкусы туристов и создавать иллюзию первозданной аутентичности. Мне пришло в голову, что я мог бы прочитать целый курс на эту тему, потому что местным еще только предстояло этому научиться. Некоторые владельцы ресторанов вели себя правильно. Водосточные трубы их террас были увиты виноградными лозами, столики покрыты скатертями в красно-белую клетку. Пустячная инвестиция, такие детали стоят гроши — эти скатерти продаются по полтора евро за метр в китайском хозяйственном магазине, — но благодаря им рестораны сразу стали выглядеть намного более аутентично-итальянскими и напоминать траттории. А вот переводить меню на английский — грубая ошибка. Это почти так же ужасно, как повесить у входа цветные фотографии блюд в световом коробе. Это подает единственный мощнейший сигнал: заведение нацелено исключительно на туристов — в результате чего туристы начинают шарахаться от него, как от речного кораблика. Нечитаемое, написанное от руки меню на итальянском, все в жирных пятнах — вот что любят туристы. При виде такого меню они думают, что проникли в аутентичное место кормежки туземцев, и это наполняет их огромным удовлетворением и гордостью. Вот на чем надо играть. Еще лучше, если суровый хозяин ресторана подойдет к столику и объяснит на местном диалекте, что меню — это всего лишь приблизительный и уже устаревший список и он мог бы приготовить совсем другие блюда, если гость вдруг станет на этом настаивать. И даже если вино разливается из литровых бутылок, купленных в соседнем супермаркете, подавать его следует в заляпанном графине, который выглядит так, будто в обеденный перерыв от его горлышка нечаянно откусил кусок портовый рабочий. Что касается внутренней отделки, я бы сказал: поосторожней с оплетенными бутылками на потолке. О Рафаэлевых ангелочках и речи быть не должно, это вы уже сами поняли. Лучше повесить черно-белые фотографии какого-нибудь гонщика-велосипедиста пятидесятых годов. Не забудьте придумать к ним предысторию: туристы точно спросят.

Раз уж я ударился в преподавание, невредно было бы разработать курс и для туристов. Я заметил, что те, кто любой ценой старается избежать того, чтобы их приняли за туристов, часто ведут себя гораздо более неприятно и неуклюже и причиняют больше вреда, чем туристы-чистокровки, которые прекратили бороться с собственной сущностью и беспечно наряжаются, как чужестранцы, коими и являются. Так называемые знатоки и италофилы, которые порой неплохо говорят — или думают, что неплохо говорят, — по-итальянски и пребывают в заблуждении, что в толпе соотечественников легко могут сойти за итальянцев, подчас производят впечатление высокомерных педантов и действуют на нервы своим якобы глубоким знанием местных обычаев, а оно, к сожалению всех причастных, оказывается гораздо менее глубоким, чем они думают.

Все дело в мелочах. Они с многозначительной улыбкой просят у официанта принести им блюдце с оливковым маслом и солью, чтобы макать в него хлеб из корзиночки. Они думают, что это типично итальянская привычка и хозяин ресторана оценит их познания. Но это испанский обычай. А уж в Генуе и в целом в Лигурии так тем более не принято, потому что в ресторанах обычно подается фокачча, в которой уже есть оливковое масло. А для хозяина то, что дорогое масло первого отжима литрами вычерпывают из тарелок, — источник расходов и раздражения. Владелица ресторана «Две башни» на салита дель Прионе, где работает моя старая подруга Симона, наказала ей прятать оливковое масло, как только через порог переступают италофилы.

Это только один пример. А вот другой: когда так называемые знатоки, дабы продемонстрировать свою осведомленность, завязывают оживленную дискуссию о мафии. В этом случае будет лучше, если их итальянский не так хорош, как они думают, потому что тема эта крайне болезненная. Само слово «мафия» — табу, его не произносят публично, тем более в присутствии незнакомцев. Его заменяют синонимами или эвфемизмами, но и к тем прибегают лишь тогда, когда наверняка известно, что собеседник поймет тебя правильно.

Для местных жителей иметь дело с настоящими туристами намного проще: те не стесняются своего невежества и даже не пытаются претендовать на особое обращение. Они заказывают кружку пива к пицце и капучино после десерта и без разговоров оплачивают счет. Не стоит думать, что местные официанты, рестораторы, продавцы и музейные смотрители ждут не дождутся чужеземцев, демонстрирующих знание их культуры. Они просто хотят работать и зарабатывать деньги. С туристом в бермудах с цветочным принтом и со здоровенной камерой на пузе это обычно удается легче или, во всяком случае, быстрее. И дело вовсе не в обдираловке — не надо их оскорблять, — а в эффективном ведении дел.

Моторная лодка отеля «Лорена», которая должна была подобрать нас на набережной Портовенере и доставить на Пальмарию, заставляла себя ждать. Только после второго звонка в отель мы увидели, как она, пыхтя, появилась на горизонте. Молодой капитан занес на борт наш багаж с надувными матрасами и ластами, которые мы незадолго до этого приобрели в Портовенере, и подал руку Клио. Мы сели сзади, и моторка, отчалив, устремилась в залив Специя. Легкий ветерок обеспечил нашим волосам отпускную укладку. Мы обогнули ферму по выращиванию мидий. Теперь, обернувшись, можно было увидеть Портовенере так, как его полагалось видеть, — с моря. Пастельные дома на набережной стояли плотным строем, как дружелюбная крепостная стена. Справа от города вверх по склону горы тянулась стена с тремя грозными сторожевыми башнями, выглядевшая как настоящая крепостная стена. Слева от города, на оконечности мыса, вырисовывался на фоне лазурного, как с открытки, неба фотогеничный силуэт полуразрушенной церкви Сан-Пьетро. Мы с Клио слились в поцелуе и сделали селфи с городом и развевающимся на ахтерштевне итальянским флагом на заднем плане. Впереди постепенно приближались безлюдные зеленые холмы необитаемого острова Пальмария. По левому борту, за мысом Пунта-делла-Кастанья, лежал военный порт Специи. Вдали, на противоположном берегу залива, виднелись очертания древних городов Леричи и Телларо. Несмотря на недавнюю покупку матрасов и ласт, я был рад оказаться здесь. Клио оказалась права. Это место весьма напоминало рай.

— Мои поздравления, — обратилась Клио к капитану. — По-моему, у вас лучшая работа в мире.

— Вообще-то, я айтишник, — ответил тот. — Но безработный. Потому что работы здесь нет. Иначе я уже давно умотал бы из этой сонной провинциальной дыры. Но, раз уж я тут застрял, отец ожидает, что летом я буду ему помогать в отеле, таскаться туда-сюда на этом корыте. Вот как обстоит дело.

— А я-то как раз хотел сказать, что мы в раю, — вступил в разговор я.

— В раю нет прогресса, — возразил он. — Вот в чем проблема. Инновации тут не в почете. Все события сводятся к приезду новых гостей. Харону хотя бы обол за переправу давали. Мне столько не платят.

Отель «Лорена» тихо дремал на тенистом берегу залива. Распаренный от зноя, во сне он частично обнажился. Откинув темно-зеленое покрывало плюща, он без смущения демонстрировал свои охристые стены. Я боялся разбудить его скрипом досок на причале у нас под ногами.

Стоял самый сонный час дня. Та головокружительная послеполуденная пора, когда цикады насмехаются над людьми. Просторная веранда ресторана пустела. Накрытые к ужину столики дожидались вечера. Над бугенвиллеей гудели шмели. В фойе висели фотографии прославленных гостей, в том числе двух бывших президентов Италии, позировавших с хозяином. Кроме этих улыбающихся воспоминаний, больше здесь никого не было. Наш разочарованный в жизни и плохо зарабатывающий паромщик поставил чемоданы на прохладный мраморный пол и пошел звать отца. Тот шаркающей походкой спустился по лестнице в том же белом фартуке, который носил и в присутствии президентов. Единственное отличие от фотографий заключалось в том, что сейчас он не улыбался. Хозяин уладил все формальности и вручил нам ключ от комнаты номер один.

Комната на втором этаже в передней части здания оказалась простой, но обставленной со вкусом. Клио распахнула ставни и ведущие на балкон французские двери.

— Посмотри, Илья, — тихо произнесла она.

Я подошел к ней. Она обняла меня. У наших ног лежало море. На фоне синих гор на противоположном берегу красовался написанный в пастельных тонах вид Портовенере — врата в обитаемый мир.

— Здесь мы будем счастливы, — сказала Клио. — Правда?

— Я еще ни разу не находился наедине с женщиной в такой дали от всего, — отозвался я.

— Это наш необитаемый остров. Романтично, да?

Я так обрадовался ее счастью, что и сам почувствовал себя счастливым. Как если бы произнесенное ею слово было заклинанием, мы романтически упали на романтически пружинящую кровать и пустили в дело наши романтические чувства в едва ли не чрезмерно страстной сцене, приведя шуршащие белые простыни в великолепный беспорядок.

Из всех предвиденных мною серьезных трудностей я не учел главную и практически непреодолимую: как добраться до моря по пологому галечному пляжу с ластами на ногах? Cразу признаю, мне не хватало опыта. Для Клио проблемы не существовало. Она уже преспокойно лежала в воде и со смехом давала мне советы. Но я ей не доверял и, вместо того чтобы прислушаться к ее предложениям, прибегнул к технике заднего хода, руководствуясь в общем-то вполне разумной мыслью о том, что, пятясь, не придется постоянно цепляться длинными плавниками за гальку. Однако на практике оказалось, что эта стратегия порождает другую загвоздку: спускаясь спиной вперед по наклонной плоскости, не очень-то, между прочим, плоской, почти невозможно сохранить равновесие, потому что лопасти ласт не дают наклониться вперед, чтобы компенсировать силу тяжести. Клио в ластах уже легко выбралась из воды, чтобы взять телефон и запечатлеть мои попытки со всех ракурсов. В своем грузном белом теле я чувствовал себя бодлеровским альбатросом, который, утомленно ковыляя по палубе, вынужден сносить насмешки матросов. Так я ей и сказал, но от этого она рассмеялась еще сильнее.

Когда я наконец оказался в воде, Клио в утешение присоединилась ко мне, обезьянкой повиснув у меня на шее и обхватив ногами за поясницу. Мне достались соленые поцелуи. Потом мы стали плавать, держась за руки, что вообще-то сложнее, чем кажется, но постепенно у нас стало получаться все лучше и лучше. Когда мы вышли из воды, чтобы бок о бок позагорать на надувных матрасах, Клио настояла на том, чтобы намазать меня солнцезащитным кремом. Сам не знаю, почему я поначалу упирался. Ведь было ясно, что сопротивление бесполезно. Втирая крем в кожу своими маленькими прохладными ладонями, она беспрестанно шутила о том, сколько крема уйдет на то, чтобы полностью покрыть мое тело.

Так и прошел день, в веселье и смехе, в том смысле, что я очень веселил Клио, и не успел я оглянуться, как солнце уже исчезло за крышами Портовенере, пляж захватили чайки, и мой первый день на море завершился, даже не дав мне возможности выразить заранее подготовленное недовольство.

Мы отправилиcь переодеться к ужину. Клио облачилась в сногсшибательное летнее черное платье от «Шанель» с широкой юбкой чуть выше колена и глубоким декольте, подобрав к нему черные открытые туфли на высоких каблуках от «Патриции Пепе». Я надел черный костюм от «Карло Пиньятелли» с розовой рубашкой, которую заказал еще в Генуе у своего портного на виа Каннето-иль-Лунго, шелковый галстук с розовым цветочным мотивом на черном фоне из палермского бутика Роберты Файллы «Антика Краваттериа», золотистые запонки, золотистую же булавку для галстука и черные ботинки «Мелвин и Гамильтон». Я сорвал с растущей на балконе бугенвиллеи розовый цветок, идеально подходящий к галстуку, и воткнул его Клио в волосы.

Когда мы спустились вниз, веранда ресторана оказалась почти полностью заполненной: не столько гостями отеля, сколько случайными посетителями с материка или с одной из множества яхт, стоявших на якоре в заливе. Их привозил и отвозил наш депрессивный паромщик. Они ужинали в обычной отпускной одежде. При нашем появлении они замолчали и воззрились на нас как на кинозвезд. Мы улыбнулись в знак приветствия и проследовали за официантом к нашему столику. Как гостям на полном пансионе нам отвели постоянный столик у моря. Нас сопровождал возбужденный шепот.

За закусками — antipasti misti del mare — мы всласть делились друг с другом свежими пляжными впечатлениями. Косые лучи солнца, днем сделавшего Клио такой счастливой, сейчас, в приглушенном свете ламп, о которые бились насекомые, расписали ее щеки возбужденным румянцем.

— Илья, — сказала она, пока нам подавали более существенную закуску: фаршированные мидии, — я должна сказать тебе кое-что серьезное. — Она вскрыла раковину ножом и внимательно попробовала начинку. — Ветчина и, кажется, еще что-то мясное. И пармезанский сыр, конечно. Очень смелое блюдо.

— Ты права, что хочешь это обсудить. Кулинарная смелость — дело серьезное, особенно в такой традиционалистской стране, как Италия.

— Я хотела бы тебя поблагодарить, — сказала она.

— Мило с твоей стороны, — ответил я, — но в благодарности нет никакой нужды. Я рад быть здесь. Это не жертва с моей стороны. Правда. Возможно, поначалу я и собирался такую жертву принести, но сказочная реальность помешала мне реализовать сие благородное намерение. Так что, думаю, мне скорее уместнее было бы поблагодарить тебя, а не наоборот.

— Я хотела бы сказать тебе спасибо за то, что ты меня терпишь. Может быть, я произвожу впечатление женщины, которая сама не понимает, насколько она невыносима, но я хочу — если ты сохранишь это в секрете — единственный раз признаться тебе, что очень хорошо сознаю, какой подвиг ты совершаешь тем, что выносишь меня. Мне стыдно, что я дала себе столько поводов восхищаться твоим терпением, и искренне жаль, что я слишком часто убеждалась в том, что могу положиться на твои стабильность, спокойствие и нелогичную любовь.

— Спокойствие и особенно стабильность — далеко не первые слова, которыми я описал бы себя на пляже с ластами на ногах. Но ты права в том, что мою любовь, учитывая то, с каким удовольствием ты меня высмеивала, вряд ли можно назвать логичной.

— Даже искреннее признание в любви не выводит тебя из равновесия. Это похвально, но позволь добавить, что тебе не стоит беспокоиться и сегодня, за этим покрытым белой скатертью столиком у черных морских волн, изо всех сил демонстрировать масштабы своей невозмутимости. Ее многочисленные доказательства ты уже предъявил в моменты, когда ситуация того требовала. Я хочу, чтобы ты знал, Илья: они не остались незамеченными. Благодаря тебе я чувствую себя защищенной. Ты защищаешь меня даже от моих собственных прихотей, настроений и вспышек гнева, как большая белая воздушная подушка, которая надувается между мной и рулем, которым я держу курс на столкновение. Прежде чем мое настроение снова изменится, а для этого, как ты знаешь лучше меня, достаточно самого банального повода, я хотела бы воспользоваться редким моментом ясности со своей стороны, чтобы сказать: я тебя люблю.

Произнося эти слова, она посмотрела мне в глаза. Я остановил ее руку на пути к мидии и сказал:

— Милая Клио, спасибо тебе. То, что я похож на воздушную подушку, — самое романтичное, что я когда-либо слышал. И я хочу быть ею для тебя. Но в одном, к сожалению, вынужден тебя поправить. Моя невозмутимость, которую ты столь красноречиво восхваляешь, — всего лишь маска. На самом деле ничто так не задевает меня за живое, как ты. Все твои слова, жесты, взгляды и невысказанные мысли попадают в меня как безжалостное высокоточное оружие. Но именно поэтому я надеюсь, что могу тебе помочь и защитить тебя, ведь, когда речь заходит о тебе, я становлюсь полной противоположностью равнодушия и оттого точно знаю, что тоже тебя люблю.

В эту минуту на тарелку Клио упал ночной мотылек. Она попробовала осторожно подцепить его вилкой и спасти от верной гибели в томатном соусе, но было поздно. Он уже умер. Скорее всего, он столкнулся с лампой над нашим столиком и погиб от жара, источаемого светом, который его притягивал.

— Что ж, мой милый поэт, скажи, что это за метафора? — спросила Клио.

— До встречи с тобой я был ночным мотыльком, которого привлек твой свет и желание быть спасенным твоей мягкой рукой от смерти в густо-красной пучине собственного самодовольства. Это факт.

— Но факт — это не метафора.

— Нет, к счастью, нет.

— Значит, ты не стал бы использовать этот инцидент в своей книге?

— Нет, — ответил я. — Бессмысленных фактов и так предостаточно. Литературе нет нужды добавлять их к реальности.

— В любом случае тебе нельзя писать об этом вечере на острове, — сказала она.

— Почему же? Как раз в этой сцене я описал бы тебя самым безоговорочно положительным и блестящим образом.

— Все это слишком прекрасно, — объяснила она. — Генуя уже испорчена твоим предыдущим романом. Если ты честно опишешь этот остров, мы и моргнуть не успеем, как сюда слетятся литературные туристы. Я хочу приезжать сюда с тобой каждый год, а подписывать книги поклонницам не очень удобно, когда на ногах ласты. Позволь тебя от этого защитить.

— Спасибо, что так веришь в возможности моих книг.

За основным блюдом — это был луфарь по-лигурийски с картофелем, оливками и кедровыми орешками — я заговорил о ее работе в Галерее. Так называемые длинные каникулы, столь многообещающе начавшиеся, казались мне подходящим моментом, чтобы оценить их первые месяцы на новом месте с большего расстояния, чем позволяли ежедневные хлопоты. Клио сказала, что довольна, потом поправилась: должна быть довольна. Преподавать ей нравилось, хотя лекции и особенно подготовка к ним, как оказалось, отнимают очень много времени. К сожалению, не все студенты одинаково заинтересованы в ее предмете. Они хотят как можно скорее и как можно меньшими усилиями произвести на свет парочку шедевров, попасть с ними на биеннале, разбогатеть и прославиться, а не терять время на исторический обзор творчества предшественников. Клио была благодарна, что смогла в каком-то смысле вернуться к любимой профессии, от которой почти отвыкла в окружении старого барахла в аукционном доме, но, увы, курсы, которые ей приходится читать, надо признать, довольно поверхностны. И что досадней всего: теперь у нее остается еще меньше времени на Караваджо, чем на прошлой работе. Мне следовало понимать, что продление ее контракта в конце года — дело пока не решенное, и потому она вынуждена брать на себя различные организационные обязанности вышестоящих лиц, которым предстоит принять решение относительно ее контракта. Так уж устроено в Италии. Я понимающе кивнул. Но на организационной работе резюме не построишь, а именно это и требовалось, чтобы не терять надежду на «взрослую» работу, соответствующую ее квалификации. Короче говоря, Клио была официально благодарна за предложенную ей возможность, но по-прежнему нуждалась в блестящем плане действий.

Я предположил, что, исходя исключительно из ее слов, решение проблемы может заключаться в организационной работе, с помощью которой можно укрепить резюме. Она не поняла, что я имею в виду. А имел я в виду, к примеру, организацию конгресса. В отсутствие времени и возможности сосредоточиться на собственных исследованиях это может стать альтернативным способом для привлечения внимания будущих работодателей. Клио отмахнулась: кому нужен конгресс о Караваджо? Я возразил, что конгресс необязательно должен быть посвящен Караваджо и нацелен на академическую аудиторию. Она ведь всегда говорила, что предпочла бы работать в музее, а не в университете. Может быть, имеет смысл организовать конгресс о будущем итальянских музеев? Просто идея. Клио оглушительно расхохоталась. Насмеявшись вволю, она сказала, что идея на самом деле очень даже неплохая.

За десертом — панакота с лесными ягодами — мы продолжили весело размышлять о связях Клио в музейном мире и о том, кого она могла бы пригласить, пока не принесли кофе и план не раздулся до эпических пропорций будущей исторической встречи директоров Уффици, Бреры и Ватиканских музеев, которая навеки изменит историю итальянской музейной культуры.

И тут Клио сказала:

— Метафора была про меня. Я и есть тот ночной мотылек. Всю жизнь мне кажется, что я бесцельно порхаю во тьме своего навязчивого профессионального интереса к прошлому, разочарования в настоящем и гнева из-за отнятого у меня будущего. Я хочу светить и жить в свете, но никогда не знала, как это делать. А ты просто зажигаешь для меня свет и веселишь своими потешными планами и неоправданным позитивизмом. Ты показываешь мне, как нужно мечтать.

— На случай если тебя ждет та же участь, что и упомянутое злополучное насекомое, хорошо, что ты хотя бы любишь томатный соус.

— Вот об этом я и говорю. — Ее улыбка была прекрасней ночи. Она встала, взяла меня за руку и сказала: — Потанцуем?

— Как два ночных мотылька.

Я встал, и мы пошли танцевать. Мы танцевали нежно и хрупко, как можно ближе друг к другу. Музыки не было, но мы напевали собственный, ни на что не похожий, вальс и танцевали наш, тоже ни на что не похожий, танец между белых столиков у черного моря на нашем необитаемом острове. В ресторане оставались только туристы за столом в центре веранды. Они с улыбкой наблюдали за нами. Одна из женщин начала снимать нас на камеру мобильного.

— You’re such a lovely couple, — сказала она по-английски. — So Italian[32].

Мы низко поклонились и рука об руку поднялись по лестнице навстречу беспорядочной белой постели в комнате номер один.

На следующее утро, завтракая за нашим столиком у моря, мы увидели, как к берегу причалил первый муниципальный паром из Портовенере и выплюнул на наш необитаемый остров горстку отдыхающих. Они длинной цепью затрусили по деревянным мосткам вдоль веранды отеля к пляжам. Цепь состояла из иностранцев с лицами цвета моцареллы и большого количества итальянских детей в сопровождении бабушек и дедушек.

Бесконечные итальянские школьные каникулы, растянутые на четверть года, не предназначены для хронически изможденных родителей, у которых от жизни, которую они вынуждены вести, чтобы поддерживать иллюзию, будто они живут, не остается совсем никакой жизни. Проблему своих выпущенных на свободу отпрысков они естественно и неизбежно перекладывают на плечи бабушек и дедушек, а те к тому же (раз уж об этом зашла речь) могли бы и отблагодарить их за все жертвы, что они принесли, воспитывая собственных детей, — это было бы по-честному. На последней неделе каникул к ним присоединится балансирующая на грани нервного срыва мать в слишком радужном для ее настроения бикини и будет прятаться под зонтиком за солнцезащитными очками и стопкой бульварной прессы, эффектно взрываться беспричинным гневом при малейших признаках веселья у детей, не дающих ей насладиться качественным досугом наедине с собой, а потом, сожалея об очередной вспышке, немедленно ударяться в истерические рыдания. Не улучшит ситуацию и грядущий приезд ее мужа, называющего себя отцом детей: проведя последнюю деловую встречу в Милане, он собирается после годового отсутствия за одни выходные направить в нужное русло пущенный ею на самотек воспитательный процесс.

По-дилетантски бледные иностранцы не имели ни малейшего шанса против загорелых и искушенных итальянских семейств — эта драма разворачивалась прямо у нас на глазах. Пока беспечные северяне, вооруженные лишь рюкзачками, восхищенно осматривались, наслаждались видами и неторопливо брели в направлении пляжа, их со всех сторон обгоняли бегущие дети и их мрачные прародители с тяжелым снаряжением: надувными матрасами, зонтиками и сумками-холодильниками, — полностью сосредоточенные на цели первыми занять лучшие места.

С тех пор как на берег крепкостенного города, где жили троянцы — укротители лошадей, высадились шлемоблещущие греки, чтобы развязать десятилетнюю войну за прекраснейшую женщину на свете, на пляжах разыгрывались многие кровавые сражения, но решительность и целеустремленность, с какими отдыхающие завоевывали ежедневный плацдарм своего священного отдыха, стоит изучать во всех военных академиях как пример того, что одержимость и непреклонность агрессора необязательно зависят от веры в покой, мир и счастье, которые наступят, как только подлежащая покорению территория будет завоевана. Потому что перспектива, открывавшаяся после завоевания, состояла в неизбежности целого дня, наполненного многочисленными новыми войнами: неуправляемого потомства — против безнадежно усталых надзирателей, стариков — против солнца, которое никак не желает садиться, и всего вместе — против липкого времени и бессмысленно, изнурительно тянущегося августа. В этом смысле вторжение напоминало высадку союзников в Нормандии, когда захват пляжей сулил лишь кровь, пот и слезы, которые Черчилль обещал своим бойцам.

Но вторжение лета 1944 года, по крайней мере, мотивировалось какой-то идеей: к примеру, освобождением Европы, восстановлением демократии на континенте, порабощенном диктатурой фашистского чудовища. Здесь, на этих пляжах, мы могли наблюдать, к чему это привело: к шлёпкам и крему для загара — вот к чему — и к удушающему отчаянию, принявшему форму надувных развлечений. Демократический идеал свободы, равенства и отпуска вылился в обгоревший, разжиревший эксгибиционизм не обремененного никакими ценностями и обесценившегося благосостояния с избытком свободного времени и дефицитом воображения. Единственной идеей, мотивирующей захват этих пляжей, было отсутствие идеи получше. Обычай возвел отдых в право, за которое люди готовы перерезать друг другу глотку, и тот банальный и случайный факт, что от отдыха никто не получает удовольствия, не препятствует тому, чтобы не требовать соблюдения этого права на повышенных тонах.

Завоевать прекраснейшую в мире женщину на этих пляжах тоже не удалось: насколько хватало глаз, не было видно ничего, кроме болтающихся жировых складок и прочих излишних доказательств существования силы тяжести, которая уже тянула некогда изящные части тела в направлении могилы. Здесь прожигались пенсии и детские пособия. Красивые девушки еще спали. Сейчас они приходили в себя после техно-дискотек в другом месте и распахнут свои опасно сияющие глаза только вечером, на более модных пляжах более шумных городов. Лишь лет через десять они появятся здесь — как расплывшиеся версии самих себя, с пустым взглядом, надувными атрибутами и ноющими отпрысками, по-вражески преграждающими им путь к очередному ночному завоеванию.

Клио прочла мои мысли и улыбнулась.

— Да, Илья, — сказала она, — ты прав. Пожалуй, пришло время посвятить тебя в один из главных секретов пляжной жизни. Тут все как в жизни реальной. Только еще наглядней.

Мы спустились на пляж отеля, где могли предаваться иллюзии, что видимы только друг другу. Несколько дней мы качались на волне императивного ритма полного пансиона с трехразовым питанием. Я уже подзагорел и научился управляться с ластами, как вдруг однажды утром Клио сказала:

— Что-то мне сегодня не хочется на пляж. Съездим куда-нибудь?

— Можно съездить в Портовенере, — предложил я.

— Вот и мне это пришло в голову.

— Поискать там последнего Караваджо.

— И наша гипотеза, — расхохотавшись, отозвалась Клио, — будет заключаться в том, что «Марию Магдалину», конфискованную мальтийскими рыцарями, привезли в Портовенере? Вот только источников, которые указывали бы на то, что рыцари Мальтийского ордена оперировали на этой территории, нет. Чтобы обосновать наши поиски, придется сначала придумать более-менее правдоподобные доказательства присутствия рыцарей в Портовенере плюс убедительное объяснение того факта, что они не оставили никаких следов в анналах.

— Это нам по плечу, — ответил я. — Как писатель я решал задачи и помудреней.

— Либо можно преподнести оглушительное молчание источников в качестве сильной стороны нашей гипотезы.

— Классический прием, — согласился я.

— В этом случае доказательством может служить то, что мальтийские рыцари перевезли картину Караваджо в Портовенере как раз потому, что не владели тут никакими крепостями и бастионами. Понимаешь? Они поступили очень хитро, ведь такого никто не ожидал бы.

— Невероятность гипотезы выдвигается в качестве важного аргумента в ее пользу. На такой аргументации основаны доказательства всех теорий заговора.

— Совершенно верно, — подтвердила Клио. — Люди легко ведутся на это, потому что всегда рады почувствовать себя умнее, чем позволяют факты. Вдобавок невероятность гипотезы неопровержимо объясняет тот факт, что никто не додумался до нее раньше. Вот все и сходится. Quod erat demonstrandum[33]. В нашем конкретном случае невероятность теории объясняет тот факт, что портрет Марии Магдалины так и не был найден. Твои читатели, Илья, будут в восторге.

— Мне вдруг пришла в голову еще одна возможность, — сказал я. — Как бишь его звали?

— Кого?

— Ну того самого.

— Ты о Шипионе Боргезе? Он был племянником папы и возглавлял Римскую курию. Караваджо написал для него три картины, чтобы заслужить помилование после смертного приговора.

— Да, знаю. Но я сейчас про другого. Того, кто связался с Шипионе Боргезе, чтобы сообщить ему о смерти Караваджо.

— Деодато Джентиле, папский нунций в Неаполе.

— Да, ведь это он поначалу занимался судьбой трех последних картин?

— Он. Если верить Джентиле, из Порто-Эрколе, где Караваджо якобы умер от лихорадки, полотна на борту фелуки переправили в Неаполь. Джентиле устроил так, что одно из них — вертикальный портрет Иоанна — доставили Шипионе Боргезе в Рим. «Горизонтального» Иоанна конфисковал вице-король Неаполя, и теперь он после долгих скитаний находится в Мюнхене.

— А автопортрет в образе Марии Магдалины Джентиле отдал мальтийским рыцарям.

— Потому что те убили Караваджо и требовали свою долю добычи.

— В этом и заключалась наша гипотеза, — сказал я.

— Верно.

— Если подумать, не странно ли, что такой могущественный человек, как Деодато Джентиле, не предусмотрел совершенно никакой компенсации для себя?

— Ты хочешь сказать, он мог оставить «Марию Магдалину» себе?

— Подумай сама. По нашей реконструкции событий, он выдал Караваджо мальтийским рыцарям. Их вознаграждение — возможность восстановить то, что они считали законностью, казнить Караваджо и очистить имя Мальтийского ордена. Этого им вполне могло хватить. И с их точки зрения, было разумно отблагодарить Деодато Джентиле за помощь, отдав ему долю добычи.

— Тогда корреспонденция Деодато Джентиле с Шипионе Боргезе имела целью скрыть тот факт, что он присвоил одну из трех предназначенных Боргезе картин — с ведома Мальтийского ордена или без такового. Это не исключено. И может объяснить то, почему Деодато Джентиле в письмах так старается выстроить альтернативную версию событий.

— Чтобы обосновать наши поиски, — сказал я, — нам осталось только предположить, что Деодато Джентиле спрятал ценную картину в Портовенере.

— Хороший сюжет! — похвалила Клио. — Если все вышло так, как ты говоришь, и Деодато Джентиле присвоил себе холст, логично, что он хотел вывезти его из Неаполя. Караваджо был там достаточно известен. Картину могли узнать, посыпались бы неудобные вопросы. Куда он мог ее перевезти? Джентиле был родом из Генуи. Там он служил настоятелем монастыря Санта-Мария-ди-Кастелло. В Генуе у него имелись родственники и связи. Но возможно, в его глазах Генуя была недостаточно безопасным местом. Ведь Караваджо недолгое время работал и там. И в этом городе вероятность того, что картину узнают и начнут задавать неудобные вопросы, была очень велика. С его точки зрения, разумнее было выбрать другой город на генуэзской территории — например, Портовенере. Однако хотелось бы найти более конкретную улику. Следовательно, нужно связать Деодато Джентиле с Портовенере. Но с этим мы справимся.

Клио взяла телефон, что-то погуглила и зашла в свой архив, который хранила на iCloud.

— Смотри-ка! — воскликнула она. — Вот уже кое-что. Деодато Джентиле был человеком церкви, и я сейчас просматриваю его возможные связи среди духовенства. В период, о котором мы говорим, Портовенере находился в юрисдикции епископа Луни и Сарцаны. Между 1590 и 1632 годами им являлся Джованни Баттиста Сальваджо. Как и Джентиле, он был родом из Генуи, из дворянской семьи. Его отец — Амброджо, сын — Франческо Сальваджо, мать — Мария Ломеллини ди Агостино. Это громкие имена. В тех же кругах рос Деодато Джентиле. Они точно знали друг друга.

Она продолжила поиски.

— Тут говорится, что семейства Сальваджо и Дориа многое связывало. Сестра Джованни Стефано Дориа была замужем за кем-то из рода Сальваджо. Не могу сразу найти, за кем именно, но период подходящий. Джованни Стефано Дориа жил с 1578 по 1643 год. Годится. А вот еще: Ливия Дориа, дочь Никколо Дориа и Аурелии Гримальди, была женой Энрико Сальваджо, который в 1604 году стал сенатором Генуэзской республики. Она была кузиной Маркантонио Дориа, представителя Генуэзской республики в Неаполе. А почему нам важна связь между этими двумя семьями? Я тебе объясню. Потому что род Джентиле тоже был связан с Дориа. Как же там обстояло дело? Подожди-ка.

Я подождал.

— Нашла. Прежде чем родственники Деодато присоединились к благородному albergo[34] Джентиле, фамилия их была Пиньоло. С тех пор как Гаспаро Пиньоло в начале пятнадцатого века женился на Терезе Дориа ди Лаззаро, семейство Пиньоло — позднее Джентиле — более двух веков поддерживало тесные связи с родом Дориа. Джованни Франческо Дориа, сын Маркантонио II, женился на Элиане Джентиле Пиньоло, дочери Агостино Джентиле Пиньоло и внучке 71-го дожа Джованни Баттиста Джентиле Пиньоло. Эрго, Портовенере подпадал под юрисдикцию епископа, который должен был знать Деодато Джентиле, происходил из семьи, дружившей с его семьей и, как и они, поддерживал тесные связи с родом Дориа.

— Как ты все это так быстро нашла? — восхитился я. — Знала, где искать?

Она проигнорировала мой вопрос.

— Да нет же! — продолжала она свои рассуждения. — Неужели я правда такая дура или только притворяюсь? Все, конечно, намного проще. Связь с епископом может пригодиться или, во всяком случае, не помешает, но вообще-то можно обойтись и без нее. Что я только сейчас сказала? В то время, когда Маркантонио Дориа занимал должность посла Генуэзской республики в Неаполитанском королевстве, Деодато Джентиле, будучи представителем генуэзской знати, служил папским нунцием при неаполитанском дворе. Они не могли не знать друг друга. Два высших сановника из Генуи родом из дружественных благородных семейств, противостоявшие неаполитанскому хаосу. Вероятно, они дружили. Представим, что Деодато Джентиле попросил своего друга Маркантонио Дориа посоветовать ему, где спрятать ценную картину. Что мог предложить тот? А? Я тебе скажу. Видишь Портовенере, там, на берегу? Видишь тот форт над городом, высоко на холме? Знаешь, как он называется? Замок Дориа. Его построило семейство Дориа. Пока Деодато Джентиле размышлял, куда девать картину, строительство как раз закончилось. Более безопасного места, чем этот форт, и не придумаешь: у рыбацкой деревеньки на краю генуэзских владений, вдали от любопытных глаз знатоков искусства, в неприступной крепости, только что построенной по самым последним методам и хорошо охраняемой. Ну вот, теперь твоя очередь.

Я сказал, что впечатлен, но она не услышала, потому что вспомнила кое-что еще более важное.

— А если забыть об их дружбе, почему Деодато Джентиле обратился за советом по поводу картины Караваджо именно к Маркантонио Дориа? Да потому, что Маркантонио любил живопись. Он был страстным коллекционером. Водил личное знакомство с Караваджо и заказал ему портрет святой Урсулы. Если не ошибаюсь, недавно в архивах было найдено письмо об этом. Оно должно быть где-то здесь.

Ее пальцы заскользили по экрану айфона, будто гоняясь за зомби из прошлого в стремительной игре-стрелялке. Щеки ее порозовели. Ничто так не разжигало мою любовь к ней, как воодушевление, с которым она играла в придуманную нами игру.

— Нашла! Так, сейчас будет интересно. Скажу тебе, что за письмо такое. Это письмо Ланфранко Масса, написанное им 11 мая 1610 года Маркантонио Дориа. Найдено в государственном архиве Неаполя среди бумаг Дориа д’Ангри, часть вторая, fascicolo[35] № 290, отдельные листы под номерами 9 и 10. Записываешь? Не хочу, чтобы твои читатели решили, что мы тут просто сидим и выдумываем. Все, что мы говорим, — правда. Пусть сами проверят. Вот нужный нам отрывок. Цитирую: «Намеревался на сей неделе послать вам портрет святой Урсулы, — пишет Ланфранко Масса. — Вчерашним вечером, дабы увериться в том, что краска высохла перед дорогой, я положил картину на солнце, но оттого краска потрескалась малую толику. Прежде чем отправить вам полотно, думаю справиться о порче у Караваджо. Синьор Дамиано лицезрел картину и был весьма впечатлен, как и все, кому я ее показывал». А в конце письма, там, где бумага, к сожалению, повреждена, Масса упоминает другую картину Кар — многоточие, — которую он должен подготовить к отправке. Он добавляет, что этот Кар — друг Маркантонио. Теоретически речь может идти о художнике Баттистелло Караччоло, тоже работавшем в Неаполе в то время. Но судя по контексту, более вероятно, что Масса говорит о другом холсте Караваджо. Вот она, наша картина, Илья.

— Но выходит: Караваджо тогда еще был жив.

— Ему недолго оставалось. Письмо, в котором Деодато Джентиле сообщает Шипионе Боргезе о смерти Караваджо, датировано 29 июля 1610 года, двумя месяцами позже. Заговор требует подготовки. Нужно было написать в Рим и на Мальту. Почта в те времена работала медленно. Убийцы должны были добраться до Неаполя. Дождаться подходящего момента. Судя по всему, Деодато Джентиле все приготовил еще в мае 1610 года. Он уже связался с Маркантонио Дориа, чтобы организовать перевозку картины, которую собирался присвоить, в Портовенере с помощью Ланфранко Масса, агента Дориа. Доказательство тому — это письмо. Вдобавок после «Святой Урсулы» не появилось никакой другой картины Караваджо, которую можно было бы переправить на север. Это должна быть «Мария Магдалина». Другого варианта нет.

— Маркантонио Дориа был коллекционером? — спросил я.

— Одним из крупнейших. Настоящим знатоком. Он, по сути, превратил свой дворец в академию и мастерскую для многих художников, которых знал лично.

— А Деодато Джентиле?

— Нет, он — нет. Это не поклонник муз. Он был инквизитором, человеком, который решает проблемы.

— То есть им двигала алчность, — заключил я, — а Маркантонио Дориа, скорее всего, действительно жаждал заполучить эту картину в свою коллекцию.

— О да, он был готов за нее убить.

— Учитывая тот факт, что нужда в убийстве отпала, он, вероятно, попросту за нее заплатил.

— Ты прав, Илья. Так история складывается еще лучше. Выходит, когда Караваджо — вероятно, через свою заступницу Колонна — обратился к Деодато Джентиле с просьбой связаться с Шипионе Боргезе и предложить ему выхлопотать у папы помилование в обмен на три картины, Джентиле усмотрел в этом редкий шанс. Как высокопоставленный священник, имевший связи с инквизицией, он знал, что Мальтийский орден хочет казнить художника. Выдав его мальтийским рыцарям, он мог одним ударом убить двух зайцев. Во-первых, орден выплатил бы ему щедрое вознаграждение. Вдобавок оказанная могущественному Мальтийскому ордену услуга могла только поспособствовать карьере священника. Во-вторых, он избавился бы от агрессивного пьяницы, распутника и преступника, изображавшего святых с непочтительным реализмом и приговоренного к смертной казни. С точки зрения Джентиле, выдать его — небольшая жертва, да и жертва ли? В-третьих, провернув это дельце, он получил бы три ценные картины, которые мог продать. Но для этого он должен был играть по правилам. Действительно связаться с Шипионе Боргезе и в самом деле уговорить его принять дар, чтобы удостовериться в том, что полотна будут написаны. Это, конечно, означало, что одно из трех полотен пришлось бы уступить Боргезе. Возможно, этого хватило бы, чтобы удовлетворить и задобрить его. Тем более что Боргезе уже не потребовалось бы оказывать встречную услугу. После казни вопрос о помиловании отпал бы сам собой. По сути, картина досталась бы Боргезе задаром, ни за что. В случае если понадобится умиротворить местные светские власти в Неаполе и удержать их от слишком дотошного расследования смерти художника — а это точно пришлось бы сделать, — Джентиле мог подарить вторую картину вице-королю. Так у него оставалось еще одно полотно, на котором можно было заработать, но он уже нашел для него идеального покупателя в лице земляка и друга Маркантонио Дориа. Возможно, выбор пал на «Марию Магдалину» в силу предпочтений самого Дориа. Он мог видеть незаконченную картину в мае 1610 года в ателье Караваджо. «Мария Магдалина» подошла бы к «Святой Урсуле», которую он недавно приобрел. И это была центральная часть триптиха, лучшая и самая эффектная из трех. Такой знаток, как он, сразу это понял. Он подключил своего агента Ланфранко Массу, чтобы заранее организовать транспортировку. Караваджо закончил триптих, и, когда через два месяца он уже готов был отправиться в Рим, замысел Джентиле осуществился: художник был предан и убит. Письма Джентиле к Шипионе Боргезе, найденные в тайных архивах Ватикана, представляют собой попытку замести след. Маркантонио Дориа прослышал о смерти Караваджо и наверняка только тогда понял, что Джентиле действовал нечистоплотно. Даже будь у него такое желание, он не смог бы ничего предпринять против Джентиле, потому что с юридической точки зрения последний просто привел в исполнение неотмененный смертный приговор. Отказываться от картины он, конечно, не хотел, но понимал, что выставлять ее на всеобщее обозрение в своем дворце не лучшая идея. Ее следовало спрятать, по крайней мере на время. И надежней тайника, чем его только что построенный замок в Портовенере, было не найти.

— Напомни историю про «Марию Магдалину», которую недавно обнаружили в нидерландской частной коллекции, — попросил я.

— Это «Мария Магдалина» в экстазе, которую моя коллега Мина Грегори ошибочно приняла за ту картину, о которой мы говорим. Почему ты спрашиваешь?

— Разве на ее оборотной стороне не было найдено послание семнадцатого века?

— Да, и еще сургучная печать римской таможни. Тоже семнадцатого века. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Это явная подделка, об этом мы уже говорили. Too much proof to be convincing[36].

— А не может ли эта подделка принадлежать к тому же периоду? — спросил я. — Подделка, изготовленная по приказу Маркантонио Дориа?

— Илья, ты гений! Это шедевральный сценарий. Чтобы очистить от подозрений свою спрятанную, запятнанную виной картину и ввести ее в общество, он умышленно ввел в оборот другую версию последней работы Караваджо. Как громоотвод. Это объясняет, почему подделка столь высокого качества: потому что обманула даже такого эксперта, как Мина Грегори. Это послание и печать можно запросто отнести к тому периоду, так как они были изготовлены в семнадцатом веке.

— Он надеялся перевезти свою прекрасную картину из тайника в Портовенере в Геную, как только подделку примут за оригинал. Но этого так и не произошло.

— В 1651 году Маркантонио Дориа внезапно умер, — добавила Клио. — Видимо, он просто не успел реализовать свой план.

— В момент его смерти картина по-прежнему хранилась в Портовенере. Но об этом никто не знал.

— У нас есть сюжет! — победоносно воскликнула Клио. — Последняя картина Караваджо, автопортрет в образе Марии Магдалины, спрятана в замке Дориа, там, на противоположном берегу, в Портовенере. Вообще-то, если подумать, это абсолютно точно. Осталось лишь ее найти. Знаешь, Илья, кажется, я почти поверила в это.

Забронировав моторку, мы отправились переодеться для поездки в город. Когда мы были готовы, оказалось, что депрессивный паромщик уже забыл о нас. Пришлось выудить его из бара, после чего он с явной неохотой приступил к своим обязанностям.

— Теперь это моя любимая игра, — сказал я, когда лодка вышла в залив Специя и направилась к густо населенному прошлым берегу.

— Какая игра? — спросила Клио.

— Поиски последнего Караваджо. Спасибо, что научила меня ей.

Она поцеловала меня.

— Это тебе спасибо. Ты отлично в нее играешь.

— Благодаря писательскому труду я осознал, как важны истории. А благодаря тебе понял, что находиться в любовных отношениях как раз и значит вместе сочинять историю.

— Любовные отношения? Это ты о нас? Как мило!

— Да, это и впрямь слишком чинное определение для такого взрывного романа, как наш, — ответил я.

— А почему мы вообще придаем важность историям? Почему всегда и во всем ищем сюжет?

— А почему когда-то, давным-давно, в священном лесу одной далекой страны срубили первое дерево и пустили на первые доски для первого корабля? Для того чтобы отправиться в плавание, нужна история. Взгляни на нас. Ведь это ради истории мы с тобой плывем на поиски святого Грааля, навстречу неизвестности и приключениям. Люди думают: истории делают жизнь веселее. Так оно и есть, но дело не в этом. Без историй жизнь теряет смысл. Смысл состоит из мыслей, а те — из слов. Слова, из которых складывается вымышленная история, скрепляют случайные факты и события успокоительными причинно-следственными связями. Люди жаждут сюжета, потому что сюжет переводит невыносимый и непостижимый хаос подлунного мира в человеческое измерение, сводит к цепочке действий и последствий, которые человек в силах объять своим умом. Сюжет создает видимость контроля, пункта отправления и пункта назначения, точки отсчета и ориентира.

— А ты написал хоть одну бессюжетную книгу?

— Разве что нечаянно.

— Интересно, на что похожа такая книга? — задумалась она. — Наверное, на саму жизнь.

— На отпуск, — ответил я. — Такое можно вытерпеть, только зная, что это когда-нибудь кончится.

— Но я вовсе не хочу, чтобы наш отпуск заканчивался.

— Я не о нас. Наш отпуск — с сюжетом.

— А если бы ты писал о нас, — спросила она, — какую историю ты рассказал бы, чтобы придать нам смысл?

— Я уж точно рассказал бы о нашей игре, — ответил я. — Тот, кто понимает эту игру, понимает жизнь.

— Что до меня, — подал голос наш капитан, видимо прислушивавшийся к беседе, — то вот что понял в жизни я: чтобы уйти в отпуск, нужно иметь работу. Звучит, может быть, странно, но попробуй возрази. Нельзя взять отпуск, если у тебя нет работы. Или можно, но какой в этом смысл?

Клио рассмеялась.

— Вся штука в том, какую историю вокруг этого сочинить, — сказала она. — Как мы только что узнали.

— Не нужно тут ничего сочинять, — возразил паромщик, — все и так ясно: история в том, что никакой истории нет. Есть только старая, набившая оскомину сказка, которая начинается со слов «однажды, много лет назад», и мы в ней застряли. В отсутствие новых историй мы упорно пытаемся выдать эту старую сказку за наше будущее. Вот возьмем вас. Вам захотелось съездить в Портовенере, и я везу вас в Портовенере. Но позвольте спросить: в Портовенере вас привлекают благоприятный предпринимательский климат, изобилие инновационных стартапов, головокружительный взлет креативной индустрии, фабрики, торговые дома и офисы или же вас манит живописное отсутствие всего вышеперечисленного, обветшавшие крепостные стены, зубчатые башни и иллюзия путешествия в уютное, умилительное прошлое?

