Здравствуй, читатель!
Давай-ка, пофантазируем! Представь, что у тебя в груди есть клетка. Как ты думаешь, какой зверёк в ней живёт? А, может, птица, рептилия или амфибия? От чего бы это зависело? От твоих внешних данных или внутренних качеств, или сочетанного микса и тех, и других?
Ты бы подружился со зверем или боялся его и запирал в клетке? Смог бы ты его укротить, или он приручил бы тебя?
Лейси – яркий пример того, когда внутреннего зверька загубили в раннем детстве. Но, может, ее хозяйке удастся дорастить львёнка в своей груди? Но как это сделать? Разве это возможно?!
Талыбова Зульфия знает тайну. Погнали автостопом по страницам, и твой несмелый кошачий писк взревет оглушительным львиным рёвом!
Привет, милый друг!
Меня зовут Лейси, и я самое безбашенное и подавленное «я» шизанутой, о которой написано в книге. Чудным образом мне удалось свистнуть ее дневник, который я сейчас и хочу тебе представить. Оговорюсь: перед тобой художественное произведение в виде дневника. Вот такая чудесатая форма!
Здесь будет много жутко-тоскливого треша, и рейтинг на обложке 18+ – соответственно, а не выпендрежа ради. Подбешивают хомы, которые лезут напролом, минуя ограничения, и визжат: фууу, что за дичь, какого ху-у-у-дожника, аффтор пси-и-и-х, и прочее.
Хочется спросить, а что ты, голубец мой (я прост люблю голубцы), ожидал от такой книги? Кого хотел здесь увидеть? Е*****о из сказки «Морозко»?! Прости хоспаде, сказка-то шедевральная, просто к слову пришлась!
Восемнадцать плюс размывает границы! Не готов – без обид – иди в поле – собирай ромашки!
Короче, я предупредила: особо впечатлительным меланхоликам не лезть (хотя моя «шизанутая» сама из тех же)! Никаких сюси-пуси и ванильных кексов здесь не завалялось, только хардкор. Перед тобой артхаус дикий, и если решился читать – читай, а не ной.
Ну, что, погнали! Выход моей хозяюшки!
Самое страшное – умирать в одиночестве. Хоть кто-нибудь был бы рядом, хоть муха или комар пролетели, хоть солнце бы показалось из-за облака, хоть птица бы примостилась на подоконнике. Но все тихо и пусто. Вокруг стерильная холодная пустота процедурного кабинета. И я жалостливо забормотала:
– Только не в одиночестве, только не в одиночку, не оставляйте меня одну, будьте со мной, до конца, до последнего, не бросайте, сжимайте руку, пока теплится, говорите, а я отвечу, пока отвечается, гладьте лоб, пока теплый, глядите в глаза, пока светятся… Только не бросайте меня, никогда не бросайте. Жизнь моя была в одиночестве, умирать же в нем ещё страшнее. И помните меня, всегда помните, читайте, любите… Только не сокрушайтесь, не говорите пустых бестолковых фраз «такая молодая, как же так?! Зачем?!»
Я не прошу понимать меня, вы не поймёте. Лучше плачьте, если плачется. И любите меня.
Речь моя лилась ручьём, я будто много раз репетировала, но это был экспромт на последнем издыхании.
О чем думают люди в предсмертной агонии? О ком они говорят, кого зовут? Может, просят прощение? Я же паниковала. Мне было так страшно, что хотелось обнять что-то большое, теплое и живое и раствориться в нем.
Мне удалось кое-как приподняться и стянуть с манипуляционного столика резиновый валик. Я жадно обхватила его и стала медленно покачиваться на холодном кафеле.
В горле хрипело, я почувствовала, как изо рта потекла густоватая горькая слюна. Она залила весь валик. Жутко тошнило. Почему же я не засыпаю?
Так больно, когда сначала умирает тело, а сознание остаётся ясным. Я думала все будет наоборот: я бы уснула и не проснулась. Странно ощущать, как ноги перестают быть твоими, а потом и туловище, и руки, а глаза открыты… Это сравнимо с маленькой комнаткой, в которой ярко горит свет. Он освещает каждый уголок, каждую пылинку, но вот он постепенно гаснет, углы темнеют, их совсем не видно, а свет, будто окружность, уменьшается и уменьшается и сосредотачивается на середине. Так и тело «гаснет», но пока сознание-свет ясно, ты не умер… И вот я не ощущаю ничего: у меня нет тела.
Может, вот она и осталась – моя душа? Может, я наконец узнаю, что будет после смерти?
Только бы свечение в комнате не погасло. Я назвала его пламенем:
– Пламя, пламя нам нужно успеть!
Я должна, я должна узнать, что будет после! Пламя, не подводи, не бросай меня, прошу, мне так страшно, очень страшно! Я не хочу исчезнуть в безызвестности…
Свет уже уместился у моей груди и проник в неё. Сердцу словно стало тесно в грудной клетке. Казалось, оно сейчас выскочит, а в воображении представился мешок с котёнком, который скулит и карабкается внутри, пытаясь выбраться, но жестокая хозяйка решила-таки утопить его…
Я кричу, но крик вылетает сипло и скребёт горло. Я задыхаюсь – пламя подергивается. Я в панике. Что происходит? Моя душа покидает мертвое тело? Но почему мне так страшно?
Потому что я не знаю, что будет дальше.
Но вот свет опасливо заколыхался, а я почувствовала, как жуткая скованность охватила шею. Я закашлялась скребущим кашлем, будто древний старик.
Пламя все дрожало.
Вот-вот я, наконец, узнаю, что будет после. И вот пламя остановилось: моя шея отяжелела и замерла на вдохе, а я онемевшими губами прошептала:
– Любите меня…
В комнате темно.
Яркий свет резко осветил мне путь.
Я остановилась и огляделась по сторонам. Как я здесь оказалась? И почему я бежала? Неужели я во сне удирала от кого-то, а сейчас на полпути проснулась?! Ощущения были именно такие!
Я посмотрела на свои руки и ужаснулась: я почти прозрачная! Я призрак?! Но куда делось мое тело?
