На исходе столетия стареющий рыбак и его жена ради дополнительного заработка решили принять жильцов. Оба они родились в рыбацкой деревне Йондо — на островке в пять миль шириной, рядом с портовым городом Пусан. За долгие годы брака у них родилось трое сыновей, но только Хуни, самый старший и слабый, выжил. Хуни от рождения имел волчью пасть и вывих ноги, однако плечи у него были крепкие, сложение плотное, а цвет лица золотистый. Даже повзрослев, он сохранил мягкий задумчивый нрав, которым отличался в детстве. Когда Хуни прикрывал руками безобразный рот, а он всегда поступал так, завидев незнакомцев, он походил на своего пригожего отца большими улыбчивыми глазами. Черные брови изящно оттеняли широкий лоб, загоревший во время работы. Как и родители, Хуни разговаривал мало, и некоторые ошибочно полагали, что редкая и неспешная речь его — следствие слабого ума, однако это было не так.

В 1910 году, когда Хуни исполнилось двадцать семь лет, Япония аннексировала Корею. Так как плата за дом в очередной раз выросла, супруги переместились из спальни в прихожую рядом с кухней и пригласили постояльцев. Деревянный дом, который они арендовали более трех десятилетий, был небольшим, всего лишь пятьсот квадратных футов. Раздвижные двери из бумаги разделяли его на три уютные комнаты, и рыбак своими руками заменил протекающую травяную крышу красноватой глиняной черепицей, не получив вознаграждения от хозяина, проживавшего в великолепном особняке в Пусане. В конце концов кухня была вынесена в огород, где хватало места для больших горшков и растущего количества переносных обеденных столов, которые между трапезами висели на колышках вдоль осыпающейся каменной стены.

По настоянию отца Хуни научился читать и писать по-корейски и по-японски у деревенского учителя, его навыков хватало, чтобы вести учет в хозяйстве и считать в уме, так что его не могли обмануть на рынке. Как только он этому научился, родители забрали его из школы. Хуни уже стал подростком и работал почти так же хорошо, как крепкий взрослый мужчина со здоровыми ногами; руки у него были ловкие, он мог переносить тяжелые грузы, но не умел бегать или быстро ходить. И Хуни, и его отец прославились в деревне и тем, что никогда не брались за чашу вина. Рыбак и его жена вырастили единственного выжившего сына-инвалида умным и прилежным, потому что не знали, кто станет заботиться о нем после их смерти.

Если бы супруги могли обладать одним сердцем, именно Хуни стал бы этим энергичным и надежным органом. Они потеряли других сыновей: младшего из-за кори, а среднего — в случайной аварии, когда перевернулась повозка с запряженным в нее быком. За исключением школы и рынка, стареющие родители старались не отпускать Хуни из дома и любили достаточно сильно, чтобы не баловать. Крестьяне знали, что изнеженный сын причиняет семье больше вреда, чем мертвый.

Другим семьям не так повезло, редко где были два таких разумных родителя, и, как это случается в краях, разграбленных врагами или искалеченных природой, слабые — пожилые люди, вдовы и сироты — пребывали в отчаянном положении, как повсюду на колонизированном полуострове. На каждое самостоятельное хозяйство приходилось множество людей, готовых работать целый день за миску ячменя или риса.

Весной 1911 года, через две недели после того, как Хуни исполнилось двадцать восемь лет, краснощекая сваха из города пришла к его матери. Мать Хуни пригласила сваху на кухню; они старались говорить потише, так как жильцы спали в передних комнатах. Время было не раннее, и постояльцы, которые ловили рыбу ночь напролет, уже поели, вымылись и легли отдыхать. Мать Хуни налила свахе чашку холодного ячменного чая, но не бросила ради нее свою обычную работу.

Естественно, мать догадалась, чего хотела сваха, но не знала, что ей ответить. Хуни никогда не просил родителей найти ему невесту. Немыслимо, чтобы достойная семья позволила своей дочери выйти замуж за человека с такими уродствами, ведь они могли перейти и к детям. Мать никогда не видела, чтобы ее сын разговаривал с девушкой, а большинство деревенских девочек избегали его взгляда, так что Хуни знал, что не стоит ждать того, на что не можешь твердо рассчитывать — терпение было естественным для любого крестьянина.

Смешное маленькое личико свахи было пухлым и розовым; черные глаза светились умом, и она старалась говорить только приятные хозяйке вещи. Она не спешила, пила чай, потом облизала губы. Мать Хуни заметила, что гостья внимательно наблюдает за ней и подмечает каждую деталь дома, оценивает размер кухни и огорода.

Однако свахе не так-то легко оказалось понять, о чем думает мать Хуни, тихая женщина, трудившаяся всю жизнь от рассвета до заката. Она редко ходила на рынок, не отвлекалась на болтовню; за покупками посылала молчаливого сына. Пока сваха говорила, рот матери Хуни оставался плотно сжатым, а лицо казалось таким же твердым, как сосновый стол, на котором она резала редьку.

Сваха завела разговор осторожно: о несчастье с ногой и об искалеченном лице юноши, о том, какой Хуни хороший парень, образованный и сильный, как пара быков! Счастье иметь такого прекрасного сына, заметила сваха. Она со вздохом помянула своих детей: ни один из ее мальчиков не выучился ни чтению, ни торговле, хотя и они славные мальчики, совсем неплохие. Ее дочь вышла замуж слишком рано и жила слишком далеко. Сыновья женились удачно, но чересчур ленились. Не то что Хуни. После такого вступления сваха уставилась на оливковое морщинистое лицо хозяйки дома, которое оставалось неподвижным. Мать Хуни склонила голову над столом, быстро управляясь с острым ножом — каждый кубик редьки был квадратным и ровным. Когда целый курган кубиков белой редьки вырос на разделочной доске, она пересыпала их в миску. Слова свахи взволновали мать Хуни, и она боялась, что вот-вот начнет дрожать от напряжения.

Прежде чем войти в дом, сваха обошла его вокруг, чтобы оценить финансовое состояние семьи. Все свидетельствовало о спокойном умеренном благополучии. В огороде редька выросла под ранними весенними дождями и торчала из коричневой земли. Сайда и кальмары аккуратно сушились на длинной бельевой веревке в лучах солнца. Рядом с пристройкой трое черных свиней содержались в чистом загоне из местного камня. Сваха насчитала семь кур и петуха на заднем дворе. Внутри дома картина была еще отраднее.

На кухне небольшие мешки риса и стопки суповых мисок покоились на добротных полках, а плетенки белого чеснока и красных перцев свисали с низких кухонных стропил. В углу, у раковины, стояла огромная корзина с недавно выкопанным картофелем. Приятный аромат ячменя и проса поднимался над черным горшком, в котором варился обед. Удовлетворенная увиденным, сваха не сомневалась, что у Хуни есть отличные шансы найти здоровую невесту, а потому решительно взялась за дело.

Девушка нашлась на другой стороне острова, за густым лесом. Ее отец, фермер-арендатор, был одним из многих, кто потерял свой участок в результате недавнего передела земель колониальной администрацией. Вдовец, обремененный четырьмя девочками, не имел сына, а потому семья голодала, ограничиваясь тем, что собирали в лесу, да рыбой, которую не удалось продать. Заботливый отец умолял сваху найти женихов для его дочерей: для них лучше вступить в брак, чем спать за еду со случайными мужчинами. Он надеялся, что их девственность окажется подходящим товаром и обеспечит им более сытую жизнь с мужьями. Чанджин, младшая из четырех девушек, больше других годилась в невесты, потому что была слишком молода, чтобы жаловаться, и ей перепадало меньше всего еды.

Чанджин едва исполнилось пятнадцать, она оставалась мягкой и нежной, как новорожденный теленок.

— Нет приданого, конечно, и отец не рассчитывает на особые подарки, — пояснила сваха. — Может, несколько кур-несушек, хлопчатобумажная ткань для сестер Чанджин, шесть-семь мешков проса на ближайшую зиму. — Не услышав возражений, сваха осмелела и добавила: — Может, козел. Или маленькая свинья. Цена невесты в последнее время упала. Девушке не нужны украшения. — Сваха рассмеялась.

Тряхнув толстым запястьем, мать Хуни обмакнула редьку в морскую соль. Ее воображение разыгралось, надежды поднимались в груди, хотя лицо оставалось спокойным и бесстрастным; но сваха не была глупа.

— Чего бы я только не дала, чтобы увидеть внука, — вздохнула она, нанося финальный удар и пристально глядя на смуглое лицо хозяйки дома. — У меня есть внучка, но внуков нет, и девочка слишком много плачет, — продолжала сваха. — Помню, как держала на руках первого сына. Как я была тогда счастлива! Он был белым, как корзина с новым рисом, как новогодний рисовый пирог, мягким, как теплое тесто. Такой вкусный малыш! Ну а теперь он просто большой болванчик, — чувствуя необходимость добавить жалобу к хвастовству, сказала сваха.

Мать Хуни наконец улыбнулась, потому что сказанное вызвало у нее слишком яркие воспоминания. Какая старуха не желает взять на руки собственного внука? Она стиснула зубы, чтобы успокоиться, и подняла миску. Встряхнула соль.

— У девушки красивое лицо. Никаких оспин. Она хорошо воспитана и послушна отцу и сестрам. Не слишком темная. Маленькая, но с крепкими руками и ногами. Ей нужно набрать вес, но вы понимаете сами: у семьи трудные времена. — Сваха улыбнулась, глянув на корзину картофеля в углу, словно показывая, что откормить девушку не составит труда.

Мать Хуни положила чашу на прилавок и повернулась к ней.

— Я поговорю с мужем и сыном. На козу или свинью денег нет. Но мы можем отдать хлопок и зимние вещи.

Жених и невеста встретились в день свадьбы, и Чанджин не испугалась его лица. В ее деревне жили три человека с подобными уродствами. Она видела такое у телят и свиней. У соседской девушки было огромное клубничное пятно между носом и расщепленной губой, и другие дети звали ее «Клубника», и она не возражала. Когда отец Чанджин объяснил ей, что у мужа будет губа, как у Клубники, и кривая нога, она не заплакала. Отец сказал ей, что она должна быть хорошей девочкой.

Хуни и Чанджин поженились тихо и скромно, и если бы родители жениха не разослали соседям пироги с морковью, их обвинили бы в скупости. Но даже жильцы и работники были поражены, когда на следующий день после свадьбы молодая жена пришла, чтобы подать завтрак. Забеременев, Чанджин боялась, что ее ребенок унаследует дефекты Хуни. Первенец родился с волчьей пастью, но со здоровыми ногами. Хуни и его родители совсем не расстроились, увидев младенца. «Ты не огорчена?» — спросил Хуни у жены, и она покачала головой, потому что ей и вправду было все равно. Оставшись наедине с ребенком, Чанджин провела указательным пальцем вокруг рта младенца и поцеловала его; она никогда и никого не любила так сильно, как этого ребенка. Через семь недель он умер от лихорадки. У ее второго ребенка оказалось прекрасное лицо и хорошие ноги, но он тоже умер от диареи, прежде чем успели отпраздновать пэк-иль — первую годовщину его жизни. Сестры Чанджин, все еще незамужние, говорили, что у нее жидкое молоко, и советовали пойти к шаману.

Хуни и его родители не одобряли идею про шамана, но Чанджин пошла без спроса, когда забеременела в третий раз. Но к середине срока она почувствовала себя странно и смирилась с возможностью потерять и это дитя. Третий ребенок умер от ветрянки. Свекровь отправилась к травнику и заварила для Чанджин целебный чай. Молодая женщина выпила все до последней коричневой капли и извинилась за большие расходы. После каждых родов Хуни шел на рынок, чтобы купить жене водоросли для супа — они должны были исцелить ее чрево; после каждой смерти он приносил ей сладкие рисовые пирожки, еще теплые, и говорил: «Ты должна поесть. Ты должна восстановить силы».

Через три года после женитьбы сына отец Хуни умер, а несколько месяцев спустя за ним последовала и мать. Свекры Чанджин никогда не отказывали ей в еде или одежде. Никто в новой семье не ударил и не поругал ее, ни разу не упрекали ее и за то, что она никак не подарит им долгожданного наследника. Наконец Чанджин родила Сонджу, четвертого ребенка и единственную девочку, и все пошло хорошо; когда дочери исполнилось три года, родители смогли спать по ночам, не проверяя постоянно колыбель, чтобы убедиться: крошка все еще дышит. Хуни сделал дочери кукол из кукурузных листьев и отказался от табака, чтобы покупать ей сладости; они завтракали и ужинали втроем, хотя постояльцы хотели, чтобы Хуни присоединялся к их трапезе. Он любил своего ребенка так, как родители любили его самого, он ни в чем не мог ей отказать. Сонджа росла здоровой девочкой без дефектов, она часто смеялась, а отец считал ее настоящей красавицей, удивляясь ее совершенству. Немногие отцы так дорожат своими дочками; казалось, Хуни жил лишь для того, чтобы она улыбалась. Зимой, когда Сондже сравнялось тринадцать лет, Хуни тихо угас от туберкулеза. На его похоронах Чанджин и ее дочь были безутешны. Но на следующее утро молодая вдова поднялась с матраса и взялась за работу.

Зима после вторжения Японии в Маньчжурию[1] выдалась трудной. Обжигающие ветры пронизывали небольшой дом, и женщины пытались утеплить одежду, прокладывая трепаный хлопок между слоями ткани. Эпоха, по всему миру названная Великой депрессией, затронула и их края; постояльцы рассказывали за едой новости, которые услышали от мужчин, умеющих читать газеты. Бедные американцы голодали точно так же, как бедные русские или бедные китайцы. Даже рядовой японец во всем себе отказывал во имя Императора. Только самые сообразительные и выносливые пережили ту зиму, и постыдные рассказы о том, как дети ложатся спать и уже не просыпаются, как девушки продают свою невинность за миску пшеничной лапши, как пожилые люди тихо уходят в уединенные места, чтобы умереть и дать шанс выжить молодым, звучали слишком часто.

Тем не менее постояльцы ждали регулярного питания, а старый дом нуждался в ремонте. Да и аренду полагалось выплачивать каждый месяц. Со временем Чанджин научилась обращаться с деньгами, договариваться с поставщиками и говорить «нет», если условия ее не устраивали. Она наняла двух сестер-сирот и стала работодателем. Ей исполнилось тридцать семь лет, она уверенно управляла пансионом и больше не была робким подростком, появившимся на пороге нового дома со стопкой чистого нижнего белья, завернутого в квадратный кусок ткани.

Чанджин должна была заботиться о Сондже и зарабатывать деньги; им повезло иметь собственное дело. Первого числа каждого месяца каждый постоялец платил двадцать три иены за комнату и питание, но этого все чаще не хватало на покупку зерна на рынке и угля для отопления. Поднять плату за проживание не представлялось возможным, потому что жильцы не зарабатывали достаточно денег, и кормить их все равно приходилось. Из берцовых костей Чанджин варила густые мутноватые бульоны и заправляла их овощами со своего огорода; дополняла похлебку просом и ячменем, а иногда и жалкими кусочками сала, если к концу месяца оставалось немного денег. Когда зерновой мешок пустел, она готовила вполне вкусные блины из фасолевой муки и воды. Жильцы приносили ей ту часть улова, которую не смогли продать на рынке, так что иногда трапезу дополняла корзина крабов или скумбрия, и Чанджин умела сохранять рыбу впрок с помощью специй в расчете на более скудные дни, которые непременно придут.

Шесть постояльцев по очереди спали в одной комнате для гостей: три брата Чон из провинции Чолладо по ночам ловили рыбу и ложились спать днем, а двое молодых парней из провинции Тэгу и вдовец из Пусана тем временем торговали на рыбном рынке и шли отдыхать ранним вечером. В маленькой комнате мужчины спали бок о бок, но никто не жаловался, потому что этот пансион был лучше, чем дома, где они жили раньше. Постели были чистыми, и еда сытной. Девочки тщательно стирали одежду, а хозяйка пансиона латала изношенные вещи жильцов, используя для этого лоскуты от одеяний, износившихся за предыдущий год. Ни один из постояльцев не мог позволить себе жену, но это их не слишком огорчало. Жена могла бы создать комфорт, но в браке появились бы дети, которым нужна была еда, одежда и дом; жены бедняков часто ворчали и плакали, и постояльцы знали пределы своих возможностей. Торговавшие на рынке иногда расплачивались непроданными товарами, а Чанджин соглашалась взять банку кулинарного масла вместо нескольких иен арендной платы. Свекровь объяснила ей, что надо хорошо заботиться о постояльцах: в противном случае они могли найти другое место. У мужчин есть выбор, которого нет у женщин. В конце каждого сезона, если оставалось несколько монет, Чанджин бросала их в горшок из темной глины и прятала его за панелью шкафа, куда ее муж положил два золотых кольца, принадлежавших его матери.

За едой Чанджин и ее дочь бесшумно прислуживали жильцам, которые горячо спорили о политике. Братья Чон не умели читать, но внимательно прислушивались к новостям в доках и любили обсуждать судьбы страны за обеденным столом. В середине ноября рыбалка шла лучше обычного. Братья Чон только что проснулись. Ночная смена уже собиралась идти в дом спать. Братья-рыбаки садились за еду перед выходом в море. Хорошо отдохнувшие и энергичные, они были убеждены, что Япония не сможет покорить Китай.

— Да, эти ублюдки могут ловить грызунов, но Китай им не проглотить. Это невозможно! — воскликнул средний брат Чон.

— Эти карлики не могут захватить такое великое царство. Китай — наш старший брат! Япония — просто сорняк, — отозвался Фатсо, младший брат, расплескав теплый чай из чашки. — Китай покажет этим сукиным детям! Вот увидите!

Бедняки насмехались над могучим новым властителем, сидя в обшарпанном пансионе и чувствуя себя в безопасности, ведь колониальная полиция не будет беспокоиться из-за того, о чем думают рыбаки. Братья расхваливали силу Китая — отвагу и решительность соседей, которые не сдавались. Корею японцы покорили уже двадцать два года назад. Двое младших братьев никогда не жили в свободной Корее.

— Аджумони,[2] — выкрикнул Фатсо. — Аджумони!

Чанджин знала, что он хочет еще еды. Он был мелким, но ел вдвое больше, чем оба брата, вместе взятые.

— Не нальешь еще миску твоего вкусного супа?

— Да, конечно, конечно.

Чанджин принесла с кухни суп. Фатсо буквально проглотил его, и мужчины пошли на работу.

Ночная смена вернулась домой, вымылась и торопливо поужинала. Мужчины раскурили трубки, посидели немного и ушли спать. А женщины очистили столы и спокойно ели свой простой ужин: теперь, когда мужчины спали, они тоже могли отдохнуть. Девочки-служанки и Сонджа прибрались на кухне и очистили грязные умывальники. Чанджин проверила уголь, прежде чем стелить постели. Разговоры братьев о Китае все еще крутились у нее в голове. Хуни обычно внимательно слушал всех, кто приносил новости, он кивал, потом глубоко вздыхал, прежде чем встать и вернуться к делам. Он бы сказал: «Неважно. Неважно, капитулировал Китай или сражается, мне пора выполоть сорняки на огороде, сплести веревочные сандалии, иначе у нас не будет обуви, а еще надо присмотреть, чтобы воры не попытались снова украсть цыплят».

Подкладка шерстяного пальто Пэк Исэка промокла и замерзла, но на исходе сил он все же отыскал пансион. Долгая поездка из Пхеньяна измучила его. В отличие от снежного Севера, холод в Пусане был коварен. Зима на Юге казалось мягкой, но студеный ветер с моря проникал в его слабые легкие и вымораживал до мозга костей. Покидая дом, Исэк чувствовал себя достаточно сильным для путешествия на поезде, но теперь снова лишился сил и нуждался в отдыхе. От железнодорожного вокзала в Пусане он нашел путь к маленькой лодке, которая переправила его в Йондо, а сойдя с лодки, он доверился угольщику, местному человеку, который привел его к двери пансиона. Исэк вздохнул и постучался, готовый к отказу, но полный надежды, что найдет кров и сможет выспаться этой ночью; по утрам ему бывало лучше.

Чанджин только что присела на матрас, прикрытый хлопковой тканью, когда младшая служанка постучала по дверной раме комнаты, где вместе спали все женщины.

— Аджумони, пришел какой-то господин. Он хочет поговорить с хозяином дома. Что-то о его брате, который жил здесь много лет назад. Господин хочет остаться. Сегодня вечером, — на одном дыхании проговорила служанка.

Чанджин нахмурилась. «Кому вдруг понадобился Хуни?» — подумала она. В следующем месяце будет уже три года с момента смерти ее мужа.

Ее дочь Сонджа уже спала на теплом полу, слегка посапывая, распущенные волосы были волнистыми от тугих кос, которые она носила в течение дня, и теперь рассыпались по подушке, словно мерцающий прямоугольник черного шелка. Рядом с ней оставалось достаточно места для служанок, которые еще не закончили вечернюю работу.

— Разве ты не сказала ему, что хозяин скончался?

— Сказала. Он удивился. Господин говорит, что его брат написал хозяину, но не получил ответа.

Чанджин села и потянулась за муслиновым ханбоком,[3] который едва успела снять и сложить аккуратной стопкой возле подушки. Она надела юбку, блузку и стеганый жилет. Ловкими движениями Чанджин собрала волосы в пучок.

Взглянув на гостя, она поняла, почему служанка не решилась его прогнать. Молодой человек был тонок и строен, как молодая сосна, прям и элегантен, а еще необычайно красив: ясные улыбающиеся глаза, крепкий крупный нос и длинная шея. Бледный, с гладким высоким лбом, он совсем не походил на их неопрятных постояльцев, требовавших еду или поддразнивающих служанок тем, что они не замужем. Молодой человек был в костюме западного покроя и толстом зимнем пальто. Импортные кожаные туфли, кожаный чемодан и городская шляпа делали его появление перед входом в скромный дом Чанджин неуместным. Судя по всему, у этого человека хватило бы денег, чтобы снять комнату в центре, в респектабельной гостинице для торговцев. Почти все гостиницы Пусана, где имели право останавливаться корейцы, были полны, но за хорошие деньги всегда можно что-то найти. А в такой одежде ему нетрудно было бы сойти за богатого японца. Служанка уставилась на гостя, разинув рот; она явно надеялась, что такому красивому господину будет разрешено остаться.

Чанджин поклонилась, не зная, что ему сказать. Возможно, его брат посылал письмо, но она не умела читать. Раз в несколько месяцев она просила школьного учителя в городе прочитать ей почту, но этой зимой у нее совсем не оставалось времени.

— Аджумони, — он поклонился. — Надеюсь, я не разбудил вас. Уже стемнело, когда я сошел с парома. До сегодняшнего дня я не знал о смерти вашего мужа, мне жаль слышать столь печальные новости. Меня зовут Пэк Исэк. Я родом из Пхеньяна. Мой брат Пэк Ёсоп, много лет назад он жил здесь.

Его северный акцент был мягким, и говорил он, как человек ученый.

— Я надеялся остаться здесь на несколько недель, прежде чем отправиться в Осаку.

Чанджин взглянула на свои босые ноги. Комната для гостей была заполнена, а такой человек наверняка рассчитывает на отдельную спальню. Но сейчас уже поздно, и в такое время трудно найти лодочника, чтобы отвезти его обратно на материк.

Исэк вынул из кармана белый платок и прикрыл рот, заходясь кашлем.

— Мой брат жил здесь почти десять лет назад. Интересно, помните ли вы его. Он очень любил вашего мужа.

Чанджин кивнула. Она вспомнила старшего Пэка, он не был рыбаком или торговцем. Его звали Ёсоп в честь человека из Библии. Его родители были христианами и основателями церкви на Севере.

— Но ваш брат, тот господин, не очень похож на вас. Он был невысоким, носил круглые металлические очки. Он направлялся в Японию, но задержался здесь на несколько недель.

— Да, да! — Лицо Исэка просветлело, он не видел Ёсопа уже десять лет. — Он живет в Осаке вместе с женой. Он тот, кто написал вашему мужу. Он настаивал, чтобы я остановился здесь. Он писал о вашей тушеной треске. «Лучше, чем дома», он так говорил.

Чанджин улыбнулась. Как она могла удержаться?

— Брат говорил, что ваш муж очень много работал.

Исэк не упоминал про изуродованную ногу или волчье небо, хотя, конечно, Ёсоп рассказывал об этом в письмах. Исэку было любопытно встретить человека, способного преодолеть такие трудности.

— Вы ужинали? — спросила Чанджин.

— Да, все в порядке. Спасибо.

— Мы могли бы принести вам что-нибудь поесть.

— Я смогу отдохнуть у вас? Я понимаю, вы не ожидали меня, но я в дороге уже два дня.

— У нас нет пустой комнаты, господин. Понимаете, дом невелик…

Исэк вздохнул и улыбнулся вдове. Это его ноша, а не ее, и он не хотел, чтобы она чувствовала себя неловко. Он взглянул на свой чемодан, стоявший у двери.

— Я понимаю. Завтра я должен вернуться в Пусан, чтобы найти место для ночлега. Но вы не подскажете, где сейчас я смогу найти свободную комнату? — Он постарался распрямиться, чтобы не показаться жалким.

— Здесь нет другого пансиона, — сказала Чанджин. Если она предложит ему лечь с другими постояльцами, он может расстроиться из-за их запаха. Сколько бы они ни мылись, ничто не могло удалить въевшийся запах рыбы.

Исэк закрыл глаза и кивнул. Он повернулся, намереваясь уйти.

— Есть один матрас, в комнате, где спят все постояльцы. У нас лишь одна комната для жильцов, понимаете. Три человека спят в течение дня и три — ночью, в зависимости от работы. Там достаточно места для дополнительного матраса, но вам это было бы неудобно. Вы можете взглянуть, если хотите.

— Все будет хорошо, — заверил ее Исэк. — Я буду очень признателен вам. Я могу заплатить вам за месяц.

— Там тесно, вы к такому не привыкли. Когда ваш брат останавливался у нас, других постояльцев не было. Может, человека два… Я не знаю…

— Нет, нет. Не беспокойтесь. Мне только надо прилечь. Уже поздно, и ветер очень силен.

Чанджин внезапно смутилась, подумав о том, как беден ее пансион; она никогда прежде так не думала. Если этот человек захочет уйти следующим утром, она вернет ему деньги, так будет честно. Она назвала обычную плату за месяц, которую постояльцы вносили вперед. Если он уйдет до конца месяца, она вернет остаток. Она попросила с него двадцать три иены, как с любого из рыбаков. Исэк подсчитал иены и почтительно вручил их обеими руками.

Служанка отнесла его вещи к комнате постояльцев и отправилась за чистым постельным бельем и матрасом. Ему нужна была горячая вода с кухни, чтобы помыться. Служанка робко опускала глаза, но ее разбирало любопытство. Чанджин пошла вместе с ней, чтобы доставить все необходимое гостю, а Исэк молча смотрел на них. Служанка принесла ему тазик с теплой водой и чистое полотенце. Юноши из Тэну спали спокойно, лежа на боку, а вдовец постарше уснул на спине, закинув руки за голову. Матрас Исэка положили параллельно с постелью вдовца.

Утром мужчины поворчат, что пришлось делить комнату с еще одним жильцом, но Чанджин решила, что не сможет отказать ему.

В начале лета, менее чем за шесть месяцев до того, как молодой пастор прибыл в пансион, Сонджа познакомилась с новым рыбным брокером Ко Хансо.

В утренние часы, когда Сонджа шла на рынок за продуктами, с моря дул прохладный ветер. Так было с тех пор, как младенцем, привязанная к спине матери, она впервые отправлялась на рынок под открытым небом в Нампходоне, и затем, маленькой девочкой, взяв за руку отца, брела туда почти час из-за его кривой ноги. Прогулка с ним была приятнее, чем с матерью, потому что все в деревне тепло приветствовали ее отца. Деформированный рот Хуни и его неловкие шаги, казалось, исчезали, когда соседи начинали расспрашивать его о семье, пансионе, постояльцах. Хуни говорил мало, но многие искали спокойного одобрения и вдумчивого взгляда его честных глаз.

После смерти Хуни обязанность закупать продукты на рынке легла на плечи Сонджи. Ее маршрут не отличался от того, которому ее научили мать и отец: сначала свежие продукты, затем суповые кости от мясника, затем к прилавкам, где почтенные матроны сидели на корточках рядом с заполненными специями сосудами, в которых сверкали чешуей рыбы-сабли и пухлые морские окуни, пойманные несколько часов назад, выложенные на кусках брезента. Обширный рынок морепродуктов — один из крупнейших в Корее — тянулся через скалистый пляж, покрытый галькой и обломками камня, и торговки громко зазывали клиентов. Сонджа покупала морские водоросли у жены угольщика, у которой был самый качественный товар. Именно эта торговка первой заметила, что новый рыбный брокер уставился на девочку из пансиона.

— Бесстыдник. Как он смотрит! Да он уже достаточно стар, чтобы быть ей отцом! — Торговка закатила глаза. — То, что он богатый человек, не позволяет ему так нагло себя вести с симпатичной девушкой из хорошей семьи.

Сонджа подняла глаза и увидела незнакомого человека в светлом западном костюме и белых кожаных туфлях. Он стоял рядом с другими брокерами, занимавшимися продажей морепродуктов. У него была панамская шляпа, как у актеров на киноафишах, хотя и не безупречной белизны; среди всех Ко Хансо выделялся, как элегантная птица с молочно-белым оперением среди темных собратьев. Он пристально смотрел на Сонджу, едва обращая внимание на мужчин вокруг него. Рыночные брокеры контролировали оптовые закупки всей рыбы. Они не только имели возможность устанавливать цены, но и наказать любого капитана лодки или рыбака, отказавшись покупать его улов; они также вели дела с японскими чиновниками, которые контролировали доки. Все опасались брокеров, и мало кто чувствовал себя комфортно в их обществе. Брокеры редко общались с теми, кто не входил в их круг. Жильцы в пансионе говорили о них, как о высокомерных выскочках, которые присваивали всю прибыль от рыбалки, но не пачкали белые гладкие руки пахучей рыбой. Несмотря на это, рыбаки старались поддерживать хорошие отношения с этими людьми: у тех водились наличные деньги для покупок и возможность выплатить аванс, когда улов не был хорошим.

— Такая девушка, как ты, обязательно должна привлечь внимание достойного человека, но этот кажется не слишком подходящим. Он уроженец Чеджу, но живет в Осаке. Я слышала, он умеет свободно говорить по-японски. Мой муж говорит, что он умнее всех остальных, вместе взятых, но ужасно хитрый. Э-хм! Он все еще смотрит на тебя! — Торговка водорослями покраснела до корней волос.

Сонджа покачала головой, не желая проверять слова торговки. Когда постояльцы флиртовали с ней, она игнорировала их и делала свою работу, и теперь не собиралась поступать иначе. А жена угольщика, как правило, все преувеличивала.

— Есть сегодня те водоросли, которые любит мама? — спросила Сонджа, разглядывая продолговатые груды высушенных морских растений, сложенных, как ткань, разделенных рядами по качеству и цене.

Торговка прищурилась, а затем завернула большую порцию морских водорослей для Сонджи. Девушка подсчитала монеты, затем приняла покупку двумя руками.

— Сколько постояльцев теперь у твоей матери?

— Шесть. — Краем глаза Сонджа видела, что тот человек разговаривал с другим брокером, но все еще смотрел в ее сторону. — Она очень занята.

— Конечно! Сонджа, жизнь женщины — это бесконечная работа и страдания. Страдания, а затем еще большие страдания! Лучше ожидать их заранее. Ты становишься женщиной, поэтому тебе следует это понимать. Мужчина, за которого женщина выходит замуж, полностью определяет качество ее жизни. Хороший человек — достойная жизнь, а плохой человек — проклятая жизнь, но в любом случае женщину всегда ждут страдания и тяжелый труд. Никто не будет заботиться о бедной женщине, кроме нее самой.

Госпожа Чон погладила себя по животу, который вечно распирали газы, и обернулась к новому клиенту, позволяя Сондже вернуться домой.

За ужином братья Чон упоминали Ко Хансо, который только что купил весь их улов.

— Для брокера он неплохой человек, — заметил Компо. — Я предпочитаю такого умного, который не мается глупостями. Ко не торгуется. Он сразу называет цену, достаточно честную. Не думаю, что он пытается всех надуть, как делают другие, и отказать ему невозможно.

Затем Фатсо добавил, что поставщик льда сказал ему, что рыбный брокер из Чеджу должен быть невообразимо богатым. Он приезжал в Пусан только на три ночи в неделю, а жил в Осаке и Сеуле. Все звали его Босс.

Ко Хансо казался вездесущим. Когда бы Сонджа ни приходила на рынок, он появлялся и не скрывал своего интереса к девушке. Хотя она пыталась игнорировать его взгляды и заниматься делами, она чувствовала, как жар приливал к лицу в его присутствии. Через неделю он заговорил с ней. Сонджа только что покончила с покупками и шла одна в направлении парома.

— Молодая госпожа, что вы готовите на ужин в пансионе сегодня вечером?

Они оказались наедине, но не слишком далеко от суеты рынка. Она быстро взглянула на него и пошла дальше, не отвечая. Ее сердце стучало от страха, и она надеялась, что он не пойдет следом за ней. На пароме она попыталась вспомнить, как звучал его голос; голос сильного человека, который хотел казаться мягким. У него был легкий говор уроженца Чеджу, он тянул некоторые гласные; в Пусане говорили иначе. Он забавно произнес слово «ужин», она даже не сразу поняла, что он сказал.

На следующий день Хансо догнал ее, когда она направлялась домой.

— Почему ты не замужем? Ты достаточно взрослая.

Сонджа ускорила шаги и снова ушла. Он не последовал за ней. И хотя она не отвечала, Хансо не оставлял попыток заговорить с ней. Его не отталкивало ее тихое молчание; если бы она стала кокетничать с ним, он счел бы ее обычной. Ему нравился ее облик: блестящие волосы, заплетенные в косы, полная грудь, обтянутая белой накрахмаленной блузкой, длинный аккуратно завязанный пояс и ноги, ступавшие быстро и уверенно. Крепкие руки Сонджи привыкли к работе; они не были мягкими, нежными руками девушки из чайного дома или тонкими, бледными руками высокорожденной. Ее красивое тело была плотным и округлым, а верхнюю часть рук прикрывали белые рукава, отчего та казалась манящей и нежной. Потаенность ее тела возбуждала его; он жаждал увидеть ее обнаженную кожу. Она не походила ни на дочь богача, ни на дочь бедняка, в этой девушке чувствовалось нечто отличное от всех, особая целеустремленность.

Хансо узнал, кто она и где живет. За покупками она приходила на рынок каждый день. Он знал, в какое время может встретить ее.

Шла вторая неделя июня. Сонджа завершила ежедневные покупки и шла домой с нагруженными корзинами в обеих руках, удерживая груз на сгибе локтя. Три японских старшеклассника в форменных пиджаках нараспашку направлялись в гавань на рыбалку. Слишком жарко было сидеть смирно в школе, и они решили прогулять уроки. Заметив Сонджу на пути к парому в Йонгдо, хихикающие парни окружили ее, и один, худой и бледный, самый высокий из троих, выхватил из ее корзины одну из длинных желтых дынь. Он перебросил добычу над головой Сонджи своим друзьям.

Подобные инциденты часто происходили на материке. Японские школьники и студенты дразнили корейских детей, изредка случалось и обратное. Корейским малышам внушали, что они никогда не должны ходить в одиночку, но Сондже уже исполнилось шестнадцать, и она была сильной. Она предположила, что эти японцы приняли ее за девочку помладше, и потому попыталась держаться посолиднее. Сонджа огляделась, но никто не смотрел на них. Паромщик был занят разговором с двумя другими мужчинами, а торговки во внешних рядах рынка — своими делами.

— Отдайте немедленно, — сказала она ровным голосом и протянула правую руку.

Корзина на сгибе локтя мешала ей сохранять равновесие. Она посмотрела прямо на тощего парня, который был на голову выше ее.

Школьники смеялись и продолжали болтать по-японски, и Сонджа не могла понять их. Двое мальчишек перебрасывали желтую дыню туда-сюда, а третий стал рыться в корзине на ее левой руке, так что девушка боялась уронить ее. Ребята были ее возраста или чуть младше, но физически крепкие и исполненные кипучей энергии, что делало их непредсказуемыми. Третий парнишка, самый маленький, вытащил бычьи хвосты со дна корзины.

— Йобо едят собак, а теперь еще и крадут пищу у собак! Такие девчонки, как ты, грызут кости? Ты, глупая сука.

Сонджа попыталась выхватить у мальчишки суповые кости. Единственное слово, которое она понимала наверняка, было йобо, что обычно означало «дорогой», но также служило презрительным эпитетом, используемым японцами по отношению к корейцам. Японец понюхал кость и скривился.

— Отвратительно! Как эти йобо жрут такое дерьмо?

— Эй, это дорого! Верни! — воскликнула Сонджа, не в силах сдержать слезы.

— Что? Я тебя не понимаю, тупая кореянка. Почему ты не можешь говорить по-японски? Все верноподданные императора должны говорить по-японски! Ты не предательница?

Высокий парень не заинтересовался игрой товарищей. Он оценивающе разглядывал грудь Сонджи.

— А у йобо по-настоящему большие сиськи. Японские девушки хрупкие, а не такие, как эти потаскушки.

Испуганная Сонджа решила забыть о продуктах и уйти поскорее на паром, но наглецы окружили ее и не пропускали.

— Дай сжать дыни, — высокий парень схватил ее левую грудь правой рукой. — Очень спелая и сочная. Хочешь, укушу? — Он широко раскрыл рот и наклонился к ее груди.

Самый мелкий из парней крепко держал ее тяжелую корзину, и она не могла двигаться, а затем он скрутил ее правый сосок указательным и большим пальцами.

Третий мальчик предложил:

— Давайте отведем ее куда-нибудь и посмотрим, что там внизу, под длинной юбкой. Ну ее, эту рыбалку! Такая добыча получше.

Высокий выразительно покачал бедрами в ее направлении.

— Хочешь попробовать на вкус моего угря?

— Отпустите меня. Я буду кричать, — сказала Сонджа, но горло перехватывало от ужаса.

А потом она увидела мужчину за спиной высокого школьника.

Хансо схватил парня за короткие волосы на затылке одной рукой, а другой зажал ему рот.

— Подойдите ближе, — прошипел он, обращаясь к остальным. Надо признать к чести школьников, они не бросили друга, чьи глаза были широко открыты от страха.

— Сукины дети, вы должны сдохнуть, — произнес он на отличном японском сленге. — Если вы еще раз побеспокоите эту даму или я просто замечу ваши уродливые рожи в этом районе, я вас убью. Я позабочусь о том, чтобы вас самих и ваши семьи убили самые известные японские киллеры из числа моих знакомых, и никто никогда не узнает, как вы умерли. В Японии ваши родители были ничтожествами, поэтому вам пришлось поселиться здесь. Не забивайте себе головы дурацкими идеями, что вы лучше, чем эти люди. — Хансо улыбался, когда говорил все это. — Я могу убить его прямо сейчас, и никто пальцем не пошевелит, чтобы помешать мне, но это было бы слишком легко. Стоит мне пожелать, вас поймают, подвергнут пыткам, а затем прикончат. Сегодня я предупреждаю вас, потому что в хорошем настроении и не хочу огорчать эту молодую даму.

Двое школьников молчали, наблюдая, как глаза их друга вылезают из орбит, а мужчина в костюме цвета слоновой кости и кожаных белых ботинках все сильнее тянул его за волосы. Парень даже не пытался кричать, потому что чувствовал ужасающую силу этого странного человека. Мужчина говорил, как настоящий японец, но, судя по его действиям, был корейцем. Они не знали, кто он, но не сомневались в серьезности его угроз.

— А теперь извиняйтесь, вы, куски дерьма, — приказал Хансо мальчишкам.

— Нам очень жаль, — они поклонились, как это принято у японцев.

Сонджа смотрела на школьников, не зная, что делать.

Они снова поклонились, и Хансо немного ослабил хватку. Потом он обернулся к Сондже и улыбнулся.

— Они сказали, что сожалеют. На японском, конечно. Хотите, чтобы они извинились и на корейском языке? Я могу заставить их сделать это. Если захотите, они напишут извинения на бумаге.

Сонджа покачала головой. Высокий парень заплакал.

— Хотите, я сброшу их в море?

Он шутил, но Сонджа не могла улыбаться. Она смогла лишь покачать головой. Мальчики могли утащить ее куда-то, и никто не увидел бы их. Почему Ко Хансо не боялся их родителей? Японский старшеклассник или студент способен был создать немало неприятностей для взрослого корейца, думала она. Почему он не беспокоится об этом? И Сонджа вдруг заплакала.

— Все в порядке, — тихо сказал ей Хансо и отпустил высокого школьника.

Двое других торопливо положили дыню и куски хвостов обратно в корзины.

— Нам очень жаль, — повторили они, низко кланяясь.

— Никогда больше не приходите сюда. Вы понимаете, тупоголовые? — сказал Хансо по-японски, улыбаясь, чтобы Сонджа не поняла, что он угрожает.

Мальчики снова поклонились. Высокий немного описался. Они пошли в сторону города. Сонджа опустила корзины на землю и всхлипнула. Хансо осторожно потрепал ее по плечу.

— Ты живешь в Йонгдо?

Она кивнула.

— Твоя мать владеет пансионом?

— Да, господин.

— Я отвезу тебя домой.

Она покачала головой.

— Я и так доставила вам беспокойство. Я могу добраться домой сама. — Сонджа не решалась поднять голову.

— Послушай, ты должна быть осторожна, не следует путешествовать в одиночку или выходить из дома поздно вечером. Если идешь на рынок самостоятельно, держись главной дороги. Всегда оставайся среди людей. Сейчас они ищут девушек.

Она не понимала, о чем он говорит.

— Колониальное правительство. Они отправляют девушек в Китай, для солдат. Не ходи ни с кем, если тебя позовут. Это может быть какой-то кореец, женщина или мужчина, они будут обещать хорошую работу в Китае или Японии. Это может быть даже кто-то из знакомых. Будь осторожнее, и я не имею в виду этих глупых мальчишек. Они просто скверные дети. Но даже они могут причинить боль, если ты не будешь осторожна. Понимаешь?

Сонджа не искала работу, и она не понимала, почему он рассказывал ей об этом. Никто не предлагал ей работу вдали от дома. И она никогда не оставит мать, но он был прав. Женщину так легко опозорить. Она слышала, что знатные девушки прятали серебряные ножи в блузках, чтобы защитить себя или совершить самоубийство, если будут обесчещены. Хансо протянул ей носовой платок, и она вытерла лицо.

— Тебе пора домой. Твоя мать будет волноваться.

Хансо проводил ее до парома. Сонджа поставила корзины на пол и села. Кроме нее, было только два других пассажира. Сонджа поклонилась. Ко Хансо снова наблюдал за ней, но на этот раз выражение его лица было другим; он выглядел обеспокоенным. Когда паром отошел от берега, она поняла, что не поблагодарила его.

Когда Исэк вернулся в пансион, братья Чон растянулись на теплом полу. Они успели поужинать, и женщины убирали остатки их трапезы.

— Ах, пастор гулял по городу? Вы, должно быть, хорошо чувствуете себя и можете выпить с нами? — Компо, старший из братьев, подмигнул.

— Как ваш улов? — спросил Исэк.

— Никаких русалок, — разочарованно заявил Фатсо, младший брат.

— Просто позор, — улыбнулся Исэк.

— Пастор, вы хотите поужинать? — спросила Чанджин.

— Да, спасибо. — На открытом воздухе он проголодался, и это было чудесное, давно забытое чувство.

Братья Чон не собирались ложиться спать, но уступили ему место у стола. Компо похлопал Исэка по спине, как старый друг. В компании постояльцев, особенно добродушных братьев Чон, Исэк ощущал себя живым человеком, а не болезненным мальчиком, который провел большую часть своей жизни в помещении с книгами.

Сонджа принесла поднос с едой: его поверхность была заставлена блюдами, а снизу устанавливали миску с горячей водой, чтобы еда не слишком быстро остывала; в большой круглой плошке, что стояла по центру, между приправ, находилась смесь из пропаренного проса, риса и ячменя.

Исэк склонил голову в молитве, и все остальные смущенно замолчали, испытывая некоторую неловкость.

— Красивый пастор получает гораздо больше риса, чем я, — в шутку пожаловался Фатсо. — Почему я не удивляюсь? — Он попытался рассердить Сонджу, но девушка не обратила на него никакого внимания.

— Хотите? — Исэк протянул миску Фатсо. — Здесь слишком много для меня…

Средний брат Чон, разумный, поспешил отказаться:

— Фатсо съел три миски проса и две миски супа. Он не знает меры в еде. Просто свинья.

Фатсо ткнул брата под ребра.

— У сильного человека сильный аппетит. Ты просто ревнуешь, потому что русалки предпочитают меня. Однажды я женюсь на прекрасной девушке, и у меня будет работа до конца дней. А вы будете чинить мне сети.

Компо и средний брат засмеялись, но Фатсо проигнорировал их.

— А пока мне нужна еще одна миска с рисом. Как там, не найдется еще одной на кухне? — спросил он у Сонджи.

— Разве ты не хочешь оставить что-то для женщин? — вмешался Компо.

— А им не хватит? — Исэк положил ложку.

— Нет-нет, у нас еще много еды. Пожалуйста, не волнуйтесь. Если Фатсо хочет, мы можем принести, — заверила Чанджин.

Фатсо смутился.

— Я не голоден. Надо выкурить трубку. — Он стал рыться в кармане в поисках табака.

— Итак, пастор Исэк, вы скоро покинете нас ради Осаки? Или вы присоединитесь к нам на лодке и займетесь поисками русалок? Сейчас вы выглядите достаточно сильным, чтобы вытащить сети, — сказал Фатсо; он зажег трубку и, прежде чем начать курить, протянул ее старшему брату. — Почему вы оставляете этот прекрасный остров ради холодного города?

Исэк рассмеялся.

— Я жду ответа от своего брата. И как только почувствую себя достаточно крепким для путешествия, отправлюсь в свою церковь в Осаке.

— Подумайте о русалках Йондо. — Фатсо помахал Сондже, которая шла на кухню. — В Японии таких не будет.

— Ваше предложение заманчиво. Возможно, я должен найти русалку и забрать ее с собой в Осаку.

— Пастор шутит? — Фатсо пришел в восторг.

Исэк сделал глоток чая.

— Было бы лучше, если бы у меня была жена для новой жизни в Осаке.

— Оставьте свой чай. Давайте нальем этому жениху настоящий напиток! — воскликнул Компо.

Братья громко захохотали, и пастор тоже засмеялся вместе с ними.

В маленьком доме женщины слышали все, что говорили мужчины. От мысли о женитьбе пастора шея Тукхи покраснела, и ее сестра фыркнула, назвав ее сумасшедшей. На кухне Сонджа разгрузила подносы; она присела перед большим латунным тазом и принялась мыть посуду.

Когда Пэк Ёсоп уставал переминаться с ноги на ногу, он ходил вдоль железнодорожных путей на станции в Осаке, как заключенный в камере. Один. По природе Ёсоп был разговорчив, но, хотя его японский заметно улучшился, избавиться от акцента никак не удавалось. По внешнему виду он не отличался от окружающих и мог рассчитывать на вежливую улыбку, но стоило ему что-то сказать, как отношение резко менялось. Он был корейцем и принадлежал, с точки зрения японцев, к низшему и коварному племени. В любой ситуации корейцев считали потенциальными нарушителями спокойствия. Прожив в Японии уже более десяти лет, Ёсоп все это отлично понимал. Патрульный на станции Осака заметил беспокойство Ёсопа, но взволнованно ожидать прибытия поезда — не преступление.

Полицейский не знал, что он был корейцем. Большинство японцев утверждали, что могли различать японцев и корейцев по чертам лица, но все корейцы знали, что это ерунда. Ёсоп носил уличную одежду скромного рабочего из Осаки: костюм в западном стиле, рубашку и тяжелое шерстяное пальто, довольно новое и качественное. Давным-давно он отложил в сторону одежду, которую привез из Пхеньяна — дорогие костюмы, заказанные его родителями у хорошего портного, который шил для канадских миссионеров и их семей. В течение последних шести лет Ёсоп работал мастером на бисквитной фабрике, присматривая за тридцатью девушками и двумя мужчинами. На работе от него требовалась аккуратность, не более того. Он не должен был одеваться лучше, чем его босс, Симамура-сан, иначе тот мог заменить Ёсопа на более скромного сотрудника. Каждый день поезда из Симоносеки и паромы из Чеджу привозили голодных корейцев в Осаку, и Симамура-сан мог выбрать любого.

Ёсоп был рад, что его младший брат прибывал в воскресенье, его единственный выходной день. Кёнхи готовила пир. В противном случае она пришла бы сейчас вместе с ним. Им было ужасно любопытно, что за девушку выбрал Исэк. Ее положение шокировало, но то, что Исэк решил сделать, не удивляло. В семье давно привыкли к его самоотверженности. Больному мальчику обильные блюда приносили в комнату на лаковом подносе. Тем не менее он оставался тонким, как палочки для еды, хотя поднос возвращался на кухню пустым. Дело в том, что Исэк активно угощал слуг — никто не уходил от него без лакомства. Ёсоп подумал, что рис и рыба — это одно, но этот брак выглядит чрезмерным. Стать отцом чужого ребенка! Кёнхи взяла с него обещание не оценивать ситуацию, пока они не познакомятся с невесткой.

Когда поезд из Симоносеки прибыл на вокзал, толпа ожидающих придвинулась к путям. Исэк был на голову выше других и выделялся в толпе. Серая шляпа на красивой голове, очки в черепаховой оправе на прямом тонком носу. Исэк осмотрелся и, заметив брата, помахал ему тощей рукой.

Ёсоп бросился к нему. Мальчик стал взрослым мужчиной! Исэк оказался даже тоньше, чем при их прежней встрече, бледная кожа отливала оливковым тоном, вокруг сияющих улыбающихся глаз появились тонкие морщины. У Исэка было лицо Самоэля, и это вызывало у Ёсопа странное чувство. Западный костюм, сшитый семейным портным, висел мешком. Застенчивый болезненный мальчик за одиннадцать лет превратился в высокого джентльмена, но его изможденное тело истощилось от болезни. Как родители позволили ему в таком состоянии поехать в Осаку? Зачем Ёсоп настаивал на этом?

Ёсоп обнял брата и притянул его к себе. В Японии Ёсоп касался только жены, было непривычно почувствовать щетину брата на собственной коже.

— Как ты вырос!

Они оба засмеялись, потому что это было правдой, и потому, что они слишком давно не видели друг друга.

— Брат, — сказал Исэк. — Мой брат.

— Исэк, ты здесь. Я так рад.

Исэк сиял, он не мог отвести взгляд от лица старшего брата.

— Но ты вырос намного больше меня. Это неуважительно!

Исэк насмешливо поклонился.

Сонджа стояла в стороне с вещами. Ее успокоила братская легкость и теплота встречи. Брат Исэка Ёсоп показался ей забавным. Он немного напоминал весельчака Фатсо. Когда тот узнал, что она вышла замуж за Исэка, то сделал вид, что упал в обморок. Спустя несколько мгновений он достал свой кошелек и дал ей две иены — зарплата рабочего за два дня, и посоветовал ей купить что-нибудь вкусное, чтобы съесть вместе с мужем, когда доберутся до Осаки.

— Когда будете жевать сладкие рисовые лепешки в Японии, вспомните меня, одинокого и грустного в Йондо, скучающего по тебе; представьте, что сердце Фатсо вырвано, как нутро сибаса.[8] — Он притворился, что плачет, растирая глаза мясистыми кулаками, и громко засопел.

Братья сказали ему заткнуться, и каждый из них также дал ей по две иены в качестве свадебного подарка.

— И ты женат! — сказал Ёсоп, внимательно глядя на маленькую девушку рядом с Исэком.

Сонджа поклонилась своему шурину.

— Рад видеть тебя, — сказал Ёсоп. — Ты была малышкой, вечно следовала за своим отцом. Возможно, тебе было пять или шесть? Я не думаю, что ты меня помнишь.

Сонджа покачала головой.

— Я хорошо помню твоего отца. Я огорчился, узнав о его смерти; он был очень мудрым человеком. Мне нравилось разговаривать с ним. Он не говорил лишних слов, но хорошо обдумывал каждое. И твоя мать готовила самые выдающиеся блюда.

Сонджа опустила глаза.

— Спасибо, что позволили мне приехать сюда, старший брат. Моя мать посылает вам глубокую благодарность за вашу щедрость.

— Ты и твоя мать спасли жизнь Исэка. Я благодарен вам, Сонджа, наша семья благодарна вашей семье.

Ёсоп взял тяжелые чемоданы Исэка, а Исэк взял узлы с вещами Сонджи. Ёсоп заметил, что ее живот уже выпирает, но не слишком явно. Он перевел взгляд в сторону выхода со станции. Девушка не выглядела как деревенская блудница. Она казалась такой скромный и простой, что Ёсоп подумал: может, ее изнасиловал кто-то из знакомых? Случалось, что в таких ситуациях девушку обвиняли в том, что она сама соблазнила мужчину.

— Где сестра? — спросил Исэк, оглядываясь в поисках Кёнхи.

— Дома, готовит ужин. Тебе лучше проголодаться. Соседи должны умирать от зависти — такие запахи долетают с нашей кухни!

Исэк улыбнулся; он обожал свою невестку. Сонджа плотнее закуталась в куртку, заметив, что прохожие косятся на ее традиционную корейскую одежду. Никто на станции не был в ханбоке.

— Моя невестка — замечательный повар, — сказал Исэк, обращаясь к Сондже, он был доволен, что снова увидит Кёнхи.

Ёсоп заметил, что люди смотрят на девушку. Он понял, что ей нужна другая одежда.

— Пойдем домой! — Он быстро вывел их со станции.

Дорога перед вокзалом Осаки была заполнена трамваями, полчища пешеходов входили и выходили через главные двери. Сонджа следовала за братьями, которые осторожно продвигались в толпе. Когда они подошли к проезжей части, она на мгновение обернулась и взглянула на фасад вокзала. Здание в западном стиле казалось ей непривычным: она никогда прежде не видела строение из камня и бетона. Станция Симоносеки, которая показалась ей большой, выглядела совсем маленькой по сравнению с этим огромным сооружением. Мужчины быстро пошли вперед, и она попыталась догнать их. Сонджа вдруг подумала, что чувствует себя так, словно была в Осаке раньше, словно прежде ездила на пароме до Симоносеки, на поезде до Осаки. Когда машины проезжали мимо них, она удивлялись, что они выглядели как металлические быки на колесах, как и говорил ей Хансо. Она была деревенской девушкой, но она слышала обо всех этих вещах. Но она не могла показать, что знала о компостировании билетов, иммиграционных чиновниках, носильщиках, электрических лампах, керосиновых печах и телефонах, поэтому на остановке троллейбуса Сонджа старалась выглядеть тихой и робкой. Она мечтала увидеть мир вместе с ним, но теперь она видела этот мир без него.

