Неподвижность и движение

Уже очень давно я работал журналистом в редакции “Tune Recording” и писал статьи о необъятном мире музыки. Совсем молодым я в последний раз закрыл двери университета, по ступеням спустился к дороге и навсегда затерялся в потоке взрослой жизни. Тогда, без возможности видеть иную перспективу, я нашёл место в этой редакции, журналы которой посмел бы даже назвать популярными, и заставлял себя вычерчивать не то что рецензии и отзывы, но самые простые предложения. Дело в том, что я ждал шедевров от наших музыкальных исполнителей; искренне и, главное, по-своему любя музыку, я уставал от толстых и тугих звучаний, совокупность которых напоминала излияния множества холодных разноцветных лучей, ослепляющих и, к сожалению, не позволяющих почувствовать истинный смысл звука. Усталость моя превращалась в раздражение; раздражение перерастало в злость, а злость выливалась на бумагу: я много критиковал, не пытаясь ставить себя на место музыканта, ничего не боясь и считая, что делаю свою работу правильно. Вскоре редакторы прозвали меня «критической атакой», затем начали в лицо угрожать мне, что со своими необдуманными словами и резким мнением я провалюсь «прямо на литературное дно». Все они без исключений вносили правки в мои работы, с ними я вынужден был соглашаться; но это никак не могло заставить меня успокоиться и послушаться советам, и я, к тому же, даже не думал покидать редакцию, чтобы освободить себя от их требований. Вместо этого я пытался излагать мысли чуть сдержаннее, менее агрессивно, что не нравилось моему молодому рассудку: он враждовал и не соглашался со всем, что я делал.

Наступило лето – самое светлое время на нашей планете. Но свет его никогда не мог растопить тот лёд, которым я сам покрывал себя. За тот первый год под покровительством журнала внутри меня холодный и тёмный сад моей души стал окружённым изгородью, камни которой я сам клал друг на друга, надеясь, что снаружи что-нибудь поменяется и что крупные внешние изменения разрушат воздвигаемую мною стену, убьют мрак, позволят свету согреть мои прекрасные растения в саду, – а я знал хорошо, что они прекрасны, – в то время как мысли мои не менялись, что начинало пугать меня; и себялюбивый дьявол внутри меня продолжал дышать тем же воздухом, каким пытался дышать и я.

Тогда, как и для огромного множества людей, делать и думать были несоотносимыми понятиями для меня; я думал гораздо больше, чем делал, полагая, что думать и понимать есть очень просто, если не элементарно, и прекрасно понимая, что именно действие составляет тяжёлый труд. Более того, я считал ясное понимание началом нацеленной работы, началом создания чего-то важного и имеющего смысл. Если я знал, что не понимаю что-либо и не осознаю важность дела, то не заставлял себя делать то или иное, ведь это вышло бы неправильно. И слово «правильно» стало почему-то в высшей степени ценным в то время. Действовать согласно ожиданиям окружающих людей, то есть «правильно», казалось мне скучным, некрасивым и жалким. Я видел, как поступали некоторые люди в некоторых ситуациях, когда было необходимо что-либо предпринять и действовать. В те моменты я ожидал от них индивидуального решения, проявления своих неповторимых качеств, но, в конце концов, лицезрел обыкновенный выбор в пользу того, чтобы сделать так, как сделал бы любой другой человек, или так, как того ожидали другие, то есть все, кроме меня. В моментах проявления нерешимости, трусости, желания не выделяться я никогда не оказывался; мне никогда не было стыдно или неловко за обыкновенные, порой даже очень глупые ошибки, даже когда надо иной смеялись окружающие, считавшие мои решения и поступки неправильными. Но всё же, поступая так, как я считал нужным и правильным по-настоящему, я был не свободен. В той далёкой молодости у меня не было альтернативной дороги, на которую я с радостью перебежал бы, если б отчётливо видел, в какое важное место она ведёт; и это самое худшее время молодой жизни, когда у молодого человека нет ни альтернативы, ни даже выбора и собственного мнения в двадцать лет. Мнение, выбор у меня были, но вряд ли они могли куда-либо меня направить. Позже я осознаю, что в то время мне не хватало той заветной, высокой мечты, которую хранит в сознании почти каждый молодой человек. Но вот я добрался до широкой круглой площади, от которой в разные стороны тянулось множество дорог; я попытался смотреть вдаль, но за горизонт не посмотришь, не имея опыта, поэтому пришлось выбирать, почти угадывая, своё направление. Выбранный наугад путь оказался не таким уж плохим, но вот показалась очередная площадь, на этот раз менее широкая, и начала представлять мне свои туманные дороги, и мне повезло: наступило долгожданное лето, а лето есть лучшая альтернатива для молодого человека из всех, что можно было бы иметь.

Одним солнечным днём главный редактор из общества “Free Writers Society” отправил мне письмо, которое я вскоре получил и строки которого содержали одно незабываемое предложение: «Мы заинтересованы в вашем огненном энтузиазме». Он предложил мне покинуть “Tune Recording” и «принять участие в новом полёте союза литературы и звука». Многие писатели рассказывали мне, как интересно и трудно работать для журнала “About The Sound”, как много свободы имеет каждый работник в его редакции; рассказывали о том, что у журналистов развязаны руки, когда они пишут статьи и рецензии на интереснейшие темы, оформляют интервью с необычными людьми, путешествуя по всему земному шару и окунаясь в разнообразный мир музыки. После этого я незамедлительно уволился, доставив нашему боссу одновременно и раздражение, и весёлое настроение в одном бокале с помощью таких слов: «Только острый нож способен добраться до тревожного и испуганного сердца читателя. Тот нож, которого нет больше у вас, потому что я покидаю ваше слепое падение!» Эта очень смешная и очень странная фраза навсегда осталась в моей памяти, из которой впоследствии часто пропадали воспоминания. Действительно, то были очень забавные слова, однако я видел в них правду, пишу я, не забывая о том, что тогда, в первый год работы, я лишь хотел говорить и писать, а не слушать или читать.

День за днём я ждал ответ на отправленное мной письмо с моим согласием, и вскоре он пришёл. С большим волнением я разглядывал адрес со своим именем:

“Toby Ofori

14, Light Yard Avenue

Dameton, England

2 June, 2014”

Но чуть позже, посчитав свои волнение и медлительность за проявление слабости, раскрыл конверт, достал из него лист бумаги и прочёл:

«Уважаемый Тоби, мы благодарим вас за ответ. Мы рады, что вы согласились, и будем ожидать вашего прибытия в наш офис на West Road, 87. Мы отправляем вам все необходимые средства, чтобы вы без затруднений пересекли океан. На Южном Берегу для вас уже арендован дом – лучшее, что мы могли найти.

Когда вы прибудете, мы поговорим об условиях работы с глазу на глаз. Просим не волноваться, ведь это естественно для такой большой компании, как наша, иметь небольшой свод нестрогих правил, о которых вам будет сообщено. Также мы обсудим то, как, где и с кем вы будете работать. Наконец, мы оформим контракт; а если вы измените своё решение, то мы поможем вам вернуться обратно.

Нетерпеливо ждём встречи с вами и надеемся, что вы без проблем доберётесь до нашей редакции именно тем способом, который предлагается нами.

С наилучшими пожеланиями,

Дэйв Роф, управляющий директор About The Sound Company»

Вместе с письмом в конверте были деньги и билет на лайнер, который должен был доставить меня в Канаду, то есть далеко не центр музыкального мира, но в страну, где печатается известный журнал о музыке в свободной редакции, в которую многие журналисты не рисковали присылать свои резюме, так как полагали, что не справятся с возлагаемыми на них обязанностями, но я оказался не из их числа.

Содержание письма не испугало меня, а скорее удивило и слегка разозлило. Я не ожидал, что ко мне будут обращаться как к какому-нибудь непослушному юноше в презрительно-подобострастном тоне (тогда мне показалось, что письмо содержало именно такое обращение). Однако каждое слово веяло щедростью, конфиденциальностью и в то же время простотой, как мне показалось в порыве радости. Я не мог понять, почему не самолёт доставит меня к месту работы, а корабль. И всё-таки перемена закинула меня на палубу круизного лайнера и определённо на машину, которая помогла мне заглянуть в глаза своему желанию, которое состояло в том, чтобы свободно писать о музыке и чтобы читатель мог оценивать мои мысли, соглашаться с ними или категорически не соглашаться; в любом случае, мне необходима была реакция, обратная связь, а отсутствие же их злило меня больше всего; но теперь я был уверен, что у меня появится строгий читатель.

В то мгновение, держа в руке яркий билет с изображением огромного пассажирского судна, я подавил в себе сладкие чувства, решив, что радоваться пока нечему, да и некогда; нужно было всё обдумать. Впоследствии кто-то скажет мне, что в этом-то и состояла причина, почему я никогда не сумел погрузиться во внутренний мир музыки: я подавлял свои чувства и много думал. Возможно, в поиске смысла в музыкальных композициях, я очень часто не обращал внимания на силу звука, на те образы, чувства, переживания, которыми бывает переполнено звучание; не пропадал в той удивительной атмосфере, которая создаётся гениями-исполнителями в их творениях. И, наверное, я бы разорвался на части, если бы продолжал воспринимать окружающее лишь через свой неугомонный разум. Прекратить это мне отчасти помогло моё путешествие и то, что произошло со мной впоследствии.

Итак, я всё обдумал, наконец, и решил, что во что бы то ни стало я не вернусь обратно в это лето; и через два дня я нёс чемодан в каюту, затем глядел в окно, где виднелся освещённый солнцем порт; я прогуливался по коридорам, избегая встречи глазами с проходящими мимо меня людьми, немного покачиваясь из стороны в сторону; на душе у меня было и светло, и неспокойно. Я качался, и чувства мои качались: то я возбуждался от ярких лампочек в роскошных комнатах, от взглядов красивых улыбающихся девушек и от того, что ждёт меня впереди, и от того, что я ещё ни разу не был на корабле и что мне всё это очень нравится; то пройдёт мгновение, и вот я уже ощущаю неровность под ногами, становится неприятно от скопления большого количества людей в ресторане, от шума, смеха, грохота, кружащих мою голову вместе с едва покачивающимся полом, и тогда я переставал видеть, что находилось передо мной, падал на стул и бросал потерянный взор на огромную ослепительную люстру, высоко висевшую над белым столом.

Яркая обстановка моего путешествия через океан напомнила мне о той светлой музыке, которая рисует улыбку на лицах тех, кто слушает её. Воображение заполнилось разными звуками, отражающимися в голове и несущимися по всему океану, и, словно во сне, маленький кораблик, летевший по поверхности воды, был переполнен людьми, праздновавшими что-то в течение всего круиза не останавливаясь. В воображении полусна виднелись разноцветные лучи, громкая музыка, звонкий смех и моё отсутствие. Я находился рядом, просто наблюдая за праздником; я хотел быть вместе с этими счастливыми, пусть только сейчас, но по-настоящему счастливыми леди и джентльменами. Я пытался плыть к медленно летящему кораблику, но огромная волна откуда-то появилась в тиши и ударила меня; напрасны были мои попытки, и солнце садилось за горизонт, и звуки праздника утихали, пропадая вдали, а я утопал, не позволяя горьким чувствам дарить мне силы, в глубокой мрачной толще воды.

Но то было лишь сном, а сейчас я вижу, как стоял на палубе, облокачиваюсь на белую металлическую ограду, и смотрел вдаль – туда, откуда я начал свой новый путь, на ту неширокую площадь, одна из всех дорог которой неожиданно осветилась. Горизонт застыл в глазах моих; за ним оставалась моя прежняя жизнь, от которой я убегал куда-то, но воспоминания из которой я обещал себе никогда не оставить. Свежий ветер дул мне в лицо. Как и разум мудрого старца, моя голова наполнена картинками из прошлого. Но дует ветер и сдувает самые тусклые и ненужные из них, исчезновению которых я никак не препятствую. И в это время, стоя перед закатом над бесконечным океаном, я не чувствовал, а думал, к сожалению. И думал я о дорогах; сравнивал несущиеся по асфальту автомобили с летящими по неподвижной водной глади кораблями, представлял грациозно и медленно парящую в неподвижном воздухе птицу. Я стоял в задней части лайнера и видел, как внизу две белые линии пены расходились из-под корабля в разные стороны, образуя узкий треугольник, такую форму появляющейся и сразу же исчезающей дороги океана.

Спустя мучительную неделю лайнер причалил в порте Галифакс. В разгар дня прекрасный полукруглый берег был переполнен лодками, кораблями и пассажирскими суднами. Чуть дальше набережной длинный каменный пляж границей раскинулся между синим океаном и зелёным парком. Я видел, как много людей спешили, бежали с волнением в глазах, пытаясь либо покинуть родные земли, либо вернуться к ним. На их губах несложно было читать слова «hello!» или «goodbye!», кто-то с улыбкой обнимался с близкими людьми, встречающими; кто-то чуть ли не плакал, тоже обнимая знакомых, провожающих. У всех был дом, в который невероятно радостно вернуться и который невероятно грустно покидать, и так происходит чаще всего. Я знал двух или трёх приятелей, не имеющих родного дома; они называли себя «жителями открытого мира», жили то здесь, то там и рассказывали мне, как много поразительного смогли они увидеть и как много удивительных уголков мира смогли посетить, причём рассказывали в самых разнообразных тонах. Когда я писал о музыкальных турах, я тоже не мог не использовать палитру красок. Я описывал всё: от цвета гитары до цвета крыши гостиницы, с которой однажды чуть не свалился один смелый гитарист. Мне казалось, что у меня получалось рисовать обстановку и топить в ней читателя, и каждый раз, передавая с помощью бумаги и ручки рассказы музыкантов, я поражался тем, насколько разными они были – и музыканты, и рассказы. Поражался также и от их самых разных мыслей; иногда от того, как они описывали нечто чувственное или свои переживания и как честно улыбались или хмурились при этом. В такие моменты времени человек с его умом, художник, рождает мысль, которая говорит ему идти вперёд и творить. «Наша планета – наш огромный дом, и каждая дорога открыта для нас, брат. И если это не так, то мы не понимаем человека, противостоящего этому, – того, кто делит общий дом», – говорил мне один из таких людей, впечатлительных и романтических, – словом, не таких, как я. Я не был особо сентиментальным, но и мне удавалось, слушая их рассказы, кое-как ощущать себя частичкой нашей планеты; чувствовать, что роль выбора и принятия решений, куда идти и что делать, принадлежит лишь мне.

Мой дом был далеко; год за годом становилось тяжелее и тяжелее жить с родными. Они, без сомнений, были хорошими людьми. Всё то, что они дали мне, я ценил всегда. Я не мог понять, как такие спокойные и доброжелательные люди могли быть родными такого эгоиста, как Тоби. Сквозь прошлое я вижу единственного в семье ребёнка, постоянно дерущегося с другими парнями, вечно не соглашающегося ни с кем. Он отлично учился, получал высшие оценки в школе, но не знал, для чего он это делает и чего он должен ожидать от дальнейшей жизни. Одинокий счастливчик, боец, который был лидером, но лидером, которого не признавали и боялись. Для меня школа была пустотой, которая хотела высосать из меня моё жгучее мнение, за смех над которым я мог жёстко ударить, ранить резким правдивым словом, безжалостно обидеть одноклассника или учителя и вообще любого человека, который хотел навязать мне свой взгляд на что-либо; по молодости я не хотел компромиссов, думая, что в столкновении всегда один оказывается правым, потому что истина всегда одна, она неоспорима. Я знал, что таких людей, как я, мало, что я особенный. Я был умнее других и старался сдерживать себя по отношению к требованиям общества, чтобы не отдалиться от него окончательно. Невообразимое соединилось во мне: невероятный механический ум и жёсткий горячий характер. Тогда я не понимал этого и не пользовался силой, данной именно мне, как следовало бы. Но, наверное, если бы и понимал, то не знал бы, к чему в точности её прикладывать. Тогда книга, музыка, картина и улица – эти друзья учили меня. Другим же нужна была школа, но только не мне, пылающему огню, которого все пытались потушить текучей водой размеренности своей жизни.

Мой дом был далеко. В прошлом году я не мог видеть его из-за высоких гор, теперь он скрылся от моих глаз за океаном. Но нечего было терять, почти нечего, так как у меня не было ни друзей, ни любви. Я ощущал себя бесчувственным человеком. Иногда мне казалось, что я даже не любил своих родителей, тех самых близких мне людей, всегда заботившихся обо мне, но, к счастью, однажды мне приснился сон, в котором я увидел такое событие: пропал отец, а мать шла от меня прочь в темноте, тогда я не отпускал её, крепко сжимая её руку, но она не замечала меня, и позади меня был мрак, и я боялся остаться в одиночестве; вдруг из мрака вышел отец, он обнял маму. Они не смотрели на меня, и из-за этого мне стало страшно одиноко. Я проснулся и ощутил нечто и понял, что чувство таится где-то глубоко во мне; к тому же, мне казалось, что какая-то пустота разрушает все самые сильные чувства внутри меня, из-за чего я жил, следуя только за своими гневом, радостью, раздражением, грустью, то есть за мимолётными спутниками моего юного сердца. Скорее всего, я был трудным, но неплохим сыном, но пустота в сердце заглушала любые проявления любви, а голова не знала смысл в этом чувстве. И как только я слышу слово «голова», то сразу вспоминаю боль. Когда я был молод, она болела постоянно: каждый час, каждую минуту, каждую секунду; я ощущал давление и думал, что она вот-вот расколется. «Послушай, милая головушка, это наш новый друг, боль, знакомься!» – раздражённо повторял я в уме, сжимая пальцами виски и сильно щурясь. Пришлось даже обратиться к доктору, от которого ничего не удалось узнать. Я представлял, что сотни невыпущенных наружу мыслей, как клинки, врезались в мой разум, но не позволяли крови вытекать, из-за чего она давила, причиняя невыносимую боль.