— Вы правы, — согласился я.

— Все гораздо хуже, — добавила Клио. — Мы плывем в Портовенере, чтобы раскрыть убийство, совершенное в 1610 году.

Наш капитан присвистнул сквозь зубы.

— И почему это вас интересует, если не секрет? Какое это имеет отношение к нынешнему дню?

— Это наша игра, — ответил я.

— Скажем так, — сказала Клио, — настоящее интересует нас не настолько, чтобы отвлечь от прошлого.

На первый взгляд, несколько дней назад, когда перед нами предстал широкий ассортимент надувных матрасов и ласт, мы приняли Портовенере за полностью отданную на откуп туристам этнодеревню, когда-то, должно быть, поражавшую воображение своей красотой. Набережная, что тянулась вдоль высоких узких домов в пастельных тонах, и лежащая за ними выше по склону главная улица, названная в честь знаменитого в прошлом палеонтолога Джованни Капеллини, но по-местному именуемая «каруджо», которая вела от площади через старые городские ворота к скалистому мысу на южной оконечности материка и фотогеничным руинам церкви Сан-Пьетро, были по всем правилам искусства превращены в эльдорадо аутентичных на вид баров и ресторанов со столиками, покрытыми скатертями в красно-белую клетку, и сувенирных лавок, где туристы могут часами копаться в залежах «типично местных» товаров, которые можно найти где угодно в Италии. Вешать у мужественно устоявшей стены церкви Сан-Пьетро с тремя романскими арочными окнами табличку «место для селфи» не потребовалось: кадры лазурного моря внизу, где, если набраться терпения, обязательно проплывет яхта с белыми парусами, были достаточно убедительными, чтобы и без активной поддержки городских маркетологов войти в топы по репостам в соцсетях.

Но из этих двух улиц складывался лишь фасад городка, который гнездился на склоне горы и был издревле оснащен чрезвычайно эффективным механизмом защиты от туристов — лестницами. Уже на следующем после главной улицы уровне мы проходили по переулкам и мимо садов, фотографируемых лишь самыми упорными туристами. Бары, в которых можно было бы перевести дух после подъема, тут уже не встречались. Поднявшись еще выше, к площади у церкви Сан-Лоренцо постройки двенадцатого века, мы не встретили больше никого, кроме в высшей степени местной старухи и американского семейства, члены которого с красными от натуги лицами, чертыхаясь, являли собой живое объяснение отсутствию здесь других туристов. С четырьмя тяжелыми чемоданами они тащились за хозяйкой квартиры, которую сняли на Airbnb, польстившись на обещанное расположение в историческом центре. Мы подсчитали, что от набережной американцы уже преодолели не менее четырех крутых средневековых лестниц, на которых колесики чемоданов не давали особого преимущества. «Почти пришли, — подбадривала их по-английски хозяйка. — Осталась еще пара ступенек».

— Церковь посвящена тому же святому, что и генуэзский собор, — заметила Клио. — Это подчеркивает: здешний форпост находится под контролем Генуи. Мы на правильном пути, Илья.

От площади у церкви Сан-Лоренцо вверх по склону между деревьями вилась крутая тропа, ведущая к замку Дориа. Направление указывала ржавая табличка, установленная еще до эпохи бюджетных авиаперевозок. Форт не был открыт, но и закрыт по-настоящему не был. История просто забыла его тут, на вершине мыса. В охране он не нуждался и прибыли приносить не мог, потому что без специально придуманной истории делать здесь было нечего. Разве что наслаждаться панорамой. Но мест, откуда открывались «трехзвездочные» виды, было столько, что насладиться ими легко удавалось и ниже по склону. Не обнаружив ни забора, ни билетной кассы, мы попросту вошли внутрь.

Мы приступили к осмотру, но было неясно, как в этих заросших травой и сорняками руинах найти картину, веками считающуюся потерянной. Я наткнулся на мусорную урну и невольно заглянул в нее. Караваджо там не оказалось. Мы обнаружили запертую дверь. Клио попыталась вскрыть замок шпилькой для волос, как в кино, но шпилька сломалась, и дверь осталась закрытой. Высоко в стене виднелось решетчатое окно, сквозь которое можно было заглянуть в помещение за дверью. Клио вскарабкалась мне на плечи и прильнула к решетке.

— Садовый инвентарь, — сообщила она. — Ржавая электрокосилка, грабли и пластмассовые лейки. Но садовник, похоже, давненько сюда не заходил.

Мы продолжили бестолково бродить по развалинам крепости.

— Что-то ускользает от нашего внимания, — сказала Клио. — Надо подумать как следует.

И тут мы заметили отверстие в полу, которое едва не ускользнуло от нашего внимания, потому что заросло кустарником. Отверстие явно было проделано в старинных каменных плитах неслучайно и вполне могло оказаться входом в подземелье.

— Ну конечно! — воскликнула Клио. — В форте не обойтись без подвалов и казематов. На такой высоте не сыро, и температура внутри постоянная. Идеальные условия для хранения картины.

Я вообразил, как мы по очереди погружаемся в этот лаз, пока не нащупаем почву под ногами. Привыкнув к темноте, замечаем лестницу, уходящую в глубину скалы. Осторожно — шаг за шагом, ступенька за ступенькой — спускаемся, опасаясь расшатанных плит и ловушек. Что-то шевельнулось рядом — скорпион? — нет, моя собственная тень. Лестница длиннее, чем мы предполагали. Спустившись метров на двадцать, не меньше, мы натыкаемся на запертую дверь. Оглядываемся в поисках других ходов. Но их нет. Дверь преграждает единственный — если не считать постыдного возвращения — путь. Но она не поддается ни на миллиметр. На ней даже нет замка, который можно было бы вскрыть, будь у нас лишняя шпилька. Мы задумчиво сверлим взглядом массивную преграду. Освещаем фонариками телефонов каменный косяк и стену вокруг.

Вдруг справа от двери фонарик выхватывает нечто вроде барельефа. Мы смахиваем пыль ладонями и видим надпись: UTAPERIAMPREMETEO.

— Это по твоей части, — говорит Клио. — Ты у нас античник. Знаешь латынь. Я на тебя рассчитываю.

Начало и вправду латинское. Ut aperiam значит «чтобы я открылась», «чтобы меня открыть». Но что именно нужно для этого сделать, я, к сожалению, расшифровать не могу. Premeteo — это какая-то бессмыслица. Возможно, имеется в виду premeto — «он должен толкнуть». Но толкнуть дверь, которую хочешь открыть, было бы садистски очевидным и вдобавок бесполезным указанием — толкать мы уже пробовали. Возможно, Premeteo — это альтернативное написание Prometheo? «Чтобы я открылся для Прометея» может намекать на то, что нам каким-то образом нужно прибегнуть к помощи огня. Но каким? Непонятно. Злясь на себя за то, что приходится разочаровать Клио, я пинаю дверь, но чуда не происходит.

И вдруг меня осеняет. Как я мог быть таким тупицей? Решение до смешного простое. Это же два слова: premete o. «Чтобы меня открыть, надо нажать на “О”». Я прикладываю большой палец к букве «О» и жму. Буква поддается. Дверь со скрипом распахивается. Мы изумленно ахаем.

— Смотри, Илья, — говорит Клио.

Мы стоим на пороге грандиозного сводчатого зала. Поддерживаемый колоннами потолок не уступает по высоте лестнице, по которой мы спустились. Через узкие шахты в потолке, прорезанные так искусно, что снаружи их никак не заметить, в зал проникает свет. Внутри пусто, лишь в нише на противоположной стороне зала стоит невысокая мраморная статуэтка ангелочка. Мы подходим к ней.

— Конец шестнадцатого века, — определяет Клио. — Или начало семнадцатого. Эпоха подходящая. Это ключ.

— Теперь твоя очередь, — говорю я.

Она задумчиво обходит статуэтку. Ищет скрытые кнопки или рычаги. Их нет. Она отступает на пару шагов и внимательно рассматривает путти.

— Странная композиция, — замечает она. — Необычная поза. Как правило, путти указывают на небо или на Мадонну рядом либо позади себя, а этот — вниз, в угол, в ту слепую стену. Там и надо искать.

Проследив за направлением взгляда и пальца ангела, у самого пола мы обнаруживаем маленький, едва видимый барельеф. Без помощи статуэтки мы ни за что не заметили бы его. Мы садимся на пол и изучаем барельеф. Я ничего не понимаю. Перед нами абстрактный рисунок: линии, круги и крестики.

— Это план зала, — догадывается Клио. — Смотри, линии — это стены, а круги — колонны. И тут, у третьей колонны, в левом втором ряду, ключ, который мы ищем. Справа — Х, внизу — XII. Римские цифры. Значит, нужно сделать десять шагов вправо от колонны и двенадцать — назад.

С бьющимися сердцами мы подбегаем к колонне и выполняем указания. Но ничего не находим. На месте, где мы остановились, лежат те же сланцевые плиты, что и везде, и приподнять их невозможно. Ничего похожего на новый ключ здесь нет. Мы начинаем заново, надеясь, что ошиблись при первой попытке, но приходим в то же самое место.

Клио погружается в задумчивость.

— Это не шаги, а плиты, — наконец говорит она. — Надо считать плиты.

Мы отсчитываем десятую плиту справа от колонны и оттуда — двенадцать назад. Плита, у которой мы оказались, расшатана. Мы поднимаем ее без особого труда. Под ней — что-то похожее на свиток пергамента. Клио вынимает его и осторожно разворачивает. Это не пергамент, а холст. Картина маслом, вырезанная из рамы и скатанная в свиток. Даже в полутьме ясно: на ней в полный рост изображена Мария Магдалина во время своего покаяния в пустыне. У ее лица — заплаканного, искаженного отчаянием — как женские, так и мужские черты.

— Кто пойдет первым — ты или я? — спросила Клио. — Раз уж мы нашли яму, придется в нее спуститься.

— Если честно, я боюсь, — ответил я.

— Я тоже.

Мы взглянули друг на друга, рассмеялись и со смехом слились в поцелуе. У Клио возник план. Если я ее подержу, поклявшись, что не уроню в яму, она наклонится и посветит телефоном, чтобы прикинуть глубину. С учетом всех обстоятельств этот план показался мне разумным и реалистичным.

— Не так уж и глубоко, — сообщила она. — Метра два, а то и меньше. Ни дверей, ни проходов в стенах нет. Кажется, это нечто вроде колодца. Но на дне что-то лежит. Что-то странное.

— На картину похоже?

— Нет, скорее на куклу Барби.

Чтобы выудить таинственный барбиобразный предмет из ямы, мы огляделись в поисках какой-нибудь ветки. Пришлось изрядно повозиться, но в итоге нам удалось подтолкнуть находку веткой вдоль стен колодца достаточно высоко, чтобы я мог достать рукой. Это была кукла Барби. Она лежала на моей ладони, нагая и беспомощная. У нее недоставало руки. Она смотрела на нас своим невозмутимым кукольным взглядом, как женщина, которая даже в такой чрезвычайной ситуации остается леди.

— Конец двадцатого века, — определила Клио. — Или начало двадцать первого.

Она осторожно положила куклу себе в сумочку.

— На этот раз мы были так близки к цели, — сказала Клио, пока мы спускались к морю.

— Близки друг к другу.

На западе сгущаются темные тучи. И это не намек на упадок и распродажу Вечерней страны, а предвестие того, что ждет моих персонажей после их грядущего перемещения в вышеназванном направлении. Метафора плохая, знаю: предвосхищать надвигающуюся беду зловещей переменой метеорологических условий — банальный и потому нежелательный прием, и к тому же на самом деле в тот жестоко палимый солнцем август над Лигурийским побережьем не проплыло ни единого сиротливого пушистого облачка. Метафора, верная лишь в переносном смысле, но лживая в реальности есть разновидность жульничества, до которого автору, будь у него на руках хорошие карты, опускаться не следует. То, что мне на ум приходят плохие метафоры, — свидетельство моего нежелания писать о том, о чем я должен написать. Я мог бы, если бы захотел, спасти этот стилистический прием от обвинений в избитости и затасканности, заявив, что на метауровне сей ущербный троп указывает на нерешительность и нежелание рассказчика продолжать повествование, и отметив, что темные тучи сгущаются над его письменным столом, а не над головами его беззаботных персонажей, которые в настоящий момент, словно влюбленные дети, веселятся в свое удовольствие на залитых солнцем игровых площадках Пальмарии и Портовенере и не догадываются о надвигающейся с запада беде.

Больше всего мне хотелось бы оставить их там и тактично отвести взгляд. Там они были счастливы. Но я вынужден написать, что они отправились на запад, потому что так оно и было. Играть в вымысел, который я с улыбкой мог бы подвести к хеппи-энду, — роскошь, которую я не могу себе позволить. Я обещал рассказать правду. Да и какой смысл выдумывать? Я знаю, что автор не должен жалеть собственных героев. Это правило я сам много раз провозглашал публично. Но позвольте крепкое словцо. Не так-то просто следовать этому правилу, если персонажи, за которых я отвечаю и которых с нежностью дергаю за ниточки, — это я сам в не столь уж далеком прошлом и любовь всей моей жизни.

К западу, а точнее, к западо-северо-западу от Пальмарии и Портовенере, по азимуту триста — триста десять градусов, находится знаменитый национальный парк Чинкве-Терре. Хотя мы и знали, что это одно из самых туристических мест в Италии и во всей Европе, но все же хотели завершить наш отпуск кратким визитом в этот парк развлечений — не столько ради того, чтобы восхититься воспеваемой по всему миру природной красотой этих мест, сколько из антропологического интереса и цинизма. К тому же я там еще не бывал. Клио бывала, но в детстве, и почти ничего не помнила. А то, что помнила, несомненно, изменилось до неузнаваемости благодаря резко возросшей популярности этого туристического направления.

Мы знали, что название Чинкве-Терре, Пятиземелье, происходит от пяти деревушек: Монтероссо, Вернацца, Корнилья, Манарола и Риомаджоре, — которые в далеком прошлом каким-то непостижимым образом были пришпилены к неприступным прибрежным скалам. Эти немыслимые домики в характерных для Лигурии пастельных тонах фотогенично кучковались на горных склонах, подобно разноцветным ласточкиным гнездам. Как часто случается с самыми популярными туристическими направлениями, своей нынешней неодолимой притягательностью они были обязаны давнишней нищете. Эти селения так никогда и не разрослись, потому что едва сводили концы с концами. В последующие столетия никому и в голову не пришло хоть что-нибудь модернизировать на столь труднодоступных участках. Для роста, строительства или спекуляций недвижимостью тут попросту не хватало места. Как раз эта вековая отсталость и поражала современных посетителей своей сногсшибательной аутентичностью. Изнурительные горные тропы, в прошлом обеспечивавшие единственную связь между пятью селениями, теперь числились среди излюбленных маршрутов гостей со всего мира.

Чинкве-Терре, чье население составляет три тысячи шестьсот человек, каждый год наводняют два с половиной миллиона туристов. В два раза больше максимально допустимого количества людей для таких крохотных деревушек и соединяющих их узких горных троп — так считают специалисты в области логистики и безопасности. Как ни крути, безопасность представляет собой проблему: здешние горные тропы — самые что ни на есть настоящие, к ним даже прилагаются обрывы, в которых действует весьма реальная сила тяжести, при этом многие туристы, будучи туристами, полагают, что приехали в парк аттракционов, куда можно заявиться в шлепках. Примерно раз в неделю приходится вызывать вертолет спасателей, который дает возможность очередному приезжему продолжить незабываемый отпуск в больнице Генуи или Специи за счет итальянского государства. О невозможности такого положения вещей и о необходимости сократить количество посетителей говорят уже давно, но с каждым годом толпы лишь растут. Между тем это место отдыха открыли для себя и китайские туристы. Они в восторге. В экстазе. В тот год в Чинкве-Терре ожидался приток миллиона новых гостей из Китая.

Мы планировали избежать тропинок и посетить все пять селений единственным альтернативным способом: с моря. Ранним утром мы сели на один из множества прогулочных корабликов, что возят туристов на однодневные экскурсии по всем пяти деревушкам в обратном порядке — от Риомаджоре до Монтероссо. Мы собирались довольствоваться видом с моря и сойти на берег лишь на последней остановке — в Монтероссо. Из всех пяти селений оно было самым крупным и интересным. Здесь жил поэт Эудженио Монтале в те времена, когда это место еще вдохновляло на сложение стихов, гудящих, как насекомые на солнце, и благоухающих лимонами. Мы заранее возмущались тем, что из всех посетителей Монтероссо будем единственными, кому известен этот факт. Прибыть туда мы должны были в районе обеда. Это давало полдня на осмотр городка. Так как нам не хотелось стать жертвами прибыльного бизнеса по сдаче жилья в разгар сезона, Клио по рекомендации генуэзских знакомых забронировала на ночь комнату в отеле, располагавшемся в горах между Монтероссо и Леванто и славившемся своим рестораном. Мы собирались взять такси до отеля, поужинать и на следующее утро после завтрака опять же на такси добраться до Леванто, откуда в Геную несколько раз в день ходят скоростные поезда. А в Генуе пересесть на поезд в Венецию. План был — не подкопаешься.

Наш мини-круиз на борту одного из прогулочных кораблей Cinque Terre Paradise Dream Holiday Service Company (CTPDHSC), набитого пассажирами, как перегруженная шлюпка с африканскими беженцами, оказался поездкой захватывающей и поучительной, которая, безусловно, подтвердила все наши предрассудки, но в то же время и опровергла некоторые из них. Да, нас окружали полчища бледноногих, вооруженных палками для скандинавской ходьбы стариков в веселых кепочках и панамках, тратящих свои внушительные пенсии, раскошеливаться на которые придется младшим поколениям, на воплощение давней мечты успеть хоть немного посмотреть мир, — но этого мы ожидали, так что на сей счет заводиться не стоило. Правда, пенсионеров было много. И это слегка пугало. Но волей-неволей столкнувшись с ними вблизи, мы вынужденно признали, что было в них и нечто трогательное.

— Они просто берут и едут, — сказала Клио. — Слетаются сюда со всего света и, несмотря на негнущиеся суставы, готовы в поте лица часами топать по горным тропам, чтобы все это увидеть. Еще чуть-чуть — и я начну гордиться своей страной.

Рассмотреть живописные селения нам не удалось, потому что всякий раз, когда корабль приближался к одному из них, все бросались к поручням прямо у нас под носом, чтобы сфотографировать очередной потрясающий вид. Хотя мы столько раз видели эти деревеньки на фото, что и так знали, насколько они прекрасны, — и разглядывать их в реальности уже не было нужды.

Точно по расписанию мы прибыли в Монтероссо. Клио не могла в это поверить. «За всю историю Италии нигде во всей стране еще ни один поезд, паром или автобус не пришел вовремя», — сказала она. Значит, это все-таки возможно. Когда речь идет о готовых тряхнуть мошной туристах, даже итальянцы способны организовать безупречно работающий транспорт.

Легко описать Монтероссо как луна-парк «итальянскости», где в красочных декорациях переулков, аркад и плюща состоятельный турист может от души насладиться местными рыбными блюдами, барами, в которых подают коктейли со всего света, мини-филиалами знаменитых домов моды и оригинальными сувенирами высокого качества, — это было бы правдой. С той же легкостью можно описать этот городок как модель заработка, ставшую жертвой собственного успеха, — и это было бы правдой. Очаровательные маленькие площади и прелестные узкие улочки были до такой степени заполонены решительно настроенными отдыхающими, что казалось, будто все топчутся в медленно продвигающейся очереди за чем-то наверняка стоящим. Чудак, который вздумал бы обучить иностранных гостей манерам, чтобы они прилично одевались хотя бы в старинных городах, как это делаю я, уже через пять минут пребывания в Монтероссо пришел бы к выводу, что его миссия обречена на провал. Будь я в бикини, я привлек бы к себе меньше внимания, чем в костюме с галстуком.

Но так описать Монтероссо было бы слишком просто. Мы превосходно пообедали в простом ресторанчике, который нам даже не рекомендовали. Клио была удивлена. Безусловно, здесь насчитывалось больше выставленных на Airbnb домов, чем жителей, но последствия этот факт имел не только отрицательные. Старинные здания были образцово отреставрированы. Да и весь городок отделан с такими вкусом и заботой, что даже Клио безоговорочно сочла этот подход исторически достоверным. Было ясно, что город не имеет недостатка в средствах и может себе позволить делать все как полагается. Прежде чем ехать в горы, в наш отель-ресторан, мы выпили по аперитиву у безыскусного фонтана шестнадцатого века, в тени платанов. Нам принесли блюдо с редкими местными салями и необычными сортами сыра. Когда Клио, с ее вечной и безграничной любознательностью, стала расспрашивать официантку о местах и способах приготовления сыров и колбас, та ответила ей с энтузиазмом и знанием дела. Они чуть не стали подругами — Клио и официантка.

— Знаешь, о чем я думаю? — сказала Клио. — Вот оно, будущее Италии. То, что мы здесь видим, и есть то, к чему мы должны стремиться. Зачем мучиться, изо всех сил цепляясь за устаревшую идею о том, что следует быть продуктивными, развивать промышленность и фабричное производство? Другим это удается гораздо лучше. У нас есть пейзажи, море, культура и история. У нас есть антураж и гастрономические традиции. То, что ты здесь видишь, — в этом наша сила. Так давайте же сосредоточимся на ней. Пусть Италия станет садом для всего мира.

— Пожалуй, то же можно сказать и о Европе в целом, — ответил я.

Мы поделились нашим умозаключением с таксистом.

— Для начала, — сказал он, — нужно, конечно, отметить, что вы провели в Монтероссо всего пару часов. Я же здесь родился, как мой отец и отец моего отца. Они — да и все местные в те времена — были рыбаками. Семья моей матери родом с этих гор. Море и горы остались прежними, но Монтероссо за годы моей жизни прямо на глазах изменился до неузнаваемости. Поэтому, в отличие от вас, я знаю о чем говорю и, в отличие от вас, здешние проблемы для меня не пустой звук. Более того, несколько лет назад я решил баллотироваться в муниципальный совет. Меня избрали, и теперь я отвечаю за туризм, как все политики в Монтероссо. Хотел вам это сообщить для начала. Чтобы вы поняли, как вам со мной повезло. Так вот, если вы желаете знать мое обоснованное мнение о преимуществах и недостатках массового туризма, запаситесь терпением. Потому что вопрос этот гораздо запутанней, чем вы думаете. Но я постараюсь не затягивать.

Между тем такси уже выехало из Монтероссо. Дорога вилась от одной панорамы к другой, все выше и выше в горы. То была трудная земля. Шаткие каменные ограды, требующие постоянного ремонта, пытались превратить неприступные склоны в террасы пахотной земли. Издалека море, в котором плескались по-младенчески воркующие и визжащие от восторга туристы, вновь предстало в своем величественном обличии.

— Само собой, туризм — это бизнес, — продолжал наш шофер и народный избранник. — Начнем с этого. Но давайте сразу признаем, что в этом бизнесе немало подводных камней. Если подумать, сколько миллионов национальный парк Чинкве-Терре зарабатывает на продаже билетов, то вдоль этих тропинок должны стоять золотые перила. На самом же деле они находятся не в лучшем, если не сказать в плачевном, состоянии. Львиная доля денег, которые приносит этот бизнес, не идет бизнесу на пользу, а местному населению — и подавно. Это раз. Говорят, туризм создает рабочие места и здешние жители от этого выигрывают. В какой-то степени это так. Но нужно понимать, речь идет почти исключительно о низкооплачиваемой сезонной работе для неквалифицированного персонала: о вакансиях в ресторанах и отелях. Из одних официантов и горничных стабильную рабочую силу не сформируешь и карьерных перспектив не построишь. Это два. И сразу же перейдем к пункту три: массовый туризм влечет за собой расходы, причем эти расходы не включают в модель заработка, а перекладывают на местный бюджет. Взять хотя бы муниципальные коммунальные службы, или спасательные вертолеты, или карабинеров, которые целыми днями только и занимаются тем, что принимают заявления о пропаже солнцезащитных очков от туристов, подставляющих карманникам свои «бананки». Эти расходы покрываются за счет местных жителей, которых обкладывают налогами, а в это время большая часть прибыли исчезает в карманах узкого круга частных лиц.

Я спросил, не вышел ли, по его мнению, туризм из-под контроля: в Чинкве-Терре попросту слишком много туристов.

— Если спросить меня, — отозвался он, — то ответ очевиден. Их слишком, слишком, слишком много. Но все зависит от того, кому вы задаете этот вопрос. Владельцы ресторанов, отелей и пансионов считают, что мы должны приложить максимум усилий, чтобы заманить сюда толпы новых туристов. И таких местных большинство. Вот в чем проблема.

Клио предположила, что, возможно, проблема решится сама собой, ведь туристы не любят ездить в туристические места. Если сюда будет приезжать достаточно туристов, другие туристы сами начнут избегать этого маршрута.

Шофер засмеялся.

— К сожалению, все как раз наоборот, — возразил он. — Знаете, где главный туристический ад? В раю. Все хотят туда попасть.

— Хотя, по слухам, к вновь прибывшим там предъявляют строгие требования, — сказал я. — Пускают только избранных.

Он проигнорировал мою попытку пошутить.

— По долгу службы я слежу за подобными новостями. Недавно президент Филиппин Родриго Дутерте закрыл для въезда остров Боракай. Когда-то это был классический девственный тропический рай: лазурное море, белоснежные пляжи, колышущиеся на ветру пальмы, деревянные хижины с ленивыми гамаками, тут и там полуодетая дочь рыбака в бикини из морских раковин подносит тебе за бесценок ромовый коктейль в кокосовом орехе — в общем, полный набор. В 2012 году журнал Travel & Leisure провозгласил Боракай самым красивым островом в мире. Что тут началось! Остров подвергся неописуемому нашествию туристов. Филиппины состоят из семи тысяч шестисот сорока островов, но каждому надо, хоть убей, побывать на острове, который официально считается самым красивым в мире. Думаю, все эти туристы прекрасно понимают, что после той статьи в Travel & Leisure они обнаружат на Боракае других туристов, но их это не останавливает, потому что само пребывание на острове для них не так важно, как удовлетворение от возможности заявить, что они побывали на самом красивом острове в мире. Такое не стыдно запостить в «Фейсбуке»! Никакой другой пустынный филиппинский пляж не соберет столько лайков. Вдобавок ты ведь не виноват в том, что одновременно с тобой здесь толпятся другие туристы и мешают насладиться девственной чистотой пляжей! Быть тут — твое право. Туристы — это всегда другие. А то, что они тоже здесь, — следствие плохой работы властей. В 1990 году Филиппины посещало около миллиона туристов в год. Теперь — шесть с половиной миллионов, из них два миллиона летят на Боракай. Президент Дутерте сам туда наведался, чтобы увидеть все собственными глазами, и заявил, что остров превратился в выгребную яму. «В выгребную яму» — так он сказал. И закрыл въезд. «Гейм овер».

Я заметил, что Дутерте — популист с диктаторскими наклонностями.

— Совершенно верно, — согласился таксист. — Он может такое себе позволить, потому что ему наплевать на мнение общественности и интересы местного населения. Если бы мы тут такое выкинули, против нас восстали бы местные рестораторы, владельцы отелей, ассоциация сувенирных магазинов, хозяева пансионов, то есть все местные жители, так что нечего и пытаться.

— Это один из лучших примеров того, — заключил я, — как туризм разрушает то, что его порождает. Все стремятся найти один и тот же первозданно чистый пляж.

— Я знаю еще примеры, — сказал таксист. — В Таиланде пришлось закрыть бухту Майя Бэй. Это был нетронутый райский залив с кристальными водами, окруженный изумрудными холмами, настолько идиллический, что его выбрали для съемок фильма «Пляж» с Леонардо Ди Каприо. После этого туда стало прибывать более пяти тысяч туристов в день. Многие — на собственных катерах. Якоря полностью уничтожили коралловые рифы и дно. Море и пляж превратились в помойку. А вот еще пример: остров Козумель у мексиканского полуострова Юкатан. Когда-то индейцы майя называли его островом Ласточек. Веками тут не происходило ничего. Была только деревенька с парой сотен жителей и двумя церквями. Изредка заплывал какой-нибудь одинокий турист. Недавно там построили причал для круизных лайнеров. Теперь этот сонный поселок осаждают более трех с половиной миллионов туристов в год. Еще пример — тоже по-своему пугающий — крошечный атолл Факарава в Тихом океане, к западу от Таити. Образцовый тропический рай, как по учебнику. Население — восемьсот человек. С недавних пор туда стали заходить круизные лайнеры. Вы бы видели, что там тогда творится! Местные жители наспех натягивают полинезийские тростниковые юбки и давай выплясывать как бесноватые! Только туристы убираются восвояси — и местные снова болтаются без дела у своих хижин с бутылкой пива у рта. Если на Факараве когда-либо и зародилась идея, что человек должен хоть к чему-то стремиться в жизни, с появлением лайнеров она была задушена на корню. Легкие деньги, которые местные зарабатывают на туристах, — лучшее оправдание собственному безделью.

— Вот парадокс: туристы, которые больше всего ненавидят других туристов, только и делают, что ездят за ними по пятам.

— И эта стадность только набирает силу. У туристов все чаще не хватает воображения или смелости делать собственные открытия. Они не хотят рисковать. Из пары недель отпуска, что им положен в году, люди хотят извлечь максимум пользы и выбирают сертифицированные идиллические места отдыха. Возьмем Индонезию — островное государство в несколько раз больше Филиппин. Никто даже толком не знает, сколько там островов. Досчитали до восемнадцати тысяч трехсот и бросили. В год Индонезию посещают почти четырнадцать миллионов туристов, и треть из них — около четырех с половиной миллионов — едет исключительно на крошечный островок Бали только потому, что именно он известен на весь мир. Нельзя сказать, что ты побывал в Индонезии, если не видел Бали, — вот в чем проблема. Хотя на Бали от Индонезии не осталось уже почти ничего. Люди все больше выбирают места отдыха по фильмам, телепрограммам и сайтам. Поэтому они все чаще стремятся в одни и те же места. В этом — проклятие и Чинкве-Терре в том числе.

Тем временем мы уже ехали по гористой местности. Море осталось позади, как смутное воспоминание.

— Знаете, какую цену Монтероссо пришлось заплатить за экономическое процветание, которое принес туризм? Городок и вся область Чинкве-Терре утратили свою душу. Эти прибрежные склоны пропитаны кровью, потом и слезами поколений, пытавшихся выжить, поддерживая шаткое равновесие между человеком и природой. Жизнь здесь всегда была тяжкой, но, как только пошли легкие деньги, готовность трудиться испарилась. Это можно было бы назвать прогрессом. Но природа не следует поменявшейся бизнес-модели. Все чаще случаются оползни, потому что люди не берут на себя труд присматривать за террасами и каменными оградами. Внизу, в городе, бывают наводнения, потому что наверху, в горах, воду больше не отводят и не используют заново. Равновесие нарушено. Я это всей кожей чувствую. Отец обучил меня рыбацкому делу. От деда с материнской стороны я узнал законы гор. Я собственноручно построил себе дом в холмах неподалеку отсюда. Я знаком с обеими традициями. И обе эти традиции, веками передаваемые от отца к сыну, оказались утеряны за одно поколение. Когда туристы сидят на городской площади в тени платана и попивают коктейль, они об этом не думают. Но виноваты в этом они.

На этих словах таксист выразительно взглянул на нас в зеркало заднего вида.

— И вот еще что, — добавил он. — Маленький, изолированный от мира Монтероссо всегда представлял собой чрезвычайно сплоченную общину. Люди помогали друг другу. Еще двадцать лет назад ни одна дверь не запиралась на замок. И от этой солидарности не осталось и следа. Теперь, когда любой домишко можно превратить в пансион и заработать кучу денег, родственники насмерть бьются за наследство. Легкие деньги превратили соседей в конкурентов, а конкурентам не помогают, их давят. Грустно мне от этого.

Мы приехали. Такси свернуло на парковку отеля-ресторана, где мы забронировали столик и номер.

— Но чтобы усложнить эту и без того сложную картину, — сказал наш шофер, — я должен добавить еще кое-что. Знаете, сколько рыбаков оставалось в Монтероссо десять лет назад? Двое. Остальные бросили. Не могли тягаться с большими современными траулерами из Специи и Генуи. Модернизироваться самим им не удавалось, потому что бухта Монтероссо слишком маленькая для таких судов. А расширить бухту невозможно просто потому, что Монтероссо расположен там, где расположен. Город ждал смертный приговор. И спас его туризм.

— Туризм убил мертвый город, — сказал я.

— Совершенно верно.

Хотя гостиниц в округе были десятки тысяч, именно здесь, в глуши, у входа в этот отель, мы встретили старую знакомую. Это была Дебора Дримбл — историк с англо-итальянскими корнями, с которой меня в веселом генуэзском прошлом связывал короткий роман. Да какой там роман? Для меня это была скорее игра в мяч, в которую я играл в основном потому, что Дебора Дримбл целиком и полностью оправдывала свои инициалы. В этом смысле ничего не изменилось. Ее легкое летнее платье позволяло мгновенно констатировать этот факт. Дебору сопровождал англичанин неопределенного возраста, которого она представила другом. Как я уже знал, она вернулась в Англию, но Италия продолжала ее притягивать, хотя теперь поддаваться этому притяжению она могла лишь во время отпуска. Они остановились в Леванто, но поужинали здесь. Да, время для ужина раннее, это правда, но ведь она в компании англичанина. Так что они смогли опробовать местную кухню до нас и подтвердили, что мы приехали сюда не зря.

Я представил ее Клио.

— Мои комплименты, Илья, — сказала Дебора по-итальянски. — Твой вкус стал более утонченным. Жаль, что этого нельзя сказать обо мне, но нельзя же иметь все сразу. А пока что мне остается только искренне порадоваться за тебя.

Я рассмеялся:

— Это утонченный комплимент. Благодарю.

Поскольку Клио хранила аристократическое молчание, я почувствовал, что вежливость требует от меня предотвратить неловкую паузу.

— Представь себе, Дебора, в каком-то смысле встречей с Клио я обязан тебе. Я увидел объявление о твоей лекции о крестовых походах в Палаццо Дукале в Генуе. И специально пришел, чтобы повидать тебя, но ошибся днем, за что приношу свои запоздалые извинения. Клио совершила ту же ошибку — так мы и познакомились. Правда, Клио?

Клио молчала.

— Рада, что ты вспомнил обо мне, — сказала Дебора, — и еще больше — что это принесло тебе столько хорошего.

Мы попрощались. Если мы окажемся в районе Леванто, она с удовольствием с нами встретится, сказала Дебора. Я ответил, что мы будем там завтра, но на встречу времени не хватит, так как нам нужно успеть на поезд в Венецию. Дело ваше, сказала она, но увидеться снова было бы чудесно. Она дала мне свой номер, на всякий случай. Мы еще раз попрощались. Они пошли к машине, а мы направились внутрь.

На протяжении всего ужина, который в полном согласии с многочисленными рекомендациями был великолепен, Клио не удостоила меня ни словом. Только когда она после кофе и моей очередной, все более отчаянной, просьбы объяснить, что случилось, встала, чтобы идти в номер, она произнесла:

— Этот номер телефона ты немедленно сотрешь. Кроме того, скажу тебе вот что — и я очень разочарована, что мне приходится тебе это говорить, — ты пал в моих глазах, Илья, и это еще мягко сказано.

Я недооценил последствия встречи с Деборой Дримбл. Более того, поначалу я в своей наивности и не предполагал, что у нее вообще будут последствия. Если бы вскоре после того случая кто-нибудь попросил меня отрецензировать эту театральную сценку, я назвал бы ее пустячной, а свою роль в ней — не блестящей, но и не предосудительной. Обсуждать случившееся подробнее — все равно что попусту сотрясать воздух. Эту сцену можно было без сожаления вычеркнуть из пьесы. Мне бы и в голову не пришло включить сей незначительный, драматургически бесполезный эпизод в мой рассказ, если бы Клио ретроспективно не наделила его значением и драматургическим смыслом.

А ведь — взглянем правде в лицо — что, собственно, произошло? Мы столкнулись с призраком из прошлого, пусть и вполне осязаемым, но ненавязчивым. Состоялся галантный обмен любезностями, прозвучал комплимент в адрес Клио. При прощании, которое почти незамедлительно последовало за удивленным приветствием, мы из вежливости упомянули возможность новой встречи, хотя все присутствующие знали, что встрече этой не бывать.

Тут все свои, дорогой будущий читатель, в том смысле, что я здесь один, сижу в своем номере в гранд-отеле «Европа», представляю себе тебя, обращаюсь исключительно к тебе — ведь Клио никогда не прочтет эти строки — и знаю, что могу говорить начистоту. Более того, я знаю, ничего другого ты от меня и не ждешь. И правильно делаешь. И хотя, подозреваю, ты вполне охоч до постыдных признаний или пикантностей, когда они к месту, вынужден тебя разочаровать. Внезапно столкнувшись с бросающейся в глаза симметрией, которую во времена иные я бы назвал пышной и пленительной, я не испытал ни малейшего возбуждения, детородного позыва или плотской ностальгии. Ты и я — мы знаем: будь оно так, я мог бы и должен был бы в этом тебе сознаться. Но ничего подобного не произошло. Честное слово.

В лучшем случае я готов признать: когда-то дело обстояло иначе. Раз уж ты настаиваешь, лишний раз повторю: были в моей жизни ночи, когда я блаженно барахтался на этом упругом теле. Если бы не законы хорошего вкуса, я мог бы выразиться еще наглядней, в подробностях описав неудержимые порнографические ассоциации, которые вызывали у меня ее скандальные груди, когда в них исчезал мой член, а они покачивались у меня перед глазами в такт восхитительно банальным стонам и, как в известных классических фильмах, покрывались моим семенем. В самом крайнем случае я даже готов признать, что подобные картины дорогими сердцу воспоминаниями проносились у меня в голове в тот вечер, когда я поступил несвойственным мне образом и отправился на лекцию в Палаццо Дукале, где и встретил Клио.

Но я говорю тебе все это лишь по твоему настоянию и чтобы оказать тебе любезность. Дурманящая смесь воспоминания и страсти, о которой говорит Т. С. Элиот в «Бесплодной земле» и которая выбивает почву из-под ног у главного героя моего дебютного романа «Руперт, признание», испарилась из моей крови в тот вечер, когда я заглянул в глаза Клио и влюбился. Ведь я был влюблен в Клио вдобавок к тому, что любил ее. Еще ни одна женщина — и уж тем более гуттаперчевая Дебора Дримбл — не приводила меня в такое состояние оторопи и обезоруженности, и мне бы и в голову не пришло поставить под угрозу наш священный союз, хотя бы на миг вспомнив о Деборе Дримбл. Я так многословно уверяю тебя в чистоте своих помыслов во время той неожиданной встречи, что вот-вот навлеку на себя подозрения в обратном, это я понимаю, но я всего лишь хочу объяснить, как пытался отчаянно объяснить Клио, что в том случайном мимолетном воссоединении не таилось ни малейшей угрозы.

И раз уж мы разговорились, дорогой будущий читатель, c которым я с самого начала и до этого опасного эпизода был предельно откровенен, позволь узнать твое мнение: дал ли я хоть где-либо в моем повествовании повод подозревать, что после капитуляции перед Клио сознательно стремился устроить эту встречу? Согласись, за случайности я не отвечаю. Клио придерживалась на этот счет другого мнения и недвусмысленно призывала меня к ответу за мое прошлое.

Какая ирония: в контексте книги, действие которой разворачивается на континенте, у которого больше прошлого, чем будущего, и который полностью характеризуется и определяется этим прошлым, я вынужден писать, что мое личное прошлое не имело никакого отношения к нашему с Клио роману. Потому что так оно и было. На философском уровне мы можем долго дискутировать о том, до какой степени человек способен порвать с прошлым. Если же говорить о конкретном случае моей частной жизни, то я готов признать, что прошлое привело меня к тому месту, где я встретил Клио и где все началось. Я также готов поразмыслить над вопросом, не вернулся ли я здесь, в гранд-отеле «Европа», к старым привычкам. Но в то время, о котором идет речь, Клио — как физически, так и в моих мыслях и желаниях — настолько завладела моим настоящим, что я могу правдиво заявить: прошлое более не играло никакой роли. Вот только она мне не верила.

Хотя сейчас уже поздно что-либо выяснять, да и ответ не имеет значения, я обратился к тебе, читатель, в первую очередь для того, чтобы задать один вопрос, который, несмотря ни на что, по-прежнему терзает меня. Ознакомившись со всей предысторией и моим правдивым описанием случайной встречи в горах с бывшей подругой, считаешь ли ты, что я хоть в чем-то виноват? Клио считала, что да.

Подобно мастеру восточных единоборств, который надолго погружается в длительную медитацию и не допускает за каменный фасад лица ни одной мысли, кроме той единственной, что его занимает, прежде чем во взрыве целеустремленности и назревшего убеждения разрубить деревянный брус ладонью, или подобно армии-агрессору, которая терпеливо, но уверенно окружает город, начинает осаду и, несмотря на численное превосходство, со зловещим спокойствием ждет своего часа, прежде чем в самый неожиданный момент, уже не тая своей мощи, начать сокрушительное наступление, — так ночью того дня и назавтра, на протяжении долгого путешествия в Венецию из Леванто, с пересадками в Генуе и Милане, Клио хранила укоризненное молчание.

Когда мы наконец прибыли на станцию Санта-Лучия и, пробившись сквозь потную толпу приезжих с рюкзаками и чемоданами на колесиках, вышли на площадь между вокзалом и мостом Скальци, к нам по-английски обратился вербовщик туристов, который, рассчитывая на комиссионные, был полон решимости отвести нас в нанявший его отель.

— Мы здесь живем, — объяснил я ему по-итальянски.

Но так легко от себя отделаться парень не дал, потому что по-итальянски не говорил. Он настоял на том, чтобы показать нам на своем мобильном фотографии просторных номеров, которые он мог предложить нам как своим личным друзьям по льготной цене.

— Можно я ему врежу? — спросил я Клио по-итальянски.

Во мне теплилась надежда, что появление общего врага поможет нам сблизиться вновь.

— Я чрезвычайно признательна, что ты хочешь защитить так называемых нас от назойливых злоумышленников, — отрезала Клио. — Всегда бы так!

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил я не потому, что не понял, а потому, что обрадовался, что она наконец заговорила, и хотел поддержать едва завязавшуюся беседу вопросом.

— Судя по всему, ты ведешь себя как джентльмен, только когда тебе это удобно.

Хотя я мало что ненавижу так же сильно, как ссоры, в том числе и потому, что не умею ссориться, я почти обрадовался, что Клио наконец произвела первый залп. Все лучше, чем сносить молчаливый приговор. В шумной ссоре я мог по меньшей мере попытаться сказать слово в свою защиту. Вот только она должна была подбросить мне больше материала. Против подобных упреков я ничего не мог предпринять. Я решил ложным выпадом спровоцировать ее на широкомасштабное наступление.

— Мне кажется, ты делаешь из мухи слона, — сказал я.

— Ах вот как? Тебе так кажется?

Вербовщик туристов, не понимая ни бельмеса но заключив из нашей перебранки, что добыча клюнула, вытащил карту, дабы указать нам на центральное местонахождение горячо рекомендуемого им отеля, и принялся подробно перечислять все расположенные в двух шагах от него достопримечательности. Я демонстративно отвернулся и вместе с Клио направился к остановке вапоретто.

— Честно говоря, мне кажется, слона из мухи делаешь как раз ты, — сказала Клио, — когда навязываешь мне свое грязное прошлое и ждешь, что я продолжу мило улыбаться. Я прекрасно знаю, какую скотскую жизнь ты вел, пока тебе не выпало незаслуженное счастье встретить меня и я не вытянула тебя за грязные космы из сточной канавы, — нет нужды меня в этом убеждать, Илья, благодарю покорно. Выражусь еще яснее: я не хочу ничего об этом знать. Слышишь? Вообще ничего, нада, ньенте. Да я и говорить-то тебе об этом не должна. Мужчина, имеющий хоть малейшее представление о приличиях, без труда сообразил бы, что это вопрос уважения, но от тебя ждать подобной элементарной учтивости бесполезно — это я уже давно поняла. И все же, может быть, у тебя достанет умишка хотя бы сообразить, что не стоит похваляться передо мной похабством и распутством из прошлого и настоящего, которые тебе, судя по всему, так дороги. К этому я — и заруби себе это на носу, повторять не стану — никакого отношения иметь не желаю. Понял? Отлично. Тогда я попросила бы тебя сначала не спеша навести порядок в своем непотребном прошлом и избавиться от нечистот, а уж потом мы тоже не спеша посмотрим, стоит ли возобновлять наши отношения.

— Но, Клио, разве я виноват в том, что мы совершенно случайно столкнулись с моей старой знакомой?

В попытке привлечь к себе внимание вербовщик туристов ухватил меня за рукав пиджака. Я оглянулся и обругал его по-английски. Он начал было браниться в ответ, но мое терпение иссякло. Я отвернулся и зашагал прочь. Клио последовала за мной.

— Старой знакомой? — повторила она. — Ради бога, давай называть вещи своими именами! Та жалкая шлюха, что, тряся своими перезрелыми дынями у тебя под носом, зазывала тебя в постель, — твоя бывшая. Так или нет?

— Дело не в этом, — ответил я. — Дело в том, что встретились мы по воле случая.

— Я задала тебе вопрос. Ты способен по-человечески ответить, когда тебя о чем-то спрашивают? Она твоя бывшая — да или нет?

От общественного транспорта пришлось отказаться. Отчаливающие вапоретто были забиты доверху. Новых пассажиров уже не пускали. Транспортная служба не справлялась с таким количеством туристов. У причала выстроилась длинная, беспрестанно растущая очередь. Не сговариваясь, мы решили идти домой пешком.

— Возможно, ты не понял вопроса, — продолжала Клио. — Возможно, ты не совсем понимаешь, что значит «бывшая». Неудивительно — с твоей-то извращенной склонностью смешивать настоящее и прошлое в одну мутную бурду. Но я охотно разъясню тебе мой вопрос. Ты совал свой вонючий сморчок в зловонную щель этой грудастой туши или я ошибаюсь? А? Отвечай же!

— Я никогда не отрицал, что она в каком-то смысле моя бывшая. Только дело в том…

— Вот видишь! Признался наконец. Неужели это было так трудно, а, Илья? От тебя всего лишь требовалось сказать правду. А теперь я тебя спрашиваю: ты и в самом деле полагаешь, будто мне приятно знать, что этим самым членом, которым ты занимаешься со мной любовью, — если это вообще можно так назвать, но это уже другой вопрос, — что этим жалким червяком ты копошился в ней? Меня от тебя тошнит, Илья. Так что вот. Вот в чем проблема.