«Оно очень утомилось, а сейчас лежит и отдыхает» – тут же ответила я сама себе.
Удивительно: моя душа далеко от тела, но я чувствую, каким тяжелым и чужим оно стало. Оно будто где-то рядом, но я не вижу его. Оно, словно… мертвое! Случилось что-то страшное, и я не смогла вынести присутствия в нем и трусливо удрала.
Хотя мне все равно, где оно! Без него легче!
Но где же я?
Мой любимый парк на озере. Не зря я прибежала сюда: тут тихо, к тому же сегодня будний день. Здесь почти никого нет.
Солнечные лучи ласково согревали мои щеки, словно теплые ладони верного друга. Природа посыпалась от зимней спячки, и я вместе с ней.
Весна спасла меня. Я словно прямо сейчас выздоровела от тяжелого недуга. Прохладный, не совсем весенний ветерок завывал, напоминая о болезни, но ей меня не убить: ясное небо и солнце здесь главные.
Как легко парить призраком, едва притрагиваясь стопами к земле!
Я медленно побрела по широкому тротуару и, пройдя мимо больших круглых лавочек, напоминавших гигантские пепельницы, поднялась на небольшой мостик.
Отсюда открывался прелестный вид на замёрзшее озеро, но я опустила голову, рассматривая кованые перила.
Узоры на них причудливо закручивались, словно вьюнок.
Вот бы уменьшиться до размера с палец и покататься по этим «кудрям», словно по горкам! Хотя катание обернулось бы трагедией: я бы врезалась в один из гигантских замков, которыми, буквально, кишели перила. По одному, а то и по два-три, на каждой кованой кудре. Их здесь сотня, как минимум. От удара с замком я бы превратилась в оладушек. Или разлетелась на сотни крохотных сердечек: это ведь замки влюбленных! На них были выгравированы имена. Каких только замочков я не увидела: один больше, другой меньше, третий в форме сердца, четвёртый вообще, как будто от сарая: огромный, ржавый и вовсе не романтичный.
Я заглянула за перила.
Как красиво!
Багряные листья ещё в ноябре упали в озеро, а зима, не желая расставаться с осенью, покрыла толстым льдом ее красно-оранжевых детишек прямо над поверхностью водоема! Замуровала до самого марта!
Я так долго разглядывала мозаику из листьев, что у меня закружилась голова, и я увидела что-то странное во льду. Вперемешку с листьями были замурованы маленькие листочки от блокнотика. Их было много, и на каждом написано по одной букве.
Мне удалось их разобрать: т, н, л, и, е, м, б, ю, я, е.
Я сильно зажмурилась и раскрыла глаза – галлюцинация прошла.
Привидится же!
Я спустилась с мостика и медленно прошла немного вперёд. Лед покрыл не все озеро, кое-где плавали птицы. Получился водяной островок, четко ограниченный ото льда. Я остановилась перед каменными перилами.
По краю маленькими лапками осторожно и медленно ступали чайки и вороны. В воде резвились утки, селезни и лебеди.
Я достала из рюкзака багет. Странный из меня призрак получился: как по волшебству в рюкзаке завалялся багет, а я могу спокойно до него дотрагиваться, как и до рюкзака! И тут меня охватила догадка – может, я сплю?! Я отмахнулась от надоедливой мысли и, отрывая по маленькому кусочку от хлеба, бросала в воду.
По-моему, я где-то читала, что птиц нельзя кормить хлебом: заворот кишок будет. Хотя птицы все равно ненастоящие – не страшно.
То ли голодная зима сказалась, то ли мне с птицами не повезло, но я раньше не сталкивалась с такими наглыми летающими особами!
Насколько красивы чайки, настолько и крикливы. Орущие невоспитанные вурдалаки с привлекательной наружностью! Они ловили хлеб прямо в воздухе. Это, конечно, эффектно, но только им и досталось мое угощение. Но одному ловкому и хитрому селезню удалось отхватить большой кусок. Чайки устроили бедолаге настоящую войну! Пять штук гонялось за бедным селезнем, пока тот удирал по всему водяному острову, создавая крохотное цунами размахом крыльев!
Но трофей всё-таки оказался в желудке у селезня.
Белоснежные лебеди же, как нарисованные, медленно передвигались по воде. На бесплатный куш они и не рассчитывали. С аристократической сдержанностью птицы несли свои сказочно-красивые тела по воде. А утки занимали промежуточную часть между благородством лебедей и сумасбродством чаек. Достанется хлеб – хорошо, не достанется – не страшно.
Вот угощение закончилось.
Медленным шагом я направилась к выходу.
Куда идти? Не могу же я вечно находиться в парке!
Я побрела на автобусную остановку…
Эх, наконец-то я родилась!
А какой сегодня день? И почему моя хозяйка такая большая? Она уже взрослая – я это чувствую. К тому же маленькие человеческие особи не могут гулять одни, а хозяйка только что гуляла по парку и разглядывала смешных бешеных птиц! И рассуждала о каких-то листьях от блокнота во льду…
Моя хозяйка здорова?! Сомневаюсь…
Зверь (это я), живущий внутри человека, должен быть одного с ним возраста, а я маленькая. И клетка закрыта. Что происходит?
Как же тесно!
Я метаюсь и места себе не нахожу! Я задыхаюсь! Играть не с кем, и я почти до крови догрызла свою мохнатую лапку. Открыла бы, наконец, хозяйка проклятую клетку и потискала меня. Я такая плюшевая и мягкая, что однажды взяв меня на руки, она и отпустить не захочет. Внутри нее маленькая царица поселилась, а она даже не догадывается о моем существовании. Я проснулась, свернувшись клубком в своей царской короне, которую должна носить на голове! Вот какой я должна быть большой, учитывая возраст моей хозяйки! Как же она выживала без меня?
Моя хозяйка, настолько сапиенснутая, что забыла про свою животную природу. Ее разум так меня задушил, что в случае опасности, хозяйка даже бежать не сможет!
Я ощущаю, что годы проспала в клетке!
Эх, ну, хоть на других поглазеть не запрещено.
Хозяйка зашла в автобус. Народу тьма.