Признаться, мои мысли были тёмными. Они напоминали запутанные ходы, и их суть всегда пропадала, но оставляла во мне какое-то отношение к чему-либо, руководящее мной. Часто я не мог понять то, что залетало в мой разум и что оно хотело сообщить, не мог также выразить сложную мысль словами, отчего знал, что не стану великим писателем. В один момент я попробовал отключиться, не думать. Я приказал себе закрыть глаза и сказал мысленно: «Всё хорошо. Неизведанное заполняет этот мир, и ты думаешь об этом. Успокойся, ты всё равно не сможешь ничего изменить или узнать. Ты думаешь, но не действуешь. Счастливый человек – глупый человек, кто на всё закрывает глаза. Отпусти всё, не волнуйся…» К счастью, это были последние слова, и что-то заставляло меня продолжать искать и бороться, а не «отпускать всё». Гораздо позже я бы сказал, что молодой человек – глупый человек, который открывает глаза лишь тогда, когда знает, что увидит желаемое. У меня не было цели, за достижение которой я бы хотел сражаться; тогда я не знал, что всецело нуждался в том, что бы могло изменить меня, или в тех, кто бы мог сделать это.

На самом деле, хоть и немного, но я менялся. Изменение есть великая функция жизни. Выражаясь вернее, поправлюсь, что жизнь и есть функция, производные которой являются её изменениями и скоростями этих изменений. Разочарование охватывало меня, когда я видел каждый день, и год, и десятилетие неменяющегося приятеля. Жизнь его я представлял как пробуждение в одно и то же время в одной и той же кровати, одну и ту же дорогу к одной и той же работе, одни и те же места и одни и те же люди, разговоры, возвращения, желания, стремления, как периодическую жизнь без изменений и развития, без взрывов, в которых я нуждался. Но я бы скорее умер, чем жил бы так, и смешался бы с мёртвой природой: даже она движется, пока время бежит и бежит в бесконечном пространстве. Однако её движение медлительно относительно моего бега, и непонятно, кто в итоге победит: я или, к примеру, огромная гора: гора растёт сквозь полёт миллионов лет, когда я, маленькая горошинка организованной материи, успел бы за это время прожить больше десяти тысяч раз. Ещё снега не будет на самой её вершине, когда мне стукнет десять в десятый раз; и вот лавина скатится по клону, когда могила моя давно уже будет виднеться у её подножия, и склонит камень, на котором будет выцарапано мной же моё имя, к земле. Разница между нами состоит лишь в том, что гора бессмертна, а я живой. Вот такие непонятные сравнения я любил придумывать в молодости.

У моего родного городка не было бухты, которая могла бы обнять меня, возвращающегося домой. Верно, когда у человека нет опоры, чтобы твёрдо стоять, ему легко парить высоко, но любой должен понимать: в неизбежном случае падения не будет никого, кто бы мог поймать, мягко опустить на землю и просто помочь.

Я сошёл на берег и с каким-то подобием улыбки на лице начал осматривать освещённый солнцем порт. Было тепло, прохладный ветер качал деревья, ватные облака сгущались, волны тихо бились о края кораблей. За день до прибытия мне позвонили, сказали, что один человек будет ждать меня, и чтобы найти его, я должен буду пройти немного влево, в сторону города, по набережной, а затем подняться по главной широкой каменной лестнице к дороге. Там, в парке, у фонтана, должен быть тот самый человек.

Всё в окружении двигалось стремительно; я шёл медленнее всех, пытаясь запомнить здешние виды. Приподнимая в воздух чемодан, я принялся покорять ступени.

Спустя несколько минут журналист Роберт Поул пожимал мне руку. Высокий, сильный на вид человек выглядел не как писатель, а как атлет. Встретить человека, написавшего ряд знаменитых статей, было удивительно; таких разносторонних людей, как Поул, я знал немного, и они точно заслуживали моё уважение: мне казалось, они были способны добиваться любых целей, имея крепкую волю. Воля – опора для начала достижения; по крайней мере, она избавляет от ненужных мыслей, коих у меня было слишком много. Итак, я шёл к офисам редакции рядом с загорелым дружелюбным человеком, которого я совсем не знал.

– Роберт, почему редактор написал мне письмо? Неужели он не умеет пользоваться телефоном? – спрашивал я.

– Умеет, но предпочитает общаться с глазу на глаз или отправлять письма, если собеседник далеко, – отвечал Поул своим твёрдым голосом, не никак оценивая мою шутку.

– Я и представить не мог, что на этой неделе буду путешествовать по воде; весьма экстраординарно с вашей стороны было предлагать билет на лайнер, – я пытался вязать диалог, чего очень не любил, однако молчание в ту минуту разгневало бы меня.

– Согласен, очень необычно для новичков. Но Роф хочет, чтобы что-нибудь необычное расширяло наш писательский кругозор. Почему бы не добраться сюда на корабле вместо того, чтобы в очередной раз наблюдать зелёные и голубые покровы Земли через маленькое окошко в самолёте?

– Может быть, потому что я никогда не летал.

– Ничего, ещё налетаешься, работая с нами. К сожалению, вряд ли тебе представится возможность переплыть океан во второй раз, так что запомни свои впечатления. Мистеру Рофу, как и многим из нас, нравится читать лишь то, что написано с по-настоящему прочувствованными впечатлениями, – важно заявил Роберт.

– Где он нашёл подобное в моих статьях? – спросил я. – Читал ли он вообще? В письме он ни слова не писал о моих работах.

– Во-первых, я ничего не говорил о статьях. Я имел в виду только книги, созданные нашими писателями. Во-вторых, в твоих работах чувствуется искренность – то, в чём нуждается компания. Странно, что ты пишешь без эмоций. Мы ведь говорим о музыке всё-таки!

– Как по мне, вполне правильно смотреть на вещи прямо. На закате я бы не стал петь о том, какой он прекрасный, потому что это только движение относительно нас Солнца, огромной круглой звезды, и лишь вращение Земли, большой круглой планеты. Красиво, конечно, но не значимо.

– Возможно, было бы лучше, если бы ты прилетел на самолёте. Может быть, полёт испугал бы тебя. – Роберт перевёл тему разговора так, что я не смог вовремя притормозить и врезался в молчание.

Бухта осталась позади; мы шли пешком по велосипедной дорожке рядом с шоссе. Впереди виднелся город, редакция находилась где-то неподалёку, на окраине. Небо затянуло блеклыми серыми тучами, стало пасмурно. Чтобы не попасть под дождь, мы ускорили шаг.

Поул разговаривал, улыбаясь светло, но немного отстранённо, внимательно смотрел на дорогу. Множество автомобилей проезжало мимо нас, множество тревожных водителей, постоянно гонящихся за чем-то, множество людей, пытающихся почувствовать момент жизни, но у которых не получается, потому что они не могут остановиться, уносилось далеко от нас. Их движение казалось мне ложным, бессмысленным. Сейчас они поймают время, а завтра упустят его. До того времени, как наступило лето, у меня не было ничего, что могло заставить меня мчаться к себе на полной скорости.

Казалось, Роберт хотел рассказать мне что-то, но не имел на то разрешения. Чувство, что я попал в какую-то странную игру, раздражало меня.

– Наша цель на горизонте? – спросил я, шагая по широкой улице и узнавая великое здание About The Sound Company. «Да», – коротко ответил Роберт, когда человек в чёрном костюме вдруг выбежал из-за дверей. Он спешил, и из его прямоугольной сумки вываливались листы бумаги. Он не сразу заметил пропажу листов, но, оглянувшись, побежал обратно и поднял каждый из них с каменного тротуара. «Смотри, это Дэйв Роф – директор компании, главный редактор, знаменитый писатель и просто отличный человек», – представил его Роберт.

Меня смутило выражение «отличный человек» без сопутствующих ему интонаций, лишь с нотками сарказма. Я накануне думал о нашем человеческом беге, и вот передо мной предстал бегущий человек, который должен был ждать меня, чтобы поговорить со мной о работе в компании и составить контракт. Через несколько секунд он исчез за высокими офисными зданиями на улицах города. Мы находились в чистом, красивом месте: слева сиял парк, справа растянулось широкое авеню, редкие машины прокатывались тихо по ровным дорогам, всё застыло в спокойствии. К тому же, после того как во время нашего пути с неба попадало несколько капелек воды, тучи уплыли, и всё вокруг осветилось в лучах солнца. Стоя в тени на лестнице перед главным входом, я видел пустую площадь, где начинался парк с его высокими деревьями, одетыми в ярко-зелёные кроны. Тем временем Роберт достал сигареты.

– Хочешь? – предложил он.

– Нет, спасибо.

– Послушай, Тоби. Мне пора. Ты можешь пойти со мной, и я покажу тебе редакцию. Или ты можешь остаться здесь и подождать, пока Роф не вернётся.

– Я останусь. Ты знаешь, куда он побежал?

– Наверное, на вокзал. Его сестра должна покинуть город сегодня. Что ж, я пошёл.

Он поднялся по ступеням и скрылся за дверью. Как это обычно бывало, я остался в одиночестве. Я решил спуститься в парк и подождать там. Я вышел из тени, перешёл пустую дорогу и скрылся среди деревьев. По краям гранитной дорожки стояли скамейки, я присел на ту, что была освещена солнцем, с которой был виден вход в здание. Я крайне не любил ждать, но мне нравились такие моменты, когда не нужно было никуда спешить. Лёгкий ветер играл с листьями, июньские лучи солнца уже грели; они светили на меня, человека с жалкой жизнью, которую он до того переломного момента начинал ненавидеть.

Я устал от неё. Не скрою, иногда она была интересной, но мне нужен был смысл или хотя бы какая-нибудь стоящая цель. Я понимал, что и смысл, и цель мне негде искать, кроме того мира, который образовался внутри меня; и где же ещё? Тогда я не осознавал, что там меня ждала мечта, и мне стоило разглядеть её внутри себя, чего я не делал это и не пытался сделать. Люди появились на земле и теперь живут вместе, со своими порядками и правилами, ищут смысл в неизведанном, там, где смысла вовсе может не быть, или, конечно же, ничего не ищут. Но смысл есть лишь в самих нас, мы живём по его принципам. Мысли мои снова качались, тогда я размышлял и о том, что все мои жизненные повороты были когда-то пережиты предками, другими людьми; что человеку порой не по силам подчинить себе все условия жизни для достижения своих целей; что, с одной стороны, если мы заглянем в жизнь людей глубже, то обнаружим огромное множество линий, влияний одних событий на другие, множество условий, которые либо позволяют событию произойти, либо не позволяют, и у нас нет власти над ними; что, с другой стороны, если посмотреть свысока, мы увидим один ход человечества, подчиняющего себе условия мира, и тогда человеку остаётся только побороть себя и начать биться за достижение своих целей, чтобы не оказаться в течении или чтобы плыть туда, куда считает нужным плыть. Поэтому я всегда сражался за то, к чему, бывало, стремился. Однажды я выбрал смысл и цель. Мой молодой разум когда-то решил, что смысл существования его хозяина состоит в сохранении и развитии знаний, моральных принципов, совести, доброты, то есть всего того, что позволяет человеку творить, создавать для людей, взлетая выше и выше. Всё это я осознавал на своём скудном чувственном уровне, и примечательно, что этим-то развитием я не занимался, а жил согласно ощущениям. Все те стремления существовали во мне до знакомства с реальностью и её противоречиями, но о них я не желал думать, не желал также принимать их. Противоречия; вся молодость в них, а также в скитаниях, вопросах, неизвестности, требованиях точных выводов и заключений; хотя – что молодость? – вся жизнь состоит в этом!

Что касается цели, то я долго выбирал её. В разное время важность цели выглядела по-разному, но, в конце концов, я решил одно: искать правду и истину и итоги своих поисков излагать на бумаге, – поэтому, выбрав её, я стал писателем. Передо мной раскинулось неизведанное, и я не мог не окунуться в него, не испробовать, не нарисовать его. Мне захотелось встретить в своей жизни всё, что казалось мне тем, что изменит меня в лучшую сторону. Я много размышлял о том, чем же это может оказаться, но при рассуждениях голова снова утопала в боли, которая немного успокаивалась, когда я писал или сочинял; в таком безнадёжном положении я окончательно увидел себя пишущим человеком.

Смысл и цель уже тогда были очень туманными и едва ли разумными. Такой же туман образовался в уме моём в тот сладкий момент в парке. Солнце садилось, деревья оставляли тени, и в этих окаймлённых золотом тенях я погрузился в сон.

В десять часов вечера Роберт обнаружил меня в парке и, предварительно разбудив своего будущего коллегу, отвёл меня в офис мистера Рофа. Отворив большие стеклянные двери, мы оказались в светлом и красивом холле, где отыскали лифт и вошли в его кабину. Она была пуста, вдвоём мы домчались до девятого этажа; между стеклянными перегородками не было людей: видимо, в тот час все уже были в своих уютных домах. Мы шли по коридору этажа, где всё окружение застыло в стиле: стеклянные окна, столы, часы, компьютеры, печатные машинки – и создавало приятную и интенсивную рабочую атмосферу. Никого не было, поэтому большинство стеклянных стен скрывали свои комнаты за жалюзи. Мы подошли к центральной двери. «Входи, мой друг, а я поплетусь домой. Всего хорошего…» – прошептал усталый Роберт.

– Можно войти? – спросил я, истинный англичанин, приоткрывая дверь.

– Да, конечно! – ответил мне кто-то весьма молодым голосом. Я удивился: директор оказался ещё совсем молодым привлекательным человеком невысокого роста со светлыми волосами и короткой стрижкой. Я посмотрел в его серые глаза, подумав, что ему не больше двадцати пяти лет и что мы почти ровесники. Он поднялся из-за стола, на котором лежали ручки, карандаши, стопки бумаги, кейсы, документы, и вяло протянул мне руку.

– Я искренно извиняюсь, Тоби. Слишком неуважительно с моей стороны было заставлять тебя столько ждать, – произнёс он тихо.

– Не волнуйся, всё в порядке, – сразу перешёл я на «ты»; впрочем, как и он при моём появлении.

– Однако я бы хотел отложить наше знакомство и отпустить тебя до утра, но, видимо, не могу этого сделать, потому что придётся поручить тебе работу уже завтра.

Он показал мне контракт, я внимательно пробежал глазами его строки, снова удивился, так как условия были превыгодными даже для журналиста высокого уровня, не то что для меня. Я не требовал огромных денег, но в тот момент они сами готовились лезть в мои карманы, и это и настораживало меня, и было несколько противно мне. Минут десять мы обговаривали условия, показавшиеся мне вполне адекватными: поездки, встречи, работа в любом месте и, главное, готовые статьи в указанный срок. Нет статьи, следовательно, нет публикации, а значит увольнение; всё было справедливо. Однако я не ожидал получить задание сразу же после подписания контракта:

– Так что за работа?

– Ты слушал Blue Flying? – быстро спросил Роф.

Blue Flying… Настоящий пронизывающий space-rock, весьма неизвестный в наше время, с которым меня связывали путешествия по просторам вселенной с музыкой этой потрясающей группы. Я любил их музыку, которая, имея в своих звуках мощь, заставляла чувствовать одиночество, холод, и любовь, и тепло в широких и жестоких пространствах неба, полей, пустынь, океанов и вселенной. Яркие образы складывало их и живое, и мёртвое звучание. Я подумал: «Сейчас я жду нескольких слов, которые сделают меня…»

– Да, мне нравится слушать их, – наконец-то ответил я, очнувшись.

– Отлично! Несколько часов назад мы узнали, что Фред Нианг возвращается в музыку.

– Серьёзно?! – такие сведения и обрадовали, и удивили меня.

– Верно, Тоби, это чистая правда. Так что вот: ты должен увидеть его и задать несколько вопросов; наверное, ты представляешь, какие это должны быть вопросы. Я тороплю тебя, поэтому, если ты сомневаешься, что не знаешь, о чём спросить, то мы подготовим вопросы к восьми утра. Короче, сделаем всё; но идти должен ты. В четверг, то есть завтра ночью, Фред улетает в Испанию, чтобы завершить там работу над альбомом. Да, он записывает новый альбом, и это спустя сколько там лет? Сложно поверить, учитывая длительность его отсутствия, но это случилось. – Роф говорил быстро, желая покончить со встречей.