На мосту Скальци нам пришлось уступить дорогу шумной компании из шести бледных голландских парней в плавках. Двое из них забрались на металлические поручни и одновременно бросились в Гранд-канал. Остальные одобрительно завопили и, конечно, не могли не последовать их примеру. Пожилой прохожий-итальянец предупредил их, что это опасно. По-итальянски парни не говорили, но общий смысл поняли и со смехом отмахнулись от предостережения. Оставшиеся четверо один за другим попрыгали с моста. Какой-то хлыщ, молодой итальянец, ухмыляясь, снимал всю сцену на мобильник. Скорее всего, это был хозяин квартиры, которую голландцы арендовали через Airbnb, и это он устроил своим гостям такую «типично венецианскую» забаву.

— По-твоему, человека можно держать в ответе за случайность? — спросил я у Клио.

— Дело не в этом.

— Конечно, в этом. Именно в этом, Клио.

— За все то время, что мы были вместе, — если мы настаиваем на том, чтобы и дальше так это называть, — ты хоть раз столкнулся с кем-нибудь из моих бывших? А? Ответь же. Нет. И это не потому, что у меня их нет, если ты вдруг так подумал. У меня их больше, чем у тебя. Хочешь, пройдемся по списку вместе? Хочешь, Илья? Если пожелаешь, могу подробно описать их постельные достижения. Ты ведь так это любишь — копаться в мерзких подробностях из прошлого. Что ж, тебе найдется чему поучиться, уж поверь мне. Но ты ни разу не столкнулся с кем-то из моих бывших. Ведь так? И знаешь почему? А потому что, в отличие от тебя, у меня хватило простой человеческой порядочности распрощаться с прошлым, прежде чем вступить в отношения с тобой. И признайся, ведь ты мне благодарен. Жаль только, что я тебя за это поблагодарить не могу. Вот в чем все дело.

Пожилой итальянец, между прочим, был прав. Даже если не принимать во внимание унизительное превращение древнего города в бассейн, о чем не уставали возмущенно писать в редакцию читатели местных газет, то, что вытворяли эти голландские отморозки, было опасно для жизни. Меньше года назад турист из Новой Зеландии угодил в реанимацию после того, как, лопаясь от отпускного ухарства и алкоголя, с воплем сиганул с моста Риальто и попал под водное такси, ровно в тот момент появившееся из-под моста. Моим дебильным соотечественникам я желал той же участи.

— На свете много людей, — сказал я, — которые в прошлом совершили глупость. Я даже подозреваю, таких большинство. И, как видишь, число их растет изо дня в день. Но в этом как раз и заключается одно из самых неприятных свойств прошлого — его нельзя изменить. Так что, даже если бы я жалел о былых связях или романах или если бы ты убедила меня пожалеть о них задним числом, вычеркнуть эти эпизоды из жизни было бы вне моей власти. В том числе поэтому я считаю, что ревновать к чьему-то прошлому не слишком конструктивно. Можно сколько угодно ставить человеку в укор былое, но что он может с этим поделать? Понимаешь, о чем я? Так что давай оставим прошлое там, где оно похоронено, — во вчерашнем дне, и пусть оно покоится с миром.

— Я бы и рада, — ответила Клио. — Но проблема в том, что ты позволил своему прошлому влезть в мое настоящее. Разве я просила тебя об этом? И я не ревную. Нечего меня оскорблять еще и обвинениями в ревности. Неужели ты думаешь, что такая женщина, как я, способна ревновать к телке с большим выменем? Да меня от нее мутит. А вот в тебе я глубоко разочарована.

— Но что я, по-твоему, должен был сделать, Клио?

— Поступить по-мужски.

На другой стороне моста было не протолкнуться: здесь располагался вход в «Бургер Кинг». Ведущие с моста ступеньки, улицу и набережную полностью захватили голодающие всевозможных национальностей и смаковали тут знаменитые бургеры. Мы переступали через жующих детей, прокладывали себе дорогу, ступая по мусору, и мне пришлось отпихнуть одного из гурманов в сторону, чтобы добраться до калле Лунга.

— Я знаю, что это выше твоих сил, — продолжала Клио, — но я была бы рада, если бы ты вышел из своей обычной роли, притворился мужиком и защитил бы меня и нас от весьма неприятных субъектов.

— Это ты уже говорила.

— Видимо, нужно повторить, раз ты никак не возьмешь это в толк.

— Я должен был ее проигнорировать? Отвадить? Послать к черту? Прогнать?

— Ты бы себя видел, Илья! Ты пресмыкался перед ней. Чуть ли подошвы ей не вылизывал. «О, Дебора!», и «ах, Дебора!», и «все-таки ты женщина высокого класса», и «я так хотел тебя повидать, давай обменяемся телефонами и свидимся еще раз в Леванто». Честное слово, Илья, это было омерзительное зрелище.

— Это был обмен любезностями, — возразил я. — В отличие от тебя, я считаю важным при любых обстоятельствах проявлять учтивость, хотя бы до определенной степени.

— Если ты думаешь, что оскорблять свою возлюбленную, обмениваясь любезностями с бывшей, — значит проявлять учтивость, то тебе, Илья, еще многому предстоит научиться.

На мосту Бергами Санта-Кроче нас остановили двое пожилых китайцев — супружеская пара — и вежливо попросили сфотографировать их на фотоаппарат. Я не смог себя заставить. Клио метнула в меня неодобрительный взгляд и исполнила просьбу. Они выглядели счастливыми, эти пожилые китайцы в Венеции.

— Она даже сделала тебе комплимент, — напомнил я.

Не стоило этого говорить. Теперь Клио рассердилась по-настоящему.

— И ты еще ее защищаешь? Что я, по-твоему, пытаюсь тебе растолковать? Ты меня задел, оскорбил и унизил. И теперь надеешься спасти свою шкуру, как ни в чем не бывало вступаясь за свою бывшую? Честное слово, иногда я не понимаю, чем ты меня заслужил. Благодаря твоей учтивой бывшей любовнице наши отношения претерпевают самый серьезный кризис со времени их начала, и еще неизвестно, переживут ли его, а все, что ты можешь придумать, чтобы их спасти, — это напирать на то, какой твоя бывшая прекрасный человек и как она ничего плохого не имела в виду. Возможно, литературные критики у тебя на родине и держат тебя за интеллектуала, но это лишь заставляет меня всерьез усомниться в интеллекте самих критиков. Мамма миа!

Тем временем мы дошли до кампо деи Фрари, и я заметил, что какой-то турист — да провалиться мне на этом месте! — снимает нас на камеру мобильного. Причем даже не издалека, а нагло маяча прямо у нас под носом. Видно, решил, что стал свидетелем великолепной, экзотической, типично итальянской сцены: красивая, хорошо одетая итальянка, страстно жестикулируя, во весь голос осыпает упреками хорошо одетого, похожего на итальянца господина, который не знает, куда деваться от ее нападок. А она еще и воскликнула «Мамма миа!», что только придало видео аутентичного шарма, которого не купишь ни за какие деньги. Здесь, в Венеции, мы как в зверинце, посетители которого без всякого зазрения совести пялятся на местных жителей и снимают на фото- и видеокамеры их удивительные повадки. Клио тоже заметила туриста — его было невозможно не заметить, — но не позволила ему прервать свою тираду. Напротив, объектив камеры, похоже, вдохновил ее на новый виток оскорблений.

— Неужели ты думаешь, что я жду не дождусь комплимента от подобной особы? Как восприняла бы Артемида хвалу из уст телицы? А? Скажи-ка! Ты же у нас античник! Должен бы разбираться в подобных вещах, будь ты чуть внимательнее на лекциях. И в чем, собственно, заключался этот комплимент? Освежи-ка мне память — честно говоря, я подавила это воспоминание. Если не ошибаюсь, эта похвала, свидетельствующая, по твоему скромному мнению, о высоком классе ее авторши, заключалась в том, что твой вкус стал более утонченным. Да меня сейчас вывернет! Госпожа соблаговолила предположить, что, выбрав меня, ты проявил более утонченный вкус, чем если бы остановился на надувной кукле, вульгарной хабалке, деревенщине! Как ей вообще в голову пришло нас сравнивать — это каким чудовищным самомнением нужно обладать?! Поставить меня в один ряд с третьесортной порноактрисой в платье в цветочек — это тяжкое оскорбление. А ты еще давай петь дифирамбы ее обходительности! Это ж надо! Если бы я была тебе хоть немного дорога, ты прямо на месте выбил бы ей зубы. Что в очередной раз доказывает, как сильно я ошибалась, полагая, что хоть что-то для тебя значу. Наивно с моей стороны. Приношу свои искренние извинения.

Если поначалу я обрадовался, что она наконец прервала свое молчание, то теперь отчаянно искал возможность вставить хоть слово. Но шансов у меня не было. Ее несло.

— Пора наконец посмотреть фактам в лицо, — говорила она, — а факт заключается в том, что ты эгоист. И с этим ничего не поделаешь. Ты думаешь только о себе. Ты даже не помог мне распаковать книги после переезда. Вместо того чтобы прийти в негодование от оскорбления, нанесенного твоей возлюбленной в твоем же присутствии, ты предпочитаешь наслаждаться бесстыжими заигрываниями своей жалкой бывшей любовницы. Да она просто-напросто соблазняла тебя своими заплесневелыми пармскими окороками! Ее слова о твоем утонченном вкусе — это вовсе не искренний комплимент в мой адрес, а грязный трюк, призванный напомнить тебе о ваших случках, которые я, честно говоря, и представлять себе не хочу. А потом она, эта дрянь, еще и смеет ляпнуть, что того же нельзя сказать о ней! И с наглой ухмылкой заявляет, как ей приятно, что ты о ней вспомнил, и как она — пока что — рада тому, что мы вместе. Пока что. Я цитирую. Загляни в свою записную книжку, если не веришь. И что же она, по твоему скромному мнению, хотела этим сказать? Уж наверняка не то, что нашим отношениям после того вечера придет конец. Потому что тогда она могла быть права. Это была неприкрытая попытка занять мое место, Илья, и ты прекрасно это понял. Ты не только не воспрепятствовал этому, но и ждал, что я буду стоять рядом и мило улыбаться! И вдобавок имел наглость обменяться с ней номерами телефонов — у меня на глазах! Как низко можно пасть! Нет, Илья, я узрела твою настоящую сущность и вынуждена сказать, что она мне, мягко говоря, не слишком понравилась. Возможно, будет лучше, если я прямо сейчас перестану надеяться, что ты когда-нибудь исправишься, а ты вернешься к своим надувным батутам. Ведь к ним ты и стремился в тот вечер, когда по ошибке встретил меня, как ты поведал со свойственной тебе элегантностью. Остается только пожелать тебе счастливого возврата в прошлое.

Так говорила Клио. Со скамеек у Скуолы Сан-Рокко на краю кампо деи Фрари послышались аплодисменты.

Кризис продлился несколько дней, на протяжении которых мне приходилось то молча сносить приговор, то выслушивать обвинения заново. В первый же день я, быстро смекнув, что выдвигать контраргументы нет смысла, принес бессчетное множество извинений. Я и в самом деле был готов искренне уверовать, что совершил преступление, если бы это позволило мне отбыть наказание, не заслушивая приговор снова и снова. Но наказание, как выяснилось, заключалось в том, что мне раз за разом зачитывали обвинительный акт, а в перерывах полностью игнорировали.

Когда я, наконец отчаявшись, задал Клио классический вопрос, как мне все исправить, она ответила, что настоящий мужчина уже давно подарил бы ей цветы, но от меня, видимо, не стоит ждать и этого.

Цветы. Ее слова поставили меня в затруднительное положение. Не отреагировать на намек было невозможно. Не подарить цветов, причем в тот же день, значило, с одной стороны, бесповоротно доказать собственную мужскую несостоятельность. С другой стороны, подношение букета могло повлечь за собой упрек в том, что я всего лишь выполнил ее просьбу, не проявив ни малейшей инициативы. Я решил из двух зол выбрать меньшее.

Было уже шесть. Клио собиралась на совещание в Галерею. К восьми она будет дома. Желательно или, откровенно говоря, совершенно необходимо, чтобы, когда она войдет в дом, вынужденный сюрприз в форме пышного букета стоял на столе. Магазины закрывались в полвосьмого. Время еще оставалось. Был шанс все организовать.

Где в Венеции можно купить цветы, я не знал. Если верить интернету, один цветочный магазин находился в районе Сан-Рокко, другой — на севере Каннареджо, а третий — на кампо Сан-Сальвадор, на пути от площади Сан-Марко к мосту Риальто. Первый был ближе всего. Две остановки, если сесть на вапоретто № 1 у моста Академии и выйти на Сан-Тома. Оттуда пять минут пешком. Не больше.

На калле Нуова Сант-Аньезе, под окнами нашего дома, толпился народ. Что-то случилось у входа в кафе «Джино». На тротуаре валялись осколки стекла. Рядом стоял официант и грязными словами — на итальянском и английском — поносил четырех парней, а те на смеси английского и русского отвечали ему тем же. К ним подошли еще два официанта. Ссорящиеся начали толкаться и дергать друг друга за одежду. Я спросил у одного из зевак, что тут произошло. Оказалось, русские выпили пива и разбили бокалы о мостовую. Когда официант вышел на улицу, чтобы сделать им замечание, клиенты взъярились. Ведь они, твою мать, за все заплатили! С каких это пор в общественных местах запрещено вдребезги разбивать пивные бокалы, за которые с них содрали восемь евро? Что это еще за идиотское правило? В эту минуту один из русских заносчиво спросил у официантов по-английски, сколько, собственно, стоит их кафе. Парень демонстративно достал из заднего кармана бумажник, чтобы никто не сомневался: он готов выкупить эту жалкую харчевню, тут же заплатив наличными, только ради того, чтобы немедленно уволить официантов и не выслушивать их нытье. И тут ситуация вышла из-под контроля. Кто-то из официантов со всего размаха врезал русскому по его надутой физиономии, и началась драка. Упал столик, толпа резко поредела, появилась полиция, сбежавшиеся на шум туристы принялись снимать происходящее на телефоны. Для меня все это означало одно — здесь пройти не удастся. Придется делать крюк: свернуть на Пишина Веньер и, нырнув в подворотню, по небольшому проулку выйти на Рио Фоскарини.

На остановке вапоретто было не протолкнуться. Пойти бы пешком, но я уже потерял слишком много времени. А многочисленным пивным животам и бледным ногам еще предстояло погрузиться на борт. Чемодан одной азиатки застрял колесиком между набережной и сходнями. Пожилой француженке в инвалидной коляске тоже, хоть ты тресни, приспичило куда-то ехать. Я, конечно, понимаю, что большинство инвалидов не виновато в своей неполноценности, и хорошо, что на свете есть инвалидные кресла, но пусть тогда калеки в свое удовольствие сидят в них у себя по домам — это сбережет всем время и нервы. Я попытался пролезть без очереди и получил рюкзаком по физиономии. На борту было не продохнуть, что, если честно, шло только во благо: в нос с каждым вздохом бил кислый запах пота. И хотя теплоход, как я только что неспроста заметил, был набит битком, как только мы отчалили, все пассажиры пришли в движение — ведь нас окружали гондолы, которые непременно нужно сфотографировать. Я огляделся и понял, что единственные венецианцы здесь — это мы с пилотом-калабрийцем и кондуктором-неаполитанцем. Сходя на берег, я во всеобщем хаосе получил чемоданом по голени, но воспользоваться общественным транспортом в Венеции и избежать синяков — это дохлый номер.

От причала Сан-Тома путь лежал через калле Трагетто Веккио в направлении кампо Сан-Тома, а оттуда — более-менее прямо. Первую проблему представляли собой гондольеры: они пришвартовались у причала и не пропускали ни одного туриста без того, чтобы не попытаться завлечь его на лодочную прогулку по каналам. Вторая проблема состояла в том, что калле Трагетто Веккио — узкий переулок, в который вливаются все пассажиры, другой дороги просто нет. Торопиться здесь невозможно. А в этом-то и заключалась главная проблема: я торопился.

Когда я наконец добрался до того места, где должен был находиться цветочный, найти его не удалось. Вместо него передо мной предстала лавка муранского стекла. Я проверил адрес в интернете: Сан-Поло, 3127 — типичный безумный венецианский адрес с указанием сестьере вместо улиц, согласно системе, которую ввели австрийские оккупанты в девятнадцатом веке и которая даже тогда не отличалась практичностью, но так и не была отменена. Я находился в районе Сан-Поло, на двери значился номер 3127, но, возможно, я опять впал в присущее мне заблуждение: исходить из того, что практика всегда должна соответствовать теории.

Напротив располагалась закусочная. Я решил зайти и спросить, нет ли поблизости цветочного. У прилавка роились туристы. Американка великанских размеров заказывала безглютеновый багет с салом и сыром бри, желательно безлактозным и с вегетарианским ферментом, и еще диетическую колу безо льда. Я напряг голос и поверх иностранных голов на беглом итальянском попросил у женщины за прилавком разрешения потревожить ее быстрым вопросом. Она тревожно взглянула на меня и по-английски ответила, что мне, как и всем остальным, следует набраться терпения и подождать своей очереди.

Хозяин соседней сувенирной лавки, китаец, тоже не говорил по-итальянски, но сообщил, что владелец магазина муранского стекла — его родственник. Если я пожелаю, он добудет для меня скидку. Да я не о том спрашивал, дружище. Цветочный магазин, цветочник, цветы? Ах, цветы… плохой бизнес. Туристы цветов не покупают. В гостиничной комнате их не поставишь, а сувенира из них не выйдет — завянут еще до того, как вернешься домой. Немудрено, что такой магазин обанкротился. Помещение за относительно небольшие деньги досталось родственнику китайца. Но он готов предложить мне прекрасные искусственные розы, у него и флуоресцентные найдутся.

Новый план. Я взглянул на часы. Было уже поздно. В Каннареджо точно не успеть. Единственным реалистичным вариантом оставался кампо Сан-Сальвадор. Я проверил маршрут по мобильному. Ну вот, этого-то я и боялся! Самый быстрый, а точнее, единственный путь лежал через мост Риальто. Выходило, что нужно пройти в направлении церкви Сант-Апонал, а оттуда свернуть к Гранд-каналу, к набережной рива дель Вин, упирающейся в Риальто. Я пошел бы тем же путем и сам, и гугл-карты подтверждали: альтернативы нет — по крайней мере, если снова не сесть на вапоретто. Судя по картам, дорога занимала шестнадцать минут. Но она пролегала через туристическое сердце города — рай праздношатания и потребления, мотор венецианской экономики.

Хотя туристы только и делают, что останавливаются тут и там, им и в голову не приходит остановиться и подумать о том, как их остановки мешают местным жителям, пытающимся вести нормальную жизнь. От избытка свободного времени люди раздаются вширь. Вместо того чтобы подтянуто и оперативно передвигаться от пункта отправления к цели и от дела — к встрече, они в своей праздности расплываются, запруживая целые переулки. Их бесцельное шатание — все равно что холестерин, нарушающий кровообращение города и приводящий к инфарктам. Их существование — помеха. Иx присутствие — безответственная оккупация ценного пространства. Естественность, с которой они присваивают себе право перекрывать чужие улицы, — неслыханная наглость. В благодарность за оказанную им — совершенно незаслуженно — честь краешком глаза узреть величие и красоту этого города им следовало бы свести свое присутствие до минимума и, смущенно извиняясь и пристыженно потупив взгляд, жаться к стенам домов. Вместо этого они в одном исподнем, уверенно переставляя полуголые ноги, захватывают площади и наводняют улицы своим беспардонным массовым эгоизмом.

На причале отеля «Маркони», на набережной Гранд-канала, лежали на солнце парень в плавках и девушка в бикини. Я засомневался, не сделать ли им замечание. Тот вопиющий факт, что они, похоже, понятия не имели, где находятся — на Гранд-канале, пульсирующей артерии блистательной Светлейшей республики, в окружении дворцов из поющего хрусталя, в стенах которых гусиным пером были начертаны мысли, сформировавшие наш мир, — и что они с ленцой как нечто само собой разумеющееся присвоили это волшебное место, превратив его в пляж, — этот факт возмущал меня до глубины души.

Им бы почтительно взирать на чеканные фасады в вечернем платье и с цилиндром в руке, но вместо этого они раскинули свои жирные, обожженные солнцем телеса прямо на пороге. Им бы сжаться в комочек смирения, бормоча извинения и благодарности, но вместо этого они считают своим неотъемлемым правом занимать это пространство. Им бы устыдиться, осознав свою полную ничтожность по сравнению с теми, кто все это построил, но вместо этого они валяются тут, наслаждаясь отпуском.

Их поведение требовало телесного наказания. Так уж вышло, что в этом деле наш древний континент может похвастать богатой традицией. Я представил себе, какой благородной задачей было бы привить этим двоим основы исторической грамотности с помощью старых добрых пыточных методов Средневековья.

В качестве невинной увертюры мы могли бы начать с груши страданий. Это маленький элегантный металлический инструмент в форме тюльпана с закрытыми лепестками. Напоминает очаровательный сувенир для туристов. Вставляем его в рот. Затем медленно поворачиваем винт на кончике стебелька, в результате чего четыре лепестка раскрываются, а железный тюльпан медленно расцветает. Полость рта растягивается до предела, сокрушая челюсть. При желании грушу страданий можно применять и анально — процедура, на которую всем своим видом напрашивались солнцепоклонники.

Для первого акта, полагаю, было бы весьма уместно достать из подвала орудие, принадлежащее к классике жанра. Кто не знает дыбу, иначе ласково именуемую ложем боли? Принцип ее работы столь же прост, сколь и изящен. Позвольте продемонстрировать. Кладем одного из этих двоих на деревянную столешницу, как если бы он расслабленно загорал на причале, и веревками привязываем лодыжки к столу. Тем же манером закрепляем запястья над головой. Пока я, вращая валик, натягиваю веревки, подруга туриста может наблюдать, как он наслаждается заслуженным отпуском. Конечности растягиваются, суставы разрываются один за другим. Даже если вам кажется, что это невыносимо больно, на самом деле боль во много раз хуже. Разрыв суставов, к ликованию публики, сопровождается громкими хлопками. Рано или поздно одна из конечностей — чаще всего рука — отрывается. Напоминает четвертование, вы правы, но преимущество дыбы заключается в том, что можно полностью контролировать скорость процесса и длить его до бесконечности.

В качестве комической интерлюдии воспользуемся забавной шапочкой. Ведь туристы их так любят. Пребывая на чужбине, они с удовольствием облачаются в потешные наряды. Сей стальной шутовской колпак зовется головодробилкой — хотя точнее было бы назвать его головоломкой. С другой стороны, учитывая совершённый проступок, последнее название не совсем уместно, ведь турист никогда не ломает себе голову над чем бы то ни было, включая вопрос, где он находится. Ну да ладно, пускай он спокойно об этом поразмышляет, усаживаясь на стул и укладывая подбородок на железную перекладину механизма, а голову — под стальной колпак. Когда мы, поворачивая винты, начнем сдавливать голову, у него изо рта выпадут зубы. Потом раскрошится челюсть, и затем — если мы сочтем возможным проявить милосердие и дойдем до конца — весь череп. Эта модель снабжена специальным лотком для выдавленных глазных яблок.

Что до грандиозного финала, то я пока не могу выбрать между колыбелью Иуды и распиливанием. Последний метод заключается в том, что туриста подвешивают вниз головой, привязав раздвинутые ноги к двум столбам, и затем распиливают пополам, начиная с промежности. Преимуществом этого метода является то, что вся кровь приливает к голове, ведь турист висит вверх ногами, и, если прекратить распиливание где-то посреди туловища, он еще очень нескоро истечет кровью. Недостаток же состоит в том, что турист сам не видит, что с ним происходит.

В этом смысле колыбель Иуды более изысканна. На вид это внушительное орудие — целая установка — кажется сложным, но на самом деле принцип его действия крайне прост. Надеваешь на туриста пояс, похожий на альпинистский, и подвешиваешь его на трех-четырех веревках, дающих тебе возможность очень точно управлять процессом, над острием железной пирамиды, которая располагается под задним проходом. А затем медленно-медленно опускаешь.

Но я, конечно, промолчал. Я увидел двух загорающих туристов в купальных костюмах на причале Гранд-канала, покачал головой и пошел своим путем. Как и в случае нашего древнего континента, богатый, унаследованный из прошлого репертуар возможных вариантов действия скорее притормозил, чем укрепил мою решительность, а детальное знакомство с былыми триумфами и поражениями склонило к тому, чтобы не вмешиваться в настоящее. Скажем так. Или обвиним во всем ту самую треклятую европейскую культуру, мешающую мне расправиться с теми, кто ее опозорил.

А дальше меня ждал мост Риальто. В далеком прошлом — арабеск элегантности в самом сердце города, одной дерзновенной аркой уверенно соединяющий берега Гранд-канала, проект, разработанный Антонио да Понте в 1588 году и окончательно воплощенный в 1591-м. На фотографиях, сделанных издалека, следы этой элегантности еще прослеживаются. Но вблизи Риальто оказывается торжищем. На мосту в двух арочных галереях когда-то находились купеческие лавки, которыми теперь удачно пользуются продавцы сувениров. Между двумя галереями расположена центральная лестница. Уже тогда, в шестнадцатом веке, архитектор предвидел, что на ней могут возникать заторы, так как торговля замедляет скорость ходьбы, и добавил с внешних сторон обеих галерей вдоль перил дополнительные пролеты для подвоза товаров и увеличения пропускной способности. Однако в шестнадцатом веке он никак не мог предвидеть, что у перил этих пролетов всякому прохожему захочется сделать селфи с видом на Гранд-канал. Прорваться сквозь эту толпу совершенно невозможно. Говорят, в Лас-Вегасе построили копию моста Риальто и снабдили ее эскалаторами. То же следовало бы сделать и здесь, в Венеции. Если все будут подолгу стоять на двигающейся лестнице, дело все равно пойдет быстрее, чем на каменной. Кстати, хотите верьте, хотите нет: на мосту Риальто меня трижды спросили на ломаном английском, как пройти к мосту Риальто.

Ну так вот, нашел я наконец этот чертов цветочный — он, чудо из чудес, не обанкротился и даже был открыт — и купил за невообразимые деньги букет из сорока белых тюльпанов. Теперь мне предстояло еще вернуться домой. То, что, побывав где-либо, потом приходится возвращаться, — обычный факт повседневной жизни в большинстве городов, но в Венеции эта данность особенно утомительна. По моим подсчетам, до прихода Клио с совещания оставалось полчаса. Нам с букетом следовало поторопиться. Четко, сосредоточенно и напряженно, подобно лучнику, готовящемуся выпустить смертоносную стрелу, я визуализировал мой маршрут и пункт назначения.

Примерно на полпути, на мостике через Рио-де-Сант-Анцоло, что у Корте деи Конти соединяет кампо Сант-Анцоло с калле деи Фрати (там на углу еще такая милая фарфоровая лавка), в ту самую минуту, когда я проходил мимо, один немецкий турист, пытавшийся во всех подробностях запечатлеть на фото, как его супруга портит прекрасный вид, и движимый в общем-то понятной мыслью вместить в кадр побольше декора и поменьше супруги, сделал шаг назад, наткнулся на меня и надломил один из моих тюльпанов. Тут надломилось что-то и у меня внутри. Пока он пространно извинялся, я, в порыве безрассудной ярости, совершенно мне несвойственной, врезал ему так, что он перевалился через чугунный парапет и прямо с фотоаппаратом полетел в канал.

— Что-что ты сделал? — переспросила Клио.

Я повторил то, что только сейчас ей рассказал. Воспользовавшись некоторым физическим превосходством, что можно истолковать как рукоприкладство, я одним ударом сбросил немецкого туриста с моста в Рио-де-Сант-Анцоло прямо на глазах у его жены.

— Но это совсем не в твоем стиле!

Она рассмеялась. Впервые с тех пор, как мы уехали из Монтероссо. От неожиданности я так обрадовался, что и сам рассмеялся.

— А ну-ка расскажи поподробнее, как все произошло.

Я рассказал поподробнее.

— Невероятно! — Она покачала головой. — Я почти горжусь тобой.

Букет из тридцати девяти белых тюльпанов, стоявший в вазе на столе, она не удостоила и взглядом, но ее последние слова вознаградили меня больше, чем я смел надеяться.

— А потом ты просто пошел своей дорогой?

— Я торопился, — объяснил я. — Хотел вовремя вернуться домой.

— Он наверняка настоящий мудак, этот немец.

— Да нет, вообще-то. Он не нарочно, я уверен. Он очень вежливо извинился. И лицо у него было вполне приятное. Но я просто не выдержал. Я встретил на одного туриста больше, чем мог вынести. Случайно этим туристом оказался он.

— Вот я и говорю: он мудак. Ради бога, давай называть вещи своими именами.

— Как скажешь.

— Но теперь у нас, конечно, возникла проблема.

Я был благодарен за каждую проблему, вдохновляющую ее на использование местоимений первого лица во множественном числе вместо осудительного второго лица в единственном числе, к которому она прибегала в последние дни.

— Немец заявит в полицию, это как пить дать.

— Ты думаешь?

— Скорее всего, уже заявил.

— Из-за фотоаппарата?

— В том числе. Хотя хватило бы и рукоприкладства в общественном месте. Но ты прав. Если фотоаппарат испортился после падения в воду, немец обратится в страховую компанию за возмещением. А для этого нужна копия заявления.

— Но ведь карабинеры не станут ничего предпринимать? — предположил я.

— Как тебе сказать, Илья, подозреваю, что в этом-то и заключается наша проблема. Если бы речь шла о простой краже, ты был бы прав. Но заявление о применении насилия в общественном месте — это точно повод к возбуждению дела. Формально это тяжкое правонарушение.

— А если он не получил серьезных травм?

— А откуда ты знаешь, в каком состоянии сейчас твой немецкий приятель? Ты не задержался, чтобы ему помочь.

— Клио, ты начинаешь меня пугать.

— Нет, пугаться не стоит. Мы ни в коем случае не должны поддаваться страху. Что мы должны сделать, так это адекватно отреагировать.

У нее в глазах загорелся тот же огонек, что и во время нашей игры в поиски последнего Караваджо. С той же серьезностью, с которой она выдумывала самые невероятные аргументы в пользу того, что считающаяся утерянной картина определенно должна находиться на Мальте или в Портовенере, Клио принялась взвешивать возможные варианты действий под угрозой уголовного дела против меня.

— Само собой, найдутся свидетели, — предположила она.

— Его жена.

— И еще половина населения земного шара. Это одно из самых многолюдных мест в Венеции.

— И ты думаешь, карабинеры смогут вычислить меня на основании свидетельских показаний?

— Илья, подумай как следует. Им достаточно будет описания твоей внешности. Ты единственный человек в Венеции, который в августе разгуливает по городу в костюме с галстуком.

— И это может меня погубить — какая ирония!

— Нет, Илья, нам остается только одно.

— И что же?

— Добиться закрытия дела.

— И как ты собираешься это организовать?

Она загадочно улыбнулась.

— В стране, где не действуют никакие правила, нет ничего невозможного, — ответила она. — Так пусть же в этом и будет преимущество Италии.

— Ты хочешь дать кому-нибудь на лапу? За мой счет, конечно.

— Не думаю, что в этом возникнет необходимость, — ответила она. — Для начала я позвоню матери. А ты, милый, выйди пока на кухню, тебе необязательно быть в курсе всего.

Я ушел на кухню и закрыл за собой дверь. Она назвала меня «милым». Я выудил надломленный белый тюльпан из мусорного ведра и положил его рядом с куклой Барби на холодильник, увешанный магнитами с Мальты, Пальмарии, из Портовенере и Монтероссо. Игра — вот что связывало нас с Клио, ведь не играть в нее всерьез было нельзя. Смысл — это акт творения.

Через полчаса Клио позвала меня обратно в гостиную. С победно сияющими глазами она сообщила, что все устроено и беспокоиться больше не о чем.

— Спасибо, милая.

— Тебе спасибо. Забавно получилось.

Она поцеловала меня в губы.

Надо сказать, стратегия, которую избрал новый китайский владелец, господин Ванг, дабы вновь сделать отель рентабельным или хотя бы чуть менее убыточным, чем на протяжении многих лет, и которая заключалась в том, чтобы привести выкупленный им романтичный европейский отель с историей в соответствие с тем, чего ожидает азиатская клиентура от романтичного европейского отеля с историей, оказалась не такой вздорной, как предполагали или даже надеялись некоторые из закаленных неудобствами постоянных гостей. И с маркетингом у нового владельца дело поставлено как надо. Гранд-отель «Европа» все отчетливей напоминает обычную гостиницу, куда ежедневно приезжают гости и уезжают через день-другой, причем большинство из них — китайцы. Я с ними не разговариваю, даже не пробую заговорить, да и не испытываю никаких иллюзий, что, сделай я это, у нас могла бы завязаться длинная и интересная беседа, однако в основном новые постояльцы в своих нелепых шапочках и в медицинских масках выглядят довольными и продолжают прибывать.

Они фотографируют друг друга на фоне мест, которые, видимо, кажутся им особенно красивыми или аутентичными: на ступеньках крыльца под вывеской с золотыми буквами, в фойе у мраморной лестницы, явно стараясь поймать в кадр люстру с кристаллами Сваровски, и чаще всего в английском пабе, пользующемся огромным успехом. Пару раз фотографировали они и меня, когда я ужинал в ресторане в смокинге. С Большим Греком это случается еще чаще. Он их любимый европеец. И позировать для фото у него выходит куда лучше моего. Нисколько не смущаясь, бурно жестикулируя и подшучивая на языке, которого они не понимают, он сажает к себе на колени хихикающую супругу фотографа и упорно настаивает на том, чтобы ему прислали снимок.

Экономическое воскрешение отеля, или по меньшей мере осторожное начало этого процесса, сопровождается некоторыми усовершенствованиями, и высасывать из пальца возражения против этой модернизации могут лишь самые закоренелые любители старины из числа его постоянных обитателей — иначе говоря, все постоянные обитатели. Так, за завтраком нас теперь не обслуживают официанты; вместо этого устроен шведский стол, по правде говоря, намного более разнообразный, чем привычное меню. На стойке регистрации, к отчаянию господина Монтебелло, прямо сейчас устанавливается компьютерная система, призванная заменить заполняемые вручную гостевые книги. Не знаю, в том ли дело, но в последние дни интернет у меня в номере работает значительно быстрее обычного.

Сегодня я обнаружил, что теперь на стойке регистрации даже продаются сувениры с названием отеля. В ассортименте: две открытки, одна — с фасадом и крыльцом, сфотографированным издали, с подъездной аллеи, другая — с изображением фонтана; писчая бумага с такими же золотыми буквами, как и на вывеске над входом; колокольчики консьержа с выгравированным названием отеля и мой любимец — пластмассовый человечек, несомненно «сделанный в Китае», в униформе коридорного из красной ткани, а на его кепи золотистыми буквами набито название отеля.

Единственное настоящее неудобство, вытекающее из растущей популярности отеля, — это то, что во время ужина не всегда получается сесть за свой привычный столик. Уже дважды выходило так, что я спускался в ресторан в обычное время и обнаруживал за своим всегдашним столом у окна с видом на розарий лакомящихся вечерней трапезой китайцев в комфортной отпускной одежде, и единственное свободное место оставалось лишь за одним из маленьких столиков у стены. Монтебелло старается для нас как может, но новые правила предписывают не держать лучшие столики для постоянных гостей. Именные серебряные кольца для салфеток отменены. Мое мне разрешили оставить в качестве сувенира.

Однако пока модернизация гранд-отеля «Европа» неумолимо, словно растущий уровень моря, берет свое, я никак не могу загасить в себе интерес к блестящему прошлому отеля. Я выразился неточно. Именно потому, что отель, как оказалось, не в силах противостоять прозаичной реальности современной жизни, я чувствую, как меня все больше пленяют поэтичные мифы его уже почти неосязаемого прошлого. Приехав сюда, я сразу почувствовал себя как дома и, вообразив, что перенесся в прошлое, решил остаться здесь на неопределенный срок, но сейчас, чтобы не растерять это ощущение дома, мне никак нельзя упускать из виду то самое прошлое, которое, впрочем, уже и здесь почти изгнано во вчерашний день, где ему, по правде говоря, и место.

Мысль о старой даме не отпускает меня. Чем дальше в современность затягивает отель его новый владелец, тем невероятнее, удивительнее и прекраснее мне кажется идея о том, что загадочная старая хозяйка с ее картинами и книгами по-прежнему обитает где-то в этих стенах, в не поддающемся обнаружению первом номере и никогда оттуда не выходит. Она, скорее всего, и ведать не ведает, во что превращается ее гранд-отель. Ее незримое присутствие — и одновременно многозначительное отсутствие — занимает меня.

Вчера я спросил о ней Абдула. Я надеялся, он сообщит мне что-то новое. Разнообразные обязанности коридорного заносят его в самые отдаленные уголки отеля. Возможно, он знает, где находится первый номер. Но он не знал. О старой даме он слыхал. Монтебелло однажды поведал ему о ней. Но Абдул еще ни разу с ней не встречался. По его словам, единственный, кто изредка с нею видится, — это Монтебелло. Мажордом рассказывал, что старая дама заменила ему мать и что из благодарности к ней он хотел бы теперь стать отцом Абдулу.

В тот же день я столкнулся с мажордомом в Зеленом зале. Хотя я знал, что легендарная сдержанность, которой он — справедливо или нет — так гордился, становится еще непоколебимей, когда речь заходит о старой даме, я все же решился вновь осведомиться о ней. Монтебелло рассказал, что когда-то хозяйка была блистательным центром притяжения гранд-отеля «Европа», гости боготворили ее и не было в те дни такого юнкера, графа, маркиза, герцога или принца, который не целовал бы ей руку, но нынче она предпочитает оставаться наедине со своими картинами и воспоминаниями, а он, Монтебелло, считает своим священным долгом уважать ее желание.

Я спросил, как часто он ее навещает. Он ответил, что раз в несколько дней приносит ей поесть, но ест она крайне мало и порой не притрагивается даже к тому немногому, что он ей оставляет. Я поинтересовался, о чем они беседуют.

— О прошлом, — ответил он. — Она живет в прошлом.

Я спросил, правда ли, что он считает ее матерью.

— Если мать — это та, кто подарил тебе жизнь, — ответил Монтебелло, — то она моя мать, ведь всем, кто я есть и кем хочу быть, я обязан ей. Сказав это, считаю важным подчеркнуть, что очень признателен за ваш интерес к ней, но, если вы продолжите расспросы, я вынужден буду вас разочаровать, а вы знаете, сколь неохотно я это делаю.

Чуть позже, встретив мажордома в моем коридоре, — в руках у него был поднос с двумя блюдами, покрытыми клошами, — я поддался внезапному импульсу и решил проследить за ним. Но ничего не вышло. Он шел так быстро, что уже на втором повороте я упустил его из виду.

Надо бы поговорить с Пательским. Он прожил здесь дольше всех. Возможно, он знает о старой даме больше. К тому же мы давненько не беседовали. Я еще собирался поведать ему историю об Абдуле и Энее. Он будет в восторге. А о том, почему я сам ненадолго забеспокоился перед приходом полиции, пожалуй, лучше не упоминать.

Это подводит нас к проблеме Альбаны, причем являлась ли она проблемой, я не был уверен до вчерашнего дня. С тех пор как произошло то, о чем она прознала или не прознала, но наверняка догадалась, Альбана избегала меня, что само по себе еще ни о чем не говорит, ведь избегала она меня всегда, когда не вешалась мне на шею. Поскольку первое я предпочитал второму, то не видел причин предпринимать что-либо, чтобы изменить сложившуюся ситуацию. Да и вообще я вовсе не чувствовал себя ответственным за ее расположение духа. Единственным, чего я опасался, была открытая враждебность, да и то больше потому, что она могла привести к неловким сценам, нарушающим покой других гостей, и заставить меня так или иначе заявить о своей позиции. Но о враждебности речь не шла. В те редкие моменты, когда я замечал Альбану за упорными попытками избежать встречи со мной, выражение ее лица было не мрачней и не мстительней обычного.

Но вчера встречи было не миновать. Мы почти буквально столкнулись друг с другом во время учебной пожарной тревоги. Ведь я едва не забыл рассказать о вчерашних учениях — очередном новшестве, которым мы обязаны энтузиазму господина Ванга, хотя подозреваю, что безопасность гостей интересует его меньше, чем оглушительные завывания новой пожарной сигнализации, которую он велел установить. Так или иначе, но объявленные заранее учения были необязательны и, следовательно, бесполезны, и господин Ванг, похоже, и не думал проверять, придерживаются ли участники плана эвакуации (эту задачу он возложил на своего переводчика, который худо-бедно руководил операцией), а с довольным видом стоял в вестибюле под воющей сиреной.

Я присоединился к учениям только потому, что в тот момент находился в фойе, и гуделка господина Ванга сделала продолжительное пребывание там весьма непривлекательной перспективой. Вслед за послушно эвакуирующимися китайцами я вышел на улицу. Когда сирена умолкла, китайцы, согласно инструкции, продолжали топтаться у места сбора в ожидании дальнейших указаний, но я решил, что с меня вымышленных опасностей довольно, и направился обратно к себе. В этот миг из отеля пулей вылетела французская поэтесса Альбана. Судя по ее паническому выражению лица, о вымышленном характере мероприятия она осведомлена не была. Я сымпровизировал танцевальное па, которым вполне можно гордиться, и кое-как успел предотвратить фронтальный физический контакт, которого мы так долго и старательно избегали.

— Ты не бежишь от опасности, ты и есть опасность, — сказал я, потому что надо же было что-нибудь сказать.

В ее глазах мелькнуло замешательство, потом ярость, а потом ее лицо приняло обычное пренебрежительное выражение, с которым она неизменно взирала на меня и на всех остальных мужчин.

— Я поклялась, что как женщина не буду мириться с мужчинами, встающими на пути между мной и моей целью, — ответила она. — Но у тебя хватает наглости преградить мне путь к спасению.

— Эта тревога — просто выдумка, — отмахнулся я.

— Да уж, тебе ли не знать! — хмыкнула она в ответ. — Выдумки, вымысел, небылицы — о них ты знаешь все и пудришь людям ими мозги, когда тебе это выгодно.

— Это моя профессия.

— С одной оговоркой: для профессионала ты действуешь слишком по-дилетантски.

— Знаю, — согласился я. — Иногда я поддаюсь дилетантскому порыву говорить правду.

— Как в тот раз, когда ты пытался внушить мне, что парализован горем после потери большой любви.

— Да, это хороший пример.

— Правда у тебя всегда ограниченного срока действия?

— Затмение истины всегда носит непродолжительный характер, — ответил я.

— В этом я нисколько не сомневаюсь, — ответила она. — Даже если бы ты умудрился протянуть дольше, чем ее возраст в минутах, иначе, чем перепихоном на скорую руку, это все равно не назвать.

Неплохо сказано, надо признать. И тут мы подошли к тому самому жующему жвачку вопросу, которого Альбана в последние дни так нарочито избегала. Если подумать, мне в общем-то все равно, основывалось ли ее разочарование во мне на догадках и фантазиях или же она, болтаясь той ночью в моем коридоре и увидев, как в один позорный час предмет преступления вышел из моего номера, располагала конкретной информацией. И мне совершенно не хотелось защищаться и еще меньше — все отрицать, на ходу напустив изощренную дымовую завесу, как ни уместна оказалась бы последняя в контексте пожарной тревоги.

— Знаешь, Альбана, — сказал я, — меня не интересует, что я, по-твоему, натворил и что ты об этом думаешь.

— Меня это тоже не интересует, — ответила Альбана.

— Вот и прекрасно. Рад, что вопрос закрыт.

— Меня и вправду совершенно не интересует, — продолжала она, — что ты, во-первых, считаешь необходимым от меня отделаться, ибо ты мужчина и уверен: мир вертится вокруг тебя, а раз так, для простоты исходишь из того, что я чего-то от тебя хочу, как будто такой женщине, как я, хоть на секунду может прийти в голову снизойти до такого предсказуемо тщеславного, себялюбивого и подлого мужчины, как ты, и проявить к нему хотя бы крупицу интереса; меня совершенно не интересует, что затем ты, желая прикинуться добрым и чувствительным, считаешь нужным наплести типично сентиментальную и неправдоподобную басню о горе и духовной верности утраченной возлюбленной, как будто на свете есть хоть одна приличная женщина, способная счесть тебя достойным своей любви; и меня совершенно не интересует, что затем ты на следующий же день — или сколько там прошло времени? — чуть ли не у меня на глазах спускаешь свои полные самомнения штаны перед первой попавшейся малолетней шлюшкой, которая стащила из материнского шкафа мини-юбку и трясет своими сиськами-киндер-сюрпризами, вульгарными, как бабл-гамные пузыри, перед такими распускающими слюни похотливыми стариками, как ты. Знаешь, насколько это мне интересно, Илья Леонард Пфейффер? Ни на сколько.

— Такое длинное сложносочиненное предложение — и все о том, что тебя не интересует, — ответил Илья Леонард Пфейффер.

— Если этим ты хочешь сказать, что даже эта беседа для тебя слишком большая честь, — парировала она, — я впервые готова признать твою правоту.

— Какая жалость, что между нами так ничего и не вышло, а, Альбана? Ведь все так многообещающе начиналось! С того самого момента, когда нас представили, презрение ко мне было написано у тебя на лице, и с тех пор ты не упускала ни малейшей возможности самым виртуозным образом выразить его как можно яснее. Разве это не надежный фундамент для прекрасных отношений? Мы могли бы стать образцовыми литературными любовниками, как Тед Хьюз и Сильвия Плат, и поливать друг друга ненавистью со своих литературных вершин. Это было бы восхитительно! Мы бы вошли в историю!

— Да, — ответила Альбана, — но, увы, у тебя уже есть любовница — американская школьница. Шлет она тебе сладкие письма с сердечками из своей розовой детской, полной плюшевых мишек, или ей слишком много задают на дом? Ты ведь не хочешь сказать, что и она уже тебя бросила? С тобой никто надолго не задерживается, не так ли? Интересно, почему? Бедняга! Но наверное, мне лучше оставить тебя в покое. Ведь у тебя такая нежная и тонкая душевная организация — наверняка тебя разрывают невыносимые экзистенциальные страдания.

— Спасибо за сочувствие, Альбана. Рад, что при любых обстоятельствах могу рассчитывать на твое греющее душу презрение.

— А может, ты вскоре получишь сувенир — зернистую черно-белую фотографию с первого УЗИ. Две минуты удовольствия, а память — на всю жизнь!

Нужно сказать, у нее отлично получалось нащупать слабые места в моей несуществующей защите. Обрисованный ею с коварным наслаждением чудовищный сценарий вполне мог реализоваться. Моя безмятежность в этом вопросе полностью покоилась на зыбучих песках заверений со стороны известной особы.

— В этом случае, — продолжала она, — я считаю, ты обязан позвонить той, другой своей бывшей, чтобы дать ей возможность тебя поздравить.

— Должен сделать тебе комплимент, — сказал я. — Если ты хотела меня уязвить — а это, по-моему, одна из немногих постоянных величин в наших бурных отношениях, — то выбрала эффективный путь.

— Не передергивай, — отрезала она. — Я тебя ничем не уязвила, это ты меня уязвил.

— Я думал, тебе наплевать.

— Так оно и есть.

— Ты и так уже слишком много сказала.

— Точно.

— На мое место найдется сотня других претендентов.