У всех хомов в районе груди есть невидимая клетка, а в ней сидит зверь или зверёк. Я, например, ещё зверёк. Хотя, может быть, и птица, или другое живое существо – в зависимости от характера и внешних данных хомо.
Например, напротив хозяйки сидел хомо женского пола. Она напоминала пучеглазую разукрашенную тетку, сбежавшую из цирка. Наверное, бедняжке пришлось использовать кучу папильоток, чтобы ее оранжевые волосы так торчали, но выглядело впечатляюще.
Щеки в румянах, походили на сплющенные пережаренные оладьи, а глазищи как будто из орбит сейчас вывалятся!
И хлопали так забавно – дринь-дринь.
Посмотрев на ее туловище, я совсем не удивилась. Внутри клетки в аквариуме плавал телескоп: пучеглазая рыба. Я подмигнула ей и упала на спину, задравши кверху лапки: хохотала безудержно. Увидев меня, рыбёшка ещё больше (куда ещё?!) вытаращила глазищи со страху. Смешно до колик!
Между прочим, глазастая тетка с телескопом-то дружит, холит его и лелеет. А обо мне никто не заботится!
Я ухватилась лапками за крепкие решетки и печально разглядывала хомов.
Удивительно: большинство пассажиров в автобусе давно померли. Все разные, но лица одинаковые: пустые и мёртвые. Звери в их клетках давно очерствели и превратились в одичавших существ. А некоторые впали в спячку и обернулись в гигантский кокон. Но вряд ли он превратится в бабочку – дело плохо. Это конечная станция.
Как мне страшно! Я не хочу такой стать!
Эй, хозяйка, проснись! Ты ведь живая ещё! Ты молодая особь! Отключи сапиенснутый мозг и выпусти меня. Ничего страшного не случится, и ты не превратишься в животное, но мы с твоим сапиенснутым мозгом подружимся, и будем ладить.
Тут я резко подскочила в клетке. Встав на задние лапки, открыв от изумления пасть и высунув язык, я разглядывала чудо, что присело рядом с хозяйкой. Какой необыкновенный хомо! Она не мертвая, как большинство в автобусе. Ее клетка открылась, и на плечо вспорхнула птица.
На коленях у хомо лежал большой рюкзак, а из бокового кармашка торчала бутылочка с водой и один банан. На рюкзаке, словно корона, лежала книга, которую она читала.
Моя хозяйка поглядывала на страницы: ее явно заинтересовало. Она пыталась разобрать хоть строчку, может быть, тоже читала это произведение? Если бы она меня выпустила, и на мгновение отключила сапиенснутый мозг, спросила бы что это за книга – поддалась бы инстинкту. Но разум твердил, что это неприлично и вообще не ее дело, какую книгу читал этот красивый хомо, одетый в длинное платье с красочной вышивкой и такое же яркое пальто!
Я переключилась на зверя хома, вернее, на птицу – впервые видела такую красивую птицу! Интересно, как ее зовут?!
– Амадина! – чирикнула она.
– Лейси! – рыкнула я.
Боже, как она красива! Грудка была лиловая, брюшко ярко-желтое, перышки зеленые, а на хвосте голубые!
Я с завистью разглядывала красавицу. Нет, вообще-то я тоже красивая! Завидовала я ее свободе и взаимопониманию, которое так и чувствовалось между хомо и ее птицей.
– У вас есть карандаш?!
Хомо птицы обратилась к хозяйке.
Она сделала это непринужденно и легко, просто потому что захотела, а мой хомо, мягко говоря, обалдела, и опять включила сапиенснутый мозг.
– Нет! – Сказала она.
Но у тебя же есть карандаш! Почему бы не дать его девушке?! Проклятый сапиенснутый мозг! Хозяйка, лучше выпусти меня, иначе моя ненависть к нему возрастет ещё больше!
Я встала на задние лапки и судорожно начала трясти клетку. Как капризный малыш, с которым никто не хотел играть, я визжала и бесилась. Открой проклятую клетку!
От безысходности я заметалась по всей клетке и даже подпрыгнула вверх.
Наверное, я так высоко взлетела, что достала до сапиенснутых мозгов и хорошенько их встряхнула. Я навалилась на решетки и кубарем скатилась вниз!
Господи, как же я испугалась!
М-да, иногда сбывшиеся страстные мечты могут хорошо напугать.
Я живехонько залезла обратно, но дверцу оставила слегка приоткрытой.
А с моим сиюминутным путешествием одновременно произошло следующее…
… Удивительно, с чего бы у меня быть карандашу? Но у меня есть карандаш! Я же всегда ношу с собой малиновый силиконовый пенал в форме львенка. Меня охватило странное волшебное чувство. Внутри словно произошла драка, не пойми кого с кем, и из груди вывалилось что-то живое, смелое и игривое.
– Погодите! – сказала я. – Вам нужен простой карандаш?
Девушка кивнула.
– У меня есть!
Я дала ей карандаш, а она что-то отметила в книге.
Огромные серые глаза девушки ярко светились. Никто так не глядел в автобусе, как эта девушка – беззаботно и радостно – резкий контраст среди унылых лиц в транспорте.
Я прислонила руку к груди. Там как будто кто-то сидел. Кто-то маленький, пушистый, словно плюшевый!
Я погладила рукой по груди.
Ха-ха-ха – мурлычет!
Наконец-то, хозяйка обнаружила меня, как я счастлива!
Но ее странностям не устаю удивляться, и происходит что-то необъяснимое.
Вот она вышла из автобуса. Исчезла улица, дорога, люди, машины, вновь расстелился парк, где хозяйка видела бешеных птиц. Только сейчас… лето!
Настоящее лето! Как это возможно?!
Я поняла, хозяйка видела чудное сновидение! Ну-ка, покопаюсь я в сапиенснутых мозгах…
Интересно, в какой момент я умерла? Вернее, в какой момент я должна была родиться, но не родилась? Что поспособствовало моему не рождению? И почему я родилась именно сейчас?
Хотя это и неважно, главное, что я вообще родилась.
Бывает, что зверек так и не проявляется, и это самое страшное.