Ёсоп помог Сондже занять единственное свободное место в задней части вагона. Она забрала у Исэка упаковки со своими вещами и положила на колени. Братья стояли рядом друг с другом и обменивались новостями о семье. Сонджа не слушала мужской разговор.

Как и прежде, она прижимала узлы близко к сердцу и животу, вдыхая исчезающий запах дома. Широкие улицы в центре Осаки обрамляли ряды низких кирпичных зданий и магазинов с эффектными витринами. Японцы, которые поселились в Пусане, походили на тех, что жили здесь, но тут их было гораздо больше. На вокзале она видела молодых людей в фантастических западных костюмах, на фоне которых одежда Исэка выглядела старомодной и мешковатой, а красивые женщины в кимоно поразили бы беднягу Тукхи до обморока, и Сонджа с удовольствием разглядывала их цвета и роскошную вышивку. Встречались на улицах и очень плохо одетые люди, которые, возможно, тоже были японцами — таких она не видела в Пусане. Мужчины то и дело сплевывали. Это ее удивило.

Они вышли в Икайно, гетто, где жили корейцы. Когда они добрались до дома Ёсопа, Сонджу поразило, как сильно тот отличался от хороших домов, которые она видела по дороге от станции. Отвратительное зловоние перебивало запах пищи и все другие ароматы. Сонджа хотела прикрыть нос и рот, но не позволила себе сделать это.

Икайно выглядел неопрятной деревней, состоящей из разнородных ветхих построек. Лачуги походили друг на друга лишь плохим качеством постройки и убогими материалами. Кое-где фасад и крыльцо были тщательно вымыты, но большинство домов выглядели совершенно негодными. Старые газеты и просмоленная бумага закрывали окна изнутри, а деревянные щепки использовались для герметизации щелей. Металл крыш проржавел. Похоже, жители использовали случайные дешевые или найденные материалы, создавая хлипкие временные хижины. Дым поднимался над тонкими стальными трубами. Весенний вечер был довольно теплым; дети, одетые в нелепые тряпки, метали палки, игнорируя пьяницу, уснувшего в переулке. Маленький мальчик недалеко от дома Ёсопа испуганно уставился на прибывших.

Ёсоп и Кёнхи жили в домике-коробке с пологой крышей. Его деревянная конструкция была покрыта гофрированной сталью. Фанерная панель с металлическим покрытием служила входной дверью.

— Это место подходит только для свиней и корейцев, — смеясь, сказал Ёсоп. — Это не совсем как дома, не так ли?

— Нет, но это будет очень хорошо для нас, — сказал Исэк, улыбаясь. — Прошу прощения за неудобства, которые мы причиняем.

Сонджа не могла поверить тому, что это дом Ёсопа и его жены. Невозможно, чтобы мастер фабрики жил в таком бедном квартале.

— Японцы не сдают нам приличные дома. Мы купили это жилище восемь лет назад. Я думаю, что мы единственные корейцы, у которых есть свой дом, но мы никому не говорим об этом.

— Почему? — спросил Исэк.

— Опасно заявлять, что ты владелец. Здесь ненавидят всех собственников. Я купил дом на деньги отца, которые он дал мне перед отъездом. Сейчас я не смог бы позволить себе купить его.

Свиной визг доносился из соседнего дома с окнами, заклеенными просмоленной бумагой.

— Да, наша соседка разводит свиней. Они живут в доме с ней и ее детьми.

— Как много детей?

— Четверо детей и три свиньи.

— Все там? — прошептал Исэк.

Ёсоп кивнул, подняв брови.

— Здесь не может быть такое дорогое жилье, — сказал Исэк; он планировал арендовать дом для Сонджи, себя и ребенка, и теперь был растерян.

— Арендаторы платят более половины своих доходов за жилье. Цены на продукты питания тоже намного выше, чем в Корее.

Хансо владел многими домами в Осаке. Как это возможно, задумалась Сонджа.

Боковая дверь, ведущая на кухню, открылась, и оттуда выглянула Кёнхи. Она поставила ведро, которое держала в руках, у порога.

— Что ты стоишь на улице? Заходите! — воскликнула она и бросилась к Исэку, обхватила его лицо ладонями. — Я так счастлива. Ты здесь! Слава Богу!

— Аминь, — сказал Исэк, счастливый встретить Кёнхи, которую знал с детства.

Потом хозяйка дома повернулась к Сондже:

— Ты не представляешь, как долго я хотела сестру. Я была так одинока здесь среди мужчин! — сказала Кёнхи. — Я беспокоилась, что вы перепутаете поезд. Как дела? Ты устала? Вы, должно быть, голодны.

Кёнхи взяла ладонь Сонджи в свои руки, и мужчины последовали за женщинами. Сонджа не ожидала такого теплого приема. У Кёнхи было замечательно красивое лицо, глаза — блестящие, как семена хурмы, и изящный рот. Она выглядела гораздо привлекательнее и ярче, чем Сонджа, которая была на десяток лет ее моложе. Темные гладкие волосы Кёнхи закалывала деревянной шпилькой, она носила хлопковый фартук на простом голубом платье в западном стиле и походила на крепкую, спортивную школьницу, а не замужнюю даму тридцати одного года.

Кёнхи потянулась за латунным чайником, покоящимся над керосиновым нагревателем, и налила чай в четыре терракотовые чашки, а потом встала рядом с Сонджей и погладила ее по волосам.

У девушки было обычное, плоское лицо и узкие глаза. Не уродлива, но и не особо привлекательна, с пухловатым лицом и отечными лодыжками. Сонджа заметно нервничала, и Кёнхи пожалела ее, хотя и знала, что не о чем беспокоиться. Две длинные косы, лежавшие на спине Сонджи, скреплялись тонкими конопляными веревочками. Ее живот торчал высоко, и Кёнхи подумала, что ребенок будет мальчиком.

Кёнхи передала ей чай, и Сонджа поклонилась, принимая чашку обеими чуть дрожащими руками.

— Тебе холодно? Ты легко одета.

Кёнхи положила на пол подушку возле низкого обеденного стола и заставила девушку сесть там, а потом закутала ее одеялом цвета зеленых яблок. Сонджа отхлебнула горячий ячменный чай.

Внешний вид дома противоречил его комфортабельному интерьеру. Кёнхи, которая выросла в семье, где было много слуг, научилась в других условиях сохранять чистоту и уют для себя и для мужа. В Корее они владели шестиэтажным домом, и на них, как семейную пару, приходилось три просторные комнаты — неслыханная роскошь в местном переполненном корейском анклаве, где десять человек могли спать в двухместной комнате. В Осаке же они купили дом у очень бедной японской вдовы, которая переехала в Сеул к сыну, когда Кёнхи прибыла, чтобы воссоединиться с Ёсопом.

— Никогда не давай никому денег, — поучал Ёсоп, глядя прямо в глаза Исэка, озадаченного этим приказанием.

— Разве мы не можем обсуждать эти темы после того, как они поужинают? Они только что приехали, — взмолилась Кёнхи.

— Если у вас есть припасенные деньги или ценные вещи, дайте мне знать. Мы отложим их, у меня есть банковский счет и место для хранения. Каждый, кто живет здесь, нуждается в деньгах, одежде, аренде и еде; ограбив вас, они решат все свои проблемы. Да, нас воспитывали иначе, но здесь много преступников и мошенников. Вы не понимаете, что это такое. Старайтесь избегать разговоров с соседями и никогда не позволяйте никому входить в дом, — сказал Ёсоп удивленным Исэку и Сондже. — Я надеюсь, что вы будете соблюдать эти правила, Исэк. Ты щедрый человек, но это может быть опасно для всех нас. Если люди подумают, что у нас есть дополнительный доход, наш дом будет ограблен. Мы должны быть очень осторожны. Как только вы начнете давать, они не остановятся, пока не разорят вас. Некоторые люди пьют и играют; матери приходят в отчаяние, когда деньги заканчиваются. Я не обвиняю их, но мы должны позаботиться о наших родителях и родителях Кёнхи.

— Он говорит все это, потому что у меня были проблемы, — сказала Кёнхи.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Исэк.

— Я давала еду соседям, когда впервые приехала сюда, и вскоре они стали приходить к нам каждый день. Я раздавала наши обеды, и они не остановились, когда мне пришлось откладывать еду на обед вашего брата на следующий день; однажды они ворвались в наш дом и забрали последний мешок с картофелем.

— Они были голодны, — сказал Исэк, пытаясь понять.

Ёсоп выглядел сердитым.

— Мы все голодны. Они воровали. Ты должен быть осторожен. То, что они корейцы, не значит, что они наши друзья. Будьте осторожны с другими корейцами; скверные люди знают, что полиция не будет слушать наши жалобы. Наш дом грабили дважды. Кёнхи потеряла все свои драгоценности. Я никогда не держу деньги или другие ценные вещи в доме.

Кёнхи ничего не добавила. Ей никогда не приходило в голову, что отказ от нескольких обедов приведет к потере ее обручального кольца, маминой заколки для волос и браслетов. После того как дом был ограблен во второй раз, Ёсоп долго сердился на нее.

— Теперь я буду жарить рыбу. Почему бы нам не поговорить за едой? — сказала она, улыбаясь, направляясь к крошечной кухне у задней двери.

— Сестра, позвольте мне помочь вам? — предложила Сонджа.

Кёнхи кивнула и похлопала ее по спине, прошептав:

— Не бойся соседей. Они хорошие люди. Мой муж прав, надо быть осторожным. Он хорошо знает, о чем говорит. Он не хочет, чтобы мы объединялись с людьми, которые здесь живут, поэтому я этого не делаю. Я была такой одинокой. Я так рада, что ты здесь. И будет ребенок! — Глаза Кёнхи засияли. — Ребенок в этом доме, и я буду тетей. Какое это благословение.

Кухня оказалась совсем мала: плита, пара умывальников и верстак, который использовался и как разделочная доска. Здесь хватало места для двух женщин, но они не могли свободно двигаться. Сонджа закатала рукава и вымыла руки под шлангом над примитивным сливом в полу. Отварные овощи надо было очистить, а рыбу поджарить.

— Сонджа… — Кёнхи слегка коснулась ее предплечья. — Мы всегда будем сестрами.

Молодая женщина с благодарностью кивнула. Вид готовых блюд напомнил ей, как же она проголодалась в пути. Кёнхи подняла горшок с крышкой — белый рис.

— Только на сегодня. Для вашей первой ночи. Это теперь твой дом.

Ёсоп глубоко вздохнул и ступил на порог, готовый к молниеносной атаке шестилетнего мальчика, который всю неделю ждал свой пакет с лакомствами. Он распахнул переднюю дверь, слегка склонившись, чтобы устоять.

Но ничего не произошло.

В передней комнате никого не было. Ёсоп улыбнулся. Ноа, должно быть, спрятался.

— Дорогая, я пришел, — крикнул он в сторону кухни, закрывая за собой дверь.

Вынув пакет сладостей из кармана пальто, Ёсоп сказал нарочито громко:

— Интересно, где может быть Ноа? Я полагаю, если он не дома, я могу съесть его долю конфет. Или я могу отложить их для своего брата. Или, может, сегодня хороший день для малыша Мосасу, чтобы впервые попробовать вкус конфет. Никто не может быть слишком мал для удовольствия! Ему уже месяц. — Ёсоп медленно разворачивал хрустящую бумагу, а потом сделал вид, что кладет кусочек лакомства в рот. — Вау, да это самые лучшие тыквенные конфетки, которые я когда-либо ел! Дорогая, — крикнул он, — выйди сюда, я и тебе дам несколько штук! Действительно, вкусно! — Он громко зачавкал, одновременно проверяя сундук для одежды и угол за ширмой — обычные укрытия Ноа.

Простое упоминание новорожденного брата Ноа, Мосасу, должно было заставить мальчика выпрыгнуть и потребовать свои конфеты: в последнее время у него вспыхнула ревность к новорожденному брату, ему казалось, что про него забыли, занимаясь малышом.

Ёсоп проверил кухню, но там никого не было. Печь была прохладной на ощупь, а гарниры выставлены на маленьком столике около двери; рисовый горшок оказался пуст. Ужин всегда готовился к возвращению Ёсопа. Кастрюлю для супа наполовину заполняла вода, порезанный картофель и лук, но никто не поставил ее на огонь. Субботние ужины всегда были самыми обильными, потому что по воскресеньям никто не шел с утра на работу, и все же сегодня оказалось иначе. После неторопливого субботнего ужина семья собиралась пойти в баню. Ёсоп открыл заднюю дверь кухни и высунул голову наружу, но и там никого из своих не увидел.

Конечно, они могли выйти на рынок. Ёсоп сел на напольную подушку в передней комнате и открыл одну из многочисленных газет. Печатные колонки слов о войне плыли перед его глазами: Япония спасет Китай, доведя технологические достижения до сельской экономики; Япония покончит с бедностью в Азии и сделает ее процветающей; Япония защитит Азию от пагубного влияния западного империализма; только Германия, истинный и бесстрашный союзник Японии, борется со злом Запада. Ёсоп не верил ничему из написанного. Каждый день он читал три или четыре статьи, пытаясь угадать правду за пеленой умолчаний и громких слов. Сегодня все газеты повторяли одно и то же; цензоры, должно быть, особенно усердно потрудились накануне.

В тишине дома Ёсоп почувствовал нетерпение и голод. Если Кёнхи отправилась на рынок, то причин для ухода Сонджи с младенцем и Ноа не было. Исэк наверняка занят в церкви. Ёсоп надел ботинки.

На улице никто не знал, где была его жена, и когда он дошел до церкви, его брата там тоже не оказалось. Офис в задней части пустовал, только обычная группа женщин сидела на полу, склонив головы и бормоча молитвы.

— Мне жаль беспокоить вас, но вы не видели пастора Пэка или пастора Йоо? — спросил он.

Женщины среднего возраста, которые приходили в церковь почти каждый день, узнали старшего брата пастора Пэка.

— Они схватили его, — воскликнула одна из них, — и его, и пастора Йоо и китайского мальчика Ху. Вы должны помочь им…

— О чем вы?

— Полиция арестовала их сегодня утром, когда все пошли в синтоистский храм, чтобы поклониться. Один из старост заметил, что Ху произносит слова молитвы Господней, когда должен был произносить присягу на верность императору. Полицейский стал его допрашивать, и Ху сказал, что эта церемония — поклонение идолам, и он больше не будет этого делать. Пастор Йоо пытался объяснить полиции, что мальчик ошибается, что он ничего плохого не имел в виду, но Ху стал возражать пастору Йоо. Пастор Пэк тоже пытался объяснить, но Ху сказал, что готов пойти в печь за веру. Подобно Седраху, Мисаху и Авденаго! Вы знаете эту историю?

— Да, да, — сказал Ёсоп, раздраженный их религиозным волнением. — Они находятся и сейчас в полицейском участке?

Женщины кивнули.

Ёсоп выбежал наружу.

Ноа сидел на ступеньках полицейского участка, держа на руках уснувшего брата.

— Дядя, — прошептал Ноа, с облегчением улыбаясь. — Мо очень тяжелый.

— Ты очень хороший брат, Ноа, — сказал Ёсоп. — А где твоя тетя?

— Там. — Он мотнул головой в сторону участка, поскольку руки были заняты. — Дядя, ты можешь забрать Мосасу? У меня болят руки.

— Подожди здесь еще немного! Я скоро вернусь или отправлю твою мать на помощь.

— Умма сказала, что угостит меня вкусным, если я не ущипну Мо и буду с ним осторожен. Они не пускают детей внутрь, — сказал Ноа серьезно. — Но я ужасно голодный. Я все сижу и сижу тут.

— Дядя тоже позаботится о тебе, Ноа. Дядя вернется, — сказал Ёсоп.

— Но, дядя, Мо…

— Да, Ноа, понимаю, но ты очень сильный. Я тобой горжусь.

Ноа распрямил плечи и затих. Он не хотел разочаровывать дядю, которого очень любил.

Ёсоп собирался открыть дверь участка, но обернулся на вопрос Ноа:

— Дядя, а что мне делать, если Мосасу заплачет?

— Спой ему песенку. Помнишь — ту, которую мы тебе пели?

— Нет, я не помню, — сказал мальчик, в глазах у него стояли слезы.

— Дядя вернется очень быстро.

Полиция не позволила им увидеть Исэка. Женщины ждали внутри участка, но Сонджа выходила время от времени на улицу, чтобы проверить Ноа и Мосасу. Кёнхи оставалась возле стойки регистрации, так как она могла говорить по-японски.

Когда Ёсоп вошел в зону ожидания, Кёнхи почувствовала, как подкашиваются ноги — появление мужа освобождало ее от ответственности. Сидевшая рядом с ней Сонджа заплакала.

— Исэк у них? — спросил Ёсоп.

Кёнхи кивнула.

— Ты должен говорить здесь потише, — сказала она, продолжая поглаживать Сонджу по плечу. — Вдруг кто-то прислушивается.

Ёсоп прошептал:

— Женщины в церкви рассказали мне, что случилось. Почему этот мальчик так беспокоился о поклонении? Мы можем заплатить штраф и забрать его?

— Не думаю, — сказала Кёнхи. — Офицер велел нам вернуться домой, но мы ждали на случай, если они его выпустят…

— Исэк не может находиться в тюрьме, — сказал Ёсоп. — Он не может.

У стойки регистрации Ёсоп опустил плечи и глубоко поклонился.

— У моего брата плохое здоровье, господин; он был таким с детства, ему нельзя оставаться в тюрьме. Он едва оправился от туберкулеза. Есть ли способ вернуть его домой, он придет в участок завтра для допроса? — спросил Ёсоп, используя самые вежливые обороты японского языка.

Офицер покачал головой. Камеры были полны корейцев и китайцев, и, по словам членов их семей, почти все имели серьезные проблемы со здоровьем. Пастор останется в тюрьме — эти религиозные активисты всегда были досадной помехой. Во время войны необходимо сурово подавлять любые проявления недовольства. Но бессмысленно говорить об этом сейчас, корейцы вечно создают неприятности, а затем оправдываются.

— Вам и женщинам надо пойти домой. Пастор находится под следствием, и вы не сможете его увидеть. Вы зря теряете время.

— Понимаете, господин, мой брат не против императора или правительства. Он никогда не участвовал ни в каких акциях, — сказал Ёсоп. — Мой брат не интересуется политикой, и я уверен, что он…

— Если его оправдают, будьте уверены, его освободят и отправят домой. Никто не станет держать здесь невинного человека. — Офицер верил в справедливость японского правительства.

— Я могу что-нибудь сделать? — сказал Ёсоп тихо, похлопывая по карману.

— Вы ничего не можете сделать, — сказал офицер, начиная раздражаться. — И я надеюсь, вы не предлагаете взятку? Это бы только усугубило подозрения против вашего брата. Он и его коллеги отказались принести присягу на верность императору. Это серьезное преступление.

— Я не имел в виду ничего запретного. Прошу прощения за мои глупые слова. Я бы никогда не посмел оскорбить вашу честь, господин. — Ёсоп прополз бы на животе через весь участок, если бы это могло освободить Исэка. Их старший брат, Самоэль, был храбрым, но Ёсоп знал, что сам он не герой. Он бы взял деньги в долг, продал их лачугу, если бы полиция приняла взятку в обмен на Исэка. Ёсопа не интересовали идеалы и великие цели. Он должен был заботиться о семье.

Офицер поправил очки и посмотрел мимо Ёсопа, хотя никто не стоял там.

— Возможно, вы уведете своих женщин домой? Им здесь не место. Еще и дети снаружи. Вы всегда позволяете своим детям играть на улицах даже вечером? Они должны быть дома. Позаботьтесь о своих детях, иначе они однажды окажутся в тюрьме, — сказал офицер, очень усталый. — Ваш брат останется здесь до завтра. Это вы понимаете?

— Да, господин. Спасибо, господин. Извините за беспокойство. Позвольте мне принести его вещи сегодня вечером?

Офицер ответил терпеливо:

— Утром. Вы можете принести ему одежду и еду. Однако религиозные книги не допускаются. Кроме того, весь материал для чтения должен быть на японском языке.

Ёсопу хотелось верить, что этот человек в форме был не совсем плохим — просто чужим человеком, который делал работу, и он устал, потому что конец недели. Возможно, он тоже хотел поужинать и помыться. Ёсоп полагал себя разумным человеком и не считал всех японских полицейских злыми.

— Тогда мы принесем его вещи завтра утром, — сказал он, глядя в глаза офицера. — Спасибо, господин.

— Конечно.

Ноа было разрешено съесть все конфеты и поиграть на улице, в то время как Сонджа механически резала овощи на ужин, а Ёсоп расспрашивал Кёнхи. Она держала на руках Мосасу, закутанного в одеяло.

— Ты можешь обратиться к кому-то за помощью? — спросила она тихо.

— К кому?

— К канадским миссионерам, — предложила она. — Мы встречались с ними несколько лет назад, помнишь? Они были хорошими людьми, и Исэк сказал, что они регулярно присылают деньги для церкви. Может быть, они смогут объяснить полиции, что пасторы не делали ничего плохого. — Кёнхи ходила по комнате кругами, и Мосасу был доволен и не плакал.

— Как я могу связаться с ними?

— Письмом?

— Но могу ли я написать им на корейском языке? Сколько времени потребуется, чтобы они получили письмо и ответили на него? Как долго Исэк протянет?

Сонджа вошла в комнату и забрала Мосасу у Кёнхи, отнесла его на кухню, чтобы покормить грудью. Запах пропаренного ячменя наполнил небольшой дом.

— Я не думаю, что миссионеры говорят по-корейски. Может, написать им на японском языке? — спросила Кёнхи.

Ёсоп ничего не сказал. Даже если он каким-то образом напишет им письмо, непонятно, почему полиция должна интересоваться словами канадских миссионеров теперь, когда началась война. Да и письмо будет идти не менее месяца.

Сонджа вернулась с Мосасу.

— Я собрала для него кое-что. Могу я отнести ему завтра утром? — спросила она.

— Я отнесу сам, — сказал Ёсоп. — Перед работой.

— Может, ты попросишь своего босса помочь? Может, они послушают японца? — предложила Кёнхи.

— Симамура-сан никогда не станет помогать человеку в тюрьме. Он считает, что христиане являются мятежниками. Люди, которые отвечали за демонстрацию 1 марта, были христианами. Все японцы это знают. Я даже не говорю ему, что хожу в церковь. Он просто уволит меня, если подумает, что я замешан в какой-либо акции протеста. Тогда где мы все окажемся?

После этого повисла тишина. Потом Сонджа позвала Ноа с улицы. Ему пора было поужинать.

Это был второй ресторан, в который она когда-либо входила. Главный зал был почти в пять раз больше заведения в Пусане, где они с Исэком ели удон. От запаха жареного мяса и застарелого сигаретного дыма у нее запершило в горле. На приподнятой платформе, покрытой татами, стояло два ряда обеденных столов. Под платформой находилось место для обуви гостей. В открытой кухне мальчик-подросток, одетый в белую майку, мыл пивные бокалы, по два за раз. Журчание воды и звон стекла помешали ему услышать, как вошла Сонджа; она смотрела на его точеный профиль, сосредоточенное на работе лицо, надеясь, что он заметит ее.

Человек с рынка не называл ей определенное время, когда надо прийти с кимчи, и ей не пришло в голову спросить, утром или днем она сможет его застать. Ким Чанго не было видно. Что, если он уже ушел или придет только во второй половине дня или вечером? Вода в раковине перестала бежать, а усталый мальчик потянулся и покачал головой из стороны в сторону. Вид молодой женщины удивил его. На ней были японские брюки и синяя мягкая куртка, сильно поношенная.

— Простите, мы еще не открыты, — сказал он по-корейски; она не выглядела клиенткой, но и на нищую не походила.

— Извините. Мне жаль беспокоить вас, но знаете ли вы, где Ким Чанго? Он попросил меня принести кимчи. Я не была уверена, когда…

— О! Это вы? — Мальчик широко улыбнулся. — Он там, ниже по улице. Босс сказал, чтобы я позвал его, если вы придете сегодня. Почему бы вам не присесть и не подождать? Вы принесли кимчи? Клиенты жалуются на гарниры вот уже несколько недель. Вы тоже будете работать? А сколько вам лет?

Мальчик вытер руки и открыл кухонную дверь позади. «Эта новая девушка симпатичная», — подумал он. Прежняя повариха, которая готовила кимчи, была беззубой старухой и кричала на него без причин. Ее уволили за то, что она много выпивала.

Сонджа была в замешательстве.

— Значит, Ким Чанго здесь нет?

— Присаживайтесь. Я скоро вернусь!

Мальчик бросился к двери. Сонджа огляделась, поняла, что осталась одна, и тоже вышла на улицу.

Кёнхи прошептала:

— Ребенок крепко спит.

Она сидела на низком табурете, который обычно висел на боковой стороне тележки. На ярком солнце легкий ветерок играл с волосами Мосасу. Ранним утром на улице было мало прохожих. Аптека еще не открывалась.

— Сестра, управляющий сейчас придет. Ты все еще хочешь ждать снаружи? — спросила Сонджа.

— Я в порядке. Ты заходи и жди у окна, чтобы я могла тебя видеть.

Внутри ресторана Сонджа не решилась сесть, поэтому просто стояла у двери.

— Как приятно вас видеть! — воскликнул Чанго, входя в зал. — Вы принесли кимчи?

— Моя невестка присматривает снаружи за тележкой. Мы много принесли.

— Надеюсь, вы сможете сделать еще больше.

— Вы даже не попробовали нашу кимчи, — тихо сказала она, смущенная его энтузиазмом.

— Я не беспокоюсь. Я слышал, что это самая вкусная кимчи в Осаке, — сказал он. — Давайте выйдем.

Кёнхи поклонилась, когда увидела его, но не заговорила.

— Привет, меня зовут Ким Чанго, — представился он, смутившись тем, какой красивой была эта вторая женщина; он не мог сказать, сколько ей лет, но ребенку за ее спиной было не более шести месяцев.

Кёнхи молчала. Она выглядела милой, но испуганной.

— Это ваш ребенок? — спросил он.

Кёнхи покачала головой, глядя на Сонджу. Это не было похоже на разговор с японскими торговцами, когда она покупала продукты или вещи для дома. Ёсоп неоднократно говорил ей, что деньги и бизнес — мужские заботы, и внезапно она почувствовала себя неспособной произнести ни слова. Она собиралась помочь Сондже с переговорами, но теперь ей казалось, что все сказанное ею будет бесполезным или неправильным.

Сонджа спросила:

— Вы знаете, сколько кимчи вам нужно? Вы хотите подождать, чтобы сделать заказ после того, как вы попробуете эту партию?

— Я возьму все, что вы можете сделать. У нас есть холодильники и очень холодный подвал. И можно работать здесь.

— На кухне? Вы хотите, чтобы я мариновала капусту там? — Сонджа указала на дверь ресторана.

— Да, — улыбнулся он. — По утрам вы двое можете приходить сюда и делать кимчи и гарниры. У меня есть повара, которые приходят днем разделывать мясо и мариновать его, но они не справляются с кимчи и банчан. Такие вещи требуют больше навыков. Клиенты хотят больше острых домашних блюд. Мясо на гриле любой дурак может зажарить, но клиентам нужен качественный набор закусок, чтобы ужин получился королевским.

Он видел, что они смущены самой идеей работать на кухне ресторана.

— Кроме того, вы же не хотите, чтобы я доставлял ящики с капустой и овощами к вам в дом, не так ли? Это не очень удобно.

Кёнхи прошептала Сондже:

— Мы не можем работать в ресторане. Мы должны делать кимчи дома, и мы можем приносить ее сюда. Или, может, посыльный из ресторана будет все забирать.

— Вы не понимаете. Мне нужно много всего, гораздо больше, чем вы делали раньше. Я управляю еще двумя ресторанами, для которых тоже требуются кимчи и банчан. Это главное заведение с самой большой кухней. Я буду предоставлять все необходимые вам продукты, просто скажите, что вам нужно. И я буду платить вам хорошую зарплату.

Кёнхи и Сонджа посмотрели на него с недоумением.

— Тридцать пять иен в неделю. Для каждой. Так что, в целом, семьдесят иен.

Сонджа рот открыла от удивления. Ёсоп зарабатывал сорок иен в неделю.

— И время от времени вы можете забирать мясо, — добавил Ким, улыбаясь. — Посмотрим, что мы можем сделать, чтобы вам понравилось работать тут. Если вам понадобятся инструменты или особая посуда, я заплачу за них.

После покупки ингредиентов у Сонджи и Кёнхи оставалось от десяти до двенадцати иен в неделю от торговли на улице. Если бы они смогли зарабатывать по семьдесят иен в неделю, им бы не пришлось больше беспокоиться о деньгах. Никто дома не ел курицу или рыбу за последние шесть месяцев, а покупка говядины или свинины вообще была невозможна. Каждую неделю они покупали суповые кости и изредка пару яиц для мужей, но Сонджа хотела, чтобы ее сыновья, а также Исэк и Ёсоп питались не только картофелем и просом. При новой зарплате они смогут отправлять больше денег родителям.

— И я могла бы находиться дома, когда мой старший сын Ноа приходит из школы? — выпалила Сонджа.

— Да, конечно, — без колебаний ответил Ким. — Вы можете уходить, как только закончите работу. Полагаю, вы будете успевать со всем еще до обеда.

— А мой младший ребенок? — Сонджа указала на Мосасу, который спал за спиной Кёнхи. — Могу я приносить его с собой? Он мог бы находиться с нами на кухне, — Сонджа не могла допустить, чтобы малыш оставался под присмотром одной из старух-соседок, которые брали под опеку детей работающих женщин. Когда нечего было заплатить соседкам, некоторые женщины на рынке привязывали маленьких детей к своим тележкам; так они и сидели на привязи, играя с дешевыми игрушками.

— Он очень спокойный, проблем не будет, — заверила Сонджа.

— Почему бы и нет? В это время еще нет клиентов, поэтому он никому не помешает, — сказал Ким. — Если вам нужно будет задержаться, и ваш старший сын захочет сюда прийти после школы, тоже хорошо. До вечера здесь нет клиентов.

Сонджа кивнула. Ей не придется проводить еще одну холодную зиму на улице в ожидании клиентов, все время беспокоясь о Ноа и Мосасу. Увидев, что Кёнхи выглядела более взволнованной, чем обрадованной, Сонджа сказала:

— Мы должны спросить разрешение дома.

Когда стол был очищен после ужина, Кёнхи принесла мужу чашку ячменного чая и пепельницу, чтобы он мог покурить. Ноа устроился рядом с дядей, скрестив ноги, и играл с яркой юлой, которую купил ему Ёсоп.

Деревянная игрушка издавала тихое жужжание. Сонджа держала Мосасу на руках и смотрела на Ноа, размышляя, как дела у Исэка. С тех пор как его арестовали, Сонджа дома по большей части молчала, опасаясь рассердить шурина, характер которого сильно изменился в худшую сторону. Женщины понимали, что Ёсоп будет против их работы в ресторане.

После того как Ёсоп закурил, Кёнхи коротко рассказала ему о работе. При этом она избегала слова «деньги», ограничиваясь тем, что им нужна работа.

— Ты с ума сошла? Мало того, что вы делаете еду на продажу и торгуете у вокзала, а теперь еще обе хотите работать в ресторане, где мужчины пьют и играют в азартные игры? Да знаете вы, какие женщины ходят в такие места? Что, в следующий раз вы будете разливать посторонним напитки? — Сигарета дрожала между его пальцами. — Вы действительно заходили в ресторан? — спросил он.

— Нет, — ответила Кёнхи. — Я осталась снаружи с ребенком, но это большое чистое место. Я видела через окно. Я пошла вместе с Сонджей на случай, если место окажется нехорошим, чтобы Сонджа не осталась там одна. Управляющий, Ким Чанго, вежливый молодой человек, и ты должен с ним познакомиться. Мы не пойдем туда работать, если ты не дашь нам разрешения.

Кёнхи видела, как он расстроен, и чувствовала себя ужасно. Она глубоко уважала Ёсопа. Женщины жаловались на своих мужей, но она никогда не говорила о муже плохо. Ёсоп был честным, он всегда держал данное слово. Он изо всех сил старался заботиться о семье.

Ёсоп вынул сигарету изо рта. Ноа перестал крутить юлу и испуганно посмотрел на дядю.

— Возможно, если ты встретишься с ним…

Кёнхи знала, что им необходима эта работа, но муж будет чувствовать себя униженным. В их браке он не отказывал ей ни в чем, кроме возможности самой зарабатывать деньги. Женщина должна оставаться дома.

— Он мог бы отдавать деньги тебе. Зато мы сэкономим деньги для Исэка и мальчиков, сможем больше отправлять родителям…

Хотя голова его была полна возражений, Ёсоп не мог заговорить. Он работал в двух местах — управлял двумя фабриками Симамуры-сан, который платил ему вдвое меньше, чем обычному японскому мастеру. Кроме того, он ремонтировал станки для корейского завода, но это были случайные приработки, а не устойчивый доход. Жене он говорил, что и там работает управляющим, а не механиком. Перед возвращением домой он яростно тер руки жесткой щеткой, используя разбавленную щелочь, чтобы удалить машинное масло из-под ногтей. Но как бы он ни старался, денег не хватало.

Война в Китае продолжалась, сыновья его босса сражались за Японию. Старший потерял ногу в прошлом году в Маньчжурии, а потом умер от гангрены. Младшего отправили в Нанкин. Симамура-сан твердил, что японские войска находятся в Китае, чтобы установить мир и процветание в Азии, но Ёсопу казалось, что Симамура-сан и сам уже в это не очень верил. Японцы все глубже увязали в войне в Азии, пошли слухи, что Япония скоро станет союзником Германии в европейской войне.

Интересовало ли это все Ёсопа? Он кивал и бормотал нечто утвердительное, потому что необходимо кивать, когда босс рассказывает вам свои истории. Тем не менее для каждого корейца, которого он знал, расширяющаяся война Японии в Азии казалась бессмысленной. Китай не Корея и не Тайвань; Китай может потерять миллион человек, может потерять территории, но останется непостижимо огромной страной. Корейцы хотят, чтобы Япония выиграла? Нет, но что станет с ними, если победят враги Японии? Спасутся ли корейцы? Очевидно, нет. Если корейские националисты не смогли вернуть свою страну, пусть дети изучают японский язык и пытаются делать карьеру. Голодный живот будет вашим императором.

Каждую минуту, каждый день Ёсоп беспокоился о деньгах. Если с ним что-то случится? Какой мужчина позволит своей жене работать в ресторане? Он знал это заведение, а кто не знал? Бандиты ужинали там поздно вечером. Владельцы установили высокие цены, чтобы не допустить простых людей. Когда Ёсопу нужно было занять деньги для приезда Исэка, он ходил туда. И что хуже — жена, работающая на ростовщиков, или его займы? Какой выбор ни сделай, все пахнет отвратительно.

Ноа Пэк не был похож на других восьмилетних детей по соседству. Каждое утро, прежде чем пойти в школу, он тер лицо, пока щеки не становились розовыми, смазывал волосы тремя каплями масла, затем зачесывал их назад, как учила мать. После завтрака ячменной кашей и мисо-супом[18] он полоскал рот и проверял белизну зубов в круглом ручном зеркальце у раковины. Неважно, насколько устала мать накануне, она тщательно гладила его рубашку. В чистой отутюженной одежде Ноа выглядел как японский ребенок из семьи среднего класса и совсем не походил на немытых детей корейского гетто.

В школе Ноа делал успехи и в арифметике, и в письме, удивлял учителя гимнастики координацией движений и скоростью. После занятий он прибирал на полках и подметал классную комнату, а потом шел домой один, стараясь не привлекать к себе ничьего внимания. Вернувшись домой, Ноа садился за домашние задания, не играл на улице с соседскими детьми, которые бегали в пыли до самого ужина.

С тех пор как его мать и тетя стали готовить кимчи в ресторане, дом больше не пах квашеной капустой и маринадами. Ноа надеялся, что его больше не будут называть чесночником. Теперь его мать и тетя приносили домой пищу из ресторана. Раз в неделю Ноа доводилось полакомиться жареным мясом и белым рисом.

Как и все дети, Ноа хранил тайны, но у него они были не обычные, детские. В школе его звали японским именем Нобуо Боку, а не Ноа Пэк; и хотя все в классе знали, что он был корейцем, посторонние едва ли могли об этом догадаться. Он говорил и писал лучше японских мальчиков. В классе он боялся упоминания о полуострове, где родились его родители, и опускал глаза, когда учитель упоминал о колонии Корея. Другим секретом Ноа было то, что его отец, протестантский пастор, сидел в тюрьме вот уже два года.

Мальчик пытался вспомнить лицо отца, но не мог. Когда его просили рассказать семейные истории для школьных заданий, Ноа говорил, что его отец работал мастером на бисквитной фабрике, и некоторые дети считали, что дядя Ёсоп был его отцом, и Ноа не поправлял их. Большой секрет, который он скрывал от матери, тети и даже от любимого дяди, заключался в том, что Ноа больше не верил в Бога. Бог позволил его доброму отцу попасть в тюрьму, хотя тот не сделал ничего плохого. За два года Бог ни разу не ответил на молитвы Ноа, хотя его отец обещал, что Бог очень внимательно слушает молитвы детей. Были и другие секреты, о которых Ноа не мог говорить дома: мальчик хотел быть японцем, он мечтал покинуть Икайно и никогда больше не возвращаться.

Все случилось поздней весной, когда Ноа пришел из школы и увидел на низком столе оставленный для него обед. Ему хотелось пить, мальчик пошел на кухню за водой, а когда вернулся в комнату, вскрикнул. Рядом с дверью на полу сидел изможденный и ужасно грязный человек. Он опирался на косяк, а левым локтем пытался оттолкнуться и встать, но это ему никак не удавалось. Он даже сесть нормально не мог, все время сползал по стене.

Нищий не казался опасным; но он мог быть вором. Дядя предупреждал Ноа о грабителях, которые могли проникнуть в дом в поисках еды или ценных вещей. В кармане у мальчика было пятьдесят сен, он сохранил их, чтобы купить иллюстрированную книгу о стрельбе из лука.

Теперь мужчина всхлипывал, и Ноа от этого почувствовал себя плохо. Он много раз видел бедняков на улице, но никто не выглядел так кошмарно, как этот человек. Лицо нищего было покрыто язвами и черными струпьями. Ноа вытащил из кармана монету. Опасаясь, что незнакомец может схватить его за ногу, он шагнул достаточно близко, чтобы положить монету на пол возле руки человека, а потом сразу вернуться на кухню и выбежать через заднюю дверь, но плач заставил его замереть на месте.

— Я твой аппа, твой отец, — сказал мужчина.

Ноа ахнул и покачал головой.

— Где твоя мать?

Ноа сделал шаг вперед.

— В ресторане, — ответил Ноа.

— Где?

Исэк был в замешательстве.

— Я пойду, позову маму. Ты в порядке?

Мальчик не знал, что делать, он все еще испытывал страх, хотя понял… что это был его отец. Возможно, его отец голоден? Плечи и локти его напоминали острые ветви деревьев.

— Ты хочешь поесть, аппа?

Ноа указал на закуски, которые мать оставила для него: два рисовых шарика с начинкой. Исэк покачал головой, улыбаясь, чтобы успокоить мальчика.

— Ты можешь принести мне немного воды?

Когда Ноа вернулся с кухни с чашкой холодной воды, отец лежал на полу, закрыв глаза.

— Аппа! Аппа! Вставай! Я принес воду! — воскликнул Ноа.

Глаза Исэка распахнулись; он улыбнулся при виде мальчика.

— Аппа устал, Ноа. Аппа поспит немного.

— Аппа, пей воду, — мальчик протянул чашку.

Исэк поднял голову и сделал большой глоток, затем снова закрыл глаза. Ноа склонился к губам отца, чтобы проверить дыхание. Потом принес свою подушку и засунул ее под седую голову Исэка, накрыл его тяжелым одеялом и закрыл переднюю дверь как можно тише. А потом Ноа со всех ног побежал в ресторан.

Он ворвался в зал, но никто не обратил на него внимания. Управляющий Ким никогда не жаловался на детей Сонджи. Он покупал игрушки и комиксы для мальчиков и иногда присматривал за Мосасу, пока работал у себя в кабинете.

Кёнхи подняла глаза от работы, встревоженная видом Ноа, запыхавшегося и необычно бледного.

— Ты вспотел. Все в порядке? Мы скоро закончим. Хочешь есть? — Она встала ему навстречу.

— Аппа вернулся. Он выглядит больным. Он заснул дома на полу.

Сонджа вытерла мокрые руки о фартук.

— Я могу уйти?

Она никогда не уходила раньше времени. Кёнхи кивнула:

— Я останусь здесь и все закончу, а ты иди. Поторопись. Я приду, как только все тут сделаю.

Уже на улице Сонджа спохватилась и воскликнула: «Мосасу!», Ноа посмотрел ей в лицо.

— Мама, тетя приведет его домой, — спокойно сказал он.

Она крепче сжала руку сына и быстро пошла к дому.

— Ты успокаиваешь меня, Ноа, успокаиваешь.

Наедине можно было не скрывать нежности к сыну. Родители не должны хвалить своих детей, она знала это, все говорили, что это вредно. Но отец всегда хвалил ее, когда она делала что-то хорошее, он мог слегка коснуться ее макушки или похлопать по спине, даже когда она ничего особенного не сделала. Других родителей могли бы упрекнуть, что они портят дочь, но никто не решался сказать это ее отцу-инвалиду, у которого родился симпатичный и здоровый ребенок. Теперь, когда он умер, Сонджа вспоминала теплоту отца, его добрые слова, перебирала их, как ограненные драгоценные камни. Никто не должен ждать похвалы, особенно женщина, но сама она маленькой девочкой знала, что была любимицей отца, его сокровищем. Она хотела, чтобы Ноа тоже знал, как она любит его, как благодарна Богу за своих мальчиков.

— Аппа выглядел очень плохо? — с тревогой спросила Сонджа.

— Я не знал, что это он. Аппа был такой чистый и красивый, правда?

Сонджа кивнула, опасаясь худшего. Ее предупреждали, что заключенных обычно отправляли домой умирать. Их избивали, морили голодом, оставляли без одежды, чтобы ослабить и сломать. Утром Сонджа отнесла в тюрьму еду и чистый набор маек на неделю вперед. Брат был прав: ее мужу не доставалось ничего из вещей и продуктов, которые они передавали.

Пока они с Ноа шли по оживленной улице, не обращая внимания на толпу, она пожалела, что не готовила сына к возвращению Исэка. Она была занята, работая и экономя деньги, но не подумала, как мальчик воспримет возвращение отца или, что еще хуже, его смерть.

— Ты сегодня успел поесть? — спросила она, не зная, что еще сказать.

— Я оставил обед для аппы.

— У тебя есть домашнее задание?

— Да, я сделаю его, когда вернусь домой, мама.

— Ты никогда не доставляешь мне забот, — сказала она, чувствуя его пять совершенных пальцев в своей ладони и испытывая благодарность за это чудо.

Сонджа медленно открыла дверь. Исэк лежал на полу, спал. Она встала на колени возле его головы. Темная кожа в пятнах, натянутая на высоких скулах. Волосы и борода стали почти белыми; он выглядел старше Ёсопа. Он уже не был прекрасным молодым человеком, который спас ее от позора. Сонджа сняла с него туфли и дырявые носки. Засохшие корки крови покрывали его потрескавшиеся подошвы. Один палец на левой ноге потемнел.

— Мама… — сказал Ноа.

— Да? — Она повернулась к нему.

— Должен ли я позвать дядю?

— Да. — Она кивнула, стараясь не плакать. — Симамура-сан не позволит ему уйти рано, Ноа. Я не хочу, чтобы у дяди были проблемы на работе. Хорошо?

Ноа выбежал из дома, даже не пытаясь полностью закрыть дверь, и порыв ветра разбудил Исэка; он открыл глаза и увидел, что жена сидит рядом с ним.

— Дорогая, — сказал он.

Сонджа кивнула.

— Ты дома. Мы так рады, что ты дома.

Он улыбнулся. Когда-то ровные белые зубы теперь либо почернели, либо выпали.

— Ты так сильно пострадал.

— Вчера умер пастор. Я должен был умереть давным-давно.

Сонджа покачала головой, не в силах говорить.

— Я дома. Каждый день я представлял себе это. Каждую минуту. Может быть, поэтому я здесь. Как тяжело это было для тебя, — сказал он, ласково глядя на нее.

Сонджа покачала головой, вытирая лицо рукавом.

Корейские и китайские девушки, которые работали на фабрике, улыбались при виде Ноа. Его приветствовал вкусный аромат свежего печенья. Девушка, укладывающая коробки для печенья у двери, прошептала по-корейски, какой он стал высокий. Она указала на спину дяди, который присел, изучая мотор одной из машин. Производственный этаж был длинный и узкий, спроектированный как широкий туннель, — так проще было наблюдать за работниками; внушительная машина для бисквитов включала конвейерные ленты, и работницы стояли вдоль них. Ёсоп в защитных очках орудовал двумя плоскогубцами в сервисной панели. Он был на фабрике и управляющим, и механиком.

Гул машины заглушал человеческие голоса. Девушкам запрещалось разговаривать за работой, но добиться этого было почти невозможно, если они сохраняли нейтральную мимику. Сорок незамужних девушек, нанятых за проворные пальцы и аккуратность, паковали по двадцать тонких пшеничных печений в деревянные коробки, которые отправлялись армейским офицерам, дислоцированным в Китае. За каждые два сломанных печенья работницу штрафовали, вычитая сумму из заработной платы. Если она съедала даже отломившийся кусочек печенья, ее немедленно увольняли. В конце дня одна из девушек собирала обломки печений в сумки из ткани, паковала их в мешки, и эту продукцию отправляли на рынок для продажи со скидкой. Не проданные там остатки Симамура предлагал работницам за небольшую плату, но только тем, кто работал быстро и не допускал ошибок.

Ёсоп никогда не брал сломанные печенья домой, потому что девушки и так получали слишком мало, и даже крохи печенья много значили для них. Симамура, владелец фабрики, сидел в застекленном офисе размером с туалетную кабинку. Застекленное окно позволяло ему следить за девушками. Заметив нечто подозрительное, он приказывал Ёсопу сделать предупреждение работнице. Со вторым замечанием девушка увольнялась без оплаты, даже если она отработала шесть дней и все произошло непосредственно перед расчетом за неделю. Симамура хранил в офисе синий, в тканевом переплете, регистр с предупреждениями, записанными рядом с именами сотрудниц, он вел этот учет сам. Ёсопу не нравилось наказывать девушек, и Симамура видел в этом еще один пример слабости Кореи. Владелец фабрики был убежден, что если все азиатские страны усвоят японскую эффективность, внимание к деталям и высокий уровень организации, Азия будет процветать и сможет победить недобросовестный Запад. Симамура считал себя справедливым человеком и даже слишком мягкосердечным, поскольку нанимал иностранцев, которых большинство его коллег просто не замечали. Когда ему говорили о природной неряшливости приезжих, он утверждал, что их надо учить ненависти к некомпетентности и лени.

Прежде Ноа приходил на фабрику только раз, и Симамура был тогда недоволен его появлением. Примерно год назад Кёнхи заболела, у нее поднялась температура, она упала в обморок на рынке, и Ноа отправили за Ёсопом. Симамура неохотно позволил Ёсопу пойти к жене. Следующим утром он объяснил Ёсопу, что повторения этого инцидента не допустит. Как он мог, спрашивал Симамура, запустить две фабричные машины в отсутствие компетентного механика? Если жена Ёсопа снова заболеет, ей придется полагаться на соседа или члена семьи; печенье было военным заказом, и его следовало поставлять без задержек и сбоев. Мужчины рисковали жизнью в борьбе за свою страну, каждая семья должна приносить жертвы во имя победы. Поэтому когда Симамура снова, год спустя, заметил мальчика, он пришел в ярость. Он раскрыл газету, притворяясь, что не видит, как мальчик постучал по плечу дяди.

Ёсоп вздрогнул от легкого прикосновения Ноа и обернулся.

— Ноа, что ты здесь делаешь?

— Аппа дома.

— В самом деле?

— Ты можешь вернуться домой? — спросил Ноа.

Ёсоп снял защитные очки и вздохнул. Ноа смотрел ему прямо в глаза.

— С ним все в порядке? — Ёсоп изучал выражение лица Ноа.

— Волосы аппы побелели. Он очень грязный. Мама с ним. Она сказала, что если ты не можешь прийти, она справится, но ты должен знать.

— Все верно. Мне приятно знать, что он дома.

Ёсоп взглянул на Симамуру, который притворялся, что читает газету. Симамура знал, что его брат Исэк попал в тюрьму, потому что служка его церкви отказался соблюдать синтоистскую церемонию. Периодически полиция приходила допрашивать Ёсопа, а также говорила с Симамурой, который защищал Ёсопа, как образцового корейского служащего. Если Ёсоп уйдет, он потеряет работу, а в следующий раз полиция получит нелестную характеристику на него.

— Слушай, Ноа, работа заканчивается менее чем через три часа, а потом я поспешу домой. Скажи маме, что я буду очень скоро. И если твой отец спросит, скажи ему, что брат придет, как только сможет.

Ноа кивнул, не понимая, почему в глазах у дяди появились слезы.

— Я должен закончить работу, Ноа, а ты беги домой, ладно? — Ёсоп снова надел защитные очки.

Ноа быстро пошел к выходу. Сладкий аромат выпечки окружал и дурманил. Мальчик никогда не ел ни одно из этих печений и никогда не просил об этом.

Как и большинство заведений в Осаке, где нечего было продавать, ресторан часто бывал закрыт, но три оставшихся работника приходили туда шесть дней в неделю. Еда практически исчезла с рынков, и даже когда ввели карточки и магазины стали открывать на полдня, перед ними вставали длинные очереди и набор товаров удручал скудностью. Можно было часов шесть ждать рыбу и вернуться домой с горстью сухих анчоусов, а то и с пустыми руками. Те, кто имели связи в кругу высших офицеров, могли добыть кое-что необходимое. А если осталось много денег, доступен был черный рынок. Городских детей посылали в одиночку в сельскую местность поездом в надежде, что им продадут яйцо или картофелину в обмен на кимоно бабушки.

В ресторане Ким Чанго, который отвечал за закупку еды, держал два ящика для хранения: один безопасно было показать представителям местных ассоциаций, которые любили устраивать внезапные посещения ресторанных кухонь в надежде поймать их владельцев на чем-то нелегальном, и другой — за ложной стеной в подвале, там лежала еда, купленная на черном рынке. Иногда клиенты — обычно состоятельные бизнесмены из Осаки или иностранные путешественники — приносили мясо и алкоголь с собой. Мужчины, которые по вечерам жарили на гриле, исчезли, но в этот день Ким собрал весь оставшийся персонал: надо было приготовить мясо и помыть посуду для особого клиента.

Шел двенадцатый месяц года — не слишком холодное зимнее утро. Когда Сонджа и Кёнхи пришли в ресторан, Ким попросил женщин занять место за квадратным столом у стены, в основном зале. Он уже поставил чайник на стол. Когда все сели, Кёнхи налила чай каждому из присутствующих.

— Завтра ресторан будет закрыт, — сказал Ким.

— Надолго? — спросила Сонджа.

— До окончания войны. Сегодня утром я сдал властям последние металлические предметы. Теперь кухня почти пуста. Все стальные рисовые чаши, раковины, кастрюли, посуда, стальные палочки для еды были реквизированы. Даже если бы я мог найти новые, полиция узнает, что мы сохранили запретные вещи и снова все конфискует. Правительство не платит нам за то, что забирает. Мы не можем все время менять и менять утварь… — Ким сделал глоток чая. — Ну, будь что будет.

Сонджа кивнула, сочувствуя Киму, который выглядел расстроенным. Он украдкой взглянул на Кёнхи.

— И что вы будете делать? — спросила его Кёнхи.

Ким был моложе Исэка и обычно называл ее сестрой. В последнее время он зависел от нее, просил, чтобы она сопровождала его на рынок, обеспечивая ему внешний статус. Те, кого подозревали в уклонении от военной службы, привлекали внимание полиции и лидеров местных ассоциаций. Он даже стал носить темные очки слепого, когда выходил на улицу.

— Вы сможете найти другую работу? — спросила Кёнхи.

— Не беспокойся обо мне. По крайней мере, мне не придется идти на фронт, — засмеялся он, касаясь очков; его плохое зрение защищало его от армейской службы и от работы на шахтах, когда другие корейцы были мобилизованы. — Это хорошо, потому что я трус.

Кёнхи покачала головой.

Ким встал.

— У нас есть клиенты, которые прибывают сегодня вечером с Хоккайдо. Я достал две кастрюли и несколько мисок для еды, мы можем их использовать. Сестра, сможешь ли ты пойти со мной на рынок, — спросил он, затем повернулся к Сондже: — Ты не останешься здесь? Надо подождать, пока доставят ликер, клиент попросил сегодня приготовить эти твои фаршированные цветки цуккини. Я оставил пакет сухих цветков в нижнем шкафу. Там же найдешь и другие ингредиенты.

Сонджа кивнула, недоумевая, как он раздобыл сушеные цветы цуккини и кунжутное масло. Кёнхи встала и надела синее пальто поверх свитера и рабочих брюк. Она все еще была прекрасна, с нежной кожей и стройной фигурой, но теперь у нее появились тонкие морщинки вокруг глаз, особенно заметные, когда она улыбалась. Тяжелая кухонная работа испортила ее когда-то белые руки, но она не жаловалась. Ёсоп, который держал ее маленькую правую руку, когда они спали, казалось, не замечал красных чешуйчатых пятен на ее коже. После смерти Исэка Ёсоп стал другим: молчаливым, задумчивым, он потерял интерес к чему-либо, кроме работы. Потеря брата повлияла на обстановку в доме и его брак. Кёнхи пыталась подбодрить мужа, но ничего не могла сделать, чтобы развеять мрак и тишину. В доме не разговаривал никто, кроме мальчиков. Только в ресторане Кёнхи оставалась самой собой. Здесь она дразнила Кима, как младшего брата, хихикала с Сонджей, пока они готовили. А теперь и это они теряют.

Когда Ким и ее невестка ушли на рынок, Сонджа закрыла дверь за ними. Но едва она повернулась к кухне, как услышала стук.

Хансо стоял перед ней в черном пальто поверх серого шерстяного костюма. Его волосы были еще темными, без седины, и лицо почти не изменилось, разве что линия подбородка стала более массивной. Сонджа взглянула, нет ли на нем прежних белых кожаных туфель. Но теперь он носил башмаки из черной кожи со шнуровкой.

— Прошло немало времени, — спокойно сказал Хансо, входя в ресторан.

Сонджа невольно отступила.

— Что ты здесь делаешь?

— Это мой ресторан. Ким Чанго работает на меня.

Голова ее пошла кругом, и Сонджа без сил опустилась на ближайшую подушку.