— Хорошо, что ты это понимаешь.

— И кто же, к примеру?

Признаю, это был дешевый прием. Но, учитывая ход нашей беседы, я не смог удержаться от искушения заманить ее с открытыми глазами в эту примитивную риторическую ловушку. Мы поменялись местами. Оставалось лишь воспользоваться переменой ролей.

— Уверен, — продолжал я, — любой мужчина, которому придется по сердцу твоя кротость и приглянутся соблазнительные изгибы твоего тела, может только мечтать о том, чтобы заключить тебя в свои объятия, но это — гранд-отель «Европа». Если ты испытываешь влечение к китайцам в дурацких шапочках, то могу тебя только искренне поздравить: ты попала в неоскудевающий гарем. Но если это не так, тебе придется несладко.

— Ты так полагаешь?

— Да, я так полагаю, — ответил я.

— Если я захочу мужчину, он уже сегодня ночью будет лежать у меня в постели.

— Нисколько не сомневаюсь. Но, учитывая средний возраст обитающих здесь мужчин некитайского происхождения, подозреваю, что большого удовольствия тебе это не доставит.

— Есть еще Абдул.

— Абдул — ребенок.

— Тебя бы это не остановило, — бросила она.

— А вот тебя бы остановило.

— Есть еще Яннис.

— Большой Грек! — воскликнул я. — О нем я не подумал. По-моему, он и на ощипанную курицу согласится. Так что у тебя, возможно, есть шанс.

— Ага, ревнуешь?

— О да! — ответил я. — Аж глаз задергался от ревности.

— Придется привыкнуть, — сказала она, — потому что я за него возьмусь.

— Ты соблазнишь Большого Грека, чтобы заставить меня ревновать? Ты и впрямь на этой пойдешь? Вдруг я иронизировал, когда говорил, что от одной мысли об этом меня гложут зависть и ревность, а на самом деле мне до лампочки?

— Я все равно это сделаю.

Не проронив более ни слова, она развернулась и пошла внутрь. Я не был уверен, говорила ли она всерьез. Вообще-то, безумия ей не занимать. Но потом я понял, что ее дело — слово и ей важнее выиграть словесную дуэль со мной, чем ошеломить меня и всех остальных своими поступками. Но если я ошибаюсь, то заранее приношу свои соболезнования Яннису Волонаки по прозвищу Большой Грек.

Подобно стареющей женщине, отчаянно пытающейся походить на ту девушку, какой она себя помнит, лето тщилось воспроизвести оставшиеся позади золотые дни своего террора. Солнце светило гуще и не так вульгарно, но уставало быстрее, тут и там по городу уже лежали деревянные мостки для грядущей высокой воды. И пока пик туристического сезона неумолимо становился достоянием истории, которая, скорее всего, признает его не стоящим внимания, меня преследовало неприятное чувство чего-то ускользающего, и я надеялся, что это что-то — не магия моей любви к Клио.

Кризис, вызванный моим преступлением, состав которого заключался в том, что у меня имелось прошлое, миновал благодаря надломленному тюльпану, насильственному правонарушению, удовольствию, которое Клио получила, играя в спасение меня от уголовного преследования, и которое возникло в результате чувства сопричастности к общему заговору. Миновал в том смысле, что недовольство Клио моей личной историей было низведено из категории ЧП до дежурного номера в ее обширном репертуаре упреков, из которого она черпала во время наших еженедельных ссор.

Пусть в пылу этих ссор она и утверждала обратное, тот болезненный эпизод, похоже, не нанес ей непоправимого вреда, однако я стал бояться, что это произошло со мной, хотя я об этом как раз умалчивал. Когда исчезла поглощавшая все мое внимание необходимость исправить случившееся, я вдруг почувствовал: произошедшее ранило меня. Все дело в том самом проклятом доверии — зыбучем песке, на котором неизменно покоится вся конструкция, — оно пошатнулось, ведь как ни крути, мне было явлено доказательство того болезненного факта, что Клио способна ополчиться на меня в ситуациях, предотвратить которые я никак не мог. Вдобавок невозможность поделиться с ней этими мыслями — ведь малейший намек на то, что не я один виноват в случившемся, вновь раздул бы этот более-менее преданный забвению вопрос до взрывоопасного кризиса — виделась мне глубокой царапиной на блестящей кирасе нашего единства.

А может, я преувеличивал. Это мне свойственно, я себя знаю. Я излишне драматизировал. Хотя меня в лучшем случае можно считать наполовину итальянцем: драматического дара мне не занимать, и расцветает он, когда я надолго остаюсь наедине с собой и лишаюсь корректирующего влияния, которое оказывают на меня внешние обязательства. Такой период настал как раз сейчас: отпуск закончился, и Клио с головой ушла в рабочие дела Галереи. К тому же она занималась сложными и отнимающими много времени приготовлениями к конгрессу о будущем итальянских музеев, который решила организовать. Я гордился ею и даже если бы не гордился, то не вправе был бы расстраиваться по этому поводу, ибо сам навел ее на эту мысль во время нашего волшебного вечера на необитаемом острове Пальмария. Само собой, то, что надоумил ее я, означало, что в те редкие минуты, когда мы виделись, она вымещала на мне раздражение всевозможными организационными трудностями, но она вела бы себя точно так же, если бы автором плана был кто-то другой, так что ставить это ей в вину я не мог.

Нельзя было поддаваться цинизму, да и вообще слишком много думать, особенно о прошлом. А я заметил, что именно этим и занимаюсь. Потому что, хотя Клио действительно была неправа, с такой страстью обвинив меня в том, что я не смог распрощаться с прошлым и ежедневно вспоминал о Деборе Дримбл, ее обвинения заставили меня всерьез задуматься, и это произвело обратный эффект: теперь Дебора Дримбл возникала в моих мыслях чаще, чем когда-либо. Вдобавок мне захотелось навести порядок в моих метаниях и укрепить уверенность в себе, сравнивая нынешнюю ситуацию с кризисами, постигшими другие мои романы, и, хотя все без исключения подобные сравнения выходили в пользу моих отношений с Клио, они вскрыли выгребные ямы минувших дней, и поднявшийся оттуда смрад былых поражений грозил пропитать все. Прошлое опасно, тут я с Клио согласен. Оно отравляет источники.

Тот, кто готов целиком предаться смутному недовольству, не должен с недоверчивым и оскорбленным видом сидеть на месте, как горный козел на своем одиноком утесе, и ждать, пока его успокоит другой, — он должен сам быть творцом своего счастья. Моей задачей было с радостью взвалить на себя вину за все практические трудности, с которыми сталкивалась Клио при организации конгресса, и, окажись он успешным, всячески отрицать, что задумка была моя. А если вспомнить время, когда мы были друг другу ближе всего, то первой приходила в голову наша игра. Чтобы отвлечь Клио и вновь сблизиться с ней, мне следовало возобновить наши поиски последней картины Караваджо. В прошлом, когда все мелкие, но неразрешимые сложности настоящего дня только поджидали нас, мы умели играть как дети и были искренне счастливы вместе. Однако мы жили в Венеции и времени на путешествия у нас не было. Требовалась теория, согласно которой картина вполне могла быть спрятана здесь. Но отвлекать Клио просьбой придумать такую теорию я не мог. Нужно было сделать это самому. Я погружусь в изыскания и удивлю ее. И мы вернемся к нашей игре.

Пока я, лишенный экспертных разъяснений Клио, копался в ее книгах и всех цифровых архивах, какие только можно было нарыть в интернете, я ощущал себя приверженцем теорий заговора, который ищет в документах об НЛО, потерпевшем крушение в Розуэлле, доказательства того, что Земля плоская. Когда занимаешься любительскими исследованиями, главная сложность не в том, что ты ничего не можешь доказать, а в том, что ты можешь доказать что угодно. Доказательства неверных утверждений обнаруживаются в мгновение ока, научное сообщество поднимает тебя на смех, что, в свою очередь, подливает масла в огонь теориям заговора, и все повторяется сначала. У людей слишком много свободного времени — вот в чем главная проблема нынешнего дня. У всех людей, кроме Клио. И это было следующей по значимости проблемой.

Но я не был любителем. По образованию я филолог-античник, а это, черт побери, тоже историческая дисциплина. Хотя я лучше знаком с языческими храмами, чем с церквями, и чаще наведывался в Афины времен Перикла и Рим времен императора Августа, чем в красочную Италию времен Караваджо, я располагал всеми знаниями и навыками, необходимыми для исторических поисков. Нужно было лишь приложить дополнительные усилия, чтобы углубиться в эпоху, которую до этого я лишь праздно навещал вместе с Клио.

Хотя многие утверждают, что на Караваджо повлияла венецианская школа живописи, ничто не указывало на прямую связь города и художника. Возможно, в молодости он бывал здесь со своим учителем Симоне Петерцано, но был слишком юн, чтобы оставить хоть какой-то след. Если не считать пока не найденную последнюю картину, спрятанную здесь по причинам, которые мне еще предстояло придумать, в городе не было ни одного полотна Караваджо. Хорошее начало.

Мне пришло в голову, что ключом к тайне могут стать биография и контакты знатных покровителей Караваджо. Большие надежды подавало могущественное семейство Колонна. Филиппо I Колонна помог Караваджо сбежать из Рима после убийства и приговора. В Неаполе художник до конца жизни пользовался покровительством маркизы Констанцы Колонна. Судя по тому, что Деодато Джентиле сообщил Шипионе Боргезе, последняя картина Караваджо после его смерти короткое время находилась у нее.

Я углубился в ее жизнеописание. В 1567 году, в возрасте двенадцати лет, Констанцу выдали замуж за семнадцатилетнего Франческо I Сфорца. Этот Сфорца был маркизом Караваджо — городка в Ломбардии неподалеку от Милана, откуда происходили родители художника и название которого он выбрал себе в качестве псевдонима. Отец Караваджо служил управляющим у маркиза Сфорца. Это чудесное совпадение я воспринял как знак того, что нахожусь на правильном пути. Поначалу брак Констанцы трудно было назвать счастливым. Вскоре после свадьбы она написала отцу: «Если ты не заберешь меня от этого мужчины и из этого дома, я покончу с жизнью, и если это будет означать погибель моей души, то так тому и быть». Чтобы защитить девушку от себя самой, ее отправили в монастырь. Это помогло. Она пересмотрела свое положение и в 1569 году родила Франческо Сфорца первого из шести сыновей.

Констанца Колонна рано овдовела: Франческо умер в 1580 году. Ей было двадцать пять. Я обнаружил, что между семейством Сфорца и Венецией существовала связь. В пятнадцатом веке один из предков мужа Констанцы построил в сестьере Сан-Марко, рядом с дворцом Фальер на Гранд-канале, Палаццо Ка-дель-Дука. В двадцатые годы шестнадцатого века в нем находилась мастерская Тициана. Если Констанца Колонна унаследовала имущество супруга, значит, она владела и этим роскошным венецианским палаццо. Меня охватил азарт. Увы, дальнейшие поиски показали, что еще в пятнадцатом веке из-за обострившегося конфликта между Венецианской республикой и Миланским герцогством Ка-дель-Дука был конфискован властями. Ко времени смерти Караваджо здание уже более полутора веков не принадлежало семейству Колонна.

Я попробовал привязать к Венеции род Боргезе. В какой-то момент мне показалось, что у меня клюет, но речь шла о телеповаре Алессандро Боргезе, организовавшем в Венеции открытый кулинарный мастер-класс. Не стоило забывать, что в интернете полно не имеющего отношения к делу современного мусора. Импозантный мраморный бюст-портрет Шипионе Боргезе 1632 года работы скульптора Джана Лоренцо Бернини между 1892 и 1908 годами выставлялся в Галерее дель Сейченто, где работала Клио, но этот факт, сколь бы важным он ни был, не мог служить прочным основанием для утверждения, что предназначенная Шипионе Боргезе картина тоже была привезена в Венецию три века назад.

Я должен был играть лучше. Иначе ничего не выйдет. Нужно было попытаться думать как Клио. Отталкиваться от краски и художников, а не уповать на маркизов, кардиналов и телеповаров. Я вспомнил, как Клио рассказывала, что существуют различные версии многих картин Караваджо: их жадно копировали. Чаще всего это происходило прямо в мастерской, когда краска на оригинале еще не высохла. На копии был спрос, и копировщикам следовало торопиться, пока полотно не отправили заказчику. Тогда становилось уже поздно. Мне подумалось, что копировщики были осведомлены о свежих работах Караваджо лучше, чем кто-либо другой. Если кто и видел его последнюю картину до ее исчезновения, то некто из них. По этому следу и надлежало идти.

Оказалось несложно выяснить, что главными копировщиками поздних работ Караваджо были два художника из исторических Нидерландов: Луи Финсон из Брюгге и уроженец Гамбурга Авраам Винк из Амстердама. Кисти Финсона принадлежали известные копии «Мадонны с четками», ныне находящейся в Вене, и «Юдифи и Олоферна», выставленной в Палаццо Дзеваллос-Стильяно в Неаполе. Художники жили и работали в Неаполе в одно время с Караваджо. Все трое были хорошими друзьями. Они могли быть свидетелями его смерти. Вполне возможно, видели и исчезнувший автопортрет в образе Марии Магдалины.

Но тут след терялся. Связать Финсона и Винка с Венецией никак не удавалось. Я решил зайти с другого конца. Начать с Венеции и терпеливо протянуть нити от венецианских караваджистов и подражателей к мастеру. Я углубился в чтение, но с удивлением обнаружил, что в Венеции у Караваджо последователей не было. Похоже, в Светлейшей его произведения ценились не столь высоко, как в остальной Италии и Северной Европе. Здесь никто не следовал по его стопам. Стиль Караваджо не пришелся венецианцам по вкусу. Легендарный искусствовед Роберто Лонги сформулировал это с присущим ему изяществом. Караваджо вырос в сельской местности, между Миланом, Бергамо и Брешией, где ложатся длинные тени, и выработал свою мрачную натуралистическую манеру в Риме, городе, во всем являющемся полной противоположностью яркой, блистательной Венеции. Свет и цвет утекли из его работ с водами Тибра, что струились в сердце прогнившего города, который готовился к злодейской контрреформации, исполненной роскоши и страдания.

Однако имелось и одно примечательное исключение. В сборнике статей о собраниях живописи в Венеции шестнадцатого — семнадцатого веков под редакцией Линды Бореан и Стефании Мэйсон, нашедшемся в библиотеке у Клио, я обнаружил статью Линды Бореан и Изабеллы Чеккини о собрании Джованни Андреа Лумаги, венецианского коллекционера и торговца искусством. В Венеции семнадцатого столетия он был единственным человеком, интересовавшимся творчеством караваджистов. Оттого-то его коллекции и была посвящена целая статья. Авторы предполагали, что появление этих картин в Венеции, где их мог оценить и приобрести Лумага, объяснялось тем, что в 1626 году здесь поселился фламандский живописец Николас Ренье. Он тоже был близким другом Караваджо. Познакомились они в Риме. К тому же Ренье был хорошо знаком с Луи Финсоном и Авраамом Винком. Переехав из Рима в Венецию, Ренье привез с собой многие работы из своей частной коллекции, среди которых были и полотна Караваджо.

В этом исследовании я наткнулся на имя Франческо Саверио Бальдинуччи. В своем жизнеописании художника Луки Джордано он вскользь упоминает коллекцию торговца искусством Джованни Андреа Лумаги. Среди перечисленных Бальдинуччи картин находилась «Кающаяся Мария Магдалина в стиле Спаньолетто». Это прозвище — «Маленький испанец» — принадлежало Хосе де Рибере, одному из первых и самых преданных и одаренных последователей Караваджо, который приехал в Неаполь из Испании специально, чтобы встретиться с мастером. Картина «в стиле Спаньолетто» — это, считай, картина «в стиле Караваджо».

И именно она не числилась в описи имущества, составленной 7 января 1677 года перед продажей коллекции по заказу Лукреции Бонамин, вдовы Джованни Андреа Лумаги. То, что картина в опись не вошла, могло означать только одно: вдова решила ее не продавать.

Хорошо. Минуточку. Кажется, это зацепка. Вообще-то я хотел еще раз сыграть в нашу игру, только чтобы порадовать Клио, но теперь уже и сам был близок к тому, чтобы поверить в свою теорию. Не исключено, что упомянутая Бальдинуччи «Мария Магдалина» и является последней работой Караваджо. Ее мог привезти в Венецию Николас Ренье и продать здесь Лумаге. А Ренье приобрел ее через Луи Финсона и Авраама Винка. Все это было не исключено. А если картину не внесли в опись, составленную для продажи коллекции, потому что она не выставлялась на продажу, значит, не исключено и то, что она все еще находится в Венеции.

У меня голова пошла кругом. Я принялся лихорадочно перебирать возможные варианты. Венеция — не большой город, но и не крошечный. Где Лукреция Бонамин могла держать картину? Надо было выяснить, где она жила. В статье Бореан и Чеккини я нашел упоминание нотариального акта, датированного 1701 годом, в котором был зафиксирован факт смерти Лукреции Бонамин в возрасте семидесяти шести лет. Возможно, сохранились и другие документы. Следовало наведаться в архив.

Поход в архив оказался отдельным приключением, но зацикливаться на этом я не хотел, а хотел поскорее найти искомое и поразить Клио своей находкой. Я узнал, что Джованни Андреа Лумага с супругой жили в большом доме в Санта-Марине, который снимали у семьи Дандоло за немалую сумму, триста дукатов (ASVe, Dieci Savi alle Decime, Estimi 1661, b. 217, fasc. n. 665, и Catastici, Estimo 1661, b. 421, приход Санта-Марина). Овдовев, Лукреция Бонамин переехала в дом поменьше, в соседнем приходе Санта-Мария-Нова, где и прожила до самой смерти (ASVe, Notarile, Testamenti, нотариус Джован Баттиста Джаварина, b. 1197/203, отдельная вкладка).

Если «Мария Магдалина» кисти Караваджо не была продана в 1677 году, значит, картину перевезли в новый дом в Санта-Мария-Нова. А если больше она нигде не всплывала, значит, она все еще хранится там. Должна храниться. Иначе и быть не может. К сожалению, более точного адреса, чем название прихода, у меня не имелось. Но приход — это ограниченная территория, которую вполне можно прочесать. Церковь Санта-Мария-Нова находилась в Каннареджо, рядом с церковью Санта-Мария-деи-Мираколи, но в девятнадцатом веке ее снесли. Выходит, речь шла о восточной части Каннареджо. Оттуда и нужно было приступить к поискам. Приключение могло начинаться.

Вот только пока приключение начаться не могло. Организация конгресса занимает больше времени, чем думаешь, и даже если ты ожидаешь, что она займет больше времени, чем думаешь, она займет еще больше времени, чем ты думал. И в этом заключается общая проблема большинства вещей и явлений: все они занимают слишком много времени. Один мой нидерландский приятель, из писателей, однажды разъяснил мне закон сохранения неприятностей, в соответствии с которым, как только старые проблемы с грехом пополам оказываются решены, немедленно из ниоткуда возникают новые проблемы. Позволю себе процитировать самого себя: от любых попыток что-то предпринять ситуация почти всегда становится только хуже. Однако я все больше убеждаюсь в том, что этот закон лишь частично объясняет универсальную силу, правящую миром, и имя ей — закон сохранения всего. Естественное состояние вещей — оставаться прежними. И тому ничтожному смертному, который вздумает изменить хоть какую-то малость, придется приложить для этого сверхъестественные усилия. Мудрец не стремится ничего предпринимать, ибо знает: человеческая жизнь конечна и, скорее всего, слишком коротка.

В Италии естественная вязкость мира чувствуется сильнее, чем где бы то ни было. Как-то мне на глаза попалось граффити на стене: Italians do it better[37]. Кто-то зачеркнул better[38] и заменил его later[39]. Я вовсе не намекаю на то, что Клио в этом смысле — типичная итальянка. Скажу так: в итальянском контексте ей не оставалось ничего другого, кроме как действовать по-итальянски.

К тому же многие ее усилия оказывались тщетными. Клио казалось, что ее начальница, директриса Галереи Дельфина Балларин, не поддерживает идею конгресса, и это подозрение постепенно переросло в убеждение, что начальница активно старается ей помешать. Я поинтересовался возможным мотивом этого предполагаемого саботажа, но то был глупый вопрос. Само собой, мотив всегда один — зависть. Успех подчиненного ни в коем случае не должен нарушать внутреннюю иерархию. Ответ на вопрос, способна ли Клио организовать полезный конгресс, зависел не от ее качеств, а от ступеньки, которую она занимала на иерархической лестнице, и, если благодаря своим качествам она могла достигнуть большего успеха, чем предполагала ее должность, следовало вмешаться и восстановить естественный порядок вещей. И мне — или нам — нет ни малейшего смысла возмущаться: так заведено, и точка.

Саботаж никогда не принимал форму очевидного противодействия, а прятался за улыбающейся маской небрежности, более чем умышленной. Показательный пример — официальные приглашения потенциальных докладчиков. Протокол требовал, чтобы приглашения исходили от лица, стоящего на той же ступени иерархии, что и приглашенный. Чиновник второго класса не вправе пригласить министра дружественной державы. А у Клио на примете были директора крупных итальянских музеев. Хотя большинство из них неофициально дали ей свое согласие, официальные приглашения должны были исходить от директора Галереи дель Сейченто, то есть от Дельфины Балларин. Госпожа Балларин неоднократно обещала отправить приглашения, бурно выражая свой энтузиазм и благодарность Клио за организацию такого мероприятия, но затем не делала ровным счетом ничего. Решить эту проблему можно было в обход официальной иерархии, полагаясь на волшебный эффект родового имени Клио и воспользовавшись ее приятельскими отношениями с подругой ее научного руководителя, благодаря которой Клио, по сути, и взяли на эту работу, но все это стоило времени и усилий и крайне удручало ее.

В те дни я как мог старался жить на цыпочках. Вел себя как идеально вышколенный слуга, терпеливо позволял ей вымещать на мне свою досаду и, когда у нее было плохое настроение, держался тише воды, ниже травы.

Однажды в воскресенье, когда Клио заявила, что этот долбаный конгресс ей до лампочки и пора заняться чем-нибудь поприятней, я решил, что самое время представить на ее суд мою теорию. Она выслушала меня с выражением то ли изумления, то ли умиления на лице.

— Но зачем ты во всем этом копался? — спросила она. — Ради меня?

— Ради нас. Мне подумалось, нам не помешает новое приключение.

— Какой ты милый!

— Но что ты думаешь о моей теории? — спросил я.

— Весьма забавная, — ответила Клио. — Увлекательности у нее не отнять. Спасибо тебе за это.

— А как насчет научности?

— Скажем так: некоторые тривиальные подробности в твоей реконструкции событий, пожалуй, не слишком убедительны. Слабое место твоей гипотезы в том, что она, по сути, полностью основывается на свидетельстве Бальдинуччи. А это поздний источник. Жизнеописание Луки Джордано датируется, если не ошибаюсь, 1728 годом. Ты прав в том, что эта «Мария Магдалина» никак не может принадлежать кисти Луки Джордано, как утверждает Бальдинуччи. Проблема может возникнуть, если мы заглянем в опись коллекции Антонио Марии Лумаги, сына твоего Джованни Андреа Лумаги, составленную в 1743 году, когда Антонио переехал в Неаполь, и обнаружим в ней анонимную «Марию Магдалину». Эту опись я знаю: она включена в индекс провенанса Гетти. Чтобы утверждать, что упоминаемая Бальдинуччи картина все еще находится в Венеции, нам нужно доказать, что указанное в неаполитанской описи 1743 года полотно — совсем другое произведение. Это маловероятно, но не исключено.

Дальше встает вопрос об идентификации этой картины как последней работы Караваджо. То, что она, по словам Бальдинуччи, написана в стиле Спаньолетто, говорит в твою пользу — тут я соглашусь сразу. И если в то время в Венеции и находилась хоть одна работа Караваджо, то вполне возможно, что привез ее из Рима именно Николас Ренье. Но три последние картины Караваджо, заказанные Шипионе Боргезе, были написаны в Неаполе. А Ренье не имел к Неаполю никакого отношения. Он в то время находился в Риме. С Караваджо он общался раньше, когда они там жили. То, что Финсон и Винк могли выступить в качестве посредников, — это ты хорошо придумал. Иначе гипотеза развалилась бы. Но мне по-прежнему неясно, зачем вдруг Финсон и Винк обратились к Ренье в далеком Риме. Эту часть теории надо бы подразвить. Здесь в твоем сценарии белое пятно. Хотя вообще-то все это в рамках возможного. Ну а если ты прав и упомянутая Бальдинуччи картина и впрямь является нашим последним Караваджо, и Лукреция Бонамин перед смертью спрятала ее где-то в Венеции, тогда меня удивляет, как ты не вспомнил о том, что семейство Лумага оплатило строительство часовни Спасителя в церкви босых кармелитов, где в 1732 году был заложен их семейный склеп. Такая часовня представляется мне более подходящим тайником, чем съемный дом в рабочем районе Каннареджо. И церковь, и часовня все еще существуют. Я бы начала поиски оттуда.

Официально церковь босых кармелитов носит название Санта-Мария-ди-Назарет — церковь Святой Марии из Назарета. Находится она на берегу Гранд-канала, у подножия моста Скальци, напротив вокзала Санта-Лучия. Готовясь к экспедиции, мы тщательно изучили фотографии капеллы рода Лумага. Часовня оказалась небольшого размера, с цилиндрическим сводом, позднее, в 1732 году, расписанным Тьеполо. Внутри — алтарь из полихромного мрамора. Центральное украшение — мраморное распятие более позднего периода, обрамленное по бокам тремя серыми коринфскими колоннами, которые поддерживают напоминающий часы причудливый тимпан с ракушечным орнаментом наверху и маленьким круглым окошком в середине, по бокам охраняемым сфинксами.

Мы попытались представить себе, где может быть спрятана картина. Самым очевидным местом казалась центральная мраморная панель, служащая фоном для распятия, — за ней мог скрываться тайник. Но Клио засомневалась. Распятие явно датировалось концом восемнадцатого века. Оно появилось здесь позднее. Вероятнее всего, и мраморная панель была установлена тогда же. Будь за этой стеной спрятана картина, при установке ее обнаружили бы. Тимпан исключался из-за окошка. Оставался алтарь. Судя по фото из интернета, между передней и задней частью алтаря вполне мог быть зазор. Между прямоугольным столом и вогнутой задней стеной, на которой покоились шесть колонн, могла находиться щель. Не исключено, что это указывало на тайную нишу, хотя трудно было представить, как сдвинуть тяжелые мраморные конструкции, чтобы проникнуть в щель. Вдохновленный нашими приключениями в Портовенере, я предложил осмотреть пол. Фотографии не давали полной уверенности, но часовня была неглубокой, а пол — на вид цельным. И тут взгляд Клио упал на боковые панели. Казалось, правая располагалась глубже в стене. Эта асимметрия могла быть неслучайной. Алтарь украшал простой барельеф с изображением ангела, указывавшего направо. Возможно, это знак?

— Ты говоришь, будто озвучиваешь документальный фильм на канале National Geographic, — заметила Клио, — с наводящими вопросами в конце абзаца. Сначала — у-у-у! — нагнетаешь атмосферу, а потом рекламная пауза.

Она рассмеялась. Я был счастлив видеть ее впервые за много дней в хорошем настроении.

— С рекламой романтического уик-энда в Венеции для двоих, — подхватил я.

Рука об руку мы вышли из нашего дома у Галереи и прямо сквозь воскресную толпу отправились навстречу новому приключению. Добравшись до церкви Святой Марии из Назарета, мы увидели, что здесь творится какой-то переполох. У входа стояла скорая. Приехала и полиция. Набережная у церкви была огорожена красно-белой лентой, из-за которой на происходящее глазели туристы с камерами наизготовку. На земле посреди каменных осколков кто-то лежал.

— Видно, фрагмент фасада обрушился, — предположила Клио. — Прямо на голову этому парню. Вот как бывает, когда в стране слишком много памятников архитектуры и слишком мало денег, чтобы поддерживать их в приличном состоянии. Зато парень увезет домой венецианский сувенир — здоровенную шишку. Все же пооригинальней пластмассовой гондолы.

Похоже, нам ничего не оставалось, как отложить осмотр церкви и величайшее открытие в истории западной живописи. Вход был закрыт, и, судя по всему, надолго. Мы подошли к оградительной ленте, чтобы поточнее оценить ситуацию. По другую сторону стоял полицейский и с важным видом надзирал за порядком. Клио обратилась к нему с вопросом, скоро ли снимут ограждение. Ответить на этот вопрос, даже приблизительно, слуга закона никак не мог. Клио выразила свое возмущение тем, что от наших архитектурных памятников просто так отваливаются обломки. Тут он вынужден был ее поправить. Дело не в этом. Все произошло иначе. Лежащий на земле парень — голландский турист, и ему пришла в голову чудесная мысль сделать селфи со статуей святого Себастьяна, что стоит вон там, в левой нише, в нижнем ряду. Сколько до нее — метра четыре? Турист забрался в нишу.

— И грохнулся на землю, — закончила за полицейского Клио. — Надеюсь, он сломал шею.

— Все намного хуже, дотторесса, — возразил он. — Парень ухватился за голову статуи, и та отломилась. Вот почему он упал.

Только тогда мы заметили: у статуи слева в нижнем ряду недоставало головы. В том месте, где голова откололась, мраморная шея сверкала свежей белизной. Бедный Себастьян, и так испещренный стрелами, теперь еще и безо всякой причины был обезглавлен. Клио пришла в ярость. Я потянул ее за собой, подальше от места происшествия: она вполне могла перепрыгнуть через ленту и испинать разбившегося голландца до паралича, если у того и так уже не отнялись конечности.

— Надеюсь, он станет инвалидом и импотентом, проведет остаток своей никчемной жизни наедине со своим селфи в высотке самоубийц на окраине нового микрорайона в этой вашей сраной варварской стране и бесконечные ливни тамошней вечной осени будут терзать его окна и его совесть, — возмущалась она. — Эта статуя святого Себастьяна — шедевр позднего венецианского барокко работы Орацио Маринали. Бывший шедевр — теперь-то она безвозвратно испорчена. Этот малолеток, который только того и достиг в жизни, что научился дрочить, понятия не имеет, кто такой Орацио Маринали и насколько редкое и ценное произведение искусства он погубил своим инфантильным и скотским поступком. Эта скульптура была сделана между 1672 и 1680 годами. Она продержалась почти три с половиной столетия. Выстояла нашествия армий Наполеона, австрийского императора, Гарибальди, Муссолини и Гитлера, но одного дебила в семейных трусах и кедах, который желает сделать селфи, достаточно, чтобы перечеркнуть триста лет истории. Ей-богу, я надеюсь, он уже не встанет на ноги, и лично напишу его родителям, чтобы не горевали о потере ничтожества, которое по ошибке произвели на свет.

Нет, Илья, пора взглянуть правде в глаза. Разграбление Рима варварами нанесло меньше вреда, чем стада идиотов в коротких штанишках, что заполонили наши города теперь. Мы свидетели последнего и окончательного варварского нашествия на Италию. То, что ты здесь наблюдаешь, — это похороны Европы, и все эти туристы толпятся вокруг, пялятся и фотографируют, не сознавая, что они сами и отправили на тот свет три тысячелетия европейской культуры.

Мы остановились у вокзала, изрыгавшего в хрупкий город свежие партии рюкзаков и чемоданов на колесиках. Клио взглянула на здание и сказала:

— Пойдем?

— Куда бы ты хотела? — спросил я.

— Все равно. Куда угодно. Я больше не могу. Хочу уехать отсюда навсегда.

Но мы, конечно, не уехали. Нас удерживали препятствия и обязательства. Нас удерживала жизнь, которую нужно было жить, и конгресс, который нужно было организовать и который в конце концов принял форму круглого стола с меньшим количеством докладчиков, чем Клио поначалу планировала, — директриса Дельфина Балларин отказалась поддержать ее инициативу. Зато докладчики собрались такого калибра, что Балларин имела все основания завидовать своей подчиненной. Чтобы помочь начальнице хоть как-то примириться со своим грядущим успехом, Клио предложила ей почетную роль — выступить с приветственной речью. За директрисой в программе значились Айке Шмидт, директор флорентийской Галереи Уффици, Антонио Паолуччи, директор Ватиканских музеев, Жан Клер, французский писатель и искусствовед, хранитель Общего национального наследия Франции и автор нашумевшей книги о музейном кризисе, и Алессандра Моттола Мольфино, ведущий музеолог Италии, если не всей Европы.

Среди публики, собравшейся в актовом зале Галереи, был и я. Пропусти я это событие, Клио ни за что не простила бы меня, да я и сам не хотел его пропускать. На Клио был сногсшибательный шелковый юбочный костюм от «Армани» антрацитного цвета с жакетом на диагональной застежке и туфли на каблуке марки «Мэд Хэттерс» цвета «феррари». Собралась приличная аудитория. Актовый зал был заполнен на три четверти, не меньше. Я сидел в последнем ряду и заранее гордился Клио.

В своей помпезной речи, по доброй итальянской традиции изрядно затянутой, директриса с блеском прикинулась скромной хозяйкой дома, заранее отмахивающейся от комплиментов ее прекрасной инициативе, дабы поместить в центр внимания именитых докладчиков, которых — хотя они, конечно, не нуждаются в представлении — она обстоятельно представила публике, из всех их очевидных достоинств подчеркнув восхищение, которое высокие гости питали к ней.

Айке Шмидт, директор Уффици, рассказал, что все его внимание по-прежнему занимает вопрос, который стоял перед ним еще при вступлении в должность три года назад, а именно: до неловкости банальная, практическая, но, по сути, неразрешимая проблема очередей. На его попечении находится коллекция самого прекрасного, что сотворило человечество за тысячу лет, но он вынужден посвящать все свое время сокращению очередей у входа в музей. Ситуация была катастрофической, уже когда он приступил к работе. Туристы простаивали в очередях не меньше трех часов и валились с ног от усталости еще до того, как попадали внутрь. И он вынужден честно признать: с тех пор ничего не изменилось. Руки директора связаны. Музей находится в старинном дворце в историческом центре Флоренции, и нельзя просто взять и перестроить его так, чтобы вместить нескончаемый поток туристов. Расширить часы работы директор не в силах: едва Шмидт заикнулся об этом, как профсоюз музейных работников объявил ему войну. Недавно он пригласил на консультацию американских специалистов в области сдерживания толпы и манипулирования ее поведением. Теперь вся надежда на них. Далее Шмидт увлеченно говорил о научной миссии своего музея и музеев в целом, но сам же признал, что в нынешние времена, в первую очередь требующие от музейного руководства умения контролировать массы, с подобными речами он выглядит как ходячий анахронизм.

Антонио Паолуччи оказался изысканным интеллектуалом в возрасте и выглядел так, будто в любой момент может наизусть процитировать Данте, что он и сделал: Tosto fur sovr’a noi, perché correndo / si movea tutta quella turba magna[40], — из восемнадцатого канто «Чистилища», где описывается, как толпы лентяев и празднолюбцев обречены в наказание за свои грехи вечно бегать друг за другом. Этой цитатой Паолуччи открыл свой доклад. Затем он отметил, что если в случае Уффици его уважаемого коллеги Шмидта tutta quella turba magna насчитывает четыре миллиона посетителей в год — безусловно, внушительное количество, — то он, директор Ватиканских музеев, вынужден иметь дело с цифрой в полтора раза больше.

Вдобавок его музей — единственный в своем роде, ведь задумывался он не как музей, а как сокровищница Священного престола. Его коллекция — застывшее пламя тысячи лет христианского служения, эпицентр культурного самосознания Европы, сердце и художественная совесть Святой Матери-Церкви. Он нарочно не чурается высоких слов, чтобы подчеркнуть: это собрание никогда не предназначалось для публики, тем более — для миллионной публики. Не только экспонаты, но и сама структура музея является частью камерного интерьера папского дворца. И — да простится ему небольшое преувеличение, но дело и вправду обстоит примерно так — сквозь личные покои Святого отца приходится прогонять миллионные стада посетителей. Стоит ли удивляться, что это чревато гигантскими проблемами, ведь хрупкие, скрипучие залы не были рассчитаны на то, что в них будут топтаться шесть миллионов пар ног в год.

Микеланджело был бы поражен, узнай он, что его Сикстинскую капеллу посещают двадцать тысяч туристов в день. Он и помыслить о таком не мог. Раз в двадцать-тридцать лет здесь собирались на конклав кардиналы. В этом и состояло предназначение капеллы — служить местом обдумывания и размышления в закрытом мире церкви, местом, где даже кардиналы от благоговения теряли дар речи, — а вовсе не в том, чтобы потешать толпу. Главная проблема, по словам Паолуччи, заключалась в невозможности безнаказанно разрешить то, чего эти конструкции не выдержат. Люди дышат, и дыхание шести миллионов посетителей в год вперемешку с пылью и частицами кожи представляет смертельную угрозу для фресок Сикстинской капеллы.

Недавно фрески отреставрировали и, чтобы защитить их от собственной славы, установили систему очистки воздуха. Это была сложнейшая операция стоимостью десятки миллионов евро, ведь в стенах уникального исторического памятника нельзя абы как сверлить дыры и прокладывать трубы. Не утомляя публику подробностями, приходится констатировать: новая высокотехничная система кондиционирования не оправдала ожиданий. Провентилировать помещение, сквозь которое проходят шесть миллионов человек в год, просто-напросто невозможно. В заключение остается добавить, что фактически есть два варианта развития событий. Либо Сикстинскую капеллу закроют для публики, либо через несколько десятилетий человечество лишится фресок Микеланджело. Увы, по политическим соображениям первый вариант невыполним.

Жан Клер подхватил эту мысль, задавшись вопросом: для скольких человек из этих шести миллионов посещение музея имеет смысл? Неужели мы и в самом деле думаем, что все эти азиаты и американцы хоть немного разбираются в произведениях искусства, ради которых выстаивают многочасовые очереди? Даже западные туристы не могут преодолеть пропасть между собственным мировосприятием и историческим и религиозным контекстом, в котором были созданы эти произведения. Мы не только отдали наше наследие на откуп массам, но и позволили невеждам утверждать, что они имеют на него моральное право. Стремление сделать изысканнейшие творения человеческого разума доступными для тупых масс свидетельствует о неуместной одержимости демократией и устаревшим социалистическим идеалом просвещения пролетариата.

Клер говорил резко и угрюмо, как человек, привыкший к тому, что его неоспоримые суждения воспринимаются как провокации. И он был готов пойти дальше. Музеи — это склепы. Их существование само по себе — примета кризиса и симптом умирающей культуры, потому что культура живая в музеях не нуждается. Музеи — это мавзолеи ностальгии, в которых покоятся остатки прошлого, во всем превосходившего настоящее. А многие миллионы туристов — вуайеристы на похоронах Вечерней страны, с опозданием явившиеся на похороны.

Алессандра Моттола Мольфино начала свой доклад с исторического очерка развития музейной культуры в Италии и Европе, ясного и многое объясняющего. У нее как у гранд-дамы музеологии не было потребности в самоутверждении. Она могла позволить себе быть приятной. За кратким обзором истории последовал анализ одной современной тенденции, которая беспокоила докладчицу и которую она окрестила монополией международных гигантов. Под ними подразумевались известные на весь мир крупные музеи, которые пожирают своих менее крупных собратьев и, подчиняясь тирании рыночного мышления, все чаще профилируют себя как супермаркеты в сфере искусства, то есть стремятся к росту масштабов и объемов, чтобы увеличить прибыль от торговли атрибутикой.

Главным помещением в крупных лондонских и нью-йоркских музеях: Британском музее, Музее Виктории и Альберта, Музее современного искусства — стал сувенирный магазин. Он — святыня святынь, где генерируется основная часть прибыли и где посетители, кстати сказать, проводят намного больше времени, чем в выставочных залах. Музейный магазин требует постоянного роста числа посетителей. Другие музеи по всему миру перенимают эту успешную экономическую модель.

Что рискует затеряться в этой погоне за ростом, так это первая и основная задача музея — хранение. Как убедительно продемонстрировал в своем докладе Паолуччи, произведения искусства приносятся в жертву прибыли. Мольфино обозначила последствия этой тенденции, обрисовав возможно абсурдный, но, увы, совсем не воображаемый сценарий: музеи Ватикана продают миллионы магнитов для холодильников, ежедневников, зонтиков, записных книжек, кружек, футболок и сервировочных подложек с изображением «Страшного суда» Микеланджело, в то время как сама фреска, став жертвой повышенного внимания, блекнет с каждым днем.

Заключительную дискуссию блестяще провела Клио. Она говорила хлестко, иронично и успешно побуждала всех четырех докладчиков продумать, к каким последствиям могут привести их утверждения. Наконец она повернула разговор в сторону возможных решений обозначенного всеми кризиса. От себя она предложила резко поднять цены на билеты. Ведь это абсурд и позор, негодовала она, что мы разбрасываемся величайшими сокровищами мирового искусства по цене бигмака и диетической колы. В зале одобрительно засмеялись, но Клио не шутила. Почему бы не брать четыреста евро за билет? А может, и того недостаточно и стоит рассмотреть возможность обязательных «приемных экзаменов» или пускать в музей на основании мотивированного письменного ходатайства.

Алессандра Моттола Мольфино улыбнулась.

— Достопочтенная дотторесса Кьявари Каттанео, — сказала она, — боюсь, если мы хотим защитить и сохранить наше наследие, нам остается только одно: закрыть ворота перед натиском варваров и забаррикадироваться, навалить у дверей мешки с песком.

Клио предоставила другим участникам возможность возразить, но возражать никто не стал. На этом дотторесса Клио Кьявари Каттанео, поблагодарив всех, объявила круглый стол закрытым.

Пательский изо всех сил старается не подавать виду, но он устал. А может, дело в возрасте, который больше обычного бросается в глаза. Интересно, сколько ему лет? Он никогда не говорит об этом, как не говорит ни о чем, что касается лично его или его жизни, за единственным исключением: однажды он пошутил, что настолько стар, что когда-то был влюблен в Софи Лорен, причем чувство было взаимным в том смысле, что она тоже влюбилась бы в него, если бы знала о его существовании. Но еще не поздно, добавил Пательский. Она жива и по-прежнему выглядит намного лучше его, так что, по-видимому, на протяжении человеческой жизни мало что меняется.

Он уже давно не ужинал в ресторане гранд-отеля «Европа» и удивился такому количеству азиатских гостей. Нам еще повезло, ответил я, что мне удалось забронировать наш бывший столик у окна, — в другие вечера народу бывает и побольше. Он спросил, знаком ли мне китайский адмирал Чжэн Хэ. Я ответил, что не имею удовольствия быть с ним знакомым. Пательский рассказал, что между 1405 и 1433 годами Китайская империя отправила на Запад семь масштабных морских экспедиций под командованием Чжэн Хэ. С гигантским флотом из самых больших деревянных судов, которые только видел мир, — тремястами джонками более ста двадцати метров в длину, с семью мачтами и четырьмя палубами каждая, — и с командой общей численностью двадцать восемь тысяч человек он достиг города Ормуза в Персидском заливе, а затем Мальдивских островов и Могадишо на восточноафриканском побережье. Целью экспедиции было обогнуть Африку и по Средиземному морю добраться до Европы. Китайцы стремились в Венецию, о которой им веком раньше рассказал одинокий путешественник Марко Поло. Но император умер, а его наследник отозвал корабли и положил конец морским экспедициям. Представим себе, что случилось бы, если бы в начале пятнадцатого века в венецианскую лагуну вошел гигантский китайский флот. Изменился бы ход истории. Или, пошутил Пательский, возможно, история всего-навсего чуть замедлила свой ход, и китайское нашествие на Европу воплотилось в реальность только теперь. Все, чему суждено произойти, произойдет, только почти всегда позже, чем мы думаем.

Я пересказал Пательскому мою последнюю главу, которую вчерне закончил в тот день, — о варварском обезглавливании туристом статуи святого Себастьяна с фасада церкви Святой Марии из Назарета, которому мы с Клио стали (или почти стали) свидетелями, и об организованном Клио конгрессе директоров музеев и музеологов в актовом зале Галереи, который единогласно заключил, что массовый туризм представляет опасность для музейных зданий и коллекций. Я добавил, что виноваты в этом не только китайцы, однако туризм в Венеции и Италии в целом весьма напоминает нашествие.

— Туризм разрушает то, что его порождает, — сказал Пательский. — Эта закономерность в миниатюре прослеживается и в гранд-отеле «Европа». Отель как здание или предприятие не разрушается, но приглушенная и хрупкая атмосфера ностальгии и былой славы, притягивающая гостей, развеивается под наплывом самих гостей.

— И все же материальный ущерб тоже налицо, — возразил я. — Антикварная люстра уступила место современному монстру из кристаллов Сваровски, а портрет Паганини — фотографии Парижа. И я ограничился лишь двумя примерами.

— Это вопрос вкуса, маэстро, — заметил Пательский. — Но вы, безусловно, правы. Я привел бы в пример английский паб.

Я позволил себе высказать наблюдение, что массовый туризм, по сути, совсем недавнее явление, и, возможно, поэтому мы не умеем ему противостоять. Это столь новая угроза, что мы еще даже не осознали, что нам что-то угрожает.

— Не желая с вами спорить, я, конечно, обязан уточнить, что туризм существовал всегда, — заметил Пательский. — Геродот в пятом веке до нашей эры отправился в Египет, не имея на это никакой другой причины, кроме собственного любопытства. Во втором веке нашей эры Павсаний написал путеводитель по Элладе, и уже тогда она была воспоминанием, которое приходилось отвоевывать у реальности. Древние римляне отдыхали на водах и курортах, в Байи например. Сенеку возмущало заблуждение, что, отправившись в праздное путешествие, можно оставить треволнения позади. Люди не учитывают, что корень их забот — в голове, а оставить голову дома можно только под страхом окончательного и бесповоротного избавления от забот. Однако это заблуждение и привычка бездумно проводить досуг были, видимо, распространены достаточно широко, чтобы привлечь суровое внимание Сенеки. Но вам это известно лучше, чем мне.

О паломничестве мы, если не ошибаюсь, уже как-то беседовали. А первым современным туристом был, вероятно, великий поэт вашей второй родины Франческо Петрарка, который в 1336 году вздумал забраться на гору Ванту — типично безответственный и бесполезный поступок, которым сплошь и рядом предаются на чужбине путешественники-любители, и единственное, что Петрарка потом, после долгих раздумий, смог сказать в свое оправдание, — это упрекнуть разумных людей, резонно отказывавшихся от подобных авантюр, в равнодушии и нелюбознательности.