Музыкант, с которым мне пришлось встретиться, не очень известен даже на своей родине, в Англии; но его группа внесла огромное влияние в мир музыки в конце прошлого тысячелетия, и вот теперь он вернулся. Когда я слушал его музыку и его голос, он становился мне другом, как часто становится другом автор читаемой кем-либо книги; поэтому встреча с ним была для меня волнительным событием. Сложно представить, во-первых, такое совпадение, что он здесь, что он знаком мне, что некому, кроме меня, по-видимому, с ним поговорить, и, во-вторых, представить встречу с одним из верных друзей, с которым я никогда не виделся и не общался, вследствие этого я уже тогда влюбился в мою новую компанию.

Тем временем солнце пряталось за городом, становилось темнее минуту за минутой. Мне казалось, что новый босс (как же я ненавидел это слово!) был заинтересован в работе, но говорил вяло и, очевидно, уже очень устал. Его веки закрывались, руки падали на полки шкафчиков с книгами в новеньких красивых обложках, пока он выговаривал слова. Я решил упростить своё положение:

– Мистер Роф… – начал я.

– Просто Дэйв, прошу, – возразил он.

– Дэйв, уверяю, мне не нужны вопросы от тебя; я многое знаю о Blue Flying, поэтому знаю также, что должен спросить у него.

– Ясно. Вот одна из множества причин, почему я отдал эту работу тебе. Я читал некоторые твои статьи, в одной из которых ты писал об этой группе, и… Прости, я не могу больше говорить об этом сегодня. Итак, оформи интервью до конца недели; как умеешь, не позже воскресения.

– Конечно, будет сделано. Когда нужно будет увидеться?

– Увидеться… Да, прости, но мне всё же нужно будет от тебя вступление завтра. Приходи утром, к семи. На выходных можешь принести набросок, мы его отредактируем, ¬– при этих словах я подумал о том, что ни в коем случае не принесу наброски, но в моём окрылённом разуме и мысли не пробежало о том, почему я очутился здесь, почему мне предложили контракт, выгодные условия, несмотря на то, что я был так неопытен. Дэйв продолжал кратко:

– Такси ждёт у входа. Как я и обещал, ты будешь жить на Южном Берегу. Вот адрес Нианга.

Я взял карточку и, попрощавшись, вышел из комнаты.

Путешествовать на корабле было тяжело; последствия круиза в виде моего качавшегося тела и туманного взора напоминали о долгом плавании, отчего я проклинал Дэйва за такое «расширение кругозора». Со своим чемоданом я одиноко передвигался по чужому городу, в чужой стране, на чужом континенте. Тот день сделал меня счастливым (или, скорее, радостным) ненадолго. Я совсем позабыл о головной боли; она спряталась где-то внутри меня. Действительно, в движении, особенно если оно ускоренное, можно позабыть о проблемах, движение отстраняет их, отвлекает от них, замораживает их. Нет, они не исчезают, когда человек убегает, забывает или отвлекается, но они ждут момента, когда у него кончатся силы и он остановится, и тогда они воплотят в жизнь своё незабываемое возвращение. Для меня оно было подготовлено на завтра, а сейчас я дремал в машине, улыбаясь сонно и просто, как ребёнок. У меня появилась классная работа, которую с трудом назовёшь работой, скорее скажешь, что она есть площадь для искусства, которая открывает следующую главу в книге моей жизни.

Мои глаза открылись, когда мы мчались по высокому мосту, освещённому фонарями. Я увидел слева залив, в котором должен буду жить, он носил имя Южный Берег, там стояли дома богачей, там жили важные лица. Машина двигалась быстро, её окно, как и новая глава книги, как и мои сонные глаза, было открыто, и свежий холодный ночной ветер дул мне в лицо. Не понимая почему, я не просил закрыть его. Всё внутри и всё вокруг открылось этой удивительной чёрной ночью, под объятием которой играл свет ламп, прожекторов, окон высоких домов.

Вдруг я услышал слева резкие звуки, похожие на треск, хлопок или маленький взрыв, затем увидел огни фейерверков. «Снова… Мистер Кампай снова веселится, – едко произносил сонный водитель. – Не встречайтесь там с ним, если не хотите сломать голову!» Но я хотел сломать голову.

Мы подъехали к небольшому, но элегантно-красивому домику. Молодая девушка открыла двери, свет из-за которых показал зелёные растения, яркие спящие цветы, ровную дорожку и каменный забор; она подбежала ко мне и сказала: «Здравствуйте, мистер Офори. Я покажу вам дом. Идите за мной». Я попытался разглядеть её лицо, что мне удалось: необычные черты, острые брови, тонкие губы, ярко-голубые глаза, – а затем и её прямые ярко-русые волосы, гибкий стан, нежную женственную фигуру; и та девятнадцатилетняя девушка тогда показалась мне самой красивой на свете!

Изменения опьянили меня; я хотел слышать её твёрдый голос, похожий на пение птицы на закате. «Я знаю, вы должны вставать рано, не волнуйтесь, я провожу вас наверх, в спальню. Пойдёмте, вам нужно отдохнуть. Я разбужу вас в шесть, хорошо?»

Ну конечно хорошо!

Она разбудила меня в шесть, действительно.

– Я сварила кофе.

– О, спасибо.

Пока время позволяло, мы разговаривали за столиком на кухне. Я ощущал неловкость, но старался не выдать её:

– Как тебя зовут?

– Аннет.

– Красивое имя…

Но не только имя её было красиво, а вся она, и мне сильно хотелось сказать ей об этом, но, право, вышло бы глупо. Невысокая девушка глубоко всматривалась в мои глаза, её слова и движения были переполнены силой молодости и в то же время твёрдостью и строгостью; она не боялась себя и требовала от меня уважения, что мне безумно нравилось в ней.

– Куда тебе нужно будет идти? – спросила Аннет.

– Точно. Сначала в редакцию, а затем… – я нашёл карточку с адресом, – Южный Берег, 12. Это неподалёку?

– Совсем близко, я покажу тебе, как дойти туда. Хочешь, пойдём на берег?

Я ещё не успел осмотреть все комнаты моего нового стильного дома, как она взяла меня за руку, – от её прикосновения я чуть ли не поплыл – и мы вышли через заднюю дверь. Она рассказала, что здесь каждое утро происходят захватывающие дыхание восходы солнца. Мы стояли на террасе и смотрели на океан, допивая кофе. Мы чувствовали холод утреннего ветра, колыхавшего прибрежные деревья и волны. Огромная ширь неба простиралась от ледяной лазури до ванильной воды, от поверхности которой тёплые лучи солнца отражались и горячо падали на моё каменное сердце. Я любил моменты, когда что-то могло разбудить чувство в моём сердце. Природа как союзник чувства, воюющего с разумом внутри, нравилась мне. Я не знал, о чём задумалась Аннет, но и её лицо было серьёзным, и она наслаждалась тишиной.

Я старался никогда не терять контроль над эмоциями, которые могли сбросить меня с пути жизни. Но тогда я ощутил что-то толкающее: мне необходимо было уходить на встречу, но какое-то чувство удерживало меня. Я спрашивал себя, не любовь ли это, так ярко воспеваемая в искусстве. Прошли первые взгляды, первые слова, первый восход солнца… Я сомневался и думал, что это могла быть влюблённость. Нет, нужно было закрыть сердце, не смотреть на неё, контролировать себя. Мне лучше было идти, но что-то происходило, и я был неподвижен; мы ничего не ждали, стоя вместе в тишине.

Её телефон зазвонил.

– Тоби, такси ждёт тебя. Увидимся позже.

Время было упущено, и без каких-либо записей и вступлений я отправился к главному редактору. Солнце поднималось выше, город потихоньку просыпался, люди в разгоне рабочего четверга заполняли улицы. Любой мог увидеть вертевшихся вокруг здания About The Sound журналистов из парка, где я спал прошлым вечером. Я поднялся наверх и увидел самый обыкновенный будний день, в котором люди крутились, добиваясь результата, в котором сильно нуждались. Они бегали туда, обратно; вверх, вниз по этажам; разговаривали друг с другом, находя общий язык или непримиримо ругаясь; передавали документы, смотрели на экраны своих ноутбуков. Словом, работа кипела, и в ней состояла реальная жизнь, в стремительный бег которой я тогда вовлекался. Дэйв Роф в круглых чёрных солнцезащитных очках с золотой оправой уже дожидался моего появления:

– Добрый день! Что ж, сделаем быстро: покажи вступление и отправляйся к Ниангу.

– Мне оно не нужно… Дэйв, можешь довериться мне? Я поговорю с Ниангом без шаблонов, по душам, и уже потом сделаю всё, как надо. Так будет лучше, я знаю себя! Позволь мне погрузиться в работу целиком.

В то утро Роф несколько преобразился: передо мной был активный, деловой лидер, неспособный устоять на месте.

– Без проблем! Послушай, делай, как знаешь, но соответствуй уровню. Надеюсь, у тебя всё получится. Мы все должны беспокоиться о музыке, не забывай об этом, – быстро проговаривал Дэйв, пока я улавливал его слова на фоне шелеста бумаг, телефонных звонков, горячих разговоров за дверью. – Отправляйся к нему и заставь его быть честным, но сам будь аккуратен. Он рыбка, ты рыбак, а твои вопросы – твои сети. В итоге я хочу видеть у себя на столе шикарно приготовленное блюдо. Это главное. Опять же, не волнуйся; делай то, что считаешь нужным, – на его столе зазвенел телефон, кто-то постучался; Роф помахал рукой, нахмурив брови, поднял трубку и, произнеся: «Позже!», положил её обратно, заканчивая свою речь, – я просто хочу убедиться, что ты, действительно, готов к работе.

– Я как никогда готов.

– Превосходно! Слушай и говори; никто не сделает этого лучше, чем ты, запомни мои слова. Итак, поехали! Обещаю, тебе понравится; вперёд!

Я покидал офис, когда из-за закрывавшейся двери он крикнул: «И помни, всё в твоих руках!» Я хотел спросить, зачем он поучает меня, но уже был половиной сознания на Южном Берегу, а также хотел спросить, зачем ему очки от солнца в помещении, но, думаю, он либо с глупой улыбкой ответил бы что-нибудь невнятное, либо уволил бы меня за странные вопросы.

И снова нужно было возвращаться на Южный Берег. Головная боль напомнила о себе. Я поймал такси.

Условия жизни и работы в таком месте были великолепными настолько, что я чувствовал какой-то нежданный конец всего. В чём была проблема? Всё шло хорошо, но мне казалось, что раздражение вот-вот нагрянет, что что-нибудь неприятное произойдёт; я не боялся потерять то, что приобрёл за последние дни, но не могли ведь неприятности позабыть о моём существовании? Но я старался отбрасывать подальше подобные мысли.

Когда я общался с людьми, моя широкая душа открывалась неправильно, как я полагал. Красивые мысли не умели выговариваться мною так, как того желал бы я сам, отчего я не смог влиться в общительный мир. Такое положение послужило ещё одной причиной, почему я решил стать писателем и излагать мысли на бумаге. Однако в молодости из-под моего пера выходило что-то, что не нравилось мне. День за днём я всё меньше понимал, что я хочу сказать, сообщить; я всё меньше узнавал самого себя.

Однажды появился человек, который вскоре после рождения влюбился в музыку. Сначала он ради веселья изредка слушал глупую, как он потом выражался, несложную культуру, но то были первые шаги, оставшиеся почти незамеченными, а затем подрос, изменился, перестал общаться с друзьями и вообще со всеми людьми, и в один великий момент уловил красоту звука, с чем связано одно важное для него событие: в нём загорелось пламя; и у каждого влюблённого в музыку есть такой переломный момент, когда открывается её внутренний мир; у каждого оно особенное и ценное. Он, молодой слушатель, не знал, как менять направление жизни и стоит ли следовать убеждениям. Но в одном он был уверен точно: его любовь к разной настоящей музыке не имела границ, без неё пламя, горящее внутри него, сожгло бы его дотла. Он не умел, да и не хотел играть на инструментах, но любил вечерами, ночами лежать на кровати в наушниках, когда кровь его шевелилась быстрее, но без ускорения; его сердце билось сильнее, но без двигающих импульсов. Он был чутким на звуки, обожал в особенности самые тонкие из них и вскоре заметил, насколько широк его кругозор в области звучания инструмента. Он знал имена, страны, жанры, стили и времена. Бывало, придёт он домой после утомительных занятий, включит громкость динамиков на полную, и польётся жизнь, миры чувств, ощущений. Тогда он возьмёт воображаемую гитару, начнёт подпевать своим гениям и улетит далеко. Незнакомый прохожий мог обратить внимание на его чуть приоткрытое окно, из-за которого доносился приглушённый звук, словно далеко проходило большое выступление. То были моменты истинного чувства, особенно в первые дни знакомства с композициями, потому что потом эмоции начали пропадать год за годом, пока юноша черствел к окружающему. На шестнадцатый год жизни хорошие музыкальные станции реже стали появляться на холодных железных путях взросления, исчезали с горизонта и старые. Оставались память, впечатления, любовь, но его разум крепчал, а сердце слабело, и душа требовала нового и непременно содержащего значение, смысл. Он писал песни, статьи, переводил книги. Вскоре он написал свои первые рассказы и опубликовал их. К его сожалению (и слепой ярости), комплементов не было, однако их отсутствие и справедливая критика заинтересовавшихся лиц впоследствии возбудили в нём страсть и желание бороться.

И Тоби боролся, но его мнение, которое он всегда твёрдо отстаивал, постоянно менялось, и он лишь пытался сохранить в себе свои лучшие качества, присущие его характеру, с которым молодой начинающий писатель шёл рядом и вместе с которым познакомился с пером и бумагой.

И теперь я отправился к Южному Берегу.

Линия богатых домов раскинулась по берегу Атлантического океана, и чем дальше она отдалялась от моего нового дома, тем больше и краше были строения с террасами и участки с садами. Они располагались чуть дальше от берега, где находился песчаный пляж. Южный Берег был прекрасным полуостровом, и я жил в самом его начале, откуда был виден мост, а за ним – город, которого он соединял с нашими территориями.

Я захлопнул дверь автомобиля, прошёл в дом, побродил по комнатам, убеждаясь, что в нём никого не было. Красота обстановки окончательно убедила меня в том, что About The Sound Company – престижная компания, способная предоставить такую роскошную резиденцию своему далеко не самому важному работнику, и в этом я серьёзно ошибся.

И раньше моя жизнь была роскошной: дом, семья, учёба; тогда я не осознавал это, но впоследствии не мог не признать, что имел твёрдую опору под ногами. Мне казалось, что жилось плохо, жизнь как контакты, как связь с другими людьми была тяжела для меня. Поэтому я ждал изменений, новых идей, реализаций и релизов, когда мне было семнадцать лет и когда смутная цель моего существования пряталась глубоко внутри меня.

Я был одинок, и так же одинок был Фред Нианг, я знал точно. Он жил высоко на холмах над берегом, однако с пляжа не виднелся его одинокий дом. Когда человек один, он думает, просто думает, что очень страшно. Он не может убежать от себя: он говорит только правду человеку, смотрящему на него в зеркале; и это может привести к ужасному, к поступкам, к которым приводит мысль, заключение, теория. Я ненавидел зеркала, как и правду, которой калечил самого себя; мне было невыносимо смотреть в чужие глаза, а в свои глаза я смотреть вообще не мог. Но, несмотря на ненависть к правде нашей жизни, я уважал её и ещё больше ненавидел ложь. Как бы ни была тяжела правда, я не боялся и искал её. Она помогала делать правильный выбор и совершать честные поступки, на которые я, «критическая атака», находил в себе силы.

«Эй, дружище, вот снова я. Посмотри, ты плывёшь по течению в узком русле, поддаёшься ему, как слабый, оторвавшийся от ветки листок. Что-то происходит: правильное, неправильное, но это не важно, и ты опускаешь руки. Неужели ты снова боишься? Неужели ты снова сдашься? Действуй, иначе твоё сердце вновь опустеет, и ты вновь почувствуешь боль!» – громыхал мой внутренний голос, и тогда меня невозможно было остановить: я готов был снести всё мрачное и злое на своём пути.

Но это будет происходить после, после, после! А тогда, в совсем ещё ранней молодости, я боялся, когда не знал ничего, в том числе, как избавиться от безумного страха внутри; тогда этот же голос твердил мне другое: «Ты всё время спрашиваешь себя, что делать, но ты ведь всё знаешь. Знаешь, не так ли? Да, но что удерживает тебя? Ты не ведаешь ответы, но задаёшь вопросы. Ты, Тоби, единственный, кто думает так, кто чувствует так, как ты один чувствуешь, поэтому не страшись никого! Уважая людей, презирая их, ты ощущаешь, что чрезмерная гордость твоя ложна. Ты правильно понимаешь, но она подарит тебе силы; прими её, возьми себя в руки и действуй. Начни, не бойся, ты живёшь лишь только раз! Слышишь ли, один, единственный раз! Забудь страх, время двигаться!» Голос кричал, убивая меня изнутри, всего горящего огнём, но беспомощного.

«Но у меня не получится…» – ненавидя, презирая себя, отвечал я, и по щеке моей катилась горькая слеза. Так случалось крайне редко, когда я задумывал достичь высоких целей, но всё же случалось.

Кто-то постучал в дверь.

– Есть кто-нибудь? – послышался знакомый мне голос.

Я спустился в гостиную.

– Тоби, когда ты идёшь? – спросила Аннет.

Я взглянул на часы.