Хансо нашел ее одиннадцать лет назад, когда она продала подаренные им часы. Владелец ломбарда предложил их ему, а остальное было простой детективной работой. С тех пор Хансо регулярно следил за тем, что с ней происходило. После того как Исэк попал в тюрьму, он понял, что ей нужны деньги, и придумал для нее работу в ресторане. Ростовщик, который одолжил деньги Ёсопу, тоже работал на него. Жена Хансо была старшей дочерью влиятельного японского ростовщика из Кансая, и Хансо был усыновлен тестем, получив его фамилию Моримото, потому что сыновей у того не было. Ко Хансо, чье официальное имя было Хару Моримото, жил в огромном доме в пригороде Осаки вместе с женой и тремя дочерями.

Хансо отвел Сонджу к столу, за которым она сидела всего несколько минут назад с Кимом и Кёнхи.

— Надо немного выпить. Оставайся здесь, а я принесу чашку. Тебя, похоже, взволновало мое появление.

Хансо уверенно ориентировался в помещении и вскоре вернулся из кухни с чашкой.

Сонджа все еще не в силах была говорить.

— Ноа — очень умный мальчик, — гордо сказал Хансо. — Красивый ребенок и отличный бегун.

Она старалась не показывать ему свой страх. Откуда он это знал? Теперь она вспоминала каждый разговор с Кимом о ее сыновьях. Ноа и Мосасу много раз бывали с ней в ресторане.

— Что тебе нужно? — спросила она наконец, пытаясь выглядеть спокойнее, чем была на самом деле.

— Вы должны немедленно покинуть Осаку. Убеди свою сестру и зятя, что надо уехать. Это во имя безопасности детей.

— Почему?

— Потому что скоро здесь начнутся массированные бомбежки.[19]

— О чем ты говоришь?

— Американцы собираются бомбить Осаку, все произойдет через несколько дней. Самолеты В-29[20] уже в Китае. Теперь они нашли базы на островах. Японцы проигрывают войну. Правительство знает, что никогда не сможет победить, но не признает этого. Американцы знают, что японские военные скорее пожертвуют всеми японскими мальчишками, чем признают свою неправоту. К счастью, война закончится до того, как Ноа будет мобилизован.

— Но все говорят, что дела на фронте развиваются в пользу Японии.

— Не надо верить всему, что слышишь от соседей или читаешь в газетах.

Сонджа инстинктивно оглянулась на окно и переднюю дверь. Если кто-то услышит такие предательские слова, они оба попадут в тюрьму. Она неоднократно говорила сыновьям: никогда, никогда не говорить ничего дурного о Японии или ходе войны.

— Ты не должен так говорить. У тебя могут быть проблемы…

— Здесь нас никто не слышит.

Она прикусила нижнюю губу и уставилась на него, все еще не в силах поверить в его появление. Прошло двенадцать лет. Но перед ней было то же лицо — то, которое она так сильно любила. Она любила его лицо, как любила сияние луны и холодную голубую воду моря. Хансо сидел напротив нее, и он смотрел ей в глаза, смотрел с добротой. Однако он остался сдержанным, уверенным в каждом жесте и слове. Он ни на мгновение не колебался. Он не походил ни на ее отца, ни на Исэка, ни на ее зятя или Кима. Он отличался от всех, кого она когда-либо знала.

— Сонджа, ты должна покинуть Осаку. Я пришел сюда, чтобы рассказать тебе об этом, потому что бомбы вот-вот уничтожат этот город.

Почему он не пришел раньше? Почему он держался в тени всю ее жизнь здесь? Сколько раз он видел ее, когда она его не видела?

Сонджа поняла, что гневается на Хансо, и удивилась этому.

— Они не согласятся уехать, а я…

— Ты о своем зяте? Он может быть дураком, но это не твоя проблема. Сестра согласится, если ты ей все объяснишь. Этот город построен из дерева и бумаги. Он сгорит, как большой костер, как только на него упадут первые американские бомбы. — Он помолчал. — Твои сыновья будут убиты. Ты этого хочешь? Я уже давным-давно отправил отсюда своих дочерей. Родители должны принимать на себя ответственность, ребенок не может защитить себя сам.

Тогда она поняла. Хансо беспокоился о Ноа. У него была японская жена и три дочери. Но у него не было сына.

— Откуда ты все это знаешь? Откуда ты знаешь, что произойдет?

— Откуда я знаю, что тебе нужна работа? Откуда я знаю, когда Ноа идет в школу, и что его учитель математики кореец, который притворяется японцем, что твой муж умер, потому что не вышел из тюрьмы вовремя, и что ты одна в этом мире? Это моя работа — знать то, чего не знают другие. Откуда ты узнала, как делать кимчи и продавать его на улице, чтобы заработать деньги? Ты знала, потому что хотела выжить. Я тоже хочу жить, а если я хочу жить, я должен знать то, чего другие не знают. Теперь я сообщаю тебе нечто очень ценное. Не потеряй эту информацию. Мир может попасть в ад, но тебе нужно защитить своих сыновей.

— Мой шурин не покинет свой дом.

Он рассмеялся.

— От дома останется кучка пепла. Японцы не дадут ему и сена за его боль.

— Соседи говорят, что война скоро закончится.

— Так и есть. Война скоро закончится, но не так, как они думают. Богатые японцы уже отправили семьи в сельскую местность. Они уже превратили свои деньги в золото. Ты не богата, но ты умна, и повторяю, вы должны уйти сегодня.

— Как мы это сделаем?

— Ким все возьмет на себя. Вы отправитесь на ферму за пределами префектуры Осака. Один человек, который выращивает сладкий картофель, у меня в долгу. У него много места, и там будет достаточно еды. Все вы должны будете работать на него, пока война не закончится, но у вас будет место для ночлега и еда. У Тамагучи-сан нет детей, он не причинит вам вреда.

— Почему ты пришел? — Сонджа заплакала.

— Сейчас не время обсуждать это. Пожалуйста, не глупи. Ресторан тоже будет разрушен, как и ваш дом. — Теперь он говорил быстро и деловито. — Это здание сделано из дерева и кирпичей. Твой шурин должен немедленно продать свой дом любому идиоту и собрать вещи. По крайней мере, он должен взять с собой документы о собственности. Вскоре люди побегут отсюда, как крысы, поэтому вы должны уйти сейчас, пока не стало слишком поздно. Американцы закончат эту глупую войну. Может быть, сегодня вечером, может быть, в течение нескольких недель. Немцы тоже проигрывают.

Сонджа сложила руки. Война продолжалась и так слишком долго. Все от нее устали. Без ресторана семья будет голодать. Их одежда износилась. Ткань, нитки и иглы невозможно достать. Как туфли Хансо могли так блестеть, если ни у кого не было крема для обуви? В последнее время проводили нелепые военные учения: в воскресенье утром бабушки и маленькие дети должны были практиковать удары копьем по врагу, используя бамбуковые колья. Им рассказывали, что американские солдаты насиловали женщин и девочек, что лучше убить себя, чем сдаться в плен таким варварам. В ресторане держали пучок бамбуковых кольев для работников и клиентов на случай высадки американцев.

— Могу ли я вернуться домой? В Пусан?

— Там нечего есть и тоже небезопасно. Женщин забирают из небольших деревень.

Сонджа выглядела озадаченной.

— Я уже говорил: никогда не слушай тех, кто говорит, что есть хорошая работа в Китае или в любой другой колонии. Эти рабочие места не существуют. Ты меня понимаешь? — Выражение его лица стало суровым.

— Моя мать в порядке?

— Она немолода, поэтому они не возьмут ее. Я постараюсь узнать.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Озабоченная сыновьями, Сонджа не уделяла достаточно внимания благополучию матери. В редких письмах Чанджин, написанных для нее каким-то школьником, она уверяла, что все в порядке, выражала больше озабоченности о Сондже и мальчиках, чем о себе. Сонджа не видела мать много лет.

— Ты можешь быть готова сегодня вечером?

— Но как мне заставить Ёсопа послушать меня? Как я смогу объяснить…

— Скажи ему, что Ким сказал вам, что надо уезжать сегодня. Он разговаривает сейчас с твоей невесткой. Скажи ему, что он получил тайные сведения от своего босса. Я могу отправить Кима поговорить с ним у вас дома.

Сонджа помолчала. Она не верила, что кто-то сможет убедить Ёсопа уйти.

— Не должно быть никаких колебаний. Мальчиков нужно защищать.

— Но сестра будет…

— И что же? Послушай меня. Забирай сыновей и уходи. Разве они для тебя не самое важное?

Она кивнула.

— Приведи всех сюда в сумерках. Ким оставит ресторан открытым. Никто не должен знать, куда вы идете. — Хансо встал и серьезно посмотрел на нее. — Оставь остальных, если понадобится.

В тот день, когда Хансо велел Сондже увезти мальчиков из города, Ёсоп получил предложение о работе. Раньше в тот же день остановилась бисквитная фабрика, но Ёсоп узнал, что на сталелитейном заводе в Нагасаки нужен бригадир. Ему предоставляли место в бараке для мужчин, точнее, комнату и питание, но Ёсоп не мог взять с собой семью. Зарплата была почти втрое выше прежней. Когда Ёсоп пришел домой, взволнованный предложением, у Кёнхи и Сонджи появилась надежда. Рука Хансо чувствовалась во всем, но что могла поделать Сонджа?

В сумерках Ким отвез женщин и мальчиков на ферму Тамагучи. На следующее утро Ёсоп оставил свою работу на фабрике, упаковал вещи в мешок и запер дом. Он отправился в Нагасаки, размышляя, что начинает путешествие в одиночестве впервые с момента переезда из Пхеньяна в Осаку.

Прошло несколько месяцев до начала бомбежек, но как только они начались, то продолжались уже в течение всего лета. Хансо ошибся насчет времени, но оказался прав в самом важном: город обратился в пепел.

Тамагучи, пятидесятивосьмилетний фермер, который выращивал сладкий картофель, не возражал против дополнительной пары рук. Его постоянные и сезонные рабочие были давно мобилизованы, трудоспособных мужчин, чтобы заменить их, не осталось. Кто-то из бывших работников уже погиб в Маньчжурии, двое вернулись с тяжелыми ранениями, про остальных доходили скудные новости об отправке в Сингапур и на Филиппины. Каждое утро, поднимаясь с футона, Тамагучи страдал от хронических возрастных болей, однако радовался старости, избавлявшей его от участия в глупой войне. Недостаток работников причинял ущерб его ферме, особенно с учетом того, как быстро рос спрос на картофель. Тамагучи мог требовать любую, сколь угодно завышенную цену и старался выжать каждую золотую каплю из национального бедствия.

В отсутствие мужчин было почти невозможно найти женихов для двух сестер его жены, которых ему пришлось забрать из города; они оказались совершенно бесполезными девицами, ничему не обученными. Болтовней и жалобами на недомогания сестры отвлекали жену от ее трудов, и он надеялся как можно скорее от них избавиться. К счастью, родители жены уже умерли. Для сезонной работы Тамагучи нанимал пожилых мужчин и женщин в деревне, но они бесконечно ныли, как тяжело работать в жару или собирать урожай в холодную погоду.

Тамагучи никогда не приходило в голову нанять в городе корейцев, и он не раз отказывал в приюте японцам, которые искали убежища, но сказать «нет» Ко Хансо он не мог. После получения его телеграммы фермер и его жена Киоко привели в порядок сарай, чтобы он стал пригодным для жизни корейской семьи. Однако лишь через несколько дней после их прибытия Тамагучи понял, что заключил отличную сделку. Хансо прислал ему двух крепких женщин, которые умели готовить, стирать и пахать, молодого человека с плохим зрением, но способного копать землю и переносить тяжести, и двух умных мальчиков, которые быстро всему учились. Корейцы ели много, но и работали отлично и никого не беспокоили. И главное — они ни на что никогда не жаловались.

С первого дня Тамагучи поручил Ноа и Мосасу кормление трех коров, восьми свиней и тридцати кур, а также дойку коров, сбор яиц и уборку курятника. Мальчики говорили по-японски, как коренные жители, поэтому он смог посылать их на рынок помогать с продажами. Старший превосходно считал, и почерк у него был достаточно аккуратный для ведения приходо-расходных книг. Кореянки оказались прекрасными хозяйками и выносливыми работницами. Более худая была уже не слишком молода, но очень красива и хорошо говорила по-японски, так что могла объясниться с Киоко, которая поручала ей приготовление пищи, стирку и починку. Та, что пониже и поплотнее, молчаливая вдова, ухаживала за огородом и работала в поле вместе с молодым человеком. Эти двое трудились, как пара быков. Впервые за годы войны Тамагучи вздохнул с облегчением, даже его жена стала менее раздражительна.

Через четыре месяца после их прибытия в сумерках к ферме подъехал грузовик Хансо. Владелец машины вышел из грузовика, с ним была пожилая кореянка. Тамагучи поспешил навстречу. Обычно люди Хансо приезжали по вечерам, чтобы забрать продукцию для продажи в городе, но сам босс появлялся редко.

— Тамагучи-сан… — Хансо поклонился.

Старуха тоже поклонилась Тамагучи. На ней была традиционная корейская одежда, в руках узлы из ткани.

— Ко-сан, — Тамагучи поклонился, улыбаясь женщине.

Вблизи она оказалась не такой уж старой, возможно, она была моложе, чем Тамагучи. Темное лицо ее было изможденным, очевидно было, что она давно недоедает.

— Это мать Сонджи. Ким Чанджин дэсу,[21] — сказал Хансо. — Она приехала сегодня из Пусана.

— Ким-и Чанджин-сан. — Фермер медленно произносил каждый слог, понимая, что у него появился новый гость; он пригляделся в поисках сходства с молодой вдовой — что-то общее проглядывало в линии рта и челюсти, загорелые огрубевшие руки женщины вы-глядели сильными, как у мужчины. — Мать Сонджи? Добро пожаловать, добро пожаловать, — сказал он, усердно улыбаясь и размышляя, что появилась еще одна хорошая работница.

Чанджин была испугана, стояла с опущенными глазами. Ее измучили дорога и волнение.

Хансо прочистил горло.

— Как мальчики? Надеюсь, они не причиняют вам никаких проблем?

— Нет-нет, что вы. Они отличные работники! Замечательные мальчики, — Тамагучи сказал это от чистого сердца.

Он не ожидал, что мальчики будут такими способными. Не имея собственных детей, он думал, что городские дети испорчены и ленивы, как сестры его жены. Зажиточные фермеры жаловались на своих глупых сыновей, поэтому бездетные Тамагучи и его жена не очень завидовали соседям-родителям. Кроме того, Тамагучи понятия не имел о корейцах, единственным знакомым корейцем был Ко Хансо, а их отношения начались во время войны и не были обычными. Все знали, что несколько крупных ферм продавали свою продукцию на черном рынке через Ко Хансо и его людей, но никто вслух не говорил об этом. Иностранцы и якудза контролировали черный рынок, и сделки с ними могли иметь серьезные последствия. Однако работать с Ко Хансо оказалось выгодно и легко: он всегда соблюдал договоренности, щедро платил, так что фермер старался сделать для него все, что мог.

— Ко-сан, пожалуйста, проходите в дом, поговорим за чаем. Вы должны испытывать жажду. Сегодня очень жарко. — Тамагучи вошел внутрь и первым делом предложил гостю домашние тапочки.

Затененный древними высокими тополями, большой дом сохранял приятную прохладу. Свежий запах травы от новых татами усиливал ощущение комфорта. В главной комнате, облицованной кедром, жена Тамагучи, Киоко, сидела на синей подушке на возвышении и шила рубашку для мужа; ее сестры лежали на животе с перекрещенными лодыжками, перелистывая старый, много раз прочитанный журнал. Три исключительно хорошо одетые женщины выглядели неуместно в фермерском доме. Несмотря на нормирование ткани в стране, жена фермера и ее сестры не пострадали. На Киоко было элегантное хлопковое кимоно, более подходящее для жены торговца в Токио, а сестры носили франтоватые юбки и хлопковые блузки, похожие на наряды студенток колледжа из американских фильмов.

Когда сестры подняли головы, чтобы посмотреть, кто зашел в дом, их бледные красивые лица появились на свет из-под длинных прядей стильных стрижек. Война принесла Тамагучи бесценные сокровища: драгоценные каллиграфические свитки, рулоны ткани, больше кимоно, чем женщины могут износить за всю жизнь, лакированные шкафы, драгоценности, вазы, — имущество горожан, готовых продавать семейные ценности за мешок картофеля или курицу. Однако сестры жаждали вернуться в город — к новым фильмам, магазинам Кансая, электрическим огням. Они устали от войны, бесконечных зеленых полей и фермерской жизни. Они презирали запах лампового масла, животных, презирали своего шурина, который всегда говорил только о ценах на товары. Американские бомбы сожгли кинотеатры, универмаги и любимые кондитерские лавки, но блестящие образы городских удовольствий еще больше манили сестер, питали исподволь их растущее недовольство. Они каждый день жаловались своей старшей сестре, над которой когда-то смеялись из-за того, что она решила выйти замуж за дальнего сельского кузена, который теперь копил золото и собирал кимоно для их приданого.

Когда Тамагучи прочистил горло, девушки сели и попытались продемонстрировать интерес к гостям. Они кивнули Хансо и уставились на грязный подол кореянки. Чанджин глубоко поклонилась трем женщинам и осталась стоять у двери, не ожидая, что ее пригласят, чего и не случилось. С того места, где она стояла, Чанджин могла видеть часть согнутой спины женщины, работающей на кухне, но не похоже, что это была Сонджа.

Хансо тоже заметил женщину на кухне и спросил жену Тамагучи:

— Это Сонджа-сан на кухне?

Киоко снова поклонилась ему. Кореец казался ей слишком самоуверенным, но она признавала, что он нужен ее мужу, особенно теперь.

— Ко-сан, добро пожаловать. Приятно видеть тебя, — сказала Киоко, поднимаясь со своего места, и строго глянула на сестер, чтобы те встали и поклонились гостю. — Женщина на кухне — это Кёнхи-сан. Сонджа-сан работает в поле. Пожалуйста, садитесь. Сейчас принесем вам что-нибудь, чтобы утолить жажду.

Она повернулась к Уме-чан, младшей из двух сестер, и та пошла к кухне, чтобы принести холодный улун.[22]

Хансо кивнул, стараясь не проявлять раздражения. Он ожидал, что Сонджа будет работать, но ему не приходило в голову, что ее отправят работать в поле наравне с мужчинами. Киоко почувствовала его неудовольствие.

— Конечно, вы хотите видеть свою дочь, госпожа. Тако-тян, пожалуйста, проводи нашу гостью к ее дочери.

Тако, средняя из трех сестер, подчинилась: Киоко способна была молча создать невыносимую обстановку для провинившейся. Хансо сказал Чанджин на корейском, чтобы она следовала за девушкой, та отведет ее к Сондже. Когда Тако надела обувь в фойе, она поморщилась от кислого запаха старой женщины, усилившегося за два дня путешествия. Грязная, подумала она. Тако быстро пошла вперед, сохраняя максимально возможную дистанцию между ними.

После того как Киоко налил чай, который Уме принесла с кухни, женщины покинули комнату. Фермер спросил Хансо о военных новостях.

— Это не может продолжаться долго. Япония проиграет войну. Это вопрос времени, — сказал Хансо без сожаления или радости. — Лучше остановить безумие раньше, чем позже, чтобы не погибало еще больше хороших мальчиков, не правда ли?

— Да-да, все так, — тихо отозвался Тамагучи.

Конечно, он хотел, чтобы Япония выиграла, и, несомненно, Хансо понимал, что у фермера не было интереса в скором окончании войны. Говорили о выработке авиационного топлива из ферментированного картофеля — если бы это произошло, и даже если бы правительство заплатило совсем немного или даже ничего, фермер рассчитывал, что цены на черном рынке взлетят еще выше. Одного-двух урожаев хватило бы, чтобы купить два огромных участка земли по соседству, хозяева которых состарились и потеряли интерес к работе. Владеть всем югом региона было мечтой деда Тамагучи и его собственной целью.

Хансо прервал мечты фермера.

— Ну и как мои постояльцы?

Тамагучи одобрительно кивнул.

— Они очень помогают. Я бы не хотел так загружать их работой, но, как вы знаете, мне не хватает мужчин…

— Они знали, что надо будет работать, — кивнул Хансо, понимая, что фермер думает в первую очередь о своей выгоде, но все нормально, пока Сонджа и ее семья не подвергаются жестокому обращению.

— Вы останетесь с нами сегодня? — спросил Тамагучи. — Слишком поздно для обратной дороги, и вы должны поужинать с нами. Кёнхи-сан исключительно хорошо готовит.

Тако не пришлось далеко провожать старую женщину. Когда Чанджин заметила дочь, склонившуюся посреди огромного поля, она подхватила длинную юбку и побежала как можно быстрее. Сонджа, услышав шаги, подняла голову. К ней бежала крошечная женщина в небеленом ханбоке, и Сонджа уронила мотыгу. Маленькие плечи, седой узелок волос, короткая широкая блузка… Мама? Как это возможно? Сонджа растоптала картофель на пути, чтобы скорее добраться до нее.

— О, дитя мое. Моя девочка. О, дитя мое.

Сонджа обнимала мать так крепко, что могла ощутить остроту и хрупкость косточек Чанджин, почти не прикрытых плотью. Ее мать стала совсем невесомой.

Хансо быстро поужинал и пошел в сарай. Он хотел просто посидеть там, чтобы никто не суетился вокруг него. Он предпочел бы и есть с Сонджей и ее семьей, но не хотел обидеть Тамагучи. За ужином он думал только о мальчике. В сарае он понял, что Кёнхи сделала два ужина: японский для семьи Тамагучи и корейский для своих. В сарае корейцы ужинали за низким, покрытом клеенкой столом, который Ким сам устроил для них. Когда вошел Хансо, все подняли глаза.

Вечером животные вели себя спокойнее, но не молчали. Корейцы были размещены в задней части сарая, а животные ближе к выходу, рядом со стогом сена. Ким построил деревянную перегородку, и он с мальчиками спал с одной стороны, а женщины с другой. Чанджин, которая сидела на земле между внуками, встала и поклонилась Хансо. По дороге на ферму она много раз благодарила его, и теперь, воссоединившись с семьей, продолжала повторять благодарность, держась за внуков, которые выглядели смущенными.

Кёнхи все еще была в кухне фермы, мыла посуду после ужина. Когда она закончит с этим, подготовит гостевую комнату для Хансо. Ким ушел в пристройку за сараем, которую приспособили для мытья: он грел воду для всех. Кёнхи и Ким усердно занимались делами, чтобы Сонджа могла спокойно поговорить с матерью. Никто не знал, почему Хансо потрудился привезти Чанджин из Кореи. Пока мать вытирала слезы, Сонджа наблюдала за Хансо.

Хансо сел на кипу сена напротив мальчиков.

— Вы хорошо поужинали? Вы сыты? — спросил Хансо на простом корейском языке.

Мальчики удивились, что Хансо так хорошо говорит по-корейски. Они думали, что человек, который привез бабушку, японец, потому что он был хорошо одет, а Тамагучи-сан относился к нему с подчеркнутым уважением.

— Ты Ноа, — сказал Хансо, внимательно глядя на лицо мальчика. — Тебе двенадцать лет.

— Да, господин, — ответил Ноа, разглядывая мужчину в прекрасной одежде и красивых кожаных ботинках, который выглядел как судья или важный человек из фильма.

— Тебе нравится на ферме?

— Да, господин.

— А мне почти шесть лет, — перебил его Мосасу, который всегда так делал, стоило старшему брату заговорить. — Мы едим здесь много риса. Я могу съесть целые чашки риса. Тамагучи-сан сказал, что мне нужно хорошо питаться, чтобы расти. Он сказал мне есть не картофель, а рис! Вам нравится рис, господин? — спросил мальчику Хансо. — У нас с Ноа сегодня будет ванна. В Осаке мы не могли часто принимать ванну, потому что не было топлива для горячей воды. Мне нравится купаться. На ферме лучше, чем в городе. А вам нравятся ванны? Вода такая горячая, и кончики пальцев становятся морщинистыми, как у старика. — Мосасу широко открыл глаза. — А лицо не морщится, потому что я молодой.

Хансо рассмеялся. У младшего ребенка отсутствовала формальная вежливость Ноа. Он вел себя очень свободно.

— Я рад, что вы хорошо питаетесь. Это радует. Тамагучи-сан сказал, что вы, ребята, отличные работники.

— Спасибо, господин, — сказал Мосасу, желая задать побольше вопросов, но остановился, когда мужчина обратился к его брату.

— Каковы твои обязанности, Ноа?

— Мы чистим стойла, кормим животных и заботимся о курах. Я также веду записи для Тамагучи-сан, когда мы ходим на рынок.

— Ты скучаешь по школе?

Ноа не ответил. Он скучал по математике и японской каллиграфии. Ему не хватало тишины и сосредоточенности той работы — тогда никто не беспокоил его, пока он делал домашнее задание. На ферме никогда не находилось времени на чтение, и у него не было собственных книг.

— Мне сказали, что ты очень хороший ученик.

— В прошлом году школы было не много.

Занятия часто отменяли. В отличие от других мальчиков, Ноа не любил тренировки штыковых атак и бессмысленные упражнения на случай воздушного налета. Хотя он скучал по дяде Ёсопу, на ферме ему казалось лучше, чем в городе, потому что здесь он чувствовал себя в безопасности. Здесь не было слышно самолетов, и питались они обильно и вкусно. Они ели яйца каждый день и пили свежее молоко. Он крепко спал и просыпался, чувствуя себя хорошо.

— Когда война закончится, ты вернешься в школу? — спросил Хансо.

Ноа кивнул.

Сонджа задумалась, как они будут справляться. После войны она планировала вернуться в Йондо, но ее мать сказала, что там ничего не осталось. Правительство повысило налоги на пансионы, и владелец продал здание японской семье. Девочки-служанки уехали на фабрику в Маньчжурии, и с тех пор от них не было новостей. Когда Хансо нашел Чанджин, она служила экономкой у японского торговца в Пусане и спала в складском помещении.

Хансо вытащил из кармана пиджака два комикса.

— Вот.

Ноа принял книги вежливо, обеими руками, как учила его мать. Текст был на корейском.

— Спасибо, господин.

— Ты читаешь по-корейски?

— Нет, господин.

— Ты можешь научиться, — сказал Хансо.

— Тетя Кёнхи может нам прочитать, — сказал Мосасу. — Дяди Ёсопа здесь нет, но когда мы увидим его в следующий раз, мы можем его удивить.

— Вы, мальчики, должны научиться читать по-корейски. Однажды вы сможете вернуться на родину, — сказал Хансо.

— Да, господин, — сказал Ноа.

Он представлял себе Корею мирным местом, где все будет хорошо. Его отец сказал, что Пхеньян, где он вырос, был красивым городом, а Йондо, родной город его матери, — безмятежным островом с обильной рыбой в сине-зеленых водах.

— Откуда вы, сэр? — спросил Ноа.

— Из Чеджу. Это недалеко от Пусана, откуда родом твоя мать. Это вулканический остров. Там есть апельсины. Люди из Чеджу являются потомками богов. — Он подмигнул. — Однажды я отвезу тебя туда.

— Я не хочу жить в Корее, — воскликнул Мосасу. — Я хочу остаться здесь, на ферме.

Сонджа погладила Мосасу по спине.

— Мама, мы должны жить на ферме всегда. Дядя Ёсоп ведь тоже скоро приедет, верно? — спросил Мосасу.

Вошла Кёнхи, и Мосасу побежал к ней с комиксами.

— Ты можешь прочитать это для меня?

Кёнхи кивнула, и Мосасу отвел ее к стопке сложенных футонов, которые они использовали в качестве стульев.

— Ноа, иди к нам, я почитаю вам.

Ноа быстро поклонился Хансо и присоединился к Кёнхи и Мосасу. Чанджин последовала за Ноа, оставив Сонджу за столом. Когда та хотела встать, Хансо жестом попросил ее остаться на месте. Он выглядел серьезным.

— Подожди, я хочу знать, как дела у тебя.

— Я в порядке, спасибо. — Ее голос дрогнул. — Спасибо, что привез мою мать.

— Ты спрашивала, нет ли новостей о ней, и я подумал, что лучше ей будет перебраться сюда. В Японии плохо, но в Корее сейчас гораздо хуже. Когда война закончится, ситуация наладится, но пока она стабилизируется, может пройти немало времени.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда американцы одержат победу, мы не знаем, что сделают японцы. Они выведут войска из Кореи, но кто будет управлять там? Что станет с корейцами, которые поддерживали японцев? Будет немало крови и смуты. Тебе нужно думать о сыновьях, а им — держаться подальше от этой заварушки.

— А что ты будешь делать? — спросила она.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Я позабочусь о себе и своих людях. Ты же не думаешь, что я доверю свою жизнь кучке политиков? Им ни до кого нет дела.

Сонджа подумала, что, вероятно, он прав, но может ли она доверять ему? Она начала подниматься, но Хансо покачал головой.

— Так трудно говорить со мной? Сядь, пожалуйста.

Сонджа села.

— Я должна заботиться о своих сыновьях. Ты должен это понимать.

Мальчики впились взглядами в страницы комиксов. Кёнхи читала с чувством, и даже Чанджин смеялась вместе с детьми. Они были поглощены комиксом, а их лица казались более мягкими и спокойными, чем обычно.

— Я помогу вам, — сказал Хансо. — Не нужно беспокоиться о деньгах или…

— Ты уже помог нам, потому что у меня не было выбора. Когда война закончится, я сама позабочусь о них. Я заработаю…

— Когда война закончится, я смогу найти вам дом и дать деньги на мальчиков. Они должны ходить в школу, а не убирать навоз за коровами. Твоя мать и невестка тоже могут поселиться с вами. Я найду хорошую работу для твоего шурина.

— Я не могу объяснить все это своей семье, — сказала Сонджа.

Чего он хочет? Конечно, он не мог больше желать ее. Она — вдова двадцати девяти лет с двумя маленькими детьми, которых надо кормить и воспитывать. Сонджа не могла представить себе, что какой-то мужчина может захотеть ее. Она и прежде не отличалась красотой. Простая женщина с плоским лицом, неровной кожей, на которой от солнца появились первые морщины. Ее тело было сильным и плотным, более массивным, чем в юности. Иногда она чувствовала себя здоровым сельскохозяйственным животным, которое однажды станет бесполезным. И до этого дня важно убедиться, что ее мальчики будут в порядке, когда она уйдет.

— И что бы сказали об этом твои дочери? — спросила она шепотом.

— Моя семья не имеет к этому никакого отношения.

— Я понимаю. — Сонджа сглотнула, ее язык был сухим. — Я благодарна за эту возможность — работать и находиться в безопасности. Но когда война закончится, я получу другую работу и смогу обеспечить мальчиков и мою мать.

После того как семья вернулась в Осаку, Хансо поручил Киму работу по сбору денег с владельцев магазинов на рынке Цурухаси. В обмен на эти сборы компания Хансо предоставляла им защиту и поддержку. Естественно, никто не хотел отдавать даже эти незначительные суммы, однако выбора не было. В редких случаях, когда кто-то отчаянно жаловался на бедность или отказывался платить, Хансо отправлял в лавку других людей, а не вежливого Кима.

Все, кто работал на Хансо, как японцы, так и корейцы, понимали, что являются частью большой системы, и прилагали особые усилия, чтобы не привлекать к себе внимания. За исключением сильной близорукости, Ким был безупречен: приятные манеры, скромность, добросовестность и исполнительность. Он служил чистой оберткой для грязного дела.

Субботним вечером, только что собрав платежи за неделю — более шестидесяти пакетов наличных, каждый из которых помечен названием лавки или именем владельца, — Ким добрался до припаркованного на улице седана Хансо. Ким поклонился боссу, который вышел из машины, распорядившись, чтобы водитель забрал его позже.

— Давай выпьем, — сказал Хансо, похлопав Кима по спине.

Они прошли в сторону рынка. Вдоль дороги люди постоянно кланялись Хансо, и он отвечал им кивками. Потом он остановился.

— Я отведу тебя в новое заведение. Красивые девушки. Тебе нужно это после долгой жизни в сарае.

Ким рассмеялся от удивления. Обычно босс не обсуждал подобные темы.

— Тебе нравится замужняя женщина, — сказал Хансо. — Я знаю.

Ким не нашелся, что ответить.

— Невестка Сонджи, — сказал Хансо, глядя прямо перед собой и решительно продвигаясь по узкой улочке. — Она по-прежнему красива. Ее муж больше не может удовлетворять ее. Он стал много пить, не так ли?

Ким снял очки и протер платком толстые линзы. Он любил Ёсопа и чувствовал перед ним определенную вину. Ёсоп много пил, но он не был плохим человеком. Соседи все еще восхищались им. Когда Ёсоп чувствовал себя достаточно хорошо, он помогал мальчикам со школьными заданиями и учил их корейскому языку. Иногда он чинил машины на фабриках, но не мог работать регулярно.

— Как дела дома? — спросил Хансо.

— Я никогда не жил так хорошо. — Ким говорил правду. — Еда вкусная. Дом очень чистый.

— Женщинам нужен работающий мужчина, способный заботиться о них. Но я беспокоюсь, что ты слишком привязался к замужней.

— Босс, я все чаще думаю о возвращении домой. Не в Тэгу, а на Север.

— Снова? Нет, даже слышать не хочу. Меня не волнует твоя дружба с местными социалистами, но не вздумай поверить в это конское дерьмо о возвращении на родину. Впрочем, южное правительство Миньдан не лучше. Либо тебя убьют на Севере, либо ты будешь голодать на Юге. И там все ненавидят корейцев, которые жили в Японии. Я знаю, о чем говорю. Если ты уедешь туда, я больше не буду помогать тебе. Никогда.

— Но лидер Ким Ир Сен боролся против японского империализма…

— Я знаю его людей. Некоторые из них действительно верят в то, что говорят, но большинство просто пытается регулярно получать деньги. Те, которые выбрались оттуда и живут здесь, не хотят туда возвращаться.

— Но разве вы не думаете, что мы должны что-то сделать для нашей страны? Эти иностранцы режут нацию…

Хансо положил руку на плечи Кима и посмотрел ему прямо в лицо.

— У тебя давным-давно не было девушки. — Хансо улыбнулся, а затем снова посмотрел серьезно. — Слушай, я знаю лидеров и северного правительства, и Миньдана, — фыркнул он, — я их знаю очень-очень хорошо…

— Но Миньдан — просто марионетка американского…

Хансо улыбнулся Киму, удивленный искренностью молодого человека.

— Как долго ты работаешь на меня?

— Мне было двенадцать или тринадцать лет, когда вы дали мне работу.

— Сколько раз я говорил с тобой о политике?

Ким попытался вспомнить.

— Никогда. Я никогда об этом не говорил. Я предприниматель. И я хочу, чтобы ты был бизнесменом. Каждый раз, когда ты идешь на встречи социалистов, я хочу, чтобы ты задумался о себе, о своих интересах, какими бы они ни были. Все эти люди — как японцы, так и корейцы — они плевать на всех хотели. Не существует никакого благородного лидера нации или организации. Я защищаю тебя, потому что ты на меня работаешь. Если ты станешь действовать по-дурацки и вопреки моим интересам, я не смогу защитить тебя. Что касается этих корейских групп, не забывай: это всего лишь люди, и, как любые люди, они ненамного умнее свиней. А мы едим свиней. Ты жил на ферме этого Тамагучи, во время войны продававшего сладкий картофель за неприлично высокую цену голодным японцам. Он нарушал законы военного времени, а я помогал ему, потому что он хотел денег, и я тоже. Вероятно, он считает себя приличным, респектабельным японцем и даже гордым националистом. Но суть в том, что он отвратительный японец, но умный бизнесмен. Я плохой кореец, и я совсем не японец. Но я очень хорошо делаю деньги. Эта страна развалится, если все будут верить в самурайское дерьмо. Императору тоже на всех наплевать. Поэтому я не собираюсь посещать собрания или присоединяться к неким группам, и тебе не советую. Запомни главное: коммунисты не заботятся о тебе. Они ни о ком не заботятся. Ты сошел с ума, если считаешь, что они заботятся о Корее.

— Иногда мне так хочется снова увидеть свой дом, — тихо сказал Ким.

— Для таких людей, как мы, дома не существует. — Хансо достал сигарету, и Ким поспешил зажечь ее.

Ким не был дома более двадцати лет. Его мать умерла, когда он был малышом, а отец — крестьянин-арендатор — вскоре последовал за ней. Старшая сестра делала для него все, что могла, но потом вышла замуж и через недолгое время умерла, оставив его побираться. Ким хотел отправиться на Север и участвовать в объединении страны, но еще он хотел посетить Тэгу и привести в порядок могилы родителей и совершить по ним правильный поминальный обряд, ведь сейчас он мог это себе позволить.

Хансо курил не спеша.

— Думаешь, мне здесь нравится? Нет, совсем нет. Но здесь я знаю, чего ожидать. Ты не хочешь быть бедным, Чанго, ты много работал, у тебя достаточно еды и денег, а потому тебя начали одолевать идеи — это нормально. Патриотизм — всего лишь идея, равно как капитализм или коммунизм. Но идеи заставляют людей забывать о своих собственных интересах. И эти люди у власти, они будут эксплуатировать тех, кто слишком верит в идеи. Ты не можешь исправить Корею. Даже сотня таких, как ты или я, не сможет. Японцы ушли из Кореи, теперь Россия, Китай и Америка сражаются между собой за нашу паршивую маленькую страну. Ты думаешь, что способен на равных сразиться с ними? Забудь о Корее. Сосредоточься на том, что ты можешь иметь. Ты хочешь жениться на этой женщине? Хорошо. Тогда либо избавься от мужа, либо ожидай, пока он умрет. Это реально.

— Она не собирается его покидать.

— Он неудачник.

— Неправда, — серьезно сказал Ким. — И она не такая женщина, чтобы просто…

Он больше не мог об этом говорить. Неправильно желать, чтобы человек умер. Он верил во многие идеи, в том числе в идею о том, что жена должна быть верна своему мужу. Если Кёнхи оставит сломленного мужа, разве будет она достойна его преданности?

В конце улицы Хансо остановился перед простым баром.

— Ты хочешь девушку сейчас, или ты хочешь вернуться в дом и мечтать о чужой жене?

Ким уставился на ручку двери, затем открыл ее, позволив боссу войти первым, прежде чем последовать за ним.

Новый дом был размером на два татами[25] больше, чем старый, и представлял собой прочное сооружение из черепицы, дерева и кирпича. Как и предсказывал Хансо, бомбардировки разрушили прежние здания. Перед отъездом из Осаки Кёнхи зашила свои юридические документы в подкладке добротного пальто, и, когда пришло время, адвокат Хансо помог добиться от муниципальных властей признания имущественных прав Ёсопа. Благодаря подаркам Тамагучи, полученным перед уходом с фермы, Ёсоп и Кёнхи купили пустой участок рядом с их прежним домом. Хансо помог и с постройкой. И снова Ёсоп не признался никому из соседей, что был владельцем дома — всегда разумнее казаться беднее, чем ты есть. Снаружи строение было почти идентично всем остальным в районе Икайно. Семья согласилась, что Ким должен жить с ними, и когда Ёсоп предложил ему это, тот не отказался. Женщины оклеили стены качественной бумагой и купили хорошее, толстое стекло для маленьких окон. Они потратили немного больше на отличную ткань, чтобы сделать теплые одеяла и напольные подушки, и купили низкий корейский обеденный стол для еды и для занятий мальчиков.

Хотя снаружи дом выглядел не более чем вместительной хижиной, внутри он был исключительно чистым и хорошо обустроенным, с оборудованной кухней, на которой хватало места для хранения продовольственных тележек. Рядом находилась пристройка, в которую можно было попасть через кухонную дверь. Чанджин, Сонджа и мальчики спали в средней комнате, которая днем была общим помещением; Ёсоп и Кёнхи спали в большой комнате при кухне, а Ким — в крошечной передней комнате, две стены которой состояли из дверных проемов. Все семь человек — три поколения семьи и один друг — дружно жили в этом доме. По местным меркам, их жилье было почти роскошным.

Поздно вечером, когда Ким наконец вернулся домой из бара, все уже спали. Хансо заплатил за корейскую девушку, исключительно привлекательную, и Ким отправился с ней в заднюю комнату. После этого он хотел пойти в баню, но те, что возле дома, были закрыты на ночь. Он вымылся, как мог, в туалете при баре, но все еще чувствовал во рту восковой аромат розовой губной помады. Девушка была молода, не старше двадцати, и в свободное от клиентов время работала официанткой в баре. Война и американская оккупация ожесточили ее, как и других девушек, она была красивой, ей приходилось принимать многих мужчин. В баре ее называли американским именем Джина.

В одной из задних комнат, предназначенных для обслуживания клиентов, Джина закрыла дверь и сразу же сняла платье с цветочным орнаментом. На ней не было нижнего белья. Тело ее было длинным и тонким, с молодой округлой и высокой грудью, которая не нуждалась в бюстгальтере, и тощими ногами вечно голодной крестьянки. Она села к нему на колени, мягко и плавно, затем привела его член в твердое состояние и осторожно помогла ему лечь на матрас, застеленный тканью цвета бычьей крови. Она раздела его, уверенно протерла теплым влажным полотенцем, затем накрашенными губами надела ему презерватив. Назвала его «папочкой» и спросила, не хочет ли он войти в нее сейчас, и он кивнул, пораженный ее мастерством — одновременно чарующим и профессиональным. Она мягко подтолкнула его и вскарабкалась на его бедра, одним движением втянув его в себя. Она поцеловала его в лоб и волосы, позволив ему спрятать лицо между ее грудей, пока они трахались. Он не знал, притворяется ли она, но казалось, что ей самой нравилось то, что она делала, в отличие от других шлюх, которые притворялись девственными и неопытными. Не было ложного протеста, и Ким был сильно возбужден и почти сразу кончил. Она немного полежала в его объятиях, а затем встала, чтобы подать ему полотенце. На прощание она назвала его своим красивым братом и попросила вернуться к ней поскорее, потому что Джина будет думать о его угре. Ким хотел бы остаться с ней на всю ночь и повторить, но Хансо ждал его в баре, поэтому Ким пообещал вернуться.

Дома в его комнате кто-то уже расстелил постель. Ким лег на чистое накрахмаленное хлопчатобумажное белье, воображая, как тонкие пальцы Кёнхи разглаживали простыни, на которых он отдыхал, и, как обычно, он представлял, как занимается с ней любовью. Замужнюю женщину не может шокировать секс, подумал он, но может ли она наслаждаться им так, как демонстрировала ему Джина? И что бы он подумал о ней, если бы это было так? В сарае он всегда засыпал раньше женщин и был благодарен за это, потому что не мог вынести мысль о том, как Ёсоп ложится на нее. К счастью, он никогда не слышал подобных звуков, и в этом доме тоже. Он был уверен, что Ёсоп больше не спал с женой, и это знание позволяло ему любить ее и не испытывать ненависти к ее мужу. Хансо заметил его чувства, потому что Ким не умел их скрывать, он не мог глаз отвести от ее нежного лица, ее изящных плавных движений. Он думал, что если он не сможет быть с ней, то умрет. Как это — быть с ней каждую ночь? Когда они работали в ресторане, когда он оставался наедине с ней на ферме, порой его охватывало безумие, ему стоило огромного труда не прикоснуться к ней, не выразить свое желание. Она никогда не изменит мужу, не предаст его. И не потому, что любила Ёсопа, она любила еще и своего бога — Йесу Куристо, который не позволял своим последователям заниматься сексом вне брака.

Ким закрыл глаза, желая, чтобы она отодвинула тонкий бумажный экран, служивший дверью между их комнатами. Вот она сбрасывает платье, как это сделала шлюха, и ее губы касаются его тела. Он сжимает ее и входит в нее. Он любил ее и желал себе смерти, потому что в это мгновение его жизнь была совершенной. Ким мог представить себе ее маленькую грудь, белый живот и ноги, тень ее лобка. Он снова тяжело вздохнул и тихо рассмеялся, думая, что сегодня он как юноша, потому что мог бы делать это снова и снова, и никогда ему не будет достаточно. Хансо был неправ, полагая, что смазливая шлюха отвлечет его от Кёнхи. Он хотел ее сейчас больше, гораздо больше, чем когда-либо. Он попробовал сегодня нечто сладкое и прохладное, и теперь хотел этого без меры, чтобы глубоко погрузиться в наслаждение.

Ким потер себя и заснул, не сняв очки.

Утром он встал раньше всех и ушел без завтрака. Вечером, возвращаясь домой, он заметил узкую спину женщины, толкавшей кондитерскую тележку по улице. Он ускорил шаг, чтобы догнать ее.

— Позвольте.

— О, привет. — Кёнхи облегченно вздохнула и улыбнулась. — Мы беспокоились о вас сегодня утром. Мы не видели вас ни вчера вечером, ни утром. Вы успели поесть?

— Я в порядке. Вам не нужно беспокоиться обо мне. — Он заметил, что стопка пакетов, используемых для упаковки конфет, исчезла. — У вас нет пакетов. Дела сегодня шли хорошо?

Она кивнула, снова улыбаясь.

— Я все продала, но цена на черный сахар опять поднялась. Может быть, я смогу приготовить желе. Для него требуется меньше сахара. Нужно поискать новые рецепты. — Кёнхи остановилась и стерла пот со лба тыльной стороной ладони.

Ким взялся за ручку тележки.

— Сонджа уже дома? — спросил он.

Кёнхи кивнула, но слегка нахмурилась.

— Что случилось, сестра?

— Я надеюсь, что сегодня не будет ссоры. Мой муж в последнее время так труден для всех. Кроме того, он…

Она не захотела завершить фразу.

Здоровье Ёсопа стремительно ухудшалось. Его все раздражало, и когда он сердился, он больше не мог сдерживаться. Из-за частичной глухоты он почти кричал, чего никогда не бывало до войны.

— Речь идет о школе мальчиков. Вы знаете.

Ким кивнул. Ёсоп настаивал на том, что мальчики должны пойти в корейскую школу по соседству, потому что семья должна готовиться к возвращению. Мальчикам приходилось изучать корейский язык. Хансо настаивал на японской школе. Сонджа ничего не могла решить, но все понимали, что время для возвращения совершенно неподходящее.

Дорога к дому была пуста. Когда солнце садилось, сумерки окрашивали все в приглушенный серо-розовый свет.

— Приятно, когда так тихо, — сказала она.

— Да. — Ким крепче сжал ручку тележки.

Несколько прядей выбились из ее прически, и Кёнхи заправила их за уши. Даже в конце долгого рабочего дня она выглядела такой чистой и яркой.

— Прошлым вечером он снова раскричался о школах. Мой муж хочет всем только хорошего. Но он так сильно страдает. Ноа хочет пойти в японскую школу. Он хочет поступить в университет Васеда. Вы можете себе представить? Такой важный университет! — Она улыбнулась, гордясь великой мечтой мальчика. — А Мосасу вообще не хочет в школу. — Она рассмеялась. — Конечно, неясно, когда мы сможем вернуться в Корею, но мальчики должны научиться читать и писать. Разве не так? — Кёнхи почувствовала, что плачет, но не могла объяснить, почему.

Из кармана пальто Ким вынул платок, которым протирал очки, и отдал ей.

— Мы мало что можем контролировать в этой жизни, — сказал он.

Она кивнула.

— Вы хотите поехать домой, в Корею?

Не глядя на него, она сказала:

— Я не могу поверить, что мои родители мертвы. В моих снах они живы. Я бы так хотела снова увидеть их.

— Но вы не можете вернуться. Это опасно. Когда все наладится…

— Как вы думаете, это скоро случится?

— Ну, вы знаете, какие мы.

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

— Корейцы. Мы упрямы. Каждый думает, что он умнее других. И каждый готов бороться до конца за то, что считает правильным. — По сути, он повторил то, о чем говорил ему Хансо, потому что Хансо был прав, особенно когда дело доходило до худшего в людях — уж в этом он разбирался.

— Значит, вы не коммунист? — спросила она.

— Что?

— Вы ходите на эти политические встречи. Я думала, если вы поедете туда, возможно, они не так уж плохи. И они против японского правительства, и они хотят воссоединить страну, не так ли? Я имею в виду, разве не американцы пытались разделить страну? Я слышу на рынке страшные вещи, но не могу понять, чему верить. Мой муж говорит, что коммунисты — плохая партия, что это они застрелили наших родителей. Знаете, мой отец всем улыбался. Он старался все делать правильно.

Кёнхи не могла понять, почему ее родители были убиты. Ее отец был третьим сыном, его доля в семейных владениях была очень маленькой. Неужели коммунисты убили всех землевладельцев? Даже незначительных? И Ким — он ведь хороший человек и много знает о мире…

Ким оперся на тележку и внимательно посмотрел на нее, желая успокоить. Он знал, что она ждет от него совета, и это заставляло его чувствовать себя важной персоной.

— Есть ли разные коммунисты? — спросила она.

— Я думаю, да. Я не знаю, являюсь ли я коммунистом. Я против того, чтобы японцы снова захватили Корею, и я не хочу, чтобы русские и китайцы контролировали Корею. Или американцы. Интересно, почему Корею нельзя оставить саму по себе?

— Но вы только что сказали: мы спорим и ссоримся. Я полагаю, что это похоже на перепалку деревенских старух, злые сплетни сельских жителей друг о друге. Если они хотят восстановить мир, надо забыть обо всех остальных и вспомнить, что они когда-то были друзьями.

— Я думаю, нам надо поставить вас во главе государства, — сказал он, подталкивая тележку дальше к дому.

Он был счастлив находиться рядом с Кёнхи, хотя бы недолго, но это заставляло его желать большего. Он ходил на политические встречи, чтобы выбраться из дома, потому что иногда быть рядом с ней становилось просто невыносимо. Он жил в ее доме, потому что ему нужно было видеть ее каждый день. Он любил ее.

«Это никогда не изменится», — подумал он.

Они были уже в нескольких шагах от дома, шли медленно и говорили о пустяках. Так будет длиться вечно. И он будет страдать от любви к ней.

Сонджа встала среди ночи, чтобы сделать конфеты на продажу. Когда Чанджин заметила, что ее дочери нет в постели, она тоже пошла на кухню.

— Ты совсем не спишь, — сказала Чанджин. — Ты заболеешь, если не будешь спать.

— Мама, я в порядке. Вернись в постель.

— Я старая. Мне не нужно столько спать, — сказала Чанджин, надевая фартук.

Сонджа пыталась заработать дополнительные деньги для оплаты учебы Ноа. С первой попытки он не выдержал экзамены в университет Васеда, ему не хватило нескольких баллов, но он верил, что сможет добиться успеха в следующий раз, если позанимается математикой с учителем. Плата за частные уроки была непомерной. Женщины пытались заработать больше, а Ноа пришлось отказаться от работы счетовода, чтобы учиться полный день, но справляться с расходами на дом и медицинские счета Ёсопа стало совсем сложно. Каждую неделю Ким платил им за свою комнату и еду. Он попытался внести свой вклад в оплату учебы Ноа, но Ёсоп запретил женщинам принимать от него деньги свыше установленной суммы. И Ёсоп не хотел, чтобы Сонджа брала хоть какие-то деньги от Хансо на обучение Ноа.

— Ты спала всю прошлую ночь? — спросила Чанджин.

Сонджа кивнула, положив чистую ткань поверх больших кусочков черного сахара, чтобы приглушить звук ударов пестика в ступке. Чанджин выглядела измученной. Через три года ей должно было исполниться шестьдесят. В юности она думала, что может работать больше, чем кто-либо, но теперь все изменилось. В последнее время Чанджин чувствовала постоянную усталость и раздражение. Старение должно делать человека более терпеливым, но она только чаще сердилась. Иногда, если клиент жаловался на небольшой размер порций, она с трудом удерживалась от резкого ответа. В последнее время ее сильно огорчало постоянное молчание дочери. Чанджин хотела просто взять и встряхнуть ее.

Кухня была самой теплой комнатой в доме, а электрические лампы давали устойчивый свет. Две голые лампочки, висевшие на простых электрических шнурах, отбрасывали резкие тени на бумажные стены, напоминая две тыквы на стеблях.

— Я все еще думаю о наших девочках, — сказала Чанджин.

— Тукхи и Пукхи? Они нашли работу в Китае?

— Я не должна была отпускать их с этой гладко говорящей женщиной из Сеула. Но девочки были в восторге от поездки в Маньчжурию и возможности зарабатывать деньги. Они обещали вернуться, когда соберут достаточно, чтобы купить пансион. Они были хорошими девочками.

Сонджа кивнула, вспоминая их. Оккупация и война изменили все. Люди, прежде искренние и добродушные, стали осторожными и жесткими. Невинность осталась уделом лишь самых маленьких детей.

— На рынке я слышала, что девочки, которые согласились поехать на работу на фабрики, оказались где-то в другом месте, и им приходилось делать ужасные вещи с японскими солдатами. — Чанджин сделала паузу. — Как ты думаешь, это может быть правдой?

Сонджа слышала те же истории, и Хансо предупреждал ее насчет корейских рекрутеров, работавших на японскую армию, ложно обещая хорошие места, но она не хотела, чтобы ее мать беспокоилась еще больше. Сонджа растирала сахар в тонкую пудру.

— А что, если девочек забрали именно для этого? — спросила Чанджин.

— Мама, мы не знаем, — прошептала Сонджа.

Она развела огонь в печи и наполнила кастрюлю сахаром и водой.

— Вот это и случилось. Я просто чувствую, — вздохнула Чанджин. — Твой отец… как бы он расстроился, что мы потеряли пансион. И теперь война в Корее. Мы еще не можем вернуться, иначе Ноа и Мосасу заберут в армию. Да?

Сонджа кивнула. Она не позволит сыновьям стать солдатами. Чанджин вздрогнула. Прохладный ветерок, просачивающийся сквозь кухонное окно, беспокоил ее сухую коричневую кожу, и она заткнула щель на подоконнике полотенцем. Чанджин плотнее запахнула потрепанный хлопковый жилет, надетый прямо на ночную рубашку. Она взялась растирать сахар для следующей партии, пока Сонджа следила за пузырящимся на огне сиропом. Сонджа помешивала смесь, а сахар медленно карамелизовался. Пусан казался таким далеким; Йонгдо, их маленький скалистый остров, остался свежим и солнечным воспоминанием, хотя она не была там добрые двадцать лет. Когда Исэк пытался объяснить ей, что такое рай, она представляла себе родной городок и его ясную мерцающую красоту. Даже луна и звезды в Корее в ее воображении выглядели иначе, чем холодные ночные светила Японии. И сколько бы ни говорили о том, какие скверные вещи творились дома, Сонджа не могла соотнести это с миром, где отец так хорошо заботился о ней, где было зеленое стеклянное море, плодоносящий сад с арбузами, салатом и тыквами и рынок, на котором никогда не заканчивалось что-нибудь вкусное.

В новостях из дома говорилось только про ужасы: холера, голод, солдаты, которые забирали на службу юношей и даже мальчиков. Так что их скудная жизнь в Осаке казалась роскошным и безмятежным существованием. По крайней мере, они были вместе и могли надеяться на лучшее. Война в Корее дала толчок к оживлению бизнеса в Японии, и рабочих мест стало больше. Американцы присылали помощь, поэтому женщины были в состоянии найти сахар и пшеницу. Хотя Ёсоп запретил Сондже брать деньги у Хансо, Ким знал, в каких дефицитных ингредиентах нуждались женщины, а они не задавали ему вопросов, откуда он все это брал, и не обсуждали с Ёсопом. Как только сладкая масса остыла на металлическом листе, женщины быстро стали резать ее на аккуратные квадратики.