Если оставить в стороне паломничество, туризм как светский институт впервые оформился с появлением гранд-тура, вошедшего в моду в семнадцатом веке. Избалованных богатеньких юношей из североевропейских дворянских семей отправляли — с частью семейного капитала и записной книжкой, полной адресов влиятельных знакомых отца в кармане, — в долгое путешествие через Альпы в Италию, колыбель европейской цивилизации, якобы для того, чтобы завершить их образование, а на практике — чтобы порастерять все полученные знания, и некоторым из этих юношей удавалось между хождением по борделям и кабакам посмотреть кое-какие римские руины и пару картин эпохи Возрождения. Думаю, мы и не представляем, какие безобразия творили эти пресыщенные баловни, но приезжало их немного, они сорили деньгами и не испытывали угрызений совести, ибо принимали итальянцев за этаких забавных обезьянок, которые до того деградировали, что забыли всю латынь и теперь общаются с помощью рук. В восемнадцатом и девятнадцатом веках эта стажировка в тавернах и публичных домах европейского юга превратилась в престижный символ статуса, стремление к которому стало еще легче оправдать с тех пор, как в моду вошли теории Винкельмана об абсолютном превосходстве античного искусства.

Однако эти развлечения были эксклюзивной привилегией североевропейской элиты. Лишь с середины девятнадцатого века, когда путешествия стали быстрее, безопаснее и дешевле благодаря паровозам и пароходам, о том, чтобы пуститься в подобный вояж, начали задумываться и представители среднего класса. Из Англии в Средиземное море отправились первые круизы, а Томас Кук стал предлагать организованные железнодорожные путешествия с вокзала Кэмпбелл-стрит в Лестере, в стоимость которых входили питание, экскурсии и гостиницы. В 1890 году агентство «Томас Кук и сын» продало более трех миллионов билетов по всему миру. Но пусть вас не обманывает эта цифра: путешествия оставались прерогативой состоятельных. Шестинедельная поездка по Германии, Швейцарии и Франции для супружеской пары стоила в то время восемьдесят пять фунтов. Сумма не неподъемная, но достаточно существенная, чтобы предположить: такое путешествие окажется в их жизни единственным.

Для широких слоев населения возможность путешествовать становится реальной лишь во второй половине двадцатого века, с ростом числа личных автомобилей. Автомобильные каникулы дешевы, и все же по-настоящему далеко на машине не уедешь. В тот же период наблюдается и стремительный взлет — прошу прощения за напрашивающийся каламбур — гражданской авиации. Дальние путешествия теперь возможны, но стоимость авиабилетов очень высока. Выходит, мы так и не подошли к историческому моменту возникновения массового туризма такого масштаба, который вы небезосновательно сравниваете с нашествием. Так что, несмотря на эту небольшую оговорку, за которую прошу меня извинить, я вынужден признать вашу правоту. Массовый туризм — совсем недавнее явление.

— Думаю, было бы верно предположить, — продолжал Пательский, — что нынешний вал туристов, захлестнувший Европу, — результат двух не связанных друг с другом тенденций, случайно совпавших во времени. Первая — это появление бюджетных авиалиний. В США, где рынок традиционно регулируется меньше, бюджетные авиаперевозки осуществлялись уже в семидесятых годах прошлого века, а вот в Европе их экспоненциальный рост начался не так давно. В 1994 году лоукостеры перевезли три миллиона пассажиров, в 1999-м их было уже семнадцать с половиной миллионов, но настоящий прорыв случился лишь в третьем тысячелетии. В 2012 году доля бюджетных перевозчиков на европейском рынке впервые превысила долю традиционных авиакомпаний. Если в 2002-м она составляла процентов десять, то к 2017 году выросла до пятидесяти пяти. В 2016-м одна только «Райан Эйр» перевезла сто семнадцать миллионов пассажиров. Прибавьте к этому восемьдесят миллионов пассажиров, воспользовавшихся в том году услугами «ИзиДжет», и вам уже не понадобится статистика других лоукостеров, чтобы понять, почему в центрах некоторых европейских городов в последние годы стало не протолкнуться.

— Эти дешевые рейсы произвели настоящую революцию, — подхватил я. — Все направления оказались в пределах досягаемости и одинаково близки: на расстоянии одного перелета. Расстояния не защищают больше никого. Да и цена уже не служит фильтром для гостей, которых мы принимаем в своих хрупких старинных городах. Лишенный минимального интеллекта плебей, который забирается на фасад церкви Святой Марии из Назарета, чтобы сделать селфи, и ломает статую Орацио Маринали, в былые, более элегантные, времена вряд ли мог бы позволить себе приобрести билет в Венецию.

Но наиболее радикальный переворот произошел, пожалуй, в людских головах. Я представляю себе ваших английских супругов конца девятнадцатого века, которые могли отправиться в незабываемое путешествие по Германии, Швейцарии и Франции лишь однажды. Я вспоминаю, как в детстве проводил каникулы с родителями: раз в год, летом, мы набивались в загруженный доверху семейный автомобиль и отправлялись навстречу приключениям в Дордонь или Ардеш. Студентом, чтобы раз в год слетать в Грецию, мне приходилось подрабатывать и копить. А сегодня благодаря лоукостерам махнуть в течение года в пару-тройку городов вдобавок к летним каникулам на пляже и зимним — на лыжных склонах — самое обычное дело. Человека, который сегодня ездит в отпуск всего раз в год, принято жалеть. Да и его страница в «Фейсбуке» выглядит незавидно.

— Вторая тенденция, усугубляющая последствия первой, — рассуждал далее Пательский, — это стремительное развитие новой экономики таких стран, как Бразилия, Россия и особенно Китай, где за короткое время возник многочисленный и довольно состоятельный средний класс, для которого мечта побывать в Европе стала осуществимой. За последние десять лет количество китайских туристов в Европе возросло в три раза. В 2000 году китайцы забронировали десять миллионов заграничных поездок, в 2017-м — сто сорок пять миллионов, по большей части в Европу. Последствия мы видим прямо сейчас, в этом зале. А если учесть, что заграничный паспорт имеют лишь семь процентов полуторамиллиардного населения Китая, становится ясно: тут есть место для роста. Согласно прогнозам, к 2030 году количество туристов из Китая составит четыреста миллионов. Не все они поедут в Европу, но существенная часть отправится именно сюда. А наиболее популярная среди них европейская страна — это, несомненно, ваша вторая родина, Италия. И разве можно их в этом винить?

— По-моему, вы хотите меня напугать, — сказал я.

— Так и есть, — ответил он.

— Ваше свободное владение цифрами впечатляет, — заметил я.

Он улыбнулся.

— Признаюсь, в преддверии нашего разговора я кое-что почитал. У меня закралось подозрение, что мы с вами затронем тему туризма.

— Я вам очень признателен за то, что вы не поленились подготовиться к нашему ужину, хотя вынужден добавить, что не заслуживаю подобной тщательности.

— Это просто хорошие манеры, — ответил он. — Я всегда так делаю, так что могу вас уверить: у вас нет причин чувствовать себя польщенным.

— Может быть, вы нашли и ответ на вопрос, как нам следует сопротивляться дальнейшему росту туризма, невыносимого и разрушительного уже сейчас?

— Однозначно на этот вопрос ответить нельзя, — сказал он. — Свобода передвижения — великое благо, а фотогеничное прошлое Европы — ее проклятие. На мой взгляд, настоящая проблема — это свободный рынок. И я говорю даже не о том, что философия свободного рынка позволяет авиакомпаниям (и даже велит им) бороться за небесное господство, опуская тарифы намного ниже уровня, приемлемого для людей, осознающих, какой вред окружающей среде наносят авиапутешествия. В первую очередь я говорю о том, что превалирующее рыночное мышление — это преграда, не позволяющая нам хотя бы задуматься над тем, как лучше организовать массовый туризм и свести к минимуму его пагубные последствия. По сути, в исторических центрах наших городов идет битва за публичное пространство, в которой частные предприниматели ради барыша всячески стараются угодить плохому, но выгодному вкусу туристов и в которой правительство, догматично веря в свободный рынок, лишило себя всех рычагов воздействия. Чтобы остановить распродажу исторических центров, наши демократически избранные представители должны вырвать полномочия по контролю над публичным пространством из жадных предпринимательских ручонок. Другого пути нет. Иначе вся Европа превратится в одну большую Венецию.

Но для того чтобы изменилось мышление, люди прежде всего должны осознать угрозу, которую представляет собой массовый туризм. Пока же принято ошибочно полагать, что туризм — это бизнес-модель. С ним не борются, его стимулируют. Пройдет несколько десятков лет — и об этом будут вспоминать с таким же недоумением, с каким сейчас смотрят на старую рекламу сигарет, внушающую, что курение полезно для здоровья. Я надеюсь, что ваша книга, быть может, поспособствует этому осознанию.

— Благодарю за доверие, — сказал я, — и за анализ, с которым нельзя не согласиться. Мне вспоминается, как некоторое время назад в одной из наших бесед мы, обозначив признаки европейской идентичности, заключили, что старому континенту суждено стать для остального мира рекреационной зоной. Тогда мы остановились на вопросе, плохо ли это. Похоже, сегодня вы дали на него утвердительный ответ.

— Отдыхать можно в разных садах, — возразил Пательский. — Не всякий парк отдыха обязательно должен превратиться в парк аттракционов.

— Но возможно, в корне обозначенных вами проблем, которые влечет за собой экономическая эксплуатация туризма, лежит еще более фундаментальная проблема, а именно: есть ли туризму альтернатива? Венеция — показательный пример города, который со вздохом капитулировал перед туризмом, потому что не имел никакой другой экономической базы. Я хотел бы спросить, применимо ли это, по вашему мнению, к Европе в целом?

— Экономический упадок Европы очевиден, — ответил Пательский. — Если в некоторых областях Европа еще полагает, что может конкурировать с Азией, то это ненадолго.

— У вас и в подтверждение этому найдутся цифры?

— Здесь довольно элементарного знания истории. Для начала неплохо бы уяснить, что европейское доминирование в мировой экономике — аномалия, продлившаяся относительно недолго. С древнейших времен до начала девятнадцатого века, то есть более двух тысячелетий, европейский экономический потенциал был ничтожным по сравнению с азиатским. С некоторыми оговорками можно утверждать, что Древний мир времен императора Августа, Рима, Афин и Александрии — то есть Италия, Греция и Египет, вместе взятые, — представлял примерно четверть мировой экономики. Остальные три четверти — это Китай и Индия. К 1200 году европейская доля мировой экономики сократилась до десяти процентов. Девяносто процентов мирового производства и богатства находилось в Азии. В эпоху Возрождения и колонизации экономический потенциал Европы значительно вырос, но семьдесят процентов мировой экономики по-прежнему составляли Индия и Китай.

Мировая экономика росла линейно, рука об руку с ростом населения. Без машин или технологических инноваций один человек может извлечь из данных ему времени и сырья ограниченное количество продукции. Индустриальная революция произвела радикальную перемену. Экономика начала расти экспоненциально, а Европа и США стали первыми державами, которые этим воспользовались. Между 1820 годом и Второй мировой войной доля Запада в мировой экономике постепенно увеличивалась по сравнению с Азией и достигла восьмидесяти процентов. Но теперь, когда Азия в технологическом отношении догнала страны Запада и выровняла шансы, Китай и Индия отвоевывают свое историческое превосходство. А западная доля мировой экономики сократилась до сорока процентов и с каждым годом продолжает уменьшаться. При этом наиболее крупный вклад в западную экономику вносят США. Согласно статистике МВФ и Справочнику ЦРУ по странам мира, в 2015 году Китай вытеснил США с первого места в рейтинге стран по ВНП, а Индия поднялась на третью позицию.

В экономическом отношении Европа занимала маргинальное положение на протяжении более двух тысячелетий, за исключением периода между 1820 годом и Второй мировой — чуть больше века. То, что Европу сейчас оттесняют обратно, полностью соответствует историческим тенденциям. Единственное различие между прошлым и настоящим заключается в том, что в прошлом Европа и Азия мало контактировали между собой, и ничтожная Европа с ее маленькими королевствами веками могла упиваться собственной важностью, не конкурируя с Азией. Теперь же, когда глобализация отменила расстояния, довольствоваться собственной близорукой ограниченностью уже невозможно.

Экономический упадок Европы можно описать и вкупе с ее военной историей. В шестнадцатом — семнадцатом веках европейские державы покорили мир. Но средоточием экономической и военной мощи Европа стала лишь с развалом доиндустриальных империй в восемнадцатом — девятнадцатом веках. В 1800 году Европа и ее колонии занимали чуть больше половины поверхности суши нашей планеты. В 1914 году эта цифра выросла до восьмидесяти пяти процентов, и к началу Второй мировой единственными обитаемыми территориями, никогда не находившимися под контролем Европы, были Китай, Япония, Монголия, Эфиопия, Персия, Сиам и Тибет. Это мировое превосходство, если не сказать господство, продлилось полтора века и за тридцать с лишком лет измельчало и разрушилось, сохранив только горстку заморских владений — кусочки тропических фруктов в большой чаше йогурта.

Можно аргументированно доказать, что бесконечный экономический рост теоретически невозможен, но это очевидно и безо всяких аргументов. Даже стремление к неограниченному экономическому росту само по себе ведет к экологической катастрофе. Это, к слову, одно из доказательств шаткости капиталистической системы, основанной на экономическом росте, но это уже другая дискуссия, и мы продолжим ее в другой раз. Сейчас нам важно то, что, учитывая неизбежность экономического краха, не стоит удивляться тому, что Европа — континент, первым достигший экономической зрелости, — стал и первым макрорегионом, по которому ударила экономическая рецессия. В последние сорок лет Европа демонстрирует все симптомы продвинутой экономики, достигшей границы роста. Полезные ископаемые истощены, индустриальное производство сворачивается, безработица растет, а население уменьшается.

— Если я правильно понимаю, — уточнил я, — вы рассматриваете экономический упадок Европы как естественный процесс?

— Это восстановление векового порядка вещей и одновременно цена, которую Европа платит за былое непродолжительное преимущество, — ответил он.

— Но если Европа и отстала в производительности и экономическом развитии, — сказал я, — то неплохо бы вспомнить, что наш старый континент по-прежнему задает тон в области познания и науки. Вы и сами тому живой пример. Академическая традиция Абендланда не имеет себе равных. Болонский университет, основанный в 1088 году, является старейшим в мире. Шестьдесят — семьдесят лет спустя появилась парижская Сорбонна. В 1167 году был основан Оксфордский университет, а в 1209-м — Кембриджский. Университет Саламанки создан в 1218 году, за ним последовали Неаполь, Сиена, Вальядолид, Мачерата и Коимбра, и это только восемнадцатый век. Остальной мир еще даже не был открыт, если можно так выразиться. И все эти университеты процветают и по сию пору.

— Вы приравниваете традицию к значимости — типично европейское заблуждение, пусть и симпатичное, — возразил Пательский. — То, что Европа может похвастаться древнейшей и, возможно, почтеннейшей академической традицией в мире, еще не значит, что здесь находятся лучшие на сегодняшний день университеты. Это как раз не так. Измерить качество можно по-разному, и результат, естественно, будет полностью зависеть от использованных определений и параметров, но, в конце концов, нельзя отрицать тот факт, что, какой меркой ни мерь, все исследования показывают: европейские университеты остались позади. Не так давно мне попался свежий отчет ОЭСР, в котором подсчитано, что по количеству молодых людей, получивших высшее образование, в рейтинге экономических макрорегионов планеты Европа в ближайшие десять лет опустится с третьего на четвертое место. Третье место — не первое, как вы, вероятно, надеялись. А четвертое — это после Китая, Индии и США — лишь на ступеньку выше Индонезии, Японии и Кореи. Прошу заметить: речь идет не об отдельно взятой европейской стране, с трудом конкурирующей с Азией, а о Европейском континенте в целом и обо всех молодых выпускниках вузов во всех европейских странах с их древними и почтенными академическими традициями.

Вы могли бы возразить, что количество выпускников не так уж о многом говорит. Но дело в том, что все как раз наоборот. Количество молодых специалистов с дипломом о высшем образовании — болезненно точный показатель того, какие у региона перспективы на будущее. ОЭСР на своем чиновничьем жаргоне формулирует это, если не ошибаюсь, примерно так: знания — новая валюта современной экономики. Вследствие перехода к цифровым технологиям, техническим инновациям и глобализации интеллектуальный капитал стал наиболее ценным ресурсом нашей эпохи. Вы, возможно, выразились бы иначе, но не думаю, что станете с этим спорить. Через десять лет Китай с Индией будут поставлять более сорока процентов молодых специалистов с высшим образованием. По моему скромному мнению, никакие другие цифры не демонстрируют более убедительно, что судьбы мира не будут решаться в Европе. Поэтому эксперты ОЭСР небезосновательно предупреждают: Европе грозит академическая и экономическая маргинализация.

Однако, возможно, количественным методикам ОЭСР вы предпочитаете качественные. Проверенный показатель качества научных исследований — это количество Нобелевских лауреатов. Вы скажете, подавляющее большинство их — европейцы, более четырехсот пятидесяти человек против двухсот пятидесяти лауреатов из Северной Америки и жалких пятидесяти из Азии. И будете правы. Но картина существенно поменяется, если мы начнем считать с нового тысячелетия и вычтем литераторов и обладателей Премии мира. Из всех премий, присужденных североамериканцам и азиатам, почти половина присуждена в двадцать первом веке. «Нобелевки», с 2000 года присужденные европейцам, составляют всего лишь седьмую часть общего числа. В третьем тысячелетии только в США уже ушло столько же премий, сколько во все европейские страны, вместе взятые. Существуют и рейтинги университетов, выстраиваемые по количеству Нобелевских премий. В первой двадцатке этих, по сути, лучших университетов мира после 2000 года числятся всего четыре европейских вуза: Кембридж, Оксфорд, Лондон и Париж, — и только Кембридж вошел в первую десятку.

Рейтинг инновационных экономик агентства «Блумберг» уже многие годы возглавляет Корея. Еще одним показателем академического качества являются количество запрошенных и выданных патентов и расчет приносимой ими прибыли. Согласно Мировой организации интеллектуальной собственности, и во главе списка абсолютного количества патентов, и рейтинга их эффективности уже давно значатся Китай, США, Корея и Япония. Общая стоимость патентов всех европейских стран составляет меньше половины стоимости патентов из Кореи, около трети — Японии и менее одной десятой — Китая. Это свежие цифры, по итогам прошлого года.

Все это подводит нас к выводу о том, что Европа может не чувствовать себя обязанной играть ведущую роль на мировой арене и не беспокоиться о промышленности, необходимости самой производить товары или марать руки другими подобными вещами. Нет такого будущего, которое могло бы отвлечь старый континент от его славного прошлого. И это прошлое можно продавать как аттракцион для продуктивной части человечества, проживающей в Азии. Как прекрасный маргинальный регион мы можем стать мировым садом, и это, пожалуй, не так уж и плохо. Во всяком случае, другого пути нет.

Теперь прошу меня извинить. Как всегда, беседовать с вами для меня великое удовольствие, но я устал. Или дело в возрасте, который все больше заявляет о себе.

Мне хотелось расспросить Пательского о старой даме, но момент был явно неподходящий. Я предложил проводить его до номера, однако он решительно отказался. Попрощался, приподняв воображаемую шляпу, и, опираясь на руку новой горничной, нанятой после вынужденного ухода Луизы, удалился в свое святилище.

От съемочной группы, с которой мы должны были заниматься документальным фильмом, уже давненько не было ни слуху ни духу. Даже Марко-голландец не слал больше писем с идеями и размышлениями. У меня зародилось подозрение, что эта странная тишина — признак отказа в субсидии. Хотя вряд ли они утаили бы от меня такое известие.

По воле случая на следующей неделе я как раз собирался лететь в Нидерланды, на премьеру пьесы по моему роману La Superba в исполнении труппы «Тонелгруп Маастрихт». Обычно Марко-голландец, по всей видимости зорко следивший за мной в интернете с помощью соцсетей и афиш культурных событий и пугающе хорошо осведомленный обо всех моих передвижениях, возникал на горизонте быстрее моей родной матери, чтобы застолбить за собой часть времени, которое мне предстояло провести на нидерландской земле, однако на этот раз программа моего визита манила лакунами, а Марко что-то никак не спешил их заполнить.

Я был в недоумении. Поспешу признать: если бы он попросил о встрече, я стал бы выкаблучиваться, старательно придумывать обстоятельства, препятствующие встрече или даже делающие ее невозможной, но дело было не в том. По правилам нашей игры, я в конце концов со вздохом уступал его мольбам. Если же он не давал мне возможности отказать ему разок-другой, я чувствовал себя отверженным. И от этого начинал нервничать.

Клио такие вещи понимала. Достаточно было вскользь заметить, что меня удивляет его молчание, как она тут же входила в роль и виртуозно, с изощренной иронией притворялась, что глубоко обеспокоена моей угасающей важностью, меркнущей славой и скрывающим меня от людских глаз, подобно туману, вакуумом анонимности. Она-то любит меня по-прежнему, но честность требует признать: ее родные вряд ли поймут и точно не смирятся с тем, что она связалась со второстепенным поэтом, чьи лучшие годы далеко позади. Друзья наши разбегутся, и мы, нищие и покинутые, но счастливые, будем в лохмотьях коротать дни где-нибудь на задворках мира. А милостыней нам послужат наши губы.

К слову, хорошо, что она не знала обо всем этом раньше, ведь, конечно, ни в коем случае не стала бы позировать обнаженной для стихотворения, если бы уже тогда понимала, что моя карьера, как подстреленная в полете куропатка, вскоре устремится вниз. То стихотворение я, между прочим, так и не сочинил, но беспокоиться об этом теперь не стоит: она уж точно не позволит надломленному перу всеми забытого, выдохшегося бездаря описывать ее тело. Теперь, когда моя публичная роль сыграна, а слава размылась, словно акварель под дождем, мне, пожалуй, не остается ничего другого, как найти работу. Как мне такая мысль? Само собой, я могу рассчитывать на полную поддержку Клио. Может, с моим-то многолетним барным опытом, пусть приобретенным и по другую сторону стойки, я смог бы работать в баре — все же лучше, чем ничего.

В конце концов это мне так надоело, что я взял и позвонил Марко.

Да-да, он действительно собирался мне написать, но потом вспомнил, что мы все равно скоро увидимся в Маастрихте. Да, конечно, он знает о моем приезде. Он уже и контрамарку на спектакль заказал. Ждет с нетерпением. Да, в остальном все в порядке. Нет, насчет субсидии никаких новостей. Кстати, от Греты и правда давненько ничего не слышно. Надо бы ей позвонить. Нет, и с Марко-итальянцем он больше не общался. Тот очень занят фильмом об эскимосских художниках-граффитистах. Точнее, инуитских. Так что все идет своим чередом, да, потихоньку. В последнее время он много думал. И пришел к определенным выводам. Об этом-то он и собирался мне написать. Но возможно, и вправду лучше встретиться лично. Вечером после премьеры у меня, конечно, не будет времени, но можно договориться на следующий день.

Этот разговор оставил странное послевкусие. Если обычно Марко быстро бросался в наступление, пусть не сокрушительное, но настойчивое, как нутрия, атакующая плотину, то теперь, по телефону, он, казалось, ушел в оборону, будто это я жаждал снять документальный фильм, а его останавливали профессиональные сомнения и нехватка времени, не наоборот. Если я и раньше-то не назвал бы Марко человеком энергичным, то сейчас его голос звучал еще тусклее, будто его тяготило что-то, о чем он не хотел мне рассказывать.

— Вообще-то, объяснение может быть только одно, — заключила Клио. — Они взяли другого интервьюера и уже снимают его на Таити и Бора-Бора. И еще не нашли подходящего момента поставить тебя в известность. Футболиста на пенсии или еще кого-нибудь, кто обеспечит им высокие рейтинги. Есть в Нидерландах бывшие звезды футбола? Или у вас с футболом не очень?

Мне тоже показалось странным, что Марко не предложил даже съездить в какую-нибудь бесполезную подготовительную командировку. Раз уж я собирался в Нидерланды, он мог воспользоваться этим, чтобы вынудить меня взять интервью, скажем, у оператора туристических автобусов или хозяина кемпинга. С ним явно что-то творилось, но что — я не понимал.

На следующий день я решил ему написать и сообщить, что в день после премьеры в Маастрихте, на который мы условились, у меня еще останется время на сбор материала. Нет ли у него на этот счет каких-нибудь мыслей? Мысли есть, ответил он, но не уверен, что хорошие. Да и вообще он не хотел меня беспокоить. Речь идет о международном турбюро, специализирующемся на экстремальных приключениях, под названием Xtreme Xperience — «Экстрим Экспириенс». Их штаб-квартира располагается в Нидерландах. В Алмере, если точнее. Но он и сам-то колеблется, а уж мне-то и подавно неохота тащиться в Алмере. Так что лучше бросить эту затею.

Я ответил, что затея, напротив, представляется мне весьма интересной и он обязательно должен договориться с ними о встрече. Хотя бы просто для разговора. Камеру он может оставить дома.

Вот как вышло, что наутро после сценической премьеры моего романа о грязном, поскрипывающем от старости, лабиринтообразном и отчаянно поэтичном центре Генуи мы с Марко-голландцем на арендованной машине въехали в промзону Алмере. Она тоже оказалась лабиринтом. Намотав несколько кругов по дорогам, проложенным заведомо без всякой логики, мы наконец очутились в жилом районе, где архитектура и атмосфера не так уж и отличались от промзоны, так что нашу ошибку вполне можно было понять.

— Когда видишь такое, — заметил Марко, — начинаешь понимать, откуда растут ноги у массового туризма. Те, кто здесь живет, при первой же возможности берут неделю отпуска и мчатся в такой город, как твоя Венеция, чтобы как следует подзаправиться красотой. Иначе тут не выжить.

В конце концов мы нашли штаб-квартиру и мозговой центр компании Xtreme Xperience. Он располагался в низком отдельном здании из черного стекла, на котором сиял логотип из двух «иксов», да так броско, что мы едва не устыдились того, как долго плутали. Нас бодро поприветствовал директор, представившийся просто Стефом, без фамилии.

— Наши клиенты-иностранцы — а таких у нас немало — зовут меня Стивом, — поведал Стеф, — как Стива Джобса. В наше время все, конечно, делается в интернете. То, что вы здесь видите, наш домик тут, в Алмере, — всего лишь верхушка айсберга, организации, работающей по всему миру. Но начиналось все здесь. Так что мы считаем, это часть голландского наследия. Кстати, айсберги тоже входят в наш ассортимент, в программу «Антарктический экстрим». Об этом мы еще поговорим. Я частенько забегаю вперед. Но я так рад вашему приезду! Это же просто круть! Любая реклама идет на пользу. Мы гордимся тем, что смогли создать и предложить людям, и чем известней наш бренд, тем больше людей нам удастся осчастливить. Все от этого только выигрывают. Я слишком много говорю? Да, я слишком много говорю. Я ведь вам даже шампанского не предложил. Или вы предпочитаете что-нибудь покрепче?

После того как мы подняли бокалы с шампанским за него и за нашу встречу, Стеф сказал, что ему ужасно любопытно, о чем мы хотим его расспросить.

— Ну давайте спрашивайте! Жду не дождусь.

Я попросил его вкратце объяснить, какие путешествия организует их агентство.

— Прямо в точку! — воскликнул Стеф. — Прекрасный вопрос! Как хорошо, что ты его задал! Какие путешествия? Всех и не перечислишь. У нас, конечно, есть стандартные туры, но главное — это поездки на заказ. «Чего хочет клиент?» — понимаешь? Именно это нас интересует, и этим мы занимаемся в первую очередь. К примеру, есть у нас программа «Экстрим в джунглях: выживание». Тур и сам по себе зашибись, с высадкой на парашютах в джунглях Камбоджи. Но если ты его бронируешь, я хочу знать: ждешь ли ты приключений в духе Индианы Джонса или, может, тебе представляется Вьетнам, напалм, «Взвод» и все такое? В первом случае мы разбросаем в джунглях всякие археологические штуки и выпустим побольше змей и скорпионов. Есть у нас и группа африканских барабанщиков, которых мы можем нарядить в костюмы и ночью запустить в лес. «Наши каннибалы» — так мы их по-доброму зовем. Но если тебе хотелось чего-то вроде Тетского наступления, мы скажем: «Круть!» — начиним джунгли взрывными ловушками, наймем местных актеров, чтобы хорошенько погремели холостыми зарядами. Понимаете, о чем я? Видите общую картину?

Марко спросил, какие стандартные туры они предлагают.

— Еще один потрясный вопрос! — возликовал Стеф. — Вкратце, можете быть уверены: о каком бы экстриме в каком бы уголке планеты вы ни подумали, у нас найдется для вас подходящий тур. Сахара, Сибирь (с ГУЛАГом или без), оба полюса, побег из «Алькатраса», джунгли Амазонки — для всего есть готовый сценарий. Но если вам хочется чего-то, что мы еще не предусмотрели, мы организуем и это. Сечете?

— Какая программа пользуется у вас наибольшей популярностью? — спросил я.

— А вы настоящие журналисты! — восхитился Стеф. — Копаете вглубь! Что ж, расскажу. Наш главный хит, безусловно, «Экстрим на необитаемом острове: выживание». Недавно даже пришлось искать вторую локацию, потому что наш необитаемый остров на Филиппинах слишком часто забит под завязку. А отказывать людям мы не любим. На самом деле для нас это один из самых простых сценариев: высаживаем группу на остров, с кораблекрушением или без — как пожелают, и в общем-то все. Следующие десять — четырнадцать дней можно о них и не вспоминать. Даешь им с собой пару инструментов и пачку крекеров на первый день, а дальше они сами разбираются. В этом для них весь прикол. Оставляешь на крайняк спутниковый телефон, но они им не пользуются, потому что немало заплатили за аутентичный опыт. А через две недели забираешь их, совершенно счастливых. Реально очень благодарная у нас работа.

— Что за люди к вам обычно обращаются? — поинтересовался Марко.

— Отличный вопрос! — снова похвалил Стеф. — Очень разные. Необитаемый остров в основном пользуется спросом у групп, у менеджеров, которые хотят организовать тимбилдинг, типа того. И у желающих похудеть, вроде весонаблюдателей, знаете? А остальные туры кто только не заказывает. В прошлом году наш сценарий «Плот в океане» выбрали муж и жена, которые хотели таким образом разобраться в отношениях. Мы еще подумали: как бы это не кончилось плохо! Но для нас клиент — царь и бог. А у них потом родился ребенок. Зачатый на нашем плоту. Они нам открытку прислали. Разве не круть?

Я спросил, бывают ли у них несчастные случаи.

— Критический вопрос! — возрадовался Стеф. — Очень хорошо! Не имею ничего против. Как вам сказать, конечно, кое-что случается. Змеиные укусы, там, и тому подобное. Одному из участников нашей программы «Экстрим в Арктике: научная экспедиция» пришлось ампутировать отмороженную ступню. Но знаете что? Если бы на наших турах никогда ничего не случалось, они не были бы опасными, а опасность — это то, чего ищут наши клиенты. Ведь мы предлагаем аутентичный опыт. В этом наша сила. А какой аутентичный опыт без риска? Как вам такой ответ?

— Ну и бредятина! — сказал я Марко. — Я и не подозревал, что такое бывает. Но конечно, бывает! Если бы я хорошенько подумал, мог бы сам изобрести нечто подобное. Вот только перенести это на телеэкран тебе, мне кажется, будет непросто. Этому чудику нужно дать слово. То, как он говорит, уже само по себе невероятно. Но вообще хорошо бы нам поснимать на том необитаемом острове.

Марко молчал. Он не отрывал взгляда от дороги, просто сидел и смотрел перед собой, как порой делал и без руля, прозрачный и неуловимый, словно водяной дух. Ни одному из нас не хотелось затягивать пребывание в Алмере, и мы, выехав из города, двинулись в сторону амстердамского шоссе.

— Но может, нам и удастся договориться о том, чтобы там поснимать, — предположил я. — Наш новый друг Стеф, похоже, ничего не имеет против рекламы. Может, получится так ему это преподнести? Что же ты молчишь, Марко?

— Мне жаль, что я зря потратил твое ценное время, затащив тебя сюда, — сказал Марко. — Если бы ты не настоял, я бы этого не сделал.

— Да что ты, Марко, это же великолепный материал! По-моему, здесь мы видим — в экстремальной форме — отчаянное стремление к аутентичности, которое, по сути, является движущей силой почти всех видов туризма. Люди отправляются в путешествие, чтобы увидеть нечто настоящее или — еще лучше — испытать и почувствовать нечто настоящее. И ради этого они готовы преодолеть любые расстояния. Если нужно, они дни напролет будут трястись в дряхлых автобусах по враждебной местности, только чтобы найти деревушку или селение, где, как им кажется, еще живут по старинке, как раньше, когда все еще было настоящим. Даже если там нечего посмотреть или испытать, этого опыта воображаемой аутентичности достаточно, чтобы перевесить все трудности путешествия. Туристы изо всех сил стараются держаться подальше от остальных туристов, потому что от присутствия других искателей аутентичности всякая иллюзия самобытности лопается, как мыльный пузырь.

Даже в затоптанной туристами Италии я вижу, что туристы постоянно ищут что-нибудь типично итальянское: заросший плющом осыпающийся фасад, тратторию со скатертями в красно-белую клетку или театрально жестикулирующего, спорящего с товарищем гондольера. Именно эти столкновения с воображаемой аутентичностью делают их счастливыми, именно их они запоминают и о них рассказывают друзьям больше, чем обо всех произведениях искусства, вместе взятых, которые они тоже послушно обошли.

И если довести эту жажду аутентичности до крайности, мы получим Стефа и его туры. Ведь что, черт побери, может быть аутентичней, чем выживание в джунглях, в пустыне или на необитаемом острове, совсем как в кино, только по-настоящему? Вот это опыт так опыт! Тут точно будет что рассказать друзьям. Правда, парадокс заключается в том, что для такого опыта нужен Стеф, что за него надо платить и что твое аутентичное приключение от начала до конца разыграно, как в театре. И все же опасность реальна. С тобой действительно может приключиться что-нибудь плохое. Агентство это даже рекламирует. Поэтому твой страх тоже настоящий, и оттого на эмоциональном уровне постановочный опыт все-таки становится аутентичным. Все это крайне неоднозначно. Крайне интересно. Спасибо, что привез меня сюда. Мы обязательно должны использовать этот материал в фильме, как думаешь?

— Видишь вон тот придорожный ресторан? — спросил Марко. — Предлагаю остановиться там и спокойно выпить по чашечке кофе. Нам надо поговорить.

Мы нашли столик в тихом углу с видом на дорогу и заказали две чашки кофе с яблочным пирогом. Подождали, пока принесут заказ. Одновременно попробовали пирог. И тогда я вопросительно взглянул на Марко.

— О чем я, собственно, хотел поговорить, — начал он, — так это о вчерашней премьере твоей пьесы. Нет, не так. Пьеса не твоя. Это их инсценировка твоей книги. Ты не имеешь к ней никакого отношения, так ведь?

— Так, — ответил я. — И о чем же именно ты хотел поговорить?

Я и в самом деле понятия не имел, к чему он клонит.

— Вчера в Маастрихте, у себя в номере, я еще долго думал и пришел к выводу, что это очень смело.

— Смело?

— Вдвойне смело. Я понял, что ты поступил смело, написав роман — не этот конкретный роман, а роман вообще. — Он засмеялся. — Меня послушать, так можно и оскорбиться. А я вовсе не хочу тебя оскорбить. Я хочу сказать, мне кажется почти невероятным, что в свете всех этих блестящих романов, написанных раньше, в европейской традиции и не только, кому-то хватает смелости задумать еще один и вдобавок реализовать эту задумку. И когда этот роман выходит в мир, кому-то другому хватает смелости взять это уже существующее произведение и переработать в новое. Это вдвойне смело. Спектакль, который я видел вчера вечером, — результат двух смелых поступков подряд, которые мне и по отдельности-то кажутся невообразимыми.

— Но к чему это ты, Марко?

— А вот к чему, Илья: я не уверен, что именно я должен снимать наш фильм.

— Да что ты такое говоришь?

— Знаешь, Илья, я в последнее время много об этом думал. Возможно, даже слишком много, тут ты, наверное, прав. Но я пришел к выводу, что мне недостает смелости, и не потому, что я не уверен в нашем конкретном проекте, нет, боюсь, дело в том, что мне недостает дерзости, которая нужна, чтобы снять фильм, любой. Их снято уже столько, что мне все труднее оправдать свое желание добавить что-то свое.

— Марко, это временный кризис. У всех бывает. Когда я захожу в хороший книжный, у меня тоже пропадает всякое желание писать. Это пройдет.

— Спасибо, что пытаешься меня утешить, — отозвался Марко. — Но это не так. Мой кризис гораздо глубже.

— Ты снял несколько прекрасных фильмов, — продолжал я, — и снимешь еще. Не сомневаюсь.

— Еще раз благодарю, Илья, но все не так просто. Не то чтобы ошеломляющее, парализующее осознание богатства прошлого было для меня новостью — от этого при желании можно отмахнуться как от мимолетного сомнения. Мне всегда это мешало. Ты прав в том, что раньше мне удавалось взять себя в руки. Но я замечаю: это дается мне тем труднее, чем старше я становлюсь, чем больше вижу и читаю и чем больше понимаю, насколько наивным надо быть, чтобы верить в иллюзию, будто ко всем уже существующим произведениям искусства я могу добавить нечто ценное. Когда-то я обладал этой наивностью, но теперь растерял ее. Это зрелость. Это прогресс. Тебе стоит меня поздравить.

Я понимаю, что мою речь можно истолковать и так, будто я упрекаю тебя в наивности, потому что ты продолжаешь творить новое. Но уверен, ты понимаешь: я вовсе не то имею в виду. Еще я думал, в чем между нами разница. Ты, как все большие художники, любишь материал, с которым работаешь. Ты живешь в языке. Ты питаешься словами, как другие — едой и водой. Ты дышишь предложениями. Язык для тебя так же осязаем, как бронза для скульптора. Именно любовь к материалу, с которым они работают, мотивирует художников не останавливаться и продолжать творить. Ты играешь, когда пишешь, потому что тебе приятно придавать языку новые формы, лепить из слов образы. Тебе приходится искать решения все новым формальным проблемам, и это держит тебя на плаву. Теофиль такой же. Он продолжает снимать потому, что обожает копаться в самодельных камерах, возиться с проявителем и закрепителем, играть со взрывающимися фотонами. Я вам завидую.

Я не таков. Для меня материя, с которой приходится работать, скорее препятствие, помеха, ограничивающая мои замыслы. Я не играю, когда снимаю. Напротив, досадую, что реализация моих замыслов искажает и опрощает их. То, что ты ни разу не видел меня с камерой, неслучайно. Я даже не мыслю кадрами. Мне важны идеи, и чем я старше, тем важнее они становятся. А идеи подпитываются тем, что я читаю и смотрю плоды чужого творчества, а когда сам пытаюсь что-нибудь сделать, они просачиваются у меня между пальцев. Может быть, эти слова прозвучат странно, но по отношению к моим идеям будет честнее отказаться от их реализации. Однако это означает, что я не вправе и дальше называть себя художником.

Я потрясенно молчал.

— Не знаю, что и ответить, — наконец произнес я. — Это все очень неожиданно. И что теперь?

— За меня не беспокойся, — заверил меня Марко. — Повторю: я воспринимаю это как зрелость. Я продолжу читать и смотреть, а вот деньги буду зарабатывать иначе. Да на документальном кино и не заработаешь. Уверен: для вашего фильма о туризме вы без труда найдете другого режиссера.

— Без тебя я этот фильм снимать не хочу. — Я говорил совершенно искренне.

Он улыбнулся.

— Ты еще передумаешь.

— Нет. Я серьезно.

— Главное — что выйдет твоя книга. Тогда вся работа, которую мы проделали вместе, окажется ненапрасной. Если мне удалось внести в твою книгу хоть какой-то вклад, я буду этим гордиться.

— Конечно, удалось, Марко. И я тебе благодарен.

Когда я рассказал Клио об этом разговоре в придорожном ресторане и о решении Марко, она сказала:

— Какой удивительный человек! Он все понял. Хотела бы я, чтобы его примеру последовали и другие художники.

Позже от Марко пришло письмо, в котором он благодарил меня за сотрудничество и сообщал, что короткий фильм Теофиля Зоффа получил приз на кинофестивале в Локарно. К письму прилагалась ссылка на фильм. Назывался он «Две Венеции». Это был шестиминутный шедевр, в котором Теофилю удалось сделать как Гитхорн, так и настоящую Венецию совершенно неузнаваемыми. В течение трех минут двадцати трех секунд в кадре ненадолго показалась моя фигура. Я недоверчиво смотрел в объектив.

Погода вчера была странная. Когда я, проснувшись и совершив первый утренний туалет, дважды спрыснув халат водой «Россо ди Искья» и, умастив щеки лосьоном с морской солью, отодвинул стул, чтобы открыть французские двери, и вышел на террасу, держа в руках чашку кофе, принесенную новой горничной, и сигарету без фильтра из голубой пачки Gauloises Brunes, меня удивил хрустящий холод, который казался старым, как воспоминание об утре после ночевки в неотапливаемой спальне бабушкиного дома на cевере Нидерландов, где я вырос. Воздух был бледным, как застиранное покрывало. Над окрестностями висел туман, который, казалось, поднимался из-под земли, будто почва, утомленно вздыхая, выпускала пар.

Уже в начале длинной подъездной аллеи взгляд натыкался на завесу тумана. Парк вдали, по которому я блуждал в тщетных поисках интертекстуальности и в котором испортил синий смокинг, скрылся из виду. Поднося зажигалку к сигарете и пытаясь выдохнуть дым в сторону тумана, я развлекался фантазией, в которой гранд-отель «Европа» прошлой ночью волшебным образом тихо и незаметно оторвался от остального мира и парил на облаках, и теперь все мы вынуждены будем остаться здесь навсегда, и ничто никогда не изменится.

Насладившись кофе и сигаретой, я вернулся в номер. Двери на террасу я оставил открытыми, чтобы дать моей фантазии развеяться в заполнявшем комнату холодном воздухе. Взглянул на макбук и исписанные тетради, которыми был завален мой инкрустированный письменный стол черного дерева. Я не останусь здесь навсегда. Когда работа будет закончена и задача, которую я поставил себе, выполнена, я уеду, хотя пока и не знаю куда. Я надеялся, что, когда наступит время, озарение снизойдет само по себе.

Но время это неумолимо приближалось. В реконструкции того, что произошло между мной и Клио, я почти добрался до последнего эпизода, до главы, написать которую будет сложнее всего, до нашего самого дальнего и последнего путешествия, до финала. Я боялся писать о нем, ведь это значило, что мне придется вновь испытать то, что я предпочел бы не испытывать никогда, и, пожалуй, еще больше я боялся того момента, когда все это будет записано, потому что потом я вынужден буду вновь попрощаться с Клио. Пока в последнем предложении на последней странице не была поставлена точка, Клио в каком-то смысле еще оставалась со мной на белых страницах неисписанных тетрадей. Я еще мог рассказать о наших с ней приключениях, описать ее — то, как она улыбалась, просыпаясь по утрам, как каллиграфией своих жестов заставляла вечер умолкнуть, — и тогда теоретически оставалась возможность, что история завершится иначе, чем она завершилась, пусть даже такой возможности на самом деле и не существовало. Но когда я закончу, все будет кончено. Я тосковал по Клио и боялся, что стану тосковать вдвойне.

Я знал, что смысл всей затеи заключался в том, что в конце, словно по волшебству, наступит нечто вроде ясности и я пойму все — в первую очередь пойму, куда мне теперь ехать, — но я уже не был уверен, что верю в это. Возможно, я боялся ясности и предпочитал состоявшую из ритуалов жизнь в отеле на облаках, оторвавшемся от мира и населенном воспоминаниями о лучшем прошлом. Ясность высветила бы пустоту. Моей тоске больше подходил туман.

Мне захотелось пойти прогуляться в тумане. Но для начала следовало позавтракать. Час был поздний. Я долго спал, хотя никаких причин для этого не имел. Но и причин встать раньше — тоже. Совершив второй туалет, я оделся и спустился вниз. В зале для завтраков почти никого не было. Часть блюд уже унесли, но и того, что оставалось, более чем хватало. Есть мне не хотелось.

Я посмотрел в окно и увидел, что солнце вышло из-за облаков. Туман потихоньку рассеивался. Но я решил не отклоняться от первоначального плана и направился к выходу. Проходя мимо стойки управляющего, я заметил, что Монтебелло регистрирует вновь прибывших китайцев — хорошо одетых молодых супругов с дочерью лет двенадцати или чуть старше. На спине у нее вместо рюкзака висел скрипичный футляр, которым она явно гордилась.

Я отметил, что регистрация проходит не так гладко, как того требуют собственные стандарты Монтебелло. Проблема заключалась в компьютерной системе, которую недавно установили взамен заполняемых вручную регистрационных книг, или — что более вероятно — проблема заключалась в самом Монтебелло, а точнее, в его неумении обращаться с новой компьютерной системой и компьютерными системами в целом. Компьютер по-прежнему оставался для него коробкой, начиненной пугающей электроникой, и он никак не мог абстрагироваться от железа и увидеть логичное построение интерфейса, подобно тому как ребенок или обезьянка видят в рисунке просто бумажку с разноцветными линиями и не в состоянии подняться на новый когнитивный метафорический уровень и разглядеть в них изображение. Либо же Монтебелло не хотел этому учиться. Но попробуй тогда введи китайские имена в базу данных с датами приезда, отъезда и номерами комнат!

Да и общение с гостями тоже протекало с трудом. Вновь прибывшие не понимали его витиеватых извинений, а он никак не мог разобрать, чего от него хотят, когда они наполовину по-китайски и наполовину на своем «китайском» английском попытались выразить специальную просьбу, кажется, важную и имеющую отношение к скрипке их дочери. По крайней мере, они показывали на нее пальцем. Желая быть полезным, я вмешался и предположил, что девочке требуется помещение для репетиций. Монтебелло поблагодарил меня за то, что я превратил эту апорию в решаемую проблему, и сказал, что может предоставить в их распоряжение Зеленый зал или — даже лучше — зал для завтраков, когда тот опустеет. Китайцы, хотя, скорее всего, и услышали в его словах совсем другое решение неверно истолкованной нами проблемы, улыбнулись в знак признательности.

Когда я вышел из отеля, на улице было солнечно и тепло. Туман рассеялся. Мой туманный план провалился. Без особой цели, а просто чтобы чем-нибудь себя занять, я обошел перголу и вазы с бугенвиллеей и неспешно направился к розарию, по-прежнему тоскующему по садовнику, что говорил с розами на латыни, и к фонтану с тыльной стороны здания.

Повернув за угол и войдя в розарий (или то, что от него осталось), я увидел, как издали, из другого угла, ко мне навстречу направляются две разновеликие фигуры. Ошибка, иначе и быть не могло. Но нет, то были французская поэтесса Альбана и Большой Грек, которого я еще ни разу не заставал за какой бы то ни было физической активностью. В надежде пошпионить за ними я нырнул за чахлый розовый куст. Конечно, такого прикрытия оказалось недостаточно. На земле валялась упавшая ветка с листьями, я поднял ее и попытался выставить перед собой, дабы сделать укрытие более профессиональным. Но результаты моего шпионажа были, увы, неудовлетворительны. Двое ничего особенного не делали. Они просто прогуливались, как бы невероятно это ни звучало. Я-то думал, Большой Грек не упустит этот редчайший в его жизни романтический миг и ущипнет ее за задницу своими толстыми ручищами, которыми обычно хватает куриные ножки, а она, как положено воинствующей феминистке, осыплет его бранью, — в любом порядке, но ничего такого не произошло. Похоже, они, провалиться мне на этом месте, задушевно беседовали! Виданное ли дело?