– Примерно через десять минут…

– Мистер Роф сказал мне помогать тебе, быть рядом, но мне будет ужасно скучно быть здесь одной. Ты позволишь мне уйти после того, как сам уйдёшь?

Я понимал, что ей не особо нравилась работа помощницей писателя, и решил отпустить её. Да и как можно было отказать?

– Конечно; можешь делать, что хочешь, я не смею удерживать тебя, Аннет. Но стой, подожди, – произнёс я, когда она отблагодарила меня и уже уходила, – как мне найти мистера Нианга?

Она рассказала мне о тропе, ведущей к холмам.

– Тоби, он немного странный, будь осторожен. Однажды я увидела его в поле: он лежал в траве и, как мне показалось, плакал. К тому же, он бывает очень недружелюбным, – предупредила она.

– Что ты делала в поле? – непонятно для чего спросил я.

– Я пишу свою книгу там, – ответила Аннет, краснея.

– Правда? Я бы очень хотел прочитать…

И вновь непонятно, зачем я произнёс эти глупые слова. Но скоро я услышал ответ, который, как мне показалось, ранил меня, но позже я осознаю, что нет в жизни ничего лучше, чем такая «рана»:

– Тоби, ты будешь первым, кто прочитает её, я обещаю! – воскликнула она и поспешила покинуть дом.

Я отправился в лес, на холм, вверх к дому Нианга. Погода была приветлива: солнечная, она представляла мне голубое небо, в котором почти не было облаков. Деревья создавали тени, тёмная хвоя питала свежий воздух приятным живым запахом, тропа вилась вверх, на невысокие горы. Красота этого места восхитила меня, а в особенности то, как освещало солнце иглы, стволы деревьев золотыми лучами, прорезавшимися сквозь пушистые колючие кроны. Я вдыхал полной грудью, ветер мчался мимо, унося за собой слабеющее эхо: о, единение! о, единение, о, единение…

Поднявшись очень высоко, я увидел справа каменную ограду, и за ней показался небольшой привлекательный дом, у которого суетился человек лет сорока, перенося из дома на террасу большой чемодан, длинную сумку и акустическую гитару.

Он заметил меня:

– Добрый день. Мистер Офори?

– Верно. Приятно познакомиться, мистер Нианг.

– Добро пожаловать в мой скромный дворец, – пошутил он, улыбаясь.

Человек с карими глазами пригласил меня в открытую беседку, из которой сквозь деревья виднелся просторный и голубой, как небо, океан. У Нианга было совсем немного полное лицо, на голове красовались темноватые, средней длины, пышные волосы в объёмной кудрявой причёске. Он был одет в объёмный шерстяной милый свитер, чёрные брюки и кроссовки. Он не казался ни высоким, ни низким; ни полным, ни худым. Однако лицо этого человека я запомнил на всю жизнь, потому что это было самое честное лицо из всех, что я когда-либо видел.

Фред выглядел как умный, и скромный, и искренний человек.

Фред Нианг показал мне свою собственную домашнюю студию звукозаписи, где я увидел множество разных музыкальных инструментов, среди которых оказалась та самая «сладкая» гитара, которую он использовал, к сожалению, – а возможно, к счастью, ведь её ценность увеличивалась таким образом, – очень редко. В самом деле, он оказался очень скромным, и нам потребовалось несколько минут, чтобы растопить лёд. Я решил начать:

– Итак… Можно использовать диктофон? Ты не против?

– Конечно, – ответил Фред после некоторых колебаний.

– Итак, Фред, – я включил запись, – много лет прошло с того момента, когда ты исчез, и вот ты решил вернуться. Как это случилось?

Он помолчал.

– Я думаю, искусство пробудилось во мне, – произнёс он вдруг, – в один день я взял в руки гитару и решил, что будет интересно вспомнить прошлые времена.

– Я полагаю, нам всем будет интересно, правда? – сказал я, увидев, как Фред озадаченно глядит на меня. – Можно узнать о причинах твоего исчезновения?

– Можно, – немногословно ответил Фред.

– Что ж, вспомним 1999 год, когда ты пропал. Ты продолжал работать один после распада группы под именем Blue Flying целых четыре года, но на фестивале Sunny Coast после своего выступления объявил одному из журналистов, что больше никогда не поднимешься на сцену. Но почему?

– Я надеюсь, ты хорошо знаком с моей музыкой. Вернее, с нашей музыкой…

Он перестал говорить, и мне показалось, что он ждал моих слов.

– Фред, я даже рискну произнести, что мне удалось почувствовать вашу музыку.

Как я заметил, Нианг не поверил моим словам.

– Но что ты почувствовал? – неожиданно спросил он.

Я не ожидал смены ролей, не предполагал такого вопроса и не мог найти точный ответ.

– Скажи правду, ничего кроме правды.

– Хорошо. Я почувствовал пространство. Слушая ваши первые альбомы, я ясно ощущал пространство и время, их сплетение, правда. Словно слушатель находится в центре; он движется, пока всё вокруг него неподвижно.

– Спасибо, Тоби! – быстро воскликнул Фред. – Кажется, что-то похожее на те образы, что я чувствовал, мне удалось передать, и это в целом звучит почти так, как ты описываешь.

Он прошёл в угол студии и снял со стены гитару. Я почувствовал, что что-то могло произойти. К тому же, общаясь в таких темпах, мы могли упустить время рейса Фреда в Испанию.

Фред вернулся обратно и начал настраивать гитару.

– Я объясню тебе, почему я исчез. Когда группа состоит из трёх необученных музыкантов, очень сложно исполнять нашу музыку. Притом, я не хотел встречаться с новыми людьми, просить их о помощи и приглашать их в команду. Понимаешь, я неважно чувствую себя в окружении людей; мне очень некомфортно в компании, даже прямо сейчас мне немного неудобно общаться с тобой. Что ж, Blue Flying сначала был лишь проектом, но с той минуты, когда мы сдружились, группа стала для меня родной. Однако, как ты, наверное, знаешь, это родное место опустело, и я остался в одиночестве, к чему я давно привык. Я не виню своих друзей, и тогда я не удерживал их, и они ушли. Оба, Дилан и Дженни, понимали, что наша музыка начала повторяться спустя пять лет совместной работы, что мы начали копировать собственное же звучание, теряя весь смысл, которым были насыщены наши композиции, – рассказывал Фред, заглядывая в далёкое прошлое. Его глаза были устремлены в какие-то глубины. Я предположил:

– Наверное, в этом и состояла причина, почему последний альбом группы, когда ты уже год как оставался один, получился таким агрессивным.

– Наверное, так. Но в нём не было ничего нового, кроме весьма интересного, но всё-таки… всё-таки скучного оттенка в то же время… Вина перед слушателями не давала мне покоя. Ты не представляешь, как я устал от жизни в тот год.

– Некоторые говорили, что ты впал в депрессию.

– Ну, то, что я был не в духе, – это правда.

– Чем ты занимался позже, когда забыл о музыке?

– Не делал ничего, о чём тебе было бы интересно узнать. Я просто жил, ожидая смерти и думая, что конец близок. Не смейся, прошу тебя. И кстати, я никогда не забывал о музыке; возможно, она и позволила избежать конца.

Этот человек говорил очень искренно, как думал, как чувствовал, поэтому я и не думал смеяться. Я продолжил, стараясь отвлечь его от мрачных воспоминаний:

– И ты вернулся через пять лет.

– Верно, я работал с сестрой. Мы выпустили альбом “The Empty Field”. С ней я позабыл о Blue Flying.

– Тебе понравилось работать с ней?

– Очень.

– “The Empty Field” звучит очень похоже на твои предыдущие работы.

– Неважно. Я выбрал своё направление; оттого-то и похоже, что лежит в одном направлении. Но наша связь словно была глотком свежего воздуха и для неё, и для меня, и без него я бы зачах. Поэтому я крайне благодарен сестре.

– И затем ты решил снова исчезнуть и снова вернуться: прошло ещё пять лет, и вот ты держишь в руках гитару на моих глазах.

Иногда лёгкие пальцы Фреда проскальзывали по струнам, колебания которых издавали очень звонкие переливания звука. Но через минуту он будто застыл, и чуть позже неожиданно произнёс:

– Пойдём, я покажу тебе пустоту.

Он поднялся, отложил гитару и быстрыми движениями, потерявшими неловкость, покинул дом. Я направился за ним по тропе вверх, в горы. Пока мы шли, никто не произнёс ни слова; я выключил диктофон.

Фред заметил высокий ярко-красный цветок и, наклонившись к нему, ощутил его нежный запах. Оттенки спокойствия появлялись на его лице, в его движениях, и так же спокойно двигался прекрасный цветок, колыхаемый ветром, качаясь, и пытался дотянуться своими тонкими лепесточками до неба, затянувшегося светло-серыми облаками.

– Отличное, сладкое лето приходит, правда? – спросил мой впечатлительный спутник.

Я ничего не отвечал, едва поспевая за ним.

Свет неба показался в глазах, мы обогнули холмик, и я увидел, выглядывая из-за деревьев, широкое пустое поле. Мы спустились к нему. Очень высокие колосья, почти дотягивавшиеся до пояса, качались, вместе создавая образ волн бледно-пшеничного цвета. Поле было окружено лесом, но только слева вдалеке виднелись вершины гор: мы могли сверху смотреть на этих великих чёрных гигантов. Но внимание моё отвлёк Фред: он побежал в поле, упал на траву и обнимал колосья, широко раскидывая руки, кружась, перекатываясь. Потом он лёг на спину и стал глядеть на серое неподвижное небо, изредка закрывая на несколько секунд свои большие глаза. Я подошёл ближе, верхушки травинок кололи мои ладони. Ветер создал огромную волну, которая прошла сквозь меня; растрепав мне волосы, воздух заставил мои глаза слезиться. Фред посмотрел на меня, посмеялся и воскликнул:

– Вот она, настоящая пустота!

Звук его крика полетел по воздуху, я утонул в приятном осознанном возбуждении; мне захотелось побежать к нему, прыгнуть на него, дружески ударить его по мягкому плечу, сказать что-нибудь (о, желания жалкой одиночки!). Я постоял минуту; моя грудь высоко поднималась, сердце глубоко билось, на лице сияла улыбка. Вскоре я упал на траву недалеко от него.

– Почувствуй жизнь! – кричал Фред, которому не удавалось успокоиться.

Я не видел его из-за травы, он не видел меня, но скоро он приподнялся, опираясь на локоть, и заметил меня.

– Знаешь, Тоби, это наш дом; природа здесь тиха и неподвижна, и она лечит нас.

– А нас нужно лечить?

– Конечно, жизнь в городе убивает нас. Механизмы, здания; люди, в конце концов. Это ненатурально, понимаешь?

– Понимаю. Сложно это не чувствовать.

– Пойдём; пора двигаться дальше.

Фред пересёк поле, скрылся в лесу, и мы вместе вновь начали подниматься по новому склону, шагая меж мощных сосен и елей. В наиболее открытых местах можно было увидеть берег океана, такой маленький при рассматривании с горы. Блеклые лучи солнца, прорываясь сквозь облака, тускло освещали склоны, обрывы, поле, и берег, и океан, но было очень светло, очень светло и ясно.

– Поле настолько пустое… – говорил Фред, пока мы шли вверх, – пустое, как наши жизни. Ты живёшь, думаешь, чувствуешь, но всё это как-то бессмысленно, что ли… Как бы ни менялись мысли, чувства, они всё равно умрут, когда умрёшь ты, даже если они были переданы людям, оставлены им для памяти. Эти слова произношу я как отчаявшийся художник. Люди забывают всё: историю с её многочисленными войнами по одинаковым причинам и одинаковыми ошибками, пройденными дорогами с их неправильными выборами и решениями; забывают всё. Как периодична человеческая жизнь в своём стремительном ускорении!

– Ускорение должно привести нас к чему-то. Я имею в виду, должно привести к лучшему.

– Верно, я полагаю… Слушай, наступает интересное время, которое, впрочем, всегда было интересным, мы бежим быстрее и быстрее с каждой секундой. В одно время мы стали умнее и глупее, ведь мы и развиваемся, и становимся хуже, и мы падаем. Как бы стены, воздвигаемые нами вокруг и между нами, не остановили бы наше совместное движение! Я уже не упоминаю о повторяющихся ошибках: снова и снова мы будем совершать их, не оглядываясь назад и забывая то важное, что преподносит нам человеческий опыт.

– И что мы должны делать?

Фред серьёзно посмотрел на меня. Мы забрались на скалу, немного прошли поперёк склона и оказались у высокого обрыва. Небо белело над нами. Колючие тёмные кроны деревьев качались, шелестели в потоках воздуха. Перед нами открылся потрясающий вид на склоны и океан, а под нами раскинулась новая пустота, опасная и так же притягивающая к себе.

– Эти слова ломают мне голову всю жизнь, – говорил Фред. – Я, честно, не знаю и сомневаюсь, что кто-то мог бы точно знать. У всех нас есть цель, которую не выбирают, какое-то течение по направлению к ней заложено в нас страшной природой. Течение – её подарок, природа сама есть течение.

– Но мы не поддаёмся ему…

– К примеру, убивая друг друга? Да? Нет, мы закрываемся в созданном нами мире, не стараясь жить по-настоящему. Мы играем, но не живём. Но – кто знает? – может без этого нам не прожить всем вместе?

– То есть так и должно быть? – спросил я.

– Должно быть? Ничего не должно быть каким-то, что-то происходит и происходит, не более. Размышления о том, должно ли что-либо вообще происходить, свойственны только человеку, – прямо отвечал Фред, глядя в сторону океана и иногда заглядывая в мои глаза, немного щурясь.

– Знаешь, – начал я, – это дерево, взгляни, живёт сейчас и погибнет потом. Ты говоришь, это не имеет смысла, но я не могу понять как? Как это может происходить без причины? Может ли случиться, что наше течение, как ты сказал, донесёт нас до ответов на своих волнах?

– Мы даже не представляем, существуют ли ответы, но я точно вижу: оно зря несёт нас куда-то.

– Но так медленно! – вскричал я, не на шутку раздражаясь. – Боже мой, мы говорим слишком образно. Я хотел расспросить тебя о твоём возвращении, но ты толкуешь о том, что жизнь бессмысленна! В таком случае, как ты живёшь и даже работаешь?

– Я не раз пытался покончить со всем, если ты об этом… Но мне не удалось. Я испугался смерти, а сейчас, руководимый чувствами, я нуждаюсь в работе, в творчестве, – глухо ответил Нианг, нахмурившись.

– Вот почему твои первые альбомы были прекрасными: ты был молодым искателем, как я. Как и я, ты хотел погрузиться в неизведанное, испробовать все вина жизни, создавая что-то новое, своё. Ты отлично чувствовал неподвижность, движение; ты рисовал пространство, выделяя его неизменность летящей скоростью; и всё это ты создавал с помощью звука. Я помню, как ты говорил: «Меня не волнует количество распроданных пластинок. Когда, в редком случае, кто-то узнаёт меня, решает подойти ко мне и сказать, что нашёл что-то необыкновенно-красивое в моей музыке, тогда я становлюсь счастливым!» Ты говорил, чувствуя и ни о чём не волнуясь. И что теперь?

– Не знаю, что бы стало со мной, если бы я остался таким, каким был в молодости, и если б я делал то же самое. Всему приходит конец.

– Но не великому течению, верно? Я немного устал слушать это. В прошлом ты лицезрел окружающий мир, а теперь, я вижу, ты разглядываешь только себя. Очень опасное дело – застрять внутри себя!

Тонкая нить порвалась; встреча наша начала раздражать нас обоих. Тогда я не понимал, что так неожиданно начало злить меня, но не мог успокоиться и остановиться. Тень обиды становилась всё заметнее в глазах Фреда, творческого человека, вдвое старшего меня. Он слушал внимательно, но тоже начинал злиться, но злость его превращалась в лёд, в то время как моя ярость горела огнём. Я потерял контроль над эмоциями, языки моего пламени могли обжечь Фреда, растопить его лёд, расколоть стержень. Я понравился ему, но сейчас он видел перед собой пылкого молодого человека, которому он открылся и который резко взорвался и стал другим, то есть сильным. Фред не понимал этого и боялся меня, но продолжал возражать:

– Что ты знаешь обо мне? Я должен измениться, по-твоему?

– Ты уже изменился. Ты завершил свой путь, не понимая, что он есть часть бесконечности.

– Ты уверен в этом?

Мой диктофон издал тихий сигнал, я захотел разбить его о скалы; я уже поднял руку, но не бросил его; пытаясь успокоиться, я глубоко дышал и понимал, что первое интервью было провалено. Позже вопрос о том, как я вообще мог думать об этом во время такого разговора, не покидал мои мысли.

Ветер усиливался, начинало темнеть, вероятно, солнце садилось за сереющими облаками, вечер наступал. Я взглянул на Нианга: слегка нахмурившись, он обхватил руками свои колени и сидел на траве, задумчиво глядя вдаль. Я перевёл взор на небо и вспомнил об Испании:

– Фред! Ты опоздаешь на самолёт!

– Не беспокойся. Полечу на другом…

Мне стало плохо от наплывающего раздражения и головной боли. Я обхватил голову руками и, не чувствуя, помогала ли мне обычно расслабляющая тишина, решил спросить Фреда о чём-нибудь.