— Тукхи обычно дразнила меня, что я слишком небрежно режу лук, — сказала Сонджа с улыбкой. — И она смеялась, что я так медленно мою кастрюли из-под риса. Когда я мыла полы, она говорила: «Всегда используй две тряпки. Сначала надо подмести пол, затем протереть чистой тряпкой, а потом еще раз — свежей!» Тукхи была самой чистоплотной на свете.

Сказав это, Сонджа вспомнила круглое простое лицо Тукхи, которое становилось торжественно-серьезным, когда она давала советы. Сонджа не часто молилась, но, вспоминая девочек, она горячо молилась, чтобы их не отдали солдатам. Исэк пытался объяснить ей, почему некоторые страдали больше других. Но почему Господь ее пощадил, а их нет? Почему она здесь, на кухне с матерью, а многие голодают дома? Исэк говорил, что у Бога есть план, и Сонджа верила ему, и это теперь давало ей небольшое утешение, когда она думала о девочках. Они были невинными и наивными, и совсем юными.

— Эти девочки потеряли мать, потом отца. Я должна была сделать для них больше. Попытаться выдать их замуж, но откуда взять денег? Женщина всегда страдает. Мы должны страдать.

Сонджа подумала, что ее мать права, и девочек наверняка обманули. Теперь они, скорее всего, уже мертвы. Она положила руку на плечо матери. Волосы Чанджин поседели, днем она собирала их в старомодный узелок у основания шеи. Но сейчас пегая скудная коса матери свисала на спину. Годы работы на открытом воздухе состарили ее смуглое овальное лицо и проложили глубокие морщины на лбу и вокруг рта. Сколько она себя помнила, ее мать первой вставала и последней ложилась; даже когда девочки работали с ними, мать брала на себя самые тяжелые дела. Она говорила мало, но Сонджа никогда не знала, что она скажет.

— Мама, помнишь, как мы копали картошку вместе с папой? Такой отличный картофель. Белый, крупный, его запекали в золе. С тех пор я не ела такого хорошего картофеля…

Чанджин улыбнулась, вспомнив счастливые времена. Ее дочь не забыла Хуни, который был для нее прекрасным отцом. Так много детей умерло, но у них оставалась Сонджа. Она все еще была у нее.

— По крайней мере, мальчики в безопасности. — Чанджин сделала паузу. — Может быть, поэтому мы здесь. — Ее лицо просветлело. — Знаешь, Мосасу такой смешной. Вчера он сказал мне, что хочет жить в Америке и носить костюм и шляпу, как в кино. Он сказал, что хочет пять сыновей!

Сонджа засмеялась, потому что это звучало так типично для Мосасу.

— Америка? А что ты ему сказала?

— Я сказала ему, что все в порядке, пусть навещает меня со своими пятью сыновьями!

На кухне пахло карамелью, женщины проворно трудились, пока солнечный свет не заполнил дом.

Школа была сплошным страданием. Мосасу исполнилось тринадцать, и он был высоким для своего возраста, с широкими плечами, мускулистым. Он был крупнее, чем некоторые из его учителей. Несмотря на все усилия Ноа, он не мог достаточно хорошо читать и писать, поэтому Мосасу оказался в классе, где учились десятилетние дети. Мосасу говорил по-японски так же хорошо, как его сверстники. В арифметике он шел в ногу с классом, но писать и читать по-японски не получалось. Учителя называли его корейским дураком, и Мосасу ждал лишь того часа, когда покончит с этим адом. Ноа окончил среднюю школу и все время, когда не работал, готовился к вступительным экзаменам в университет. Он никогда не покидал дом без учебника и одного из англоязычных романов, которые он покупал у книготорговца. Шесть дней в неделю Ноа работал на Ходжи-сан, веселого японца, который владел большей частью домов по соседству. Ходили слухи, что Ходжи-сан был отчасти корейцем, но никто не упоминал вслух о столь постыдном обстоятельстве. Возможно, что этот порочащий слух пустил какой-то несчастный арендатор, но Ходжи-сан, похоже, не беспокоился об этом. Ноа вел приходо-расходные книги, писал письма от его имени в муниципальные офисы на прекрасном японском. Несмотря на улыбки и шутки, Ходжи-сан был безжалостен, когда дело доходило до сбора денег за аренду. Платил он Ноа очень мало, но тот не жаловался.

Он мог бы заработать больше денег у корейцев в патинко-бизнесе — где стояли популярные игровые автоматы «патинко»,[26] или в ресторанах якинику,[27] где подавали блюда-гриль, но Ноа этого не хотел. Он хотел работать в японском офисе, за столом. Как почти все японские владельцы бизнеса, Ходжи-сан обычно не нанимал корейцев, но его племянник был учителем средней школы и рекомендовал Ноа как блестящего ученика. Вечерами Ноа помогал Мосасу со школьными заданиями, но оба знали, что это бессмысленно, поскольку Мосасу даже не пытался запомнить иероглифы-кандзи. Его многострадальный наставник Ноа сосредоточился на том, чтобы научить брата базовому слоговому письму. Ноа проявлял необычайное терпение. Он знал, что иероглифы становились камнем преткновения для большинства корейских учеников; но не хотел, чтобы Мосасу исключили из школы за неуспеваемость. Он даже просил дядю Ёсопа и мать не ругать брата за плохие оценки на экзаменах. Он хотел доказать им, что Мосасу усердный работник и имеет свои таланты. Если бы не старания Ноа, Мосасу давно делал бы то, чем занимались другие корейские мальчики: собирал металлолом за деньги или, что еще хуже, попадал в полицию за мелкие преступления.

После занятий с Мосасу Ноа изучал английский язык с помощью словаря и учебника грамматики. Мосасу, который больше интересовался английским, чем японским или корейским, с неожиданной готовностью помогал старшему брату, исполняя роль проверяющего при зубрежке английских слов и выражений.

В местной школе, где оказался Мосасу, в его классе было еще четыре корейца, но все они пользовались японскими именами и не желали упоминать о своем происхождении. Мосасу знал, кто они, потому что они жили по соседству. Им было по десять лет, Мосасу держался подальше от них, испытывая презрение и жалость. Мосасу тоже полагалось имя-транскрипция Мосасу Боку, эквивалент Мосасу или Моисея Пэка, но он редко использовал свою японскую фамилию-цумей, Бандо, стоявшую в школьных и гражданских документах. Корейское имя с явным происхождением из западной религии указывало на его связь с презираемым районом, но он не собирался отрицать этого. Пока он был мал, каждый день японские мальчики постарше говорили Мосасу: «Возвращайся в Корею, вонючий ублюдок». Если их было много, Мосасу не обращал внимания, но если его дразнили один или два придурка, он наносил удары, пока не видел, как у обидчиков пошла кровь.

Мосасу знал, что он становится одним из «плохих корейцев». Офицеры полиции часто арестовывали корейцев за кражу или домашнее пивоварение. Ноа говорил, что некоторые корейцы нарушали закон, а из-за них обвиняли всех. Ноа считал, что корейцы должны добиваться успеха благодаря усердной работе. А Мосасу просто готов был врезать каждому, кто оскорбил его. Японцы не хотели, чтобы корейцы жили рядом с ними, они считали их чем-то вроде свиней. Так что делать, черт возьми? Если другие десятилетние дети считали его глупым, это даже хорошо. Если они думали, что он жесток, еще лучше. Вы думаете, что я животное, тогда я буду животным и стану причинять вам боль, так говорил себе Мосасу. Он не собирался быть хорошим корейцем. Какой в этом смысл?

Весной, за несколько месяцев до окончания войны в Корее, в классе появился новый мальчик из Киото, одиннадцати или двенадцати лет. Харуки Тотояма явно происходил из бедной семьи — об этом говорили его потрепанная форма и жалкая обувь. Он был жилистым и близоруким, с маленьким, треугольным личиком. И все бы ничего, но кто-то сказал, что он живет на пограничной улице между корейским кварталом и районом японской бедноты. Пошли слухи, что Харуки полукровка, хотя это было неправдой. Затем выяснилось, что у Харуки есть младший брат с огромной тыквообразной головой идиота. Отца у Харуки не было, и не потому, что тот погиб на войне — нет, он бросил жену при виде новорожденного младшего сына. В отличие от Мосасу, Харуки очень хотел стать своим и тяжело переживал, что никто с ним не общался. Он надеялся, что новая школа может отличаться от старой, в Киото, но испытал разочарование.

Через месяц Мосасу случайно встретил его в уборной.

— Почему ты пытаешься стать таким, как они? — спросил Мосасу.

— Какой у меня выбор? — ответил Харуки.

— Послать их подальше и жить своей жизнью.

— И какая жизнь у тебя? — спросил Харуки: он не хотел быть грубым, просто хотел узнать, есть ли альтернатива.

— Слушай, если люди тебя не любят, это не всегда твоя вина. Так говорит мой брат.

— У тебя есть брат?

— Да. Он работает на Ходжи-сан.

— Это такой молодой парень в очках? — спросил Харуки — он знал Ходжи-сан, тот был их домовладельцем.

Мосасу кивнул, улыбаясь. Он гордился Ноа, которого все уважали.

— Мне лучше вернуться в класс, — сказал Харуки. — У меня будут проблемы, если я опоздаю.

— Ты щенок, — сказал Мосасу. — Ты действительно готов наложить в штаны, если учитель покричит на тебя пару минут? Да Кара-сенсей — еще больший щенок, чем ты.

Харуки сглотнул.

— Если хочешь, можешь сесть со мной во время перерыва, — сказал Мосасу.

— Правда? — просиял Харуки.

Мосасу кивнул. И даже когда они выросли, ни один из них не забыл, как они стали друзьями.

Мосасу прикрепил фотографию борца Рикидозан на внутренней стороне крышки сундука, где хранил самые ценные вещи: любимые комиксы-манга, старинные монеты и очки отца. В отличие от корейского борца, Мосасу не слишком любил поединки на близкой дистанции. Рикидозан был известен своим знаменитым ударом карате, и у Мосасу была цель научиться такому. Дрался он много: когда его обзывали, когда оскорбляли его друга Харуки, когда нападали на его мать или бабушку, торговавших сладостями у станции Цурухаси. Сонджа привыкла к жалобам и визитам учителей, консультантов и рассерженных родителей других мальчиков. Она боялась, что вот-вот столкнется с более серьезными проблемами. После каждого инцидента Ёсоп и Ноа говорили с Мосасу, и на некоторое время драки прекращались. Но потом он снова не выдерживал и бил очередного обидчика.

По природе Мосасу, которому исполнилось уже шестнадцать лет, не был жестоким. Однако он сломал носы нескольким мальчикам и подбил много глаз. Теперь только упрямый дурак или новый хулиган, незнакомый с ситуацией в школе, решались задевать Мосасу. Даже учителя уважали силу и характер мальчика, и все знали, что он не нападает без повода и старается держаться в стороне. Чтобы удержать его от неприятностей, Сонджа брала его после школы торговать. Кёнхи оставалась дома с Ёсопом, и Ноа поддержал идею, чтобы Мосасу помогал маме и бабушке. Когда семья наберет денег на покупку лавки, Мосасу сможет управлять ею. Но Мосасу это было неинтересно. Он считал конфеты женской работой, и хотя уважал женщин, но не собирался посвящать свою жизнь торговле сластями. Но пока он не возражал против помощи родным.

Как-то раз поздней осенью, когда торговля шла вяло и женщины на рынке болтал и друг с другом, Мосасу извинился и пошел прогуляться. Он хотел взглянуть на Шияки, девушку, которая продавала носки. Она была восемнадцатилетней японской сиротой, родители которой погибли во время войны. Она жила и работала с бабушкой и дедушкой, им принадлежал крупный магазин чулок и носков. Миниатюрная Шияки любила флиртовать. Она поддразнивала Мосасу, потому что была на два года старше, но все же считала его самым красивым. Она жалела, что он кореец, потому что бабушка и дедушка выгнали бы ее за роман с таким парнем. Они оба знали это и не планировали ничего серьезного, но ведь от разговора нет никакого вреда.

Когда бабушка и дедушка Шияки отправлялись домой днем и оставляли ее одну в магазине, Мосасу и другие молодые люди приходили поболтать с ней. Шияки бросила школу несколько лет назад, потому что ненавидела заносчивых девиц, которые там задавали тон. Кроме того, бабушка и дедушка не видели смысла в ее обучении. Они уже договорились о ее браке со вторым сыном мастера по изготовлению татами, которого Шияки находила ужасно скучным. Несмотря на интерес к мальчикам, она была очень невинна и даже наивна. Она знала, что унаследует магазин, выйдет замуж, и этого было достаточно. А пока она просто развлекалась.

Когда Мосасу постучал в дверную раму и вручил ей знаменитые печенья тайяки[28] его бабушки, еще теплые, Шияки улыбнулась и облизнулась, глядя на сладких рыбок с начинкой.

— Ойши! Ойши! Мо-сан, большое спасибо, — сказала она. — Красивый молодой человек, который умеет делать сласти. Как прекрасно!

Мосасу улыбнулся. Она выглядела очаровательно. Он знал, что она любит кокетничать с парнями, но ни с кем не встречается. У нее была симпатичная фигура и ягодная губная помада, которая делала ее маленький рот восхитительным.

— Как дела? — спросил он.

— Неплохо. Дед говорит, что дела идут хорошо.

— Торговка сандалом смотрит на нас, — сказал Мосасу — он уже знал, что та женщина была подругой бабушки Шияки.

— Старая летучая мышь. Ненавижу ее. Она снова наговорит на меня бабушке, но мне все равно.

— У тебя не будет проблем из-за разговора?

— Нет. У меня будут проблемы, если я продолжу поедать твои сласти.

— Хорошо, тогда я не буду их приносить.

— Ну уж нет! — Шияки рассмеялась и с детской радостью откусила большой кусок печенья.

Они оба подняли глаза, когда молодой человек, одетый как офисный работник, остановился перед магазином. Шияки указала на пустой стул в углу магазина, и Мосасу сел и занялся газетой.

— Чем я могу вам помочь, господин? — спросила Шияки, которая уже видела сегодня этого мужчину, но в присутствии бабушки и дедушки. — Вы хотели снова посмотреть те черные носки?

— Ты помнишь меня? — взволнованно сказал он.

— Конечно. Вы были здесь утром.

— Замечательно. Мне нравится это. Я рад, что вернулся.

Мосасу поднял взгляд от газеты, потом снова опустил глаза.

— Сколько пар вы хотите?

— А сколько у вас есть?

— По крайней мере, двадцать пар вашего размера, — сказала она. — Один человек купил сразу десять пар, а какая-то женщина купила две коробки для своего сына, который уезжал в университет.

— Я возьму две, но, может, больше, если вы наденете их на меня.

Мосасу сложил газету и пристально взглянул на мужчину, который, похоже, не обратил внимания на его раздражение.

— Тогда я принесу вам две пары, — сказала Шияки.

— Как тебя зовут?

— Шияки.

— У меня есть двоюродный брат с таким именем. Ты очень красивая. У тебя есть парень?

Шияки промолчала.

— Нет? Я думаю, тогда ты должна стать моей девушкой. — Мужчина положил деньги ей в руку и задержал ее в своей.

Шияки улыбнулась ему. Она сделала вид, что не понимает. Мосасу почувствовал укол ревности, но она не обращала на него внимания. Она сменила позу, подчеркнув форму груди. В бане женщины постарше всегда смотрели на ее высокую округлую грудь и говорили, что ей повезло. Мужчина посмотрел точно туда, куда направила его взгляд Шияки, и сказал:

— Прекрасно. Когда я могу забрать тебя сегодня вечером? Я куплю тебе якитори.[29]

— Нет, — сказала она, положив деньги в кассу. — Вы слишком старый для меня.

— Ты меня дразнишь.

— Вы не мой тип, — спокойно ответила Шияки.

— Ты слишком молода, чтобы иметь свой тип. Я хорошо зарабатываю и умею славно трахаться. — Мужчина притянул ее к себе и сжал. — Хорошие сиськи. Закрывай магазин. Поехали сейчас.

Мосасу молча встал со стула и подошел к мужчине. Он ударил его в челюсть со всей силы. Тот упал, из разбитого рта потекла кровь. По боли в костяшках Мосасу понял, что выбил несколько зубов.

— Вы должны взять носки и уйти, — сказал он.

Мужчина смотрел на кровь на синей рубашке и брюках, словно она принадлежала кому-то другому.

— Я вызову полицию, — сказал он.

— Идите, вызывайте полицию, — сказала Шияки, отчаянно махая рукой торговке сандалом, которая уже мчалась на выручку.

— Мо-сан, иди, — сказала она. — Уходи быстрее. Я сама всем займусь.

Мосасу быстро пошел к кондитерскому прилавку.

Полиция обнаружила его в мгновение ока. Мосасу едва успел сообщить матери и бабушке, что случилось с Шияки. Полицейский подтвердил эту историю.

— Твой сын ударил джентльмена, который покупал носки. Он должен дать объяснения. Девушка сказала, что клиент грубо приставал к ней и твой сын ее защитил, но пострадавший отрицает это, — сказал офицер.

Горо-сан, владелец патинко-салона, который направлялся к себе в офис после обеда, бросился к ним, когда увидел полицейского.

— Привет, офицер. — Горо-сан подмигнул Сондже. — Все в порядке?

— Мосасу защищал юную леди, которая работает в магазине носков, от мужчины, который схватил ее. Мосасу ударил его в лицо, — спокойно сказала Сонджа.

Она подняла голову и отказалась извиняться из-за боязни признать вину сына. Сердце ее колотилось так сильно, что она думала, что окружающие могут услышать удары.

— Он пытался помочь девушке.

Чанджин твердо кивнула и похлопала по спине Мосасу.

— Защитник?! — сказал Горо, смеясь. — Правильно, офицер?

— Ну, так говорит девушка в магазине, и Ватанабе-сан, которая торговала напротив, подтверждает ее слова. Пострадавший отрицает это, но я уже слышал от некоторых других торговцев, что он часто беспокоит молодых девушек, которые здесь работают. — Полицейский пожал плечами. — Тем не менее, похоже, у него челюсть сломана, два нижних зуба выбиты. Я хотел предупредить молодого человека, что он не может просто так бить людей, даже если они ошибаются. Он должен был вызвать полицию.

Мосасу кивнул. — Раньше у него были проблемы, но никто не вызывал полицию. Всю жизнь он слышал, как отца незаконно посадили в тюрьму. Ноа предупреждал его, что с тех пор корейцы в Японии больше не считались гражданами, при возникновении проблем их могли депортировать. Мосасу подумал о разочаровании, которое появится на лице Ноа.

Горо внимательно посмотрел на парня и на Сонджу, одну из его любимиц на рынке.

— Офицер, я знаю эту семью. Они очень трудолюбивые, и Мосасу хороший мальчик. У него больше не будет проблем. Верно, Мосасу? — Горо посмотрел прямо на Мосасу.

— Да, — ответил тот.

Офицер еще раз сделал внушение о том, что граждане не должны брать закон в свои руки, а Мосасу, Сонджа и Горо кивали, как будто офицер был самим императором. После того как он ушел, Горо хлопнул Мосасу по затылку фетровой шляпой. Мосасу поморщился, хотя, конечно, ему не было больно.

— Что вы собираетесь делать с этим парнем? — спросил Горо у женщин.

Они удивились. Сонджа посмотрела на свои руки. У нее не нашлось ответа. Ёсоп и Ноа сердились на нее за бездействие.

— Не могли бы вы ему помочь? — спросила Сонджа. — Мог бы он работать на вас? Ему не нужно платить много…

Горо махнул рукой, покачал головой и снова посмотрел на Мосасу. Это все, что он хотел услышать.

— Послушай, завтра утром уйдешь из школы и начнешь работать на меня. Твоей матери не нужно это дерьмо. После того как скажешь в школе, что закончил учебу, придешь в мой салон и работать будешь очень усердно. Я заплачу справедливо. Я не граблю своих сотрудников. Ты работаешь, я плачу. Понял? И держись подальше от девчонки, торгующей носками. Она — источник проблем.

— У вас найдется место для мальчика? — спросила Сонджа.

— Конечно, но никаких больше драк, — сказал он, жалея парня, у которого не было отца. — Быть человеком — означает, что ты умеешь контролировать свое поведение. Ты должен заботиться о своей семье. Хороший человек так делает. Понял?

— Господин, вы очень добры. Я знаю, он будет работать…

— Я вижу это, — сказал Горо, улыбнувшись Сондже. — Мы сделаем из него патинко-боя, он не будет шляться по улицам.

Мосасу встал со стула и поклонился своему новому боссу.

Горо был толстым и гламурным корейцем, невероятно популярным среди красивых женщин. Его мать ныряла за жемчугом на острове Чеджу, а в Икайно про него говорили, что он и сам когда-то был проворным пловцом. Сейчас было довольно сложно представить, что он способен на большее, чем рассказывать смешные истории и есть вкусности. Округлые руки и большой живот, гладкая смуглая кожа, отлично сшитые костюмы делали его похожим на огромную милую игрушку. Хотя он сделал много денег на трех своих патинко-салонах, жил он скромно и избегал дорогостоящих привычек.

В течение шести месяцев, пока Мосасу работал на Горо в основном патинко-салоне, ему давали разные мелкие поручения. За то время он узнал о мире больше, чем за все годы в школе. Делать деньги оказалось в десять раз легче и приятнее, чем учить иероглифы кандзи. На работе почти все были корейцами, поэтому никто не говорил глупостей о его происхождении. Теперь, когда насмешки полностью исчезли из его повседневной жизни, Мосасу осознал, как хорошо без них.

Каждый субботний вечер Мосасу передавал зарплату матери, которая выделяла ему долю на расходы. Остальное она брала на домашнее хозяйство. По утрам Мосасу спешил на работу и оставался там, пока мог держать глаза открытыми. Он с радостью подметал окурки или мыл грязные чашки, когда Кайоко, кухонная девушка, была занята.

Мягким мартовским утром, всего через пару часов после рассвета, Мосасу нырнул в заднюю дверь салона и застал Горо, который устанавливал рычаги самого популярного игрового автомата. Ежедневно, до открытия, Горо осторожно простукивал патинко-автоматы крошечным резиновым молотком. Он умел так наладить машины, чтобы чуть-чуть изменить ход металлических шариков и воздействовать на выплаты. Никто не смог бы определить, какую машину сегодня выбрал Горо или в каком направлении направил рычаги. Такая корректировка разочаровывала постоянных клиентов, которые накануне до закрытия присматривались к работе автоматов, чтобы с утра выбрать стратегию игры, и исправно попадали в устроенные Горо ловушки. Однако где-то неизменно мелькала удача, заставлявшая игроков азартно ловить свой шанс. Горо учил Мосасу, как управлять механизмами, и впервые в жизни Мосасу услышал, что он хороший ученик.

— Доброе утро, Горо-сан, — сказал Мосасу, вбежав в салон.

— Еще рано, Мосасу. Повезло тебе. Кайоко сделала курицу с рисом, ты должен позавтракать. Ты еще большой ребенок, и тебе нужно расти. Женщины любят крупных парней, чтобы было за что ухватиться! — Горо рассмеялся, картинно поднимая брови. — Разве не так?

Мосасу улыбнулся, не обращая внимания на поддразнивание. Горо-сан говорил с ним, как будто Мосасу тоже имел дело со многими женщинами, хотя он еще никогда не был с девушкой.

— Сегодня утром мама сварила суп, так что я уже поел. Спасибо.

Мосасу сел рядом со своим боссом.

— Как дела у твоей матери?

— Хорошо.

— Как ее бизнес? Сахар вызывает привыкание. Хорошо с деньгами?

Мосасу кивнул. Он гордился тем, что кондитерский ларек его матери, тети и бабушки пользовался успехом. Они хотели завести настоящую лавку, но придется подождать до тех пор, пока не накопят денег на покупку здания. Мосасу хотел заработать достаточно, чтобы платить за уроки Ноа и купить матери красивую лавку.

Горо передал Мосасу молоточек.

— Попробуй.

Мосасу простукивал, а Горо наблюдал за ним.

— Вчера вечером я встретил свою подругу Миюки, и мы слишком много выпили. Мосасу, не будь как я, не проводи все свободное время с девушками, — сказал Горо, улыбаясь. — Ну, разве что они будут очень красивы.

— Миюки-сан хороша, — сказал Мосасу.

— О, да! Красивые сиськи, и живот, как у русалки. Такая конфетка! Не знаю, когда я успокоюсь, — сказал Горо. — С другой стороны, я не понимаю, зачем успокаиваться. Понимаешь, Мосасу, у меня нет ни матери, ни отца, и хотя это меня огорчает, ни одна девушка не заботится обо мне достаточно хорошо, чтобы на ней жениться. А чем ты занимался вечером?

Мосасу улыбнулся.

— Вы знаете, что я был здесь до закрытия. Потом я пошел домой.

— Значит, ты даже не преследовал Кайоко на кухне?

— Нет. — Мосасу рассмеялся.

— Ах, да, это же был я. Бедная девушка. Она такая смешливая. Неплохо выглядит и со временем будет иметь прекрасную фигуру, но пока слишком молодая. Когда-нибудь найдется парень, который купит ей румяна и пудру, и она оставит нас. Таковы все женщины.

Мосасу не понимал, зачем боссу интересоваться кухонной работницей, когда он регулярно встречается с актрисами и танцовщицами.

— Кайоко так и хочется щекотать. Она славно смеется. — Горо похлопал по коленке Мосасу. — Знаешь, Мосасу, мне нравятся дети здесь. Это делает заведение более симпатичным.

Внезапно Горо посмотрел на мальчика и нахмурился.

— Ты каждый день носишь одну и ту же белую рубашку и черные брюки. Ты выглядишь чистым, но не лучше дворника. У тебя всего две рубашки и две пары брюк, так? — сказал Горо.

— Да, господин. — Мосасу опустил глаза.

Его мать гладила каждый вечер очередную рубашку. Он выглядел аккуратно, но Горо-сан был прав — не слишком солидно. На одежду не хватало денег. После оплаты продуктов, обучения и транспорта медицинские счета дяди Ёсопа съедали все оставшиеся средства. Ему было все хуже, он оставался в постели большую часть дня.

— Тебе нужна еще одежда. Пойдем. — Горо крикнул: — Кайо-тян, я собираюсь выйти с Мосасу на несколько минут. Не позволяй никому входить. Поняла?

— Да, сэр, — отозвалась Кайоко с кухни.

— Но мне нужно вынести подносы с шариками, подмести пол. Машины нужно очистить, и я хотел помочь Кайоко… — Мосасу перечислил обычные утренние обязанности, но босс уже был на пороге.

— Мосасу, давай! У меня не весь день свободен, — воскликнул он с улыбкой.

Женщина, которая отворила маленькую деревянную дверь, была удивлена, увидев высокого юношу и своего постоянного клиента, Горо-сан. Мосасу узнал мать Харуки. Он никогда не был дома у друга, но встречал ее на улице, и Харуки познакомил их.

— Тотояма-сан! Добрый день. — Мосасу низко поклонился.

— Мосасу-сан, привет. Добро пожаловать. Я слышала, что вы работаете у Горо-сан.

Горо улыбнулся.

— Он хороший парень. Мне жаль, что мы так рано, Тотояма-сан, но Мосасу кое-что нужно.

Войдя, Мосасу удивился малым размерам помещения. Пространство составляло не больше трети от его собственного дома. Оно состояло из одной маленькой комнаты, разделенной ширмой от стены до стены: в передней части стояли швейная машина, портновские манекены, рабочий стол, лежали ткани. Комната была тщательно прибрана. Трудно поверить, что Харуки жил в такой тесноте с матерью и братом. Мосасу не видел друга с тех пор, как покинул школу и начал работать, и теперь испытал чувство вины.

— Мосасу будет моим новым мастером, — заявил Горо.

Мосасу не удержался и громко ахнул.

— Но мастер не может выглядеть как мальчик, который очищает машины и выдает полотенца для рук и чашки чая, — продолжал Горо. — Тотояма-сан, сшейте ему два пиджака и соответствующие брюки.

Тотояма кивнула, доставая измерительную ленту. Мелком она ставила метки на примерной выкройке, сделанной из бывшей в употреблении оберточной бумаги.

— Мама! Мама! Могу ли я выйти? — Голос был мужской по тембру, но с умоляющими интонациями маленького мальчика.

— Извините. Моему сыну любопытно. Обычно у нас нет клиентов рано утром.

Горо-сан махнул рукой, позволяя ей проведать сына. Когда она вышла из комнаты, Горо погрустнел.

— Мальчик…

Мосасу кивнул, потому что знал о младшем брате Харуки. Друг его все еще учился в школе. Он мечтал стать полицейским. Прежде они не задумывались, что школа делала их отношения возможными, пока один из них не ушел. Скользящие перегородки между частями комнаты были сделаны из бумаги и тонких планок, так что Горо и Мосасу могли слышать все.

— Дайсукэ-тян, мама вернется, хорошо, милый? Я в соседней комнате. Ты слышишь меня, дорогой?

— Мама, брат пришел домой из школы?

— Нет-нет, Дайсукэ-тян. Харуки ушел всего час назад. Мы должны терпеливо ждать его. Его еще долго не будет дома. Мама должна сделать вещи для хорошего друга Харуки. Можешь остаться здесь и заняться своей головоломкой?

— Это Мосасу-сан?

Мосасу вздрогнул, услышав свое имя.

— Я хочу встретиться с ним, мама. Это корейский мальчик. Могу я встретиться с ним, пожалуйста? Брат сказал, что Мосасу хорошо ругается. Я хочу это услышать! — Дайсукэ рассмеялся.

Горо похлопал по спине Мосасу, как будто хотел приободрить его.

— О, мама! Мама! Я хочу встретиться с корейским другом. О, мама, пожалуйста?

Внезапно стало тихо, и голос Тотоямы опустился до шепота, она ворковала, как птица.

— Дайсукэ-тян, Дайсукэ-тян, Дайсукэ-тян… — она повторяла и повторила его имя, пока сын не успокоился. — Ты должен остаться здесь и сделать свою головоломку и помочь маме. Хорошо? Ты мой хороший мальчик. Через несколько часов Харуки будет дома. Он захочет посмотреть, как ты справился.

— Да, мама, да. Сначала я сыграю и соберу головоломку. Может, у нас будет рис сегодня? Если у нас есть клиенты, может, мы поедим рис? Я хочу большой рисовый шар, мама.

— Позже, Дайсукэ-тян. Мы поговорим позже. Дайсукэ-тян, Дайсукэ-тян, Дайсукэ-тян, — бормотала она.

Тотояма вернулась в комнату и извинилась. Горо заверил, что все в порядке. Впервые Мосасу увидел его обеспокоенным. Он улыбался Тотояме, но в глазах появилась тоска.

— Может быть, вы сошьете для мальчика два пиджака, две пары брюк и подходящее зимнее пальто. Он вечно носит одни и те же потертые вещи. Я хочу, чтобы мои клиенты видели, что сотрудники моих салонов хорошо одеты.

Горо-сан вручил ей несколько чеков, и Мосасу отвернулся. Он искал признаки присутствия его друга в крошечной комнате, но не было ни фотографий, ни книг.

— Я пришлю Кайоко позже сегодня, чтобы вы могли сделать ей что-то такое, что будет соответствовать форме Мосасу. Я думаю, они должны носить полосатый галстук или какую-то другую полосатую деталь, как общий символ заведения. Я видел такое недавно в токийском салоне. Она должна носить аккуратное платье с фартуком. Возможно, фартук будет полосатым. Как вы думаете? Ей понадобится две или три формы. Они должны быть крепкими. — Горо подписал еще несколько чеков.

Тотояма снова поклонилась.

— Это слишком много, — сказала она, глядя на деньги.

Горо указал на Мосасу.

— Нам пора назад. Покупатели будут топтаться в нетерпении, стремясь поскорее прикоснуться к автоматам!

— Горо-сан, пиджаки и брюки будут готовы к концу недели. Я буду работать над пальто после этого. Мосасу-сан снова придет, чтобы примерить пиджак? Сможете прийти через три дня?

Мосасу взглянул на Горо-сан, который решительно кивнул.

— Пойдем, Мосасу. Мы не должны заставлять клиентов ждать.

Мосасу последовал за боссом, ничего не узнав о друге.

Тотояма поклонилась, когда они уходили, и оставалась на пороге, пока они не свернули за угол и больше не могли ее видеть. Тогда она закрыла за собой дверь, заперла замок. Теперь у нее будут деньги для аренды жилья и покупки еды на весь месяц. Тотояма села перед дверью и заплакала от облегчения.

— Должен быть способ собрать эти деньги, — сказала Кёнхи.

— Это все, что осталось от сбережений на покупку лавки, — ответила Чанджин.

— Все остальное ушло, — прошептала Сонджа.

Попытки сэкономить деньги походили на вливание масла в разбитую банку.

Женщины говорили на кухне приглушенными голосами, опасаясь пробуждения Ёсопа. Недавняя инфекция кожи надолго лишила его сна. Ему удалось отключиться только с помощью средства одного специалиста по китайской медицине. Травник дал ему очень сильную дозу, и это сработало. После долгих лет женщины привыкли к дорогим лекарствам, но цена этой смеси повергла их в шок. Обычные лекарства больше не работали, он ужасно страдал. Мосасу, который приносил полный конверт каждую неделю, сказал, что после расходов на проживание они должны тратить все деньги на хороший уход за дядей Ёсопом. Ноа был согласен с этим. Несмотря на бережливость и усердие семьи, сбережения таяли при каждом посещении аптеки. Как они будут платить за Васеда?

Ноа успешно сдал вступительный экзамен. Это должно было стать настоящим праздником для всей семьи, но они не знали, как заплатить даже часть первого счета за обучение. Кроме того, университет находился в Токио, и Ноа должен будет платить за жилье и питание в самом дорогом городе Японии. Ноа намеревался работать на Ходжи-сан до самого начала занятий, а затем устроиться на работу в Токио.

Сонджа не думала, что это возможно. Корейцам непросто получить работу, и у них не имелось знакомых в Токио. Босс Ноа был в ярости, что его лучший счетовод собирается уволиться ради изучения чего-то столь бесполезного, как английская литература. Нет, Ходжи-сан не станет помогать Ноа с работой в Токио.

Кёнхи хотела купить другую тележку и установить в другой части города, чтобы удвоить доходы, но теперь она не могла оставлять Ёсопа одного: он больше не мог ходить, а мышцы были атрофированы настолько, что ноги превратились в костлявые стебли, покрытые струпьями.

Он не спал, и он слышал их. И думал, что ему лучше умереть, так будет легче всем. В старину он бы попросил кого-то унести его в горы, чтобы умереть, возможно, быть съеденным тиграми. Но он жил в Осаке, и здесь нет диких животных. Здесь есть только дорогие травники и врачи, которые не могут помочь, но продляют агонию.

Его удивило, что он все же чувствовал ужас смерти, ее окончательности. Столь многое он не успел сделать. Еще больше того, чего не должен был делать. Он думал о родителях, которых зря покинул, о брате, которого зря вызвал в Осаку, о работе в Нагасаки, которую не следовало принимать. Почему Бог все еще длит его существование? Ёсопу хотелось увидеть добро в своей жизни, но он не мог. Он лежал на чистой постели, лекарство на время смягчило боль, зато он мог ясно видеть свои ошибки, настолько очевидные, когда оглядываешься назад. Он молился, чтобы Бог простил его.

Ёсоп мягко постучал по полу в надежде, что Кёнхи услышит его. Он не хотел разбудить мальчиков, которые спали в задней комнате, и Чанго, который спал в передней. Когда жена появилась на пороге, он попросил ее позвать Сонджу и Чанджин.

Три женщины сидели на полу у его постели.

— Для начала вы можете продать мои инструменты, — сказал он. — Они чего-то стоят. Может быть, этого хватит на покупку учебников. Вы должны продать все ювелирные изделия. Это тоже поможет.

Женщины кивнули. У них было два золотых кольца на всех троих.

— Мосасу должен попросить у своего босса, Горо-сан, аванс, равный стоимости обучения Ноа, оплате его жилья и еды. Вы трое сможете заработать на еду. Во время каникул Ноа сможет найти временную работу. Мальчик должен пойти в университет Васеда. Он заслуживает этого. Мы должны думать о его образовании как инвестиции.

Он хотел сказать больше. Он хотел извиниться за все беспокойство, которое причинил им, но он не мог.

— Господь поможет, — сказала Кёнхи. — Он всегда заботился о нас.

Сонджа слегка покачала головой.

— Ноа не допустит, чтобы младший брат заплатил за его обучение, — сказала она. — Он уже сказал мне об этом. Ко Хансо обещал заплатить за обучение и питание Ноа. Даже если Мосасу получит аванс…

— Глупости! Ты не можешь взять деньги этого ублюдка! Они грязные.

— Тс-с-с, — мягко сказала Кёнхи. — Пожалуйста, не расстраивайся. — Она не хотела, чтобы Ким Чанго услышал, как Ёсоп говорит о его боссе. — Ноа сказал, что найдет работу в Токио, и это правда, он сказал, что Мосасу не может платить за обучение. Он справится.

— Я предпочел бы быть мертвым, чем слушать это, — сказал Ёсоп. — Как это мальчик сможет работать и ходить в университет? Невозможно. Я сам попрошу у Горо-сан деньги. Я скажу Ноа, что он должен взять у него в долг.

— Но мы не знаем, согласится ли Горо-сан. И просить его стыдно. Я не хочу, чтобы Ко Хансо оплачивал учебу Ноа, но как еще справиться? Потом мы все вернем ему, и Ноа не останется в долгу, — сказала Сонджа.

— И почему деньги Горо от патинко чище, чем деньги Ко Хансо? Ко Хансо владеет строительными компаниями и ресторанами. В этом нет ничего плохого, — сказала Кёнхи.

— Заткнись.

Кёнхи поджала губы. В Библии сказано, что мудрый человек виден по его языку. Не следует говорить все, что пришло в голову.

Сонджа тоже ничего больше не сказала. Она никогда не хотела ничего от Хансо и раньше, но проще было попросить человека, который уже предложил деньги, чем беспокоить совершенно незнакомого. Горо и так был очень щедрым к Мосасу, и мальчик очень доволен своей работой. Зачем все это портить?

— А как насчет Ким Чанго? Он может помочь? — спросила Чанджин.

— Этот человек работает на Ко Хансо. У Чанго нет таких денег, и он может получить их только от своего босса. Горо-сан — лучший вариант, — ответил Ёсоп. — А сейчас мне надо отдохнуть.

Женщины вышли из комнаты и закрыли дверь.

На следующий день Хансо пригласил Ноа и Сонджу приехать в его офис в Осаке. В офисе было два секретаря в одинаковых черных костюмах и крахмальных белых рубашках. Один из них принес им чай в тонких синих фарфоровых чашках на лаковом подносе с инкрустацией из золотой фольги. Приемную украшали изысканные цветочные композиции. Наконец один из секретарей проводил их в огромный, отделанный деревом кабинет Хансо. Тот сидел в черном кожаном кресле за письменным столом из красного дерева, привезенным из Англии.

— Поздравляю! — сказал Хансо. — Я так рад, что вы пришли. Мы должны пойти в суши-бар отметить поступление!

— Нет-нет, спасибо. Мы должны вернуться домой, — ответила Сонджа.

Ноа взглянул на мать, удивляясь, почему она отказывается от обеда. У них не было никаких планов. После встречи они, скорее всего, просто вернутся домой и съедят нечто простое, приготовленное тетей Кёнхи.

— Я попросил вас приехать сегодня, потому что я хочу, чтобы Ноа знал, как я горжусь его достижениями. Не только для себя или для своей семьи, но и для всех корейцев. Университет! И Васеда, самый лучший! Так много корейцев не могли пойти в школу, но ты учился и учился. Ты заслуживаешь награды!

Ноа застенчиво улыбнулся. Все в доме были счастливы, но больше беспокоились о плате, чем поздравляли его. Ноа тоже беспокоился о деньгах, но верил, что все будет хорошо. Он работал всегда, будет работать и в Токио. Он был уверен в своих силах.

— Мне неловко спрашивать, но вы говорили, что могли бы помочь Ноа с оплатой, — сказала Сонджа. — Как вы думаете, это возможно?

— Мама, нет. — Ноа покраснел. — Я смогу устроиться на работу.

Ноа был удивлен просьбой матери. Она никого ни о чем не просила.

— Ноа, я прошу о кредите. Потом мы все заплатим. С процентами, — сказала Сонджа. — Мы можем составить кредитное письмо.

Хансо рассмеялся и тряхнул головой.

— Это не обязательно, и Ноа не нужно беспокоиться о плате за учебу. Я уже позаботился об этом. Как только я услышал великую новость от Ким Чанго, я перевел деньги в университет. Я позвонил другу в Токио и нашел хорошую комнату рядом с Васеда. На следующей неделе я отвезу вас туда. А уже после этого я попросил Ким Чанго пригласить вас, чтобы мы могли вместе поужинать. Итак, пойдемте есть суши. Мальчик заслуживает великолепной еды!

Хансо посмотрел на лицо Сонджи, взглядом умоляя ее согласиться. Он так хотел отпраздновать великое достижение сына.

— Вы отправили деньги? И нашли комнату в Токио? Без моего разрешения? — изумилась она.

— Господин, это слишком щедро. Моя мать права. Мы должны вернуть вам деньги. Я хотел бы сам заработать. Я чувствую, что могу это сделать.

— Нет. Ты должен учиться. Тебе придется сдавать экзамены снова и снова, и это огромный труд. Ты очень умный. Но ты и так потратил больше времени, чем необходимо, так как нагонял школу и работал полный день, чтобы поддержать семью. И во время войны ты был на ферме без уроков. Нет. Хватит уже. Ученый не должен беспокоиться о деньгах. Зачем тратить лишние годы, чтобы окончить школу? Ты хочешь закончить Васеда стариком? Будь умницей, Ноа. Я делаю это для следующего поколения корейцев, которым не придется с таким трудом пробиваться к успеху. У меня самого не было шанса получить образование.

Ноа поклонился.

— Господин, вы очень добры к нашей семье. Я очень благодарен.

Ноа посмотрел на мать, которая крепко сжала ручку домашнего холщового мешка, сшитого из остатков материала. Ему стало жаль ее, потому что она была гордой.

— Ноа, ты можешь выйти в приемную и попросить Миеко-сан позвонить в ресторан — заказать нам места? — попросил Хансо.

Ноа снова взглянул на мать.

Сонджа посмотрела на сына, который уже стоял у двери. Мальчик выглядел таким счастливым. Она представила, как Ёсоп раскричится на нее. Но ее первенец был счастлив. Он совершил нечто огромное, почти невозможное, и никто не вправе был лишить его этой радости. Она кивнула, и ее сын понял, что они пообедают с Хансо.

Когда дверь закрылась, Хансо и Сонджа остались одни, она сказала:

— Я хочу, чтобы это было ссудой.

— Нет, Сонджа. Он мой сын. Если ты не позволишь мне сделать это, я скажу ему.

— Ты сумасшедший?

— Нет. Но для меня эта сумма незначительна, и я его отец.

— Ты не его отец.

— Ты сама не знаешь, что говоришь, — сказал Хансо. — Он мой ребенок. У него мои амбиции.

Сонджа встала.

— Пойдем. Мальчик ждет снаружи. Он, должно быть, голоден, — сказала она.

Хансо открыл дверь и позволил ей пройти первой.

В субботу утром, когда другие работали, Кёнхи хотела пойти в церковь. Ее посещали миссионеры из Америки, которые говорили по-японски, но не по-корейски, и пастор попросил ее приветствовать их, так как она лучше всех в общине говорила на японском. Обычно она оставалась дома, потому что не могла оставить Ёсопа, но на этот раз Чанго предложил присмотреть за ним. Он хотел сделать для нее что-то напоследок.

Чанго сидел, скрестив ноги, на теплом полу возле постели Ёсопа, помогая ему выполнять упражнения, предписанные врачом.

— Значит, ты решил? — спросил Ёсоп.

— Брат, я должен ехать. Пришло время вернуться домой.

— Уже завтра?

— Утром я сяду на поезд в Токио, а затем поеду в Ниигату. Корабль оттуда уходит на следующей неделе.

Ёсоп ничего не сказал. Его лицо исказилось от боли, когда он поднял правую ногу к потолку. Чанго держал правую руку под бедром Ёсопа. Затем они занялись левой ногой.

— Если подождешь немного, я умру, тогда ты сможешь взять мой пепел и похоронить его на родине. Полагаю, это было бы хорошо. Хотя, в конце концов, это не так важно. Знаешь, я все еще верю в небеса. Я верю в Иисуса. Мой отец говорил, что, умирая, мы отправляемся на небеса. Я избавлюсь от тела, а вместе с ним от боли. И я тоже готов вернуться домой.

Чанго положил правую руку под голову Ёсопа, и тот медленно поднял руки над головой, затем опустил их.

— Брат, ты не можешь так говорить. Сейчас не время. Ты все еще здесь, и я все еще чувствую силу в твоем теле.

Чанго взял здоровую руку Ёсопа, не пострадавшую от ожогов.

— А еще… если ты подождешь… подождешь, пока я умру, тогда ты сможешь жениться на ней, — сказал Ёсоп. — Но не отвози ее туда. Прошу тебя. Прошу тебя об этом.

Чанго покачал головой.

— Я не доверяю коммунистам. Я бы не хотел, чтобы она возвращалась домой, пока они у власти. А это не может продолжаться вечно. Япония будет снова богатой, и Корея не всегда будет разделена. Ты здоров, ты можешь заработать здесь и позаботиться о ней. — Ёсоп не мог заставить себя произнести ее имя. — Из-за меня она много страдала. Я всегда знал, что мы будем вместе, даже когда мы были детьми. Она была самой красивой девушкой, которую я когда-либо видел, я никогда не хотел другой женщины. И она такая хорошая, никогда, ни разу не жаловалась на меня. — Он вздохнул, у него во рту пересохло. — Я знаю, что ты позаботишься о ней. Я доверяю тебе. Почему ты просто не подождешь, пока я умру? Уже скоро. Я чувствую это. И ты не можешь исправить ситуацию в Корее.

— Брат, ты не умираешь. И я должен ехать. Мы должны попытаться заново выстроить нашу страну. Мы не можем думать только о своем комфорте.

Когда Кёнхи пришла из церкви, Чанго сидел на скамейке перед лавкой, в квартале от дома. Он читал газету и пил сок из стеклянной бутылки. Чанго нравилось это тихое место под брезентовым навесом на оживленном перекрестке.

— Привет, — сказала Кёнхи, которая была рада видеть его. — Он в порядке? Нелегко быть запертым в четырех стенах. Огромное тебе спасибо, что присмотрел за ним. Мне лучше вернуться домой.

— Он в порядке. Я только что вышел. Прежде чем заснуть, он попросил меня почитать ему газеты. А потом сказал, чтобы я пошел прогуляться.

Кёнхи кивнула.

— Сестра, я надеялся, что у меня будет возможность поговорить с тобой.

— Вернемся домой. Мне пора готовить ужин. Он будет голоден, когда проснется.

— Подожди. Можешь немного посидеть со мной? Могу угостить соком.

— Нет-нет, я не хочу пить. — Она улыбнулась ему и села, сложив руки на коленях; на ней было зимнее воскресное пальто поверх темно-синего шерстяного платья и красивые ботинки на шнуровке.

Чанго рассказал ей, о чем говорил ее муж, почти слово в слово. Он нервничал, но знал, что должен это сделать.

— Ты можешь поехать со мной. Первый корабль выходит на следующей неделе, но мы можем поехать позже. Корея нуждается в большом количестве людей, у которых есть энергия для восстановления нации. Мы получим собственную благоустроенную квартиру, и мы будем жить в собственной стране. Белый рис три раза в день. Посетим могилы ваших родителей, проведем правильный поминальный обряд. Мы можем вернуться домой. И ты сможешь быть моей женой.

Ошеломленная Кёнхи не знала, что сказать. Она не могла себе представить, что Ёсоп предложил такое, но у Чанго не было причин лгать ей. После встречи в церкви она попросила священника помолиться за Чанго, успех его путешествия и благополучие в Пхеньяне. Чанго не верил в Бога, но Кёнхи захотела помолиться за него, потому что не знала, чем еще может помочь ему.

Он сказал, что уезжает, всего неделю назад, и, наверное, он был прав. Чанго еще молод и верит в построение великой страны. Она восхищалась им, его работой и друзьями, Пхеньян не был даже его родным городом — Чанго родился в Кюнгсангдо.

— Возможно ли это? — спросил он.

— Но ты ведь хочешь уехать? Я думала, ты женишься там, дома.

Кёнхи огляделась. Лавочник сидел спиной к ним и слушал радио. По улице ехали машины и велосипеды, но не так много, как в будние дни. Красно-белый навес медленно покачивался от легкого зимнего бриза.

— Если бы ты сказала, что это возможно…

— Не говори так, — сказала она тихо; она не хотела причинять ему боль. — Чанго, у тебя есть будущее. Ты должен найти молодую женщину, завести детей. Ты станешь замечательным мужем и отцом. Я не могу просить тебя ждать.

— Просто ты не хочешь, чтобы я подождал.

Кёнхи закусила губу. Она внезапно почувствовала холод и надела синие шерстяные рукавицы.

— Я должна приготовить ужин.

— Я уезжаю завтра. Твой муж сказал, что я должен подождать. Разве ты этого не хочешь? Чтобы он дал нам разрешение? Разве это не хорошо в глазах вашего Бога?

— Ёсопу не нужно менять законы Бога. Мой муж жив, и я не хочу ускорять его смерть. Чанго, ты мой самый дорогой друг. Я буду очень сильно скучать по тебе, но знаю, что мы не должны быть мужем и женой. И даже говорить об этом, пока он жив, неправильно. Я умоляю понять меня.

— Нет. Я не понимаю. Никогда не пойму. Как может Бог допускать такие страдания?

— Это не просто страдание. Я молюсь, чтобы ты простил меня…

Чанго осторожно поставил бутылку сока на скамейку и встал.

— Я не такой, как ты, — сказал он. — Я просто мужчина. Я не хочу быть святым. Я не самый лучший патриот. — Он развернулся и пошел в сторону от дома и не вернулся до позднего вечера.

Рано утром, когда Кёнхи отправилась на кухню, чтобы принести воду Ёсопу, она увидела, что дверь комнаты Чанго открыта. Постельные принадлежности лежали аккуратно свернутыми в углу. У Чанго никогда не было много вещей, но теперь комната выглядела совсем пустой без стопок его книг, без футляра для запасных очков. Семья хотела проводить его до станции Осака, но он уехал более ранним поездом.

Кёнхи плакала у его двери, и Сонджа легко коснулась ее руки. Она была в рабочем фартуке поверх ночной рубашки.

— Он ушел посреди ночи. Сказал мне передать всем добрые пожелания. Я увидела его только потому, что встала, чтобы приготовить конфеты.

— Почему он не подождал? Почему не захотел, чтобы мы пошли с ним на вокзал?

— Он сказал, что не хочет суеты. Я предложила ему позавтракать, но он отказался.

— Он хотел жениться на мне. После смерти Ёсопа. Ёсоп предлагал ему это и уверял, что все в порядке.

Сонджа ахнула.

— Но это неправильно! Он должен найти себе молодую женщину. Он должен завести детей. Я не могу удерживать его. У меня даже кровотечений больше нет.

— Может быть, ты для него важнее детей?

— Нет. Я не могу разочаровать двух мужчин, — сказала она.

Сонджа взяла невестку за руку.

— Ты отказала ему?

Лицо Кёнхи было мокрым от слез, и Сонджа вытерла его уголком фартука.

— Я должна отнести воду Ёсопу, — сказала Кёнхи, вспоминая внезапно, почему встала с постели.

— Сестра, он бы не грустил о детях. Он был бы счастлив с тобой. Ты как ангел в этом мире.

— Нет. Я эгоистка. Ёсоп — нет.

Сонджа не понимала.

— Эгоистично было бы держать его здесь, он и так много сделал для меня. Я каждый день молилась, чтобы хватило сил отпустить его. Нельзя заботиться о двух мужчинах.

Сонджа кивнула, хотя все это для нее не имело смысла. Был ли у тебя один мужчина в жизни или два? У ее матери не было никого, кроме ее отца. Был ли ее мужчиной Хансо или Исэк? Любил ее Хансо или просто использовал? Если любовь требовала жертвы, то Исэк точно любил. Кёнхи верно и без жалоб служила мужу. А она была самой доброй и прекрасной. Почему у нее не могло быть другого мужчины, который любил бы ее? Почему мужчины уходят, когда не получили того, чего хотели? Или Чанго ждал слишком долго? У Сонджи не было ответов.

Кёнхи пошла на кухню, и Сонджа последовала за ней. Солнечный свет пробивался через небольшое окно, охватывая фигуру Кёнхи светящимся контуром и словно отделяя ее от всего окружающего мира.

Примерно через два года учебы в Васеда Ноа наконец почувствовал себя комфортно. Усердный студент с хорошими привычками, он научился писать работы по английской литературе и сдавать экзамены на высоком уровне. Жизнь его теперь казалась великолепной, в сравнении со средней школой, где его никто не ценил. Университет Васеда был для него чистой радостью. Он читал непрестанно, и ему хватало времени, чтобы обдумывать прочитанное и писать.

Хансо нашел для него хорошо оборудованную квартиру и выделил щедрое пособие, поэтому Ноа не приходилось беспокоиться о повседневных вещах. Он жил скромно и часть денег ежемесячно отправлял домой.

— Просто учись, — говорил Хансо. — Заполняй ум знаниями — это единственная сила, которую никто не сможет отнять.

Ноа покупал все книги, необходимые ему для занятий, и когда не мог найти что-то в книжном магазине, шел в огромную университетскую библиотеку, которой зачастую пренебрегали его сверстники. Он не понимал японских студентов, озабоченных чем угодно, только не учебой. В Васеда было несколько корейцев, но он сторонился их, потому что они казались слишком политически настроенными. Во время одного из их ежемесячных обедов Хансо сказал, что левые были кучкой нытиков, а правые — слишком глупыми. Большую часть времени Ноа проводил в одиночестве, но он не чувствовал себя одиноким.

Даже теперь, два года спустя, он все еще был счастлив самим фактом, что поступил в Васеда и у него есть своя тихая комната для чтения. Он жадно глотал хорошие книги: Диккенса, Теккерея, Харди, Остин и Троллопа, затем они занялись континентальной литературой, и он прочитал тома Бальзака, Золя и Флобера, затем влюбился в Толстого. Его любимым писателем стал Гете. «Страдания молодого Вертера» он прочитал по крайней мере раз пять-шесть.