Что-то тут нечисто, заподозрил я. Альбана, должно быть, видела, как я разговаривал у стойки с Монтебелло и китайцами, а потом вышел. Она кинулась в гостиную и выхватила оттуда Большого Грека, чтобы в соответствии со своим дурацким планом заставить меня ревновать. Она нарочно вышла через задний ход и обошла отель, чтобы триумфально предстать передо мной со своим тучным трофеем. Но тогда какой смысл прятаться с веткой в руке за кустом, явно горюющем на латыни? Если они — или хотя бы Альбана — знают, что я здесь, и как раз потому сюда и пришли, я только выставлю себя на посмешище, если еще не сделал этого раньше. Так нечего больше и прятаться за этим жалким кустарником! Но возникала другая загвоздка. Тот, кто вылезает из-за кустов, предстает в весьма подозрительном свете, как если бы он оттуда подсматривал. Пока я метался, парочка подошла так близко, что никакие мои действия уже не могли выглядеть естественно. Они увидели меня и поздоровались.

— Huc nimium brevis flores amoenae ferre iube rosae dum res et aetas patiuntur[41], — молвил я.

— Что-что? — переспросил Большой Грек. — И вообще, что вы тут делаете?

— Беседую с розами на латыни, — ответил я.

— Кто-то же должен, — сказала Альбана и — подумать только — улыбнулась.

В тот же день, после меренды, я встретил Абдула, который сметал пыль с искусственных цветов на лестничной площадке и протирал их мыльной тряпкой. Увидев меня, он прервал работу и обратился ко мне:

— Надеюсь, вы простите мою дерзость, и я не собираюсь впредь вмешиваться в дела, которые меня не касаются, но было бы хорошо, если бы вы поговорили с господином Монтебелло. По-моему, у него неприятности.

— Но какие?

— Думаю, будет лучше, если вы сами у него спросите. Я бы не хотел, чтобы вы зря беспокоились из-за того, что я что-то неправильно понял.

— Немедленно поговорю с ним, — пообещал я. — Ты не знаешь, где он?

— Нет, простите, — ответил он. — И спасибо.

Я спустился вниз в поисках Монтебелло, но вездесущий обычно мажордом будто исчез с лица земли. Его не было ни в библиотеке, ни в Зеленом зале, ни в бывшей Китайской комнате, которая, с тех пор как превратилась в английский паб, была битком набита китайцами. У стойки регистрации его тоже не оказалось. Зато там оказался переводчик господина Ванга, работавший на новом компьютере. Я спросил, не видел ли он Монтебелло. Он ответил, что, к сожалению, не может мне помочь.

Я перешел в другое крыло и, заглянув в гостиную, услышал звуки скрипки, доносившиеся из зала для завтраков. Это были всего лишь гаммы, гаммы в терциях и арпеджио, но исполнялись они в таком темпе и с такой точностью и чистотой, что играть мог только профессионал. Я попытался вспомнить, у кого в гранд-отеле «Европа», кроме двенадцатилетней девочки-китаянки, есть скрипка. Выходило, что играет она. Когда я вошел в зал, девочка остановилась и поклонилась в знак извинения. Я показал ей два больших пальца, поаплодировал и жестом дал понять, что можно продолжать. Тогда она специально для меня сыграла наизусть первую часть — аллеманду — первой партиты си минор Баха, и сыграла великолепно, для двенадцатилетней девочки уж точно. По-взрослому, технически безупречно, певуче и при этом мощно. Я снова зааплодировал, на этот раз еще искренней. В то же время я задним числом гордился тем, что утром правильно угадал просьбу ее родителей и мое вмешательство принесло пользу.

В конце концов я нашел Монтебелло под перголой, на скамейке. Я сел рядом и сказал, что с удовольствием порадовался бы чудесному, несмотря на утренний туман, дню, но имею основания подозревать, что он с этим не согласен и предпочел бы побеседовать не о погоде, а о чем-то другом.

— Благодаря туману уродливый мир со всеми его законами будто бы исчезает, — изрек он, — но в конце концов исчезает сам туман. Исчезает все. Снег тает на солнце, а через несколько миллионов лет сгорит и само солнце. Мысли, некогда важные, разлетаются, как старые газеты на ветру. Всякая тысячелетняя империя когда-нибудь разваливается, и для этого даже не нужны варвары. Довольно того, что меняются времена. Мрамор, на котором высечены вековые законы, трескается, колонны падают, старые божества обращаются в бегство и стыдливо ищут убежища в планетах, школьных учебниках и символике. Тленность всех вещей — единственная нетленная закономерность. А единственное утешение — в том, что на смену всем вещам приходят другие, и те, в свою очередь, должны будут освободить место для нового, подобно животным в пищевой цепи, которые не знают, что кончат свои дни чучелом, как додо в естественно-историческом музее, и это подводит нас к нынешнему положению моей ничтожной персоны, ибо именно так теперь и обстоит дело со мной.

Сегодня у нас с нынешним владельцем гранд-отеля «Европа» господином Вангом состоялась беседа, в которой он через переводчика сообщил мне, что чрезвычайно высоко ценит мой труд, однако модернизация отеля требует навыков, которыми я по понятным причинам обладаю в меньшей степени. Он справедливо указал на то, что в связи с грядущей автоматизацией делопроизводства и клиентской базы знание основ информатики станет жизненно необходимым, в то время как я всю жизнь обхожусь без оного, а также на то, что меняющаяся клиентура гранд-отеля «Европа» требует, чтобы представитель отеля владел китайским языком, при этом господин Ванг предпочитает более молодого сотрудника, чем тот, кто так сросся с отелем, что упадок последнего читается на его лице. Господин Ванг сказал, что, приняв все это во внимание, пришел к неизбежному для себя выводу, согласно которому причин и далее пользоваться моими услугами у него нет, и он с благодарностью за все, что я сделал для отеля, особенно в трудный период, предшествовавший его покупке, желает незамедлительно освободить меня от должности.

— Это неслыханно! — возмутился я.

— Нет, маэстро Леонардо, если позволите вас так называть, это не неслыханно. Я слышал это собственными ушами и могу понять аргументы, лежащие в основе такого решения. Времена изменились, и я очутился на обочине истории. Храня верность традиции, я заронил зерно собственной ненужности, и теперь не остается ничего другого, кроме как передать меня в музей.

— Не могу представить себе того смертного, кто смог бы занять ваше место, — сказал я.

— Нового мажордома не будет, — ответил он. — Вместо этого функцию главного управляющего будет выполнять переводчик господина Ванга.

— Но ведь гранд-отель «Европа» — это ваша жизнь, — возразил я.

— Так-то оно так, — согласился он. — Пусть я здесь и не родился, именно здесь я стал тем человеком, которым оставался всю жизнь. Да простите мне внезапную мрачную мысль, но, признаюсь, я всегда мечтал здесь и умереть, стоя, с улыбкой на лице и в безукоризненно отглаженной ливрее. Моими последними словами были бы извинения за причиненные неудобства. Но судьба распорядилась иначе.

— Я отказываюсь с этим мириться! — воскликнул я.

— Чрезвычайно любезно с вашей стороны, — сказал он, — но, со всем почтением, не думаю, что отрицательный ответ на вопрос, согласны ли вы с этим мириться или нет, существенно повлияет на ситуацию.

— Мы должны выразить протест, — заявил я. — Я лично поговорю со всеми постоянными гостями, и мы составим общую декларацию, в которой укажем владельцу на то, что без вас гранд-отель «Европа» не может долее служить нам домом, и настоятельно попросим его пересмотреть решение. Все вместе мы приносим отелю значительный и постоянный доход. И в этом наша сила, если нам удастся выступить сплоченно. Посмотрим, рискнет ли господин Ванг проигнорировать наше единогласное обращение. Эта история еще не закончена, обещаю вам.

Одним бледным зимним днем мы с Клио сели на вапоретто и отправились в сады Джардини, посмотреть биеннале. Хотя как искусствовед и специалист по периоду, когда Италия еще была центром мира, Клио считала искусством только работы старых мастеров, профессия обязывала ее быть в курсе последних тенденций, а биеннале уже почти закрывалась. Так что деваться было некуда. Должен признать, я испытывал искреннее любопытство, хотя ничего, кроме лошадиной дозы предсказуемого отчуждения, от выставки и не ожидал. Обычно серьезные художественные высказывания о текущем моменте забавляют меня. В конце концов, именно я настоял на том, чтобы пойти.

Пока туристы толпились на палубе, фотографируя Гранд-канал, мы как привыкшие ко всему венецианцы сели в салоне. Было холодно.

— Порой я думаю, — сказала Клио, — что хотела бы быть с мужчиной, который время от времени проявляет инициативу и предлагает куда-нибудь сходить.

— Если бы я не настоял, мы никуда не пошли бы.

— Но идея-то была моя, — возразила она. — Как всегда. Вот я о чем. Я вечно должна все придумывать, а ты позволяешь мне брать тебя на буксир, как неповоротливую баржу. Ты вообще-то тяжелый, знаешь? Тяжелый.

Я промолчал. Черные гондолы скользили по свинцовой воде. Большинство гондольеров сменили свои аутентичные соломенные шляпы с цветной лентой на вязаные шапки. Они перевозили тепло укутанных, пищавших от восторга китайцев, а те фотографировали наш вапоретто, откуда их фотографировали менее состоятельные туристы. Клио взяла меня за руку и поцеловала в шею.

— Когда ты уже зарегистрируешься в муниципалитете? — спросила она. — Глупо, что тебе до сих пор приходится платить за вапоретто по туристическому тарифу.

На гниющих фундаментах вдоль Гранд-канала стояли элегантные палаццо акварельных тонов и дрожали в стылой воде, как легко одетые зимним днем барышни. Мы пришвартовались к причалу Сан-Марко. С дежурной неспешностью пассажирам дали возможность сойти на берег. Венеция — город вынужденной медлительности. Тот, кто попадает в старый город, тут же натыкается на препятствия, выставленные прошлым. Он вынужден ползти к своей цели, петляя по узким переулкам и карабкаясь по ступеням десятков мостов. Это все равно что бродить по городу, больному гайморитом. Все забито навеки, и бегущее вперед время ни разу не чихнуло и не продуло на карте улиц пару-тройку свежих проездных дорог. Единственное, что принесла с собой современность, — это толпы туристов, которые то и дело останавливаются в узких переулках, зазевавшись на мигающие огоньками пластмассовые гондолы в витринах сувенирных лавок. И срезать путь невозможно. Нельзя взять такси, если устал от ходьбы и хочешь словчить и домчаться в другой конец города в объезд. Срезать можно только по воде, где время, покачиваясь на волнах, постепенно замедляется и ускользает в лагуну. Венецианская инфраструктура начертана на пожелтевшей бумаге гусиным пером и вязкими побуревшими чернилами.

Мы бродили между национальными павильонами биеннале, словно между лотками на рождественском базаре. Привычный хлам был выставлен здесь по одной-единственной причине: того требовало время года. Говорят, есть люди, которые — по той же самой причине — получают от этого удовольствие, и они были бы разочарованы, если бы увиденное оказалось неожиданным и слишком отличалось от выставок прошлых лет. Так что налицо был полный набор обычного предсказуемо-отталкивающего барахла.

Любительски снятые видеоинсталляции, в которых чудно разряженные актеры явно не понимали, что происходит, и орали без видимой причины. Весьма первобытно. Бесконечные черно-белые зернистые съемки подернутой рябью поверхности как метафора ощутимо утекающего космического времени. Игровое кино о подростках, которые только и делают, что толкают друг друга, как меткая критика неолиберального, зацикленного на конкуренции общества. Все это мы уже видели раньше, хотя и в другой форме. В эпоху айфона масляная краска на холсте — это как-то старомодно, и да, необходимо признать потенциал движущегося изображения, но любой второсортный голливудский фильм как в техническом отношении, так и в идейном даст сто очков вперед всей кинопродукции, которую с грехом пополам удалось наснимать европейскому авангарду.

Английская экспозиция была до потолка забита большими разноцветными шарами из папье-маше. Во французском павильоне художник воссоздал беспорядок в своей мастерской, чтобы все понимали, почему ему — увы — не удалось сотворить настоящее произведение искусства. Провокативный неоновый китч на этот раз привезли болгары. Финны демонстрировали минималистичную деревянную скульптуру, из которой прямо-таки сочилась экологическая сознательность. Перформанс немцев, получивший первую премию, в тот день не исполнялся, и мы потерянно прошлись по стеклянному полу пустого павильона, воображая здесь лающих псов и людей в форме, о которых читали. Возможно, это было лучшее из того, что мы видели.

Когда мы вышли за ограду Джардини, чтобы перейти в Арсенал, где биеннале продолжалась, оказалось, что над лагуной пылает величественный закат, играючи затмевающий все, что нам только что показали. Десятки американских и китайских туристов стояли на набережной спиной к биеннале и фотографировали алое зарево над древними крышами Венеции.

Стало холодать. Клио спрятала руки в карманы пальто. Потом передумала и засунула одну руку в мой карман. Я был счастлив, что наше презрение к современному искусству на миг сблизило нас.

— Знаешь, что самое прекрасное в биеннале? — спросила она. И сама ответила: — Публика.

— Да, некоторые посетители весьма успешно косят под знатоков искусства. Особенно убедительны очки.

— Да я не о том. Как же меня утомляет твоя склонность все обращать в шутку! Я хочу сказать, как это трогательно, что столько людей, в том числе молодых, искренне интересуются искусством, находят время, чтобы сюда прийти, покупают билет и по-настоящему готовы открыться новому и дать себя удивить.

— Жаль только, что удивляться тут нечему.

— Не просто жаль! — возразила Клио. — Это позор! Иначе и не скажешь. Это полная несостоятельность и непорядочность художников, которые не принимают всерьез собственное искусство.

— Они и представления не имеют о том, что такое традиция, — отозвался я, зная, что эта тема — ее конек, и желая сохранить наше единство.

— Как раз наоборот: они слишком хорошо себе это представляют, — не согласилась она и вынула руку из моего кармана. — Прошлое давит на них тяжелым грузом. Все эти художники начинают работу, не в силах избавиться от парализующей мысли, что все уже придумано, сделано и сказано до них.

— Возможно, Караваджо преследовала та же мысль, — заметил я. Мне не понравилось то, что она забрала руку.

— Живая культура питает традицию, развивая ее.

Я почувствовал, что лучше согласиться.

— Категорическое неприятие традиции — признак кризиса, — провозгласил я. — Тебе холодно? Давай руку обратно.

Обширный комплекс Арсенала — то, что осталось от старых корабельных верфей и оружейных фабрик славной Венецианской республики. Первые восторженные упоминания этих строений относятся еще к двенадцатому веку. Между четырнадцатым и шестнадцатым веками мастерские не раз существенно расширялись. На пике процветания Арсенал занимал площадь сорок восемь гектаров — пятнадцать процентов территории города — и обеспечивал работой десятую часть мужского населения.

В двадцать первой песне «Ада», описывая вечное проклятие чиновников, виновных в мздоимстве и злоупотреблении властью, Данте сравнивает кипящую смолу, в которой барахтаются их души, с венецианским Арсеналом, где кипит тягучая смола, чтоб мазать струги, те, что обветшали, и все справляют зимние дела. Тот ладит весла, этот забивает щель в кузове, которая текла, кто чинит нос, а кто корму клепает, кто трудится, чтоб сделать новый струг, кто снасти вьет, кто паруса платает[42].

Историки называют кораблестроение и изготовление оружия в венецианском Арсенале первым примером индустриального производственного процесса, в котором рабочие узкой специализации являлись частью крайне эффективной производственной цепочки. Чтобы назвать это производство конвейерным, не хватало только конвейера. Это была мощная военная фабрика, извергающая из своих гулких залов оснащенные тяжелыми орудиями галеры и галеоны, с помощью которых республика отражала атаки османцев в Эгейском море, одержала победу при Лепанто и веками господствовала на Средиземноморье. Истоки славы, богатства и всемогущества Светлейшей республики находились здесь, на этих безостановочно работавших верфях.

Как удержаться от того, чтобы не узреть в этом симптом упадка: в залах, где когда-то строили лучшие в мире суда, теперь обретались хлипкие поделки европейского авангарда. В памяти всплыло греческое прилагательное eútektos, которое Гомер использовал, чтобы подчеркнуть качество кораблей, зданий и предметов обихода. Оно означает «хорошо сделанный» и указывает на мастерство ремесленника и вытекающую из него долговечность вещи. В сердце Венеции, где уже давно ничего не производят, на месте, где в прошлом строили хорошо сделанные корабли, выставляются предметы, к которым можно применить какие угодно эпитеты, только не eútektos. Помимо скудости идей биеннале демонстрировала плачевное презрение к мастерству. Здесь были майки, за ниточки приколотые кнопками к бедным странам на карте мира, дабы привлечь внимание к условиям труда рабочих, шьющих нашу одежду. Здесь был вигвам из макраме, в котором знатокам искусства предлагалось помедитировать и поразмыслить над своими грехами. Здесь была большая абстрактная картина, при ближайшем рассмотрении состоящая из сотен старых аудиокассет, приклеенных на лист картона. Здесь были кеды на веревочках с растениями внутри. Здесь была скульптура из склеенных друг с другом китайских ваз, которые развалились бы от легкого чиха. Большая часть представленного на биеннале «искусства» напоминает бездарную стихоплетшу, которая собирает на улице причудливые ветки («А ведь никто их не замечает, все проходят мимо») и потом вышивает их на своем платье в цветочек, прихлебывая из чашки чай с шиповником («Я от него всегда немного возбуждаюсь. Да, такая я чудачка»): это форма мастурбации. Самореферентное барахло, которое, как унитаз Дюшана, может зваться искусством только в стенах музея. Это скучный и, главное, плохо сделанный хлам.

— Видишь тот холст? — спросила Клио.

— Что это? Гамбургер с зародышем внутри?

— Неважно, что там изображено. Я думала, это гуашь. Но это масляная краска из таких дешевых фабричных тюбиков, какие продаются в обычных магазинах.

— Как это можно определить?

— Я могу. Но лет через двадцать эта краска поплывет и начнет капать. Если не раньше. Такую картину останется только выбросить.

— В данном случае невелика потеря, — заметил я.

— Дело не в этом, Илья. Дело в том, что это просто дешевая мазня, которая гроша ломаного не стоит.

— Вряд ли можно оценивать художника по качеству его масляной краски.

— Еще как можно! — Клио завелась. — Знаешь, как работал Караваждо? Знаешь, как работали Рубенс, Рембрандт и Ван Дейк? Они годами учились у мастеров делать свои краски. Забота о качестве материалов была частью их мастерства. Более того, с нее все начиналось. Потому-то их картины и спустя четыре века выглядят так же свежо, как и на момент их создания.

Я согласился с ней, но она не слушала.

— А ведь это биеннале! — продолжала она. — Лучшее из лучшего в современном искусстве. Коллекционерам придется выложить за эти работы триста, четыреста, пятьсот тысяч только потому, что они висели здесь. Настоящий фарс! И это относится ко всем здешним экспонатам. Можешь себе представить музей, который покупает эти поделки из папье-маше, канцелярского клея и шнурков от ботинок и затем должен их как-то сохранить? Позорище! Полнейшее неуважение к ремеслу!

— Думаю, тут роль играет еще и неуверенность в себе, — осторожно предположил я. — Возможно, тот, кто не уверен, что ему есть что сказать, не станет высекать свои слова на камне. Понимаешь? Все эти художники, сами не сознавая или не признавая того, страшатся вечности, потому что подсознательно догадываются, что перед лицом вечности ничего собой не представляют. Все уже сделано раньше и лучше. Возможно, европейское искусство просуществовало слишком долго.

Клио бросила на меня свой ироничный взгляд, от которого я каждый раз влюблялся в нее заново.

— Неуверенность в себе, говоришь?

— Ты не согласна?

— Во всяком случае, ты ею не страдаешь. Пойдем, хватит на сегодня искусства. Поедим где-нибудь, а потом — я настаиваю — ты со всей своей самоуверенностью мигом отвезешь меня домой, возляжешь на диван, как ленивый обнаженный сатир, а я с тобой как следует позабавлюсь.

— Ужин можно и опустить.

— Нет, я проголодалась.

Хотя жизнь с Клио научила меня признавать, что ее идеи — лучшие по определению, оглядываясь назад, могу cказать: на этот раз лучшей была моя идея. Ужин стоило опустить. Началось все с того, что найти подходящий ресторан оказалось непросто. Заведения, которые попадались нам по пути, были либо слишком туристическими, либо настолько туристическими, что в отсутствие зимой туристов они попросту закрылись. Час был поздний. Мы шагали по покинутым калле и опустевшим площадям. Все ставни были опущены. Ни в одном из окон не горел свет.

Наконец мы нашли один ресторан, на мой взгляд — приемлемый, на ее — слишком дорогой. Я сказал, что заплачу. Это ей не понравилось. Она сказала, что дело не в этом. Что я просто ленюсь искать дальше. Я сказал, что предложил это, только чтобы мы могли поскорее пойти домой. Она сказала, что я, как обычно, думаю только о себе. Я сказал, что можно пройти мимо и продолжить искать ресторан, который ей по вкусу. Она сказала, что уже говорила, как голодна, но я, видимо, не собираюсь с этим считаться. Я сказал, что хочу того же, чего и она. В итоге мы все-таки зашли внутрь, но это сделало выбор ресторана официально «моим», что давало ей право считать меня лично ответственным за каждое непонравившееся блюдо.

Из осторожности Клио заказала только простую закуску, которую, по ее мнению, неспособен испортить даже самый никудышный повар. Я сказал, что думал, она голодна. Несмотря на большое пристрастие к иронии, моя ирония ей не понравилась. Она сказала, что я вечно хочу целыми днями просиживать свою жирную задницу в ресторанах и поглощать одно блюдо за другим. Сказала, что больше я ни о чем думать не способен. Да и вообще я умею думать только о себе. При переезде я даже не помог ей распаковать книги. Она не такая. Она думает о других и следит за здоровьем — знаешь, что это? Хотя в моем словаре это слово, конечно, не встречается. Мне-то, небось, тоже приятней ложиться в постель с тонкой ланью, а не с тучным эгоистом, с которым она, похоже, обречена спать? Она ничего, кроме салата, и не хотела. И вообще нужно чаще есть дома. Закуска оказалась невкусной. Как она и предполагала. Я предложил поменяться и отдать ей свою пасту. Вместо того чтобы согласиться, Клио разразилась яростной тирадой против Венеции, этой декадентской дыры с вездесущими чемоданами на колесиках, где высокую итальянскую культуру отдали на откуп варварским ордам и где нельзя заказать даже тарелку приличной еды.

Я облегченно выдохнул, обрадовавшись, что Светлейшая послужила громоотводом пылающим стрелам ее гнева, и с воодушевлением поддержал ее. Видимо, с энтузиазмом я переборщил: у меня нет ни малейшего права так высокомерничать, бросила она, и, когда венецианцы строили собор Сан-Марко, мои соотечественники еще ходили в медвежьих шкурах и почесывали свои немытые волосатые задницы. Я молча доедал пасту, а она, логично, по ее мнению, развивая сказанное, перешла к обсуждению моей личной гигиены. Когда она злилась, эта придирка становилась одной из ее излюбленных. И не то чтобы ей было к чему придраться. Как раз потому, что она так часто и с такой жадностью набрасывалась на эту тему, я сверх меры заботился о том, чтобы меня в этой области не в чем было упрекнуть. Я даже более-менее регулярно ходил на педикюр. Но прошлое не сотрешь, и она с наслаждением снова и снова припоминала мне тот факт, что я вырос в стране, где не пользуются биде.

Доев пасту, я попытался направить разговор в нужное русло и пустился в рассуждения о том, что богатейшая и славная история Италии, безусловно, вызывает восхищение, но есть у нее и неприглядная сторона. «Италия — это страна, находящаяся в плену у собственного прошлого, — заявил я. — Во-первых, в ней чересчур много шедевров и исторических памятников и все они нуждаются в уходе и ремонте. У настоящего просто не хватает бюджетных средств содержать такое количество прошлого». Но это не главное. Главное то, что аналогичным образом к прошлому привязана человеческая ментальность. Все в Италии вершится согласно ритуалам и традициям, столь древним и укоренившимся, что никому и в голову не приходит подвергнуть их сомнению. Год тянется от января в горах к Вознесению Богородицы на море и к Рождеству со все теми же дорогими подарками и семейными ссорами. Жизнь описывает круги вокруг церкви, где тебя крестили в выложенной белым сатином колыбели, в которой качали еще бабушку, через первое причастие и традиционную свадьбу к крещению внуков и погребению в семейном склепе. Политическая система организована так же неэффективно, как и во времена Римской республики. Во главе предприятий и университетов стоят мужчины с правильными фамилиями. Все делается так, как делалось веками. Инновации приветствуются или даже допускаются примерно так же, как креативное отступление от традиционного рецепта спагетти вонголе. Удушливый избыток прошлого не оставляет воздуха ни для чего нового.

Об этом мы говорили не впервые, и тема казалась безопасной, потому что давала Клио возможность выместить злость на своей оборвавшейся академической карьере и догматичности итальянских институций, обида на которые все еще жгла ее. Но мой стратегический расчет оказался болезненно неверным. Клио сказала, что с удивлением слышит столь адекватный анализ из моих уст, хотя я явно еще не понял, что сам нахожусь в плену у собственного прошлого. А не поговорить ли нам об этом: о моих бывших? И все закрутилось заново. Нет, отрицать, что у меня есть прошлое, или изменить его я не могу, даже при всем желании, но могу заверить ее, что мое прошлое не играет никакой роли в настоящем. Это пустые слова, сказала она, и настоящее, как я только что столь красноречиво доказал, всегда пропитано прошлым. Вот так-то.

Затем она спросила, что я, собственно, об этом думаю. Я вопросительно посмотрел на нее. Думаю о чем? «О нас», — ответила она. Она хотела бы наконец услышать, что я думаю о наших отношениях.

Я понял, что она вытолкнула меня на минное поле с завязанными глазами. Даже отбросив в сторону мое истинное мнение, угадать, какой ответ она желает услышать, было крайне сложно. Если я — пожалуй, правдиво — отвечу, что еще никогда не чувствовал такой близости с женщиной и не представляю, чего еще пожелать, то рискую услышать упреки в недальновидности и лености, потому что не желаю взять на себя труд поразмыслить над тем, что можно бы улучшить. Если же я — пожалуй, тоже правдиво — замечу, что бывают минуты, например прямо сейчас, когда я заранее радуюсь, что нам предстоит общий рост, для которого, как я горячо надеюсь, наконец пришло время, она небезосновательно может воспринять это как критику в свой адрес. К тому же оба ответа дадут ей повод упрекнуть меня в том, что я думаю исключительно о себе. В эгоизме она обвиняла меня столько раз, что я и сам начал верить в этот свой гипотетический недостаток.

— Мне еще столькому предстоит научиться, — ответил я.

Она взглянула на меня своими печальными темными глазами, которые сияли, как доказательство существования Бога. Этому взгляду не могли противостоять ни аргументы, ни логика. В такую женщину можно только верить, и именно эту веру я желал принять как свою религию и судьбу. Она взяла мою лежавшую на столе руку в свои узкие ладони и вздохнула.

— Мне тоже, — сказала она.

Для полноты изложения добавлю, что та ночь прошла спокойно. Мифологию пришлось отложить на завтра. Но и за это спокойствие я, как это часто случалось, был искренне благодарен.

— Мы еще не закончили, — сказала наутро Клио.

В этом я не сомневался.

— Есть еще Херст.

Я спросил, о чем она.

— Биеннале — или то, что должно за нее сойти, — мы уже видели, но есть еще большая выставка Дэмьена Херста. Она тоже скоро закроется.

— Это часть биеннале?

— Нет, отдельная экспозиция.

— Которая проходит в то же самое время?

— Неслучайно, конечно.

— Нечто вроде обзорной выставки?

— Нет, самые последние работы.

— Тогда сходим сегодня, — предложил я. — И покончим с этим.

Искусство не может быть осторожным. Все, что делает ежедневное общение с другими цивилизованными людьми сносным: обходительность, сдержанность, честность, — нежелательно в отношениях между произведением искусства и публикой. Все хорошее искусство радикально, ибо в нем нет места компромиссу. Поэтому хорошее произведение искусства может быть невыносимым. Даже классическое искусство давно ушедшей доромантической эпохи, которое мы ассоциируем с гармонией, золотой серединой и эмоциональной выдержанностью, никогда не стремилось к посредственности. Его целью было только возвышенное, и ничто иное. Ни один художник, заслуживающий этого имени, не сдерживал себя. Наоборот, он изо всех сил искал средства, позволявшие воплотить в жизнь свой художественный идеал.

О выставке Дэмьена Херста «Сокровища затонувшего корабля “Невероятный”» можно было сказать все что угодно, но только не то, что она осторожна, умеренна или сдержанна. Все в ней было экстремально. Для начала — масштаб. Выставка состояла из сотен экспонатов и полностью занимала сразу два музея: Палаццо Грасси и Пунта-делла-Догана. На то, чтобы посмотреть все, нам потребовался целый день. К тому же значительная часть скульптур — а их насчитывались сотни — была огромных размеров.

Реализм был провокационен, выбор материала — бескопромиссен. Херст выбрал для скульптур все самое дорогое и прочное: бронзу, золото, серебро, нефрит и каррарский мрамор. Хотя художник держит свои методы работы в тайне, известно, что над этой выставкой он с сотней помощников трудился десять лет, а стоимость ушедших на скульптуры материалов и человеко-часов составила не менее ста миллионов евро.

В основе выставки лежала история. Нашему вниманию предлагались так называемые сокровища с римского корабля «Апистос» («Невероятный»), затонувшего в первом веке нашей эры у побережья Восточной Африки и случайно обнаруженного в 2008 году. На скульптурах виднелись следы их «векового» пребывания на морском дне. Они были повреждены и заросли кораллами, водорослями и губками. Демонстрировалось видео, на котором водолазы с трудом доставали колоссальные статуи со дна. То есть, чтобы снять это видео, Херст побросал свои работы в море, словно возвращая в него пойманную рыбу. На стенах висели цветные фотографии найденных сокровищ под водой. На верхнем этаже Палаццо Грасси была установлена копия корабля с интерактивной реконструкцией того, как статуи, должно быть, когда-то располагались в трюме. Как в настоящем археологическом музее, имелись и залы с витринами, заполненными всякой всячиной, мимо которой хочется пройти побыстрее: предметы быта, горшки и кастрюли, черпаки и монеты, — их ведь тоже нашли на корабле. Одна китайская туристка, ничего не понимая, поинтересовалась у смотрителя, где находятся оригиналы — в Лувре или Британском музее.

Первым, что мы увидели, переступив порог Палаццо Грасси, была монументальная, восемнадцати с лишним метров в вышину, поврежденная скульптура обезглавленного демона. Она доходила до самой стеклянной крыши атриума. Высокие дорические колонны, поддерживающие галерею величественного дворца, доставали ей до бедра. Божество выставило мускулистую правую ногу, будто делая твердый шаг вперед, и вытянуло правую руку на высоте пиано нобиле. В руке оно держало разбитую чашу. Мне не составило труда представить себе, что из нее капает кровь человеческой жертвы. Ногти на его руках и ногах были широкими, коническими и загнутыми, как когти чудовища. Несмотря на классическое атлетичное сложение и идеально выраженную мускулатуру, ничего человеческого в этом демоне не было.

Голова его лежала в соседнем зале. Огромная, но все же маленькая в сравнении с гигантским телом. Плоский широкий нос переходил в низкий лоб. Глаза выпучены. Над его маленькими ушами находилось нечто, похожее на жабры. Рот был открыт, обнажая длинные вилообразные острые зубы. Демон сладострастно высунул язык, будто приговоренный к пожизненному заключению убийца, непристойно дразнящий тюремную психологиню.

Мы видели бронзовую статую в человеческий рост, изображавшую гермафродита. Его конечности были утрачены, тело покрыто морскими желудями. Наверху в нескольких залах выставлялись небольшие скульптуры из чистого серебра. Лев, сражающийся со змеей. Бронзовый череп циклопа. Трехглавый пес Цербер, с пугающей достоверностью высеченный из каррарского мрамора. Огненно-красные глазки инкрустированы рубеллитом. Лапы и одна голова отбиты. На боках нанесены надписи коптским и демотическим письмом.

Следующий зал был полностью отдан темно-синей монументальной скульптурной группе: высотой четыре метра, шириной — пять и глубиной — три с половиной. Я узнал ее сразу. Андромеда, обнаженная и прикованная к скале. Ростом с живую женщину, сексуальная и источающая животный страх, она отворачивала от публики замершее в немом предсмертном вопле лицо. У ее ног лежало море, а из него вздымалось громадное морское чудовище, в несколько раз больше ее, с клубком щупалец и двумя жуткими головами, разинувшими острозубые пасти. Позади нее на скалу взбирались крабы-великаны, но по сравнению с опасностью, грозящей ей спереди, это казалось пустяком. Все было исполнено крайне реалистично, с вниманием к малейшим подробностям.

— Ты не поверишь, — сказала Клио, — но это отлито из бронзы. В мире есть только одна бронзолитейная мастерская, где изготовляют вещи такого размера и уровня детализации. Она находится во Флоренции. Это та же мастерская, что когда-то изготавливала скульптуры для Медичи. Но ты и представить себе не можешь, сколько это стоит.

— Бронза? Ты уверена? Тогда почему она синяя? Похоже на пластмассу.

— Это патина. Нет, это настоящая бронза. Херст нарочно хотел придать ей дешевый вид.

— Но зачем?

— Это ты мне скажи. Как отсылку к поп-арту и фигуркам супергероев. Проводя это сравнение, он подчеркивает свое превосходство. Может быть, так?

Самой красивой была, пожалуй, бронзовая скульптура богини Иштар выше человеческого роста. Часть ее тела — ниже пупка — была утрачена, но бюст и голова остались практически нетронутыми. Шея, грудь и живот были покрыты сусальным золотом. Она надменно, если не сказать высокомерно, взирала на современный мир, в который попала, но в ее взгляде просвечивало сострадание. Было в ней что-то утешительное, ведь она уже пару тысячелетий оставалась молодой.

И тут мы увидели голову Медузы. Она была ужасна. Голова лежала в витрине на левой щеке. Глаза вывернуты наверх. Рот разверзнут. Казалось, Медуза еще жива, хоть и жестоко обезглавлена. Из-под основания черепа торчали сонная артерия и шейные позвонки. Волосы — клубок извивающихся шипящих змей. Они в ярости высовывали раздвоенные языки. Их кривые ядовитые зубы угрожающе сверкали. Каждая чешуйка, казалось, находилась в движении. Это была скульптура размерами примерно полметра в ширину, высоту и длину, с величайшим мастерством высеченная из цельного куска темно-зеленого малахита.

В соседнем зале стоял нефритовый будда высотой больше метра. Видели мы и шестидесятисантиметровый скульптурный портрет египетской богини Хатхор из чистого золота. Ее крылья размахом восемьдесят пять сантиметров были инкрустированы бирюзой. Волосы, увенчанные солнечным диском, зажатым между рогов, были уложены в египетском стиле, но тело не уступало в привлекательности современной фотомодели. Она мне кого-то напоминала, но я побоялся спросить у Клио, кого именно.

Снаружи у входа в Пунта-делла-Догана высилась почти четырехметровая мраморная статуя всадника, которого прямо вместе с лошадью душила змея. В первом зале перед нами предстала пятиметровая бронзовая скульптура обнаженной пловчихи, вытянувшей руки вверх и словно готовившейся нырнуть. Казалось, она оттолкнулась от морского дна, чтобы спустя много веков всплыть на поверхность и позволить с любовью перенести себя в этот музей. У нее не хватало головы, тело облепили губки, но выглядела она сногсшибательно. Эффектные груди были размером с покрывающие ее губки. Между ладоней рос коралл, отчего пальцы казались еще длиннее.

Наиболее поражающей воображение была, пожалуй, бронзовая скульптура гигантского разъяренного медведя на задних лапах. На плечах у медведя стоял воин, заносящий над головой животного два ятагана. Вместе они достигали семи метров в высоту. Скульптуру покрывали водоросли и ярко-красные губки, но ее ярость и примитивная сила были столь же впечатляющими, как и вчера, когда ее изготовили. Благоговение — так, пожалуй, лучше всего описать чувство, овладевшее мной, когда я, маленький и незначительный, стоял перед этой работой.

Мы видели несколько более-менее идентичных, но не полностью тождественных бронзовых статуй амазонок в натуральную величину, которые тащили за собой льва на цепи. Сопроводительный текст пояснял, что они, возможно, служили стражницами храма. Мы видели мраморного сфинкса и бюст неизвестного фараона. Рядом стояла ошеломительная двухметровая бронзовая фигура женщины, превратившейся в муху, — напишу так, потому что не знаю, как еще это можно объяснить. Ее тело было вылито по всем правилам классического искусства и облачено в прозрачный пеплос, как тела самых сладострастных греческих богинь, но из-под соблазнительно ниспадающих складок торчали мохнатые лапы насекомого. Вместо рук у нее было шесть членистых мушиных лапок, а на голове — фасеточные глаза. Каждый волосок, каждая фасета, каждый сустав насекомого был воссоздан с предельной точностью.

А потом мы увидели Кали, сражающуюся с Гидрой. Кали — нагая амазонка в человеческий рост — стояла в атлетичной, сбалансированной позе обученного воина с обнаженным мечом в каждой из шести рук. Над ней нависало семиглавое водное чудище. Вся скульптурная группа достигала почти пяти с половиной метров в высоту и более шести — в ширину. И она тоже была вылита из бронзы.

Здесь была гигантская мраморная ступня, обутая в сандалию покровителя мышей Аполлона Сминфейского, на которую взбиралась генетически манипулированная мраморная мышь с мраморным человеческим ухом на спине. Мы видели бюст египетского божества Атона в образе царицы в экстазе, высеченный из красного мрамора и украшенный сусальным золотом. Здесь были женщина-лучница и крылатая лошадь, еще несколько черепов циклопов и две фантастические мраморные урны с головами животных. Мы видели золотые врата храма и солнечный диск диаметром почти полтора метра из чистого золота, мелких животных и звериные головы — и те и другие из золота, щит Ахилла и ту же голову Медузы, что лежала в другом зале, но изготовленную из золота и горного хрусталя. Здесь были два саркофага, на крышках — полуобнаженные женщины под тонкими простынями. Один — из черного мрамора, второй — из белого каррарского. Мы видели мраморную скульптурную группу, состоящую их двух обнаженных рабов в цепях — мужчины и женщины, испещренных дырами от пуль. Во Вторую мировую они якобы стояли в казарме и служили мишенями для упражнений по стрельбе. В подтверждение рядом висела черно-белая фотография.

Здесь была трехметровая бронзовая скульптура греческого бога Кроноса, пожирающего собственных сыновей. Мы видели статую из черного гранита в натуральную величину, которая изображала Минотавра, насилующего афинскую деву. Неприкрытые детали шокировали. Жесткое мифологическое порно. На последнем этаже, откуда открывался вид на сказочную Венецию, находился редчайший экспонат — череп единорога. Последней скульптурой, стоявшей снаружи, на самой оконечности полуострова, была бронзовая русалка ростом четыре с половиной метра, лениво и сладострастно выныривающая из моря. За ее волосы и груди цеплялись крабы.

Вот как надо писать, думал я. С такой же бравадой, щедростью и удовольствием от приключения. Не избегать классических форм и мечты о грандиозном идеале из страха прослыть старомодным, а набраться смелости, чтобы облечь время, в котором я живу, в мраморные предложения, бронзовые слова и статуи из золота, серебра и нефрита, и с помощью лучших средств и материалов прошлого воздвигнуть памятник настоящему дню. Пусть он будет монументальным, чрезмерным — головокружительная оргия фантазии c техническим совершенством коммерческого китча. Я должен сбить читателя с ног. В этом моя задача. Я должен опубликовать одновременно классический венок сонетов и пятьдесят эпических стихотворений, написанных александрийским стихом, не выказывая ни малейшего сочувствия к моим так называемым коллегам, которым недостает мастерства, чтобы сложить и четверостишие правильным пятистопным или шестистопным ямбом. Я должен набраться смелости, чтобы писать о важных темах: мире, смене столетий — и оставаться при этом ясным и доходчивым, как классическая мраморная статуя в ослепительных лучах полуденного солнца. Не погружаться во тьму, боясь, что свет устарел и вышел из моды. Не прятаться в безопасном одиночестве эксперимента, а говорить то, что хочу сказать, не кокетничая неуверенностью и растерянностью, которая вызывает столько симпатии, а метко и решительно, так, чтобы у несогласных перехватило дыхание. Я должен вспомнить, как получать удовольствие от приключения, и, вместо того чтобы ограничиваться копанием в частных движениях души, так как мелочность духа считается приметой настоящей литературы, а ограниченность — знаком мастерства, подарить крылья чудовищам и демонам мифических размеров, и да разлетятся они над семью морями и всеми континентами, которые я измыслю. Другие назовут это китчем, прикрываясь в оправдание собственного бессилия мыслью о том, что искусство воспевает все незаконченное, несовершенное, хрупкое и временное, но время сотрет их следы, как море стирает отпечатки собачьих лап на песке.

Все это я сказал Клио, только сформулировал не так удачно, как сейчас, когда пишу, и она рассмеялась.

— Если ты собрался подражать классическим формам, — ответила она, — возможно, для начала стоит поработать над твоим грандиозным животом.

Выставка противопоставляла бренность и нетленность искусства. Многие скульптуры были повреждены, большая их часть — помечены следами многовекового пребывания на морском дне, покрыты разноцветными водорослями, раковинами, кораллами и губками. Но и те были тщательно отлиты из бронзы или высечены из мрамора и затем покрашены. Иронично, если подумать. До того как попасть в музей, настоящие археологические находки, действительно поднятые со дна моря, подверглись бы очистке и реставрации. У Херста же печать распада и прошедших столетий являлась неотъемлемой частью произведения. Среди экспонатов мы видели ослепительно-белую мраморную статую полулежащей женщины. Ее поджатая нога и лицо были местами отбиты, а высеченные на теле губки — оставлены такими же белыми, как все остальное. Абстрагированная от иллюзии пестрой подводной жизни, статуя являла собой памятник тлену.

Выставка поднимала тему фальшивого и настоящего. В фиктивном контексте вымышленной истории о затонувшем корабле и поднятых со дна находках демонстрировались весьма осязаемые, технически совершенные и долговечные скульптуры, взывавшие к жизни выдуманное и реальное прошлое. Видимые следы разрушения были фикцией: скульптуры изготовили вчера. Но в итоге сам упадок фикцией вовсе не был — он напоминал о тлене и разложении, окружающих нас в действительности. Учитывая то, как упорно, задействуя все доступные приемы и средства, выставка настаивала на вымысле, ее можно было интерпретировать и как комментарий к нашей эпохе фейковых новостей, в которой факты и истина ценятся меньше зрелищности.

Выставка поднимала тему искусства и китча и отношений между искусством и ремеслом. Техническое совершенство скульптур резко контрастировало с тем, что представляет собой современное искусство, которое мы видели днем раньше на биеннале. Большие цветные шары из папье-маше. Кеды на веревочках. Сотни разноцветных кассет, приклеенных на лист картона. «Сокровища затонувшего корабля “Невероятный”» были колоссальным средним пальцем в лицо дилетантам, с их ничтожными идейками и поделками, и одновременно ставили вопрос: а что тогда стоит показывать в музее? Гарантирует ли сочетание технического совершенства и самых дорогих материалов ценность произведений искусства? На протяжении веков это было так. Предположив, что великолепно сделанными артефактами из вымышленного прошлого будут восхищаться посетители музеев, Херст обличает современное снисходительное отношение к ремеслу. Должен ли предмет быть древним, чтобы иметь ценность? Если бы скульптурам Херста и вправду было две тысячи лет, они принадлежали бы к важнейшему культурному наследию человечества. Но ведь это не так. Их сделали вчера. Однако в совершенстве они не уступают лучшим образцам двухтысячелетней давности. Они слишком блещут новизной и потому кажутся нам менее ценными? Что ж, Херст предупредительно снабжает их следами разрушительного действия времени.

Выставка поднимала тему мифотворчества и тяги к историям. Скульптуры впечатляли не только своими размерами и качеством, но и тем, что сообща напоминали о более доблестной и реальной эпохе героев и приключений. Поэтому выставка читалась как книга для мальчишек. Людям необходимо ахать, удивляться и с головой окунаться в приключенческий рассказ. Те, кто утверждает, что это не так, позволили суровой реальности налоговых деклараций, родительских собраний и дорожных пробок себя обескровить. Выставка поднимала тему жизненной тайны. Она показывала, что мы, ныне живущие, теряем, думая, будто знаем все обо всем и не нуждаемся более в героях или божествах.

— Если бы мы посмотрели выставку в правильном порядке, — сказала Клио, — сначала в Пунта-делла-Догана, а потом в Палаццо Грасси, то последней работой была бы та малахитовая скульптура двух сложенных в молитве ладоней. Это, разумеется, неслучайно.

Постоянная величина в творчестве Дэмьена Херста — максима «мементо мори». «Сокровища затонувшего корабля “Невероятный”» вывели этот лейтмотив на новый уровень и поставили под сомнение долговечность нашей так называемой цивилизации. Ведь когда видишь условные следы утраченной культуры, неизбежно задаешься вопросом, что веков через двадцать останется от культуры нынешней. Неудобный вопрос. Ради всего святого, ну какие артефакты нашего суматошного времени достойны того, чтобы в один прекрасный день оказаться в музее? Все, что мы производим, сделано, чтобы сломаться, чтобы заставить нас потреблять. И эти шары из папье-маше, и кеды на веревочках тоже вряд ли останутся в веках. Главный монумент, который мы возводим, — это всемирная паутина. Она и есть памятник нашему поколению. Мы уступили ему свою память и самосознание. Но сеть столь же мимолетна, сколь и нематериальна. Уже сейчас я не могу найти любимые цифровые фото из отпуска, которые когда-то скопировал на старый компьютер и загрузил на ныне почивший сервер. Хорошо еще, что стихи, написанные в Word 4.0, напечатаны чернилами на бумаге: мой нынешний текстовый редактор уже не в состоянии открыть эти файлы. Достаточно электричеству отрубиться на век, год, месяц — и от всемирной паутины не останется и следа. Вся наша память виртуальна и эфемерна, как слабый разряд электронов в микрочипе. Память не существует без материи. Вот что показывает нам Херст. Вот почему он выбрал самые благородные и нетленные материалы. Вполне вероятно, что в далеком будущем именно его сознательно поврежденные и состаренные скульптуры останутся единственным реликтом нашего времени.