– Что ты думаешь о современной музыке?

– То, что крайне популярно, в наше время крайне ужасно. Ни красоты, ни смысла, ни эмоций. Один маскарад, желание навязать и выделиться, – очень медленно проговорил Фред.

– Полностью не согласен… – я хотел сказать «согласен», но (тогда я почувствовал горькую досаду на это!) я не успел исправиться, потому что Фред сказал, вздохнув:

– Неважно, искусство уже мертво.

Вот с этим я точно был не согласен, но сказал что-то странное:

– Как ты?

Фред вопросительно посмотрел на меня, в его глазах я прочёл сочувствие; когда он разглядел, что я весь согнулся и трясся, его лицо выразило испуг, но он отвернулся в сторону и продолжал сидеть неподвижно.

С огромными усилиями я приглушённо произнёс:

– Посмотри на небо. Что ты видишь?

– Неподвижность.

– А я вижу неизведанное.

Всё вокруг стало тёмно-серым, как будто перед грозой, ветер дул на меня, моя голова кружилась, и в ней бедный молодой ум совсем затуманился. От нестерпимой головной боли я панически улыбнулся и вдруг почувствовал мягкую руку на своём твёрдом плече. Фред коснулся меня; он словно хотел убежать, но переживание за меня не отпускало его, он сильно испугался за моё состояние. Медленно, хриплым голосом я прочёл зачем-то строчки из его песни “The Ride”:

– Помнишь, Фред?

Движение и неподвижность

Свет фонарей защищал дорогу от тьмы, я вышел из леса и увидел свой дом, не веря своим ушам. Я не помню, когда именно тонкий, пронзительный звук электрогитары начал колебаться в холодном воздухе, когда именно начал сотрясать его; он появился из неоткуда, словно отовсюду. Так громко, так поразительно летел звук! Кто-то сначала попеременно брал противоположные по высоте ноты так, что меня начало бросать в стороны, а затем стал вытягивать самые протяжные струны, выпуская из бездны мчащийся звук, похожий на крик и даже стон. Чувство врезалось в меня; слёзы застыли на глазах. И я, и всё вокруг тряслось от тончайших волн звука, прорезавшего свой путь в моё беззащитное сердце, пробуждая людей, улетая ввысь, в светлеющее небо. Солнце медленно поднималось из-за океана, пока протяжные трясущиеся крики гитары слышались по всему побережью.

Пока я, как во сне, со слезами на глазах, весь дрожа, пытался идти к своему дому, окна других домов, светлеющих справа от меня, отворялись; люди просыпались и, крайне негодуя, ругались и возмущались, но их слова никто не слышал: звук гитары был сильнее всех. Я не понимал, что происходит, и лишь чувствовал, как бились струны; ощущал, что их вой вихрился в огромных пространствах вокруг меня, и мне казалось, что я располагался в центре и что я был самим движением и жизнью, окружённой холодом, стоны в котором возбуждали во мне горящие эмоции, пронзали меня насквозь. Меня уносило куда-то.

Полёт продолжался. Людям было неприятно и неудобно находиться в таком красивом шуме, но только не мне: он захватил моё дыхание, разогнал моё сердце!

Медленный, но резкий звук вытягивал солнце из-за горизонта. Небо постепенно освещалось.

Вдруг новый звук пробился сквозь тонкий шум, я уловил его, издававшегося за двумя-тремя домами от меня. Там кто-то тоже взял гитару; кто-то прошёлся по струнам, которые вызвали тяжёлое звонкое переливание; потом оно затихло словно перед атакой…

Атака! Вторая гитара сначала пыталась подстроиться под полёт первой, и затем они слились вместе! Тонкие линии их изящных траекторий с огромной скоростью мчались в вышине неба, качались, завивались рядом, образуя спираль; изредка вторая гитара, тоже электронная, но чуть острее и чуть пронзительнее первой, отделялась от своей сестры и взлетала выше, летела быстрее то туда, то обратно, отчего я чувствовал, словно меня толкали, тянули куда-то. Второй звук добивал меня, в то время как белый диск солнца чуть выглянул из-за поверхности воды. Небо окрашивалось в розовый цвет; как разноцветные лучи, неслись по пространству захватывающие стоны!

Источник тончайшего звучания был неподалёку; его сила притягивала меня.

Атака! Разразился звуковой вихрь, стремительно порхавший в воздухе над горами, лесом, берегом и океаном! Два мощных крика пытались и искалечить друг друга, ссорившись, боровшись, и слиться воедино; они разлетались, чтобы наносить новые удары, чтобы набрасываться один на другой, сотрясая всё вокруг.

Я, наконец, открыл глаза и обнаружил, что плёлся по дороге к тому источнику. Тогда я понял, что первая гитара раскрылась в горах; это точно: Фред Нианг руководил ей. Мне захотелось увидеть одного из двух гитаристов. Какие-то люди пробегали мимо меня. Я дошёл до роскошного дома, у каменного забора которого столпились люди. Я проникнул меж деревьев с края; передо мной оказалась стена, за которой виднелись белые лепестки цветков яблоней. Там был сад; я прыгнул вверх, ухватился за плоскую вершину, перелез через эту высокую изгородь, после чего мне пришлось прикрывать уши, так как звук был невероятно громким. Я пробежал через сад и, скрывшись за деревом, увидел его.

Передо мной раскинулся обширный участок, но всё внимание я приковал к песчаному пляжу. Там, на песке, залитом первыми лучами солнца, стоял человек; постоянно сгибаясь и разгибаясь, он держал в руках гитару и играл. Его губы шевелились, он пел что-то, чего было не слышно. Рядом с ним стояли два гиганта, огромные динамики, а также усилитель, от которых он укрыл свои уши с помощью больших наушников. Он то наклонял гитару к песку, путаясь в чёрных проводах, то поднимал её к небу, выливая из неё белые пронзительные стоны. Весь мир вертелся вокруг него, а сам он открывался для нашего прекрасного мира. Он и сам был прекрасен; он постоянно щурился, ни разу не открыл глаза. Иногда он оборачивался к океану, падал на колени и брал выше, выше! Казалось, он давно уже улетел отсюда в пространство, душа покинула его тело.

Солнце уже ясно освещало его лицо, когда я заметил нескольких полицейских в чёрных наушниках, проходивших по вилле и пытавшихся докричаться до него, но тщетны были их жалкие попытки. Гитаристы чувствовали друг друга, ощущали восход солнца, играя теперь медленнее, но так же тонко. Однако сильный полицейский приблизился к нему, дотронулся до его мокрого плеча, крепко зажав пальцы, отчего гитарист вздрогнул, прекратил играть, оставив звук просто течь, и неожиданно поднялся и замахнулся гитарой на стража порядка. Я почувствовал всё то безумие, с которым музыкант, широко открывая глаза, ударил полицейского настолько мощно, что тот свалился на песок. Я удивился и испугался; вооружённые, они остановили его, схватили и увели. Всё это происходило на фоне затухающего пискливого звука. Подсознательно я заметил, что, когда вой второй гитары был убит, первая тоже перестала шататься и тоже начала плыть ровно; её едва стало слышно с гор. Я понял, что они остановили и Нианга.

Очнувшись, я точно осознал, что они обе затихли, и заметил, что со всех сторон доносились до моих раненых ушей разговоры, крики, возмущения, рёв двигателей машин, стук дверей. Я вспомнил, что нахожусь на чужой территории, и поспешил вернуться тем же путём, пытаясь остаться незамеченным.

Всю мою жизнь в воспоминаниях моих будут жить та ночь и то утро. Я пережил очень много за несколько часов. Потом, когда растает впечатление (но и оно оставалось надолго), я буду жалеть, что не додумался включить запись на диктофон. Но вскоре я пойму, что вся ценность тех минут состоит в их необыкновенности, единственности. К тому же, в те моменты я не мог думать, потому что музыка вытеснила весь разум, вселила в сердце светлые, в высочайшей степени горячие чувства. Шум, атака, ночь, воздух, восход, гитарист, конец – всё сделало меня по-настоящему живым.

Лишь здесь… Место, ставшее самым значимым для меня. Лишь сейчас… Время, которое перевернуло меня, взорвало в порыве эмоций. Здесь и сейчас… и только во мне, и только для меня. Не нужны никакие диктофоны или камеры; нужно лишь осознание того, что нечто бесценное пронеслось – то, с чем я никогда не сталкивался раньше.

Люди злились. Их озабоченные, огрубевшие лица выражали раздражение и сонливость, и только. Меня сбили с ног, меня пробили насквозь, а они ходили, жаловались, злостно ухмыляясь и поддакивая. Богатые люди, привыкшие решать проблемы, чей интерес во сне был затронут двумя творческими созданиями. Возможно, они правы, и право на их стороне, но если бы они могли почувствовать, что произошло, то взглянули бы на то утро по-другому. Перед их глазами нарушился порядок, перед моими глазами пролетела яркая частичка жизни.

Я вошёл в дом, поднялся на второй этаж. Я позабыл число месяца, день недели. Комнаты пустовали; Аннет не было поблизости. Даже не могу вообразить, что бы произошло, если бы я увидел её здесь, рядом. Я подошёл к окну, открыл шторы, открыл створку: снаружи долетали слова, смех, и они показались мне противными. Я закрыл окно, вернув его в прежнее, более удовлетворяющее меня в тот момент положение. Затем я пересёк комнату и приблизился к письменному столу, окно над которым было открыто; я увидел яркое солнце, чистое небо, голубые волны и непрерывный горизонт. Вид успокаивал меня, но то, что впечатление, необходимый осадок прошедшего, исчезало, беспокоило меня и напоминало о том, как после знакомства с сильной композицией, которая разгоняла кровь во мне, заставляла слёзы выступать на глаза – словом, дарила мне высокие чувства, – новое восприятие рассеивалось, после чего знакомые уже ноты и тона не приводили меня в дрожь. Поэтому я очень ценил первую встречу с песней, поэтому разочаровывался, когда впервые прослушанное не казалось мне хоть чем-то интересным, и такое бывало в большинстве случаев. Тогда, в юности, такое постепенное исчезновение чувств до ужаса пугало меня, и я думал о том, не разлюбил ли я музыку, но вскоре я смирился с этим, очень уважая старое, всё ещё ощущая в нём то, что когда-то забирало меня с собой, и помня, какой смысл, необыкновенно важный для меня, я когда-то разглядел в нём. Однако я считал, что такое происходило со мной не просто так: я полагал, что сердце моё стало чёрствым, единожды принимающим и сразу же отталкивающим.

Спокойный ум позволяет признать, что молодости свойственны ошибки, конечно. В разуме моём есть комната, небольшая и уютная, где хранятся выдуманные пластинки, это моя музыкальная библиотека. Всё, что зацепило меня, от отдельных звуков до целых альбомов, существовало здесь, в памяти, и я всегда мог предоставить то, что требовало моё сердце. Но я был молод, и оно требовало нового. Так, храня старое и ожидая новое, я жил, надеясь испытать и прочувствовать звук.

Зачем мне это нужно было, я даже и не думал спрашивать себя.

Успокоившись тем утром, я не знал, как мне писать статью. Все мои мысли витали вокруг недавнего события.

Но время печатать пришло, а порою начать бывает не так сложно, как продолжить, особенно это касается длительных дел. Я включил ноутбук, лежавший на столе, пробежался пальцами по клавиатуре. Солнце высоко стояло в небе, синем, чистом, без облаков. У меня не получалось начать.

Я прослушал имевшуюся запись, которая осталась от разговора, и каждая фраза показалась мне скучной. Мы должны были поговорить о музыке, и теперь мне не о чем было писать. Правда, мне не в первый раз приходилось иметь дело с отсутствием прямого материала, но то был другой случай: я провалил первое же интервью и не знал, как сделать статью сильной. Я также не узнал о планах Фреда, его новых амбициях. Фред… Точно! Я вспомнил, как ранил его; вспомнил, как глядел на него, убегающего от меня. Мне стало так досадно и стыдно, что голова моя несчастная снова залилась болью. Чувство вины приказывало искупиться, но где мне было искать Нианга и как просить прощения, я не знал. Я вспомнил его честное, доброе лицо, его глаза, весь его мягкий образ. Вспомнил также нашу прогулку, поле, горы; то, как он отказался спешить собираться в Испанию, потому что ощущал важность нашей встречи, как ощущал необходимость делиться своим откровенным со слушателем.

Но я не позволил ему сделать это.

Где же были мои амбиции? Мне не хотелось работать, я устал эмоционально, да и физически, наверное, тоже. Я никогда не работал хорошо, когда не видел цель и значимость результата. Сейчас такой момент настал, и я сидел за столом, опустив подбородок на согнутые в локтях руки, и глядел в раскрытое окно на океан и его слабые волны.

Если работать, думал я, то работать хорошо, отдавая себя. Если не видишь цели, то не работай. Помни, отдых может стать дурной привычкой, но он гораздо лучше, чем занятие не по душе. В плане работы жизнь человека становится легче и легче с каждым пробегающим столетием, и мне повезло, что я родился в столь развитый в этом отношении период времени. Необходимо было только одно – побороть лень, но, имея такой характер, как у меня, с моей волей, никто бы не счёл это затруднительным. Вечная проблема моя заключалась в другом: в осмыслении цели работы.

Честно, раньше я не видел цели нигде, и ничто не заставляло меня действовать. Я не искал сложных путей, но и не поддавался размеренности жизни, не допуская однообразия и повторов, насколько это было подвластно мне. Возможно, отрицание цели, отказ от неё были позицией комфорта, но я, на самом деле, усердно искал её, но не мог найти. Однако, хоть понятие комфорта и было незнакомо мне, до сих пор слова эти звучат как оправдание.

Вместо учёбы в приоритете моём находилось творчество. В юности я страстно увлекался, помимо золотых музыки и литературы, которые, в свою очередь, формировали моё мировоззрение, фотографией, живописью, сочинением, спортом и даже танцами. Всё, право, формировало меня, и я пробовал всё. Я узнал, что во мне заложен твёрдый характер; но именно то, что влияло на меня, сделало меня точно таким, каким я был тогда. И каким мне хотелось быть! Мощным и умным, добродушным и справедливым, честным и прямым, и всё в одной склянке!

Склянка не то что не успела разбиться, она и наполниться не смогла до конца. Но всё же пролетела омрачённая молодость, и была она прекрасна; теперь я осознаю это, как когда-то осознавали все дожившие до старости люди.

Прошлым летом я лежал на пляже, иногда уходя в море и пытаясь устоять на доске. Я видел огромное голубое небо и поражался его неподвижностью, громадной и великой. Мы сравниваем окружающее с собой, и что-то гораздо большее нас самих мы обзываем великим. Солнце слепило мои глаза, оно было ослепительно; велико, мощно, следовательно, было великим; таковы были мысли при отсутствии эмоций. Яркое мёртвое светило, чувствуя тепло которого я ощущал нечто маленькое, но живое и тоже великое, что приглушённым кроется внутри каждого человека и призывает его к жизни. Такое ощущение быстренько пробегало в груди, и вскоре я засыпал на светлом песке или падал с доски в воду.

И сейчас солнце светило, но я не мог писать. Вступление не вырисовывалось, начертить пару слов о Фреде Нианге мне было очень стыдно, и тем более было стыдно выборочно писать то, о чём мы разговаривали вчера.

С каждой минутой новый скомканный лист бумаги падал в корзину, как при двухочковом попадании в кольцо на баскетбольной площадке, и даже экран ноутбука погас, будто он не желал больше ждать, когда я, наконец, воспользуюсь им. Тяжёлое время для художника, когда он переживает творческий упадок; но тяжелее для него пропажа творческих способностей, когда мысли никак не хотят стройным ходом вылезать из головы на свет.

Но в один момент я встряхнулся, объективно оценил ситуацию: необходимо было набросить вступление, – хорошо, не проблема, – затем диалог, основная часть которого вовсе не была записана на диктофон, – ничего, ненужное отбросить, оставить важное для читателя; стараясь не выдумывать, писать по памяти (я почти ничего не помнил конкретного); наконец, завершить выражением надежды на потрясающий альбом, указать на возможность воистину великого возвращения, – и, собрав все свои силы, за час написал статью, напечатал её, приготовил всё и с чистой совестью (исключительно в отношении к выполненному делу, конечно) пошёл в спальню и рухнулся на большую мягкую кровать.

В полусне я спрашивал себя, верно ли то, что мы говорили с Фредом о жизни? Но что может быть бессмысленнее её? Бессмысленнее двух людей, один из которых есть молодой глупый писатель, другой – потерявшийся в своём одиноком плавании? Тогда я не мог предполагать, что узнаю ответ так скоро.

Я исказил статью, лишив её истинных слов и впечатлений, добавив больше отвлеченного текста, красиво извещающего в связанных абзацах читателя о том, каким образом вернулся Нианг.

Я часто забываю упомянуть о своём самолюбии: посчитав произошедшее ночью и утром своим личным переживанием, я не стал писать об этом в статье.