Я уже говорила однажды про зверей в вечной спячке. Если в свое время он не просыпается и не выбирается из кокона, начинает гнить и отравлять жизнь хома.
Нерастраченная подавленная сила наваливается на кокон, который по идее должен руководить ею! С помощью нее хозяин чувствует себя живым, сильным, чувствующим, но она же может его убить. Все «разлагается» на крепко спящем звере. Хомо проглатывает чувства и считает, что те растворились и исчезли, но они не могут испариться.
На внешности хома это отражается. Они обычно очень хмурые, вечно недовольные, с серым или желтоватым лицом. И частенько у них что-то болит внутри: мертвый зверь отравляет хозяина ядами, и случается беда. Злость, которую хомо вовремя не проявил, превращается в испепеляющую ярость.
Обычно хомы выбирают несколько путей, как от нее все-таки избавиться.
Например, можно убивать других хомов, или направить гниение в клетке ещё глубже и дальше в себя. То есть вредить себе: рисовать на теле булавками, гвоздями и даже убить себя.
Бедняга умирает, так и не поняв ничего, и не познав радости жизни.
Вот какие варианты могут быть, если загубить своего зверька и подкармливать его проглоченными эмоциями.
Хорошо, что я родилась. Я живая и чистая, и не гнию!
Интересно, какой вариант у моей хозяюшки?
Животных она любит, и опыты на мертвых (или живых, в зависимости от накопленной ненависти) кошках не ставит. Даже дождевых червяков не обижает! Куда же уходит энергия? Ведь со мной она не дружит (пока).
То, что с ней сейчас происходит – странно. Смею предположить, что она в коме? Вернусь-ка я в реальность. А там…
Ух, ты! Что я увидела прямо сейчас! Невозможно не похвастаться – моя хозяйка классно рисует!
Она сидела в парке на скамейке и разглядывала собственный рисунок.
На заднем фоне изображался голый лес.
Я обхватила себя лапками и застучала зубами: от картинки веяло холодом. Хозяйка рисовала, скорее всего, позднюю осень, да пусть даже лето, я бы все равно тряслась в клетке. Посередине простиралась аллея, а по обе стороны стояли мертвые чёрные деревья.
На рисунке было пасмурно. Небо заволокло облаками, которые были разбросаны пучками.
Смотрелось забавно: казалось, кто-то взял огромный моток ваты и расщепил его на сотни пушистиков и свалил на небосвод, а солнце пыталось через них светить.
По центру стояла странная девушка: беспризорная, наверное, кочующая и как будто мертвая. Девушка было бледнолицая, будто фарфоровая кукла, очень худая, почти прозрачная. Лицо с острыми ярко очерченными скулами и огромными красноватыми глазами, словно у альбиноса, вгоняли в какой-то тоскливый страх.
Губы девушка слегка приоткрыла: она что-то говорила. По ее грустным живым глазам я ощутила, что она просила о чем-то.
На девице сидело платье на бретельках темно-серого цвета. По всей ткани оттенок менялся от светлого к темному, а в некоторых местах застыли узоры-кляксы: отпечатки земли и размазанных капель крови. Подол был неровный, оборванный. Одну ногу он закрывал до колена, затем плавно волнами полз вверх до середины бедра второй ноги.
Девушка была босая. На всем ее теле виднелись тоненькие кровоподтеки и царапины…
Эта несчастная выбралась из могилы?!
Рисунок был красивым, но мертвым, за исключением глаз героини и просьбы, что лежала на ее приоткрытых губах.
Я даже как будто ее чувствовала. Чудно, но просьба жила отдельно от картинки, и я ее учуяла, как зверь. Она абстрактная, но в отличие от рисунка, взволновала меня ещё больше.
Все рисунки хозяйки похожи. Разные сюжеты, действия, люди, но на каждом один и тот же взгляд – будь то старец или мальчишка.
От этого невозможно было долго глядеть на картины: становилось жутко и тревожно. Хотелось разложить по кругу все рисунки, сесть по центру и спросить, что вам нужно?!
Рисунки хозяйки пользовались успехом. Она преуспевала в творчестве. И это хобби уже доросло то того уровня, чтобы стать ремеслом, если не искусством.
Тут я резко отвлеклась и заметалась по всей клетке, прыгая за светящейся тоненькой ниточкой, которая неожиданно спустилась от сапиенснутых мозгов. Я прыгала за ней по всей клетке, как за непоседливой бабочкой.
Это была мысль, что мелькнула в мозгу хозяюшки, и она теперь в моих лапках!
О чем же хозяйка подумала?
Она не знала, зачем рисовала просящих людей. Причина сидела очень глубоко в подсознании, но хозяйку волновало ее странное творчество. Оказывается, она ещё и рассказы жуткие писала! Даже в самиздате печаталась!
Хозяйка хотела бы разобраться, что за просьбы застыли на лицах ее персонажей.
Она жаждала правды, но боялась ее. Страх стоял на пороге перед истиной и не давал пройти, а разум ждал, когда из него вытащат причину, что мешала сосуществовать хомо и ее зверьку в дружбе – хозяйка трусила.
Подожду: долго это не продолжится.
Я же проснулась.
Лето наступило!
Парк преобразился. Он стал намного красивее и напоминал лес. Деревья разрослись, а людей становилось все меньше и меньше.
И вот парк – мой дом. Мне хорошо в нем, и чем дольше я здесь нахожусь, тем более он нереальный и волшебный. Я могу делать, что угодно, и никто не может пройти в мой сад-дом, если я не разрешу.
Здесь летает много певчих птиц. Солнце никогда не гаснет, а небо всегда чистое и безоблачное.
Много-много бабочек разных размеров порхают везде. Самые крохотные, не боясь, усаживаются на мои ресницы, щекоча веки. Тонкие нити паутины парят в воздухе. Нежными прикосновениями они намертво цепляются на мое лицо и руки…
Неужели я проспала осень?!
Нет. Здесь я решаю, когда быть приставучей паутине, что по законам природы летала в сентябре.… А осень я не жду: не хочу, чтобы мир уснул. Я хочу вечно жить в лете, а осень страшная и холодная.