Но проблема нашего времени еще глубже. Ведь у нас даже нет историй, которые мы могли бы передать будущим поколениям. У нас больше нет мифов. Разве что Микки Маус. Или Плуто. Херст показывает и их. Оба якобы найдены в остове затонувшего корабля — бронзовые скульптуры в натуральную величину, покрытые ракушками, кораллами и губками. В статьях и рецензиях о выставке это, в зависимости от благосклонности автора, толковалось как китч или как постмодернистская ирония либо юмор. Но, если хорошенько задуматься, ничего смешного здесь нет. Если Микки Маус и Плуто — единственные универсальные ориентиры нашей культуры — а ими они и являются, — это не повод для смеха. Контраст с богами и героями более славных эпох становится только разительнее. И вот еще что. Наши Микки и Плуто не вылиты из бронзы. Они существуют исключительно на кинопленке и дешевой бумаге. Нетленная полуразрушенная версия наших грошовых мифов, сделанная Херстом, способна бросить вызов времени, сами же мифы — нет.

Войдя в залы «Сокровищ затонувшего корабля “Невероятный”», я словно открыл детскую книгу и с головой окунулся в приключение. Но постепенно начал понимать, что лицом к лицу столкнулся со смертью нашей культуры и с концом нашей цивилизации. Все ценное, покрывшись налетом времени, осталось в прошлом. Подсовывая нам выдуманное прошлое, Херст тычет нас носом в факты. Как только вещь состарилась, мы выставляем ее в музее. Но не понимаем, что живем в музее сами и не производим ничего, что будет блистать в лучших выставочных залах будущего. В хрупкой, со вздохом уходящей под воду Венеции «Сокровища затонувшего корабля “Невероятный”» звучали как лебединая песнь Вечерней страны. Экстремальное, гротескное, фантасмагоричное воспоминание о нашем настоящем и о пригрезившемся прошлом. Последний — грандиозный и неповторимый — жест.

— Это должно войти в книгу, — сказала Клио. — По-моему, это прямое попадание.

Весть об увольнении господина Монтебелло с поста мажордома гранд-отеля «Европа» потрясла и возмутила меня, но не скажу, что удивила. Она полностью вписывалась в ряд других мер, принятых новым хозяином. Если верность традиции ради традиции и склонность ценить то, что существует давно, только потому, что оно давно существует, — наша европейская слабость, то сила китайского начальника в том, что он не придает этому никакого значения и, не обремененный сентиментальностью, способен отделить прошлое от будущего. То, что нам кажется патиной, для него — ржавчина. Если его сила заключается в отсутствии страха перед необходимыми переменами, то наша слабость — в обыкновении мерить всякое новшество мерилом нашей длинной истории и, качая головой, считать очередным подтверждением глубоко укоренившейся мысли о том, что эта цивилизация обречена на неминуемую гибель.

Но это не означало, что новый начальник был прав. Господин Монтебелло — больше, чем традиция и реликт упраздненной эпохи с никому теперь не нужной привычкой к учтивости и элегантности. Он — душа гранд-отеля «Европа» и, что важнее, человек из плоти и крови, связавший с отелем свою жизнь. Нельзя в один прекрасный день просто взять и выбросить его, как сломанную люстру или потемневший портрет Паганини. И хотя я едва знал его, не планировал узнать лучше и ни за что не перешел бы с ним на «ты», он был моим другом. Я решил ему помочь.

Я задумал мобилизовать всех постоянных гостей гранд-отеля «Европа» и выразить мощный совместный и единогласный протест. Я составил проект заявления, в котором, указав на недопустимое решение руководства, настоятельно просил пересмотреть его, и пошел с этой бумагой к Большому Греку. Его я обнаружил в гостиной за рюмочкой ликера с острова Самос и закусками. Он уже прослышал об увольнении Монтебелло, был полностью согласен с тем, что так оставить это нельзя, и от души поддержал мою инициативу. У него имелось только одно небольшое техническое возражение против некой формулировки в моей петиции.

— Я предприниматель, — заявил он, — и до последнего вздоха буду стоять на стороне предпринимателей. Если мы, европейцы, чего-то и достигли, то только благодаря бизнесменам, таким как я, которые, несмотря на постоянное противодействие политиков, продолжают верить в лучший мир. И как предприниматель я никогда не допустил бы, чтобы кто-то называл мои решения недопустимыми.

— Но я думал, мы с вами согласны в том, что конкретно это решение господина Ванга недопустимо.

— Тут дело принципа, — ответил он. — Кадровую политику определяет владелец. И он вправе свободно принимать решения. С точки зрения предпринимателя, недопустимой кадровой политики не существует.

— Но тогда зачем и пытаться? — возразил я. — Ведь как раз против этого мы и протестуем.

— Дело в формулировке.

— И с какой формулировкой вы могли бы согласиться?

— «Признавая право на свободу предпринимательства», — провозгласил он. — Если вы добавите эту оговорку и замените «недопустимо» на «контрпродуктивно», можете рассчитывать на мою полную поддержку.

Внеся поправку в проект, я отправился к французской поэтессе Альбане. Поначалу она отказалась меня принять. Только когда я объяснил, что выступаю в качестве заступника Монтебелло и она, по сути, примет его, а не меня, она смягчилась и предоставила мне аудиенцию в библиотеке. Просмотрев декларацию, Альбана спросила, согласен ли я с текстом.

— Само собой, — ответил я. — Ведь я сам его и составил.

— Тогда я против, — отрезала она.

Я редко злюсь, но тут с удовольствием принес самообладание в жертву более важному делу. Я разразился тирадой, которую не стану здесь повторять и смысл которой сводился к тому, что Альбана олицетворяет собой все, чем не должна быть приличная женщина, что я сомневаюсь в ее уме и призываю Всевышнего проклясть ее эгоизм и пару-тройку других качеств. Это не помогло. Она по-прежнему настаивала на том, что быть против всего, за что выступаю я, и наоборот, — весьма здравая жизненная установка.

Я проглотил злость и переменил стратегию. Я указал ей на то, что выступаю против поправки, внесенной по настоянию Большого Грека. Соответственно, она должна ее поддержать. Против этого она возразить не могла и согласилась с формулировкой «признавая право на свободу предпринимательства, с личного одобрения Альбаны». Но подписывать документ по-прежнему отказывалась. В обмен на подпись я предложил ей сформулировать собственное требование, которое будет включено в текст. Альбана жадно ухватилась за это предложение, чего я и добивался. Она хотела, чтобы в заявлении черным по белому значилось, что должность Монтебелло должна перейти к женщине. Я объяснил, что цель петиции — предотвратить увольнение Монтебелло, а значит, вопрос о преемственности не стоит. Но ей важен был принцип. Я готов был пойти ей навстречу, но найти подходящую формулировку для ее требования оказалось непросто. Наконец я предложил компромисс: подписанты призывают к усилению позиции женщин в руководстве гранд-отеля «Европа».

— В высшем руководстве, — уточнила она, — и даже при неравной пригодности к должности.

— Само собой разумеется — при неравной пригодности, — обронил я.

К счастью, шутки она не поняла. Трудные переговоры завершились.

Я показал новый вариант декларации Пательскому, который, осознавая крайнюю срочность дела, в качестве исключения принял меня у себя в номере.

Прочтя мою вымученную прозу, он рассмеялся.

— Вот что получается, — сказал он, — когда поэт вынужден столкнуться с несговорчивой реальностью.

Я объяснил, что лежащий перед ним текст — результат нескольких болезненных компромиссов. Он ответил, что понимает и не хочет ничего усложнять, но по стратегическим соображениям считает благоразумным подчеркнуть в тексте, что протест является единогласным и солидарным. Кроме того, ему представляется важным заострить внимание на философском принципе, согласно которому руководящая должность всегда предполагает ответственность за подчиненных. Не по душе ему было и право на свободу предпринимательства, и я стал умолять его принять эту оговорку, раз уж она является ключевой для двух других сторон. Это Пательский понимал, но подписать текст в таком виде отказался. Поломав голову, мы пришли к еще одному компромиссу: в текущей ситуации, за отсутствием альтернативы, мы уважаем право на свободу предпринимательства. Особого восторга от этой фразы Пательский не испытывал, но готов был стерпеть.

С новым текстом я вернулся к Большому Греку. Того не обрадовала внесенная Пательским поправка к его поправке. Мне удалось умаслить его формулировкой «за отсутствием возможной альтернативы». Однако главной помехой оказалось дополнение Альбаны об усилении позиции женщин. Прежде чем он успел завести пламенную речь о неполноценности женского пола, я указал ему на оговорку «даже при неравной пригодности» и попытался внушить ему, будто эта фраза подразумевает, что неравная пригодность гарантирована. Он согласился, но пожелал закрепить эту интерпретацию черным по белому, добавив к формулировке характеристику «гарантированная».

Я вернулся к Пательскому. Тот возразил против описания альтернативы как «возможной» и предложил заменить ее на «существующую». Я понимал его мысль, но предчувствовал, что для Большого Грека она окажется неприемлемой. Устав от переговоров, я предложил классический компромисс: сохранив и козу, и капусту, оставить обе характеристики. Затем Пательский, поразмыслив, решил, что неэтичность решения, против которого мы протестуем, следует обозначить четче. Дабы избежать очередного раунда переговоров, я предложил ему внести в текст личную оговорку наподобие той, что сделала Альбана.

Альбана читать новый текст не пожелала. Она передумала. И подписывать отказывалась. Я вспомнил, сколько поправок пришлось внести ради нее, и мужество покинуло меня. Я попытался убедить ее, предложив добавить в документ оговорку о том, что она не согласна с выраженной в нем позицией. Она ответила, что я могу добавлять что угодно, ей от этого ни холодно ни жарко, потому что подписывать она все равно не намерена.

Вот так сложился окончательный текст нашего мощного совместного заявления, и гласил он следующее: «Постоянные гости гранд-отеля “Европа”, далее именуемые “европейцы”, единогласно и солидарно, за исключением Альбаны, признавая, с личного одобрения Альбаны и за отсутствием в текущей ситуации возможной и/или существующей альтернативы, право на свободу предпринимательства, а также учитывая принцип ответственности руководящих лиц за подчиненных, заявляют, что решение об увольнении господина Монтебелло является контрпродуктивным, а по личному мнению господина Пательского, также и неэтичным, что позиция женщины в высшем руководстве гранд-отеля “Европа”, даже при гарантированной неравной пригодности, должна быть усилена и что вышеуказанное решение должно быть немедленно пересмотрено». Документ подписали Яннис Волонаки по прозвищу Большой Грек, Пательский и я.

Глубокая печаль овладела мной. Все без исключения были согласны с тем, что решение об увольнении Монтебелло следует отменить, но, если этот клочок бумаги выражал наше единство, трудно себе представить, как же мог выглядеть разлад. Заявиться к столь практически настроенному и прямолинейному руководителю, как господин Ванг, с такой петицией я не мог. Я разорвал составленный с огромным трудом документ, поднялся, застегнул пиджак и набрал воздуха в легкие. Здесь годилось не тонкое орудие демократии, а другие средства. Дело требовало решительных, уверенных мер, хотя каких именно, я пока представлял смутно. Но, как сказал Эней перед решающим поединком в конце своей эпической поэмы: «Можешь любое принять обличье, можешь на помощь все призвать, чем сильна иль отвага твоя, или хитрость». Пришла пора поговорить с китайцем, и лучше не откладывать разговор в долгий ящик, а не то я напридумываю себе возражений, и план покажется пустой затеей. Я обратился к новому главному управляющему, который требовался мне в его прошлом качестве переводчика, и попросил созвать срочное совещание с господином Вангом. Оказалось, встретиться с ним можно было без промедления в английском пабе.

— В первую очередь я хотел бы выразить свою признательность, — начал я, — за то, что благодаря вам обоим мы смогли встретиться так быстро, что я очень ценю, поскольку вопрос, который я хотел бы обсудить, весьма для меня важен. Но прежде чем перейти к его изложению, надеюсь, вы позволите мне искренне поздравить вас с тем, как вам удалось в кратчайшие сроки трансформировать гранд-отель «Европа» из воспоминания о блестящем прошлом в надежду на будущее, и с тем, что вы смогли пробудить интерес к этому столь дорогому всем нам месту у совершенно новой клиентуры.

На этом я закончил предварительный обстрел. Это было самое легкое. Таких кучерявых фраз я мог накрутить еще сотню, но сказанного мне показалось достаточно. Теперь следовало перейти к делу.

— До моего сведения дошла весть о том, — продолжил я, — что недавно было решено освободить от должности господина Монтебелло, мажордома, отдавшего целую жизнь верной службе гранд-отелю «Европа», и назначить вас, господин переводчик, главным управляющим отеля. Я хотел бы сказать, что понимаю, поддерживаю и ценю это справедливое и необходимое решение и хотел бы от имени всех постоянных обитателей гранд-отеля «Европа» поздравить вас, господин переводчик, и пожелать вам удачи на этом месте, хотя и понимаю, что в действительности поздравлять следует отель, его постояльцев и самих себя.

Я ожидал, что эти слова вызовут у моих собеседников по меньшей мере благодарную улыбку, но лица обоих оставались каменными. Нельзя было позволить этой невозмутимости пошатнуть мою и так искусственно поддерживаемую веру в себя.

— Однако сие отрадное событие, — продолжал я, — повлекло за собой недоразумение, которое беспокоит меня и всех постоянных гостей отеля и которое, как нам кажется, требует элегантного решения. Я говорю о судьбе господина Монтебелло. Хотя я понимаю, что, управляя таким большим отелем, как наш, вы не можете себе позволить руководствоваться сентиментальными соображениями, я хотел бы указать на то, что ваше решение причинило господину Монтебелло глубокое горе, что для него должность мажордома была не работой, а призванием, придающим смысл жизни, и что, уволив его, вы отняли у него все самое дорогое.

Переводчик переводил, а господин Ванг слушал. Он смотрел на меня, но молчал. Я решил задействовать неожиданное оружие — честность, хотя по стоическому лику владельца невозможно было оценить вероятность успеха.

— Судьба господина Монтебелло тревожит меня, — признался я, — ибо я считаю его своим другом и уже поэтому не смогу простить себе, если хотя бы не попытаюсь обратить ваше внимание на его горе. Все постоянные гости гранд-отеля «Европа» привязаны к мажордому и будут глубоко сожалеть о его уходе. Мы пробовали составить совместное заявление об этом, но не смогли найти устраивающую всех формулировку. Ведь мы европейцы.

Переводя последние слова, толмач засмеялся, и господин Ванг тоже залился хохотом. Я счел их веселье благоприятным предзнаменованием и рискнул выдвинуть альтернативный план действий.

— Что я особенно ценю в вас, господин Ванг, и что меня особенно восхищает, так это ваше понимание европейских традиций, ваш вкус, едва ли не более европейский, чем у европейцев, и то, как изящно вы умудрились подчеркнуть и упрочить сильные стороны этого старого европейского отеля. Новая люстра просто восхитительна, романтическая фотография Парижа на месте портрета Паганини придает фойе нужную меланхоличную атмосферу, а более английского паба, чем этот, не найти среди всех английских пабов Англии. Я предложил бы вам взглянуть на должность мажордома и личность господина Монтебелло тем же цепким взглядом, что и на прибыльный европейский фольклор.

Я не прошу вас отменить решение, ибо убежден, что отель нуждается в таком управляющем, как ваш переводчик, но со всей скромностью предлагаю поразмыслить над тем несомненным фактом, что управляющий есть в каждом отеле, и лишь весьма немногие могут похвастаться мажордомом с анахроничным колоритом и классом Монтебелло. Его европейские экстравагантность и стиль, ставшие редкостью даже в Европе, могли бы служить уникальной приметой отеля. Освобожденный от административных обязанностей, Монтебелло мог бы трудиться вместе с управляющим или под его руководством подобно редкостному музейному экспонату, и мне кажется, мог бы даже стать лицом будущих рекламных кампаний.

Вы понимаете, господин Ванг, что та Европа, которую вы можете продавать вашим соотечественникам как направление их мечты, должна быть сказкой и карикатурой своего сказочного прошлого. Монтебелло идеально вписывается в эту фееричную карикатуру, подобно напыщенному шпрехшталмейстеру, без которого и цирк не цирк, — в усыпанном блестками пиджаке с бесполезным кнутом и традиционным цилиндром, который он приподнимает в знак приветствия публики. Если Европа — музей романтических банальностей, которые вы можете эксплуатировать, то Монтебелло — его главный экспонат, который обязательно должен значиться в вашей коллекции. Допустим, возлагать на него конкретные обязанности и неэффективно, не знаю, вам решать, но его присутствие в отеле бесценно.

Так я говорил. Другого, более убедительного, ходатайства за господина Монтебелло мне придумать не удалось. Лучше выступить в его защиту я, по-моему, не смог бы, хотя во мне и шевельнулось чувство, что я его только что предал.

Переводчик перевел мои последние слова, и господин Ванг коротко ответил по-китайски.

— Господин Ванг согласен, — объявил переводчик.

— С чем именно? — уточнил я.

— С тем, что вы сказали, — ответил переводчик. — Вы его убедили.

Монтебелло был вне себя от счастья, или, выражаясь его словами, доволен и признателен. Вскоре после того, как я сообщил ему новость, которой он поначалу отказывался верить, ее официально, выступая в роли управляющего, подтвердил переводчик и поручил Монтебелло приготовить Зеленый зал к меренде, добавив, что, похоже, произошло недоразумение и никто вовсе не собирался увольнять почтенного мажордома, а хотели только освободить его от обязанности управлять компьютеризированной базой данных и предоставлять информацию на китайском языке, дабы он мог сосредоточиться на основных обязанностях, и переводчик рад, что недоразумение устранено.

Мне не терпелось поскорее сообщить другим постоянным гостям о благополучном исходе нашего совместного и солидарного выступления, и к полднику я поспешил в Зеленый зал, где, как и ожидал, застал французскую поэтессу Альбану и Большого Грека. Вот только я не ожидал увидеть их за одним столиком. Выглядели они как существа с разных планет. Он знал все о силе тяжести, а ее окутывало облако ядовитой разреженной атмосферы. Перед ним высилась трехэтажная сервировочная этажерка, на которой громоздились горы морепродуктов, и пузатый бокал сладкого белого вина, а она клевала миниатюрные круглые тосты с черной икрой. Еще сильнее, чем их поразительная совместная трапеза, меня удивило то, что Альбана с преувеличенной радостью замахала мне, приглашая присоединиться к ним.

— Выходит, протест имел успех? — спросила она.

— Наше продуманное, уравновешенное и почти единогласное заявление попало в цель, — подтвердил я. — Китайского начальника так впечатлило это типично европейское поигрывание дипломатическими мускулами, что он тут же спохватился и отменил свое решение.

— У нас тоже есть повод для праздника, — сказала Альбана.

— Сейчас вы, конечно, объявите о своей помолвке.

— Жаль, что ты не всегда такой сообразительный.

Большой Грек двинул меня локтем, одновременно засовывая в рот креветку, и широко заулыбался.

— Если это правда, — сказал я, — чему, конечно, верится с трудом, то такая новость требует бурных поздравлений, особенно в ваш адрес, господин Волонаки, ибо невозможно представить, чтобы мужчина где бы то ни было на свете нашел себе более любезную и кроткую супругу, чем вам удалось обрести в Альбане.

— Она и вправду мегасексапильная штучка, — сказал Большой Грек.

Альбана залилась смехом.

— А вот кроткой я бы ее не назвал, — продолжил он. — Вспомнить только, как она разошлась, когда добралась до моего греческого столпа.

Своей ручищей он схватил с этажерки устрицу и высосал ее. Альбана наклонилась к нему и поцеловала в губы.

— Альбана, тот поразительный факт, что ты даже не влепила ему пощечину за такие слова, — сказал я, — вынуждает меня заключить, что я или лицезрю неправдоподобную романтическую пьесу в традиции пошлой новогреческой комедии, или присутствую при зарождении любви, столь удивительной и нелепой, что она просто обязана быть настоящей.

— Ревнуешь? — поинтересовалась Альбана.

— А это входит в твои намерения?

— Поначалу входило, но теперь твоя ревность — не более чем приятный пустячок в довесок к событию, которое приятно — если не сказать желанно — и само по себе. Скажем так, это было бы вишенкой на торте, не более того. В конце концов, не такая уж ты, Илья, и важная персона.

— Важная, важная, — не согласился Большой Грек. — Он должен стать свидетелем на нашей свадьбе.

Это предложение весьма рассмешило их обоих. Я ответил, что быть свидетелем для меня большая честь. Это рассмешило их еще больше.

— Ты и вправду меня изумляешь, Альбана, — сказал я. — Никогда не думал, что такой яростной поборнице прав женщин покажется забавной мысль подчиниться патриархальному институту брака.

— Ты все-таки ревнуешь, — воскликнула она. — Какая прелесть!

— Мы с вами, господин Пфейффер, оба знаем, — сказал Большой Грек, — что вся эта трескотня о правах женщин на самом деле просто от нехватки внимания. Отдрючь бабу хорошенько — и ни слова о правах больше не услышишь. Разве видали мы с вами, чтобы здоровая баба с удовлетворенной распашонкой между ног была феминисткой? Вот-вот. Так я и думал. Эти хныкалки разевают рот только потому, что во рту у них пусто. О правах женщин можно говорить в единственном числе, потому что право у женщины только одно — на то, чтобы было кому вогнать мощную сваю в ее скважину. А ты как думаешь, цесарочка моя?

— Я все же предпочитаю множественное число, — ответствовала цесарочка. — Чем больше женских прав ты в меня вгонишь, тем счастливей сделаешь, и ты, мой Геракл, прекрасно это знаешь. Известно ли тебе, Илья, что Большой Грек более чем оправдывает свое прозвище?

Она встала из-за стола, села ему на колени и, хотя он только что положил в рот тушеную мидию, принялась целовать его взасос. Невероятно было видеть, что сей Геракл по части переедания, для которого прогулка вокруг дома уже являлась непосильным трудом, стал предметом обожания этого эфемерного создания, которое было еще худосочнее своих стихов, раньше слагалось исключительно из железных принципов и сейчас на моих глазах позволяло колоссальным ручищам взять свое новорожденное тельце в могучие объятия. Похоже, эти двое и впрямь были влюблены. Сыграть такое невозможно. Тот, кто хочет притвориться, старается выглядеть поправдоподобней. Актриса, поначалу написавшая для себя реплики стервы и обманщицы в мстительной комедии, поверила в свою роль и забыла, что все это лишь спектакль. Она по-настоящему влюбилась в коллегу-актера, и мнение публики ее уже не волнует. Я прочистил горло и сказал:

— Прошу прощения, что вынужден вас прервать и отвлечь от этого трогательного единения душ, но я хотел бы заявить вслух, что искренне рад за вас. Такое ощущение, будто вы знаете, что роман, который я пишу здесь, в гранд-отеле «Европа», близок к завершению, и пытаетесь всеми средствами ускорить хеппи-энд. Сегодня памятный день и нам есть что отпраздновать. Предлагаю так и поступить. Быть может, удастся уговорить других гостей устроить вечером праздник.

Идея им понравилась. Пусть праздник будет с размахом. Пригласить нужно всех, даже китайцев. Но для Монтебелло это должно стать сюрпризом, потому что праздник устраивается и в его честь. В первую очередь в его честь. Он все рассказывал об ослепительных торжествах, которые гремели здесь в былые времена, когда по всему отелю слышались шелест бальных платьев и позвякивание драгоценностей. Устроить такое нам, к сожалению, не удастся. Но можно попытаться организовать что-нибудь элегантное специально для Монтебелло. И заодно для них тоже.

— На Крите праздник начинается сам собой, как только зазвучит музыка, — сказал Большой Грек.

Это навело меня на мысль. Я рассказал им о той китаянке, юной скрипачке, которую застал за гаммами. В ее репертуаре, конечно, не совсем та музыка, которую имел в виду Большой Грек, но Монтебелло она пришлась бы по вкусу. Классический концерт в фойе, как в лучшие времена гранд-отеля «Европа», — лучше не придумаешь, поразмыслив, согласились все мы.

Утаить предстоящее событие от Монтебелло, конечно, не удалось, потому что готовить фойе и расставлять стулья пришлось им с Абдулом, но что именно планируется, он не знал. Новый управляющий оповестил китайских гостей. Господин Ванг лично пригласил солистку и сделал это так учтиво, что отказаться она не могла. После ужина прозвенел звонок, который обычно в последний раз звучал перед ужином, и в фойе стал стекаться народ. Мажордома, который, дай ему волю, приткнулся бы в темном уголке где-нибудь сзади, мы, несмотря на его сопротивление, усадили в первом ряду.

Публике явилась двенадцатилетняя китаянка со скрипкой. На ней было красное концертное платье с рюшами. В фойе удивленно зашептались, но шепот смолк, как только она взяла первую ноту.

Прежде чем описать ее игру, я хотел бы по веским для меня причинам сделать небольшое отступление и изложить свои взгляды на классическую музыку. Если у европейской души и есть символ, то это современная практика исполнения классической музыки, главная цель которой — наиболее точное воспроизведение шедевров прошлого. При этом речь идет о крайне непродолжительном отрезке прошлого — от Моцарта до Брамса, с периодическими обращениями к Баху как предтече и к последователям романтиков — горстке композиторов начала двадцатого века, таким как Малер и Рахманинов, старомодным уже при жизни и пользовавшимся реакционным музыкальным языком. То, что мы называем классической музыкой, — это культура, просуществовавшая всего полтора века, с 1750 по 1900 год, в эпоху (что неслучайно) эмансипации мещанства, индустриальной революции и европейской экспансии, и процветавшая в регионе размером с вышитый носовой платок — между Зальцбургом и Веной. Я утрирую, но не слишком.

В ушах нынешней дряхлой концертной публики новаторская музыка начала двадцатого века — Новой венской школы, Стравинского, то есть уже столетней давности, — по-прежнему звучит достаточно современно. И после них, вплоть до сегодняшнего дня, были композиторы, посвятившие жизнь и талант тому, чтобы выразить в музыке сложные, сумбурные эмоции своего времени, но любой программный директор знает: включение в репертуар их музыки равнозначно коммерческому самоубийству. Слушатели ею не интересуются, не хотят ничего о ней знать и не покупают билеты. Во времена Моцарта, Бетховена, Шуберта и Листа, когда классическая музыка еще жила и здравствовала, люди шли в концертный зал, чтобы услышать что-то новое. Но нынешняя концертная публика новым гнушается и облегченно вздыхает, лишь уловив знакомые звуки драгоценных заезженных шедевров.

Ни в одном другом виде искусства не наблюдается такого тотального поклонения прошлому и отрицания современности. Классическая музыка — не живая культура, а жалкий реликт, мумия, которую вопреки всему держат на капельнице, потому что никто не смеет констатировать, что она умерла больше века назад. Неуклонно стареющая публика упивается субсидируемым празднеством ностальгии по мимолетному, но славному прошлому, когда Европа покоряла мир, а мещане со своими кружевными скатертями и тортами «Захер» выползали из тени дворянства. Более точной метафоры для нынешнего состояния Европы и не придумаешь.

Но как раз поэтому ничего лучше и уместнее, чем классический концерт в фойе гранд-отеля «Европа», тем вечером с нами произойти не могло. Звуки, доносящиеся до нас из лучших и более элегантных времен, когда здесь было не протолкнуться от принцев, послов и промышленников, когда шуршали бальные платья и позвякивали драгоценности, — эти звуки утопили зал в меланхолии и тоске по прошлому, которые воплощал отель. Скрипичные струны дрожали, тоскуя по мечте о том прошлом, а позолота на настенных панелях отслаивалась от умиления. А если концерт давался в честь Монтебелло — и так оно и было, — все это оказывалось еще более уместным, потому что решение оставить его на посту мажордома означало победу романтики и ностальгии над практическим стремлением в будущее прозаичного и лишенного изысканности настоящего, и именно так музыка и звучала. Монтебелло неподвижно сидел в первом ряду. Его лица я не видел, но, думаю, он едва сдерживал слезы.

Девочка играла каприсы Паганини для скрипки соло, опус 1, 1820 года. Выбор композитора был как нельзя более подходящим. На пике своей славы, остановившись в гранд-отеле «Европа» по дороге к восторгам и аплодисментам монарших дворов старого континента, на том самом месте, где сейчас стояла юная скрипачка, Паганини дал концерт в благодарность за великолепный steak aux girolles, которым его здесь угощали, — так рассказывал мне Монтебелло в день моего прибытия. Интересно, знала ли об этом скрипачка или же удачный выбор репертуара оказался счастливой случайностью? Было бы еще лучше, если бы над камином по-прежнему висел портрет гения.

Она начала с последнего, самого известного, каприса номер 24 ля минор, тема с вариациями. Всем знакомую тему она исполняла легко, но уверенно, иронически-танцевально, словно подмигивала нам, потому что мы узнали мотив. В первой вариации она пощекотала нас двойными форшлагами перед триолями, исполненными с игривой легкостью, после чего слегка замедлила темп, чтобы придать малым интервалам второй вариации, которую играла строго легато, неожиданную рокочущую серьезность и угрозу и в торжественных двойных форшлагах третьей вариации довести их до меланхоличной кульминации очень сильным, даже рискованным рубато. Прежде чем перейти к четвертой вариации, она сделала паузу и почти извиняющимся шепотом — пианиссимо — запустила под потолок зала высокие шестнадцатые, а затем плавно перешла к пятой вариации, где восьмые сфорцато в низком регистре зазвучали как второй голос другого, более крупного, инструмента. Форте в начале шестой вариации ожгло нас, словно кнутом, и благодаря двойным форшлагам казалось, будто вступил целый оркестр, а потом, в седьмой вариации, умолк и, подобно неуклюжей куколке, родившей бабочку, уступил место тихо жужжащим триолям.

Затем она глубоко вздохнула и начала восьмую вариацию. Ее невероятные трезвучия были подобны голосу судьи, выносящего приговор и не терпящего возражений. Пиццикато левой рукой в девятой вариации едва не заставило нас рассмеяться — таким неожиданно озорным, словно внезапная щекотка, оно казалось, — после чего эфемерная лиричная певучесть десятой вариации, снова исполненной сильным рубато, прозвучала как обещание милосердия из ангельских сфер. В одиннадцатой вариации с ее быстрыми двойными форшлагами и головокружительными пассажами, переходящими в ураганный финал, девочка угостила нас необузданной демонстрацией своей виртуозности, и мы поняли, что до этого она еще сдерживалась. Это было волшебное, ошеломительное выступление, вознагражденное заслуженными аплодисментами, и я запретил себе думать о том, насколько показательно для упадка европейской культуры то, что нам даже не требуется меланхоличного европейского артиста, дабы выразить нашу европейскую ностальгию по европейскому прошлому, — двенадцатилетняя китаянка может сделать это ничуть не хуже или даже лучше.

Скрипачка трогательно поклонилась, вдруг превратившись из виртуоза высшего класса в двенадцатилетнего ребенка, и продолжила концерт первым каприсом в ми мажоре, известным как «Арпеджио». Где-то на середине в фойе послышался тихий звон драгоценностей. Я было подумал, что своим волшебным исполнением девочка оживила в нашем воображении ушедшую эпоху Паганини, но то были настоящие драгоценности, а потом до нас донесся и шелест настоящего платья.

По ступенькам мраморной лестницы спускалась дама очень преклонного возраста. Одета она была полностью в белое, словно невеста. Кожа ее лица и рук тоже белела, словно пергамент древних фолиантов, на страницах которых можно найти то, что предано забвению. Серебристые седые волосы сзади были заплетены в косу. Вся ее фигура была тонкой и хрупкой, почти прозрачной, будто в живых оставалась лишь малая часть старой дамы, но в ее осанке и нетвердой походке сквозило неуловимое достоинство, помнящее о блестящем прошлом. Только ее глаза — ярко-синие и сияющие, как у девочки, — светились жизнью.

Я понял, кто она. Вообще-то, я уже оставил надежду когда-нибудь с ней познакомиться. Паганини выманил ее из таинственного первого номера. Я вздрогнул. Не потому, что боялся ее, нет, — она каким-то необъяснимым образом внушала благоговение. Скрипачка остановилась. Старая дама жестом призвала ее продолжать. Девочка заиграла каприс заново. Монтебелло вскочил, чтобы сопроводить старую даму к стулу в первом ряду, рядом с собой. Она села и сжала его морщинистую руку в своей узкой белой, как молоко, пергаментной ладони.

Китаянка исполнила почти половину всех каприсов Паганини блестяще, один виртуознее другого. Наконец концерт закончился, и старая дама поднялась, чтобы поблагодарить ее. Когда она, в белом, встала рядом с девочкой, в красном, оказалось, что они почти одного роста. Старая дама материнским, не нуждающимся в словах жестом положила свою белую руку на черноволосую головку. Потом она медленно приблизилась к камину и, остановившись, впилась напряженным взглядом в черно-белую фотографию Парижа в рамке.

— Наверное, у нее много дорогих сердцу воспоминаний об этом городе, — прошептал мне по-английски сидевший рядом китаец.

— Она видит прошлое, — прошептал я в ответ. — Она смотрит на то, что висело здесь раньше.

Старая дама обернулась и поманила Монтебелло. По ее щекам текли слезы. Он взял ее под локоть и повел обратно наверх. На следующее утро нам сообщили, что она умерла.

А потом Клио предложили работу в Абу-Даби. Я думал, это шутка. Она поначалу — тоже, но если у меня с теми краями ассоциировалась только пустыня, в которой искусствоведу жизни нет, то Клио хотя бы знала, что в этой пустыне, как ни странно, строится один весьма престижный оазис, откуда и исходило предложение.

В Абу-Даби открывался филиал Лувра. Столица ОАЭ и правительство Франции заключили соглашение, по которому одна сторона делилась с другой авторитетом старого громкого европейского имени в обмен на кучу нефтяных долларов. Шейхи не только потратили около шестисот миллионов евро на строительство музея, но должны были заплатить еще пятьсот двадцать пять миллионов за бренд. По замыслу, у них имелось тридцать лет на то, чтобы выйти на рынок искусства и постепенно сформировать собственную коллекцию. А пока в музее будут выставляться работы из собрания Лувра. Соглашение о передаче картин во временное пользование стоило шейхам еще семьсот сорок семь миллионов. Сумма на первый взгляд гигантская, а уж для парижских кураторов — все равно что манна небесная, просыпавшаяся посреди пустыни на их пресыщенные головы, но по сравнению с состоянием, которое арабам предстояло потратить на приобретение собственной коллекции, — сущие гроши. Недавно они совершили первую покупку, знала Клио, — «Спасителя мира», приписываемого (по ее мнению, ошибочно) Леонардо да Винчи, и за одну эту картину размером шестьдесят пять на сорок пять сантиметров выложили четыреста пятьдесят миллионов долларов.

То были цифры. Они говорили сами за себя. Эмиры взялись за дело всерьез, и музей должен был открыться в обозримом будущем. Оставалось загадкой, почему они решили написать дотторессе Клио Кьявари Каттанео из венецианской Галереи дель Сейченто, ранее служившей секретаршей продажного аукциониста в сказочном генуэзском замке, и пригласить ее за их счет в столицу ОАЭ, чтобы обсудить условия плодотворного сотрудничества. Если мы хотели избежать разочарования, разумней было исходить из того, что это розыгрыш.

Клио порасспрашивала коллег, и оказалось, что она не единственная. Некоторые другие искусствоведы тоже получили подобное приглашение. Как раз сейчас будущий музей вербовал научных сотрудников, отдавая предпочтение молодым европейским ученым, специализирующимся на старом искусстве. Узнав об этом, Клио решила рискнуть и ответила на письмо, попросив объяснить, почему обратились именно к ней, хотя понимала, что в ответ вполне может прийти здоровенный смайлик с высунутым языком: попалась!

Но она получила вежливое, подробное, серьезное письмо, в котором объяснялось, что музею требуется эксперт в области итальянской живописи шестнадцатого — семнадцатого веков, особенно специализирующийся на Караваджо, и что ее публикации об этом художнике произвели впечатление. Клио подозревала, что имеются в виду ее статьи в журналах, которые она по большей части собиралась опровергнуть в своей монографии, если когда-нибудь найдет время на то, чтобы ее закончить, но об этом в музее, конечно, знать не могли. Вдобавок Клио сочли ценным кандидатом благодаря ее многолетнему опыту работы в одном из главных аукционных домов Италии. Клио рассмеялась: об этом стоит рассказать Камби, ее бывшему начальнику. Кто бы мог подумать, что тонкости мошеннической торговли паутиной и затхлым скарбом могли рассчитывать на особый интерес в государствах Персидского залива. Но решающим фактором, закрепившим ее превосходство над другими кандидатами с похожим резюме, оказалось то, что Клио недавно организовала важный конгресс о будущем музейного мира.

Клио была поражена: «Откуда они все это знают?» Небольшое расследование показало, что ответ на этот вопрос выглядит намного проще, чем безумные сценарии шпионажа и контршпионажа, которые мы немедленно нафантазировали себе в мельчайших подробностях. За кадровыми рекомендациями арабы обратились к французским партнерам. И главным советником оказался хранитель французского культурного наследия Жан Клер. Круг замкнулся. Так, может быть, это все-таки был не розыгрыш?

Сей осторожный вывод поставил нас перед серьезной проблемой. Ведь если предложение нешуточное, над ним нужно задуматься не на шутку. Аргументов «за» было множество. Клио всегда мечтала работать в крупном музее. То, что коллекция еще не сформирована, делало предложение еще более заманчивым. Проводить наступательную и экспансивную политику закупок, имея в распоряжении достаточные средства, вместо того чтобы милостью божией выхлопотать должность в учреждении, расцвет которого далеко позади и которое теперь, в условиях постоянно уменьшающихся субсидий, ведет арьергардные бои за поддержание в приличном состоянии того, что было собрано в лучшие времена, — это по европейским меркам небывалая роскошь. Клио могла стоять у колыбели коллекции, а не у ее смертного одра. Это все равно что служить во Флоренции в эпоху Медичи, вместо того чтобы работать где угодно в Европе сегодня или завтра. О вознаграждении в письме не упоминалось, но, скорее всего, оно превосходило все ожидания. Вдобавок Клио не пришлось бы от многого отказываться. Ее работа в Галерее была приемлемой лишь при отсутствии лучших вариантов. Продление контракта на следующий академический год еще не подтвердили. Через полгода она вполне могла остаться без места.

То были веские преимущества. Объективных недостатков, собственно, и не имелось, если не считать того, что все это казалось очень плохой затеей.

— В крайнем случае поработаешь недолго, — сказал я. — Такой опыт неплохо смотрится в резюме. Найти потом что-нибудь другое будет намного легче.

— Меня, вообще-то, еще не взяли.

— Нет, конечно. Но скажем так: тебя очень настойчиво зовут на собеседование.

— Не знаю, Илья.

— Поговорить-то с ними можно.

— Кажется, я боюсь.

— Поедем вместе, — предложил я. — В Абу-Даби я еще не бывал. Отнесемся к этому как к шутке.

Клио написала, что приедет, и мы забронировали билеты. Как ей и обещали, музей немедленно компенсировал их стоимость. Это была не шутка.

Я записываю все так, как оно происходило, не заостряя внимания на внутреннем сопротивлении и неловкости, которые чувствую сейчас, когда пишу. Если говорить честно (а я здесь честен), то надо признать: беспокойство снедало меня и тогда. Анализируя мою тогдашнюю тревогу в профессиональных терминах, можно сказать так: я не люблю внезапные повороты сюжета. Лувр Абу-Даби и наша поездка туда стали для нас полной неожиданностью. До начала этой главы я и не слыхал о существовании этой арабской «стройки века». Я бы с радостью предвосхитил такой оборот событий в предыдущих главах, как следует подготовил и обосновал его. Моя уверенность в сюжете от этого только возросла бы.

Глядя на произошедшее сейчас, когда мне известен конец этой истории, я понимаю, что проблема заключалась как раз в этом: в моей нелюбви к внезапным сюжетным поворотам. Чтобы оценить резкие, неоправданные пируэты повествования, мне недостает гибкости. Это свойство характера, и оправдываться я не пытаюсь. Назовите меня традиционалистом, назовите меня каталептиком, в крайнем случае — суровым и несгибаемым педантом, но факт есть факт: я предпочитаю выстраивать цельную сюжетную линию. Клио была права, упрекнув меня в композиционной ригидности. Однако то, что она снова и снова обвиняла меня в привязанности к прошлому, несправедливо. Я не знаю, как быть с будущим, логичным образом не вытекающим из прошлого. А может, обвинение все же заслуженно и прошлое мне в целом ближе будущего. Я ведь европеец. И теперь могу это признать. Сейчас уже все равно.

Сопротивление, которое ощущаю, описывая этот эпизод, объясняется тем, что, пользуясь возможностью взглянуть на завершенную историю сейчас (сомнительное преимущество), я понимаю: ни о каком внезапном повороте сюжета нет и речи. Зерно всех несчастий было посеяно раньше. Даже на поверхностном уровне логистики этот сюжетный зигзаг был обоснован, подготовлен и предсказуем. И трагедия в том, что дал толчок событиям именно я. Я настоял на переезде в Венецию, я той сказочной ночью на необитаемом острове Пальмария выдвинул идею организовать конгресс и теперь снова убеждал Клио в том, что съездить на собеседование в Абу-Даби не повредит. Так что и в этом отношении я мог назвать себя воспроизводящим прошлое европейцем. Как типичный протагонист традиционной греческой трагедии, я сам был во всем виноват. Я использую термин «протагонист», чтобы избежать слова «герой».

В те времена, когда люди еще путешествовали по земле и по воде и когда путешествия еще были настоящими, итальянские трансатлантические пассажирские суда являли собой плавучие выставки предметов национальной гордости. Каждый огромный океанский пароход был ковчегом, на борт которого перед отплытием из Генуи, Неаполя или Венеции загружали образцы самых изысканных изделий мебельщиков, стеклодувов, ювелиров, резчиков по дереву, керамистов, драпировщиков, виноделов и поваров из всех регионов Италии, дабы в течение более чем двухнедельного плавания изумлять пассажиров первого и второго классов непрерывным рекламным роликом бренда «сделано в Италии». Когда стали возможны и доступны авиаперелеты, итальянская национальная авиакомпания «Алиталия» пыталась поддерживать эту традицию демонстрации качества, поручив «Армани» разработать униформу стюардов и стюардесс, подавая вкусную еду и подвозя пилотов до аэропорта на «мазерати» с шофером. Это кончилось банкротством «Алиталии» и ее поглощением «Этиад Эйрвейз», благодаря чему мы с Клио смогли удачно добраться до Абу-Даби прямым рейсом из Рима.

Если итальянские перевозчики всегда погружали пассажиров в богатые традиции славного прошлого, «Этиад Эйрвейз» перенесли нас прямиком в будущее, материализовавшееся в форме Международного аэропорта Абу-Даби, и будущее это блистало истерической чистотой и беспощадно охранялось. В этой тотальной архитектурной концепции из изогнутых и волнистых линий мир сводился к гигантскому торговому центру, из которого было изгнано все, что отвлекало посетителей от потребительских обязанностей. Воздух был сух и прохладен, твердой валютой здесь считался вдыхаемый кислород. Будущее оказалось объективно и четко размеченным. Все сценарии протестированы до тех пор, пока желательное поведение не стало единственно возможным.

Что поразило меня больше всего, так это полное отсутствие даже легчайшего дуновения Востока. И когда мы въехали в город, единственным намеком на то, что мы находимся не на Западе, было то, насколько безупречно по-западному все выглядело. В клаустрофобной чаще небоскребов витал дух соперничества. Этот город стремился быть лучшим Нью-Йорком в мире, и благодаря неограниченному бюджету все здесь было блестящим, больше, выше и новей, чем во всех других городах, желавших походить на Нью-Йорк, включая сам Нью-Йорк. Этот архитектурный мачизм и градостроительный бомбаст производили ошеломляющее впечатление, а значит, цель была достигнута.

Мы остановились в отеле «Сазерн Сан» на улице Аль-Мина в районе Аль-Захийя, недалеко от моря. Отель тоже оказался огромным и внушительным: небоскреб с бассейном на крыше, несколько ресторанов, скоростные лифты, номер люкс размером с танцзал. Это был роскошный западный отель, который изо всех сил старался даже в мельчайших деталях уподобиться роскошному западному отелю — от безупречного приема на регистрационной стойке до широченного плазменного телевизора в номере и шоколадных конфет с приветствием от дирекции на белоснежных взбитых подушках в изголовье кровати королевских размеров. Щедро наполненный мини-бар довольно гудел, радуясь тому, как идеально он вписан в стенной шкаф. На белом пластмассовом секретере со встроенной светодиодной подсветкой лежала призывно открытая папка из телячьей кожи с цветными брошюрами о достопримечательностях Абу-Даби.

В папку мы пока заглядывать не стали, а решили заняться тем, чем всегда занимались на новом месте, — отправиться изучать окрестности. Спустились в фойе на скоростном лифте и через вращающуюся дверь вышли на улицу прогуляться.

Впервые после аэропорта, такси и мраморных холлов отеля мы покинули кондиционированный мир и ступили в реальность. Я ждал, что будет жарко. Даже приготовил метафоры, описывающие встречу с жарой, — от удара в лицо до стены, на которую натыкаешься. Но все оказалось намного хуже. Как будто мы без скафандров приземлились на чужой планете, в атмосфере которой людям нечем дышать. Возможно, надо было просто привыкнуть. Мы двинулись дальше. Но привыкнуть не удавалось. К тому же гулять было особо негде. На улице ни души. Даже тротуара и того не наблюдалось. Дорога от небоскреба к небоскребу полностью принадлежала здоровенным дорогущим автомобилям с кондиционированными салонами, пожиравшим грошовый бензин. О пешеходах тут не заботились. Их наличие не предусматривалось. По той же причине не было здесь и магазинов с уродливыми витринами. За пределами герметичных зданий не существовало никакого общественного пространства, только шоссе.

Наше присутствие было совершенно неуместным. Продержались мы недолго. Дойдя до угла и окончательно обессилев, повернули обратно. Может быть, все-таки стоило сперва заглянуть в папку. И в мини-бар.

Туристический путеводитель по Абу-Даби читался как Книга рекордов Гиннесса. К примеру, город мог похвастать самой большой соколиной больницей в мире. Визит туда стоил тридцать пять евро — по сути, бесценок, если учесть, что в стоимость билета входило посещение салона соколиного маникюра. Мне подумалось, что вернее сказать «соколиного педикюра», но бросаться на амбразуру за такую сумму я бы не стал.

Далее, в Абу-Даби имелись самые быстрые в мире американские горки со скоростью разгона до 240 километров за 4,9 секунды — «Формула Росса». Для пассажиров предусматривались обязательные защитные очки. «Формула Росса» находилась на острове Яс, в тематическом парке развлечений «Мир “Феррари”», крупнейшем парке аттракционов в мире. Здесь, под ярко-красной крышей на площади в восемьдесят пять тысяч квадратных метров, обслуживаемой системой кондиционирования, располагались различные аттракционы, вдохновленные этой дорогой автомобильной маркой: коллекция старых моделей; супервираж «Кружащиеся шины», где посетители, сидя в гигантских покрышках, врезаются друг в друга; игровая площадка для малышей в виде автомойки и миниатюрная версия Италии, вокруг которой можно пускать радиоуправляемые кораблики. И все это — за какие-то пятьдесят семь евро.