Если и имелось у него тайное, не осуществимое желание, так это быть европейцем давних времен. Он не хотел становиться королем или генералом — он был слишком взрослым для таких простых мечтаний. Но ему хотелось жизни, наполненной природой, книгами и, возможно, несколькими детьми. Он хотел читать и молчать. В Токио он открыл для себя джаз, и ему нравилось ходить в бары, слушать там записи. Живую музыку было слушать слишком дорого, но он надеялся, что однажды, когда снова будет работать, сможет ходить в джаз-клуб. Раз в несколько недель он, сэкономив часть своего пособия, брал недорогой билет на поезд и посещал семью. В начале каждого месяца Хансо приглашал его на обед в суши-бар и напоминал Ноа о его миссии. Ноа чувствовал, что его жизнь стала идеальной, и был благодарен за это.

Как-то утром, когда он шел через кампус на семинар по творчеству Джордж Элиот, он услышал, как его кто-то окликает.

— Бандо-сан, Бандо-сан, — звала женщина.

Это была известная университетская красавица Акико Фумеки.

Ноа остановился и подождал. Она никогда раньше не разговаривала с ним, и он ее слегка опасался. Она всегда спорила с профессором Куродой, женщиной с мягким голосом, которая выросла и училась в Англии. Хотя профессор была вежлива, Ноа видел, что ей не нравилась Акико, да и другие студенты, особенно девушки, ее с трудом выносили. Ноа считал, что безопаснее держаться подальше от тех, кого профессора не любили.

— Эй, Бандо-сан, как дела? — спросила Акико, порозовевшая и слегка запыхавшаяся.

Она говорила с ним небрежно, как с приятелем.

— Спасибо, неплохо. А у тебя?

— Так что ты думаешь о последнем шедевре Элиот? — спросила она.

— Книга отличная. Все произведения Джордж Элиот совершенны.

— Бред какой-то. «Адам Бид» — скучища. «Сайлес Марнер» тоже невыносим.

— Что же, «Адам Бид» не такой захватывающий и разработанный роман, как «Миддлмарч», но он остается прекрасным изображением смелой женщины и честного мужчины…

— О, умоляю, — Акико закатила глаза и рассмеялась.

Ноа тоже рассмеялся. Он знал, что она была специалистом по социологии — они все рассказывали о себе в первый день занятий.

— Ты прочитала все романы Джордж Элиот? Это впечатляет, — сказал он, никто из студентов еще этого не сделал.

— Это ты читал абсолютно все. Это отвратительно, меня это почти раздражает. Но и восхищает тоже. Хотя если тебе нравится все, что читаешь, то не могу воспринимать тебя всерьез. Возможно, ты не слишком много думал об этих книгах? — Она сказала это безмятежно, нисколько не тревожась о том, что может его оскорбить.

Ноа улыбнулся. Ему не приходило в голову, что какая-то из книг, рекомендованных профессором Куродой, может быть хуже других. И профессор очень любила и хвалила и «Адама Вида», и «Сайлеса Марнера».

— Ты сидишь так близко к профессору. Думаю, она в тебя влюблена.

От изумления Ноа остановился:

— Курода-сан шестьдесят лет. Может, семьдесят. — Ноа подошел к двери университетского корпуса и предложил Акико пройти первой.

— Ты думаешь, женщины больше не хотят заниматься сексом только потому, что им исполнилось шестьдесят? Ерунда. Вероятно, она самая романтичная женщина в Васеда. Она читает слишком много романов. А ты такой идеальный. Она выйдет за тебя замуж хоть завтра. Вот был бы скандал! Ваша Джордж Элиот вышла замуж за молодого человека, кстати. Хотя он пытался совершить самоубийство в медовый месяц!

Акико громко рассмеялась, а студенты, которые поднимались по лестнице к их аудитории, оглянулись и посмотрели на них. Ноа был не менее известен в кампусе, чем красавица Акико. В аудитории она заняла обычное место сзади у стены, а Ноа сел ближе к профессору. Он открыл тетрадь, достал авторучку, затем посмотрел на чистый лист с бледно-синими линиями. Он думал об Акико, вблизи она оказалась еще красивее.

Курода-сан села, чтобы начать занятие. На ней был гороховый джемпер поверх белой блузки с воротником, как у Питера Пэна, и коричневая твидовая юбка. На крошечных ногах — детские туфельки «мэриджейн». Она вся была маленькая и тонкая, казалось, что она может улететь с порывом ветра, как бумага или сухой лист.

Лекция Курода-сан походила на обширный психологический портрет героини романа «Дэниел Деронда», эгоистичной Гвендолен Харлет, меняющейся под влиянием страданий и благородства Дэниела. Профессор сделала акцент на женской судьбе, определяемой экономическим положением и перспективами брака. Неудивительно, что профессор сравнила Гвендолен с тщеславной и жадной Розамунд Винчи из «Миддлмарч», подчеркивая, что Гвендолен достигает знаменитого аристотелевского анагноризиса.[30] Большую часть лекции Курода-сан посвятила именно Гвендолен, но под конец немного сказала о Мирре и Дэниеле, евреях из той же книги, и сделала несколько замечаний по поводу сионизма и роли евреев в викторианских романах.

— Еврейских мужчин часто представляют исключительно умными, а женщин — красивыми и трагичными. Здесь мы сталкиваемся с ситуацией, когда человек, не зная о своем происхождении, не подозревает, что его могут считать изгоем. Он похож на Моисея, младенца из Книги Бытия, который внезапно узнает, что он еврей, а не египтянин… — На этих словах Курода-сан мельком глянула на Ноа, но он не подозревал этого, так как делал заметки.

— Однако когда Дэниел узнает, что он еврей, это открывает перед ним возможность любить добродетельную Мирру, талантливую певицу, какой была и его еврейская мать, и они отправляются вместе на восток, в Израиль. — Курода-сан тихо вздохнула, будто ее искренне тронуло окончание романа Элиот.

— Итак, вы считаете, что людям лучше любить только своих, что подобные евреям должны жить отдельно в своей собственной стране? — спросила Акико, не поднимая руки, она, похоже, не верила в формальности.

— Ну, на мой взгляд, Джордж Элиот утверждает, что есть великое благородство в том, что ты еврей, и в желании быть частью еврейского государства. Элиот признает, что этих людей преследовали несправедливо, что они имеют полное право на свою страну. То, что происходило с ними во время войны, не должно повториться, — Курода-сан говорила тише, чем обычно, как будто боялась, что кто-то может ее подслушать и у нее будут проблемы. — Элиот намного опередила своих современников, поставив вопрос о религиозной дискриминации.

В аудитории было девять студентов, и все кивнули, в том числе Ноа, но Акико все равно выглядела недовольной.

— Япония была союзницей Германии, — сказала Акико.

— Это не имеет отношения к нашей теме, Акико-сан.

— Элиот ошибается, — продолжала Акико, не обращая внимания. — Возможно, евреи имеют право на собственное государство, но я не вижу необходимости в том, чтобы Мирра и Дэниел покидали Англию. Я думаю, что такие аргументы, как благородство или своя страна для преследуемого народа — всего лишь предлог для изгнания всех нежелательных иностранцев.

Ноа не поднимал глаза. Он был слишком расстроен. На протяжении всей книги он восхищался храбростью и добротой Дэниела, но ни разу не задумался о политических взглядах Элиот. Возможно ли, что иностранцы, какими бы достойными они ни были, должны покинуть Англию именно из-за происхождения? Студентов возмутили слова Акико, но сам Ноа испытал восхищение перед ее мужеством думать по-своему и говорить о такой трудной правде.

После занятий он шел домой один, погруженный в мысли о ней, и понял, что хочет быть с ней, даже если это будет нелегко. В следующий вторник Ноа пришел в аудиторию пораньше и сел рядом с ее обычным местом. Профессор попыталась не показать, что огорчена этим отступлением.

За последние четыре года Мосасу поработал мастером во всех шести патин ко-салонах Горо. Тот открывал новые заведения одно за другим, и Мосасу помог ему запускать каждое из них. Мосасу было двадцать лет, и он занимался почти исключительно автоматами, наладкой оборудования, обустройством салонов, в то время как Горо искал выгодные места и придумывал яркие идеи для рекламы его растущей империи. Оба они трудились без устали.

В апреле рано утром Мосасу прибыл в офис управляющего в «Парадису-6», новейший патинко-салон.

— Привет. Машина ждет. Я отвезу тебя к Тотояма-сан за новой одеждой, — распорядился Горо.

— Зачем? У меня достаточно костюмов на этот год и на следующий. Я и так самый модный распорядитель в Осаке, — смеясь, сказал Мосасу.

В отличие от Ноа, Мосасу никогда не заботился о хорошей одежде. Он носил ее только потому, что его босс был требователен к внешнему виду своего персонала. Сегодня Мосасу запланировал слишком много дел, и ему не хотелось тратить время на поездку к Тотояма-сан. Он хотел обзвонить газеты и разместить объявления о найме новых работников. «Парадису-6» нуждался в ночной смене, а поскольку интерьеры «Парадису-7» будут закончены через месяц, пора было подумать о персонале и для этого салона.

— У тебя есть подходящая одежда для мастера, но понадобятся новые костюмы для управляющего «Семерки».

— Что? Я не могу быть управляющим «Семерки»! — поразился Мосасу. — Там ведь будет работать Окада-сан.

— Он ушел.

— Как? Почему? Он с нетерпением ждал этого назначения.

— Кража.

— Не может быть!

— Что поделать, — сказал Горо, пожимая плечами. — Я поймал его. Я уже некоторое время подозревал, теперь все доказано.

— Это ужасно. — Мосасу не мог поверить, что кто-то ворует у Горо, ведь он всем как отец. — Почему он это сделал?

— Азартные игры. Он был должен головорезам. Сказал, что собирается заплатить, но снова стал играть, и долг стал еще больше. Его любовница пришла сегодня утром извиниться за него. Она беременна, а тут он теряет работу. Придурок.

— Вот дерьмо. — Мосасу вспомнил, сколько раз Окада говорил, как мечтает о сыне или хотя бы о дочери — Окада был помешан на детях и патинко, но теперь, когда объявлено о краже, его никто не возьмет на работу. — Он сказал, что сожалеет?

— Конечно. Плакал, как ребенок. Я велел ему убираться из Осаки. Не хочу больше видеть его лицо.

Мосасу был расстроен из-за Окады, с которым всегда приятно было общаться. У него была корейская мать и японский отец, но он всегда говорил, что считает себя корейцем, потому что такой страстный.

— А его жена в порядке? — Мосасу знал, что Горо ладит с обеими женщинами Окады.

— Да. Его жена и любовница в порядке, — ответил Горо. — Но я сказал любовнице, что он не должен появляться здесь. В следующий раз буду не таким добрым.

Мосасу кивнул.

— Пойдем к Тотояма-сан. Я устал от грусти, — сказал Горо.

Мосасу не стал спрашивать о новой зарплате. Горо не любил говорить о деньгах. В любом случае, он получит больше как управляющий, это Мосасу понимал. Он надеялся, что вскоре семья сможет купить небольшую лавку у вокзала.

— Босс, я беспокоюсь. Как вы думаете, меня будут слушаться? Окаду все слушались, — сказал Мосасу.

Быть управляющим — серьезное дело, он будет отвечать за все, когда Горо не будет в салоне. И потом — Мосасу еще молод, Окаде почти тридцать пять, и он высокий, как бейсболист.

— Я польщен и благодарен, но я думаю, что некоторые другие могли бы…

— Заткнись, малыш. Я знаю, что делаю. Ты умнее многих, и ты умеешь решать проблемы. Это самый важный салон. Пока я проверяю остальные, ты должен держать ухо востро.

— На «Семерку» понадобится почти пятьдесят сотрудников. Как я найду столько?

— На самом деле тебе понадобится не менее десяти крепких мужчин и двадцати симпатичных девушек для призовых прилавков.

— Действительно? — Мосасу всегда поражал широкий размах Горо, но это казалось перебором даже для него. — Как я найду…

— Ты справишься. Ты всегда находишь решение. Можешь нанимать любых девушек — с Окинавы, полукровок, кореянок, японок, мне все равно. Они просто должны быть симпатичными, но не распутными, чтобы не распугивать мужчин.

— Я не знал, что в нашем общежитии может разместиться так много…

— Ты слишком много волнуешься. Вот почему ты будешь отличным управляющим. — Горо широко улыбнулся.

Мосасу подумал и вынужден был согласиться. Никто из сотрудников не заботился о салонах так, как он.

Во время поездки на машине в мастерскую Тотоямы водитель и Горо говорили, а Мосасу сидел тихо. В уме он составлял списки всего, что нужно будет сделать для «Семерки». Горо никогда не ошибался; возможно, он не ошибся и на его счет? Мосасу не такой умный, как его брат, который мог читать толстые романы на английском без словаря. Ноа не стал бы служить в патинко-салоне, считая их недостаточно респектабельными.

Машина остановилась перед приземистым зданием из красного кирпича, которое до войны вмещало текстильную фабрику. На пошиве униформы для сотрудников Горо Тотояма заработала довольно, чтобы разместить свою мастерскую здесь, а не дома. Она и ее сыновья, Харуки и Дайсукэ, теперь жили в трех задних комнатах, а остальные служили для работы. У Тотоямы было полдюжины помощниц, которые трудились шесть дней в неделю. Сюда потянулись и другие корейские бизнесмены Осаки, и теперь она шила униформу для ресторанов якинику и разных патинко-салонов района Кансай, но Горо почитала как первого и главного заказчика.

Когда Горо позвонил в колокольчик, Тотояма сама открыла дверь. Наемная девушка, видимо, ученица, принесла им горячий ароматный чай и пшеничное печенье на лакированном подносе.

— Ты похудел, Мосасу-сан, — сказала Тотояма, снимая мерки с юноши.

— Горо-сан говорит, что я должен есть больше.

Горо кивнул, взял горсть печенья и выпил вторую чашку зеленого чая. Он сидел на скамейке из кедра, покрытой подушками цвета индиго. Он был доволен своим решением. Окада оказался мошенником, поэтому он избавился от него. Теперь надо посмотреть, как справится Мосасу.

В последнее время большая и просторная мастерская была заново побелена, но деревянные полы оставались потертыми и старыми. Их мыли каждый день, но кусочки ткани и нитки засоряли участки вокруг рабочих столов. В луче света белесым столбом клубилась пыль. В длинной мастерской стояли шесть швейных машин. Швеи старались не смотреть на мужчин, но не могли упустить из виду молодого человека, который приходил в мастерскую не реже раза в год. Он часто смеялся, и это была одна из причин, почему мальчик нравился Горо. Девушки знали, что у него нет подруги.

— У вас новенькая, — сказал Горо, скрестив руки на груди.

Он внимательно осмотрел девушек и улыбнулся, потом встал и подошел к ним. Он поклонился, и это позабавило их. Швеи поднялись одновременно и поклонились. Горо покачал головой и сделал глупое лицо, чтобы они смеялись.

— Садитесь, садитесь, — сказал он.

Он был толстым невысоким человечком с забавными движениями, которому нравилось флиртовать с женщинами. Он умел их смешить. Он мог показаться простоватым, но не случайно стал могущественным бизнесменом. Его слова оказалось достаточно, чтобы взрослый мужчина покинул Осаку навсегда.

— Эрико-сан, Рейко-сан, Мидори-сан, Ханако-сан и Мотоко-сан, — Горо прекрасно помнил имена девушек, а затем остановился перед новенькой. — Я — Горо, — сказал он с поклоном. — У тебя прекрасные руки.

— Я Юми, — ответила девушка, слегка досадуя, что ее отвлекают от шитья.

Тотояма подняла взгляд и нахмурилась. Юми шила аккуратнее других, но слишком стремилась к одиночеству: ела в стороне от всех или читала во время перерывов, а не говорила с девушками. Все это неважно, но она должна уважать Горо-сан. Он шутил, но никогда не делал плохих вещей, как некоторые другие клиенты-мужчины. Юми работала у нее два месяца. Из документов Тотояма знала, что она кореянка, но Юми всегда пользовалась официальным японским именем и не рассказывала о прошлом. Она была изящной девушкой с хорошей кожей и высокой грудью. Кимоно сидело на ней неуклюже, зато такие выпуклости тела нравились мужчинам.

— Горо-сан, а Мосасу-сан — новый управляющий «Семерки»? — спросила Тотояма. — Как замечательно для молодого человека.

Мосасу заметил любопытство и удивление в глазах всех девушек, кроме Юми, которая продолжала шить.

— Да. Мосасу-сан понадобятся три темных костюма. Пожалуйста, используйте хорошую ткань. Ему понадобятся красивые галстуки. Что-то особенное, элегантное.

Мосасу рассматривал Юми, которая усердно работала. Она была прекрасна: плечи тонкие и широкие, шея длинная.

Когда Тотояма закончила снимать мерки, мужчины вернулись к машине.

— Юми-сан, новая девушка, очень красивая. Большая задница, — сказал Горо.

Мосасу кивнул.

Горо рассмеялся:

— Наконец-то у трудолюбивого мальчика проснулся интерес!

На следующей неделе Тотояма поручила Юми провести примерку его костюма. Девушка подала ему сметанный костюм и указала на комнату для переодевания за темно-синей занавеской.

— Спасибо, — сказал он по-японски.

Она не ответила, молча ждала, пока Тотояма сама возьмет все в свои руки. Когда Мосасу вышел, хозяйка все еще занималась с другим клиентом. Юми посмотрела на вырез пиджака и склонила голову. Не хватало лацкана, заметила она.

— Я Мосасу Боку. Приятно с вами познакомиться.

Юми нахмурилась, глядя на вырез, и достала булавку, чтобы отметить место.

— Ты не собираешься тыкать в меня булавкой? — сказал он со смехом.

Юми промолчала.

— Ты не собираешься говорить со мной? В самом деле?

— Я здесь не для разговоров. Я должна провести примерку вашей формы.

— Если я куплю тебе обед, может, ты найдешь для меня несколько слов?

— Нет, спасибо. Я не обедаю.

— Но ты должна есть. — Это была фраза Горо. — Ты закончишь работу около семи тридцати. Я знаю, потому что бывал здесь раньше.

— Я иду в школу после работы. У меня нет времени на ерунду.

— Я — это ерунда?

— Да.

Мосасу улыбнулся. С ним так никто не говорил.

— Что ты изучаешь?

— Английский.

— Я знаю английский. Я могу помочь тебе.

— Вы не знаете английский.

— Привет, мисс Юми. Меня зовут Моисей Пэк. Как дела? — Он продемонстрировал ей знания, приобретенные, пока он помогал Ноа. — Какая погода у вас в Оклахоме? Дождливая или сухая? Я люблю гамбургеры. Вам нравятся гамбургеры? Я работаю в месте, называемом Рай — «Парадису».

— Откуда вы это знаете? Вы даже не окончили среднюю школу.

— А ты откуда про меня знаешь? — Он улыбнулся.

— Ниоткуда, — быстро сказала она, заметив, что к ним идет Тотояма.

— Мисс Юми, вам нравятся увлекательные романы мистера Чарльза Диккенса? Он любимый автор моего брата. Я думаю, что его книги очень длинные. В его книгах нет фотографий и рисунков.

Юми слегка улыбнулась, затем поклонилась хозяйке, прежде чем показать, какие недоделки заметила. Потом снова поклонилась и вернулась к швейной машинке.

— Мне очень жаль, что ты ждал, Мосасу-сан. Как дела? Как Горо-сан?

Мосасу вежливо ответил, а когда она почти закончила, он резко повернулся и чихнул, изогнув спину, так что разорвал тщательно подколотые швы.

— О, мне очень жаль, — сказал он, взглянув на Юми, которая пыталась не рассмеяться. — Мне зайти завтра или через день? Я могу зайти перед закрытием.

— О, да, пожалуйста, — ответила Тотояма, оценивая порванные швы и не обращая внимания на двух молодых людей, присматривающихся друг к другу. — Мы все сделаем для вас к завтрашнему вечеру.

Мосасу прислонился к клену напротив мастерской Тотояма-сан. Это было их место встречи. Три вечера в неделю Мосасу встречал Юми после работы. Вот уже больше года он провожал ее до классов английского языка, а затем они шли в арендованную комнату, где она готовила простой ужин. Часто они занимались любовью, а потом Мосасу возвращался в «Парадису-7», где он работал до закрытия, прежде чем заснуть на узкой койке в общежитии сотрудников.

Наступил октябрь, и хотя вечерний бриз еще приносил летнее тепло, листья на деревьях превращались в золото. Высокое дерево над ним казалось кружевной сеткой на фоне вечернего неба. Рабочие и служащие возвращались домой с работы, маленькие дети выбегали из домов, чтобы приветствовать отцов. В последнее время в районе появилось много новых лавок, мелкий бизнес заметно оживился. Продавали хлеб, португальские пирожки, широко известные в Осаке, в воздухе чувствовался аромат выпечки.

Швеи Тотояма-сан работали дольше обычного, поэтому Мосасу изучил скомканную страницу со списком домашних заданий. Неожиданно выяснилось, что память у него вполне хорошая, и он отлично запоминал английские слова и фразы. В отличие от большинства девушек, которые заботились о деньгах, платьях или безделушках, подруга Мосасу интересовалась только учебой. Юми казалась счастливой, когда он правильно отвечал и когда их учитель, преподобный Джон Мэримен, хвалил его. Юми мечтала жить в Америке и считала, что английский язык крайне важен.

Дневной свет угасал, еще можно было читать, но когда на страницу падала тень от проходящего мимо человека, Мосасу не мог разглядеть слова. Заметив пару начищенных мужских туфель в нескольких шагах от себя, Мосасу поднял взгляд.

— Возможно ли, что вы учитесь, Мо-сан? Что я вижу?

— Привет, Харуки! — воскликнул Мосасу. — Это ты? Я не видел тебя уже сто лет! — Он крепко сжал руку друга и встряхнул ее. — Я всегда спрашиваю твою мать о тебе. Она тобой очень гордится. Посмотрите на него! Харуки — полицейский! — Мосасу присвистнул. — Ты выглядишь очень серьезно. Просто сразу хочется совершить преступление.

Харуки улыбнулся и шутливо стукнул Мосасу в плечо кулаком. Все эти годы Харуки держался на расстоянии от Мосасу, потому что слишком сильно был к нему привязан. В последнее время в академии он подружился с Коджи, тоже крутым и веселым парнем. Но и с новым другом Харуки держался скрытно и сдержанно.

— Что, черт возьми, ты здесь делаешь? Разве ты живешь не рядом с академией?

Харуки кивнул.

— У меня свободная неделя.

— И когда ты станешь полицейским? То есть детективом. — Мосасу усмехнулся.

— Через два года.

Увидев Мосасу у клена, Харуки сначала боялся пересечь улицу. В детстве Харуки поклонялся Мосасу, который защищал его в школе. Когда Мосасу стал работать на Горо-сан, Харуки ощутил себя преданным. Во время перемен он заполнял альбомы карандашными рисунками, находя приют в безопасности учительской. Дома царила тяжелая атмосфера: младший брат никогда не повзрослеет, а мать сутками работает. Его учительница рисования, чей муж и братья были полицейскими детективами, предложила Харуки пойти в полицейскую академию. И, как ни странно, она не ошиблась с рекомендацией. Харуки полюбил академию с ее правилами и иерархией. Он выполнял приказы, и делал это очень хорошо. Ему было проще начать жизнь в новом месте, где его никто не знал.

— Почему ты здесь? — спросил Харуки.

Солнце было уже очень низко, и оранжево-красное сияние озаряло улицу.

— Я жду Юми. Она работает на твою мать. Мы никому не говорим, что встречаемся. Хотя, я думаю, что твою мать это не заботит.

— Я ничего не скажу, — кивнул Харуки, подумав, что Мосасу стал очень симпатичным, а в костюме управляющего он выглядел очень взрослым.

Окна мастерской все еще ярко светились, и девушки работали, склонив головы к рабочим столам. Когда Юми была сосредоточена на работе, она ни на что не отвлекалась. Мосасу не умел так тихо проводить время, он предпочитал шум и суету патинко-салона. Он считал, что жизнь похожа на игру, где можно регулировать рычаги и настройки, но фактор неопределенности все равно неодолим. Он думал, что клиенты пытаются на автоматах патинко исправить то, что не устраивает их в реальной жизни.

— Видишь ее? — Мосасу с гордостью указал на Юми: — Вон там! За четвертым столом…

— Юми-сан? Да, я встречал ее. Она хорошая швея и очень элегантная девушка. Тебе повезло, — сказал Харуки. — А как твоя работа? Ты сделал состояние?

— Приходи к нам непременно. Сейчас я в «Парадису-7». Приходи завтра. Я там день и ночь, кроме тех случаев, когда встречаюсь с Юми и провожаю ее на английский.

— Не знаю. Я должен побыть с братом, пока я дома.

— Я слышал, с ним проблемы.

— Поэтому я вернулся домой. Мать говорит, что он становится странным. Говорит все меньше и меньше. Врачи не знают, что делать. Они рекомендуют поместить его в специальное учреждение. Якобы он будет счастливее с такими, как он сам, но я в этом сомневаюсь. Эти места могут быть… — Харуки медленно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. — Конечно, мама никогда не позволит. Дайсукэ — очень хороший ребенок. — Харуки сказал это тихо, понимая, что Дайсукэ будет его ответственностью, когда мать уже не сможет о нем заботиться, и жену Харуки придется выбирать ту, что будет добра к Дайсукэ и их стареющей матери.

— Юми говорит, что ему было бы лучше в Америке. Но она всегда думает, что все и для всех лучше в Америке.

Мосасу считал, что его подруга преувеличивает достоинства Америки.

— Юми говорит, что в Америке лучшие врачи. — Мосасу пожал плечами.

— Наверное, так. — Харуки улыбнулся, он часто желал жить где-то в другом месте, где он никого не знал.

Юми заметила старшего сына ее работодательницы рядом с Мосасу. Поворачивать назад было бы неудобно.

— Ты знаешь Харуки-сан, — сказал Мосасу, улыбнувшись Юми. — Он был моим единственным другом в школе. А теперь он будет бороться с преступностью!

Юми кивнула, неловко улыбаясь.

— Юми-сан, приятно видеть вас снова. Мы с другом много лет не виделись.

— Вы надолго приехали из академии, Харуки-сан?

Харуки кивнул, потом объяснил, что дома его ждет Дайсукэ. Однако пообещал заглянуть к Мосасу в патинко-салон следующим утром.

Их английский класс встречался в большом конференц-зале новой корейской церкви, построенной недавно на крупные пожертвования некоторых состоятельных семей. Несмотря на европейское имя, учитель Джон Мэримен был корейцем, которого младенцем усыновили американские миссионеры. Английский язык стал для него родным. Благодаря отличному питанию, богатому белком и кальцием, Джон вырос значительно выше большинства корейцев и японцев и казался гигантом, а благодаря воспитанию приобрел иностранные манеры и явный американский акцент. Если бы не его терпеливая корейская жена, которая умела тактично объяснить окружающим, что Джон хороший человек и ведет себя, как умеет, он бы нередко попадал в неприятности из-за многочисленных культурных промахов.

Для пресвитерианского пастора Джон был слишком веселым. Но его образование и глубина веры не вызывали сомнений. Приемная мать, Синтия Мэримен, наследница производителя автомобильных шин, отправила его в Принстон и Йель изучать богословие, а потом, с одобрения родителей, он вернулся в Азию, чтобы распространять евангельское учение.

Юми восхищала учителя своими успехами, а пастор Джон был для нее живым воплощением корейца из лучшего мира, где их соотечественников не считали шлюхами, пьяницами или ворами. Мать Юми, проститутка и алкоголичка, спала с мужчинами за деньги или спиртное, а отец, сутенер и пьяница, часто попадал в тюрьму. Три старших сестры по матери были неразборчивы в сексуальных связях и вели себя, как животные. Младший брат умер в детстве, а Юми в четырнадцать лет забрала младшую сестру и ушла из дома, кое-как выживая за счет работы на текстильных фабриках, пока сестра не умерла. За эти годы Юми стала отличной швеей. Она отказывалась признавать свою семью, проживавшую в одном из худших районов Осаки. Если на улице она замечала женщину, которая имела мимолетное сходство с ее матерью, Юми переходила на другую сторону или разворачивалась и спешила в противоположном направлении. После просмотра американских фильмов она решила, что однажды будет жить в Калифорнии и станет швеей в Голливуде. Она знала корейцев, вернувшихся в Северную Корею, и тех, кто вернулся на Юг, но она не чувствовала привязанности к незнакомой родине. Корейское происхождение стало для нее просто еще одним бременем, вроде бедности или позорной семьи. До встречи с Мосасу Юми никого не пускала в свою постель, и теперь, когда привязалась к нему, она хотела, чтобы они вместе переехали в Америку, где их не будут презирать или игнорировать. Ребенка в этой жизни она себе не представляла.

Английский класс посещало пятнадцать учеников. До появления Мосасу Юми была лучшей ученицей пастора Джона. У Мосасу оказалось огромное преимущество, поскольку в течение многих лет он учился вместе с Ноа, но Юми не возражала. Каждый урок начинался с того, что пастор Джон задавал каждому ученику серию вопросов.

— Моисей, — спросил пастор Джон, — как дела в патинко-салоне? Ты сделал много денег сегодня?

Мосасу рассмеялся.

— Да, пастор Джон. Сегодня я заработал много денег. Завтра сделаю больше! Тебе нужны деньги?

— Нет, спасибо, Моисей. Но, пожалуйста, не забудь помочь бедным, Моисей.

— В патинко деньги не мои, пастор Джон. Мой босс богат, но я еще не богатый человек. Однажды я буду богатым.

Джон повернулся к Юми.

— Юми, сколько мундиров ты сшила сегодня?

Юми улыбнулась, слегка порозовев.

— Сегодня я сшила два жилета, пастор Джон.

Джон оставил прекрасную и удобную жизнь в Принстоне, штат Нью-Джерси, потому что жалел бедных корейцев в Японии. В его чудесном детстве, наполненном теплом любящих родителей, он всегда переживал за корейцев, которые потеряли свою страну. Моисей и Юми никогда не видели Кореи. Его родители приняли его одного, у него не было братьев и сестер. Почему ему повезло больше, чем другим? Почему он стал «избранным» — такое слово всегда использовала его мать. «Мы выбрали тебя, наш дорогой Джон. У тебя была прекрасная улыбка, даже в самом раннем детстве. Ты был таким ласковым ребенком».

Преподавание английского класса не являлось частью его работы в качестве пастора. Джон любил звуки английских слов, звуки американской речи. Он хотел поделиться этим с бедными корейцами в Осаке. Он хотел, чтобы они знали другой язык, не только японский. Его биологические родители оставили его одного. Джон не знал, сколько ему лет. Приемные родители выбрали для него день рождения Мартина Лютера, 10 ноября. Единственное, что он знал о родителях, это то, что они покинули арендованную комнату рано утром, не заплатив хозяевам, и оставили его. Каждый раз, когда Джон видел немолодую кореянку, которая по возрасту могла бы быть его матерью, он спрашивал себя — а вдруг это она. Он хотел бы встретиться с биологическими родителями и дать им дом, обеспечить им тепло и еду.

Пастор Джон спросил одну из учениц, что она делает во время дождя. Мосасу смотрел на Юми вместо того, чтобы слушать, как девушка спотыкается, пытаясь вспомнить слово «зонтик». Он любил разглядывать ее мягкий профиль, темные грустные глаза и высокие скулы.

— Моисей, как ты можешь выучить английский, если будешь просто смотреть на Юми? — рассмеялся Джон.

Юми снова покраснела.

— Веди себя прилично, — прошептала она Мосасу по-японски.

— Не могу остановиться, пастор Джон. Я люблю ее, — заявил Мосасу.

Джон был в восторге.

— Вы двое поженитесь? — спросил пастор Джон.

Юми была ошеломлена этим вопросом.

— Она выйдет за меня замуж, — сказал Мосасу. — Я уверен.

— Что? — воскликнула Юми.

Женщины за их спинами рассмеялись. Двое учеников-мужчин громко вздохнули.

— Это здорово, — сказал Джон. — Я думаю, мы являемся свидетелями предложения. Proposal означает «предложение пожениться».

— Конечно, ты выйдешь за меня, Юми-тян. Ты же любишь меня, и я очень сильно люблю тебя. Мы поженимся. У меня есть план, — спокойно сказал Мосасу по-английски.

Юми закатила глаза. Он знал, что она хочет поехать в Америку, но он собирался остаться в Осаке и открыть собственный патинко-салон. Он намеревался обеспечить свою мать, тетушку, дядю, бабушку, когда разбогатеет. Он не сможет сделать такие деньги в Лос-Анджелесе, объяснял он. Он не мог покинуть свою семью, и Юми знала это.

— Мы с тобой любим друг друга, Юми-тян. — Мосасу улыбнулся и взял ее за руку.

Юми склонила голову, хотя и была оскорблена. Она никогда не могла сердиться на него. Он был единственным другом за всю ее жизнь.

— Он женат? — спросила Акико, ее глаза сверкнули.

— Да. Женат, и его жена через несколько месяцев должна родить, — ответил Ноа.

— Я хочу больше узнать о твоей семье, — умоляла она.

Ноа встал, чтобы одеться.

Акико училась на социолога. Она собирала обрывочные сведения, и он был ее любимой загадкой. Но чем больше она спрашивала, тем сдержаннее он становился. Все в нем увлекало ее, но Ноа не хотел быть увлекательным. Он хотел просто быть с ней. Он не возражал, когда она изучала других. Он был ее первым корейским любовником. В постели она хотела, чтобы он говорил по-корейски.

Не желая становиться предметом исследования, Ноа не говорил о своей матери, которая продавала кимчи, а потом конфеты, чтобы он мог ходить в школу, или об отце, который умер от сурового тюремного заключения. Он не стыдился своего прошлого. Он возмущался ее любопытством. Акико была японкой из семьи высшего класса, она выросла в Минами-Асабу; ее отцу принадлежала торговая компания, и ее мать играла в теннис с экспатами в частном клубе. Акико обожала грубый секс, книги из других стран и разговоры.

— Вернись ко мне, — сказала она кокетливо.

Ноа шагнул к футону.

После лекций они занимались любовью в арендованной комнате Ноа — очень большой для студента университета, с двумя квадратными окнами, через которые свободно лился утренний свет, огромным двойным футоном и пушистым бежевым ковром. Толстые груды романов покрывали большой сосновый стол: Диккенс, Толстой, Бальзак и Гюго. Светила причудливая электрическая лампа с абажуром зеленого стекла.

Акико жила в роскошной семейной квартире в Минами-Асабу, и ее комната была в два раза больше, чем у него, но она почти все время оставалась у Ноа. Ее вещи прижились на его столе, в его ванной и в шкафу.

Несмотря на все усилия Акико, Ноа не смог так скоро повторить секс. Смущенный, он закончил одеваться. Она тоже поднялась, чтобы выпить чашку чая. В квартире не было кухни, но у Ноа имелся электрический чайник, который купил для него Хансо.

— Какой он? — спросила Акико, насыпая чайные листья в металлический заварочный чайник.

— Кто?

— Ко Хансо, твой благодетель. Ты оставляешь меня через десять минут, чтобы встретиться с ним. Вы всегда встречаетесь в первый день месяца.

Ноа не говорил ей этого, но, конечно же, она догадалась. Акико хотела встретиться с Хансо. Она много раз просила об этом, но Ноа не думал, что это уместно.

— Он хороший друг семьи. Я говорил тебе. Моя мать и бабушка знали его прежде, чем они приехали в Японию. Он из Чеджу, а это не очень далеко от Пусана. Ему принадлежит строительная компания.

— Он красив?

— Что?

— Он красивый, как ты? Корейские мужчины хороши собой.

Ноа улыбнулся. Что он мог сказать об этом? Конечно, не все корейцы были красивы, и не все выглядели плохо. Они просто люди. Акико любила делать обобщения.

Акико поставила чайную чашку и игриво толкнула его на футон, так что Ноа упал на спину. Она оседлала его и сняла рубашку. На ней был белый хлопковый бюстгальтер и трусики. Она выглядела такой красивой. Черные блестящие волосы струились вдоль ее бледного лица.

— Он такой, как ты? — она потерлась о него.

— Нет-нет, мы совсем разные. — Ноа выдохнул и осторожно снял ее с бедер, озадаченный собственным ответом. — То есть я не знаю. Он щедрый человек. Я уже говорил тебе: у него нет сына, а его дочери не хотят идти в университет, поэтому он меня поддерживает. Я намереваюсь вернуть ему деньги.

— Зачем возвращать деньги? Разве он этого требует?

— Я не знаю. — Ноа достал носки из комода. — Это долг, я заплачу ему.

— Ты не хочешь остаться со мной? — Акико сняла бюстгальтер, продемонстрировав совершенную грудь.

— Ты соблазняешь меня, красотка, — сказал он. — Но я должен идти. Увидимся завтра, дорогая?

Он сказал себе, что нет времени заниматься сексом, даже если у него будет еще одна эрекция, в чем он сомневался.

— Разве я не могу встретиться с ним, Ноа-тян? Когда я встречу твою семью?

— Он не моя семья, и я не знаю. Я тоже не встречался с твоей семьей.

— Ты не захочешь встречаться с моими родителями. Они расисты, — сказала она.

— О, увидимся завтра.

Суши-бар находился менее чем в миле от его дома. Интерьер был недавно отделан свежим кедром, и стены издавали слабый запах чистой, новой древесины. Хансо предпочитал встречаться с Ноа в отдельном кабинете в задней части. Никто их не беспокоил, кроме официантов, подававших исключительные деликатесы, привезенные из удаленных рыбацких деревень.

Обычно двое мужчин говорили о занятиях, потому что Хансо было любопытно, каково это — посещать такой чудесный легендарный университет. Едва заработав деньги, Хансо нанял учителей и изучил корейские и японские иероглифы, чтобы читать сложные японские и корейские газеты. Он знал много богатых, сильных и храбрых людей, но особо почитал образованных, способных писать красиво и хорошим стилем. Он искал дружбы значительных журналистов, потому что восхищался их талантом, умением формулировать мысли. Хансо не верил в национализм, религию и даже в любовь, но он доверял образованию.

Когда все три его дочери бросили школу и посвятили себя сплетням и нарядам, он стал презирать жену, которая позволила этому произойти. Девочки росли неглупыми, а она позволила им выбросить разум и шансы получить образование, как мусор. Дочери оказались потеряны, но теперь у него был Ноа. Тот рекомендовал ему книги, и Хансо их читал, потому что хотел знать то, что знал его сын.

Они сидели на татами, за столом из акации.

— Возьми еще морского ежа. Шеф-повар заказал его для нас с Хоккайдо, доставили прошлой ночью, — сказал Хансо.

Ему приятно было смотреть, как Ноа ел редкие лакомства, которые сам он позволял себе регулярно.

Ноа с благодарностью кивнул и закончил свою порцию. Ему не нравился этот вид пищи. Но он знал, как вели себя японцы, и мог уверенно имитировать их манеры, поэтому он съел все, что было поставлено перед ним. Однако он предпочитал простую питательную еду, как большинство корейцев. Богатые японцы считали такую обильную еду-топливо чем-то вульгарным. В присутствии своего благодетеля Ноа вел себя, как японец, не желая разочаровать Хансо.

Когда Ноа наливал саке в дорогую чашку Орибе, его удивило осторожное постукивание снаружи по бумажному экрану.

— Войдите, — сказал Хансо.

— Простите, Ко-сан, — сказала молодая официантка в простом кимоно и без косметики.

— Да? — сказал Хансо.

— Пришла женщина, которая говорит, что хотела бы приветствовать вас.

— Меня?

Официантка кивнула.

— Хорошо, — сказал Хансо, слегка насторожившись: мало кто знал, что он ужинал в этом ресторане.

Возможно, один из секретарей передал сообщение для него, но это было странно. Водитель и телохранитель Хансо остались за пределами ресторана, и он не знал, не следует ли ждать опасности.

Официантка закрыла дверь-экран, а через несколько мгновений снова постучала. На этот раз Ноа встал и сам открыл дверь. Ему захотелось размять ноги после еды.

— Акико? — сказал он растерянно.

— Привет, — сказала она, стоя рядом с официанткой и ожидая приглашения.

— Это твоя подруга, Ноа? — спросил Хансо, улыбаясь красивой девушке, которая выглядела как японка.

— Да.

— Добро пожаловать. Присаживайтесь. Вы хотели меня видеть?

— Ноа подумал, что я должна зайти и поздороваться с его благодетелем, поэтому я пришла по его настоянию, — улыбаясь, сказала Акико.

— Да. — Ноа не знал, почему поддержал эту версию. — Я должен был упомянуть, что Акико может зайти.

— Я очень рад встретиться с подругой Ноа. Вы должны присоединиться к нам за трапезой. — Он обратился к официантке: — Пожалуйста, принесите посуду для нашей гостьи.

Хансо обрадовался, что мальчик захотел познакомить его со своей девушкой. Вскоре перед ней появилась миска и чашка для вина. Сам шеф-повар принес им блюдо из жареных устриц, посыпанных прозрачными хлопьями английской соли. Ноа налил Хансо чашечку вина, затем Хансо налил чашку для Акико.

— За новых друзей, — сказал Хансо, поднимая чашку.

Они не часто получали письма, и когда оно вдруг приходило, семья собиралась вокруг кровати Ёсопа, чтобы послушать. Он лежал на спине, голову поддерживала подушка, набитая гречневой шелухой. Конечно, Сонджа узнала почерк сына на конверте. Несмотря на неграмотность, она умела опознать свое имя как на японском, так и на корейском языках. Обычно Кёнхи читала письма вслух, обращаясь к Ёсопу о помощи в сложных случаях. Зрение Ёсопа сильно ухудшилось, он уже не мог читать любимые газеты, поэтому Кёнхи читала их ему нежным голосом. Когда пришло письмо Ноа, лицо Сонджи побелело от страха, а Чанджин уставилась на тонкий лист бумаги, удивляясь, что мог сказать ее внук таким странным образом. Глаза Ёсопа были закрыты, но он не спал.

Письмо было на простом японском, а не на корейском языке, на котором он никогда не писал по-настоящему хорошо. Когда Кёнхи закончила чтение, все молчали. Чанджин похлопала по коленке дочери, затем встала, чтобы пойти на кухню и заняться ужином, оставив Кёнхи и Сонджу — молчаливых, бледных и неподвижных.

Ёсоп выдохнул.

— Что-нибудь вернет мальчика? — спросил он.

Он не думал, что это возможно. В этой жизни слишком много потерь. Ноа и Мосасу не были его собственными детьми, и что с того? Он любил их. После войны, после беды, он смирился со своей смертью и ожидал только будущего мальчиков. Глупое сердце не могло не питаться надеждой. Жизнь казалась почти терпимой. Но теперь бедный мальчик как-то узнал правду. Ёсоп мог понять его гнев, но он хотел иметь хотя бы один шанс поговорить с ним, сказать Ноа, что человек должен научиться прощать, что жизнь без прошения — это вид смерти.

— Неужели он отправился на север Кореи? — спросила Кёнхи у мужа.

Сонджа взглянула на своего шурина.

— Нет, нет. — Подушка Ёсопа громко шуршала, когда он двигал головой из стороны в сторону.

Сонджа закрыла глаза руками. Никто из уехавших на Север не вернулся. Ким Чанго уехал в последний месяц 1959 года, и с тех пор они слышали о нем лишь два раза.

— А Мосасу? Что мы ему скажем? — спросила Кёнхи, не выпуская из рук письмо Ноа.

— Подождите, пока он не спросит о нем. Мальчик так занят. Если он спросит, просто скажите, что вы не знаете. Скажите, что брат сбежал, — сказал Ёсоп, закрыв глаза. — Скажите, что в университете оказалось слишком тяжело для Ноа, поэтому он покинул Токио, и ему было слишком стыдно возвращаться домой.

Сонджа не могла рассказать Мосасу такую историю, он бы никогда этому не поверил, но она не могла сказать ему правду, потому что он отправился бы искать брата. И она не хотела рассказывать Мосасу о Хансо. Мосасу едва ли не ночевал на работе, и у Юми всего несколько недель назад был выкидыш. Мальчику не нужно лишнее беспокойство.

С того вечера, когда Ноа вернулся, чтобы поговорить с ней, Сонджа ежедневно думала о поездке в Токио, но никак не могла собраться. Прошел месяц, и теперь все кончено. Что он сказал ей? Ты отняла у меня жизнь. Сонджа не могла думать, дышать. Все, чего она хотела, это снова увидеть сына. Если это невозможно, лучше умереть.

Вытирая мокрые руки о передник, Чанджин вышла из кухни и сказала, что ужин готов. Чанджин и Кёнхи уставились на Сонджу.

— Ты должна поесть, — сказала Кёнхи.

Сонджа покачала головой.

— Мне нужно идти. Я должна найти его.

Кёнхи схватила ее за руку, но Сонджа освободилась и встала.

— Пусть идет, — сказала Чанджин.

Оказалось, что Хансо жил всего в тридцати минутах езды на поезде. Его нелепо огромный дом выделялся на тихой улице. Высокие резные двери красного дерева, большие окна, двухэтажный массив известняка. После войны дом служил резиденцией американского дипломата. Тяжелые драпировки закрывали то, что находилось внутри, от постороннего взгляда. В юности Сонджа представляла, где Ко Хансо может жить, но ничего подобного и вообразить не могла. Таксист заверил ее, что адрес верный.

Молодая, коротко подстриженная служанка в ослепительно-белом фартуке открыла дверь. Хозяина дома нет, сказала она по-японски.

— Кто там? — спросила немолодая женщина, выходя из гостиной.

Она махнула рукой, и служанка отступила от двери. Сонджа поняла, что это хозяйка дома.

— Ко Хансо, пожалуйста, — сказала она по-японски очень старательно. — Пожалуйста.

— Кто вы?

— Меня зовут Боку Сонджа.

Жена Хансо, Миеко, кивнула. Нищая была кореянкой и хотела денег. После войны корейцев осталось в Японии много и они сделались совершенно бесстыдными, а муж относился к соотечественникам слишком мягко. Она не осуждала его щедрость, но не одобряла дерзость нищих. К тому же вечер — неподобающее время для женщин любого возраста, чтобы ходить по чужим домам с просьбами.

Миеко повернулась к девушке-служанке:

— Дай ей то, что она хочет, и отправь ее прочь. На кухне есть еда, если она голодна. — Муж сделал бы так, и ее отец тоже верил в гостеприимство по отношению к бедным.

Служанка поклонилась, и хозяйка развернулась, чтобы уйти.

— Нет, нет, — сказала Сонджа по-японски. — Нет денег, нет еды. Говорить Ко Хансо, пожалуйста. Пожалуйста. — Она сложила руки, словно в молитве.

Миеко подумала, что корейцы могут быть настойчивыми, как непослушные дети. Им чуждо спокойствие японцев. Ее дети были наполовину этой крови, но, к счастью, они не повышали голоса. Ее отец любил Хансо, утверждая, что он не похож на других, что он настоящий человек и позаботится о ней. Ее отец не ошибся. У нее и ее дочерей было огромное богатство — в Швейцарии, а также скрытое в каменных стенах этого дома.

— Как ты узнала, что он здесь живет? Откуда ты знаешь моего мужа?

Сонджа покачала головой. Она поняла слово «муж». Его жена была типичной японкой лет шестидесяти, она заметно поседела и коротко стригла волосы. Она оставалась очень красивой, с большими темными глазами, окаймленными необычайно длинными ресницами. Изящное зеленое кимоно, тщательно подобранная помада. Женщина выглядела как образец японской красавицы.

— Позови мальчика-садовника. Он говорит по-корейски, — распорядилась Миеко, обращаясь к служанке, а левой рукой велела Сондже оставаться у двери.

Она отметила грубую и изношенную одежду из хлопка, испорченные работой руки. Кореянка не была старой, в ее глазах оставалась какая-то притягательность, но красивой ее тоже не назовешь. Недостаточно привлекательна, чтобы быть шлюхой Хансо. Насколько знала Миеко, все потаскушки Хансо были японками, некоторые моложе их дочерей. И они умели одеваться.

Мальчик прибежал с заднего двора, где занимался прополкой, и робко замер у двери.

— Да, госпожа, — сказал он, поклонившись хозяйке дома.

— Эта женщина — кореянка, — сказала Миеко. — Спроси у нее, откуда она узнала, где живет господин.

Мальчик взглянул на Сонджу, которая выглядела испуганной. На ней было светло-серое пальто поверх простой рабочей одежды. Она выглядела моложе его матери.

— Госпожа, — вежливо обратился он к Сондже, стараясь не тревожить ее. — Чем могу помочь вам?

Сонджа улыбнулась мальчику, увидев беспокойство в его глазах, и вдруг почувствовала, что плачет. В нем не было твердости служанки и хозяйки дома.

— Понимаете, я ищу своего сына, и я думаю, что ваш господин знает, где он. Мне нужно поговорить с вашим хозяином. Вы знаете, где он?

— Как она узнала, что мой муж живет здесь? — повторила свой вопрос жена Хансо.

В своем желании помочь отчаявшейся женщине мальчик забыл про это.

— Хозяйка хочет знать, откуда вы узнали, что здесь живет господин. Я должен дать ей ответ, понимаете?

— Я работала с Ким Чанго в ресторане, владельцем которого был ваш хозяин. Ким Чанго дал мне адрес вашего хозяина, прежде чем уехать на Север. Вы знали господина Кима? Он отправился в Пхеньян.

Мальчик кивнул, вспомнив высокого мужчину в очках с толстыми стеклами, который всегда давал ему карманные деньги на конфеты и играл с ним в футбол на заднем дворе. Господин Ким предлагал мальчику поехать с ним в Корею на корабле Красного Креста, но хозяин запретил.

— Ваш хозяин может знать, где мой сын. Мне нужно найти его. Где находится ваш хозяин? Он здесь сейчас? Я знаю, что он меня примет.

Мальчик посмотрел под ноги и покачал головой, и Сонджа сделала шаг вперед, чтобы войти в дом Хансо. Великолепное фойе напоминало зал старинного железнодорожного вокзала с высокими потолками и светлыми стенами. Она представила, как Хансо спускается по резной лестнице из вишневого дерева, чтобы спросить, кто пришел. На этот раз она готова была умолять его о помощи, чего никогда прежде не делала.

Мальчик обратился к хозяйке и перевел все, что сказала Сонджа.

Жена Хансо пристально посмотрела на плачущую женщину.

— Скажи ей, что его нет, что он уехал надолго. — Миеко добавила, уже покидая переднюю: — Если ей нужны деньги на поезд или еда, дайте, а потом пусть уходит.

— Госпожа, вам нужны деньги или еда? — спросил мальчик.

— Нет-нет, мне просто нужно поговорить с вашим хозяином. Пожалуйста, дитя. Пожалуйста, помоги мне, — сказала Сонджа.

Мальчик пожал плечами, потому что он не знал, где Хансо. Служанка в ослепительно-белом фартуке стояла у двери, как женщина-часовой, и смотрела вдаль, презирая бедных, плохо одетых людей.

— Госпожа, извините, но моя хозяйка хочет, чтобы вы ушли. Не могли бы вы пройти на кухню? В заднюю часть дома? Я могу дать вам поесть.

— Нет, не нужно.

Служанка закрыла входную дверь, а мальчик остался снаружи. Он никогда не ходил через парадную дверь. Сонджа повернулась к темной улице. Полумесяц сиял на темно-синем небе.

Хозяйка вернулась в гостиную, к просмотру журналов, а служанка возобновила работу в кладовой. Из дома мальчик наблюдал, как Сонджа идет к главной дороге. Он хотел сказать ей, что хозяин приходил домой время от времени, но редко ночевал дома. Он путешествовал по всей стране. Хозяева очень вежливо вели себя друг с другом, но не казались обычными мужем и женой. Возможно, потому что они не походили на его собственных родителей. Отец мальчика был плотником, прежде чем умер от болезни печени. Мать, которая никогда не прекращала работать, очень любила своего небогатого и скромного мужа. Мальчик-садовник знал, что хозяин часто ночевал в отеле в Осаке; слуги и повар говорили, что у него есть особняк в Токио, но никто из них не бывал там, кроме водителя, которого звали Ясуда. Мальчик никогда не был в Токио или где-либо еще, кроме Осаки, где родился, и Нагои, где теперь жила его семья. Единственные люди, которые точно знали, где находится хозяин, это Ясуда и телохранитель Чико.

Улица была пуста, только маленькая фигура кореянки медленно двигалась в сторону вокзала, и мальчик-садовник бежал изо всех сил, чтобы догнать ее.

— Госпожа, госпожа, где вы живете?

Сонджа остановилась и повернулась к мальчику.

— В Икайно. Знаешь большую торговую улицу?

Мальчик кивнул, с трудом переводя дыхание.

— Я живу в трех кварталах от торговой улицы, у большой бани. Меня зовут Пэк Сонджа или Сонджа Боку. Я живу в доме с матерью, шурином и невесткой, их зовут Пэк Ёсоп и Чой Кёнхи. Просто спроси у любого, где живет торговка сладостями. Я продаю кондитерские изделия на рынке у вокзала. Я там каждый день. Найди меня, если узнаешь, где Ко Хансо! И когда увидишь его, ты скажешь ему, что я приходила? — спросила Сонджа.

— Да, я попробую. Мы не часто видим его. — Мальчик подумал, что будет неправильно сказать ей, что Хансо почти никогда не бывал дома — он мог не приехать еще много месяцев, может быть, даже год. — Но если я увижу своего господина, я скажу ему, что вы приходили.

Сонджа пошарила в кошельке, чтобы дать мальчику деньги.

— Нет-нет, спасибо. У меня есть все, что нужно. Я в порядке. — Он покосился на изношенные резиновые подошвы ее туфель, такие носила его мать.

— Ты хороший мальчик, — сказала Сонджа и снова заплакала.

Она коснулась его плеча, а затем пошла к вокзалу.

Ноа не собирался задерживаться в кафе на вокзале Нагано, но он просто не знал, куда идти. Рейко Тамура, веселая и добрая учительница средней школы, была из Нагано, и Ноа вспомнил ее рассказы о метелях, настолько суровых, что в детстве по дороге в школу она едва могла различать уличные фонари. В Осаке иногда шел снег, но ничего похожего на метели в описании Тамура-сан. Ноа всегда хотел посетить ее родной город. Сегодня утром, когда кассир спросил его, куда он едет, Ноа бездумно ответил: «Нагано, пожалуйста».

И вот он здесь. Тамура-сан также говорила о школьной поездке в знаменитый храм Дзенко, где она съела скромный обед-бенто на открытом воздухе в компании одноклассников.

Ноа сидел один за маленьким столиком. Он выпил чая и съел несколько кусков омлета с рисом, размышляя о посещении храма. Он воспитывался как христианин, но уважал буддистов, особенно тех, кто отказался от сокровищ мира. Как всегда, Ноа жалел, что у него было слишком мало времени рядом с Исэком. Мысль о нем опечалила Ноа, а воспоминание о Хансо снова вызвало чувство стыда. Ко Хансо не верил ни во что, кроме собственных усилий — ни в Бога, ни в Иисуса, ни в Будду, ни в божественность императора.

Коренастый официант подошел с чайником.

— Вы всем довольны, господин? — спросил он, подливая в чашку Ноа. — Еда не по вкусу? Слишком много лука? Я всегда говорю об этом повару…

— Рис очень хороший, спасибо, — ответил Ноа, понимая, что уже давно ни с кем не говорил.