Умные любят себя; как умный человек, я готовился к нелёгкой жизни. Тёмный лес размышлений, поиска причин, смысла непременно стоял на моём пути. Такая неизбежность встречи с тьмой наводила на меня желание взять и пустить пулю в висок, но я смотрел и на положительные стороны жизни и избегал этого. Позже, уже не неизбежность встречи, а сама встреча и пребывание во тьме ещё с большей упорностью толкала в мою голову желание покончить со всем. Но опять же, там ничего не будет, отчего же не почувствовать сладость жизни, коль она приятна, и горечь её, коль она терпима? И когда я думал о себе и сравнивал черты и особенности свои со своими мыслями и поступками, я вообще не осознавал, кто я такой. Желания руководили мной, а мысли, как зыбучие пески, тянули в свой омут, который, вероятно, опустил бы меня к сумасшествию, не будь я чуть проще, глядя на мир. Улыбка помогала мне; я знаю: когда я улыбался (иногда многие не понимали отчего), мои глаза, губы, щёки вместе создавали премилое выражение лица; так было, когда я тонко ощущал смешное, забавное, но смеялся я редко, к сожалению. Чаще улыбка возникала на злом лице моём, когда я выражал презрение и к себе, и к другим людям.

Ведь я не спал всю прошлую ночь. Лето пришло, и я нуждался в силах. Моя уставшая молодая душа нуждалась во сне.

Статья написана; неплохая, честная, но всё-таки искажённая, как моя жизнь, статья.

Я спал долго, но проснулся рано, в четыре утра, когда в сером мраке слышались из-за раскрытого окна удары и стоны далёких поездов. Не прошло около получаса, когда входная дверь почти бесшумно отворилась.

Я подождал рассвет, затем оделся и спустился на первый этаж. Рано утром вернулась Аннет, и сейчас она сидела за столом в гостиной и что-то писала. Мы поздоровались, она узнала, что я завершил статью, и попросила взять её, чтобы прочесть. Пока я ждал на диване, она ходила по комнате, пробегая глазами моё небольшое творение. Она волновалась о чём-то и, отвлекаясь от строк, вглядывалась в мои глаза, пытаясь увидеть в них ответы на какие-то вопросы. Вдруг она подошла ко мне, сказала:

– Подожди немного, я дочитаю и вернусь, – и вышла в другую комнату.

Я лишь пожал плечами и задумался. Некоторые люди читают много и боятся сделать неправильный выбор книги. К сожалению, число таких людей сокращается; в наше время популярнее кино, нежели книга; впрочем, к кинематографии я относился тоже с восхищением, но только к тем её произведениям, которые считал хорошими, естественно. Книга в отношении умственного напряжения более тяжела, а между тяжёлым и правдивым, относящимся к человеку, зачастую почти нет грани. Я считал, что искусство обязано открывать глаза, утверждать, шевелить разум, чувства и эстетически удовлетворять; оно разное и будет делать это по-разному. За искусством, однозначно, следуют вопросы, а отношение вопрос-ответ тоже является частью красоты нашего человеческого мира.

Но должны ли мы их задавать, нельзя знать точно.

Возвращаясь к книгам, скажу, что в молодости считал литературу величайшим видом искусства, и тому были сыпкие причины. Дело в том, как я полагал, в остальных видах представлялись чувства, краски, и не больше. В слове же всё: и смысл, и настроение, и значение. Я полагал, что литература объединяет всё, располагает широким набором способов общения творца и зрителя, передачи мысли и чувства, а это в мои юношеские годы казалось мне важнейшим в творчестве. Но такие убеждения вскоре рассеялись, потому что я окунулся во все уголки искусства, исследовал её пути.

Но раннее я прогрузился в литературу; искатель во мне нашёл в ней дорогу к неизведанному, с которым я мечтал встретиться, несмотря на то, каким ужасным и коварным или вообще никаким оно могло оказаться, чего я никак не мог знать.

Неизбежные вопросы приходили ко мне, когда я был молод, самые неоднозначные, сложные; и великие авторы, поэты, писатели отвечали на многие из них. Становясь сам в те годы писателем, я не рисковал даже пытаться искать ответы, книга моей жизни только начинала создаваться, поэтому я не хотел спешить, накапливая идеи и рассуждения в своём разуме (и в своём блокноте).

И книга поначалу была раскрыта, близкие люди начали записывать, плести обложку, вкладывать листы. Затем всё вокруг начало вписывать что-то от себя, выражалось постоянное влияние. Вскоре книга закроется и будет выбирать, если сможет, чему позволять и что позволять вписывать в себя, а от чего закрыться толстой обложкой, которую вполне можно было изменить, то есть замаскировать, разукрасить и скрыть её истинное обличие. Позже убеждения, мысли, идеи, теории – свои собственные – будут вписываться в центре, и человек поймёт, что может влиять на себя и свою жизнь самостоятельно. И тогда в конце, в старости, он выпишет содержание и будет вспоминать свою ужасно нелёгкую или просто потрясающую жизнь.

Мысли залетели в чудной неприятный омут, но их потопление прервалось, я очнулся. Аннет вернулась.

– Скажи мне, как тебе удаётся писать так красиво без использования чётких главных слов? – спросила она.

– Что ты имеешь в виду? Основной смысл?

– Да; ты рассказывал, что ваша встреча сорвалась, из-за этого было нечего писать, верно? Но как тебе удалось?

– Я позволил себе отразить то, что видел, однако я встретил запутавшегося человека, и счёл уместным скрыть ненужные подробности и писать не совсем чётко.

– Правда? То, что он запутался?

– К несчастью. У нас не вышло разговора, поэтому пришлось открыть причины короткости нашей встречи. Я указал на его вылет в Испанию и больше не стал обращать внимание читателя на это, которому, в основном, интересно лишь узнать дату выхода альбома.

Я произносил ужасно неправдивую речь, опять же, считая пережитое знакомство личным и не желая подробно говорить об этом.

Спустя год я отыщу ту статью и перечитаю её, и найду её недурно написанной, но пойму, что в ней не было обозначенного смысла, что того, что бы могло захватить читающего её, в ней не было. Нианг хотел показать своим слушателям, что он думал и чувствовал, но я, молодой и глупый, отобрал у него такую возможность.

Перечитывая её, я снова вспомню, как Фред покидал меня, вспомню, что чем-то обидел его, не заметил его переживания, боли, отталкивал его. «Но как я мог? Как ты мог не видеть? Молодой писатель, лживый господин Офори, расскажи мне, как?!» Однако спрашивать себя прошлого есть всё равно что пытаться догнать разгоняющийся поезд.

А теперь Офори разговаривал с красавицей Аннет, такой же молодой:

– Я хотела найти причину, почему это произошло, в твоей статье… – произнесла она, грустно улыбаясь.

– Что произошло?

– Ты играешь со мной?! Конечно же, гитары, полиция, вся прошлая ночь! – вскрикнула она.

Я забыл спросить её, была ли она на Южном Берегу той ночью: всё же такие моменты я не привык обсуждать с другими; такое событие оставило прекрасную рану во мне, которую никому не хотелось показывать. Однако она заговорила об этом.

– Извини! Ты тоже слышала?

– Сложно было не услышать! – сказала она. – Я никогда прежде не видела… вернее, не слышала подобного! Признайся, ты виноват?

– Виноват? – переспросил я, понимая, что предположение Аннет было частично верным. – Безумная ночь была, но не мог же я вернуться к нему и отобрать у него гитару.

– Нет, конечно. Я имела в виду, что ты мог вызвать у него… тоску, что ли. Или грусть.

– Но почему? Почему ты думаешь, что он был грустным?

– Те звуки с горы были такими несчастными и… чувственными, – отвечала она. – Он передал мне грусть. Очень проникновенная гитара и такая громкая! Я даже вздрогнула сначала, но потом мне не хотелось, чтобы звучание останавливалось.

– Да, ты права, но почему я должен был волноваться о нём?

– Тоби! Ну, хоть просто потому, что ты тоже человек…

Я взглянул на часы, сказав ей:

– Мне пора идти, – и вышел из дома. Тот момент напомнил мне что-то, только в этот раз я оказался с другой стороны. Правда, давящая на меня и выговариваемая другим человеком, который мне очень нравился, раздражала меня, и своего раздражения я начинал бояться, так как видел, что оно оказывалось в те секунды сильнее любых слов и эмоций.

И её последние слова попали в самую точку, крепко ранив меня; и я прекрасно понимал, почему острый клинок пробил меня.

Моё слово тоже ранило; оно сопровождалось атакой на человека, от которой страдало моё же сердце. Но останавливал я себя не тогда, когда нужно было, и убегал я тоже не вовремя. «Скажи мне, Тоби, почему?» – раздавалось пронзительное эхо внутреннего голоса.

В два часа дня я сидел в кресле напротив Рофа, читающего мою статью, в его кабинете. Передо мной находился человек, которого я отчётливо видел перед собой, но которого совсем не знал. Однако у меня сложилось представление о нём ещё до наших встреч; я многое слышал о нём, воображая его смелым и отчаянным журналистом. Должен признать, я уважал его храбрость в отношении к нашей работе, а также его подвижность и точность: он легко мог организовать любые встречи, собрания, сессии, литературные уроки, стоило ему только захотеть. Активность и стремление характеризовали его; казалось, перед этим молодым человеком была поставлена цель, и он упорно двигался к ней, добиваясь результата любыми способами.

Помимо этого писал он много и, в целом, складно и точно. Но я, чуткий и проницательный, улавливал в его работах желание представить то, чего от него все ждали, и улавливал также, что Роф прекрасно знал, что «среднестатистический» читатель (привожу его слово) хочет прочитать. Его слова гибко текли на бумаге, но мысли его качались из стороны в сторону, сглаживая острые углы важных вопросов. Иногда было тяжело следить за их ходом, за темами, которые он часто затрагивал, но сразу же отпускал, когда чувствовал, что скоро уткнётся в сложности. Писал он жёстко, то есть надменно, и навязывая свои слова, своё мнение, что пробуждало ненависть во мне и что заставляло бросать чтение на половине пути.

Когда он стал директором и вместе с тем главным редактором компании, слава вылилась прибыльным дождём на его молодую голову, которая, видимо, продолжала работать отлично, но светлые мысли которой явно или смылись известностью, или окрасились в тёмные цвета. Я мог утверждать, что такие мысли у него имелись, потому что, услышав его имя, я отыскал его ранние работы, которые мне очень понравились. От того, что он писал сейчас, мне было тошно, но его слог в прошлом был как торнадо описаний, впечатлений, мыслей, которые лавиной падали со склонов сердца. И я попадал в то падение, когда он уносил меня в разные времена и места, путешествовал по страницам его книг. В общем, я явно разглядел, насколько изменился этот человек, когда пропал Young Davy (так он подписывался в юности) и появился деловой господин Роф, завертевшийся в деньгах, славе и ответственности. Тогда я был благодарен ему за то, что именно я прибыл из Англии, чтобы ждать того, что мою дебютную статью этого лета напечатают в известном глянцевом журнале о музыке. Я улыбался, пока думал об этом, но что-то постучало в дверь моего сознания.

Я открыл глаза и расслышал его слова:

– Эй, ты спишь? – смеялся он. – Ты слышишь меня?

Мне не нравился он и его отточенная улыбка.

– Уже нет, я отвлёкся, – ответил я.

– Хорошо. Итак, я должен внести правки, – он точно выговаривал каждое слово. – Ты согласен? Необходимо добавить известные нам факты, о которых мы не успели тебе сообщить. Я понимаю, это была твоя первая работа у нас, и я уверяю тебя, получилось очень неплохо. Однако нужно дополнить, а о недочётах мы ещё успеем поговорить, обсудить некоторые аспекты изложения, так скажем.

Отворилась дверь.

– Позже! – закричал Дэйв.

Закрылась дверь.

– Значит… – с паузой продолжал Роф, – ты перспективный писатель, Тоби, правда. Ты, наверное, заметил, как весь отдел метается по этажам, и не отрицай, что в этом нет твоей заслуги.

Я заметил: журналисты бегали из кабинета в кабинет, звенели телефоны, разговаривали люди, шелестели листы бумаги, падали, взлетали в воздухе, и сам Роф куда-то торопился, говорил быстро, стучал ногтями по столу, проводил рукой по своим волосам.

– Все торопятся, Тоби! То, что произошло позавчера, было потрясающим! – вскрикивал он, поднимаясь из-за стола, хлопая меня по плечу. – Ты покинул Нианга, и началось! – при этих словах он с улыбкой взглянул на меня. – Верно, Тоби, ты заложил бомбу. И теперь вся редакция спешит рассказать всё о её взрыве, и читатели оценят, как мы изучили ситуацию и подробно описали её, – он был чрезмерно рад и озабочен, весь в предвкушении грандиозных выпусков статей. – Представляю, как возвысится авторитет компании.

Он начал ходить по офису, а я презрительно молча только застыл на месте, тупо глядя на брошенные на стол листы с моей статьёй. Дэйв заговорил снова:

– Отличная работа. Что ж, Тоби, ты попал к нам в самый разгар занятости, увеличив её ход; учитывая, что я и так слишком загружаю тебя работой, мне тяжело говорить, – он приостановился на секунду, делая вид, что чувствует вину, затем продолжил, подходя ко мне, – но тебе придётся снова взяться за нелёгкое дело, больше никто не справится с ним!

Противно было принимать лесть, не понимая причины её проявления; я резко ответил:

– Что нужно делать? – и был готов ко всему.

– Провести и оформить ещё одно интервью. Встреча с мистером Кампаем назначена на завтра!

Я не поверил своим ушам. Завтра я встречусь с тем человеком, вторым гитаристом, который бил полицейских гитарой и который должен был быть за решёткой.

– Мне казалось, он в тюрьме.

– Уже нет; пылинка, названная ему залогом, стерта. И снова говорю: не волнуйся ни о чём, всё, что нужно, я предоставлю тебе, но только напиши статью. Ты справишься, сейчас это способен сделать только ты!

В его глазах я заметил оттенок презрительного подобострастия, в его улыбке виднелось желание толкнуть меня на рельсы под поезд, а также желание услышать отказ от вызова, предлагаемого им.

Всё это я разглядел через его маску, сплетённую союзом слабой гордости и жестокой реальности, отречением от правды. Тогда я решил показать ему, что ничего не боюсь и что готов на испытание. В тот момент я осознал, что попал сюда не просто так.

Я тоже был горд, но горд по-другому: уважая других людей (и одновременно чуть ли не презирая всех), я любил самого себя, свою утончённость, сильные стороны, обожал свои слабости и настолько же ненавидел их всех и самого себя. Тогда я отчётливо сознавал своё чувство к себе, но не имел мотивации изменить своё отношение к себе и к людям, на лицах которых постоянно видел маски, обличия, на телах – костюмы, за которыми скрывалась их и прекрасная, и ужасная суть. Я презирал людей за то, что они не хотели быть настоящими и не пытались быть лучше; и себя за то, что ненависть к ним крепко втёрлась в меня и что я не помогал им вместо такого отношения, выбирая, таким образом, лёгкий путь, казавшийся мне самому чересчур неправильным; но я снова ничего не мог поделать с собой, хотя имел на то силы, коих нет у большинства людей, но, видимо, мне недоставало желания, поэтому я решил начать с себя: быть открытым, честным, справедливым, что у меня обыкновенно получалось и делало меня сильнее. Но в то утро, после разговора с Аннет, стремление быть открытым кануло в пропасть, и тогда я понял, почему раздражение не заставило ждать своего прихода; тогда мне было и стыдно перед самим собой, ведь я закрылся от хорошей девушки, и досадно за себя, не способного следовать своим установленным принципам. Впоследствии я твёрдо решил исправить своё положение.

Я в очередной раз забылся, затем услышал сквозь думы:

– Эй, ты вообще спал этой ночью? – прозвучал знакомый насмешливый голос и напомнил мне, где я находился.

– Извиняюсь.

– Надеюсь, завтра твои мысли будут только о работе?

– Конечно, а сегодня вечером, пожалуй, послушаю его альбомы, – глухо говорил я.

– Ты не слушал раньше? Ведь он знаменит, крайне богат! Послушай, тебе понравится.

– Ясно. Что ж, я пойду тогда.

– Почитай о нём, подумай, о чём спросить, – его было не унять. – Знай, Кампай не отпустит тебя, как отпустил Нианг, потому что он намного меньше чувствителен. Будь осторожен, не атакуй его первым, но и не поддавайся его атакам.

«Но я, чёрт, хочу атаковать и подвергаться атакам!» – подумал я и твёрдой походкой вышел из офиса.

Странно, но до того времени я, действительно, не слушал треки The Desert Nomad – так величал себя мистер Кампай. Когда я вернулся домой, я решил взять у берега небольшую лодку, отплыть недалеко, надеть наушники и улететь. Любопытство захватило меня, и я чувствовал, что настанет ещё один особенный момент в моей жизни; вот так всё закружилось и завертелось в то лето.

Когда я подошёл к песчаному берегу, я заметил человека, который оказался Номадом, то есть мистером Кампаем. Он стоял справа, на песке, недалеко от меня и глядел на океан и небо, на горизонт, разделяющий их. На нём сияла белая распахнутая рубашка, в руке сверкал тонкий стеклянный бокал с багровым вином. Чуть позже он обернулся ко мне и пошёл к невысокой, деревянной, окрашенной в белый цвет ограде, разделявшей нас.