В парке растут цветы. Те, что распускаются в разные месяцы, в моем лете цветут одновременно: одуванчики с подснежниками, васильки с маками, ландыши с ромашками, крокусы с колокольчиками, нарциссы с пионами.
И есть здесь особое место, где я бы хотела почивать вечным сном: моя могила – маленький садик, где цветут махровые подснежники и нарциссы, и розы, розы, розы… белые красные, розовые, только жёлтых нет. Не люблю жёлтые: ядовитые, почти зелёные, не хочу… Но ещё растут яблоня и груша. Когда наступит урожай, плоды будут падать на мою могилу…
Я часто-часто заморгала. Отвлеклась на свои похороны…
Вокруг сада разрослась живая изгородь из шиповника – стена, что обвивала весь парк.
Я решила собрать букет, но заметила необычные цветы. Я наклонилась к одному, чтобы разглядеть диковинку.
Стебелёк был обыкновенный, а лепестки странные. Их было много-много, и я удивилась, как крохотная корзинка сдерживала их. Я сорвала цветок и внимательно осмотрела.
У меня опять случилась галлюцинация. Вместо лепестков на цветке сидели бумажные листья от блокнота с буквами, что я видела ещё весной подо льдом. Опять эти буквы маячили перед глазами. Ужас так резко захватил мое сердце, что я стала задыхаться, как под водой. Я «захлебывалась» воздухом – так тягостно мне стало дышать.
Цветок постепенно уменьшался в ладонях, превратившись в маленький блокнотик. Дышать было нечем, паника нарастала, и в самый ее пик от безысходности и отчаяния, я решилась открыть его.
Я жадно вдохнула, словно кто-то вытащил меня из воды, и стала медленно перелистывать странички. На каждой пестрела буква, обведенная пастой раз десять, не меньше. Тот, кто писал ее очень сильно давил на ручку: каждая буква была такая выпуклая, удивительно, как лист вообще не разорвался с обратной стороны.
Человек, что писал их, был очень обозлен или на грани срыва. Я пролистала блокнотик и прочитала:
Что это? Последние слова подростка, решившего сброситься с моста?!
Я вновь почувствовала, как невидимая вода наполняла легкие, но закричала, что есть мочи и разорвала блокнот со страшными буквами.
Я бросила обрывки на землю и стала яростно топтаться по ним. После я кричала, словно сумасшедшая и тут же захотела убежать так далеко, где бумажные лепестки не преследовали бы меня.
Я побежала вон из парка, но он все не заканчивался. Я неслась так быстро, что пот катился ручьем, но сад не отступал и даже не менялся. Я топталась на месте! Неужели я мчусь по беговой дорожке?!
Но вот я приблизилась к изгороди из шиповника, облокотилась на нее и все часто-часто дышала, пока не успокоилась. Я не поранила лицо: в моем парке даже у шиповника не было игл.
Я трогала розы и наслаждалась необыкновенным запахом. Тут я замерла и прислушалась: за стеной слышались голоса.
Я стала пробираться сквозь розы, ломая ветви. Показался очень яркий искусственный свет. Неужели я лежу на операционном столе?! Свет постепенно уменьшался. Я окончательно выбралась через цветочную колючую изгородь и огляделась.
Прямо передо мной возвышалась высокая стеклянная стена. Стекло было такое тонкое, что стена казалась прозрачной. Я бы и не увидела ее, если бы не сделала шаг вперёд и не ударилась.
За стеклом был коридор и бледно-зеленые стены. Справа и слева висели какие-то стенды.
– Больничные стенды! – ахнула я и вздрогнула от испуга: где все-таки я нахожусь?!
Белый свет теперь не рябил глаза и я пригляделась.
Свет уменьшился, сосредоточился посередине и потихоньку приближался. Постепенно он угасал, и у него появлялись руки и ноги. Это был человек в белом. Он подходил все ближе и вот тесно приблизился к стене.
Он стоял в нескольких сантиметрах от меня, но словно не видел. Я дотронулась рукой до стекла. Человек сделал то же самое с противоположной стороны. Наши кисти встретились. Мне казалось, что я по-настоящему дотронулась до него.
Я поглядела в его глаза и заметила живой интерес, сочувствие и неподдельную грусть. Мне показалось, что он знал, о чем просили люди на моих рисунках. Может, он расскажет мне? Для этого мне нужно выбраться из сада, но что там за стеклом? Я боюсь реальности, а в моем саду всегда солнце, лето и цветы, которые я хочу. И даже те жуткие лепестки теперь не пугали, как то, что снаружи. Лучше я останусь здесь.
Но карие волчьи глаза человека в белом не отпускали меня.
Я положила руку себе на грудь. С недавнего дня я придумала, что внутри нее поселился плюшевый мурлыка. Прямо сейчас он бесился от восторга: ему понравился человек. Но я, мысленно погладив своего пушистика, отступила и побрела назад.
Я не хочу в реальность.
Я зашла в сад, и мысли о жутких цветах уже не беспокоили меня.
Паутины стало ещё больше, она летала повсюду, лезла в лицо и рот. Постепенно мое лето исчезало. Цветы завяли, а листья на деревьях пожелтели. Красно-оранжевые плоды шиповника гроздьями висели на неколючих ветвях. Только они и были видны, кустарники же стояли совсем голые. За ними едва виднелась стеклянная стена, за которой иногда мелькала волчья походка человека в белом.
Я села на скамейку.
Подул холодный ветерок и принес кучу ярких листьев прямо к моим ногам.
Я опустила голову и стала их рассматривать, разгребая руками. Я почти добралась до земли. Может, там и хранился мой клад? О чем просили персонажи моих картин?
Пальцы обожгло, словно в сухих листьях залежалась крапива: они вновь улеглись передо мной – бумажные листья от блокнота.
Я смело, с вызовом глядела на них. Почему я так боюсь вас? Поведайте мне!
В глубинах сапиенснутого мозга всплыло воспоминание.
Появилась небольшая комната. Я удивилась: мебель из прошлого века.
Хм, какой это год?!