У официанта была широкая улыбка, узкие глаза и неровные зубы, а мочки ушей крупные, словно растянутые — такие часто бывают у буддистских статуй. Официант смотрел на Ноа, хотя большинство японцев отвернулись бы из вежливости.

— Вы к нам надолго приехали? — поинтересовался официант, взглянув на чемодан Ноа, стоявший рядом с пустым стулом.

— Хм? — Ноа удивил личный вопрос официанта.

— Прошу прощения за мое любопытство. Мама всегда звала меня болтливой деревенщиной, — со смехом сказал официант. — Я вас раньше не видел. Обычно у нас много клиентов. Очень интересные и респектабельные. А я не могу удержаться от расспросов.

— Ну, что вы, не извиняйтесь. Я слышал много приятного о Нагано и подумал, что стоит жить здесь. — Ноа сам удивился своим словам, ему не приходило в голову поселиться в Нагано, но почему нет? Например, на год?

— Переехать сюда? Как чудесно. Нагано — особенное место, — сказал официант с гордостью. — Вся моя семья отсюда. Восемнадцать поколений. Я не слишком умен, и это маленькое кафе мать купила для меня, чтобы я занимался чем-то определенным! — Официант снова рассмеялся. — Все зовут меня Бинго. Это игра из Америки.

— Меня зовут Нобуо, — с улыбкой ответил Ноа, — Нобуо Бан.

— Бан-сан, Бан-сан, — радостно проговорил Бинго. — Я когда-то любил девушку из Токио по имени Чи Бан, но она меня не любила. Прекрасные девушки меня не любят. Моя жена не прекрасна, зато любит меня! — Он снова засмеялся. — Отличная мысль — поселиться в Нагано. Я был в Токио только один раз, и этого с меня достаточно. Грязно, дорого, все спешат… Простите, вы не из Токио?

— Нет. Я из Кансая.

— Ах, я люблю Кансай. Я был в Киото дважды, и хотя это слишком дорого для такого простого человека, как я, там восхитительный удон.

Ноа улыбнулся. Ему нравилось слушать непринужденную болтовню официанта.

— А чем вы занимаетесь? — спросил официант. — У всех должна быть работа. Моя мать так говорит.

— Она права. Я работал счетоводом. Я также умею читать и писать по-английски. Возможно, кому-то здесь нужен счетовод или бухгалтер. Или, может быть, есть торговая компания, которая работает с иностранными документами.

— Дайте-ка подумать… — Круглое лицо Бинго стало серьезным. — Если вы не слишком придирчивы и если вам нужна работа сразу, патинко-салон нанимает людей. Офисные рабочие места в последнее время редкость, так что это неплохой вариант.

— Патинко?

Ноа попытался не обидеться. Официант подумал, что он кореец? Большинство японцев не предполагали такого, пока он не называл свою корейскую фамилию, Боку. В официальном удостоверении личности из Васеда упоминалось только его японское имя-цумеи, Нобуо Бандо. Ноа не знал, почему отбросил «-до» от своей фамилии, когда представился Бинго, но теперь было слишком поздно менять его.

— Я мало знаю о патинко. Я никогда…

— О, я не хотел вас обидеть. Просто я слышал, что они очень хорошо платят. Такано-сан, управляющий в Нагано, большой человек. И я говорю не о каком-нибудь заурядном патинко-салоне, а о «Космосе», это грандиозное заведение, оно принадлежит одной из старейших местных семей. Они очень часто меняют автоматы и никогда не нанимают иностранцев.

— Э?

— Они не нанимают корейцев или китайцев, но это не имеет значения для вас, так как вы японец. — Бинго энергично кивнул. — Такано-сан всегда ищет умных сотрудников. И хорошо им платит. Но он не может нанимать иностранцев, — Бинго снова кивнул.

— Да-да, — сказал Ноа, как бы соглашаясь с собеседником.

— Такано-сан — наш постоянный клиент. Он был здесь сегодня утром. Каждый день он берет у нас кофе. Черный кофе и два кубика сахара. Без молока. Сегодня утром он говорит мне: «Бинго-сан, у меня болит голова, потому что так сложно найти хороших работников. Сплошные дураки вокруг — головы, как тыквы, и семечки вместо мозгов». — Официант картинно свел толстые мясистые пальцы над головой в комическом подражании страдающему Такано-сан. — Почему бы вам не пойти к нему? Скажите Такано-сан, что это я вас прислал.

Бинго любил делать хорошее людям и заводить знакомства. Он уже организовал три брака для своих школьных друзей. Ноа кивнул и поблагодарил его. Спустя годы Бинго скажет всем, что он был первым другом Бан-сан в Нагано.

Офис Такано располагался в солидном кирпичном здании, почти в двух кварталах от огромного патинко-салона. Хидео Такано оказался элегантным японцем лет под сорок в темном шерстяном костюме с полосатым фиолетовым галстуком и подходящим к нему карманным платком. Он больше походил на продавца одежды. Позади его стола находились два внушительных черных сейфа. Помимо кабинета босса, офис состоял из полудюжины скромных комнат, заполненных сотрудниками в белых рубашках — в основном молодыми людьми и непримечательными женщинами. У Такано были круглые черные глаза, чуть раскосые с наклоном вниз, весьма выразительные.

— Садитесь, — сказал Такано. — Моя секретарша говорит, что вы ищете место клерка.

— Меня зовут Нобуо Бан. Бинго-сан из кафе сказал, что вы искали сотрудников. Я недавно приехал из Токио…

— Ха! Бинго отправил вас ко мне? Но мне не нужно, чтобы кто-то наливал мне кофе. — Такано подался вперед. — Итак, Бинго все-таки слушает мои жалобы.

Ноа улыбнулся. Ко Хансо часто говорил, что мужчина должен выглядеть как можно лучше, если хочет добиться успеха. Всегда говори спокойно и вежливо, даже если сердишься. Так он советовал.

— Итак, друг Бинго-сан, что вы умеете делать? — спросил Такано.

Ноа выпрямился.

— Я вел бухгалтерию в Кансай. Собирал арендную плату, вел книги, прежде чем пошел в университет…

— Университет? В самом деле? Какой?

— Васеда, — ответил Ноа, — но я не закончил учебу по курсу литературы. Я был там три года.

— Литература? — Такано покачал головой. — Мне не нужен сотрудник, который будет читать книги вместо работы. Мне нужен бухгалтер — умный, опрятный и честный. Ему нужно ежедневно быть в офисе, трезвым и аккуратным, никаких проблем с женщинами. — Такано наклонил голову, говоря все это.

— Да, господин. Конечно. Я очень аккуратный бухгалтер, и я очень хорошо умею писать письма.

— Скромный.

Ноа не извинился.

— Я сделаю все возможное, если вы наймете меня, господин.

— Как, говорите, вас зовут?

— Нобуо Бан.

— Вы не местный.

— Нет, господин. Я из Кансай.

— Почему оставили университет?

— Моя мать умерла, и у меня не хватило денег, чтобы закончить учебу. Я надеялся заработать деньги, чтобы однажды вернуться в университет.

— А отец?

— Он мертв.

Такано никогда не верил, когда ему говорили об умерших родителях, но ему было все равно.

— Так почему я должен обучать вас делу, чтобы потом вы ушли и продолжили заниматься литературой? Я не заинтересован в том, чтобы помогать вам окончить университетское образование. Мне нужен бухгалтер, который будет сосредоточен на бизнесе. Какого черта заниматься литературой? Она не приносит денег. Я не окончил даже среднюю школу, а могу нанять вас или уволить. Ваше поколение глупо.

Ноа не ответил. Его семья думала, что он хочет работать в большой компании, но сам он мечтал стать учителем английского языка. После Васеда он мог бы найти место в частной школе. Государственные школы не нанимали корейцев, но он думал, что закон может когда-то измениться. Он считал себя гражданином Японии.

— Итак, у вас нет денег на университет, и вам нужна работа, иначе вас здесь не было бы. Так где вы живете?

— Я прибыл сегодня в Нагано, собирался найти пансион.

— Вы можете спать в нашем общежитии, но сперва придется делить комнату с кем-то еще. Там нельзя курить, и вы не можете приводить девушек. Вам будет предоставлено трехразовое питание в столовой. Рис — сколько хотите, мясо — два раза в неделю. Что касается девочек, есть заведения такого рода. Мне все равно, что вы делаете в свободное от работы время, но ваша первая обязанность — компания. Я очень щедрый управляющий, но провинившихся немедленно увольняю без выходного пособия.

Ноа подумал, говорил ли его младший брат нечто подобное своим новым сотрудникам. Сам факт, что он собирается работать в салоне патинко, как и Мосасу, поразил Ноа.

— Можете приступать сегодня. Найдите Икеду-сан в соседнем кабинете. У него седые волосы. Делайте все, что он прикажет. Он мой главный бухгалтер. В течение месяца — испытательный срок. Если все будет хорошо, я назначу вам достойную зарплату.

— Спасибо, господин.

— Откуда вы?

— Кансай, — ответил Ноа.

— Да, я слышал. Где именно в Кансай?

— Киото.

— Чем занимаются ваши родители?

— Они мертвы, — ответил Ноа, надеясь положить конец этим вопросам.

— Да, вы сказали. Так что же они делали?

— Мой отец готовил удон в лавке.

— Да? — Такано выглядел озадаченным. — Человек из лапшичной отправляет сына в Васеда? В самом деле?

Ноа ничего не сказал, предпочитая показаться лжецом.

— Вы японец? Это правда?

— Да, господин, конечно, я японец.

— Хорошо, хорошо, ступайте. Вам все объяснит подробнее Икеда-сан.

В общежитии патинко-салона жило шестьдесят человек. В первую ночь Ноа досталась одна из самых маленьких комнат, которую он разделил с парнем, храпящим, как сломанный мотор. Потом началась рутина. Утром Ноа быстро умывался, вечерами мылся в общей бане, в столовой получал рис, скумбрию и чай. Он работал методично, и через некоторое время Икеда-сан сказал, что никогда не встречал такого толкового бухгалтера. Когда закончился испытательный месяц, Ноа получил постоянную работу.

Годы спустя Ноа узнал, что сразу понравился японскому владельцу салона. Тот распорядился, чтобы Такано выделил Ноа лучшую комнату и повышение в конце года, но не раньше, потому что слишком быстрый успех нового сотрудника может вызвать досаду других. Владелец подозревал, что Нобуо Бан был корейцем, но ничего не сказал, потому что считал, что это не имеет значения.

За три года две беременности Юми закончились выкидышами, и теперь она снова ждала ребенка. Вопреки совету мужа она работала во время прежних периодов беременности. На этот раз ее начальница Тотояма-сан настаивала, чтобы Юми работала дома, но та отказалась.

Весенним вечером Юми завершала пошив партии галстуков-бабочек для униформы отеля, когда ощутила острую боль внизу живота. На этот раз Тотояма-сан не желала слышать возражений. Она послала за Мосасу, который немедленно отвез жену к известному японскому врачу в центр Осаки по рекомендации Тотоямы-сан, а не к обычному врачу Юми в районе Икайно.

— Все просто, у вас очень высокое кровяное давление. При этом женщины часто теряют ребенка, — спокойно сказал доктор.

Его кабинет недавно отремонтировали, и слабый запах краски еще ощущался. Все здесь было белым или сделанным из нержавеющей стали.

Юми ничего не сказала.

— Меня не слишком беспокоят прежние выкидыши. Это печально, но выкидыши раскрывают мудрость природы. Правильно, что вы не рожаете, когда это плохо для вашего здоровья. Но сейчас я не вижу опасности для ребенка — однако для вас ситуация может оказаться опасной. Поэтому всю оставшуюся часть беременности вы должны оставаться в постели.

— Но я должна работать. — Юми выглядела испуганной.

Доктор покачал головой.

— Юми-тян, — сказал Мосасу, — ты должна слушать доктора.

— Я могу работать меньше. Возвращаться домой рано, как настаивает Тотояма-сан.

— Боку-сан, мать может умереть от преэклампсии. Как ваш врач, я не могу позволить вам работать. Пациенты должны слушаться, иначе как я смогу вам помочь?

Знаменитый врач отвернулся от нее, делая вид, что просматривает бумаги на столе. Он записал для нее несколько советов о правильном питании, порекомендовал избегать конфет или слишком большого количества риса. Она не должна набирать большой вес, иначе ребенок будет крупным и естественные роды окажутся затруднительными или невозможными.

— Пожалуйста, звоните мне в любое удобное для вас время. Это важно. Нам нужно принимать меры предосторожности. Но будущая мать имеет право на плохое настроение и небольшие капризы. — Врач улыбнулся им обоим.

Мосасу кивнул, благодарный доктору и за мягкость манер, и за твердость в главном.

Когда пара вернулась домой, Юми легла, и темные волосы рассыпались по подушке. Мосасу сел рядом, скрестив ноги. Он не знал, что сделать для нее. Он никогда не видел, чтобы она плакала или жаловалась. Он знал, что Юми не хотела быть дома одна, не хотела пропускать занятия по английскому языку.

— Принести английские книги? — спросил он.

— Нет, — сказала она, не глядя на него. — Ты должен вернуться на работу, да? Все будет хорошо. Иди.

— Но я могу хоть что-нибудь для тебя сделать?

— Почему мы не можем отправиться в Америку? У нас там была бы хорошая жизнь.

— Ты помнишь, что сказал иммиграционный адвокат? Это почти невозможно.

— Пастор Мариман-сан мог бы нам помочь.

— Зачем ему это делать? Я не стану миссионером, и ты тоже. Ты даже не веришь в Бога. И что бы я делал в Америке? Разве смогу я там зарабатывать столько денег? Я рассчитываю, что ты подумаешь о нас двоих, а вскоре и о нас троих. — Он рассмеялся в надежде, что она тоже улыбнется. — Юми-тян, очень скоро я открою свой салон в Йокогаме, и если он будет успешным, я сделаю больше денег, чем двадцать выпускников колледжей. Тогда я смогу купить тебе все, что захочешь.

— Я сама умею зарабатывать.

— Да, я знаю. Знаю, что ты независимая. Но мне было бы приятно купить что-то для тебя. И тебе понравится Иокогама, это международный город. Там много американцев. Как только у нас будет ребенок, мы съездим туда, посмотрим, как там. Остановимся в прекрасном отеле. И тебе будет легче изучать английский. Ты сможешь пойти учиться, если захочешь. — Мосасу старался не думать о Ноа, который бросил Васеда и убежал без объяснения причин.

— Японцы нас не любят. Как будет жить наш ребенок? — спросила Юми.

— Дочь будет жить с нами. Ей будет хорошо.

Мосасу всегда считал, что их ребенок будет девочкой — такой, как Юми.

Мосасу погладил ее по лбу. Его темная рука выглядела огромной на этом маленьком бледном лбу. Иногда ее лицо было таким печальным, как у разочарованного ребенка. Но он любил ее в любом настроении. Хотя не понимал, что она надеется найти в Америке. Иногда он думал — может, Ноа тоже сбежал в Америку?

— Что еще ты хочешь, Юми-тян?

Она пожала плечами.

— Я не хочу оставаться дома, пока не родится ребенок. Я не люблю быть ленивой.

— Ты никогда не будешь лениться. Это невозможно! — Он засмеялся.

— Мосасу, я чувствую, как она двигается. Я не потеряю этого ребенка.

— Конечно, нет. Доктор сказал, что ребенок в порядке. Малышка-тян будет выглядеть точно как ты. Мы создадим для нее прекрасный дом. И ты станешь замечательной мамой.

Она улыбнулась, не веря ему, но желая, чтобы он оказался прав.

— Моя мать придет к тебе сегодня вечером.

Юми взволнованно взглянула на него.

— Тебе она нравится, дорогая?

— Да, — сказала Юми, и это было правдой.

Юми восхищалась свекровью, хотя они так и не сблизились. Сонджа не навязывалась, предпочитала молчать — и после исчезновения Ноа стала говорить еще реже. Когда Мосасу и Юми предложили ей и Чанджин перебраться в их дом, Сонджа отказалась, заявив, что молодой паре лучше жить без докучливых старушек.

— Я думала, она хочет остаться со своей матерью и тетей Кёнхи.

— Да, но она хочет нам помочь. Я не могу все время быть рядом. Бабушка останется с тетей Кёнхи, чтобы помочь с лавкой. А мама пока поживет у нас.

После двух недель постельного режима Юми стало казаться, что она сходит с ума. Мосасу купил ей телевизор, но она не интересовалась передачами, а изжога мешала ей читать. Запястья и лодыжки настолько отекали, что на них отпечатывались прикосновения пальцев. Сонджа взяла на себя все хлопоты по дому. Все сияло чистотой, в любой час ночи к приходу Мосасу был готов ужин.

Как-то утром Сонджа постучала в дверь Юми, чтобы принести ей завтрак.

— Входи, омони, — сказала Юми.

Ее собственная мать не могла сварить горшок риса или заварить чай, в семье Мосасу из еды сделали культ. Как обычно, Сонджа несла на подносе целый выбор заманчивых блюд, покрытых чистой белой тканью. Юми тошнило, поэтому все, что ей удавалось удержать в последнее время, это рисовая каша.

— Мосасу сегодня рано уехал в Йокогаму, — сказала Юми, которой очень хотелось с кем-то поговорить.

Сонджа кивнула. Она накормила сына завтраком, прежде чем он пошел к поезду.

Юми с восхищением рассматривала поднос с едой.

— Выглядит превосходно.

Сонджа надеялась, что ее невестка будет есть. Она боялась нового выкидыша, но не хотела бы выглядеть обеспокоенной. У ее матери было шесть выкидышей.

— Спасибо, что так заботишься о нас.

Сонджа покачала головой:

— Ничего особенного. Ты сделаешь это для своих детей.

— Мосасу рассказал тебе о моей матери? — Юми взяла ложку.

— Что она работала в баре, — сказала Сонджа.

— Она работала проституткой. Мой отец был ее сутенером. Они не были женаты.

Сонджа кивнула и уставилась на поднос. Когда Мосасу уклончиво рассказал ей о семье Юми, Сонджа так и подумала. Военные годы выдались трудными для всех.

— Я уверена, что она была хорошим человеком, что она заботилась о вас.

Сонджа верила в это. Она любила Хансо, а потом полюбила Исэка. Однако чувства к мальчикам, Ноа и Мосасу, оказались намного сильнее, чем любовь, которую она испытывала к мужчинам.

— Моя мать не очень хорошая. Она била нас. Она больше заботилась о выпивке и деньгах. После смерти брата мы с сестрой убежали, иначе она заставила бы нас работать — делать то, что она сама делала.

Юми никому прежде этого не говорила.

— Мосасу сказал, что твоя сестра скончалась.

Юми кивнула. Сбежав из дома, они с сестрой нашли убежище на заброшенной фабрике одежды. Зимой они обе простудились, и ее сестра умерла во сне. Юми лежала в горячке рядом с мертвым телом сестры почти целый день, ожидая смерти.

Сонджа шагнула к ней ближе:

— Дитя мое, ты слишком много страдала.

Юми не родила девочку. Ее ребенок Соломон был крупным мальчиком, более девяти фунтов веса, даже больше, чем ожидал известный доктор. Роды длились более тридцати часов, и врачу пришлось позвонить коллеге и попросить о помощи. Ребенок родился сильным и здоровым. За месяц Юми полностью восстановилась и вернулась на работу, Соломона она брала с собой в мастерскую. На первой церемонии рождения малыш Соломон схватил хрустящую иену, не обратив внимания на щетку, струну и печенье. Это означало, что его ждет богатая жизнь.

Когда управляющий залом сообщил Мосасу, что пришла полиция, тот предположил, что речь идет о проверке разрешения на автоматы патинко. В кабинете его ждали молодые офицеры из местного участка, он пригласил их сесть, но они остались стоять и молча поклонились. Управляющий залом остался у двери, только теперь Мосасу заметил, что лицо его выглядит необычайно серьезным.

— Господин, — сказал младший из двух офицеров, — ваша семья находится в больнице, и мы пришли за вами. Капитан хотел прийти сам, но…

— Что? — Мосасу вернулся от стола к двери.

— Сегодня утром вашу жену и сына сбило такси. В квартале от школы вашего сына. Водитель был пьян и заснул за рулем.

— С ними все в порядке?

— Ваш сын сломал лодыжку. В остальном он здоров.

— А моя жена?

— Она умерла в машине скорой помощи.

Мосасу выбежал из офиса без пальто.

Похороны прошли в Осаке, и Мосасу навсегда запомнил некоторые части церемонии ярко, а некоторые — как в тумане. Он крепко держал маленькую руку Соломона, опасаясь, что, если отпустит ее, мальчик может исчезнуть.

Ребенок трех с половиной лет стоял, опираясь на костыль, но настаивал на том, чтобы приветствовать каждого, кто пришел выразить уважение к его маме. Через час он согласился сесть, но остался рядом с отцом. Несколько свидетелей рассказали, что Юми вытолкнула сына на тротуар, когда таксист потерял контроль и машина помчалась на них. Пришло несколько сотен гостей. Это были люди, которых Мосасу знал по работе, прихожане из церкви его отца, которую посещали его бабушка Чанджин и тетя Кёнхи. Мосасу сделал все возможное, чтобы приветствовать их, но едва мог говорить, как будто разом забыл и корейский, и японский. Он не хотел продолжать жить без Юми. Она была не просто любимой женщиной, она была мудрым другом. И он чувствовал, что совершил великую несправедливость, не рассказав ей об этом.

Они так никуда и не поехали. С некоторым трудом им удалось получить паспорта, но большинство корейцев, проживавших в Японии, не могли путешествовать. Они не являлись настоящими гражданами Японии. Можно было получить южнокорейский паспорт через Миньдан, но теперь уже почти никто не хотел связываться с Севером — с Республикой Корея. Мосасу не покидал страну, где родился. И куда бы он поехал? Почему Япония никак не хотела их признавать?

Образы Юми наполняли его ум, и даже когда участники похорон говорили с ним, в ушах его звучали ее полезные английские фразы, выученные по книгам. Юми так и не отказалась от надежды в один прекрасный день переехать в Калифорнию. Впрочем, в последнее время она предлагала Нью-Йорк.

«Мосасу, тебе не кажется, что было бы замечательно жить в Нью-Йорк Сити или в Сан-Франциско?», — спрашивала она время от времени, а он говорил, что не может выбрать между двумя побережьями. «Там никому нет дела, что мы не японцы», — говорила она. «Здравствуйте, меня зовут Юми Бек. Это мой сын, Соломон. Ему три года. Как дела?» Однажды Соломон спросил ее, что такое Калифорния, и она ответила: «Небеса».

После того как большинство гостей ушли, Мосасу и Соломон сели в дальней части погребального зала. Мосасу похлопал мальчика по спине, и его сын прижался к нему, вцепляясь в рукав отца.

— Ты хороший сын, — сказал ему Мосасу по-японски.

— Ты хороший папа.

— Хочешь что-нибудь съесть?

Соломон покачал головой и поднял глаза, когда приблизился пожилой мужчина.

— Мосасу, ты в порядке? — спросил тот по-корейски.

Элегантный мужчина лет шестидесяти, может, чуть за семьдесят, в дорогом черном костюме с узкими лацканами и темным галстуком. Лицо было знакомо, но Мосасу не мог понять, кто это. Не желая быть грубым, Мосасу улыбнулся, но ему хотелось бы остаться без посторонних.

— Это я. Ко Хансо. Неужели я так изменился? Конечно, ты уже стал взрослым мужчиной. Это твой сын? — Хансо коснулся головы Соломона.

Мосасу поднялся со своего места.

— О, да, я знаю, кто вы. Это было так давно. Мама некоторое время искала вас, но не смогла найти. Она думала, что вы знаете, где находится Ноа. Он исчез.

— Это было давно. — Хансо пожал ему руку. — Есть новости от Ноа?

— И да, и нет. Каждый месяц он посылает деньги матери, но не указывает свое местонахождение. Он присылает много денег, поэтому ему не может быть совсем плохо. Мне просто хотелось, чтобы мы знали, где он…

Хансо кивнул.

— Мне он тоже прислал деньги. Чтобы вернуть долг, так он написал. Я хотел отказаться, но нет никакого способа. Я подумал отдать их вашей матери.

— Вы все еще в Осаке? — спросил Мосасу.

— Нет-нет. Сейчас я живу в Токио, рядом с дочерьми.

Мосасу кивнул. Он внезапно почувствовал слабость. Но тут появился водитель Хансо.

— Господин, мне очень жаль беспокоить вас, но там молодая женщина настаивает — говорит, что это чрезвычайная ситуация.

Хансо кивнул и вышел вместе с водителем. Новая девушка Хансо, Норико, поманила его из машины, розовый лак на ногтях ярко сверкнул.

— Папочка пришел! — радостно проворковала она.

— Что случилось? — спросил Хансо. — Я был занят.

— Ничего. Мне стало скучно, мне не хватало моего папочки, — ответила она. — Поедем за покупками, пожалуйста. Я так долго и так терпеливо ждала, когда ты вернешься. И шоферу невесело! Мои друзья в Гинзе сказали, что на этой неделе поступили такие милые сумочки из Франции!

Хансо сел и закрыл дверь машины. Пуленепробиваемые окна поглощали дневной свет. Внутренние лампы седана подчеркивали ровный овал лица Норико.

— Ты позвала меня сюда, потому что хотела пойти по магазинам?

— Да, папочка, — сказала она сладко и протянула маленькую руку к его колену.

Ее богатым клиентам нравилось покупать для девочек симпатичные вещи. Если папочка хотел снять с нее белые хлопчатобумажные трусики, он должен был купить ей предметы роскоши из Франции. Ко Хансо считался самым важным покровителем бара, в котором работала Норико. Мама-сан сказала ей, что Ко Хансо нравились невинные девушки. Шел их второй день, Хансо уже купил ей кошелек «Кристиан Диор». Норико, восемнадцатилетняя победительница конкурса красоты, не привыкла долго ждать клиентов в машине. У нее было дорогое шелковое платье персикового цвета с подходящими туфельками на высоком каблуке и настоящее жемчужное ожерелье, заимствованное у мама-сан.

— Ты когда-нибудь ходила в среднюю школу? — спросил он.

— Нет, папочка. Я нехорошая школьница, — сказала она, улыбаясь.

— Нет, конечно, нет. Ты глупая. Я не выношу глупцов. — Хансо так сильно ударил по лицу девушки, что кровь потекла из ее розового рта.

Она закричала и ударила его кулаком.

Он ударил ее снова и снова, ударил головой о поворотник машины, бил, пока она не затихла. Кровь залила лицо и персиковое платье. Ожерелье покрылось красными пятнами. Водитель сидел неподвижно, пока Хансо не закончил.

— Отвези меня в офис, а затем доставь эту к маме-сан. Скажи мама-сан, что мне все равно, насколько красива девушка, но я не выношу безмозглых девиц. Я был на похоронах. Я не вернусь в бар, пока они не избавятся от этой невежественной твари.

— Извините, господин. Она сказала, что речь идет о чрезвычайной ситуации. Что она должна поговорить с вами или начнет кричать. Я не знал, что делать.

— Ни одна проститутка не может быть важнее похорон. Если бы она заболела, ты должен был отвезти ее в больницу. Все остальное вздор.

Девушка еще дышала. Она обмякла в углу широкого заднего сиденья, как сломанная бабочка.

Водитель паниковал, потому что боялся наказания. Он видел, как один провинившийся потерял часть безымянного пальца, потому что обувь для гостей оказалась расставлена перед домом Ко Хансо не должным образом.

— Прошу прощения, господин. Мне очень жаль. Пожалуйста, простите меня, господин.

— Заткнись. Поехали. — Хансо прикрыл глаза и откинулся на обтянутое кожей сиденье.

После того как водитель доставил Хансо, он отвез Норико в бар, где она работала. Перепуганная мама-сан отвезла ее в больницу, и даже когда хирурги сделали все возможное, нос девушки вряд ли можно было назвать красивым. Мама-сан не могла возместить свои расходы, поэтому отправила Норико к торуко, где та должна была купать и обслуживать мужчин в обнаженном виде, пока не станет слишком старой. Ее сиськи и задница при постоянном контакте с горячей водой продержатся в форме лет пять-шесть. После этого ей найдут другую работу.

Шесть дней в неделю Сонджа отводила внука в школу и забирала его. Соломон посещал международное заведение для малышей, где говорили только на английском. В школе он говорил по-английски, а дома по-японски. Сонджа говорила с ним на корейском языке, а он отвечал по-японски, включая в речь отдельные корейские слова. Соломон любил ходить в школу. Куда бы он ни пришел, слухи о смерти его матери создавали вокруг него своеобразное защитное облако: учителя и друзья были с ним особенно бережны. Соломон считал, что увидит маму на небесах, что она и теперь может видеть его. Она посещала его во снах.

По вечерам бабушка, отец и сын ужинали вместе, часто Мосасу должен был вернуться на работу сразу же после еды. Пару раз друг Мосасу, Харуки Тотояма, приезжал из Осаки, а один раз они отправились в Осаку, чтобы повидаться с семьей, поскольку дядя Ёсоп не мог путешествовать.

Школьный день почти закончился, Сонджа терпеливо ждала снаружи вместе с симпатичными филиппинскими нянями и дружелюбными западными мамами, которые тоже пришли за своими детьми. Сонджа не могла поговорить с ними, но улыбалась и кивала. Обычно Соломон выбегал одним из первых. И на этот раз он попрощался с учителями, обнял бабушку, а потом помчался с другими мальчиками в кондитерскую на углу. Сонджа пыталась поспеть за ним и не обратила внимания на Хансо, который смотрел на нее от машины.

На ней было черное шерстяное пальто, не слишком дорогое, но новое. Она сильно постарела, и Хансо стало жаль ее. Лишь немногим за пятьдесят, но выглядит намного старше. В молодости она казалась яркой и крепкой, такой привлекательной. Даже сейчас воспоминание о ее жизненной энергии возбуждало его. Годы работы на улице сделали лицо темным, морщинистым. Черную глянцевую косу сменила короткая стрижка и седина. Хансо вспомнил о ее большой груди и прекрасных розовых сосках. Они никогда не проводили вместе больше нескольких часов, и ему всегда хотелось любить ее больше, чем один раз за день. У него было много женщин и девушек, но ее невинность и доверие возбуждали его сильнее, чем самые сексуальные шлюхи, готовые на все.

Ее красивые глаза остались прежними, в них мерцал свет. Он страстно любил ее, пожилой мужчина мог любить молодую девушку, которая воскрешала в нем молодость, но ее он любил с какой-то благодарностью и нежностью. Он знал, что любит ее больше, чем любую другую женщину.

Он знал, что она искала его, чтобы спросить про Ноа, но не связывался с ней, потому что не имел никаких новостей. Он не мог разочаровать Сонджу. Он использовал все ресурсы, но тщетно. Ноа исчез. На похоронах Хансо узнал, что Ноа все еще посылает деньги своей матери. Это был след! Хансо решил, что сначала найдет Ноа, затем придет к Сондже, но время не всегда работает на человека. Недавно доктор сказал, что у него рак простаты…

Когда Сонджа прошла мимо его машины, Хансо приоткрыл окно и окликнул ее.

Она ахнула.

Хансо сказал водителю, чтобы тот оставался на месте, и вышел.

— Я поздно добрался на похороны Юми. Мосасу сказал, что ты уже ушла. Ты живешь с ним сейчас, верно?

Сонджа стояла на тротуаре и молча смотрела на него. Кажется, он не стареет. Неужели прошло одиннадцать лет с тех пор, как она в последний раз его видела? Его кабинет, счастливый Ноа, затем этот дорогой ужин в честь поступления Ноа в университет Васеда. Ноа исчез шесть лет назад. Сонджа обернулась на внука, который ворвался в магазин с другими мальчиками, листал комиксы, болтал с товарищами, которые покупали конфеты. Сонджа развернулась и пошла в сторону Соломона. Мосасу упомянул, что Хансо приходил на похороны, но ни слова не сказал об их разговоре про Ноа.

— Разве ты не можешь минутку поговорить со мной? Маленький мальчик в порядке. Он в магазине. Ты видишь его через стекло.

— Я умоляла твою жену сказать тебе, что я тебя ищу. Если не она, то мальчик должен был сказать тебе об этом. Но ты не откликнулся. Шесть лет прошло с тех пор, как я пошла в твой дом. Шесть лет.

Хансо открыл рот, но Сонджа перебила его.

— Ты знаешь, где он?

— Нет.

Сонджа подошла к кондитерской.

Хансо коснулся ее руки, и Сонджа сильно оттолкнула его ладонь, отбросив ее назад. Шофер и телохранитель, который стоял рядом с машиной, побежали к нему, но он отмахнулся от них.

— Сонджа…

— Почему ты беспокоишь меня сейчас? Почему ты не можешь оставить меня в покое? Ноа ушел от меня. — Ее мокрые сияющие глаза моргнули, лицо на мгновение вновь стало молодым, прежним.

— Могу я отвезти тебя и Соломона домой? Может быть, мы зайдем в кафе? Мне нужно поговорить с тобой.

Сонджа смотрела на большие квадраты бетона под ногами, не в силах остановить поток слез.

— Я хочу видеть своего сына.

— Почему ты обвиняешь меня? Я просто хотел отправить его в университет!

— Это моя вина, что я дала тебе возможность общаться с ним. Как мне жаль, что я вообще тебя встретила!

Прохожие начали оборачиваться на них, мальчик все еще был в магазине.

— Ты самый худший человек, потому что ты не отпускаешь, пока не сделаешь по-своему.

— Сонджа, я умираю.

Среди громоздких лабиринтов из металлических столов и шкафов с канцелярскими папками главный клерк патинко-салона «Космос» Риза Ивамура казалась почти не заметна. По любым меркам Риза выглядела привлекательной. Однако она держалась холодно и отстраненно, пресекая любую вольность в общении. Казалось, молодая женщина целенаправленно старается выглядеть и вести себя как бездушный автомат. Она всегда носила белые блузки и недорогие черные юбки, требующие минимального ухода, а также черные кожаные ботинки, обычно популярные у старушек. Зимой один из двух серых шерстяных кардиганов покрывал ее тонкие плечи, а единственным украшением служили недорогие серебристые наручные часы, с которыми она часто сверялась. Риза работала быстро, безукоризненно выполняла задания работодателей и не нуждалась в напоминаниях или помощи.

Ноа жил в Нагано уже почти семь лет, здесь он был по-прежнему известен, как японец по имени Нобуо Бан. Он усердно работал, стал ценным сотрудником, и владелец не докучал ему. Каждый январь он предоставлял Ноа его законный бонус и читал новогоднюю лекцию о необходимости брака: мужчина возраста Ноа, занимающий такую должность, должен иметь собственный дом и детей. Бывший управляющий перебрался в Нагою и возглавил новые салоны там, а Ноа продолжал жить в общежитии и питаться в местной столовой. Он почти не тратил деньги на себя.

После очередной новогодней нотации Ноа все же задумался о совете босса. Он присматривался к Ризе. Несмотря на ее сдержанность, все знали, что она из семьи среднего класса, и там случился некий прискорбный скандал. Когда Ризе было лет четырнадцать, ее отец, врач местной клиники, выдал неправильное лекарство двум пациентам во время сезонной эпидемии гриппа, в результате чего они скончались. Вскоре после этого доктор покончил с собой, оставив семью опозоренной и без средств к существованию. Родственники не пришли на похороны и никогда больше не общались с Ризой и ее матерью, которая так и не оправилась от шока и перестала выходить из дома. Когда Риза закончила среднюю школу, Такано, бывший пациент ее отца, взял девушку на работу.

Ноа нравился ее красивый почерк. Возможно, он влюбился в то, как она писала номер два — параллельные линии, выражающие своеобразное свободное движение внутри невидимой рамки, включающей штрихи идеограммы. Когда однажды зимним вечером Ноа пригласил ее поужинать, она была поражена. Клерки часто обсуждали Нобуо Бана, но после стольких лет девушки давно отказались от попыток очаровать его. Два ужина — и Риза влюбилась в Ноа, зима еще не закончилась, когда они поженились. В первую брачную ночь Риза испугалась:

— Будет больно?

— Ты можешь попросить меня остановиться. Я бы предпочел причинить боль себе, чем тебе, моя жена.

После долгого одиночества они внезапно почувствовали подлинную привязанность. Когда Риза забеременела, она ушла с работы и осталась дома, посвятила себя семье с той же истовостью, как и управлению документооборотом патинко-салона. Сначала она родила девочек-близнецов, через год мальчика, а затем еще через год девочку. Ноа работал шесть дней в неделю на «Космос» и уделял много внимания семье. Он не пил, не ходил в клубы, даже когда полагалось развлекать полицейских или продавцов патинко-автоматов. Ноа был честным, точным и справлялся с делами любой сложности — от налогов до лицензий на автоматы. И не жадным. Владелец «Космоса» уважал его, и Риза была благодарна.

Как все японские мамы, Риза ходила в школы, где учились дети, и делала все возможное, чтобы обеспечить всем четверым малышам комфорт и безопасность. Ее не интересовало все, что находится за пределами ее семьи. Смерть отца сделала ее изгоем в глазах обычных людей среднего класса, теперь она выстроила собственный маленький мир. Брак был стабильным, и восемь лет прошло быстро. Ноа не любил Ризу в том смысле, как свою подругу в университете, но ему казалось, что это даже хорошо. Никогда больше он не будет уязвим перед другим человеком. Ноа ценил жену и детей как второй шанс, но его жизнь не возродилась в полной мере. На душе лежал тяжелый камень. Единственное, что осталось от той, старой жизни, это чтение англоязычных романов. После женитьбы он больше не ел в столовой, а позволил себе обедать в недорогом ресторане, где ел один, выделяя на это тридцать минут и перечитывая Диккенса, Троллопа или Гете, словно вспоминая на мгновение, кто он на самом деле.

Весной девочкам-близнецам исполнилось семь лет, и семья отправилась к замку Мацумото на воскресный пикник. Риза планировала выезд, чтобы поднять настроение матери, которая окончательно замкнулась в себе. Дети были вне себя от радости, так как им обещали на обратном пути мороженое.

Вдова доктора, Ивамура-сан, никогда и ничего ни о чем не знала толком. Она сохранила по-детски мягкие, бледные щеки, естественно красные губы, но красила седеющие волосы. Она носила простые бежевые платья и кардиганы, застегнутые только на верхнюю пуговицу. На ее лице навечно застыло выражение маленького ребенка, разочарованного подарком на день рождения. Тем не менее она была женой врача, и хотя его смерть уничтожила ее социальные амбиции, она не отказалась от них в отношении единственной дочери. Плохо, что та работала в патинко-салоне, но еще хуже, что она вышла замуж за человека, который работал в этом грязном бизнесе и тем самым закреплял ее положение в презренной касте. При первой встрече с Нобуо Баном она догадалась, что в его прошлом крылось что-то необычное. Она чувствовала в нем чужака. Однако она тщательно скрывала все свои мысли и чувства.

Перед замком Мацумото собралась небольшая толпа. Известный доцент, популярный среди местных жителей, собирался читать лекцию о старейшем сохранившемся замке Японии. Старик с тонкими белыми бровями привез с собой мольберт и разместил на нем постер с фотографией. Третий ребенок Ноа, Коичи, шестилетний мальчик с удивительно красивым лицом, бросился к месту события. Риза собрала пустые коробки из-под бенто и попросила Ноа побыть рядом с ним. Коичи не боялся незнакомцев и мог заговорить с кем угодно. Однажды на рынке он сказал бакалейщику, что его мать на прошлой неделе сожгла баклажаны. Взрослым нравилось разговаривать с Кончи.

Мальчик протолкался сквозь толпу и стал внимательно слушать историю замка. Рот мальчика был слегка приоткрыт, а отец стоял в стороне, глядя на сына.

Гид повернулся к следующему изображению на мольберте. На старой черно-белой фотографии замок накренился, как будто здание могло вот-вот рухнуть. Туристы и дети, которые никогда не видели этот снимок, внимательно разглядывали его.

— Когда этот великолепный замок начал разрушаться, все вспомнили проклятие Тады Касуке! — Гид драматически расширил глаза, прикрытые тяжелыми веками.

Взрослые кивали в знак понимания. Не было человека в Нагано, который не слышал о главе клана Мацумото в XVII веке, восставшем против несправедливых налогов и казненном вместе с двадцатью семью соратниками, включая двух его сыновей.

— Что такое проклятие? — спросил Коичи.

Ноа нахмурился, потому что ребенку неоднократно напоминали, что он не должен задавать вопросы, когда захочет.

— Проклятие? — сказал гид, а затем помолчал для драматического эффекта. — Проклятие — ужасная, ужасная вещь. Тада Касуке был подвергнут несправедливому преследованию, когда он просто пытался спасти хороших людей Нагано от эксплуатации теми, кто жил в этом замке! Тада Касуке произнес проклятие против жадного клана Мицуно! — Гид увлекся собственной речью.

Коичи хотел задать другой вопрос, но его сестры-близнецы, которые стояли теперь рядом с ним, ущипнули его. Контроль за мальчиком был семейным делом.

— Почти через двести лет после смерти Тады Касуке правящий клан перепробовал все, что в их силах, чтобы успокоить дух мученика и снять проклятие. Должно быть, это сработало, потому что конструкция снова стоит прямо! — Гид поднял обе руки резко вверх и указал на здание за ним.

Толпа рассмеялась. Коичи уставился на изображение замка на мольберте.

— Как? Как же снять проклятие? — спросил Коичи.

Его сестра Уме наступила ему на ногу, но Коичи было все равно.

— Чтобы успокоить духов, правящий клан объявил Тада Касуке мучеником и дал ему новое имя в загробной жизни. В конечном счете главное — чтобы правда оказалась признана!

Коичи снова открыл рот, но на этот раз Ноа подошел, осторожно поднял сына на руки и отнес его к Ризе, которая сидела с матерью на скамейке. Люди в толпе заулыбались.

— Папа, это было так интересно, да?

— Конечно, — ответил Ноа.

Удерживая мальчика на руках, он всегда вспоминал Мосасу, который легко засыпал в его объятиях, укладывая круглую голову на плечо Ноа.

— Могу я проклясть кого-нибудь? — спросил Коичи.

— На кого ты хочешь наложить проклятие?

— На Умеко. Она специально наступила мне на ногу.

— Это не очень приятно, но не оправдывает проклятие, дорогой.

— Но я могу отменить проклятие, если захочу.

— О, это не так легко сделать, Коичи-тян. И что бы ты сделал, если бы кто-то проклял тебя?

Эта мысль поразила Коичи.

Харуки Тотояма женился на Аяме, швее из мастерской, потому что так захотела его мать. Это было мудрым решением. Когда его матери диагностировали рак желудка и она больше не могла управлять мастерской и заботиться о Дайсукэ, Аяме точно знала, что делать. В течение двух лет Аяме умело вела бизнес, ухаживала за свекровью и заботилась о Дайсукэ. Когда Тотояма-сан умерла после долгих страданий, Харуки спросил свою измученную жену, что он должен делать с мастерской матери, и ответ Аяме удивил его.

— Мы должны продать ее и переехать в Йокогаму. Я не хочу больше жить в Осаке. Мне никогда не нравилось здесь работать. Просто я не хотела разочаровывать твою мать. Нам больше не нужно беспокоиться о деньгах. Если будет свободное время, я хочу научиться выпекать торты. Дайсукэ нравятся торты. Я останусь дома и позабочусь о нем.

Харуки не мог отказать Аяме. На деньги от продажи бизнеса Харуки купил прекрасную трехкомнатную квартиру возле старого кладбища в Йокогаме. В квартире была двойная духовка для тортов Аяме.

Один телефонный звонок Мосасу привел к тому, что начальник полиции Йокогамы предложил Харуки такое же место, что он занимал в Осаке. Естественно, Мосасу и Соломон обрадовались, что Харуки наконец перебрался в Йокогаму. Однако Соломону так и не разрешили встретиться с младшим братом Харуки, который ужасно боялся детей.

Дайсукэ было почти тридцать лет, но по уму он так и остался ребенком лет пяти-шести. Он не мог часто выходить на улицу, потому что шум, толпы и яркие огни его расстраивали. Болезнь и смерть матери стали для него катастрофой, но Аяме умела успокоить Дайсукэ. В новом доме она создала для него удобный, предсказуемый распорядок дня, а поскольку в Йокогаме проживало много иностранцев, Аяме смогла найти американского учителя специального образования, который приходил к Дайсукэ пять дней в неделю. Харуки был благодарен жене за ее заботу и дальновидность. На пять лет старше его, воспитанная в глубоко консервативной буддийской семье старшая дочь, она обладала поразительной способностью терпеть.

Дайсукэ вздремнул днем, поел, затем три часа занимался, играл и слушал истории учительницы, мисс Эдит. Тем временем Аяме отправилась в общественную баню. Июльская жара в Йокогаме допекала меньше, чем в Осаке, и Аяме с удовольствием гуляла. У нее оставалось больше часа до ухода мисс Эдит, поэтому она выбрала более длинный путь через лесистый парк напротив кладбища. Сумерки еще не опустились, все заливал голубоватый свет. Под пологом листвы Аяме чувствовала себя чистой и радостной. На ужин она собиралась купить несколько шампуров якитори, которые так любил Дайсукэ, их можно было взять у пожилой пары в нескольких кварталах от дома.

Внезапно она услышала шорох ветвей. С детства Аяме любила птиц, даже огромных черных воронов, которых боялись другие дети, а потому осторожно подошла к плотным кустам. Сквозь ветви она увидела красивого мужчину, прислонившегося к широкому стволу дерева, глаза его были закрыты, брюки спущены к коленям, а другой мужчина опустился перед ним, припав головой к бледным бедрам первого мужчины. Аяме затаила дыхание и тихо отступила на основную тропу. Сердце ее отчаянно колотилось, сухая трава колола ноги через сандалии. Аяме бежала, пока не оказалась на улице, среди пешеходов.

Аяме вытерла пот со лба. Когда в последний раз муж хотел ее? Предложение о браке сделала его мать, и в краткий период ухаживания Харуки отличался добротой и внимательностью. Она вышла замуж не девственницей, прежде у нее были двое мужчин, которые отказались жениться на ней. Еще один человек, дистрибьютор тканей, преследовал ее в течение нескольких месяцев, но когда Аяме узнала, что он женат, она отказалась пойти с ним в мотель. В отличие от других мужчин, Харуки никогда не звал ее в мотель. Она думала, что он стеснялся, так как она работала с его матерью.

Вначале, когда они с Харуки пытались завести ребенка, он занимался с ней любовью регулярно — быстро и аккуратно, уважая ее пожелания. После двух лет стараний врачи решили, что она бесплодна, и они перестали заниматься сексом. Аяме сосредоточилась на доме, жила в одном ритме с Дайсукэ и рано ложилась спать, а Харуки просыпался поздно и ложился спать за полночь. В том, что Харуки и она больше не спали вместе, Аяме обвиняла себя: она старше, у нее фигура слишком худая. Она ела изо всех сил, налегала на сласти, но не могла набрать вес. Она не умела и не хотела наряжаться, обходилась черными и серыми простыми вещами — шерстяными зимой и льняными и хлопчатобумажными летом.

По дороге домой, покупая якитори для Дайсукэ, Аяме вспоминала того мужчину, прислонившегося к дереву, его восторженное лицо. Может, Харуки хотел, чтобы она встала на колени перед ним? Она никогда прежде не видела, чтобы кто-то другой занимался любовью, хотя прочитала два романа Д. Х. Лоуренса. В свои тридцать семь лет Аяме хотела знать больше о том, чего сама еще не делала.

Аяме взглянула на наручные часы с крошечным циферблатом, подарок матери Харуки на день рождения. Оставалось еще сорок минут до обязательного возвращения домой. Аяме обернулась.

Когда она вернулась в парк, те мужчины уже ушли, но она заметила пять других пар: женщины и мужчины лежали вместе в укромных местах, а двое мужчин гладили друг друга, спустив штаны, и шептались. Одна пара лежала на толстых листах коричневой оберточной бумаги, шелестевшей при каждом их движении. Когда одна женщина заметила взгляд Аяме, она лишь прикрыла глаза и застонала от удовольствия, пока мужчина продолжал массировать ее маленькие груди. Аяме показалось, что та женщина хотела, чтобы на нее смотрели. Тихие стоны любовников были как голоса ночных птиц. Аяме вспомнила про Дайсукэ и его ужин.

Три дня спустя, после очередного визита в баню, Аяме отправилась прямиком в парк у кладбища. Она обнаружила прежних женщину и мужчину, а также других, явно не возражавших против ее присутствия. Все здесь казались словно связанными единой тайной, и Аяме чувствовала себя в безопасности среди них. Когда она уходила, к ней подошла красивая девушка:

— Почему ты уходишь так рано? Вечер прекрасный.

Аяме не знала, что сказать, но промолчать показалось невежливым.

— Что вы имеете в виду?

— Позднее, если ты захочешь чем-то заняться, здесь будет больше людей. — Девушка рассмеялась. — Разве ты не хочешь кое-чем заняться?

Аяме покачала головой:

— Я… я… Нет.

— Если у тебя есть деньги, я могу сделать все, что ты захочешь. Я предпочитаю делать это с женщинами.

Аяме затаила дыхание. Девушка была очень пухлой, румяной. У нее были красивые белые руки, полные и гладкие, как у женщин на итальянских картинах. В изящной черно-белой блузке из жоржета и темно-синей юбке она выглядела привлекательной женщиной-офицером. Девушка взяла левую руку Аяме и осторожно положила ее себе на грудь, под тонкую ткань блузки, Аяме почувствовала, как набухает и твердеет большой сосок.

— Ты очень милая. Приходи ко мне вечером, попозже. Сегодня я пришла рано, потому что у меня встреча, но он немного опаздывает. Обычно я вон там, рядом с кустами. — Девушка хихикнула. — Я люблю брать в рот разное. — Она облизнула губы ярким острым языком. — И я могу принести тебе игрушки.

Ошеломленная Аяме кивнула и пошла домой. Ее левая рука горела, и она не могла думать ни о чем другом — только о твердом женском соске в своих пальцах.

Субботним вечером в конце ноября Дайсукэ заснул раньше обычного. Харуки задержался в участке, занятый отчетами. В гостиной Аяме пыталась читать книгу об английской выпечке, но мысли уплывали. Закрыв книгу, она решила принять ванну, хотя в тот день уже делала это. Дайсукэ тихонько похрапывал, когда она вышла из дома.

Погружаясь в горячую воду, она спрашивала себя: хватит ли ей отваги попросить мужа заняться с ней любовью. Когда кожа на кончиках пальцев сморщилась, она оделась и причесалась. В наступающей темноте Аяме подошла к парку у кладбища.

Несмотря на холод, там оказалось довольно много любовников. Пары наблюдали, как другие занимаются любовью, и мастурбировали. Голые тела горбились под большими деревьями. Аяме хотела, чтобы Харуки обнял ее и занялся сексом с ней прямо там, на воздухе. Возле мощного дуба двое мужчин обнялись, а более высокий, руки которого сжимали партнера, был в сером костюме, подобном тому, который она сшила для своего мужа. Аяме подошла поближе и увидела его отчетливо. Она отступила, чтобы спрятаться.

Аяме затаила дыхание и наблюдала, как ее муж занимается любовью с другим мужчиной. Потому что ей не показалось, это был именно он.

Когда Харуки и молодой человек в белой рубашке закончили, они молча оделись и расстались, не посмотрев друг на друга и не прощаясь. Она не видела, чтобы Харуки давал молодому человеку деньги, но это могло произойти раньше.

Аяме села на корни старого дерева и уставилась на подушечки пальцев, которые снова стали гладкими. Если он доберется до дома прежде нее, ей придется сказать, что задержалась в бане-сенто.

— Здравствуй.

На этот раз девушка надела чисто-белую блузку, которая мерцала в темноте, и это делало ее похожей на ангела.

— Ты принесла деньги?

Девушка присела рядом с Аяме, распахнула блузку и вытащила грудь. Девушка была прекрасна. Аяме задавалась вопросом, зачем такому чудесному созданию интересоваться ее иссохшим телом, которое не могло ни зачать, ни любить.

— Ты можешь заплатить мне потом, если хочешь. — Девушка взглянула на сумку Аяме. — Ты приняла ванну, как хороший ребенок, ты такая чистая. Иди к мамочке, возьми грудь. Мне нравится это. Ты выглядишь испуганной, но почему? Все будет хорошо. — Девушка взяла правую руку Аяме и засунула себе под юбку, и Аяме впервые почувствовала другую женщину — она была мягкой и плюшевой.

Аяме погрузилась в теплоту тела этой незнакомой девушки. Тепло разливалось по ее организму, но когда она открыла рот, девушка взяла ее сумку.

— У тебя здесь деньги? Мне нужно много. Маме приходится покупать много вещей, чтобы хорошо выглядеть для своего ребенка.

Аяме отшатнулась и оттолкнула девушку, так что та упала назад.

— Вы омерзительны. — Она встала.

— Тощее старое влагалище! — крикнула девушка, и Аяме услышала ее хриплый смех издалека. — Ты должна платить за любовь, сука!

Айаме побежала назад, в баню.

Когда она наконец вернулась домой, Харуки кормил брата.

— Где ты была, А-тян? — спросил Дайсукэ.

Он был в желтой пижаме, которую она утром погладила для него.

Харуки кивнул и улыбнулся ей. Он никогда раньше не заставал брата одного. Дайсукэ плакал на коврике и звал маму. Но Харуки не хотел говорить об этом Аяме, опасаясь, что она почувствует себя виноватой, а она и так хорошо обо всех заботилась.

— Я ходила в баню, Дай-тян. Мне очень жаль, что я опоздала. Я думала, ты спал, и было очень холодно, поэтому я задержалась.

— Я боялся. Я боялся, — сказал Дайсукэ, в глазах его вновь закипали слезы. — Я хочу к мамочке.

Она не могла взглянуть в лицо Харуки. Он еще не снял пиджак. Дайсукэ подошел к ней, оставив Харуки за кухонным столом собирать посуду.

— А-тян чистая. У нее была ванна. — Дайсукэ речитативом повторял и повторял строку, которую произносил обычно после ее возвращения из бани.

— Ты устал? — спросила она.

— Нет.

— Хочешь, чтобы я почитала тебе?

— Да.

Харуки оставил их в гостиной с книгой о старых поездах, и она кивнула ему, когда он сказал спокойной ночи, перед тем как пошел спать.

Уходивший на пенсию детектив не успел завершить отчет о самоубийстве, и тот попал на стол Харуки. Двенадцатилетний корейский мальчик по имени Тэцуо Кимура спрыгнул с крыши жилого дома. Мать билась в истерике и не могла говорить, но родители готовы были встретиться с Харуки вечером. Они жили недалеко от Чайнатауна. Отец работал сантехником, а мать — на перчаточной фабрике. Помимо погибшего мальчика в семье было две дочери.