Я увидел трогающую сердце улыбку, честные глаза, проницательный взор. Он постоял у ограды, затем мягким небесным голосом спросил: «Можно пересечь ваш участок и пройти к дороге?»

– Без проблем, – ответил я, глядя на него своими постоянно щурившимися глазами.

– Благодарю покорно…

Я ждал; но вскоре понял, наконец, что он желал узнать моё имя.

– Мистер Офори или просто Тоби.

– Приятно встретиться, Тоби. Меня зовут Кампаем, или просто Номадом, но только не смейся такому по-честному простому имени, ведь оно есть серьёзное, ответственное имя.

Я и не думал смеяться.

– Я и не думал смеяться, что вы.

– Хорошо, мне пора идти. Вечером я устраиваю вечеринку, и я рад пригласить тебя, Тоби, – говорил он, ослепительно и искренне улыбаясь и как бы придавая значимости нашей встрече.

Его приглашение испугало меня, но я был не из тех, кто поддавался испугу:

– Интересное предложение и неожиданное. Я подумаю.

– Приходи в одиннадцать, если ты не занят и у тебя есть время. Но если времени нет, то тебе не стоит приходить, – отстранённо сказал Кампай.

Его улыбка покинула красивое загорелое лицо, и с грустным задумчивым выражением он отворил калитку и пошёл вверх по дорожке, оставляя меня одного с новым впечатлением.

Странные ощущения долго не покидали меня. Кампай удивил меня своей открытостью и чем-то ещё, что я не мог выразить словами. Тогда я не понял, что такое понравилось мне в нём. После знакомства я собирался слушать творчество именно этого человека, что тоже показалось мне крайне необычным, что сближало меня с ним и в высшей степени интриговало меня. Я поспешил отплыть от берега и окунуться в звук.

Почему-то после той встречи мне показалось, что быть честным – значит быть самим собой.

Мои наручные часы показывали восемь вечера, когда первые фейерверки начали сотрясать чёрное, усыпанное звёздами небо там, вдали, над участком Номада. То, что всё начиналось в восемь, но что я был приглашён к одиннадцати, заставило меня почувствовать, что что-то необычайное произойдёт этой ночью. Мысли о Кампае не покидали меня, тихо лежавшего в лодке, слегка качавшейся в неподвижной тёмной воде, поправлявшего наушники на голове.

До той минуты я слушал студийные альбомы Номада. В то время я утонул и в иссиня-чёрной, и в светло-голубой психоделии, вдыхая холодный вечерний воздух. Музыка переполнила сердце новыми, но словно когда-то уже ощущаемыми чувствами, и я позабыл обо всём.

Первый альбом, “From The Peak”, был пронизан от начала и до конца молодостью, которая была, к моему удивлению, весьма мрачной и будто притаившейся. Я воображал героя, чьи родители подарили ему хрупкие лыжи и отправили вниз по склону, в жизнь. Он, казалось, был сильным, но очень боялся, что не было странным, потому что у подножия снежной горы виднелся мрачный лес, неизвестно какие опасности таящий в себе. Композиция за композицией солнце скрывалось за хребтами, становилось холодно, одиноко, опасно мчаться вниз. Номад пел глубоким звонким тенором, передавая всё своё переживание через тоскливые мелодии, фразы и рифмы. Некоторые строки особенно запомнились мне, так как в них был смысл, выделяемый оттенками лёгкого вокала. Иногда ритм ускорялся, взрывались протяжные гитары, хватая меня за горло. Тонкие и качавшиеся, они вибрировали, придавая звучанию объём, сравнимый с громадным пространством над белыми горами и чёрным лесом. В конце концов, мне крайне понравился молодой, но холодный огонь в его первом альбоме.

Второй альбом, “On The Beach”, был таким же интересным, как первый, но многим отличался от него. Композиции стали длиннее, гитарные остинато были протяжнее и уже не бежали, а плыли над пляжем, тоже тонкие, но долгие, разливая небо, океан вокруг меня. Мне показалось, что пляж тот был тем, что простирался недалеко от меня. Впоследствии я посмотрю годы записи и узнаю, что первый альбом вышел в 1994 году, а релиз второго состоялся в этом, 2014 году. Предположение оказалось верным: он жил на Южном Берегу два года и записывал здесь. Временная пропасть между двумя единственными релизами показала, что человек этот нажил своё огромное состояние не на продажах своих пластинок. Дальше о нём читать нисколько не хотелось, я чувствовал, что ощутил и понял каждое слово, каждую эмоцию и весь смысл. Я разглядел одиночество в его композициях, что сблизило меня с Кампаем и отчего мне показалось, что я узнал о нём всё. Под сильным впечатлением я не мог побороть то ошибочное ощущение.

Отдельного упоминания стоит его поэзия; сложная, образная, стройная, она точно передавала чувство, но весьма размыто поясняло свой смысл. Только близкий к темам текстов песен человек мог бы сразу понять Номада правильно, и тогда я посчитал, что я оказался одним из таких людей. Я был поражён тем, что не сталкивался с его именем раньше; когда последняя секунда последней песни последнего альбома иссякла во времени, на меня нашла горькая тоска.

С грустью в глазах смотрел я на огни фейерверков. Вдали послышалась живая музыка, отплывая дальше, я стал замечать длинную деревянную пристань, освещённую светом фонарей и уходящую в тёмную даль океана, а также открытый участок, знакомые пляж и сад, блестевший в белом свете дом. Вечеринка начиналась, но я должен был ждать ещё около двух часов.

Моя голова заболела; я взглянул на чёрную поверхность воды: недавно она была прозрачной, а сейчас мерцающие звёзды отражались в ней. Ужасные мысли посещали мою голову, и, чтобы отвлечься, я смотрел на свет города и его оранжевое свечение в небе.

Город, как когда-то сооружённый корабль, плыл по реке времени; и капитаны, и защитники, и пассажиры вместе толкали его по водной глади. Слабые выпадали за борт, сильные делали вид, что решали, куда взять курс, а тем временем большая буря ожидала судно, чтобы обнять, затащить на глубины, тёмные, страшные, как сама смерть. Но люди многому научились, и теперь им не были страшны ни буря, ни ураган, ни водоворот, и они продолжали лететь в бескрайнем пространстве.

Я лёг на дно лодки и плыл, плыл… Вверху блестели звёзды, беспорядочно то исчезая с неба, то вновь виднеясь в его чёрной вышине. Я вглядывался в них, лицезрел их прошлое, которое мало чем отличалось от настоящего и будущего в рамках короткой человеческой жизни. Потом я переводил взор на черноту между ними, пытаясь разглядеть её, прочувствовать мрак. Вдруг стало холодно и страшно. Я вообразил размеры вселенной, и тогда берег унёсся вдаль, и я остался один в полной темноте. Я представлял себя частичкой бескрайнего, отчего стало очень жутко; настолько, что я ощутил остановку сердца, резко поднялся и вытер холодный пот со лба.

Бессмысленность жизни вместе с её движением влилась в мизерное ощущение крохотности и слабости, которое пугало меня, от которого я впал в дрожь.

Пугало так же, как пугали теории, слишком опасные для мыслящего человека, но, к счастью, тогда ещё не формировавшиеся внутри меня. Я взял вёсла и поспешил пристать к берегу. Когда я поднимал и опускал их, толкая лёгкую лодку, я глядел во мрак – даль океана, где царила безжизненная темнота в бескрайней, до ужаса пугающей чёрной пустоте.

Взрыв очередного фейерверка потряс меня, когда я стоял на песке и не мог оторвать глаза от той пустоты, отталкивающей своей ужасностью, но притягивающей неизвестностью. Вскоре я взглянул на циферблат и решил идти к свету огней вечеринки.

Я прошёл по дорожке в свой сад, дошёл до дверей, вбежал на лестницу и очутился в спальне. Дом был пуст, что расстроило меня, потому что я хотел избежать рокового одиночества и увидеть Аннет. Пытаясь усмирить свои желания, я надел свой лучший смокинг и посмотрел в зеркало.

Глаза человека в отражении выражали дикий ужас, веки расширились, мышцы застыли в напряжении. Моя голова раскалывалась, и я с трудом осознавал, что происходило.

Огни зазывали меня к себе; усиливался шум, когда я подходил к освещённому дому в его изобилии роскоши. Вокруг царил мрак, но дом, белый призрак, блестел в темноте, и блеск его резал зрачки. Я шёл по дороге, которую освещали фонари и лампы многочисленных, дорогих и громадных, автомобилей. Красивое, богатое место по имени Южный Берег собирало знать. Я повернул налево, к воротам дворца The Desert Nomad. Мой диктофон, вещественное моё оружие, был при мне.

Я взглянул зачем-то на горы и вспомнил, чей одинокий дом пустовал там, в их высотах.

Я добрался до главных ворот, у которых столпилось много знаменитых людей, желающих попасть внутрь. Два швейцара осторожно пропускали гостей на территорию дворца.

И я очутился там.

Пассаж, весь в цветах, вел к углу дома, где начиналась лестница на террасу с фонтаном и где уже давно веселилась толпа. Справа была стена, сверху цвели ветви яблоней, слева стоял каменный забор, через который мне доводилось перелезать два дня назад, всё образовало коридор, в темноте которого роскошно и элегантно одетые люди, от которых веяло резкими запахами духов, шли к свету огней, словно выходили на сцену. Блестящие мёртвые улыбки их отражали свет, лучи которого отталкивались, не теряя своей яркости, от всего вокруг. Я приближался к нему, он освещал моё лицо, мой чёрно-белый костюм. Проходившие мимо меня щёлкали пальцами в такт мощной танцевальной музыке. Я поднялся на террасу в виде полукруглой площади из белого камня перед главными дверями белого дворца. В центре её над фонтаном в воздух взлетала вода, люди с бокалами в руках общались, смеялись, ходили по всей площадке, по всему широкому участку и длинному берегу с пляжем.

Мои глаза устали от яркого света, уши едва терпели громкую музыку, и моя голова закружилась, всё вокруг завертелось, закручивая моё сознание, но мне хотелось погрузиться в ту манившую, дурную, роскошную, праздную атмосферу, потому что мне был интересен один человек; то был Номад, и я желал видеть его.

Высокий лакей, с белым лицом, в чёрном фраке, нервно улыбаясь, подошёл ко мне и предложил бокал:

– Шампанского?

– Нет, благодарю, – ответил я; мне казалось, что я уже и так был чрезмерно пьян.

Я щурился снова; наверное, моё лицо выглядело странным, испуганным. Я не мог расслабиться, все мои мускулы пребывали в напряжении, я переживал большое давление, находясь в толпе. Я постарался успокоиться и пошёл к пляжу.

Совсем недавно я наблюдал Номада, играющего здесь, на песке, на гитаре, стоя на коленях. Я остановился на том же месте, вспоминая ту же картину, которая останется лишь изображением в моей зрительной памяти. Петарда рванулась ввысь, на мгновение освещая длинный пирс. Я прошёлся по нему, всматриваясь, как накануне, в темноту. Затем я обернулся и взглянул на дворец: человек в чёрном стоял на балконе и был дальше всех и выше всех. Он был твёрд и неподвижен; у меня не имелось отличного зрения, и я не мог разглядеть его загорелое лицо, но я узнал в нём Номада. Он был один; казалось, он смотрел прямо на меня, прямо в мои глаза сквозь расстояние. Я направился к нему.

Было сложно пробираться через толпу, вернее, неприятно, тем более, толпа праздновала, отдаваясь веселью и безумству. Кто-то пытался усадить меня за стол на открытом воздухе, на котором сверкали тарелки, бокалы. Их смех пытался проникнуть в мою больную голову. Другой бледный, как мертвец, лакей в чёрном фраке пригласил меня в дом, когда я, наконец, с холодными каплями пота на лбу добрался до ослепительной террасы и основных дверей.

Передо мной оказалась широкая и высокая гостиная, где почти не было людей; пианист в чёрном фраке вяло играл на стонущем чёрном фортепиано. Комната была пуста; звук снаружи мало проникал сюда, оставаясь глухим после встречи с внешней стеной, из-за чего здесь создавалась атмосфера приятной отчуждённости. Короткие ледяные удары по клавишам пианино прорезали пространство от пола до потолка, сталкиваясь с ударами, прилетавшими с бешеной улицы. Несколько человек расположилось на удобных диванах в красном бархате, одни курили, другие чуть слышно переговаривались, третьи блуждали по краям холла, рассматривая большие картины на красных стенах, четвёртые перелистывали книги, стоя у книжных шкафов, над которыми у стен с двух сторон закручивались вверх две широкие лестницы из белого мрамора, опиравшиеся на высокие колонны такого же цвета и материала. Я решил подняться наверх, но пианист сильно стукнул по клавишам и остановил меня:

– Приветствую! Ты хорошо проводишь время?

– Я, право, не знаю, – отвечал я, презрительно недоумевая.

– О, оно было бы превосходным, если бы ты вернулся на улицу к празднику.

Понятно было, что он желал, чтобы я убрался прочь.

– Значит, я не хочу себе превосходного времени, я хочу найти…

Он был вспыльчив.

– Но ты должен уйти; без сомнений, тебе понравится снаружи!

– Изволь… – начал я грубить, сильно раздражаясь, но кто-то перебил меня.

– Не разговаривай с гостями в таком тоне! – чётко крикнул толстый человек с дымившей сигарой в руке, похожий на купца или, по-современному, предпринимателя.

– Хорошо, не волнуйся, – отвечал подавленный музыкант. – Как тебя зовут, друг мой? – снова обратился он ко мне.

– Тоби Офори. Где я могу найти мистера Кампая?

– Кого?

– Мистер Офори хочет видеть Номада, – разъяснял предприниматель. – Что ж, он на втором этаже, на балконе.

Музыкант вернулся за пианино и начал бегать костлявыми пальцами по клавишам, играя странную, сумасшедшую мелодию, ударяя по ним всей своей силой. Прошёл очень глупый, бесполезный момент, который сбил меня с нити рассудка ещё сильнее, ведь он и без того был сбит этой ночью, и от которого я уходил, поднимаясь наверх по правой лестнице; момент, похожий на звучание пианино в жуткой таверне из позапрошлого столетия.

Справа оказалась арка, которая вела в открытый коридор, находившийся над тем самым пассажем внизу и из которого я увидел свой пустующий в темноте домик. Я прошёл по коридору и отворил белые двери, и полупрозрачные занавески налетели на меня, гонимые ветром. Я увидел его. Он стоял так же неподвижно, наблюдая за вечеринкой сверху. Шум усиливался, пока я приближался к нему.

Звуки дыхания и моих шагов тонули в шуме, но он, словно ощущая движение, повернулся ко мне. На нём элегантно сидел чёрный фрак, он снова держал бокал в левой руке. С грустным, строгим, волнующим выражением лица он смотрел прямо в мои глаза. В какой-то момент он улыбнулся, и я вновь увидел его искреннюю улыбку.

– Прекрасная ночь, чтобы снова встретиться, не правда ли?

Действительно, прекраснее и страшнее ночи не могло быть, чтобы снова увидеться с ним. Воздух провалился в ту ночь, вечеринка разгорелась в ярком свете. Переживаемое мною время, полное безумства и необыкновенности, навевало предчувствие, что что-то должно было произойти. Сначала я боялся Кампая и пытался осознать отчего. Я был поражён: изменчивость в честном лице всегда удивляет, интересует и указывает на свою же эмоциональную скупость. Я видел полёты незнакомых мне чувств и таинственных мыслей в его выражении. Уже не молодой, Номад был чертовски красив, его светлые волосы, приятные светящиеся черты смуглого лица были роскошны; то грусть, то скука выражались в них, а в серых глазах, чей взор проникал в меня, виднелось глубокое разочарование. Кампай понравился мне, но, стоя рядом с ним, я невольно ощущал страх, от которого позабыл обо всём: и о том, зачем здесь оказался, и о том, что мне бы следовало делать. Что хорошо, что плохо, всё смешалось, я перестал признавать границы, а также понял, что у Номада не было никаких границ: наружность его, казалось бы, должна была выражать расцвет жизни, но в действительности, напротив, выражало лишь скуку и уныние, потопленные в подавляемых ненависти и злобе, даже когда он улыбался искренне и светло. Сквозь шум раздался треск, и очередной красочный фейерверк взлетел ввысь.

– Двенадцать, – сказал он, и его спокойный голос хорошо пролетал сквозь потрясаемый громами звука воздух, – тебе нравится моя вечеринка?

Кампай стоял, облокотившись на белую балюстраду, кидая мёртвый взгляд вниз, на бесчисленную толпу гостей. Разноцветные лучи прожекторов мелькали на его строгом и задумчивом лице.

Мне захотелось спросить, зачем он организовал праздник.

– Но зачем ты организовал её?

– Ты забыл ответить на мой вопрос, – чуть улыбаясь, возразил Номад, – забавно любоваться этими людьми, – и он небрежно провёл рукой перед собой, – но если быть честным, у меня есть кое-что, что я хочу сыграть на каждой вечеринке.

– Сыграть?

– Да, я должен сыграть кое-что, сделать представление, но у меня, к сожалению, ничего пока не получается. Однако, мой друг, я чувствую: этой ночью всё свершится.

– Что именно?

– Я пока не стану рассказывать, иначе прескучно будет наблюдать. Каждый ждёт своего ответа, друг мой. Не желаешь шампанского?