Всю стену занимал огромный ковер с коричневыми каракулями. Он напоминал кусок ватмана, на который непоседа опрокинул банку с краской, а она расплылась немыслимыми завитушками и закорючками. Хотя он больше походил на прямоугольную тарелку, по которой человеческий детёныш размазал варёную сгущёнку.
Половину комнаты занимал разложенный диван. На нем лежало покрывало, разрисованное оленями.
Я пригляделась внимательнее.
Одну ножку дивану ампутировали. Не знаю, за какие такие заслуги, может, он диван-ветеран! Вместо нее стоял алюминиевый ковш голубоватого цвета. Если бы не золотистые длинные висюльки, пришитые к концам покрывала, позорная «ножка» была бы на виду, но висюльки скрывали импровизированный «протез».
Кричал телевизор. Шла какая-то скучная программа.
На середине комнаты стоял длинный стол на очень низких ножках. Сидеть за ним на стуле мог бы только трехлетний ребенок, взрослому же придется сесть на колени. Облокотившись на него, сидела молодая женщина: худая, даже тощая, с совершенно пустым взглядом она глядела в телевизор. Ей было безразлично, какая шла программа. Если его выключить или переключить канал, она и не заметит.
Женщина была одета в длинный темно-красный домашний халат, а русые волосы были собраны в тоненький хвостик.
На столе лежала большая кучка тыквенных семечек. Женщина увлечённо, не переставая, их грызла. Да так ловко, словно машина.
Тут сердечко мое забилось сильнее: осторожно, маленькими шажочками, почти на носках, к столу подошла девочка лет пяти в смешных тёмно-синих колготках, натянутых до самой груди. В них была заправлена поношенная белая футболочка с выцветшим изображением Микки Мауса. Футболка была явно великовата девочке.
Волосы ее русые, как у женщины с мертвым взглядом, вьющиеся, были уложены в высокую неаккуратную гульку.
Малышка стояла и с присущим детским озорством глядела на женщину.
Она не была ее матерью, я это чую. Она сестра матери, а малышка ее племянница.
Я замерла в клетке и вцепилась в свой хвостик. Хозяйку воспитывала не мать, а эта неприветливая суровая женщина. Что же стало с ее родителем?
Малышка все глядела на тетку и глядела. Ручки она спрятала в замке за спиной, а носки маленьких стоп соединила вместе. Они словно целовали друг дружку.
Тетя ее даже не замечала: как смотрела в телевизор, так и смотрела.
Плечи девочки заметно поникли. Голову она опустила, словно стыдясь чего-то, и тихонько раскачивалась вправо-влево.
Чем же могла так насолить маленькая девочка? Тетя до сих пор холодна и равнодушна.
Девочка, уже не зная, как привлечь внимание, осторожно села рядом и стала чистить семечки. Очищенные она складывала в отдельную кучку – ближе к тете. Может быть, она так хотела извиниться перед ней?
Девочка начистила уже приличную кучку, а тетка все не реагировала. Видела, замечала, но принципиально не ела семечки, что с бескорыстной и чистой любовью, очистила девочка. Тогда малышка, наконец, спросила у названной матери, почему она не ела семечки, которые доченька великодушно начистила для нее?
– Мам, ну, почему ты не ешь мои семечки? Я для тебя приготовила… – Спросила она тоненьким, виноватым голоском.
Затем произошел самый страшный кошмар, который я когда-либо видела. Есть фильмы, где сумасшедшие хомы зверски убивают сородичей, даже поедают себе подобных, но и в самом жутком кино такого не увидишь.
Женщина резко перестала грызть семечки.
Прямо сейчас поймала себя на мысли, что лучше бы она не останавливалась. Она напомнила механизм, или робота, который монотонно работал, работал, а потом неожиданно и даже жутко остановился, а я сижу и ужасаюсь – «механизм» оказался живым!
Она повернулась к девочке и так зыркнула, словно кроха забрала у нее ценное и важное – саму жизнь – которую женщина теперь ненавидела, потому что в ней появился ненавистный ребенок.
Не будь его, она бы не сидела сейчас на корточках возле старого самодельного стола, в грязном халате, морщинами на ещё молодом, но уже уставшем от скотской жизни лице, и с огромным болотом в душе, в котором даже лягушки сдохли.
Эта маленькая девочка источник всех ее проблем. Она во всем виновата. Пусть бы умерла в животе своей мамаши – ее сестры – что похоронили через месяц после родов! Надо было сдать девчонку в детдом. Противно смотреть на ее до безобразия и низкой жалости детскую бескорыстную привязанность.
«Поди, прочь!» – говорил теткин взгляд. – «Ты мне не нужна. Из-за тебя проблемы».
Она произнесла эти жестокие слова вслух! Вслух! Но воспоминание о страшном моменте очень затуманено, словно маленькая хозяйка не хотела им верить, а вытесняла все глубже и глубже в подсознание.
Потом наступило молчание.
Тетка вытаращила глаза, полные злости и сквозь зубы, в которых виднелась застрявшая шелуха от семечек, громко прошипела:
– Не подлизывайся ко мне!
Она произнесла эти слова, словно бросила бездомной собаке кусок тухлого мяса – ненавистно, лишь бы отстала. Женщина отвернулась от девочки и вновь превратилась в жующее роботоподобное существо.
Девочка почувствовала себя плохой. Если бы она была хорошей, мама любила бы ее. Эти, как ей казалось, плохие противные слова: «не подлизывайся», так и ранили в детское сердце. Она хотела зажать ладошками уши, лишь бы мама так не говорила. Пятилетняя малышка уже знала, что так говорят нехорошим деткам. Значит, она нехороший ребенок, что огорчал маму.
Только сейчас я увидела, что внутри у тетки сидела озлобленная летучая мышь. Она сидела в открытой клетке, но лететь не могла: неродной ребенок, которого хозяйка была вынуждена растить, препятствовал ее свободе. А внутри у малышки лежал крохотный рыженький комочек – он едва-едва дышал!
Я внимательно разглядывала летучую мышь. Ее хозяйка – тетка – яркий пример, когда зверь полностью поработил разум, а хозяин не ведает, что творит.