Еще перед дверью квартиры Харуки почувствовал знакомые запахи чеснока, грибного соевого соуса и острого корейского[31] мисо-супа. Все жильцы шестиэтажного здания, принадлежащего корейцам, и сами были корейцами. В главной комнате отец, одетый в чистый комбинезон рабочего, сидел, скрестив ноги, на синей напольной подушке. Мать принесла поднос с чашками и завернутыми в тонкую бумагу печеньями-конбини.[32] Отец держал на коленях переплетенную книгу.

Харуки вежливо, двумя руками, вручил отцу визитную карточку, а затем сел на подушку. Мать налила ему чашку чая и опустилась на колени.

— У вас не было возможности это увидеть. — Отец передал книгу Харуки. — Вы должны знать, что произошло. Эти дети должны быть наказаны.

Отец, длинноволосый мужчина с оливковым цветом лица и квадратной челюстью, не смотрел в глаза Харуки. Книга оказалась школьным альбомом. Харуки открыл его на странице, отмеченной закладкой. Там оказались строки и столбцы черно-белых фотографий учеников, все в форме, некоторые улыбаются. Он сразу заметил Тэцуо, который унаследовал материнское длинное лицо и маленький отцовский рот — хрупкий мальчик с тонкими плечами. На странице было несколько рукописных фраз, прямо поверх лиц на фотографиях.

Харуки, должно быть, выглядел смущенным, потому что не заметил ничего необычного. Отец попросил его перевернуть наклеенный листок бумаги.

Почерки выглядели разными и явно измененными. Наклон менялся внутри фразы, писавшие хотели остаться неизвестными. Харуки закрыл альбом и положил рядом с собой на чистый пол. Сделал глоток чая.

— Ваш сын не упоминал, что другие школьники оскорбляли его?

— Нет, — быстро ответила мать. — Он никогда не жаловался. Никогда.

Харуки кивнул.

— Дело не в том, что он был корейцем. Такого рода вещи давно исчезли. Теперь все лучше. Мы знаем много добрых японцев, — сказала мать.

Электрический вентилятор, стоявший на полу, обдавал его постоянным потоком теплого воздуха.

— Вы уже говорили с учителями? — спросила мать.

Отставному детективу учителя сказали, что мальчик отлично учился, но был слишком тихим.

— Дети завидовали ему, потому что он умнее. Мой сын научился читать в три года, — сказала мать.

Отец вздохнул и осторожно положил ладонь на руку жены, и она замолчала.

— Прошлой зимой Тэцуо спросил, может ли он бросить школу и работать в овощном магазине у его дяди, — сказал отец. — Это небольшой магазин возле маленького парка вниз по улице. Мой брат искал мальчика, чтобы складывать использованные коробки и сидеть за кассой. Тэцуо сказал, что хочет работать на него, но мы сказали нет. Никто из нас не закончил среднюю школу, и мы не хотели, чтобы он ушел. Он так хорошо учился. Моя жена хотела, чтобы он получил в будущем хорошую работу, занимался электроникой. — Отец накрыл голову большими, грубыми руками. — Работа в подвале продуктового магазина. Подсчет запасов. Знаете, это нелегкая жизнь… А он был талантлив. Он прекрасно рисовал. Он умел делать многое, о чем мы понятия не имели.

Мать тихо добавила:

— Мой сын был трудолюбив и честен. Он никого не обижал. Он помогал сестрам делать домашнее задание… — Ее голос прервался.

Внезапно отец посмотрел в лицо Харуки.

— Мальчики, которые написали все это, должны быть наказаны. Я не хочу идти в тюрьму, но нельзя писать такие вещи. — Он покачал головой. — Почему я не разрешил ему бросить школу? Мы с женой часто встречали плохое обращение, но это потому, что мы бедны. Мы думали, что нашим детям повезет больше.

— Вы родились здесь? — спросил Харуки, их акцент ничем не отличался от говора коренных японцев из Йокогамы.

— Да, конечно. Наши родители приехали из Ульсана.

Ульсан находился в Южной Корее, но Харуки догадался, что семья, скорее, из Северной. Миньдан был гораздо менее популярен в этом городе.

— Знают ли в школе об этом? — Харуки указал на альбом. — В отчете ничего не говорилось…

— Я взял выходной, чтобы показать это директору. Он сказал, что невозможно выяснить, кто именно написал эти дурные слова, — сказал отец.

— Понятно, — сказал Харуки.

— Почему дети, написавшие это, не будут наказаны? Почему? — спросила мать.

— Несколько свидетелей видели, как он прыгнул с крыши. Он был там один, его никто не толкнул. Мы не можем арестовать всех, кто говорит или пишет что-то злобное…

— Вы все заодно, вы не хотите ничего менять, — сказал отец, отвернувшись.

— Простите. Мне жаль, — сказал Харуки, прежде чем уйти.

Салон «Парадису-Йокогама» в восемь вечера был переполнен. Стальной звон шариков, стук крошечных молотков по миниатюрным металлическим чашкам, громкие сигналы и мигание ярких огней, хриплые крики приветствия от подобострастного персонала спасали от болезненной тишины в голове. Харуки даже не возражал против густого табачного дыма, напоминавшего слой серого тумана над головами игроков, сидевших перед рядами автоматов.

Когда Харуки был молод, он не увлекался патинко, но, перебравшись в Йокогаму, он нашел утешение в игре. Он моментально потерял несколько тысяч иен и купил еще один поднос с шарами. Харуки достаточно ответственно относился к наследству, созданному трудом матери, но она сэкономила так много, что ему не нужно больше работать. И Харуки щедро платил молодым людям за секс, он мог позволить себе это.

Маленькие металлические шарики зигзагообразно перемещались по прямоугольной панели автомата, и Харуки постоянно передвигал рычаги. Как мог он оправдаться перед отцом Тэцуо? Он не мог никого наказать, не мог предотвратить новую трагедию. И никому он не мог сказать об этом. Никому. В детстве Харуки и сам хотел повеситься. Из всех преступлений он лучше понимал убийство и самоубийство; если бы он мог, он бы убил Дайсукэ, а потом себя. Но нет, он никогда не смог бы убить Дайсукэ. А теперь он нес ответственность и за Аяме. Они не виноваты в его грехах.

Внезапно автомат перед ним умер. Он поднял глаза и увидел, что Мосасу держит вилку от электропровода. На нем был черный костюм с красной фирменной булавкой на лацкане пиджака.

— Сколько ты потерял, балбес?

— Много. Половину моей зарплаты?

Мосасу вытащил свой кошелек и передал Харуки связку иен, но тот решительно покачал головой.

— Это все моя вина. Иногда ведь я выигрываю.

— Не слишком часто. — Мосасу засунул деньги в карман Харуки.

В баре-исакайа Мосасу заказал пиво и налил Харуки из большой бутылки. Они сидели у длинной стойки на резных деревянных табуретах. Владелец выложил на блюдо теплые соленые соевые бобы, потому что они всегда начинали с них.

— Что с тобой? — спросил Мосасу. — Выглядишь дерьмово.

— Мальчик спрыгнул с крыши. Пришлось говорить сегодня с его родителями.

— Эх… Сколько лет?

— Школьник. Корейский. Ты бы видел, какие гадости писали ему в школьном альбоме эти мерзкие дети.

— Наверное, то же дерьмо, которое писали в моем.

— Тебе?!

— Это было давно. Кроме того, что ты можешь поделать? Арестовать их? — Мосасу усмехнулся. — У тебя слабость к корейцам, — сказал Мосасу, — ты идиот.

Харуки заплакал.

— Какого черта? Эй, эй! — Мосасу похлопал друга по спине. — Ты ничего не можешь сделать. Эта страна не собирается меняться. Куда мы пойдем? В Сеуле нас называют японскими ублюдками, в Японии — грязными корейцами. Все, кто вернулся на Север, голодают или запуганы. — Мосасу похлопал по карманам в поисках сигарет. — Люди ужасны. Выпей лучше пива.

Харуки сделал глоток и закашлялся — пиво попало не в то горло.

— В детстве я хотел умереть, — сказал Харуки.

— Я тоже. Каждый гребаный день я думал, что было бы лучше умереть, но я не мог так поступить с матерью. Когда я покинул школу, я забыл об этом желании. Но после смерти Юми не знал, смогу ли пережить это. Но у меня оставался Соломон. И мать, знаешь, она так изменилась после исчезновения Ноа. Мать сказала, что он ушел, потому что не справился с Васеда и стыдился этого. Но я думаю, что это неправда. Он живет где-то в другом месте и не хочет, чтобы мы нашли его. Я думаю, ему просто надоело быть хорошим корейцем, надоело стараться соответствовать… Я вот никогда не был хорошим корейцем. — Мосасу закурил. — Но все налаживается. Жизнь дерьмо, но не все время. Ецуко замечательная. Знаешь, я помогу ей открыть ресторан.

— Она хорошая женщина. Может быть, ты снова женишься.

— Ецуко не хочет снова замуж. Ее дети и так уже ненавидят ее. Вообрази: выйти замуж за корейца из салона патинко. — Мосасу фыркнул. — Старик, жизнь будет и дальше бить и толкать тебя, но надо продолжать игру.

Харуки кивнул.

— Раньше я думал, что если бы отец был рядом, со мной все было бы в порядке, — сказал Харуки.

— Забудь его. Твоя мать — великая женщина. Она лучше пятерых отцов. Юми говорила, что она была единственной японкой, с которой она хотела работать.

— Да. Мама была великой.

Владелец бара поставил перед ними обжаренные устрицы и перец шишито. Харуки вытер глаза коктейльной салфеткой, и Мосасу налил ему еще бокал пива.

— Я не знал, что эти поганцы писали тебе гадости, — сказал Харуки. — Ты всегда присматривал за мной, защищал. Я не знал…

— И это забудь. Я в порядке. Теперь я в порядке.

Водитель Хансо проводил Сонджу к черному седану. Она устроилась на широком заднем сиденье, поправив одежду, чтобы прикрыть располневший живот. Она надела французское дизайнерское платье и итальянские кожаные туфли, которые выбрала для нее подруга Мосасу, Ецуко.

— Куда мы едем?

— В Нагано, — ответил Хансо.

— Он там?

— Да. Его там знают под именем Нобуо Бан. Он там живет уже шестнадцать лет. Женат на японке, у них четверо детей.

— У Соломона четыре кузена! Почему он не рассказал нам?

— Он теперь японец. Никто в Нагано не знает, что он кореец. Его жена и дети тоже не знают.

— Зачем?

— Он не хочет, чтобы кто-то знал о его прошлом.

— Так легко сделать это?

— Достаточно легко, никто не пытается выяснять правду. Он работает в патинко-салоне.

— Как Мосасу? — Этого она никак не ожидала.

— Да.

— Я хочу узнать больше о Ноа.

— Он здоров, — улыбнулся Хансо.

— Он знает, что мы приедем?

— Нет.

— Но…

— Он не хочет нас видеть. Точнее, он не хочет меня видеть. Мы не должны говорить с ним сегодня, но я подумал, что ты захочешь увидеть его собственными глазами. Он будет в главном офисе.

— Откуда ты это знаешь?

— Это моя работа — знать, — сказал Хансо, закрывая глаза и откидываясь назад; он принимал лекарства, из-за которых чувствовал сильную слабость и головокружение.

План состоял в том, чтобы подождать, пока Ноа выйдет на обед в ресторан через дорогу. По средам он всегда заходил туда и заказывал лапшу-соба. Частные детективы предоставили Хансо подробный отчет на двадцать шесть страниц, и наиболее примечательной была непоколебимость распорядка. Ноа не употреблял алкоголь, не интересовался азартными играми или женщинами, жил в скромном доме.

— Он будет обедать один, как ты думаешь?

— Он всегда обедает один. Сегодня среда, поэтому он закажет дзару соба, немного почитает английский роман, а затем вернется в свой кабинет. Он не ошибается, не суетится, — с гордостью сказал Хансо.

— Он заметит меня?

— Трудно сказать, — сказал он. — Ты должна ждать в машине и посмотреть на него, потом водитель отвезет нас в Йокогаму. Мы можем вернуться через неделю, если захочешь. Может быть, потом напишешь ему и договоришься о встрече.

— В чем разница между этой и следующей неделей?

— Он выбрал эту жизнь, Сонджа, и, может быть, нам стоит уважать его желание.

— Он мой сын.

— И мой.

— Ноа и Мосасу — это вся моя жизнь.

Хансо кивнул. Он никогда не испытывал такого отношения к своим детям.

— Я жила только для них.

В церкви пастор говорил: нельзя любить свою семью больше, чем Бога. Но для нее любовь к Богу была тем же самым, что и безмерная любовь к детям. У Ноа теперь есть свои дети. Наверное, он сможет понять ее чувства.

— Смотри. Он выходит, — сказал Хансо.

Лицо ее сына изменилось совсем немного. Седые волосы на висках удивили ее, но Ноа исполнилось сорок пять. Он носил круглые золотые очки, похожие на те, что были у Исэка, черный костюм висел на худом теле. Его лицо было копией Хансо.

Сонджа открыла дверь машины и вышла.

— Ноа! — воскликнула она и бросилась к нему.

Он обернулся и уставился на свою мать, которая остановилась шагах в десяти от него.

— Мама, — пробормотал Ноа, приблизился к ней и коснулся ее руки.

Он не видел, как его мать плачет, с похорон Исэка. Он удивился, увидев ее, но еще больше удивился тому, что испытал чувство облегчения.

— Не нужно расстраиваться. Пойдем в мой офис, — сказал он. — Как ты сюда попала?

— Ко Хансо привез меня. Он нашел тебя, и он привез меня сюда, потому что я очень сильно хотела тебя увидеть. Он в машине.

— Понятно, — сказал он. — Ну, он может там остаться.

В офисе сотрудники кланялись Ноа, и Сонджа последовала за ним в кабинет. Он предложил ей сесть и закрыл дверь.

— Ты хорошо выглядишь, мама, — сказал Ноа.

— Так много времени прошло, Ноа. Я так беспокоилась о тебе, — она замолчала, увидев страдание на его лице. — Но я рада, что ты писал мне. Я сохранила все деньги, которые ты отправлял.

Ноа кивнул.

— Хансо сказал мне, что ты женат и у тебя есть дети.

Ноа улыбнулся.

— Мальчик и три девочки. Они очень хорошие дети. Девочки учатся, а сын — хороший бейсболист. Он любимец жены. Похож на Мосасу и ведет себя так же.

— Я знаю, что Мосасу хотел бы тебя увидеть. Когда ты сможешь приехать к нам?

— Я не знаю. Не знаю, смогу ли я.

— Разве мы не потратили достаточно времени? Все эти годы. Ноа, помилуй. Прости меня, пожалуйста. Я была девочкой, когда встретила Хансо. Я не знала, что он женат, я отказалась быть его любовницей. Затем ваш отец женился на мне. Всю жизнь я была верна ему, Пэк Исэку, который был настоящим человеком. Даже после его смерти я оставалась верна…

— Я понимаю. Однако мой отец по крови — Ко Хансо. Это не может измениться, — категорично сказал Ноа.

— Да.

— Я кореец, работающий в грязном бизнесе. Я никогда не смогу очиститься. — Он рассмеялся. — Это мое проклятие.

— Но ты не якудза, — возразила она. — Мосасу владеет патинко, и он очень честен. Он всегда говорит, что можно быть хорошим работодателем и избегать плохих людей.

Ноа покачал головой.

— Мама, я честный, но есть люди, которых невозможно избежать в этом бизнесе. Я управляю очень крупной компанией, и я делаю то, что должен. — Он покривился.

— Ты хороший мальчик, Ноа. Я знаю, что ты… — Она подумала, что глупо говорить с ним, как с ребенком. — Я имею в виду, я уверена, что ты хороший бизнесмен.

Они посидели молча. Ноа смотрел на мать. Она выглядела старой и усталой.

— Хочешь чая? — спросил он.

Ноа много раз представлял себе встречу с матерью или братом в этом белом, наполненном солнцем офисе. Будет ли Хансо тоже приходить к нему?

— Может быть, ты хочешь есть? Я могу заказать что-то…

Сонджа покачала головой.

— Тебе нужно вернуться домой, — сказала она.

Он засмеялся.

— Здесь мой дом. Я не маленький мальчик. И никто здесь не знает, что я кореец. Никто.

— Я никому не скажу. Я понимаю. Я все сделаю…

— Моя жена не знает. Ее мать никогда не потерпит этого. Мои собственные дети не знают, и я им не скажу. Мой босс уволит меня. Он не нанимает иностранцев.

— Неужели так ужасно быть корейцем?

— Ужасно быть мной.

Сонджа кивнула и уставилась на свои сложенные руки.

— Дети, как их зовут?

— Зачем это?

— Ноа, мне очень жаль. Твой отец привез нас в Японию, а потом, ты знаешь, мы не могли вернуться из-за войны здесь, а потом из-за войны там. А теперь уже слишком поздно. Даже для меня.

— Я вернулся, — сказал он.

— Что ты имеешь в виду?

— Сейчас я гражданин Японии, и я могу путешествовать. Я ездил в Южную Корею, чтобы увидеть мою предполагаемую родину.

— Ты гражданин Японии? Как это возможно?

— Возможно. Это всегда возможно.

— И ты поехал в Пусан?

— Да, и я посетил Йондо. Это крошечное место, но красивое, — сказал он.

Глаза Сонджи наполнились слезами.

— Мама, теперь у меня встреча. Извини, но почему бы нам не увидеться на следующей неделе? Я сам приеду. Я хотел бы снова увидеть Мосасу.

— В самом деле? Ты приедешь? — Сонджа улыбнулась. — О, спасибо, Ноа. Я так рада. Ты такой хороший…

— А теперь будет лучше, если ты уйдешь, у меня неотложные дела. Я позвоню сегодня вечером, когда ты уже будешь дома.

Он проводил ее на улицу, но даже не посмотрел на машину Хансо.

— Поговорим позже, — сказал он и вернулся в офис.

Сонджа смотрела, как ее сын входит в офисное здание. Водитель вышел и открыл перед ней дверь машины.

Сонджа улыбнулась Хансо, чувствуя свет и надежду. Хансо внимательно посмотрел на нее и нахмурился.

— Ты не должна была с ним говорить.

— Все хорошо. На следующей неделе он приедет в Йокогаму. Мосасу будет так счастлив.

В тот вечер, когда Ноа не позвонил ей, она поняла, что не дала ему свой домашний номер в Йокогаме. Утром ей позвонил Хансо. Ноа застрелился через несколько минут после того, как она покинула его кабинет.

Ецуко Нагатоми любила всех трех своих детей, но не в равной мере. Она думала, что такая эмоциональная несправедливость неизбежна. Теперь ей стукнуло сорок два. Уроженка Хоккайдо, она переехала в Йокогаму после развода шесть лет назад. Она поддерживала молодость, которая, по ее мнению, была крайне важна для владелицы ресторана. Она умело накладывала макияж, а красный шерстяной костюм «Сен Лоран», подаренный ей Мосасу, эффектно подчеркивал достоинства ее фигуры.

Хотя Ецуко, как правило, оставалась довольна собой, сегодня ее огорчило телефонное сообщение от старшей дочери Ханы с незнакомого токийского номера. Когда и почему Хана приехала с Хоккайдо? Ецуко решила перезвонить, и Хана ответила после первого гудка.

— Я ждала.

— Прости, я только что получила сообщение. — Ецуко боялась своей пятнадцатилетней дочери, но пыталась казаться твердой. — Где ты?

— Я на четвертом месяце беременности.

Ецуко представила большие немигающие глаза дочери. Внешне Хана напоминала девочек из комиксов. И одевалась она, чтобы привлечь внимание: короткие юбки, облегающие блузки, сапоги на высоком каблуке. Ецуко чувствовала, что нечто подобное должно было случиться, потому что и сама в юности мало чем отличалась от дочери. Она забеременела в семнадцать — Тацуо, старшим братом Ханы.

— Я в Токио у друга, — сказала Хана после паузы.

— Кто он?

— Это просто кузен друга, который живет здесь. Слушай, я хочу приехать к тебе.

— Зачем?

— А как ты думаешь? Ты должна помочь мне с этим.

— Знает ли твой отец?

— Ты дура?

— Хана!!!

— Я знаю, как добраться до тебя. И у меня есть деньги. Я позвоню тебе, когда приеду. — Хана повесила трубку.

Через два года после развода, когда Хане исполнилось одиннадцать, она спросила Ецуко, могут ли они разговаривать как подруги, а не как мать с ребенком, и Ецуко согласилась. Сама она в этом возрасте лгала матери и отцу обо всем. Но оказалось, что откровенность — это совсем не просто. Она не всегда была готова отвечать на вопросы дочери «по-взрослому», а если проявляла беспокойство (что Хана ненавидела), дочь просто отключалась и не звонила несколько недель.

Ецуко сожалела о своей жизни на Хоккайдо, но больше всего о том, что ее репутация сделала с детьми. Взрослые сыновья все еще отказывались разговаривать с ней. И она только ухудшила ситуацию, вступив в отношения с Мосасу. Но он оставался единственным человеком, которого она никогда не обманывала, с которым ей дышалось легко.

Весной, накануне ее тридцать шестого дня рождения, когда она все еще была замужем и жила на Хоккайдо, Ецуко соблазнила еще одного из своих бывших приятелей по учебе. У нее была серия таких историй с разными мужчинами из ее юности. В первый раз это показалось трудно, а потом удивительно легко. Женатые мужчины хотели приглашения замужней женщины. Можно взять телефон мужчины, с которым она спала двадцать лет назад, пригласить его в свой дом на обед, пока ее дети в школе. Однажды днем, в ее крошечной гостиной Хоккайдо, когда любовник-плейбой одевался, внезапно он сказал: «Я могу оставить свою жену. Скажи, и я сделаю это». Она ничего не сказала. Ецуко не собиралась покидать Нори и детей. Нори оказался неплохим человеком, просто после девятнадцати лет брака она перестала понимать, чего хочет, кто он и кто она сама. Она была женой и матерью его детей, но все связи между ними стали формальными. Однако Нори этого было достаточно.

Она себя не оправдывала. Нори приходил поздно и ужинал за кухонным столом, а она наблюдала за ним и размышляла о странном виде одиночества. Примерно в то же время кто-то вручил ей брошюру — кажется, на выходе из продуктового магазина. На дешевой обложке домохозяйка средних лет изображалась наполовину как скелет, наполовину во плоти, ниже шла надпись: «Каждый день ты приближаешься к своей смерти. Ты уже мертва наполовину». Она немедленно выбросила эту дрянь, но картинка запечатлелась в памяти.

В последний раз, когда она встречалась с плейбоем, он дал ей стопку стихотворений, написанных специально для нее. Он признался, что любил только ее. Остальную часть дня она игнорировала домашнюю работу, читала и перечитывала эротические стихи. Она не могла сказать, хороши они или нет, но была довольна. Она вновь чувствовала себя кем-то особенным.

В ту ночь, когда ее семья спала, Ецуко наполнила деревянную ванну горячей водой, а потом надела сине-белую пижаму-юката и направилась в спальню, где ее невинный муж тихо похрапывал. Ей стало ясно: она всегда будет одинока, всегда будет лгать и никогда не будет хорошим человеком. Утром она велела плейбою больше не звонить ей, и он так и сделал, он просто нашел другую славную домохозяйку.

Несколько месяцев спустя Нори нашел стихи, которые она не уничтожила, и впервые избил ее. Сыновья попробовали остановить его, а Хана, которой было всего девять лет, плакала и кричала. В тот вечер Нори выкинул ее вон, и она пошла в дом сестры. Позже адвокат объяснил, что нет надежды получить опеку над детьми, так как у нее нет ни работы, ни профессии. Ецуко кивнула и решила оставить детей, полагая, что так им будет спокойнее. Затем она нашла объявление о работе в ресторане и перебралась в Йокогаму, где никого не знала.

Ецуко хотелось верить, что встреча с Мосасу все изменила. То, что она была сексуально верна ему, служило доказательством. Она когда-то попыталась объяснить это своей сестре, но Мари ответила: «Змея, сбросившая старую кожу, все равно змея». И мать, услышав, что Мосасу хотел жениться на ней, сказала: «Что? Кореец из патинко-салона? Разве ты мало горя причинила своим бедным детям? Почему бы просто не убить их?»

В полдень Мосасу зашел за ней. Они поехали за Соломоном в школу — ему полагалось получить регистрационную карточку для иностранцев. Родившиеся в Японии после 1952 года корейцы должны были вставать на учет в местном отделении, как только им исполнялось четырнадцать лет, а также получать разрешение на пребывание в Японии. Потом раз в три года полагалось повторять эту процедуру.

Как только она села в машину, Мосасу напомнил, что она должна застегнуть ремень безопасности. Ецуко все еще думала о Хане. До появления Мосасу она успела позвонить врачу и назначить визит Ханы на конец недели.

Мосасу держал завернутый подарок, размером с кусок тофу. Она узнала серебристую бумагу из своего любимого ювелирного магазина.

— Это для Соломона?

— Нет. Это для тебя.

— Мне? Зачем?

Внутри были золотые часы с бриллиантами в темно-красной бархатной коробке.

— Мне сказали, что такие часы можно подарить любовнице — они стоят, как кольцо с бриллиантом, но его невозможно подарить любовнице, и раз уж мы не женаты…

Ецуко проверила, плотно ли закрыта стеклянная перегородка, отделяющая их от водителя.

— Пусть он остановит машину.

— Что случилось?

Ецуко отдернула руку. Она хотела сказать, что она не любовница, но вместо этого заплакала.

— Почему ты плачешь? Каждый год в течение последних трех лет я приношу тебе кольцо, и ты каждый раз говоришь нет. Я возвращаюсь к ювелиру. — Он вздохнул. — Конечно, ты отказываешь патинко-якудза.

— Ты не якудза.

— Я не якудза. Но все думают, что корейцы — гангстеры.

— Мне все это неважно.

Мосасу выглянул в окно и, увидев сына, помахал ему рукой. Соломон сел на переднее пассажирское сиденье, стеклянная перегородка опустилась, и он просунул голову, чтобы сказать привет. Потом мальчик стал обсуждать с водителем бейсбольный сезон.

Мосасу осторожно взял ее за левое запястье.

— Ты забавная. Я купил тебе подарок. Просто скажи спасибо. Это ничего не значит…

Она подумала, что сейчас опять расплачется.

— Звонила Хана. Она приедет в Йокогаму. Сегодня.

— Она в порядке? — Мосасу выглядел удивленным.

Ецуко дважды ездила на Хоккайдо, чтобы увидеть своих детей. Мосасу никогда не встречался с ними.

— Может быть, она придет на вечеринку в честь Соломона? — предложил Мосасу. — Там будет тот знаменитый певец…

— Я не знаю, нравится ли ей Хироми-сан, — ответила Ецуко, она понятия не имела, нравится ли Хане поп-музыка, в детстве та не пела и не танцевала.

Ецуко сказала Мосасу, что у Ханы назначена встреча с врачом, но не стала ничего объяснять. Так сложилась жизнь. Ее старшему, Тацуо, исполнилось двадцать пять лет, и ему потребовалось восемь лет, чтобы окончить четвертый курс колледжа. Второй сын, Тари, девятнадцатилетний парень, провалил вступительные экзамены в колледж и работал сборщиком билетов в кинотеатре. Она превратила детей в деревенских изгоев, и не было никакого способа исправить ситуацию.

Ецуко расстегнула часы и положила их обратно в бархатную коробку.

— Это не кольцо. Избавь меня от нового похода к ювелиру, — улыбнулся Мосасу.

В иммиграционном офисе Йокогамы их принял высокий мужчина с узким лицом и копной черных волос. Он бесстыдно уставился на Ецуко, на ее груди, бедра и дорогие кольца на пальцах. Она выглядела слишком нарядной на фоне Мосасу и Соломона, которые пришли в белых рубашках, темных брюках и черных туфлях. Они походили на пару миссионеров.

— Ваше имя… — Клерк прищурился, глядя, как Соломон заполняет бланк. — Та-ко-ро-мо-н. Что это за имя?

— Это из Библии. Он был королем. Сын царя Давида. Человек великой мудрости. Мой замечательный дядя назвал меня так. — Мальчик улыбнулся клерку, как будто делился секретом.

Он был вежливым мальчиком, но поскольку ходил в школу с американцами и другими иностранцами, иногда говорил о том, о чем японцы никогда не говорили.

— Со-ро-мо-н, корорь. Великая мудрость. — Клерк ухмыльнулся. — У корейцев больше нет корорей.

Ецуко вспыхнула, но Мосасу одернул ее. Она знала, что он резкий и вспыльчивый. Как-то раз она видела, как он выбросил грубого клиента из ресторана, сломав ему ребра. Но сейчас Мосасу отвел глаза от клерка и молча уставился на правую руку Соломона.

— Простите меня, господин, — сказал он очень спокойно. — Мы спешим сегодня домой, потому что это день рождения мальчика. Может быть, мы должны что-то еще сделать? Спасибо за понимание. — Он сложил ладони перед грудью и поклонился.

Клерк указал на заднюю часть комнаты и велел Мосасу и Ецуко сесть там. Соломон остался стоять напротив клерка. В длинном прямоугольном помещении, похожем на вагон, с полдюжины человек сидели на скамейках, читали газеты или манга. Ецуко задумалась, были ли они корейцами. Ецуко и Мосасу могли видеть, как Соломон разговаривает с клерком, но они ничего не слышали.

Мосасу сел, потом снова встал. Он спросил, хочет ли она чай из торгового автомата, и она кивнула. Ей хотелось дать клерку пощечину. Когда Мосасу вернулся с чаем, она поблагодарила его.

— Ты, должно быть, знал… — Она сделала паузу. — Ты предупредил его, что сегодня будет не так просто?

— Нет. Я ничего ему не сказал. Я приходил сюда с матерью и братом Ноа, когда получал первые регистрационные документы. Клерк оказался приятным человеком. Поэтому я попросил тебя поехать. Я подумал, что присутствие женщины поможет. — Он выдохнул через ноздри. — Глупо было рассчитывать на доброту.

— Но вы с Соломоном родились здесь.

— Да, мой брат, Ноа, тоже родился здесь. И теперь он мертв.

Мосасу закрыл лицо руками. Ецуко вздохнула.

— В любом случае, клерк прав. И Соломон должен понимать это. Мы можем быть депортированы. У нас нет родины. Мой мальчик должен выжить, значит, он должен учиться приспосабливаться.

Соломон вернулся к ним. Затем его сфотографировали, а потом он должен был пойти в другую комнату, чтобы снять отпечатки пальцев. Полноватая женщина в светло-зеленой форме взяла левый указательный палец Соломона и осторожно окунула его в горшок, заполненный густыми черными чернилами. Соломон надавил пальцем на белую карточку. Мосасу отвел глаза и вздохнул. Женщина улыбнулась мальчику и велела ему получить регистрационную карточку в соседней комнате.

— Это то, что мы, собаки, должны носить при себе.

Служащая внезапно рассердилась.

— Отпечатки пальцев и регистрационные карточки жизненно важны для правительства. Не нужно оскорблять меня. Это официальное регулирование, требуемое для иностранных лиц.

Ецуко шагнула вперед.

— Но вы не снимаете отпечатки пальцев своих детей в день их рождения?

Шея женщины покраснела.

— Мой сын мертв.

Ецуко прикусила губу, но продолжила.

— Корейцы приносят много пользы нашей стране. Они делают тяжелую работу, которую не хотят выполнять японцы, они платят налоги, подчиняются законам, создают хорошие семьи…

Клерк сочувственно кивнула.

— Вы, корейцы, всегда так говорите.

Соломон выпалил:

— Она не кореянка.

Ецуко коснулась его руки, и все трое вышли из душной комнаты. Она хотела поскорее оказаться на свежем воздухе. Она жаждала белых гор Хоккайдо, хотела оказаться в холодном заснеженном лесу между темными голыми деревьями.

Сонджа оставила сына и внука Соломона в Йокогаме и вернулась в Осаку, когда узнала, что у ее матери, Чанджин, диагностировали рак желудка. Всю осень и зиму Сонджа спала у постели матери, чтобы дать отдых измученной Кёнхи, которая заботилась о Чанджин после смерти Ёсопа. Чанджин устроили в передней комнате, самой большой в доме, и теперь там пахло эвкалиптом и мандаринами. Пол застелили свежими татами, на двух сверкающих чистотой окнах стояли двойные ряды цветов в керамических горшках. Новый цветной телевизор Sony был включен, и все три женщины ждали, когда начнется любимая программа Чанджин «Другие страны».

Сонджа сидела на полу рядом с матерью, а Кёнхи заняла обычное место с другой стороны от постели Чанджин. Сонджа и Кёнхи вязали разные части темно-синего шерстяного свитера для Соломона.

Тело Чанджин постепенно иссыхало и отказывалось служить, но ум стал более ясным и свободным. Она почти не могла двигаться или есть. Впервые в жизни Чанджин не работала. Больше не надо было готовить, мыть посуду, подметать полы, шить одежду, скрести туалеты, стирать. Оставалось всего лишь отдохнуть в ожидании смерти. Ей оставались считанные дни. А потом она отправится ко всем тем, кто умер раньше, либо к Йесу Куристо. Ей хотелось снова увидеть мужа, Хуни. Как-то в церкви она услышала проповедь, в которой говорилось, что на небесах хромой может ходить и слепые могут видеть. Она надеялась, что Бог поймет, каким хорошим человеком был Хуни, и даст ему здоровый облик. Но когда Чанджин пыталась говорить о смерти, Кёнхи и Сонджа меняли тему.

— Вы отправили деньги Соломону? — спросила Чанджин. — Я хотела, чтобы вы отправили новые чистые банкноты.

— Да, я отправила вчера, — ответила Сонджа, поправляя подушку матери, чтобы та лучше видела экран телевизора.

— Когда он их получит? Он не звонил?

— Мама, он все получит сегодня или завтра.

На этой неделе Соломон не позвонил, чтобы поговорить с прабабушкой, но это было понятно. У него только что прошел большой праздник по случаю дня рождения.

— Где сегодня будет Хигучи-сан? — Чанджин широко улыбнулась в предвкушении передачи.

Ведущая Хигучи-сан, женщина с невыразительным лицом и крашеными черными волосами, путешествовала по всему миру и брала интервью у японцев, которые переехали в другие страны. Она являлась человеком нового поколения: незамужней, бездетной и опытной журналисткой, которая постоянно находится в разъездах и может без стеснения задать любой интимный вопрос. Ходили слухи, что она отчасти кореянка, и это увеличивало интерес Чанджин и Кёнхи к передаче с участием Хигучи-сан. Когда женщины еще держали кондитерскую лавку, они спешили домой, чтобы не пропустить даже минуты. Сонджа никогда не интересовалась этой программой, но теперь смотрела ее ради матери.

— Подушки! — воскликнула Чанджин, и Сонджа торопливо поправила их.

Кёнхи захлопала в ладоши, когда появились вступительные титры. Несмотря на все ограничения, она надеялась, что однажды Хигучи-сан посетит Северную Корею. Ко Хансо сказал Ёсопу, что ее родители и свекры мертвы, но она все еще надеялась услышать новости о доме. Кроме того, она хотела бы знать, жив ли Ким Чанго. Сколько бы печальных историй ни слышала она от других, Кёнхи не могла себе представить, что красивый мужчина в очках с толстыми стеклами погиб.

Когда закончилось музыкальное вступление, бестелесный мужской голос объявил, что сегодня Хигучи-сан побывала в Медельине, чтобы встретиться с замечательной фермерской семьей, которая владеет крупнейшей птицефермой в Колумбии. Хигучи-сан в светлом плаще расспрашивала семью Вакамура о том, почему их предки решили эмигрировать в Латинскую Америку в конце девятнадцатого века и насколько хорошо они воспитали своих детей в японских традициях. Камера показала крупным планом госпожу Вакамура, матриарха семьи, маленькую морщинистую женщину, которая выглядела намного старше своих шестидесяти лет. Как и ее братья и сестры, она родилась в Медельине.

— Конечно, моим родителям пришлось тяжело. Они не говорили по-испански и ничего не знали о курах. Отец умер от сердечного приступа, когда мне было шесть лет, нас воспитала мать. Старший брат остался дома с ней, а два других уехали в Монреаль, затем вернулись. Мы с сестрами работали на ферме.

— Это, должно быть, была трудная работа, — восторженно воскликнула Хигучи-сан.

— Женщины должны много страдать, — твердо ответила госпожа Вакамура.

Камера развернулась, чтобы показать интерьер фермы, движущееся море белых перьев, состоящее из десятков тысяч кур, блестящие красные гребни мелькали в этой трепещущей массе. Хигучи-сан продолжала задавать вопросы, пытаясь не вздрагивать от ядовитых миазмов. В конце тридцатиминутной программы Хигучи-сан попросила госпожу Вакамура сказать что-то для зрителей на японском языке. Женщина-фермер с древним лицом застенчиво повернулась к камере, затем склонила голову.

— Я никогда не была в Японии, но я надеюсь, что где угодно можно быть хорошим японцем. Я надеюсь никогда не опозорить мой народ.

Хигучи-сан прослезилась и энергично закивала. Диктор за кадром сообщил, что Хигучи-сан теперь направляется в аэропорт, чтобы добраться в следующий пункт назначения. «Пока мы, земляки, не встретимся снова!» — сказал диктор.

Сонджа встала и выключила телевизор. Она хотела пойти на кухню и приготовить чай.

— Да, как это верно, — сказала Чанджин. — Женщины должны много страдать.

Кёнхи кивнула.

Всю свою жизнь Сонджа слышала нечто подобное от других женщин. Она страдала, чтобы создать для Ноа лучшую жизнь, и все же этого оказалось недостаточно.

— Ты расстроена из-за Ноа, — сказала Чанджин, — я знаю. Ты только о нем и думаешь. Сначала о Ко Хансо, теперь о Ноа. Ты страдаешь, потому что захотела этого ужасного человека. Женщина не может совершать ошибки.

— Что еще я должна была сделать? — выпалила Сонджа, немедленно пожалев о том, что не промолчала, как обычно.

Чанджин пожала плечами, почти комично подражая фермерше из Медельина.

— Ты опозорила своего ребенка, когда его отцом стал этот человек. Ты причинила страдания Ноа. Этот бедный мальчик произошел от дурного семени. Тебе повезло, что Исэк женился на тебе. Какое благословение, что был этот человек и что Мосасу его сын…

Сонджа закрыла рот обеими руками. Часто говорят, что старухи болтают слишком много глупостей, но, казалось, ее мать хранила особые мысли. Как будто планировала что-то указать ей напоследок. Сонджа не могла с ней спорить, какой смысл? Чанджин поджала губы, а затем глубоко выдохнула через ноздри.

— Этот человек плохой.

— Мама, он привез тебя сюда. Если бы он тебя не привез…

— Это правда, но он все равно ужасен. У бедного мальчика не было шанса, — сказала Чанджин.

— Если у Ноа не было шанса, то почему я страдала? Если я так глупа, если я совершила непростительные ошибки, то разве это не твоя ошибка? — спросила Сонджа. — Но я не буду винить тебя.

Кёнхи умоляюще посмотрела на Чанджин, но старуха не обращала внимания на ее безмолвную мольбу.

— Сестра, — мягко сказала Кёнхи, — могу я чем-нибудь помочь?

— Нет. — Чанджин снова повернулась к Сондже, указывая на Кёнхи. — Она больше заботится обо мне, чем ты. Тебя всегда интересовали только Ноа и Мосасу. Ты вернулась, только когда узнала, что я умру. Тебя не волнует никто, кроме твоих детей! — Последние слова Чанджин почти выкрикнула.

Кёнхи мягко коснулась руки Чанджин.

— Сестра, это не то, что ты имеешь в виду. Сонджа должна была заботиться о Соломоне. Ты знаешь это. Ты сама так говорила много раз. И Мосасу нужна помощь его матери после смерти Юми, — тихо сказала она. — Сонджа так много страдала. Особенно после… — Кёнхи не смогла произнести имя Ноа.

— Да, ты всегда делала для меня все возможное. Мне жаль, что Ким Чанго не остался в Японии. Тогда он мог бы жениться на тебе после смерти твоего мужа. Кто позаботится о тебе после моей смерти? Сонджа, ты должна заботиться о Кёнхи. Она не может оставаться здесь одна. Если бы только Ким Чанго не бросился на Север и не был там, скорее всего, убит. Бедняга!

Кёнхи заметно побледнела.

— Мама, твое лекарство заставляет тебя говорить нечто безумное, — сказала Сонджа.

— Ким Чанго отправился в Корею, потому что не мог жениться на нашей Кёнхи и не мог больше ждать, — упорно продолжала Чанджин. — Он был намного лучше Ёсопа. Он сделал бы нашу замечательную Кёнхи счастливой, но теперь он мертв. Бедный Ким Чанго. Бедная Кёнхи.

Сонджа твердо сказала:

— Мама, тебе надо спать. Мы сейчас оставим тебя, чтобы ты отдохнула. Пойдем в заднюю комнату и закончим вязание, — сказала Сонджа, помогая Кёнхи встать и собрать вещи.

— Я не устала! Ты снова уходишь! Когда тебе что-то не нравится, ты всегда уходишь! Хорошо, я умру сейчас, и тебе не придется оставаться здесь, сможешь вернуться к своему драгоценному Мосасу! Я никому не создавала проблем. Пока я могла двигаться, я работала. Я никогда не брала больше, чем мне нужно было съесть, я никого ни о чем не просила. Я вырастила тебя, когда твой добрый отец умер… — При упоминании мужа Чанджин заплакала, и Кёнхи бросилась к ней с утешениями.

Сонджа наблюдала, как Кёнхи осторожно гладила ее мать, пока та не успокоилась. Неужели болезнь может так изменить человека? Болезнь и умирание проявило те мысли матери, которые она никогда не решалась произнести вслух. Однако Сонджа точно знала, что ее сын ни в чем не виноват, нет никакого дурного семени. Ноа был чувствительным ребенком, который считал, что если он соблюдает все правила и старается быть лучшим, то враждебный мир изменит свое мнение. Его смерть, возможно, стала ее виной, она позволила ему поверить в жестокие идеалы, научила его быть слишком хорошим.

Сонджа встала на колени у постели матери.

— Извини, мама. Прости. Мне жаль, что меня не было рядом.

Старуха посмотрела на своего единственного ребенка, и внезапно возненавидела себя за все сказанное. Чанджин хотела сказать, что ей тоже жаль, но силы покинули ее тело, и глаза ее закрылись.

Соломон никогда не был раньше с девушкой. Опытная Хана научила его думать о том, что ему и в голову не приходило, закрывать глаза, если он был слишком взволнован, делать паузу, чтобы не кончить слишком быстро. Девочки не захотят снова с ним трахаться, если он будет успевать за минуту, сказала она. Соломон делал все, что говорила Хана, и не только потому, что был в восторге от нее, но потому, что он хотел сделать ее счастливой. Он старался рассмешить ее, потому что при всей своей красоте она всегда оставалась грустной и тревожной. И выпивала каждый день. Для нее также важно было часто заниматься сексом, поэтому за шесть месяцев она сделала его идеальным любовником, хотя Соломону еще не исполнилось пятнадцати. Ей было почти семнадцать.

Все началось после похорон Чанджин. Хана купила пиво, и они пошли в квартиру Ецуко. Она сняла платье и блузку, затем стянула одежду с него. Она притянула его к себе на кровать, надела презерватив на его член и показала, что делать. Он был поражен ее телом, а она удивлялась его восторгу. Хана не рассердилась, что он кончил почти сразу — она ожидала этого, но после начала свои уроки.

Почти каждый день они встречались в квартире Ецуко и занимались любовью несколько раз подряд. Ецуко никогда не было дома, а Соломон говорил бабушке, что гулял с друзьями. Он приходил домой к ужину, потому что отец ожидал его за столом, а Хана обычно ходила есть в ресторан Ецуко. Соломон ощущал себя другим человеком: старше и серьезнее. В школе он старался выполнить как можно больше работы, чтобы не тратить время на домашние задания. Отец ждал от него хороших оценок, и Соломон был сильным учеником. Иногда он беспокоился, что она бросит его ради кого-то взрослого, но она только смеялась. Ецуко и Мосасу не знали, что они занимаются сексом, и Хана сказала Соломону, что никогда не узнают. Она говорила ему: «Я твоя тайная девушка, и ты мой секретный мальчик, да?»

Однажды днем Соломон обнаружил, что Хана ждет его в белье телесного цвета и на высоких каблуках. Она была похожа на модель «Плейбоя».

— У тебя есть деньги, Соломон? — спросила она.

— Да, конечно. Зачем?

— Я хочу купить вещи. Вроде тех, что на мне. Тебе нравится?

Соломон попытался обнять ее, но она мягко оттолкнула его.

— Деньги, пожалуйста.

Соломон вытащил бумажник и достал банкноту в тысячу иен.

— А еще есть?

— О, конечно. — Соломон достал припасенную пятитысячную банкноту, которая была свернута в квадрат и лежала за фотографией его мамы. Его отец сказал, что он всегда должен иметь с собой деньги на всякий случай.

— Передай это Хана-тян, пожалуйста.

Соломон протянул ей купюру, и Хана положила ее на стол рядом с тысячей иен.

Хана медленно подошла к полке, где стояло радио, покрутила каналы и нашла поп-песню, которая ей нравилась. Она стала качать бедрами в такт музыке, убедившись, что он наблюдает за ней. Соломон подошел к ней, и она обернулась и расстегнула его джинсы. Не сказав ни слова, она толкнула его в кресло и встала на колени. Соломон не знал, что она собирается делать.

Хана сбросила бретельки кружевного бюстгальтера с плеч и высвободила грудь, чтобы он мог видеть ее соски. Он попытался прикоснуться к ним, но она шлепнула его по рукам. Потом она опустилась ниже и начала сосать его. Когда Соломон кончил, он увидел, что она плачет.

— Хана-тян, в чем дело?

— Иди домой, Соломон.

— Почему?

— Хватит с тебя на сегодня.

— Я пришел к тебе. Что все это значит?

— Иди домой, Соломон! Ты просто маленький мальчик, который хочет трахаться. Мне нужны деньги, и этого недостаточно.

— О чем ты говоришь?

— Иди домой и делай домашнее задание. Поужинай с папой и бабушкой! Вы все одинаковы. Вы думаете, что я ничто. Вы думаете, что я неудачница, потому что моя мать была городской шлюхой.

— О чем ты говоришь? Почему ты злишься на меня? Я ничего такого не думаю, Хана. Никогда не думал. Ты тоже можешь прийти к нам на ужин.

Хана прикрыла грудь и пошла в ванную комнату. Она вернулась одетая и спокойная, а затем велела ему вернуться на следующий день и принести больше денег.

— Хана, мы друзья? Я люблю тебя. Все деньги, которые у меня есть, могу отдать тебе. Мне дарили деньги на день рождения, но бабушка держит их для меня в своем бюро. Я не могу забрать все сразу. Сколько и когда тебе нужно?

— Мне нужно уехать, Соломон. Я больше не могу оставаться здесь. Я должна быть независимой.

— Зачем? Нет. Ты не можешь уехать.

Днем и ночью он думал о том, что он мог бы сделать. Они были слишком молоды, чтобы пожениться, но он подумал, что после окончания школы он может устроиться на работу и позаботиться о ней. Он женится на ней. Но отец Соломона хотел, чтобы он поступил в колледж в Америке. Впрочем, они могли пожениться после окончания колледжа.

Соломон попытался объяснить ей все это, предложил тоже пойти учиться, но она упрямо мотала головой, утверждая, что недостаточно умна для этого. Тогда Соломон сказала, что она могла бы стать актрисой или телеведущей. Хана на мгновение просветлела, потом снова помрачнела.

— Нет, я не смогу хорошо читать, и я не запоминаю тексты. Одна хорошая актриса по телевизору рассказывала, что очень усердно работает над чтением и запоминанием. Я не гожусь ни на что, кроме секса.

— Ты всегда будешь красивой, Хана.

Она засмеялась.

— Женщины быстро теряют свою внешность. Моя мать выглядит старой.

— Может, ты будешь работать в ресторане у мамы?

— Нет, я скорее умру. Ненавижу запах соевого соуса и масла в волосах. Это отвратительно. Кланяться весь день ленивым толстым клиентам, которые жалуются без причину. Она тоже ненавидит своих клиентов, но она лицемерка.

— Ецуко не такая.

— Просто ты ее не знаешь.

Соломон погладил ее по волосам, и Хана распахнула халат и сняла трусики.

Каждый день она просила денег, и он давал ей часть того, что хранилось в бюро, пока деньги там не закончились. Через неделю после этого Соломон нашел записку, которую она спрятала в его пенале: «Однажды ты найдешь хорошую девушку, а не кого-то вроде меня. Я обещаю. Но нам было весело, правда? Я твой грязный цветок, Соро-тян». В тот день Соломон побежал к квартире Ецуко, но Ханы там не было. Он не видел ее еще пять лет, пока не оказался случайно в баре в Токио, накануне поступления в колледж в Нью-Йорке.

— Где ты живешь? — спросил Соломон по-японски. — Твоя мама не знает, где ты. Все беспокоятся.

— Я не хочу говорить о ней, — ответила Хана. — Итак, у тебя есть подружка?

— Да, — ответил Соломон, не задумываясь. — Хана, ты в порядке?

— Расскажи мне о ней. Она японка?

— Нет. — Соломон не хотел, чтобы она ушла от темы.

Примерно пять лет назад она вышла из квартиры Ецуко и исчезла. Ецуко наняла детектива, но ему не удалось отыскать беглянку.

— Хана, скажи мне, где ты живешь и, пожалуйста, позвони маме…

— Заткнись, мальчик из колледжа. Или я положу трубку.

— О, Хана. Почему?

Соломон услышал, как она наливает жидкость в бокал — наверняка вино. В Токио было утро, и она сидела на голом полу крошечной квартиры в Роппонги, которую она делила с тремя другими девушками.

— Я скучаю по тебе, Соломон. Скучаю по своему старому другу. Ты был моим единственным другом.

— Ты пьешь… Ты точно в порядке?

— Я люблю выпить. Это делает меня счастливой. Я умею пить. — Она рассмеялась и сделала глоток. — Я умею пить и трахаться.

— Скажи, где ты?

— В Токио.

— Все еще работаешь в клубе в Роппонги?

— Да, но в другом клубе. Ты не знаешь, в каком. — Ее уволили две ночи назад, но она знала, что найдет другую работу. — Ты не одобряешь то, чем я занимаюсь, но мне все равно. Я не проститутка. Я наливаю напитки и разговариваю с невероятно скучными мужчинами.

— Я не говорил, что не одобряю.

— Ты врешь. Твоя девушка с тобой сейчас?

— Нет, но я должен скоро встретиться с ней.

— Нет, Соломон, пока ты поговоришь со мной. Потому что ты мой старый друг, и я хочу поговорить со своим старым другом сегодня вечером. Ты можешь отменить встречу с ней? И я перезвоню тебе.

— Я сам тебе позвоню. Хорошо, я отменю встречу, дай мне свой номер.

— Номер не дам. Ты отменяешь встречу с девушкой, а я перезвоню через пять минут.

Когда они встретились после пяти лет разлуки, она подарила ему малиновый кашемировый свитер от Burberry на окончание школы. «На Манхэттене холодно? Свитер кровавый и горячий, как наша горячая любовь». Они поужинали, но даже не коснулись рук друг друга. От нее пахло жасмином и сандалом.

— Как я мог тебя забыть? — тихо сказал Соломон; Фиби должна была прийти через несколько минут, у нее имелся ключ от его комнаты.

— Ах, нет, мой Соломон. Ты все еще хочешь меня.

Соломон закрыл глаза. Она была права. Но все же в душе не осталось ничего, кроме физической боли оттого, что она оставила его. Он любил Фиби, но это было не то чувство, которое он испытывал к Хане.

— Хана-тян, мне нужно идти сейчас, но позволь мне позвонить позже? Прошу, дай мне номер телефона.

— Нет, Соломон. Я звоню тебе, когда хочу поговорить с тобой.

— И ты уходишь, когда хочешь уйти, — сказал он.

— Да, я ухожу, но ты никогда не устанешь от меня. Только сегодня прошу тебя — поговори со мной, потому что я не могу заснуть. Я больше не могу спать, Соломон. Я не знаю почему, но я больше не могу спать. Хана-тян так устала.

— Почему ты не позволишь матери помочь тебе? Я в Нью-Йорке. Чем я могу помочь…

— Я знаю, знаю, ты учишься и станешь международным бизнесменом! Этого хочет твой богатый папа, и Соломон хороший мальчик, и он сделает своего патинко-папу гордым!

— Хана, тебе стоит поменьше пить. — Он старался говорить спокойно, чтобы она не бросила трубку.

Дверь открылась, вошла Фиби — сначала радостная, потом озадаченная, потому что он говорил по телефону. Соломон улыбнулся и жестом предложил ей сесть рядом с ним. В комнате была только узкая кровать, но ему повезло, что в общежитии ему досталась отдельная комната. Он приложил палец к губам, и Фиби так же жестом спросила, не должна ли она уйти. Он покачал головой, он не хотел, чтобы она уходила.

— Отмени встречу и помоги мне уснуть, — сказала Хана. — Если бы ты был здесь, ты бы трахнул меня, и я бы заснула. Мы никогда не спали на одной кровати. Теперь тебе двадцать, ты взрослый. Я хочу сосать твой член.

— Что мне сделать, Хана? Чем я могу тебе помочь?

— Спой мне. Знаешь, ту песню о солнечном свете. Мне нравится эта детская песня о солнечном свете.

— Я спою, если ты дашь мне номер телефона.

— Пообещай, что не отдашь его моей матери.

— Хорошо. — Соломон записал цифры на задней стороне учебника по макроэкономике. — Я собираюсь повесить трубку, и перезвоню тебе через несколько секунд, хорошо?

— Ладно, — сказала она вяло, за время разговора она допила вторую бутылку и чувствовала тяжесть. — Позвони мне. Я хочу услышать, как ты поешь.

Когда он повесил трубку, Фиби спросила:

— Эй, что происходит?

— Одну минуту. Я объясню.

Он позвонил отцу.

— Папа, это номер Ханы. Думаю, она действительно больна. Ты сможешь узнать, где она, по номеру? Я сейчас должен перезвонить ей. Она пьяная или под наркотиком.

Соломон набрал номер. Он принадлежал китайскому ресторану в Роппонги. Фиби сняла пальто, разделась и легла в постель. Ее темные волосы легли на бледные ключицы.

— Кто это был?

— Хана. Дочь моей мачехи.

— Та, которая работает проституткой?

— Она не проститутка.

Зазвонил телефон, и Соломон схватил трубку. Это звонила Ецуко.

— Соломон, это телефон китайского ресторана.

— Да, извините. Но я говорил с ней, Ецуко. Она была очень пьяна. Она сказала, что сейчас работает в другом клубе.

— Мы так и не смогли найти ее. Из двух других мест ее уволили. Каждый раз ее увольняют за то, что она слишком много пьет.

— Хана сказала, что не может спать. Я думаю, она принимает наркотики. Я слышал, что девушки в клубах мешают их с алкоголем.

— Ложись спать, Соломон, у тебя ведь ночь. Мосасу сказал, что у тебя все хорошо в университете. Мы гордимся тобой, — сказала она. — Спокойной ночи, Соломон-тян.

Фиби улыбнулась и покачала головой.