– Нет, спасибо.

– Я надеюсь, ты был рад увидеть мой palace и всех celebrities, рискнувших посетить его этой ночью.

– Здесь красиво и просторно. Номад, я журналист, и…

– Знаю, уже знаю. Не беспокойся, ты получишь всё то, что тебе будет нужно; только попроси меня. Поверь, материал будет сногсшибательным. Но вот моё условие: я буду говорить тебе всё, что пожелаю; согласен?

– Конечно, – согласился я, пытаясь говорить громче, чтобы мои слова уловил слух Кампая, который, однако, казалось, слышал в тот момент только меня и внутреннюю свою тишину. Он сказал вдруг раздражённым, но сдержанным голосом:

– Мне жаль тех, кто слушает мою музыку. Надеюсь, среди всех этих людей не найдётся ни одного из таких.

Он приподнялся и дошёл до центральной части балкона.

– Посмотри на них! Я ненавижу их, Тоби! – щурясь, произносил он, пока я подходил к нему. – Физическое наслаждение – всё, что им нужно; они работают лишь ради возможности праздновать. Ими руководят самолюбие и скупость; глупцы, они нисколько не думают, не рассуждают, и это моя проблема, именно мой разум вот-вот лопнет, когда их головы пусты.

Неожиданно Кампай бросил вниз, на террасу, пустой бокал; он разбился, и маленькие острые осколки разлетелись по сторонам, попадая по людям, находившимся около фонтана. Некоторые из них взглянули наверх.

– Ведь ты мог…

– Я ничего не мог: мир не развалился бы, если кому-нибудь из них прилетел бы в голову осколок. Переживём, никто же не плачет, когда погибают тысячи. Я не могу выразить то, насколько сильно мне хочется уничтожить всех их, – сказал Кампай так холодно и строго, что мне стало не по себе, – пойдём внутрь. Я не выношу больше шум и этот душераздирающий танец смеха.

Мы прошли внутрь дворца, оказались в верхнем холле у лестниц, в центре которого были огромные позолоченные двери, ведущие в прекрасную библиотеку.

– Кто-нибудь назвал бы очень странным то, что ты сказал мне только что, – прошептал я.

– Но только не ты, верно?

– Верно, – колеблясь, без уверенности произнёс я.

– Жаль, но никто не узнает, что есть верно. Пойми меня, я многое прошёл насквозь, но так и не нашёл то истинное, стоящее, ради чего мог бы продолжить жить. Я представляю, как сложно в твоём возрасте вообразить это, но в твои лета я слишком много знал. К несчастью, знания убивали меня: они даже не предостерегали от ошибок. Представь, ошибка за ошибкой; за ними вслед изменение за изменением, и всё без конца, без осознания чего-то важного, без чёткого обособления каких-то убеждений, мнений, взглядов – называй, как хочешь.

– Наверное, нелегко жить так.

– Совсем как мчаться по дороге, а моя дорога, неровная и извилистая, не привела меня ни к чему.

– У каждого своя дорога.

– Не смеши меня! Дорогу прокладывают; люди же только следуют течению своих рек.

– Неужели ты считаешь, что абсолютно все?

– Мир разнообразен, поэтому я не считаю так, да и неважно, что я считаю; важно, что ни дорога, ни русло никуда толком не ведут, и мы растворяемся во времени.

– Что мы должны делать в таком случае?

– Я думаю, мир и жизнь очень интересны, но в них нет смысла. Мы придумываем их сами, а другого не дано вовсе.

Мы сидели в читальном зале, неподалёку от высоких роскошных книжных шкафов, друг против друга. Я ощущал усталость, которая также выражалась в движениях и во взгляде Кампая. Я вспомнил, что забыл включить диктофон, но теперь мне нисколько не хотелось делать это, к тому же, мой слух записывал речь богатого джентльмена напротив меня.

– И каков он, твой смысл? – спросил я.

– Я искал его постоянно, переступая через себя и делая страшные вещи, и всегда находился под влиянием окружающего. Правда, я избирал, что принять, а что оттолкнуть или изменить, и такое отношение формировало мой смысл. Всё в мире влияет на другое, является причиной другого и его следствием; я подчинялся условиям, сначала полагаясь на них, но затем, как я уже упоминал, начал класть свою дорогу сам. Однако счастье было создано не для меня; я не понимал это состояние и то, что могло к нему привести. Скажешь, что я больной? Возможно, но вообрази себе молодого эгоиста, чьи мысли и сила позволили ему попробовать всё, и ты увидишь меня и поймёшь, почему я такой.

На несколько секунд он прикрыл лицо ладонью, как бы скрывая волнение, затем опустил руку и продолжил строго:

– Ты даже не представляешь, что я делал, чтобы добиться всех этих грязных денег… – эту фразу Кампай закончил с большим трудом, хриплым голосом выговаривая слова.

Я был тихим. Он открыл глаза несколько широко и словно попытался прочесть мои мысли, но моё выражение лица было стеной, плотной и не рассекаемой в те секунды ничем.

Он облокотился на мягкую багровую спинку дивана.

– Я хочу дать тебе почувствовать страх этой ночи, Тоби. Мир рушится на моих глазах.

Желание оставить его здесь и уйти посетило меня, но что за слабость? Неужели я, «критическая атака», испугаюсь того, что скажет этот страшно-удивительный человек? Не понимая, для чего я здесь находился, я решил, что ни в коем случае не покину его, тем самым принимал вызов от самого себя; в тот момент внутренний голос резал меня изнутри, страх давил горло, неприятные ощущения сжимали тело, но уйти (я твёрдо решил) я себе не позволил.

– Кости покойников лежат на моих руках, – мёртвым тоном прошептал Номад, и лицо его покрылось холодным безумием, затем он твёрдо произнёс, – я убивал, друг мой.

Я не представлял, насколько исказилось после тех слов моё лицо. Я не знал, как понимать и воспринимать их.

– Если взглянуть на жизнь как на игру, то ты должен знать, что в этот момент тобой она уже проиграна. Бессмысленный бег. Я мчался каждый день, каждую ночь, каждый год. Честно, я невероятно устал. Я старался быть кем-то в обществе, но надевать маску и вливаться в танец толпы, то есть в её безнравственный порядок, скоро опротивело мне. Лишь красота оставляла желание продолжать жить в моём сердце, которое успело прочувствовать всё на свете: все горести и сладости, а также… Верно, красота спасала меня.

– Красота?

– Точно, она дарила силы. Красота в музыке, к примеру. Музыка позволила однажды изучить самого себя настоящего.

– Это же прекрасно!

– Но бессмысленно.

– Я уже слышал это раньше, – смело и раздражённо сказал я. – Помнишь, как ты играл на гитаре на пляже? – с интересом спросил я. И если первое интервью было глубоким сном, то второе стало увлекательным кошмаром.

– Я никогда не забуду то быстротечное время, бывшее пиком полёта моего чувства, по окончании которого я ощутил невыносимую боль падения! Тогда я неожиданно услышал великий звук, нападающий на мой берег, поэтому решил дать сражение. У нас получился неповторимый полёт в стремительных атаках; я ощущал в его порывах, что погибну, друг мой!

Мы помолчали, вспоминая ту ночь и то утро. Он, вероятно, представил гитару в своих руках (я увидел, как он принял такое положение рук, словно играл на гитаре), а я, отвлёкшись от него, представлял его же тем ранним утром, стоявшего на коленях в песке, а затем вспомнил тот звук.

Мы вздохнули.

– И ты даже ударил гитарой человека, – я нарушил тишину, когда стало неловко.

– Как ты узнал об этом? Я позволил чувствам руководить мной, вернее, не позволял: мой разум улетел за горы, этот чёртов рассудок, и чувство само взяло меня под контроль. И это было самое сильное чувство в моей жизни. Возможно, если бы мы отдавались чувству, мир бы стал честнее и лучше.

– Согласен, часто жизнь напоминает маскарад.

– Точно. Я сражался с ним, пытался управлять им, но всё в мире, как и моя дьявольская вечеринка, не поддаётся контролю.

Мрак вселялся в наши головы.

– Что ж, ты любишь музыку, потому что она навевает чувство… – начал я.

– В основном, так. Я пробовал всё в своей жизни, поверь мне; но музыка – единственное, о чём я никогда не забывал.

– Ты утверждаешь, что всё испробовал; так удалось ли тебе найти свою страсть?

– Что это значит вообще?

– Может быть, цель, назначение? – я сам не понимал, какую несвязную чушь произносил.

– Мы даже не понимаем, зачем живём на свете нашем белом. Какое назначение, о чём ты? Страсть… Возможно! Я любил… терял, но ощущал непреодолимое рвение к ней, но что же? Я едва дотянулся до неё, но вскоре сам же отпустил свою прекрасную возлюбленную. И не жалею!

«Бедный человек!» – подумал я.

– Когда я был совсем-совсем молод…

– Неважно, молод или нет, – перебил Кампай, – звучит как ненужное оправдание. Мы все проходим один и тот же путь, и все мы глупцы: что молодые, что старые.

– Хорошо, я только хотел сказать, – продолжал я, – что когда мир существовал до моего рождения, в нём не было меня, и это понятно. Но когда я появился и стал думать о смерти, грусть находила на меня. Я не знаю, зачем мы живём, но, представляя, что когда меня не станет, всё будет чёрным или вообще никаким, я не мог не тосковать, понимая, что ощущение, переживаемое мной, похоже на ощущение потери, причём потери крайне бессмысленной.

При последнем слове Кампай нахмурился; он стал сравнивать, но не мог сравнить.

– Потери жизни, конечно, и всего, что она дарит. Но я не совсем согласен с тобой: мир всегда существовал и продолжает свой путь и без нас, но мы можем оставить что-то вечное, память о себе для истории, людей, чья огромная машина вертится во вселенной. Но на кой чёрт? Как бы она не рухнула в один прекрасный момент! А сейчас всё крушится в моих глазах… – Последние слова он прошептал, выражая свою усталость.

– Что значит «крушится»?!

– Я вижу конец.

Ночное время скользило по холодному воздуху; сквозь стёкла окон проникали шум и смех. Вдруг Номад сказал:

– Я должен был выбрать между правильным и лёгким.

– И выбрал лёгкое?

– Я надеялся, что ошибусь при выборе, и тогда узнаю верный путь. Однако я не почувствовал ничего плохого ни в том, ни в другом. Я не знал, кто я такой; я ждал, кто выиграет жестокое сражение внутри меня: полный мрак или яркий свет. Согласись, одно другого привлекательнее, но я позволял им поочерёдно брать вверх. Впоследствии, однако же, я пытался стать другим снова и снова, поступать и хорошо, и плохо; и добродушно, и жестоко, но в конце концов так и не понял, что вернее, важнее и имеет смысл.

– Возможно, мы должны обратить внимание на то светлое, доброе, что заложено внутри нас, и поступать так, как велит нам открывшееся для других сердце.

– Никто не знает; звучит идеально и слишком безобидно.

Мы услышали неожиданный рёв трубы парохода снаружи.

– Пойдём! – крикнул Номад и быстро поднялся и пошёл к дверям.

Мы спустились вниз. На каждой ступеньке лестницы жуткая боль отдавалась в голове; пианист всё так же стучал по клавишам, звуки пианино раздражали меня. Я впадал постепенно в полусонное состояние; я едва различал, что творилось вокруг меня, но старался следовать за Кампаем, который, казалось, чувствовал себя так же, как и я.

– Эти благородные джентльмены охраняют мой дом! – прокричал взволнованный Номад, быстро пересекая гостиную и широко раскидывая руки в стороны.

Такой необычный джентльмен, он был очень честным и агрессивным. Номад подошёл к пианино, воспроизвёл красивые переливания его стуков, затем с грохотом опрокинул его крышку перед обескураженным пианистом и, злобно глядя перед собой, направился к выходу. Я шёл за ним, но глаза мои закрывались, я так хотел спать, но разум заставлял мыслить и соображать до конца, но как же я хотел заснуть тогда!

Мы вышли и оказались перед происходящим: вечеринка летела, потеряв своё ускорение. Я чуть не ослеп от света.

– Взгляни на жестоких монстров, – сказал Номад, дотронувшись до моего плеча; я никогда после не забуду этого прикосновения, – они любят лишь того, кто ощущает одно и то же вместе с ними, то есть одних себя, несчастные.

– Нужно любить других, правда? – спросил я сонным голосом.

Странно, но мой вопрос попал в точку.

– Конечно, мы ведь люди, живые люди! Уважающие друг друга, понимающие, любящие… Эх, всё пропало! Надеюсь, в один момент каждый возьмёт и пустит себе пулю в лоб, все вместе, и то было бы восхитительно!

– Страшно… Но зачем? И кто тогда изведает неизведанное? – качаясь, прошептал я, но Кампай не услышал мои вопросы, потому что пошёл направо, спустился по ступеням. Я двинулся за ним, чуть не теряя сознание.

Той ночью я чувствовал, будто общался понемногу с сотней людей, что было бы кошмаром для меня в реальности, а что было реальностью, что было сном, я тогда перестал понимать. Раздражение и усталость давили, боль в голове резала, но частица сознания требовала идти за ним и помочь ему (последнего требования я не расслышал).

Я тоже спустился, на пути споткнувшись и упав на мраморные ступени. С усилием я поднялся, поискал взглядом Номада, но не нашёл. Вскоре я услышал его голос:

– Тоби! – кричал он. – Тебе нужен свежий воздух. Уйдём отсюда!

Он стоял за углом дворца, куда я плёлся, пока он зазывал меня к себе рукой, вопросительно и волнительно оглядываясь вокруг.

Там находился другой пассаж, похожий на первый, только без единой души и с поворотом, за которым скрылся Кампай. Там был гараж. Номад открыл механические ворота; я остался ждать в стороне. Только в этот момент я заметил, что начинало светать.

Из гаража выкатился изящный тёмно-красный спортивный автомобиль, за рулём которого сидел Номад. У роскошной мощной машины не было крыши; он крикнул:

– Добро пожаловать в движение! – и дверца открылась, и мягкое кожаное белое сидение обняло меня сонного. Я погрузился в его движение.

Мы выехали на дорогу; было мрачно, серо, но достаточно светло; за кронами просыпавшихся деревьев виднелись розовые краски, пока ещё тусклые, но обещавшие прекрасную зарю. Мотор ревел, как тяжёлая гитара; Кампай повернул налево и проехал до поворота направо, повернул и туда, и перед нами открылся вид на широкое шоссе. Он начал увеличивать скорость; я испугался.

– Кажется, я хочу выйти из… – я пытался перекричать яростный стон двигателя.

– Слишком поздно! Мы в движении! Наблюдай, куда оно приведёт!

Вскоре мы мчались на огромной скорости по пустому шоссе; сонливость моя исчезла, усталость канула, и вот я уже ясно смотрел на мокрый асфальт и на светлевшее небо. Страх скорости возбуждал меня; он понравился мне, но, смотря на дорогу, я предчувствовал, что мы врежемся. Я понял, о чём мне говорил Кампай, произнося слова о том, что всё рушилось в его глазах. Мы летели, ускоряясь, и конец с каждой секундой казался неизбежнее. Я вспомнил тот обрыв в горах, и так же, как и тогда ночью, сейчас мне захотелось упасть или спрыгнуть с несущейся жизни. Но тогда я хотел оторваться от неподвижности, а сейчас желал покинуть движение. Я взглянул на горизонт, на розовевшее над океаном небо, и его мягкость немного успокоила меня, и я отбросил мысли о бесполезной и жалкой смерти, и я обратил внимание на то, что я не ощущал ни капли боли в голове!

Я взглянул также на его лицо: Номад был серьёзен; я думал, он тоже впал в страшное оцепенение, холодный пот выступал на его бронзовую кожу.

Движение наше – мимолётное! – длилось не больше трёх минут, но берег всё ещё простирался слева, куда вскоре свернул Кампай, затем остановил машину на золотом песке. Солнце поднималось, небо переливалось в малиновых и голубых цветах, его лицо было освещено пробуждавшимися лучами, но, казалось, он не замечал всего этого. Я увидел прозрачные слёзы в его наполненных страхом, напряжённых глазах, и часть ужаса, испытываемого им, передалась мне.

Мы вышли из машины; Номад подошёл к воде, но потом вернулся, достал из багажника красную электрогитару, дотронулся до неё лбом, но холод корпуса не остудил его горячую голову; он осторожно поставил её у дверцы автомобиля и вновь вернулся к самому краю океана. Я ощутил, что случится что-то ужасное, но не знал, как остановить огромное инертное движение.

Я стоял неподвижно, сердце стучало словно поршень, все мускулы были напряжены, страх пропал, но беспомощность сковала меня.

Кампай упал на колени, гордо выпрямил грудь навстречу лучам солнца, в свете которых вид его был потрясающим. Я подошёл к нему и увидел, как блестели слёзы на его щеках, в его закрытых глазах, отражая свет.

– Закончатся ли закаты и рассветы? – спросил он хриплым, рвавшимся, словно чужим голосом.

«Они бесценны…» – услышал я ответ воздуха.

Но Кампай не расслышал его. В воде я увидел отражение его руки, в которой был пистолет.

– Прощай, Тоби…

Кровь покрыла прекрасное утро.