Тётку только пожалеть и остаётся, но во мне кипит злость: тетка – взрослая особь! Почему бы ей не позаботиться о себе, например, найти здорового счастливого хомо, и узнать у него секрет счастья, а не паразитировать на невинном безвольном существе, которое полностью от неё зависит?
Это подло! Но в том-то и её проблема: разум отключен – зверь атаковал. Проще говоря, у нее не хватает мозгов для здоровой любви: ею правят низменные инстинкты и садизм. Тётка проявляет свою недолюбовь насилием.
Да, эта женщина очень несчастна, да, за ее жестокостью таится своя печальная история, но препарировать и изучать эту летучую мышь, я не желаю, да и главная героиня другая.
Есть люди безнадежно несчастные. Тетка – яркий пример.
… Губы малышки дрогнули, уголки резко поползли вниз, и раздался плач…
Далее воспоминание исчезло, но я услышала другой плач – моей взрослой хозяйки! Прямо сейчас она свернулась клубком, словно новорожденная, и выла. Сад исчез, а мы оказались в небольшой комнате.
Она только сейчас вспомнила и осознала, что ее растила тетка, а мать умерла, когда ей был всего лишь месяц. Именно в тот момент с семечками жестокая тетушка и высказала все в гневе пятилетнему ребенку, но малышка не услышала – отгородилась от жестоких слов защитой, а сейчас она исчезла, и истина навязчиво и жестоко маячила перед глазами. Хозяйка все вспомнила и горько плакала.
Я поняла: я крепко уснула, когда хозяйке был месяц, но умерла после теткиного отвержения и ее жестоких слов. Ведь будь я в ее груди изначально здоровой и живущей, хозяйка затопала бы ножками и накричала на маму-тетку, выражая детский протест. Но я оказалась очень слаба на такие подвиги. Слова тетки добили меня – спящую и утомленную.
Пока хозяйка приспосабливалась под настроение тетки, чтобы угодить и не провоцировать упрёки и трепку, она забывала про себя настоящую. Вся ее жизнь обернулась сплошным приспособлением – вот, что может случиться, когда внутренний зверек не участвует в жизни хома. Моя хозяйка никогда не была собой, а лишь мягкой глиной в жестоких руках «матери».
Послушанием она заслуживала любовь и признание тетки, которая бы никогда ей этого не дала. Лучше бы действительно отправила в приют!
Любите меня – вот, о чем просила беспризорная девушка с последнего рисунка и остальные ее персонажи…
В клетке меня бросало из стороны в сторону: хозяйка тряслась от рыданий. Кое-как я вылезла через приоткрытую дверцу. Мне получилось сделать это очень легко. Я спрыгнула с кровати и поняла причину: грустная эмоция так овладела хозяйкой, что сапиенснутый мозг обессилел держать ее в себе и перестал меня затыкать. Я воспользовалась моментом и наблюдала за своим хомо со стороны.
Она лежала на кровати, сложив ноги и подтянув их к животу. Руки согнула в локтях и прижала к груди. Кисти сжала в кулаки. Это была типичная поза зародыша или месячного младенца, что кричал и плакал, зовя мать.
Я вытаращила глаза: в мгновение она и обернулась этим младенцем! Я часто-часто заморгала – видение исчезло – передо мной взрослая хозяйка, но ее разум и чувства опустились на самое его начало – туда, где случилось горе. Я словно переместилась на много-много лет назад, когда хозяйке был лишь месяц, и видела ее беду: ребенок кричал и звал мать, но никто не приходил. Вот малышка замолчала. Ее образ бледнел, и она исчезла, а на кровати вновь лежала взрослая, но еще не очнувшаяся от страшного несчастия. Она приоткрыла глаза и поняла, что одинока. Лицо ее скорчилось, как у новорожденного, что куксится перед тем, как заплакать. Но мама умерла и не подойдет, кого звать? Рыдания вырвались из ее груди: месячный младенец в теле взрослого, как будто прямо сейчас это понял, осознал и теперь горевал.
Хозяйка выла и выла. Я скакала возле нее и не знала, как помочь и утешить, ведь я так мала. Мало научиться плакать, нужно, чтобы кто-то разделил боль. Иначе она так и не пройдет, хоть заревись.
Нужен кто-то взрослый. Взрослый зверь!
Только я об этом подумала, как распахнулась дверь, и комнату залил ослепительный яркий свет.
Я закрыла лицо лапками, но любопытство победило, и я осторожно убрала одну лапу и приоткрыла глаз.
На пороге стоял огромный полярный волк: величественный, важный и властный.
Я уже однажды видела его, но, спокойствия ради, все же принюхалась и восторженно раскрыла пасть в дикой радости: волк оказался добрый и мягкий, несмотря на свою белоснежную холодную наружность. Но его вид – такой взрослый, почтительный и гордый – немного пугал меня. Он поглядел на меня огромными черными глазами, а я, не теряя смекалки, смело выпятив грудь, царственно села и сурово уставилась на него. Даже пасть разинула и громко и визгливо, еще совсем как котенок, рявкнула для пущего устрашения.
Кто бы ты ни был добрый волк, я свою хозяюшку в обиду не дам!
Волк моргнул спокойными глазами, уважительно коротко кивнул и медленно поклонился мне. Я, растроганная, вскочила на кровать к хозяйке и печально поглядела на нее. Затем повернулась к могучему волку и лапкой показывала на хозяйку, прося помощи.
Спаси мою хозяюшку, милый добрый волк!
Долго волка уговаривать не пришлось. Он за этим и пришел: встал на две лапы и стал осторожно и медленно качать кровать, как колыбель. Хозяйка выла меньше, а волк все укачивал ее и укачивал… Я и сама чуть не уснула! Потом я увидела, как огромная белоснежная волчья лапа опустилась на плечо моей хозяюшки и стала осторожно поглаживать. Хозяйка рыдала все меньше и меньше, лишь иногда всхлипывала и, наконец, уснула.
Я потрясла сонной моськой и поглядела на волка. Точнее, на зверя хомо, что утешал хозяйку. Человек был весь в белом, а его зверь – волк – стоял рядом с ним. Он поклонился мне и вышел вслед за своим хозяином…
Дверь захлопнулась, и вся сонливость слетела: почему исчез сад?!