— Я не могу ее спасти, — сказал ей Соломон.

— Ты попытался и потерпел неудачу, потому что она не хочет твоей помощи. Она хочет умереть.

— Как такое возможно?

— Да, Соломон, она хочет умереть. — Фиби наклонилась и поцеловала его в губы. — В этом мире много молодых женщин с проблемами. Мы не можем спасти их всех.

Хана больше не звонила ему. Через несколько месяцев Ецуко узнала, что она работала в бане, где купала мужчин. Детектив рассказал ей, во сколько заканчивается ее смена, и Ецуко ждала перед зданием. Вышло несколько девушек, и Хана последней. Лицо ее стало сухим и худым. Она не использовала макияж, и одежда ее не выглядела чистой.

— Хана, — сказала Ецуко.

Хана увидела ее и перешла на другую сторону.

— Оставь меня в покое.

— Хана, о, пожалуйста, Хана.

— Уходи.

— Хана, давай начнем все сначала. Прости меня.

— Нет.

— Тебе не обязательно работать здесь. У меня есть деньги.

— Я не хочу твоих денег. Я не хочу денег от патинко. Я могу сама заработать.

— Где ты живешь? Можем мы пойти к тебе и поговорить?

— Нет.

Ецуко стояла там, полагая, что если она будет просто слушать, то, возможно, дочь смягчится и ее удастся спасти.

Хана опустила большую сумку-мешок с плеча, и две бутылки вина, завернутые в полотенце, приглушенно звякнули. Она плакала, опустив руки вдоль тела, и Ецуко опустилась на колени и обняла ноги дочери, отказываясь отпустить ее.

Соломон был рад вернуться домой. Работа в компании «Тревис Бразерс» шла лучше, чем ожидалось. Плата оказалась выше, чем он рассчитывал, и он пользовался многочисленными преимуществами как экспат. Он снял достойную однокомнатную квартиру в Минами-Асабу, которую даже Фиби не считала слишком ужасной. Компания выступила гарантом аренды, так как юридически Соломон в Японии оставался иностранцем.

После некоторых уговоров Фиби решила поехать с ним в Токио. Они подумывали о женитьбе, и переезд в Японию являлся первым шагом. Соломон работал в японском филиале британского инвестиционного банка вместе с британцами, американцами, австралийцами и даже несколькими южноафриканцами, а японцев в штате насчитывалось совсем немного. Соломон был и местным, и иностранцем, с полезными знаниями о стране. Но Фиби не чувствовала себя комфортно. Она проводила дни дома за чтением или блуждала по Токио, не очень понимая, вообще почему она здесь, а Соломон редко бывал дома. Она не могла получить рабочую визу, поскольку они не были женаты. Ее возмущал неопределенный статус корейцев в Японии. Почему уроженцы Японии, Мосасу и Соломон, вынуждены были взять южнокорейские паспорта? Это выглядело безумием.

Когда она рассказала своим друзьям в Нью-Йорке об этой любопытной исторической аномалии и повсеместной этнической предвзятости, они не верили, что дружелюбные, хорошо воспитанные японцы могли считать представителей другой нации по определению преступными, ленивыми, грязными или агрессивными. «Все знают, что корейцы не ладят с японцами», — говорили ее друзья, как будто речь шла о взаимном недоверии. Вскоре Фиби перестала обсуждать с ними эту тему.

После трех месяцев жизни в Токио и прочтения несколько книг по истории она пришла к выводу, что японцы никогда не изменят своего отношения к корейцам.

— Правительство по-прежнему отказывается признать свои военные преступления! — восклицала она, и Соломон внезапно обнаружил, что защищает Японию. Они планировали посетить Сеул, когда сезон сделок пройдет и работы станет поменьше. Он надеялся, что Сеул будет чем-то вроде нейтральной территории для них, как для корейских иммигрантов из разных стран. Фиби говорила очень хорошо по-корейски, гораздо лучше, чем он. Соломон с отцом несколько раз посещал Южную Корею, и там их принимали за японцев. Это не походило на возвращение домой, однако увидеть страну оказалось интересно.

Соломон любил Фиби. Они жили вместе со второго курса. Он не мог представить жизнь без нее, и все же ее дискомфорт заставил его понять, насколько они разные. Они были корейцами, но выросли в совершенно разных условиях. Напряжение сказывалось, они не занимались сексом уже две недели. А что будет, когда они вступят в брак? Будет ли хуже? Соломон думал об этом, отправляясь на игру.

Это была его четвертая покерная ночь с коллегами. Соломона и еще одного младшего сотрудника, Луи, парня из Парижа, пригласили особо, а остальные игроки принадлежали к числу управляющих и исполнительных директоров компании. Только мужчины, никаких девушек. Соломон был блестящим игроком в покер. После третьей игры он получил выигрыш в 350000 иен. Остальных это раздражало, но он подумал, что имеет право на победу.

Однако в этот вечер он планировал вернуть часть денег. Не стоило всегда брать верх. Игроки собирались в подвале клуба в Роппонги. Владелец был другом Кадзу-сан, начальника Соломона и самого старшего из директоров «Трэвис», и он позволил им использовать комнату с условием, что они заказывали много еды и выпивки. Шесть игроков разделили банк в 300000 иен. Соломон держался в безопасной зоне: он ничего не выиграл и ничего не потерял.

— Эй, Солли, — сказал Кадзу, — что происходит? Удача оставила тебя, приятель?

Кадзу был японским гражданином, получившим образование в Калифорнии и Техасе, и, несмотря на сшитые на заказ костюмы и изысканный токийский диалект, его английская речь выглядела чисто американской. В родословной его отметилось множество аристократов, а его мать происходила из числа родственников последних сёгунов, но семья потеряла титулы после войны. Пять из шести важнейших банковских сделок в прошлом году произошли исключительно благодаря Кадзу. Именно он пригласил Соломона в игру. Старшие участники поворчали про ребенка, но Кадзу остановил их.

Соломону нравился его босс, и он был счастлив получить приглашение на знаменитые ежемесячные покерные игры. Когда Фиби называла японцев расистами, Соломон напоминал ей про Ецуко и Кадзу.

Пришло время делать новые ставки. Соломон отбросил бесполезную девятку бубен и двойку червей, а затем взял три карты, необходимые для фулл-хауса. Удача не оставила его. В игре он чувствовал себя сильным и спокойным, потому что не заботился о выигрыше. Ему просто нравилось быть за столом, слушать болтовню игроков. Соломон поставил тридцать тысяч. Луи и Ямада-сан, японец из Австралии, пропустили. Оно, Джанкарло и Кац остались в игре. Лицо Оно было непроницаемым, а Джанкарло почесал ухо. Оно поставил еще двадцать тысяч, и Кадзу и Джанкарло сразу вышли. Джанкарло, смеясь, сказал:

— Вы двое идиоты. Там есть еще те куски курицы на палочках?

— Якитори, — сказал Кадзу, — ты живешь в Японии, надо знать, как заказать курицу на палочках.

Джанкарло показал ему палец, улыбаясь и демонстрируя редкие зубы. Кадзу дал знак официанту и заказал якитори для всех. Пришло время открывать карты, у Оно было только две пары. Он блефовал.

Соломон выложил свои карты.

— Ты, сукин сын, — сказал Оно.

— Извините, сэр, — сказал Соломон, придвигая к себе деньги.

— Никогда не извиняйся за победу, Солли, — сказал Кадзу.

— Он может немного извиниться за мои деньги, — возразил Джанкарло, и другие засмеялись.

— Передо мной извиняться не надо, я могу отомстить, — сказал Оно.

Оно получил докторскую степень по экономике в Массачусетском технологическом институте, он был женат в четвертый раз. Каждая последующая жена оказывалась прекраснее прежней. Он сделал непристойно большие деньги в период экономического бума, но продолжал работать без остановки. Оно говорил, что цель тяжелой работы проста: это как секс с красивыми женщинами — удовольствие как таковое.

— Пощадите, я всего лишь мальчик, — шутливо сказал Соломон.

— Богатый мальчик, который заслуживает некоторой милости.

— Я слышал, что ты грязный, — сказал Джанкарло. — Твой отец в патинко-бизнесе, верно?

Соломон кивнул, он понятия не имел, что все это знали.

— Я знавал одну японскую девушку, которая много играла в патинко. Дорогая привычка, — сказал Джанкарло. — Мне говорили о хитрых и умных корейцах, которые владели всеми салонами в городе и отлично зарабатывали на глупых японцах, но девица была такая горячая…

— Чепуха, — сказал Кадзу, — ты никогда не встречался с горячей девушкой.

— Да, ты поймал меня, сенсей. Я встречался с твоей женой, и она не слишком жаркая.

Кадзу засмеялся.

— Солли победил честно.

— Я не говорю ничего плохого. Это комплимент. Корейцы здесь умные и богатые. Как наш мальчик Соломон. Я же не назвал его якудзой! Ты не собираешься убить меня, Солли? — спросил Джанкарло.

Соломон осторожно улыбнулся. Он не в первый раз слышал нечто подобное, но никто уже давно не напоминал ему о бизнесе отца. В Америке никто даже не знал, что такое патинко. Отец считал, что в офисе западного банка будет меньше предрассудков, потому он и мечтал о таком месте для сына. Но было особенно странно слышать такое от белого итальянца, который двадцать лет жил в Японии.

Луи вскрыл новую колоду карт, Кадзу перетасовал и раздал их. У Соломона оказалось три короля, но он отбросил их одного за другим в трех последовательных раундах, а затем тщательно проследил за тем, чтобы потерять около десяти тысяч иен. В конце игры Кадзу сказал, что хочет поговорить с ним, поэтому они вышли на улицу, чтобы вызвать такси.

В воскресенье утром, после церковной службы, Соломон и Фиби сели на поезд до Йокогамы ради обеда с семьей. Как обычно, входная дверь дома была закрыта, но не заперта. Подруга Ецуко, дизайнер, недавно обновила его, и дом совсем не походил на тот, в котором жил Соломон в детстве: главное, что исчезла темная американская мебель. Дизайнер удалила большую часть внутренних стен, заменив небольшие задние окна на витрины из сплошного стекла. Теперь изнутри открывался вид на сад камней. Светлая мебель, выбеленные дубовые полы и скульптурные бумажные лампы создавали открытое пространство квадратной гостиной вокруг дровяной печи. В противоположном углу комнаты высилось дерево в огромном керамическом сосуде. Теперь дом выглядел, как буддийский храм.

Мосасу вышел поприветствовать их.

Когда Фиби проводила время с семьей Соломона, они говорили на трех языках. Фиби — по-корейски со старшими и по-английски с Соломоном, в то время как Соломон говорил в основном по-японски со старшими и по-английски с Фиби.

Мосасу открыл шкафчик у двери и предложил им домашние тапочки.

— Мать и тетя готовили всю неделю. Надеюсь, вы голодны.

— Чудесно пахнет, — сказала Фиби. — Все на кухне?

— Да. То есть, извините, нет. Сегодня Ецуко не смогла прийти. Она очень сожалела и попросила меня извиниться за нее.

Фиби коротко взглянула на Соломона. Ей показалось невежливым спрашивать, где Ецуко, но она не могла понять, почему Соломон не спросил отца об этом. Фиби легко общалась с Ецуко, но ни разу не видела Хану, и ей было любопытно взглянуть на нее. Соломон взял Фиби за руку и повел на кухню. В кругу семьи он чувствовал себя мальчиком. Запахи любимых блюд наполняли широкую прихожую, соединяющую переднюю часть дома с кухней.

— Соломон здесь! — закричал он, как будто пришел домой из школы.

Кёнхи и Сонджа немедленно прекратили работу и подняли глаза, сияя. Мосасу улыбнулся, увидев их счастье.

— Фиби тоже здесь, Соломон! — сказала Кёнхи.

Она вытерла руки о фартук, затем вышла из-за массивного мраморного стола, чтобы обнять его. Сонджа обняла Фиби за талию — она была на голову ниже девушки.

— Это для вас обеих. — Фиби подарила женщинам коробку эксклюзивных конфет от токийского филиала французской шоколадной фабрики.

Сонджа улыбнулась и поблагодарила.

Кёнхи развязала ленту, чтобы заглянуть внутрь. В большой коробке лежали фрукты в шоколадной глазури. Кёнхи радостно сказала:

— Выглядит дорого! Вы должны экономить деньги. Но конфеты такие симпатичные — и наверняка вкусные! Спасибо. — Она вдохнула шоколадный аромат.

— Как хорошо, что ты здесь, — сказала Сонджа по-корейски, с улыбкой глядя на Фиби.

Девушка любила быть с семьей Соломона. Здесь все были тесно связаны, словно части единого организма, в то время как ее собственная огромная семья напоминала смесь элементов «Лего» в большом ведре. У родителей Фиби насчитывалось по пять-шесть братьев и сестер, и она выросла в компании более чем дюжины кузенов только в Калифорнии. В Нью-Йорке жили другие родственники, а еще — в Нью-Джерси, округ Колумбия, в Вашингтоне и в Торонто. Семья Соломона была теплой, но гораздо более спокойной.

Фиби взглянула на чашу блендера с блинным тестом и доску с тонкими ломтиками лука и кусками гребешка.

— Тебе нравится пайон? Как твоя мама его готовит? — спросила Кёнхи, заметив ее внимание.

— Моя мама не умеет готовить, — сказала Фиби, немного смущенная.

— Что? — Кёнхи в ужасе ахнула и повернулась к Сондже, которая подняла брови, разделяя удивление невестки.

Фиби рассмеялась.

— Я выросла на пицце и гамбургерах. Было еще много «жареных цыплят Кентукки». И мне нравится кукуруза KFC в початке. — Она улыбнулась. — Мама работала в медицинском кабинете отца, в качестве его офис-менеджера, и никогда не бывала дома раньше восьми часов вечера.

— И вы не ели корейскую пищу?

Кёнхи не могла понять этого.

— В выходные, в ресторане.

Женщинам казалось непостижимым, что корейская мать не готовила для семьи. Что будет с Соломоном, если он женится на этой девушке? Что будут есть их дети?

— У нее не было времени, понятно, но разве она вообще не умеет готовить? — спросила Кёнхи.

— Совсем не умеет. И ни одна из ее сестер не готовит корейские блюда.

Фиби рассмеялась, потому что тот факт, что ни одна из них не готовила корейскую еду, являлся предметом гордости. Ее мать и ее сестры смотрели свысока на женщин, которые много готовили и постоянно пытались заставить других поесть. Все четверо были очень худыми.

— Мой брат и сестры не любят кимчи. Из-за резкого запаха мама даже не будет хранить ее в холодильнике.

— Вы действительно американцы, — вздохнула Сонджа.

— Мои тетушки и дяди вышли замуж не за корейцев. Мой брат и сестры заключили браки с этническими корейцами, но они такие же американцы, как я. В Америке полно таких людей. Среди моих теток и дядей по браку есть белые, черные, голландцы, евреи, филиппинцы, мексиканцы, китайцы, пуэрториканцы. Все смешаны, — добавила она, улыбаясь старшим женщинам, которые слушали ее с таким пристальным вниманием, словно делали мысленные заметки.

— Я познакомился с несколькими из них, — сказал Соломон, обеспокоенный тем, что его бабушки, родная и двоюродная, не одобрят семью Фиби.

— Когда ты собираешься выйти замуж за Соломона? — спросила Сонджа, одновременно занимаясь блинами.

— Да, когда вы двое поженитесь? Чего ждете? Нам с сестрой нечем заняться — а так мы переедем в Токио и поможем с детьми и едой! — засмеялась Кёнхи.

Соломон покачал головой и улыбнулся всем трем женщинам.

— Оставайтесь тут, а мы с папой пойдем поговорим.

Мосасу улыбнулся, и мужчины оставили кухню. Отец и сын сели в кресла в центре большой комнаты. Корзины с фруктами и миски с орехами, кофейники из нержавеющей стали были расставлены на стеклянном столике напротив длинного дивана. Лежала стопка корейских и японских газет, еще не прочтенных.

— Как работа? — спросил Мосасу.

— Гораздо проще, чем в школе. Босс замечательный — японец, но учился в Калифорнии.

— Калифорния? Твоей маме понравилось бы это, — тихо сказал Мосасу.

Мальчик так сильно напоминал ее лицом.

— Где Ецуко? — Соломон уставился на экран телевизора, где мелькали новости, журналист говорил о наводнении в Бангкоке. — Хана? Она в порядке?

Мосасу вздохнул.

— Ецуко сама расскажет. Позвони ей.

Мосасу не любил говорить о Хане, потому что она сильно огорчала Ецуко.

— Фиби хочет жить в Японии?

— Не уверен. Она сердится, что не знает японский.

— Она может его выучить.

— Она хочет работать. Нелегко сделать карьеру в Японии. Фиби не может все время оставаться дома.

Мосасу кивнул. Мать Соломона была такой же.

— С деньгами все в порядке?

— Да, папа, — ответил он, почти удивленный заботой отца, — у меня сейчас хорошая работа. Кстати, а ты знаешь старую женщину по имени Соноко Мацуда? Она живет на бывшей текстильной фабрике в Йокогаме. Недалеко от заведения Горо-сан.

— Нет. — Мосасу покачал головой. — А что?

— Кадзу, мой босс, пытается завершить одну сделку с недвижимостью, а Мацуда-сан не продает свою собственность. Это тормозит всю сделку. Я подумал, может быть, ты кого-то знаешь в Йокогаме.

— Я не знаю ее, но, конечно, я могу выяснить, что и как. Это несложно, — сказал он. — Твой босс хочет, чтобы она продала землю?

— Да. Ее участок — последняя важная деталь для устройства поля для гольфа.

— Хорошо, я спрошу Горо-сан или Харуки. Кто-то из них узнает. Горо продал свой последний патинко-салон. Теперь он занимается только сносом, строительством и недвижимостью. Он зовет меня присоединиться, но я не разбираюсь в его деле.

— Почему бы тебе не продать салоны, папа? Можно отдохнуть. Патинко — большая работа.

— Выйти из бизнеса? Патинко кормила нас и оплатила твою учебу. Я слишком молод, чтобы уйти на пенсию! — Он пожал плечами. — И что произойдет, если я продам салоны? Новые владельцы могут уволить моих сотрудников. И куда пойдут старики? И мы даем работу людям, которые делают автоматы. Патинко — крупный бизнес в Японии, более масштабный, чем производство автомобилей. Сегодня я позвоню Горо и спрошу о вашей даме.

— Это было бы прекрасно. Спасибо, папа.

В понедельник днем Мосасу позвонил Соломону в офис. Он поговорил с Горо-сан. Старушка оказалась кореянкой, ее дети вернулись в Пхеньян и там погибли, Мацуда — это ее японское имя-цумей. Она просто не хотела продавать собственность японцам. Горо-сан предложил, что купит землю у нее, потому что ему она соглашалась продать ее. А потом он продаст участок клиенту Кадзу по той же цене.

Когда Соломон сообщил об этом Кадзу, тот внимательно выслушал, затем сложил руки на груди и улыбнулся.

— Отличная работа, джедай. Я всегда могу угадать победителя.

Даже в ее нынешнем состоянии Хана не могла удержаться от флирта.

— Ты не должен был приходить, — сказала она, — я выгляжу уродливо. Я хотела быть красивой, когда ты меня снова увидишь.

— Я хотел тебя видеть, — ответил Соломон. — И ты прекрасна, Хана. Это никогда не изменится. — Он улыбнулся, пытаясь скрыть шок, вызванный ее видом.

Ецуко предупредила его, но все же трудно было узнать черты Ханы под красноватыми струпьями. Скелетообразное тело вырисовывалось под тонким синим больничным одеялом.

— Мама сказала, что ты привез в Токио подругу. — Только голос Ханы оставался прежним, насмешливым. — Я думала, ты возвращаешься ко мне. Ты женишься на ней? Конечно, я постараюсь простить тебя, потому что знаю: ты любил меня первой.

Свет давала только энергосберегающая лампа у постели, в палате было темно, как ночью, хотя на улице светило солнце.

— Иди сюда, Соломон. — Хана подняла правую руку, тонкую и меловую, совершенно мертвенную, потянулась к нему. — Я пропустила так много. Если бы я не покинула тебя тем летом… Я бы разорила тебя. А так… я все испортила.

Соломон сидел возле ее кровати. Ни одно лекарство не работало, сказала ему Ецуко. Врачи сказали, что ей остается несколько недель, максимум месяца два. Темные язвы покрыли ее шею и плечи. Левая рука оставалась чистой, но правая иссохла и покрылась струпьями, как и лицо. По контрасту с прежней красотой нынешнее состояние казалось особенно ужасающим.

— Хана-тян, почему ты не поехала в Америку, там большие успехи с лечением…

— О, Соломон, я не хочу ехать в Америку. — Хана громко выдохнула. — Я не хочу жить. Я готова умереть. Ты когда-нибудь хотел умереть, Соломон? Я хотела умереть так много лет, но была слишком трусливой. Каждый иногда хочет умереть, правда?

— Той весной. Когда ты оставила меня. Я хотел умереть. — Соломон никогда не признавался в этом.

Хана нахмурилась и заплакала.

— Если бы я осталась, мы бы слишком любили друг друга, и я бы непременно причинила тебе боль. Видишь ли, я нехороший человек, а ты хороший. Все просто. Мама сказала, что ты прошел тестирование в Америке для получения страховки и что с тобой все в порядке. Я благодарна за это. Ты единственный человек, которому я никогда не хотела причинить боль. И мама говорит, что твоя девушка очень славная и воспитанная, как ты. Я не хочу знать, красивая она или нет. Ты должен жениться на ней. У вас будут три или четыре красивых корейских ребенка — с прекрасной корейской кожей и волосами. У тебя такие прекрасные волосы, Соломон. Мне хотелось бы встретиться с твоей матерью. Назови одну из своих дочерей в мою честь. Потому что у меня детей не будет. Обещай мне, что ты будешь любить маленькую Хану и будешь думать обо мне.

— Заткнись, — тихо сказал он, — пожалуйста, пожалуйста, заткнись.

Она покачала головой, но теперь голос ее звучал иначе, спокойно и грустно.

— Я делала плохие вещи с мальчиками после того, как мама ушла. Вот почему я приехала к Токио. Я была такой злой, когда встретила тебя, я не могла справиться с этим, поэтому я ушла. Я не хотела никого любить. Затем ты отправился в Америку, и я… — Хана сделала паузу. — Когда я много пила, я думала, что ты будешь искать меня. Как в том американском фильме. Ты найдешь меня, поднимешься по лестнице к окну и унесешь меня. Я говорила об этом всем девушкам. Все девочки хотели, чтобы ты пришел за мной.

Она помолчала.

— Это отвратительно, не так ли?

— Что?

— Это, — она указала на язву на подбородке.

— Нет. Я не смотрю на это.

Она ему не поверила.

— Я хочу отдохнуть сейчас, Соломон. Ты скоро вернешься?

— Да, я вернусь, — сказал он, вставая со стула.

Вернувшись на работу, Соломон не мог перестать думать о Хане. Почему Ецуко не помогла ей? Он не мог сосредоточиться и прочитать документы. Надо было проанализировать некоторые прогнозы для проекта гольф-клуба, но он как будто забыл, как использовать Excel. Что бы случилось, если бы она не оставила его тем летом? Смог бы он поехать в Нью-Йорк? Теперь Фиби хотела выйти за него замуж; он знал это, хотя она никогда не говорила прямо и ждала его предложения. Услышав голос Кадзу в коридоре, Соломон поднял глаза. Кадзу вошел и закрыл за собой дверь, потом остановился возле стола Соломона.

— Она мертва, — сказал Кадзу.

— Как? Я только что видел ее.

— Кого?

— Хану. Мой отец позвонил?

— Я не знаю, о ком ты, но Мацуда-сан, старушка, мертва, и это выглядит не очень хорошо. Когда клиент хотел получить участок, он не ожидал, что продавец не задержится на свете дольше нескольких дней.

— Что? — Соломон моргнул. — Мацуда-сан мертва?

— Да. Она продала собственность другу твоего отца, Горо-сан, затем наш клиент купил у него собственность. Наш клиент не в беде, но история дурно пахнет. Ты знаешь, что я имею в виду? — Кадзу сказал это спокойно и задумчиво, глядя в лицо Соломона.

— Как она умерла?

— Не уверен. Может, сердечный приступ или инсульт. По-видимому, у нее есть две племянницы. Я не знаю, собираются ли они что-то предпринимать и что скажет полиция.

— Она могла умереть от естественных причин. Разве она не старая?

— Да, надеюсь, что это правда, однако наш клиент отменил на данный момент эту трансакцию, потому что новости могут повлиять на его рекламу следующей весной, — вздохнул Кадзу. — Послушай, парень, я должен с тобой распрощаться. Извини, Соломон. Мне правда жаль.

— Но что я сделал?

— Мы вынуждены. Другого пути нет. Я думаю, друг твоего отца может быть в чем-то замешан.

— Но у вас нет доказательств, и вы обвиняете друга моего отца в чем-то невозможном. Горо никогда не причинит вреда…

— Я ни в чем не обвиняю друга твоего отца. Но факты остаются фактами, есть мертвая женщина, которая не хотела продавать свою собственность.

— Но Горо заплатил за этот участок, он дал ей справедливую цену. Она была не против продать землю корейцу. Он бы не убил ее. Всю жизнь он помогал бедным людям. О чем вы говорите? Горо сделал одолжение для моего отца и меня…

— Солли, не говори мне ничего больше. Следователи захотят узнать, что произошло. Клиент очень напуган, он не хотел связываться с яки. Знаешь, как на меня могут давить на собрании акционеров?

— Яки? Но Горо не якудза.

— Сделка, к сожалению, мутная и связана с большими финансовыми затратами для клиента, и это выглядит плохо для нас. Моя репутация…

Соломон покачал головой. Горо был кристально честен и добр. Это Горо построил бизнес матери Харуки Тотоямы из ничего, только потому, что пожалел одинокую мать с двумя мальчиками. Горо всегда делал хорошие вещи для бедных людей. Абсурдно считать, что Горо мог нести ответственность за смерть старой женщины.

— Соломон, ты не знаешь, как это работает, потому что это твоя первая работа в банке, но как только ты оформишь документы об увольнении, тебе придется немедленно покинуть здание из соображений внутренней безопасности. Прости.

— Но что я сделал?

— Я дам тебе хорошую рекомендацию. Это все, что я могу для тебя сделать.

Соломон откинулся на спинку стула и уставился на застывшую челюсть Кадзу. Он сделал паузу, прежде чем заговорить:

— Вы привезли, меня туда нарочно. Потому что вы хотели, чтобы я нашел способ уговорить корейскую даму продать землю. Вы знали…

Кадзу развернулся и подошел к двери.

— Я дал тебе работу, и тебе повезло.

Соломон закрыл рот руками.

— Ты хороший мальчик, Соломон, и у тебя есть будущее, но не здесь. Мне нравится работать с корейцами. Все об этом знают. Все слышали, что ты был моим любимцем. Никто не поверит, что я применяю дискриминацию. Я просто не согласен с тактикой твоего отца.

— Мой отец? Он не имел к этому никакого отношения.

— Да, конечно. Это был тот человек, Горо, — сказал Кадзу. — Я верю тебе. Удачи, Соломон.

Кадзу открыл дверь офиса и пропустил внутрь двух женщин из отдела кадров, прежде чем отправиться на следующее заседание.

Служащие стремительно оформили все документы. Они попросили у Соломона удостоверение личности, и он подал его автоматически. Он думал про Хану, про грядущий разговор с Фиби. Ему не хватало воздуха. Он собрал личные вещи в коробку. Сквозь стеклянную стену конференц-зала он видел игроков в покер, но Кадзу там не было. Джанкарло заметил, что он держит коробку у груди, и он улыбнулся ему краем рта, а затем вернулся к своим делам. На улице Соломон взял такси и попросил водителя отвезти его в Йокогаму. Он не думал, что сможет дойти до железнодорожного вокзала.

Кафе «Империя» предлагало посетителям японское карри в старом стиле. Соломон ходил туда с отцом по субботам, когда он был мальчиком. Мосасу по-прежнему ужинал там по средам с Горо и Тотоямой. В «Империи» готовили пять различных видов карри, здесь имелся один вид разливного пива, чай и маринады. На этот раз в кафе оказалось почти пусто, за исключением трех старых друзей, сидящих за угловым столом возле кухни. Горо рассказывал какую-то историю — строил забавные рожи и делал драматические жесты. Мосасу и Тотояма ели горячий карри и запивали пивом.

Когда Соломон открыл дверь, колокольчики зазвенели. Мосасу удивился. Соломон поклонился мужчинам.

— Ты пропускаешь работу? — спросил Мосасу.

— Пусть разок пропустит, — перебил Горо, который был рад видеть мальчика. — Нельзя быть таким красивым. Это просто угроза всем женщинам Японии. С твоей внешностью я бы разбил сердца всем.

Харуки Тотояма ничего не сказал, он смотрел на застывшее лицо Соломона.

— Соломон, садись, — сказал Тотояма. — Ты в порядке?

— Я… — Соломон попытался заговорить, но задохнулся.

— Ты голоден? — спросил Мосасу. — Это Ецуко сказала тебе, что мы тут сплетничаем, как старухи?

Соломон покачал головой.

Мосасу положил руку на плечо мальчика. Это он купил Соломону темно-синий костюм братьев Брукс, когда навещал сына в Нью-Йорке. Было приятно делать покупки в таком хорошем американском магазине.

Присмотревшись к Соломону, Горо нахмурился и махнул официантке:

— Кеко-тян, дай чаю, пожалуйста.

Соломон поднял голову и уставился на бывшего начальника своего отца.

— Я не знаю, что сказать, Горо-сан.

— Просто поговорим.

— Мой босс, Кадзу, сказал, что та дама, вы знаете, продавец участка, она умерла. Это правда?

— Это так. Я был на похоронах, — сказал Горо. — Она была совсем старая. Умерла от сердечного приступа. Две ее племянницы унаследовали деньги. Приятные женщины. Красивая кожа, настоящие корейские лица. Они напомнили мне о моей матери и тете.

Официантка принесла чай, и Соломон взял кружку обеими руками. Такие кружки он помнил в «Империи» с самого детства.

— Кто умер? — спросил Тотояма.

— Корейская дама, которая продала участок Горо-сан. Клиент босса хотел приобрести эту собственность, а она не продавала японцу, поэтому Горо-сан купил участок и продал его клиенту, но дама умерла теперь, и клиент босса отказывается от сделки. Что-то говорит про возможное расследование.

Тотояма взглянул на Мосасу, который выглядел озадаченным.

— Ей было девяносто три года, и она умерла через пару дней после того, как продала имущество. — Горо пожал плечами и жестом заказал себе еще кружку пива.

Он указал на пустые пивные кружки Мосасу и Тотоямы, но они покачали головами. Тотояма закрыл верх пивной кружки ладонью.

— Сколько заплатили за недвижимость? — спросил Мосасу.

— Очень хорошая цена, но не сумасшедшая. Затем я продал участок клиенту за ту же сумму. Я послал начальнику Соломона копии обоих контрактов. Я не заработал на этом ни иены. Это была первая сделка Соломона и…

Мосасу и Тотояма кивнули. Немыслимо, чтобы Горо стал делать прибыль за счет карьеры Соломона.

— Клиент купил землю дешевле, чем мог, если бы покупал сам, — медленно сказал Соломон, словно Кадзу слышал его. — Но босс сказал, что проект будет приостановлен, потому что они не хотят плохой рекламы и грязной сделки.

— Что за ерунда? Старушка умерла мирно и естественно, — сказал Горо. — Мне это надоело. Вечно намеки на корейский запах.

Тотояма нахмурился.

— Если бы было что-то сомнительное в отношении ее смерти, я бы знал. Жалобы не было.

— Послушай, дело сделано. Если этот мелкий гаденыш хочет обмануть тебя, отлично. Я не ожидал, что он даст тебе справедливый бонус, но так ему это с рук не сойдет. — Горо вдохнул, затем спокойно улыбнулся мальчику. — Теперь, Соломон, ты должен съесть немного карри и рассказать мне об этой американской девушке, Фиби. Я всегда хотел поехать в Америку, чтобы посмотреть на тамошних женщин.

Официантка принесла Горо небольшой бокал пива и вернулась на кухню. Горо смотрел, как она уходит.

— Слишком тощая, — сказал он.

— Меня уволили, — сказал Соломон.

— Как? Почему? — воскликнули все трое.

— Кадзу сказал, что клиент заморозил сделку. И если бы началось расследование…

Соломон остановился, прежде чем сказать слово «якудза», потому что внезапно почувствовал неуверенность. Нет, его отец не связан с преступниками. Но должен ли он так говорить перед Тотоямой? Тот был японцем и высокопоставленным чином в полиции Йокогамы. Только одно предположение повредило бы всем. Горо изучил лицо Соломона и почти незаметно кивнул, потому что понял молчание мальчика.

— Была ли она кремирована? — спросил Тотояма.

— Наверное, но некоторых корейцев хоронят в земле, — сказал Мосасу.

Тотояма кивнул.

— Соломон, дама умерла от естественных причин. Племянница сказала, что это был сердечный приступ. Ей было девяносто три года. Я не имею никакого отношения к ее смерти. Слушай, твой босс на самом деле не думал, что я убил старушку. Если бы он так думал, он оказался бы слишком напуган, чтобы уволить тебя. Что мешает мне убить его? Он использовал твои связи, а затем просто уволил. Это обычное дерьмо.

— Ты найдешь хорошую работу в сфере финансов. Я уверен, — сказал Мосасу.

Однако Горо был явно раздражен.

— Они сами грязь! Не надо с ними связываться.

Соломон изучал экономику. Он учился в Америке для работы в американском банке.

— «Трэвис» — британский банк, — сказал Соломон автоматически.

— Ну, может, в этом и проблема. Может быть, надо работать в американской компании.

Соломон чувствовал себя ужасно. Мужчины за столом были очень расстроены.

— Не беспокойтесь обо мне. Я получу другую работу. У меня тоже есть сбережения. — Соломон встал со своего места. — Папа, я оставил коробку с вещами у тебя в офисе. Можешь отправить ее мне в Токио? Там ничего важного.

Мосасу кивнул.

— Я могу отвезти тебя в Токио.

— Да нет, все нормально. На поезде быстрее. Фиби, наверное, уже волнуется.

Соломон вернулся в больницу. Хана проснулась. Комната была еще темной, но по радио передавали поп-музыку, и от этого казалось, что атмосфера светлее.

— Ты уже вернулся? Должно быть, очень скучал, Соломон.

Он рассказал ей все, и она слушала, не прерывая его.

— Ты должен взять на себя дело отца.

— Патинко?

— Да, патинко. Почему нет? Все эти идиоты, которые говорят о нем и тебе гадости, с ними не надо иметь дела. Твой отец — честный человек. Он мог быть богаче, если бы действовал грязно. Горо тоже хороший парень. Он, может, и яки, но кого это волнует? Это мерзкий мир, Соломон. Жизнь делает всех нас грязными. Я встречала много извращенцев из лучших семей. Многим из них нравилось делать очень скверные вещи, но их не поймают. Слушай, ты ничего не изменишь. Понимаешь?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты дурак, — сказала она со смехом, — но ты мой дурак.

Ему стало грустно. Он уже потерял ее.

— В Японии ничто никогда не изменится. Она никогда не примет гайджинов, и ты, дорогой, всегда будешь здесь гайджином, чужаком, а не японцем. Но Япония никогда не примет и таких людей, как моя мать, — стоит оступиться, и ты никто. Я заболела. Я заразилась от японского парня, который владел старой торговой компанией. Теперь он мертв. Но никого это не заботит. Доктора просто ждут, когда я умру. Так что слушай, Соломон, ты должен оставаться здесь, не возвращайся в Штаты, займись отцовским бизнесом. Стань настолько богатым, насколько сможешь, и делай все, что захочешь. Но, мой прекрасный Соломон, они никогда не станут думать, что мы в порядке, что мы такие же люди.

— Мой отец этого не хочет. Даже Горо-сан продал свои салоны и сейчас занимается недвижимостью. Папа хотел, чтобы я работал в американских инвестиционных банках.

— Стать таким, как этот Кадзу? Я знаю тысячу Кадзу. Они недостойны вытереть задницу твоего отца.

— В банках тоже есть хорошие люди.

— И есть хорошие люди в патинко. Как твой отец.

— Я не знал, что тебе нравится папа.

— Знаешь, после того, как я сюда попала, он посещал меня каждое воскресенье, когда маме нужен перерыв. Иногда я притворялась спящей, а он украдкой молился за меня, сидя здесь, в этом кресле. Я не верю в Бога, но, наверное, это не имеет значения. Никто раньше не молился за меня, Соломон.

Соломон закрыл глаза и кивнул.

— Твоя бабушка Сонджа и тетя Кёнхи посещают меня по субботам. Ты знал это? Они тоже молятся за меня. Я не понимаю Иисуса, но что-то святое есть в том, чтобы люди прикасались к больным. Медсестры здесь боятся коснуться меня. А твоя бабушка Сонджа держит мои руки, а твоя тетя Кёнхи кладет прохладные полотенца на мою голову, когда у меня жар. Они добры ко мне, хотя я плохой человек…

— Ты не плохая. Это неправда.

— Я делала ужасные вещи, — сухо сказала она. — Соломон, я продала наркотики одной девушке, которая умерла от передозировки. Я воровала деньги у многих мужчин. Я наговорила так много лжи.

Соломон ничего не сказал.

— Я заслуживаю то, что со мной случилось.

— Нет. Это вирус. Все болеют.

Соломон погладил ее лоб и поцеловал.

— Все в порядке, Соломон. У меня было время подумать о моей глупой жизни.

— Хана…

— Я знаю, Соломон. Не горюй, ладно?

Она притворилась, что делает официальный поклон и подобрала угол одеяла, как будто держала подол юбки во время реверанса. Она даже теперь чуть-чуть флиртовала. Он хотел запомнить эту маленькую деталь навсегда.

— Иди домой, Соломон.

— Ладно, — сказал он. Больше он ее не видел.

— Он мне никогда не нравился, — сказала Фиби. — Слишком гладкий.

— Ну, я, очевидно, идиот, потому что я этого не понял, — сказал Соломон. — И как тебе удалось получить столь ясное впечатление от Кадзу за малое время наблюдения? Вы общались около двух минут, когда мы столкнулись с ним в Митсукоси. И ты никогда не упоминала об этом раньше.

Соломон не знал, какой будет реакция Фиби, но удивился, что она пришла в восторг от новости. Она сидела у окна, обхватив руками колени.

— Мне он действительно нравился, — сказал он.

— Соломон, этот человек тебя использовал. Он мудак.

— Теперь я чувствую себя намного лучше.

— Я на твоей стороне.

Фиби не хотела, чтобы он подумал, что ей стало жалко его. Ее старшая сестра говорила, что мужчин оскорбляет жалость, они хотят сочувствия и восхищения — довольно трудная комбинация.

— Он был фальшивым. Он говорил с тобой, как будто ты его мальчик, подопечный. Я ненавижу это дерьмо. — Фиби закатила глаза.

Соломон был ошеломлен. Ей удалось сделать такое заключение из мимолетной встречи в фуд-корте универмага Митсукоси?

— Тебе он не понравился, потому что он японец.

— Не злись на меня. Не то чтобы я не доверяла японцам, но уж точно не готова доверять им полностью и безоговорочно. Ты скажешь, что я начиталась о Тихоокеанской войне. Я знаю, это немного отдает расизмом…

— Немного? Японцы тоже пострадали. А как же Нагасаки? Хиросима? А лагеря интернированных в Америке, они были созданы для японцев, американских немцев никто не трогал. Как ты объяснишь это?

— Соломон, я здесь достаточно долго. Можем ли мы вернуться домой? Ты можешь найти дюжину потрясающих рабочих мест в Нью-Йорке. Ты отличный специалист, ты знаешь много языков…

— У меня нет рабочей визы.

— Есть разные способы получить гражданство. — Она улыбнулась.

Семья Соломона постоянно намекала на свадьбу. Голова Соломона лежала неподвижно на спинке кресла. Фиби видела, что он смотрел в потолок. Она встала и подошла к шкафу, открыла дверцы и достала чемодан. Колеса громко прокатились по деревянному полу, и Соломон повернулся.

— Эй, что ты делаешь?

— Я еду домой, — сказала она.

— Не надо так.

— Я начинаю думать, что совершила ошибку, когда приехала сюда с тобой, и ты не стоишь того.

— Почему ты так говоришь?

Соломон встал и сделал шаг вперед. Фиби потащила чемодан в спальню и тихо закрыла за собой дверь. Что он мог сказать? Он не женится на ней. Он понял это, как только они приземлились в аэропорту Нарита. Ее уверенность и самообладание загипнотизировали его в колледже. Ее уравновешенность казалась такой важной в Штатах, но в Токио вдруг предстала отчужденностью и высокомерием.

С тех пор, как они прибыли сюда, она изменилась — или его чувства к ней изменились? И сейчас, когда она намекнула, что он мог бы получить гражданство через брак, он понял, что не хочет становиться американцем. Это сделало бы его отца счастливым. Но он не хотел становиться американским или японским гражданином. Она оказалась права: странно, что он родился в Японии и имел южнокорейский паспорт. И он не исключал, что однажды захочет натурализации. Но сейчас он хотел понять, кто он такой на самом деле.

Кадзу оказался дерьмом, ну и что? Он был плохим парнем, и он был японцем. Возможно, именно этому Соломон научился в Америке, но даже сто плохих японцев не заставят его презирать всех, если есть хотя бы один хороший японец. Ецуко стала для него матерью, его первой любовью была Хана, и Тотояма стал практически родным дядей. Они были японцами, и очень хорошими людьми. Фиби не знала их так, как знал он. Но в некотором смысле Соломон тоже был японцем, даже если японцы так не думали. Фиби этого не заметила. Есть нечто большее, чем кровь. Он должен отпустить Фиби домой. Они идут разными дорогами в жизни, несмотря на близость и притяжение.

Соломон прошел на кухню и сделал кофе. Он налил две чашки и подошел к двери спальни.

— Фиби, позволь мне войти?

— Дверь открыта.

Чемодан на полу был наполнен аккуратно сложенной одеждой. Шкаф почти опустел. Пять темных костюмов Соломона, полдюжины его белых рубашек занимали пространство в шкафу слева. Аккуратные ряды обуви по-прежнему стояли внутри. Фиби заплакала.

— Я никогда не чувствовала себя так глупо. Почему я здесь?

Соломон не знал, как ее утешить. Он боялся ее. Возможно, он всегда боялся ее — боялся ее чувств: радости, гнева, грусти, волнения, они были слишком сильными и резкими для него. Почти пустая комната с арендованной кроватью и торшером своим лаконизмом подчеркивала ее яркость. В Нью-Йорке она казалась энергичной и прекрасной. В Токио она стала яростной, язвительной, и оттого потерянной.

— Мне жаль, — сказал он.

— Нет. Тебе не жаль.

Соломон сел на покрытый ковром пол, скрестил ноги, оперся спиной на стену, недавно покрашенную и совершенно пустую. Они ничего не повесили на них, потому что владелец оштрафовал бы их за каждый гвоздь.

— Мне жаль, — повторил он.

Фиби подняла тонкие магазинные плечики от одежды и бросила их в переполненную корзину для мусора.

— Я думаю, что буду работать на своего отца, — сказал он.

— Патинко?

— Да. — Соломон кивнул, было странно говорить об этом вслух.

— Он попросил тебя?

— Нет. Я не думаю, что он хочет этого.

Она покачала головой.

— Полагаю, я приму у него дела и буду вести бизнес сам.

— Ты шутишь?

— Нет.

Фиби продолжала паковать вещи молча. Она подчеркнуто игнорировала его, а он смотрел на нее. Ему нравилось ее удлиненное тело, тонкая шея, блестящие волосы и умные глаза. Когда она смеялась, ее смех был восхитительным. Хочет ли она, чтобы он ее остановил?

Она свернула еще один свитер и бросила на растущую кучу вещей.

— Я не могу жить здесь, Соломон. Даже если бы ты хотел жениться на мне, я бы не смогла здесь жить. Я не могу здесь дышать свободно.

— В первый вечер, когда ты не смогла прочитать инструкцию на упаковке аспирина, ты заплакала. Тогда мне надо было все понять.

Фиби подняла еще один свитер и просто уставилась на него, как будто не знала, что с ним делать.

Утром она ушла. Так похоже на Фиби — сделать все аккуратно и категорично. Соломон проводил ее в аэропорт на поезде, и хотя они держались спокойно и вежливо, все изменилось. Она не казалась грустной или злой, она была сердечной. Она позволила ему обнять ее на прощание, но они договорились в ближайшее время не писать и не звонить друг другу.

Соломон сел на поезд до Йокогамы.

Мосасу сидел в своем скромном офисе за тем же дубовым столом, который использовал более тридцати лет. Ноа готовился к экзаменам в университет за этим столом, а перед отъездом в Токио оставил его Мосасу.

— Соломон, — воскликнул Мосасу. — Все в порядке?

— Фиби вернулась в Америку. — Теперь, когда он сказал об этом отцу, факт стал реальностью.

— Почему? Из-за того, что ты потерял работу?

— Нет. Я не могу жениться на ней. И я сказал ей, что мне лучше жить в Японии. Я хочу работать в патинко.

— Нет, нет! — Мосасу покачал головой. — Ты получишь работу в банковской сфере. Ты ведь этому специально учился. Как же так… Она хорошая девушка, я думал, ты женишься. Зачем тебе патинко?

— А почему бы и нет?

— Тебе это не нужно. Ты же знаешь, что говорят люди.

— Все ерунда. Ты честный бизнесмен, платишь налоги и получаешь все лицензии…

— Да-да, но люди всегда будут говорить гадости, несмотря ни на что. Я привык. Я — никто. Я не был умным в школе, как мой брат. Я хорошо налаживал автоматы, умел делать деньги. Я всегда держал свой бизнес в законной сфере и держался подальше от плохих людей. Горо-сан научил меня, что не стоит связываться с ними. Но, Соломон, это непросто. Тут многое может пойти не так.

— Почему ты не хочешь, чтобы я этому научился?

— Я отправил тебя в эти американские школы, чтобы никто… — Мосасу сделал паузу, — чтобы никто не смотрел свысока на моего сына.

— Папа, это не имеет значения.

— Я работал и зарабатывал деньги, потому что думал, что это сделает меня человеком. Я думал, что люди будут уважать меня, если я стану богатым.

Соломон посмотрел на него и кивнул. Его отец редко тратил на себя, но он платил за свадьбы и похороны сотрудников, платил за обучение их детей.

Лицо Мосасу внезапно просветлело.

— Ты можешь передумать, Соломон. Позвони Фиби, когда она вернется домой, скажи, что сожалеешь. Твоя мать была очень похожа на Фиби — волевая и умная.

— Я хочу жить здесь, — сказал Соломон. — Она нет.

Соломон взял бухгалтерскую книгу с отцовского стола.

— Объясни мне это, папа.

Мосасу помолчал, затем открыл книгу.

В первый день месяца Сонджа проснулась расстроенной. Ей снова приснился Хансо. В последнее время он часто появлялся во сне, совсем молодым, в белом костюме, белых кожаных туфлях. Он всегда говорил одно и то же: «Ты моя девочка, моя дорогая девочка». Сонджа просыпалась и стыдилась этого. Она должна уже забыть его.

После завтрака она отправилась на кладбище, чтобы очистить могилу Исэка. Как обычно, Кёнхи предложила пойти с ней, но Сонджа отказалась. Они не совершали традиционное корейское поминание. Как христиане, они не верили в поклонение предкам. Тем не менее обе вдовы все еще хотели поговорить со своими мужьями и другими усопшими. Любопытно, но Сонджа чувствовала теперь большую близость с Исэком, чем при его жизни. Мертвый, он стал доступнее.

Когда поезд из Йокогамы достиг станции Осака, Сонджа купила хризантемы цвета слоновой кости у старой кореянки. Исэк говорил: когда придет время быть с Господом, истинное тело пребудет на небесах, а что случится с бренными останками, не слишком важно. Нет смысла приносить любимому на могилу продукты, ладан или цветы, не нужно кланяться, так говорил он. И все же Сонджа не могла преодолеть желание принести что-то прекрасное на могилу. В жизни он почти ни о чем не просил ее, и она вспоминала его теперь как человека, восхвалявшего созданную Богом красоту.

Она была рада, что Исэка не кремировали. Она хотела, чтобы мальчики могли навещать своего отца. Мосасу часто посещал могилу, и Ноа, прежде чем исчезнуть, тоже приходил с ней сюда. Ей никогда не приходило в голову спросить их, говорили они с отцом или нет, а теперь слишком поздно. Что сказал бы Исэк о смерти Ноа? Наверное, понял бы его страдания, нашел бы для него верные слова. Жена Ноа кремировала его, так что могилы не осталось. Сонджа говорила с Ноа, когда оставалась одна. Иногда она ела нечто восхитительное, вроде тыквенного тоффи, и жалела, что теперь, когда у нее были деньги, она не могла купить ему лакомства, которые он любил в детстве. Прошло уже одиннадцать лет с тех пор, как он умер, боль не исчезла, но притупилась.

Сонджа не была на похоронах Ноа. Он не хотел, чтобы его жена и дети узнали о ней, она и так уже совершила ошибку. Если бы она не посетила его тогда, он все еще был бы жив. Хансо тоже не пошел на его похороны. Ноа исполнилось бы теперь пятьдесят шесть лет. Как случилось, что Исэк и Ноа ушли, а Хансо все еще жив? Разве это справедливо? Хансо лежал где-то в Токио на больничной койке под присмотром медсестер и дочерей. Она давно не видела его. Но скучала она не по Хансо и не по Исэку. Во сне оживала ее юность, начало жизни, ее желания — то, как она стала женщиной. Без Хансо, Исэка и Ноа не было ее собственной жизни.

Утешением для нее служило понимание, что люди, которых ты любишь, всегда остаются с тобой. Иногда она останавливалась перед вокзалом или витриной книжного магазина и вдруг чувствовала в ладони маленькую руку Ноа, как в его детстве, и она закрывала глаза и вспоминала его сладкий травяной запах и его усердие. Это были поразительно счастливые мгновения. И они продолжали жить, пока жила она.

Она взяла такси от железнодорожного вокзала до кладбища, затем прошла к ухоженной могиле Исэка. Сондже нравилось протирать от пыли мраморную надгробную плиту, прежде чем поговорить с мужем. Она опустилась на колени, провела по каменному квадрату полотенцем, которое принесла для этой цели. Имя Исэка было вырезано на японском и корейском языках. 1907–1944. Белый мрамор сиял в лучах солнца и был почти горячим на ощупь.

— Дорогой, — сказала она, — Мосасу здоров. На прошлой неделе он позвонил мне, потому что Соломон потерял работу в этом иностранном банке, и теперь мальчик хочет работать с отцом. Представляешь? Интересно, что бы ты на это сказал?

Тишина поощряла ее.

— Интересно, как ты… — она осеклась, увидев Учида-сан, смотрителя кладбища.

Сонджа сидела на земле в черном шерстяном брючном костюме, рядом лежала дорогая дизайнерская сумка, которую Ецуко подарила ей на семидесятилетие. Смотритель остановился перед ней и поклонился, она ответила и улыбнулась воспитанному молодому человеку. Учида-сан выглядел моложе Мосасу. В свои семьдесят три Сонджа не чувствовала себя очень старой. Интересно, он услышал ее бормотание по-корейски? Учида-сан поднял заступ, еще раз поклонился и ушел.

Сонджа положила обе руки на белый мрамор, как будто так могла коснуться Исэка.

— Хотела бы я услышать от тебя, что с нами будет. Хорошо бы Ноа был сейчас рядом с тобой.

В нескольких рядах от нее Учида-сан очищал камни от сырых листьев. Время от времени он поглядывал на нее, и Сонджа смущалась его вниманием, странно разговаривать с могилой в чьем-то присутствии. Ей хотелось немного задержаться. Желая показать, как она занята, Сонджа открыла свой холщовый мешок, убрала в него грязное полотенце. В нижней части сумки она нашла ключи от дома с брелоком, в который были вставлены миниатюрные фотографии Ноа и Мосасу.

Сонджа почувствовала, как набегают слезы, и не могла сдержаться.

— Боку-сан…

— Да? — Сонджа с удивлением посмотрела на смотрителя.

— Могу я предложить вам чай? У меня есть термос чая в коттедже. Он не самый лучший, но горячий.

— Нет-нет, спасибо. Все время вы видите, как люди плачут, — сказала она на ломаном японском.

— Нет, на самом деле очень мало людей приходит сюда, но ваша семья регулярно. У вас есть два сына и внук, Соломон. Мосасу-сама приходит каждый месяц или два. Я не видел Ноа-сама уже одиннадцать лет, но прежде он приходил в последний четверг каждого месяца. По нему часы можно проверять было. Как Ноа-сама? Он был очень добрым человеком.

— Ноа приходил сюда? Приходил до 1978 года?

— Да.

— С 1963 по 1978 год? — Она назвала годы, когда он жил в Нагано, и указала на фотографию Ноа на брелке. — Вот он?

Смотритель уверенно кивнул, затем поднял глаза в небо, как будто пытался прочитать там некий календарь.

— Да-да, хай. Он приходил в те годы и раньше. Ноа-сама сказал мне ходить в школу и даже предлагать заплатить за меня, если захочу.

— В самом деле?

— Да, но я сказал ему, что у меня пустая тыква вместо головы и что бессмысленно отправлять меня в школу. Кроме того, мне здесь нравится. Тихо. Все, кто приходит в гости, очень добры. Он попросил меня никогда не упоминать про его визиты, но я не видел его больше десяти лет, и мне было интересно, вдруг он уехал в Англию. Он велел мне читать хорошие книги и принес мне переводы великого британского автора Чарльза Диккенса.

— Ноа, мой сын, мертв.

Смотритель приоткрыл рот и охнул.

— Мне очень грустно это слышать, Боку-сан. Очень грустно. — Учида-сан выглядел несчастным. — Я надеялся сказать ему, что после того, как я закончил все книги, которые он принес мне, я купил больше своих. Я прочитал все книги мистера Диккенса в переводах, но мой любимый роман — первый, который он дал мне, «Дэвид Копперфилд». Я восхищаюсь Дэвидом.

— Ноа любил читать. Очень любил.

— Вы читали мистера Диккенса?

— Я не умею, — сказала она. — Не научилась читать.

— Как возможно? Если вы мать Ноа, вы тоже очень умны. Вы можете пойти в вечернюю школу для взрослых. Так говорил мне Ноа-сама.

Сонджа улыбнулась смотрителю, который надеялся отправить старуху в школу. Она вспомнила, как Ноа уговаривал Мосасу продолжать обучение. Учида-сан глубоко поклонился, затем извинился и вернулся к работе. Когда он скрылся из виду, Сонджа выкопала руками ямку у основания надгробного камня около фута глубиной и положила туда кольцо от брелока с фотографией Ноа. Она засыпала ямку землей, а затем насколько возможно очистила руки носовым платком, но грязь осталась под ногтями. Сонджа подняла сумку. Кёнхи, должно быть, уже ждет ее дома.