Шикарному «Эмирэйтс Пэлас» — отелю столь роскошному, что он стал достопримечательностью сам по себе, — принадлежало несколько мировых рекордов. Когда-то он считался самой дорогой гостиницей в мире, пока в 2011 году это звание, увы, не перешло к отелю «Марина Бэй Сэндс» в Сингапуре. Купол атриума «Эмирэйтс Пэлас» своими размерами сместил с первой позиции купол римского собора Святого Петра. Я удержал себя от символической трактовки этого факта как окончательной победы глобализированного идеала потребительства над верой в высшие ценности. Если собор Святого Петра украшали работы таких мастеров, как Бернини, то позолоченный купол «Эмирэйтс Пэлас» изнутри подсвечивали более тысячи люстр из кристаллов Сваровски ручной работы — еще один мировой рекорд. Не стоит и упоминать, что все часы в отеле были марки «Ролекс». В 2008 году здесь состоялся аукцион, на котором за рекордную сумму был продан номерной знак автомобиля. Саид Абдул Гаффар Хури не пожалел двенадцати миллионов евро за номера, на которых значилась единственная цифра — 1. В 2010 году здесь стояла самая роскошно украшенная елка, увешанная драгоценностями общей стоимостью девять с половиной миллионов евро.

За порцией духовности мы могли отправиться в гигантскую мечеть шейха Зайда с восемьюдесятью двумя куполами, тысячью с лишним колоннами из белоснежного мрамора, доставленного из Греции и Македонии, люстрами из чистого золота и самым большим в мире ковром ручной работы: площадь — пять тысяч шестьсот двадцать семь квадратных метров, вес — тридцать пять тонн, более двух миллиардов узлов. Двенадцать сотен иранских ткачих трудились над ним два года. Мраморная мозаика внутреннего двора тоже является крупнейшей в мире. Сие святилище кротости и смирения было построено в 2007 году. У него имелось предостаточно времени, чтобы войти в историю.

Нельзя было не посетить и башню «Кэпитал Гейт», здание с самым большим в мире углом наклона — восемнадцать градусов, — воздвигнутое с целью побить рекорд Пизанской башни. Наверху находились самые высокие «висячие пентхаусы» на свете. В торговом центре «Аль-Айн» выставлялась самая толстая в мире книга. Она весила тонну и повествовала о жизни пророка Мухаммеда. Я пообещал себе никогда не подшучивать над весом искусствоведческих монографий Клио.

В описаниях чудес света, которые можно посетить в Абу-Даби, не нашлось ни слова о будущем филиале Лувра, но музей все-таки еще не открылся. Однако, приобретя «Спасителя мира», он уже установил один мировой рекорд — самой дорогой покупки. Я задумался, не стоит ли моей европейской голове сделать критический комментарий к тексту, заострив внимание на значении этого произведения искусства вместо его цены, и не отметить ли, что настоящий Спаситель мира, явись он во плоти в эту сотворенную из бетона и сусального золота мечту о будущем человечества, пришелся бы здесь весьма кстати, но я решил промолчать. Тем более что, если верить Клио, Леонардо да Винчи не имел к картине никакого отношения.

Клио не хотела, чтобы я сопровождал ее на собеседование. Это было ее дело. Ее момент. Наконец-то — ее момент. Она ни разу в жизни не просила никого о помощи и ни разу ни от кого помощи не получала, из чего логически следовал вывод, что помощь не требовалась ей и сейчас. Я настоял на том, чтобы хотя бы подвезти ее до музея на такси. Она согласилась при условии, что из машины я выходить не стану. В классическом костюме от «Кьяры Бони» — черный жакет поверх белой шелковой блузки, юбка-карандаш чуть ниже колена, — в белых открытых туфлях на высоких каблуках от «Рафаэле Зенга» и простых жемчужных серьгах она отправилась навстречу своему будущему, которое ждало ее под куполом с тысячью звездообразными окнами.

Я попросил таксиста отвезти меня в первый попавшийся гигантский торговый центр, чтобы убить время в закрытом помещении с кондиционером. Почти час я бродил там среди бутиков западных брендов и искусственных прудов с фонтанами. Мне не хотелось ничего покупать, а больше делать тут было нечего. Даже поразглядывать экзотические товары я не мог: продавалось здесь ровно то же самое, что и у нас, а по магазинам я не ходил и дома. Азиатские гастарбайтеры разъезжали туда-сюда на поломоечных машинах и без конца натирали и так сверкающие полы. Казалось бы, в какой-то момент пол уже не мог стать чище, чем был, но, сколько бы раз уборщики ни проезжали мимо, они всегда оставляли за собой чистый след в доказательство того, что пол успел-таки запачкаться. То, что я это заметил, свидетельствует о том, как мне было скучно. И все же странно: откуда бралась вся эта пыль? Я оглянулся проверить, не смотрит ли кто, нагнулся и провел пальцем по блестящей плитке. И тут я понял. Песок. Как бы герметично ни был отгорожен от палящего зноя искусственно охлаждаемый торговый центр и как бы ни старался город с помощью парков и фонтанов забыть о том, что находится в пустыне, пустыня своих позиций не сдаст никогда.

Я проверил сообщения. От Клио — ничего. Я вздохнул. Внезапно меня охватило неудержимое желание увидеть что-нибудь старое. Неважно что, пусть только оно будет покрыто патиной хотя бы пары десятилетий. Я знал, что в этом месте на столетия рассчитывать не стоит, но нечто, предшествующее по времени основанию ОПЕК, возможно, ненадолго утолило бы мой исторический голод. Я снова сел в такси и попросил шофера показать мне что-нибудь старое. Он не понял.

— Какой-нибудь памятник, — объяснил я. — Или руины.

Он помотал головой. Наверное, испугался, что ему попался умалишенный.

— Что-нибудь антикварное, — подсказал я.

Это навело его на мысль. Он дал газу и через некоторое время высадил меня у магазина ковров. Магазин был большой. Ко мне подошел один из продавцов и предложил помощь. Я спросил, есть ли у них антикварные ковры. Антикварные ковры у них были. Продавец указал на отдел в глубине магазина. Я мог спокойно все осмотреть и при необходимости позвать его. Необходимости не возникло. Я осторожно гладил пыльных древних персов и берберов. В антикварных коврах я не разбирался и никогда не интересовался ими, но сейчас их пропыленная старость будто разбудила во мне воспоминание о доме моего детства.

Сообщение от Клио. Ее важная опасная встреча закончилась. Все прошло хорошо, позже она расскажет подробнее. Сейчас ей показывают здание, но примерно через полчаса она освободится. Если мне хочется, я могу забрать ее на такси.

— Знаешь, что оказалось самым диким? — спросила Клио. — Они припарковались внутри.

— Кто?

— Члены правления. Шейхи, проще говоря.

— В каком смысле — внутри?

— Внутри. Их джипы, «порше» и «мерседесы» стояли в большом выставочном зале. В двух шагах от кабинета директора — очень удобно, ничего не скажешь. Но ты можешь себе такое представить? А ведь там уже довольно много картин. Из Лувра, на минуточку. Интересно, что сказали бы музейщики в Париже, знай они, что их шедевры украшают гараж? Но ты понимаешь, какая у шейхов ментальность? Они считают музей частной собственностью, — как бы это сказать? — своей игровой площадкой, где они вольны делать что вздумается.

Ее голос зарделся от возбуждения. Такси выехало за пределы города. Мы собирались отпраздновать все — что бы это «все» ни значило — ужином в отеле «Каср Аль-Сараб» в оазисе Лива, расположенном в пустыне, которую местные называют Пустым кварталом. Если верить сайту, всего в полутора часах езды к югу от города нас ждали вечная красота, звездные ночи и душа Аравии. Вскоре зарделся и ландшафт. Дюны подступали к границам города, как армия, собирающаяся отвоевать местность, по стратегическим соображениям до времени отданную врагу. В свете заходящего солнца они полыхали оранжево-красным. На песочные скульптуры причудливым узором ложились тени, словно вырезанные острым ножиком из черного картона. Казалось, тени движутся, и все двигалось вместе с ними. Обещание вечной красоты оказалось не пустым звуком. А ведь мы еще только ехали по шоссе.

— Знаешь, в чем их нерешаемая проблема? — продолжала Клио. — Они все честно рассказали. Проклятие этого музея — песок. Тот великолепный фотогеничный купол с тысячами звездообразных окон создает внутри потрясающее световое шоу. Словно душ из падающих звезд. Конечно, это совершенно неподходящее освещение для картин, но не будем придираться. Что хуже, так это то, что стеклянный купол превращает здание в парник. Поэтому все окна снабжены сенсорами и механизмом автоматического закрытия, запускающимся при попадании прямых солнечных лучей. Весьма футуристично. Вот только механизм этот уже не работает, потому что в подвижные детали забился песок. А музей еще даже не открылся.

Пока Клио подробно рассказывала о других структурных проблемах престижного проекта, таких как испарения фонтанов в центральном атриуме, приводящие к неприемлемо высокой влажности в смежных залах, отсутствие реставрационного отдела и библиотеки, а также холодильной установки на погрузочной площадке, в результате которого деликатные картины маслом, прибыв из Парижа в охлажденных контейнерах, сталкивались с термическим шоком температур выше пятидесяти градусов Цельсия, и о многих других катастрофических недостатках, которые уже стерлись из моей памяти, — пока она обо всем этом рассказывала, мы добрались до места назначения.

— А все дело в том, — сказала Клио, — что они хотели начать с чистого листа, не ознакомившись с традициями, без знания которых в таком проекте не обойтись. Традиция — это коллективный опыт. Неопытные дилетанты ошибаются. Нельзя безнаказанно имитировать вековую культуру, поначалу не прожив ее.

Гостиничный комплекс «Каср Аль-Сараб Дезерт Резорт» оказался оснащенной всеми мыслимыми удобствами фата-морганой, имитировавшей элементы традиционной арабской культуры. Внешняя стена была стилизована под караван-сарай с треугольными зубцами и коническими сторожевыми башнями. За ней нас ждало нечто вроде бедуинского шатра с кондиционером, переходящего в роскошный гарем, который вел к просторной террасе с видом на пустыню под знакомым арабским небосводом. Журчали мавританские фонтаны. В коридоре висели черно-белые фотографии шестидесятых годов, призванные доказать, что родители облаченных в традиционные одежды официантов на самом деле носили такие одежды и жили в таких шатрах, как те, что воссозданы здесь руками дизайнеров. Конечно, если мы хотим представить себе тот древний образ жизни, нам следует закрыть глаза на бассейн с плавучим коктейль-баром, но как же без него? То же относилось и к поддельному открытому камину, в котором горели поддельные дрова. Открытый камин в пустыне — одна из самых абсурдных вещей, какие я только видел в жизни. Но эта штука полыхала себе как ни в чем не бывало. По ночам в пустыне холодает, учили нас в школе. Может быть, в этом было дело.

Нас пригласили на террасу и усадили за традиционный арабский низкий столик, однако, дабы избавить западных гостей от неудобной необходимости сидеть по-турецки на протяжении всего ужина, под столом была вырыта яма, в которую можно было опустить ноги, так что сидели мы все равно что за обычным столом, только ниже, на краю ямы. В пустыне угощали рыбой, кольцами кальмара величиной с традиционные арабские сережки и морскими гребешками, поданными в логотипе «Шелл». Звезды мерцали так ярко и утрированно, что это было на грани китча.

— Знаешь, чего я не понимаю? — спросил я у Клио. — Почему эта страна так старается прикинуться туристическим магнитом, которым не является, и строит все эти приманки? Им ведь не нужен туризм, чтобы поднять ВНП. Возьмем хоть твой Лувр. Каких посетителей они надеются привлечь этими миллиардными вложениями? И ради чего?

— Я тоже поинтересовалась, какая у них стратегия коммуникации и маркетинга, на какое количество посетителей они рассчитывают. Никаких стратегий у них нет. Они даже не увиливали от ответа, а прямо заявили, что посетители их не интересуют.

Я нашел это в равной степени шокирующим и непостижимым.

— Мне стало совершенно ясно, — продолжала Клио, — что шейхи построили музей исключительно для себя. И сделали они это не из страстной любви к старому европейскому искусству. На него им тоже, по сути, плевать. В старых шедеврах их интересует только то, что они дорого стоят, как драгоценности и «феррари», и то, что в Европе их много, а у них — нет. Ты видел черно-белые фотографии здесь, в коридоре. Еще несколько десятилетий назад эту страну населяла кучка неграмотных погонщиков верблюдов. А теперь, когда деньги бьют фонтаном посреди пустыни, они борются с комплексом неполноценности, покупая себе статус, которого никогда не имели. Прямо как завистливые мальчишки. Они хотят все, что есть на Западе. «Формулу 1» и шикарные отели они уже купили, а потом обнаружили, что у нас в Европе есть нечто со странным названием «культура». Так что теперь они покупают ее. Если Париж славен Лувром, они покупают Лувр. И ведь они не собираются потом что-то с ним делать. Им просто хочется им обладать, чтобы говорить, что он у них есть. Они откроют его публике, но лишь для проформы, потому что иначе музеем его не назовешь.

Тем временем в пустыне неприятно потянуло холодом. Нам выдали одеяла из верблюжьей шерсти. Заиграла запись воющих койотов.

— Что ж, — сказал я, — во всяком случае, это было интересное приключение. Ведь мы не хотели бы упустить этот опыт — вечная красота арабской души под россыпью звезд. Честно говоря, я рад, что нам не придется переезжать в Абу-Даби. Я не смог бы здесь жить.

— Илья, я приняла предложение.

Поначалу мне показалось, будто она сказала, что приняла предложение. Однако мозгу, которому полагалось переварить эту информацию и подготовить адекватный ответ, не удавалось увязать якобы услышанное с контекстом: пустотой мертвой земли вокруг нас, песком, улицами без тротуаров, «ролексами» в отеле, где с аукциона продают номерные знаки, миллиардом узлов в самом большом в мире ковре, поломоечными машинами в торговом центре, отчаянием, бездушием, вакуумом, небосклоном, утыканным рекордным количеством звезд из кристаллов Сваровски, бесперспективностью вида из окон самых высоких висячих пентхаусов в мире, фальшивым камином в пустыне, крахом, отчаянием, пустотой и со всем, что мы сказали, я и она, всем, что сказала она, и всем, что сказал я, и со всем, чем мы были.

— Я знаю, ты слишком озабочен собственной персоной, чтобы поздравить меня, — сказала она, — ну да ладно. Ничего не поделаешь. Они предложили мне должность научного ассистента. Жаль, что не хранителя, но, честно говоря, на это я и не надеялась. Во всяком случае, научный ассистент как в финансовом, так и в содержательном смысле — приличная зрелая должность. В Европе мне такую ни за что не получить.

— Ты правда приняла их предложение? — спросил я.

— Ты же меня слышал. Могу приступать хоть завтра.

Чтобы перенестись из знакомого мне мира на американские горки последствий существования абсурдной параллельной вселенной, где нет ничего невозможного, включая невообразимую мысль о том, что Клио согласилась на работу в Абу-Даби, мне нужно было разогнаться быстрее, чем «Формуле Росса». Там, где возможен соколиный маникюр — или педикюр, — возможно и это. Судя по всему. На самом деле нельзя сказать, что мне не было послано совсем никаких знаков. И все же новость застала меня врасплох, как ночной холод пустыни.

— А тебе не пришло в голову обсудить это со мной, хотя бы в двух словах? — спросил я. — У такого решения довольно серьезные последствия. Ты же не можешь заранее исключить возможность того, что у меня на сей счет тоже будет свое мнение. Иначе зачем я приехал с тобой в это царство дурновкусия?

— Чтобы узнать твое мнение, мне не нужно ничего с тобой обсуждать. Ты бы попытался убедить меня этого не делать, пустив в ход всю свою помпезную риторику.

— Я бы высказал примерно те же возражения, которые ты только что перечислила. Если ты считаешь вывод, который я из них делаю, предсказуемым, то я удивляюсь как раз тому, что ты сама не пришла к тому же выводу. Кроме того, это часть процесса, который называется «обсуждением»: быть готовым выслушать мнения, которые, как ты знаешь или подозреваешь заранее, могут не совпадать с твоими.

— И все-таки ты смотришь на вещи исключительно со своей колокольни, — сказала она. — Тебе и в голову не приходит, что мне, может быть, тоже для разнообразия хочется иметь будущее.

— Ты сейчас думаешь как арабы. Или американцы, или азиаты. Ведь твоя профессия как раз и заключается в том, чтобы ценить прошлое, а не пялиться до слепоты на ложные обещания будущего.

— Это не смешно, Илья.

— А я и не шучу. Ты дышишь прошлым, живешь им, грезишь о нем, и потому ты как никто должна понимать: то будущее, которое сулят здесь, — это вранье, пустышка. Это не Флоренция эпохи Медичи. Мы не стоим у колыбели нового Ренессанса. Будущее, которым тебя здесь охмуряют, как фата-морганой из сусального золота и кристаллов Сваровски, — это окончательная победа агрессивного и равнодушного материализма, в котором и культура, и искусство, и все, во что ты всю жизнь верила, не имеют никакой другой ценности, кроме той, что значится на ценнике, и не возвышают ничего, кроме членов и эго избалованных мажоров с полностью оправданным комплексом неполноценности. Способствуя извращенной распродаже европейского искусства, ты становишься соучастницей его уничтожения в буквальном смысле, потому что хрупкие грезы твоих любимых художников не способны противостоять пустыне, и еще раз в буквальном смысле потому, что оторванные от своего прошлого и сведенные к рыночной стоимости, они теряют всякий смысл. Это противоречит всему, чем ты являешься, и всему, чему ты меня научила. Ты будешь участвовать в глобализации пустоты.

— Вот видишь! — воскликнула Клио. — Именно такой реакции я от тебя и ожидала.

— Дело не в этом, — ответил я. — Дело в том, что я прав, и ты это знаешь.

— Дело в том… — начала она и вздохнула. — Дело в том, милый Илья, что я всю свою жизнь не могу быть собой. Знаю, отождествлять себя с профессией — признак узости мировоззрения, но для меня моя работа — больше, чем работа, и ты это знаешь. Однако в Италии мое призвание и моя мечта исследовать то единственное, что имеет для меня ценность и смысл, беспрестанно натыкаются на непреодолимые препятствия. Я отдала лучшие годы жизни учебе и самосовершенствованию, и единственное, что это принесло мне, — постыдную работенку у продажного аукциониста и должность временной училки в Венеции. В Европе на большее надеяться не приходится. Я понимаю, что тебе, успешному писателю с якобы развитой эмпатией, трудно представить, насколько это разрушительно для самооценки, когда человек в реализации своей мечты зависит от других и не получает ни единого шанса. Здесь мне дают шанс. Я смогу по большей части самостоятельно распоряжаться временем, буду располагать неограниченными средствами, чтобы собрать библиотеку по собственному вкусу и потребностям, буду участвовать в создании реставрационного отдела и даже смогу нанять ассистентов. Все, что ты говоришь об этом месте, — правда, и все аргументы, которые приводишь против моего решения, обоснованны, но ты забываешь о самом главном, а именно: о том, что эта мечта в пустыне эмиров возвращает мне мои мечты и дает возможность наконец-то стать тем, кем я всегда хотела быть. И в заключение добавлю еще одно: я разочарована тем, что ты в своих аргументах и рассуждениях полностью игнорируешь самые заветные желания женщины, которую ты, по твоему утверждению, любишь.

Мы вынуждены были прерваться, потому что пришло время танца живота. Хотя мне трудно представить себе момент, когда танец живота был бы приятным увеселением, совершенно точно, что еще ни разу в истории человечества не нашлось момента, менее благоприятного для этой утехи.

Из колонок загремела арабская музыка. Щедрым жестом громкость аудиосистемы была поднята до максимума. Одно из преимуществ пустыни в том, что можно не бояться помешать соседям. Позвякивая украшениями, танцовщица заскользила между столиками.

Как я понимаю, несмотря на свои ограниченные познания в этой области искусства, танец живота по понятным причинам исполняется женщиной, у которой есть живот и которая искусно покачивает жировыми складками в такт музыке. Но и эту исконную традицию адаптировали ко вкусу западной публики: как только танцовщица сбросила семь своих покровов — а сделала она это без промедления, — стало совершенно очевидно, что перед нами вовсе не чувственная рубенсовская виртуозка жировых складок, а подтянутая украинская фотомодель, которая по выходным, скорее всего, подрабатывает, размахивая флажком на гоночной трассе. Да и животом она ничего особенного делать не умела, как, собственно, и другими частями тела. Что не удерживало ее от того, чтобы демонстрировать их во всей красе.

Возможно, некоторые мужчины и грезят о том, чтобы во время трудного разговора с женой в комнату вдруг ворвалась фотомодель и устроила стриптиз прямо у них под носом, но мне было странно и даже неприятно, что, когда у меня в голове бушует песчаная буря, я вынужден изо всех сил стараться не пялиться на полуобнаженную фантазию из тех, к которым мне придется вернуться, если эта история кончится плохо, что казалось все более вероятным. Потому что переехать сюда я не мог. Если это будущее, жизни в нем для меня нет. Если Клио выберет будущее, наша любовь этого выбора не выдержит. Я должен был ее переубедить. Я должен был любой ценой заставить ее передумать.

— Я не могу с тобой переехать, — сказал я, когда танцовщица под аплодисменты подняла с песка семь своих покровов и музыка вновь сменилась успокоительно-привычным завыванием койотов.

— Я знаю, — тихо ответила она.

— Я не думаю, что смогу жить вне Европы. Пожалуй, думаю, что уверен в этом. В Европе, где люди твердо уверены лишь в одном — что верить нужно в мысль, где на протяжении долгой, утомительной истории испробовано столько окончательных решений, что люди полюбили проблемы, где за неимением убедительного оправдания решительности ценится стиль, где изобретены как снобизм, так и ирония, где шрамы красивы, потому что учат осторожности, где во имя идеалов пролито столько крови, что к идеалам стали предъявлять требования, где, с тех пор как две с половиной тысячи лет назад на берегах Эгейского моря начались первые споры, до сих пор не договорились об определениях и предпосылках осмысленной дискуссии о красоте, добре и правде, где сомнение — религия, где в кафе больше философов, чем официантов, а поэтов больше, чем читателей, где тонкая сеть кракелюра покрывает всякий ландшафт, городской пейзаж и лицо всякой женщины, где прошлое осязаемо, как камень, а улицы читаются, как палимпсест, где имена — всегда отголоски других имен, где все былые империи сменяли друг друга, как времена года, где все уже много раз бывало лучше и прекрасней, чем сейчас, и где можно было бы заслуженно отдохнуть от усилий, потраченных на то, чтобы подробнейшим образом вписать в анналы многотысячелетнюю историю, — там я могу дышать и любить.

Если я обязан быть патриотом, то хочу быть патриотом парадоксальным, патриотом полуразрушенной мозаики по-детски размежеванных маленьких государств между Атлантическим океаном и Уралом, в которых патриотизм уже вырыл столько могил, что больше не является добродетелью. Я хочу быть патриотом Европейского союза, который каждый день борется с устаревшими национальными интересами своих членов и отважно продолжает эту борьбу. Никто не любит Европейский союз, а вот я люблю. Я люблю поэтичную медлительность и доблестное упорство, с которыми создается это чудо хитросплетений и компромиссов. Миланский собор тоже строили четыреста лет. И хотя в погоне за экономическим ростом, прогрессом и будущим Европа прикована к прошлому, как спринтер, зацепившийся за стартовую колодку, и ее со всех сторон опережает остальной мир, я считаю, что она права, отказываясь отпускать прошлое, ибо корни важнее целей. Пусть все остальные страны будут леммингами, тогда мы будем кривой сосной. И в тени этой сосны, под которой на протяжении веков сидело столько поэтов, — там я могу писать. Здесь, в пустыне, мои чернила высохнут. Чтобы дышать, думать и писать, мне нужно и дальше находиться в диалоге с традицией. Европа нужна мне, чтобы жить.

— Я была уверена, что рано или поздно услышу эту речь, — сказала Клио.

— Но ведь ты, когда в одиночку принимала решение, знала, что я не смогу поехать с тобой, чтобы провести остаток своих дней как безбилетный пассажир будущего.

— Знала.

— Выходит, ты сознательно предпочла мне карьеру.

— Так же как ты сознательно предпочитаешь мне свои заржавелые привычки, свое прошлое, свою маску европейского писателя, свою тему и вдохновение.

— А как же наша игра? Здесь в нее играть не получится. В Абу-Даби нет церквей, подвалов и замков, где можно искать последнюю картину Караваджо.

На глазах у меня выступили слезы. По заказу плакать я не умею, так что, видимо, слезы были настоящие.

— Ты эгоист.

Я посмотрел на нее влажными глазами.

— Ты пытаешься давить на мои чувства, потому что хочешь, чтобы я изменила неугодное тебе решение, и при этом не хочешь задаться вопросом, что угодно мне. Вот почему ты эгоист.

Когда обнаруживают изрешеченное пулями тело, почти невозможно установить, какая именно пуля нанесла фатальную рану, которая и убила жертву. Я знаю какая. Это и был смертельный выстрел. Все предыдущие разы, когда она обвиняла меня в эгоизме, оставили глубокие раны, но я выжил. На этот раз она попала в жизненно важный орган. Плачу я нечасто. В ее присутствии — никогда. Я был искренне опечален концом нашей игры, наших каникул в прошлом, где мы были счастливы вместе и вместе счастливы, а она назвала меня эгоистом, — это было против правил. Тот раз стал последней каплей. Вынести этого я не мог.

Позвольте мне обрисовать последствия кратко и по существу. Читатель и без моих описаний поймет, сколь мучительными они были. Тем вечером мы вернулись в наш отель в городе, где вынужденно провели ночь в одной кровати. Королевских размеров — это помогло. Ранним утром я позвонил по специальному номеру «Алиталии» для обладателей золотой карты «Фреччиа Алата», поменял билет и днем улетел обратно в Венецию. Клио осталась в Абу-Даби улаживать все вопросы и должна была вернуться в Венецию через три дня на изначально запланированном рейсе, чтобы организовать переезд.

У меня было три дня, чтобы найти новое жилье. Хотя мы и не говорили об этом, казалось логичным, что она отменит аренду нашего дома на калле Нуова Сант-Агнезе. А я не мог и не хотел находиться там, когда она будет паковать вещи. Она ни за что не разрешила бы мне помочь ей с книгами.

Два дня подряд я бродил по старому городу, зная, что, вообще-то, следует взяться за дело и узнать у риелторов насчет другой квартиры. Но я чувствовал себя обездоленным. Венеция без Клио потеряла для меня всякий смысл. Без нее у меня не было причин стараться чувствовать себя здесь как дома. Мое пребывание в этом городе стало столь же безосновательным и поверхностным, как присутствие здесь всех остальных миллионов приезжих. Я превратился в туриста.

На третий день — день, когда должна была вернуться Клио, — я решил покинуть город. Плана у меня не было. Я понятия не имел, куда направиться. Мне просто хотелось уехать. Поэтому я решил взять паузу и поселиться в каком-нибудь отеле подальше от Венеции, чтобы, записав все случившееся, привести мысли в порядок, до тех пор пока не решу, куда двигаться дальше. Я поискал в интернете что-нибудь старое и уединенное и выбрал гранд-отель «Европа», в первую очередь из-за названия.

Вот так я здесь появился. И до сих пор живу. И хотя я уже записал историю, которую хотел обдумать, по-прежнему не знаю, куда ехать. И пока сижу здесь, у себя в номере за рабочим столом, и думаю о Клио, которая теперь существует для меня лишь на бумаге, меня терзает чувство вины за то, что я, хотя это и было выше моих сил, не смог предотвратить такое развитие событий. Даже на бумаге я не смог соврать, хотя здесь, в отличие от реальной жизни, я был волен избавить себя от печальной истины и дать истории развиваться так, как она должна была развиваться, не позволяя ей закончиться.

Знаете, что причиняет мне больше всего боли, когда я думаю о Клио? Мысль о том, что она сейчас одна в пустыне. Мысль о том, что она, с ее платьями и туфлями, с ее хрупкой романтикой, которую не понимает никто, кроме меня, и с ее узкими мягкими ладонями в этот миг совсем одна в этой ужасающей пустыне бессмысленного потребления, а я не могу взять ее за руку и перенести в прошлое, к ее художникам, где ее дом.

Первые приглашенные на похороны бывшей хозяйки гранд-отеля «Европа» прибыли днем раньше и провели ночь в отеле, обмениваясь дорогими сердцу воспоминаниями. На меня уже произвело большое впечатление такое количество желавших оказать ей последние почести, но утром печального дня приехало еще больше людей. Такси, «бентли» и «роллс-ройсы» сменяли друг друга на гравии длинной подъездной аллеи и перед мраморными ступенями крыльца, обрамленного коринфскими колоннами. Мы с Пательским расположились у входа, на скамейке под перголой, откуда могли наслаждаться превосходным видом на прибывавших гостей. Монтебелло, несомненно сильно расстроенный уходом старой дамы, которую считал своей матерью, приветствовал всех невозмутимо и изысканно, как образцовый профессионал. Китайские туристы фотографировали дорогие авто и гостей в траурных — и порой весьма эксцентричных — одеждах.

Большинство собравшихся были не только почтенного возраста, но и происхождения. Пательский узнал Александра Трубецкого, русского князя на восьмом десятке, жившего в изгнании в Париже.

— Его племянник, князь Тону, поет в одной эстонской панк-группе, — сообщил Пательский.

Явилась высокая элегантная пожилая дама, облаченная полностью в черное, лицо ее покрывала черная же вуаль. Пательский поведал, что это Мина Мадзини, легендарная итальянская поп-звезда, известная просто как Мина, чей пик славы пришелся на семидесятые годы прошлого века и которая с тех пор не показывалась на публике.

Затем подъехали баронесса Сетти Ломбарди Сатриани ди Порто Сальво, стилист и модельер Диана фон Фюрстенберг, бывшая супруга принца Эгона фон Фюрстенберга, французский шансонье Шарль Азнавур с дочерью Катей, принц Джонатан Дория Пафили, Дон Карлос Каневаро, герцог Цоальи, Лека из дома Зогу — сын Ахмета Мухтар-бея, первого и единственного короля Албании, и некая венгерская графиня. Пательский знал их всех. Я спросил, занимался ли он подготовкой похорон. Он объяснил, что когда-то вращался в этом мире.

В прикатившей на золотистом лимузине экстравагантно разряженной диве с бриллиантовой диадемой в длинных обесцвеченных волосах Пательский узнал принцессу Ясмин Априле фон Гогенштауфен Пуоти, которая утверждала, что ведет род от Фредерика II, герцога Швабии, и Изабеллы Английской и служит тайным агентом ЦРУ. Несколько лет назад она наделала шуму, потребовав вернуть ей замок Кастель-дель-Монте в Пулии как семейную собственность, незаконно конфискованную государством.

Затем прибыли бывший король Греции Константин с женой Анной-Мари Датской, австрийский актер Клаус Мария Брандауэр, тоже уже за семьдесят, маркиз Джованни Никастро Гуидиччони и принцесса Маргарета Румынская, пожилая дочь последнего румынского короля Михая I, лишившегося престола в 1947 году.

Седой, измученный жизнью и солярием мужчина c бордельной улыбкой, который демонстрировал свою скорбь, выставляя напоказ седые волосы на груди, выглядывавшие из-под широко расстегнутой атласной рубашки, называл себя, если верить Пательскому, принцем Фредериком фон Анхальтом. Когда-то он был женат на голливудской диве Жа Же Габор. Однако Пательский утверждал, что дворянский титул Фредерик купил. Яркая дама с вычурной асимметричной прической, рассказал Пательский, — это Глория Турн-и-Таксис по прозвищу Панк-принцесса. Ее респектабельный род князей, служивших Священной Римской империи, в пятнадцатом веке основал европейскую почтовую службу.

За ней пожаловали Джейсон, сын шотландского актера сэра Шона Коннери и Дианы Силенто, барон Патрицио Императо ди Монтекальвино, Франсиско Луис, внук легендарного португальского оперного певца Франсиско Аугусто Д’Андраде, чье исполнение заглавной роли в моцартовском «Дон Жуане» на Зальцбургском фестивале, по словам знатоков, оставалось непревзойденным, и князь Кирилл Преславский, сын Симеона II, последнего царя Болгарии. В черном плаще и с саблей, он охотно позировал для китайских туристов с фотоаппаратами.

Появился пожилой мужчина в чем-то вроде охотничьего костюма. Пательский признал в нем принца Рихарда цу Сайн-Витгенштейн-Берлебурга.

— Он разводит зубров у себя в поместье, — добавил Пательский.

Меня не оставляло чувство, что многие гости считали свой приезд не только знаком уважения к усопшей старой даме, но и к самим себе. Встречаясь друг с другом в этом месте, где все они в прошлом были богаче, значительнее и известнее, чем сейчас, они могли еще один, последний, раз подтвердить друг для друга реальность общей иллюзии, будто этот прекрасный мир принадлежит им. Они шли, высоко подняв головы, чтобы не замечать своих стоптанных ботинок, и старались до поры до времени не беспокоиться о том, во сколько им обойдется прокат лимузина.

— Выходит, то, что Монтебелло мне когда-то рассказывал, — правда, — сказал я. — Нет такого дворянина, графа, маркиза, герцога или принца, который бы ни целовал руки старой дамы.

— Европу все очень любили.

— Европу? — не понял я.

— Так ее звали, — пояснил Пательский. — Старую даму звали Европой, как дочь Агенора и Телефассы, похищенную Зевсом в обличье быка. Отель назван в ее честь. А вы что думали?

Старая дама по имени Европа лежала в открытом гробу из черного дерева в фойе своего отеля, у подножия величественной мраморной лестницы, между сфинксом и химерой. Приглашенных настоятельно попросили не приносить цветов, чтобы не нарушить роскошную композицию из белых лилий, которую Монтебелло заказал специально для покойной. Гости широким кругом стояли вокруг гроба. Туристов попросили держаться в отдалении. Когда один из них не утерпел и с фотоаппаратом в руках склонился над гробом, управляющий-китаец вежливо, но твердо призвал его к порядку.

Когда часы пробили полдень, зазвучал колокольчик, так часто возвещавший радостную перспективу изысканной трапезы. Монтебелло распахнул двери библиотеки, откуда вышли четыре валторниста, встали в изголовье гроба и заиграли хорал Баха Es wird schier der letzte Tag herkommen, BWV 310.

Они уступили место епископу, который специально приехал из столицы провинции и в качестве исключения согласился отслужить мессу прямо здесь, в гранд-отеле «Европа». Он был в полном облачении: альба, амикт, стола, туника, далматика, казула, митра, наперсный крест на зеленом шнуре, белые перчатки, фиолетовые носки, туфли литургического цвета, посох — и в сопровождении восьми прислужников, несших кадило, монстранц, гостии, потир, водосвятную чашу и даже (в антикварном серебряном реликварии с прозрачным цилиндром) реликвию — фалангу пальца ноги святого Закхея, покровителя трактирщиков, которую епископ приказал привезти из другого диоцеза. Два прислужника придерживали полы его казулы.

Он остановился у стола, помещенного вместо алтаря в изголовье гроба, и повел короткую и возвышенную заупокойную мессу, полностью на латыни, выговаривая слова величественным, дрожащим от сильного чувства голосом, словно то была последняя месса в истории. Даже его краткая проповедь была на латыни. Он говорил о конце времени, хотя, кроме нас с Пательским, его, скорее всего, никто не понимал. Во время тихой молитвы смолк даже шепот туристов. Слышалось только щелканье их фотокамер.

После мессы гроб черного дерева закрыли крышкой с позолотой, и местный плотник торжественно заколотил ее. Шесть работников с местной фермы, облаченных Монтебелло в безупречные черные костюмы, подняли тяжелый гроб с легкой как перышко усопшей на плечи.

Выстроилась церемониальная процессия, которая должна была покинуть отель через парадный вход. Первыми шли епископ с двумя мистрантами, поддерживавшими полы его казулы, за ними — носильщики гроба и валторнисты. Гости в фойе должны были расступиться, пропуская их, и затем последовать за ними в иерархическом порядке своих дворянских чинов, то есть первым шел Константин II c супругой, который был единственным присутствующим монархом, хотя его подданные и свергли его с престола десятки лет назад, за ним — принц Кирилл, как сын сверженного монарха, за ними — отпрыски королевских династий Румынии и Албании, за ними — остальные принцы и принцессы, затем — герцог Цоальи, маркизы, графы и бароны. Далее следовали прочие гости. Похоронную процессию элегантно, но строго, как балетмейстер хореографический рисунок, выстраивал Монтебелло.

Китайский турист в шортах решил, что, если снять этот великосветский танец на мобильный из-за спин носильщиков, получится незабываемое видео. В погоне за идеальным ракурсом он, снимая, сделал несколько шагов влево и наткнулся на заменявший алтарь стол. Серебряный реликварий упал на мраморные плиты. Стеклянный цилиндр разбился. Фаланга пальца ноги святого Закхея покатилась по полу. Турист уставился на нее с отвращением. Один из мистрантов хотел было ее поднять, но не осмеливался. Очень уж противно. Эта сцена не ускользнула от Монтебелло, от чьего взгляда в тот день не ускользало ничто, и он вытащил из нагрудного кармана паше, поднял освященную фалангу и, завернув, спрятал в карман пиджака.

В торжественном темпе траурного марша, исполняемого четырьмя валторнистами, процессия свернула налево, обошла вокруг гранд-отеля «Европа» против часовой стрелки, а потом сделала еще полукруг, чтобы дойти до розария. Первым за гробом шел Монтебелло, рука об руку с Абдулом. Принцесса Яcмин покинула указанное ей место в кортеже и пробилась вперед, втиснувшись между членами монарших домов. Хотя все и происходило у него за спиной, Монтбелло заметил это, но не стал ничего предпринимать.

В розарии была выкопана могила. Гроб поставили на веревки. Монтебелло произнес короткую изысканную речь, в которой вспомнил лучшие дни жизни Европы и связал ее уход с концом целой эпохи. О личных чувствах и размышлениях он умолчал. Епископ благословил могилу, и гроб на веревках опустили на дно. Монтебелло бросил на крышку горсть земли и передал лопатку Абдулу, который сделал то же самое. Все гости один за другим последовали их примеру. Затем в ресторане был подан скромный обед из трех блюд.

Так похоронили старую даму по имени Европа.

На следующий день Монтебелло спросил, не желаю ли я пойти с ним в первый номер, где старая дама провела последние годы жизни в отшельничестве среди картин и книг. Я ответил, что очень даже желаю, и спросил, чем заслужил такую честь.

— Я всегда очень ценил ваш интерес к моей дорогой приемной матери, — ответил он, — и постоянно сожалел о том, что вынужден был вас разочаровать и не мог вознаградить ваше любопытство. Надеюсь, вы позволите мне хоть как-то это исправить. К тому же вы не знаете, что мне известно о ваших попытках найти первый номер. Искомое часто оказывается ближе, чем мы думаем.

Он привел меня к двери моих собственных апартаментов под номером 17. На соседней двери значился номер 33, на следующей — 8, напротив — 21. Между номерами 33 и 8 находилась кладовка. Монтебелло отпер дверь и пропустил меня вперед. Здесь лежали стопки постельного белья, хранились чистящие средства. В задней стене виднелась вторая дверь. Монтебелло открыл ее, и мы оказались в узком длинном коридоре, в конце которого находилась небольшая дверь под номером 1.

— Вы с ней были практически соседями, — сказал Монтебелло.

Он открыл дверь, и я, к своему великому изумлению, обнаружил, что за ней прячется большое помещение. Мы зашли в просторную комнату, скорее в зал с высокими сводчатыми потолками, расписанными мифологическими сюжетами. Стены были сокрыты от глаз высоченными книжными шкафами, коврами и картинами. Я скользнул взглядом по корешкам малой части многотысячного собрания книг на полках. Здесь хранилась, по сути, вся европейская литература, классика — уж точно, по большей части старые издания, оригиналы и переводы. Один шкаф был полностью отдан средневековым манускриптам. В другом, вращающемся, шкафу стояла превосходная коллекция итальянской и французской поэзии.

Львиная доля картин, как мне показалось, относилась к шестнадцатому — семнадцатому векам. Увы, мы с Клио не были вместе достаточно долго, чтобы я научился приписывать работы конкретным мастерам, но на одном полотне я узнал подпись Строцци. Кстати, мне показалось, что многие картины нуждаются в чистке и, возможно, реставрации. Комната была забита множеством предметов мебели самых разных эпох и стилей. Повсюду стояли бронзовые скульптуры, на секретере высилась коллекция небольших мраморных бюстов великих поэтов и композиторов прошлого.

Монтебелло повел меня во вторую комнату, куда вели французские двери, — она служила спальней. Здесь тоже повсюду стояли книги и висели картины. Прямо напротив кровати располагалось крупное полотно, очевидно лучшее из всего, что находилось в этих апартаментах: вертикального формата, размерами примерно один на полтора метра. На ней была изображена Мария Магдалина, более-менее в натуральный рост, если можно так сказать о коленопреклоненной фигуре. Нижнюю часть ее тела частично покрывало красное одеяние — цвета вина, или любви, или и того и другого. В опущенных руках она держала распятие. Написана фигура была потрясающе, полностью реалистично, почти осязаемо и в то же время масштабно по духу, как икона или мысленный образ. Пустыня, в которой Мария Магдалина в раскаянии преклонила колени, представляла собой лишь пустой темный фон, обозначенный яростными мазками.

Я посмотрел на ее лицо. В нем было что-то странное. Чем дольше я смотрел, тем больше сомневался в том, что передо мной лицо женщины. Ее андрогинные черты смущали меня. Она была похожа на мужчину, желавшего показать себя с самой мягкой, смиренной стороны. Она была похожа на автопортрет мужчины в образе женщины.

Я сфотографировал картину на мобильный. Конечно, это нужно было послать Клио. Ее номер я еще не стер. И электронный адрес — тоже. Почта, пожалуй, лучше: в Абу-Даби у нее, скорее всего, появился новый номер. Меня злило, что я этого не знаю. То, что теперь я не все о ней знал, казалось несправедливостью. Что ж, как-нибудь справлюсь. Я открыл список контактов и набрал в нем ее имя, держа эмоции в кулаке.

Но тут я передумал. Послать ей эту фотографию с подписью из единственного слова «Нашел», было бы триумфом космического масштаба. И подарок ей. Подтверждение ее смелой гипотезы. Она не поверила бы своим глазам. Этой находкой она могла бы произвести сенсацию по всему миру. Я не хотел бы лишать ее всего этого. Но было одно «но». Есть кое-что важнее этой победы — наша игра. Я не хотел победить в игре, потому что смысл игры заключался не в выигрыше, а в том, чтобы играть в нее вместе. Отправь я эту фотографию, нашей игре придет конец, а значит, конец наступит и всему.

Прежде чем покинуть обиталище старой дамы по имени Европа, я еще раз хорошенько рассмотрел последнюю картину Караваджо. Мария Магдалина каялась в пустыне, хотя провинилась лишь в том, что любила. Из-за любви и ради любви она приносила покаяние в песках.

Я собрал чемоданы, расплатился по счетам, попрощался и попросил вызвать такси. Я выкурил последнюю сигарету с Абдулом на ступеньках парадного крыльца. Подъехало такси. Абдул помог мне с багажом.

— Простите, что не могу сдержать любопытства, — сказал он, — но позвольте узнать: куда вы направляетесь?

— В Абу-Даби, — ответил я.

— В Абу-Даби? А что там?

— Пустыня.

Вся проза на одной странице: https://mif.to/proza

«Боль несказанную вновь испытать велишь мне…» Вергилий. Энеида. Кн. II. Пер. С. А. Ошерова. Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

Уильям Шекспир. Макбет. Пер. Б. Пастернака.

Вот (итал.).

Венеция — настоящий город (итал.).

La Serenissima (итал.) — торжественное название Венецианской республики, титул, связанный с титулом князей и византийских императоров (galenotatos).

Здесь и далее: название социальной сети, принадлежащей Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ. Прим. ред.

С учетом соответствующих различий (лат.).

Приходите (фр.).

Ужинать (фр.).

Приходите на ужин (фр.).

Заглавное G созвучно по-французски J’ai grand — у меня большой (фр.).

Строчное «а» созвучно по-французски слову appetite — аппетит (фр.).

У меня большой (хороший) аппетит (фр.).

Джентльмен, человек благородного происхождения (итал.).

Остров и община в нидерландской провинции Фрисландии.

Речной остров в Нидерландах, в дельте Рейна и Мааса.

Ему плевать (англ.).

Им плевать (англ.).

YOLO — это аббревиатура, которая расшифровывается как You Only Live Once (англ. «живем только раз»).

Столица провинции Дренте.

Пюнтер, бок, флот, боти — различные виды лодок и плоскодонных барж, с давних пор используемые в Гитхорне.

Рейк де Гойер (1925–2011) — знаменитый нидерландский киноактер, писатель и певец.

Тerminus post quem (лат.) — досл. «предел, после которого»; формулировка, используемая в археологии и истории при определении хронологических рамок того или иного явления: самая ранняя дата, когда событие могло произойти или предмет существовал (ср. terminus ante quem (лат.) — самая последняя дата).

Casus belli (лат.) — «случай (для) войны», «военный инцидент», повод для объявления войны.

Ойкофобия (греч. oikos — «дом», phobos — «страх») — навязчивый или преувеличенный страх пациента вернуться из психиатрической больницы в свой дом, к своей семье.

Quid est veritas? (лат.) — «Что есть истина?» — вопрос, с которым обратился Понтий Пилат к Иисусу Христу (Евангелие от Иоанна, 18.38). Позднее была придумана анаграмма, которая могла бы служить ответом: Est vir qui adest (лат.) — «Это человек, который здесь».

«Ступайте, чуждые таинствам, прочь! Немедля рощу покиньте!

В путь отправляйся и выхвати меч свой из ножен:

Вот теперь-то нужны и отвага, и твердое сердце!»

Вергилий. Энеида. Гл. 6 (с пропусками). Пер. С. А. Ошерова.

«И вот, точно хищные волки в черном тумане». Вергилий. Энеида. Кн. II. Пер. С. А. Ошерова.

«Для побежденных спасенье одно — о спасенье не думать!» Там же.

«Путь отыщет судьба». Вергилий. Энеида. Кн. III. Пер. С. А. Ошерова.

В Генуе так называются узкие улочки старого центра.

Вы такая очаровательная пара. Такая итальянская (англ.).

Что и требовалось доказать (лат.).

Альберго — элемент клановой организации в средневековой Италии, представлявший собой союз родственных или связанных общими интересами семей, оказывавших друг другу экономическую, политическую и военную поддержку.

Папка (итал.).

Так много доказательств, что это перестает быть убедительным (англ.).

Итальянцы сделают это лучше (англ.).

Лучше (англ.).

Позже (англ.).

«Мгновенно это скопище большое, / Спеша бегом, настигло нас». Пер. М. Лозинского.

«Туда духов, вина и радостных цветов / Вели нам принести недолговечной розы». Гораций. «Ода к Делию». Пер. А. Фета.

Данте Алигьери. «Божественная комедия». Ад, песнь 21, строфы 7–15. Пер. М. Лозинского.