Вокруг была небольшая комната, здесь очень чисто, свежо и как-то.. холодно. Я не про температуру воздуха – тут бесцветно, угрюмо и мертво. Это больница. Сад был в голове хозяйки, на самом деле она не могла очнуться ото сна, потому что в реальности произошло ужасное событие, в которое она боялась погрузиться. Воспоминания из детства – причина, почему она здесь оказалась!
Вот хозяйка проснулась и приподнялась в кровати. Она села, прижав колени к груди. Ее слегка трясло. Она глядела перед собой на одеяло и что-то на нем разглядывала. Я вновь погрузилась в ее фантазии:
В саду сейчас осень, а она разгребала сухие листья и вот наткнулась на бумажные лепестки с буквами. Почему она боялась на них глядеть? Что такого в этих словах? Или они напоминали о чем-то?
Тут я принюхалась – другой хомо бродил рядом. Хозяйка вряд ли его услышала, но я – ее звериная часть, учуяла.
За деревьями бродил волк. Он что-то оставил на земле.
Я залезла в клетку и подпрыгнула – хозяйка встрепенулась. Я бесилась и просила ее подойти к двери палаты – к изгороди.
Хозяйку не пришлось долго тиранить: мы уже нормально ладили.
Мое поведение откликнулось в ней предчувствием, и она встала со скамьи и побрела к изгороди.
На земле лежал сложенный листок бумаги.
Хозяйка в ужасе закрыла ладонями лицо. Волк почти не отходил от изгороди и наблюдал за ней.
Полдня хозяйка играла в забавную игру: то подойдет к записке, то отойдет.
Я устала бороться с сапиенснутым мозгом и так утомилась, что просто развалилась в клетке, как звезда, высунула язык и тяжело дышала.
Борьба моя прошла не зря – хозяйка уселась на землю, по-турецки сложила ноги и, уставившись на лист бумаги, минут пятнадцать просидела в одной позе. Как тяжело бедняжке было пересилить страх и прочитать записку!
Сапиенснутый мозг, как только не звал ее обратно в сад: качелями манил, прыжки в кучи золотых листьев обещал, даже бабье лето божился продлить! Так и отвлекал хозяйку от злосчастной, но важной записки. И вот она поддалась: вскочила на ноги и стала танцевать на осенних листьях. Ей нравилось, как они звонко хрустели, словно чипсы, под ее стопами.
«Наступая на хрустящие листья, я ломаю косточки осени и приглашаю зиму…».
Ах, ты, мой маленький маньячело!
Я расхохоталась и уже потеряла надежду, чтобы вытащить бедняжку из мира фантазий. Хозяйка устала танцевать и вновь уселась. Тут осторожно приоткрылась дверь. Вновь комнату залило светом. Зашел волк, таща в зубах теплый плед.
Хозяйка даже не заметила его, а продолжала таращиться на записку. В ее мире это была кучка снега, что присыпала осенние листья. Хозяйка с грустью наблюдала, как ее осень подходила к концу, и обещанное бабье лето обернулось снежным ноябрем: в палате сидеть на полу в одной пижаме было холодно. Волк кивком поздоровался со мной, неслышно подошел к хозяйке и накрыл пледом, а затем ушел.
На мгновенье она ожила и стала осматриваться. Откуда взялась белоснежная перина?! Моя измученная хозяюшка укуталась в ней и неожиданно подняла лист бумаги.
Тут же в сапиенснутых мозгах промелькнула мысль: «кто-то в саду принес мне теплую перину, когда я замерзла, значит, он поможет мне, если будет страшно читать».
Я ещё не проснулась, когда была написана предсмертная записка хозяйки. В ней она описывала чувства сердца и мозга тела, которое решило умереть.
Незадолго до этого она вспомнила события четырнадцатилетней давности – тетку, семечки, жестокую правду. Она обратилась за помощью, даже решила погостить здесь, но подпустить к себе никого не смогла, даже людей в белом, зато ухитрилась стащить ключи от процедурного кабинета.
Вот как мой хомо решил избавиться от не реализовавшегося зверька – убить себя.
… Предсмертная записка, словно пепел, разлетелась по саду.
Пришла зима. Сад погрузился в ледяное безмолвие.
Я испугалась тишины: она была невыносима.
Снег, буквально, валил. Мне даже показалось, что все вокруг белое, и снег никогда не растает, потому что прирос холодным одеялом к земле, лавочкам, качелям…
Дыхание выходило паром изо рта, но я не чувствовала холод.
Я наблюдала за похоронами моего некогда живого сада, что погиб под снегом.
Сейчас здесь царили два цвета – черный и белый. Небо не виднелось: седые облака спрятали его. На ветвях голых черных деревьев сидели гигантские вóроны.
Я прошла немного вперёд, не оставляя за собой следов. Я будто плыла над самой поверхностью земли.
Села на лавочку. Тишина давила, даже вороны не каркали. Слышался лишь стук моего сердца, и в такт ему я тихонько стучала кулаком по лавке, чтобы хоть как-то разбавить жуткое безмолвие.
Я встала и направилась к середине сада. У его окраины появилась скульптура, которой раньше не было – плачущий ангел. Параллельно ей стояла ещё одна – тоже ангел. Я осмотрелась и заметила ещё штук пять подробных скульптур. Всем малышам-ангелочкам по лет пять-шесть, и всех будто кто-то обидел.
Я подошла к одной из статуй. Ангелочек стоял, опустив голову и поджав губки. Он кого-то напомнил мне. Ручки малыш спрятал за спину и скрепил в замок, а носки стоп целовали друг друга. Крылья его были немного подбитые. Это не вандалы – это задумка художника. Рядом с ангелочком лежала небольшая кучка кругленьких мелких конфет… или семечек…
Мне было невыносимо смотреть на плачущего ангела. Я отошла в сторону, но тут же вздрогнула всем телом: прямо у меня над ухом зазвучала музыка. Я закрутилась, ища источник звука.
Напротив меня стояло чёрное фортепиано. Возле него такого же цвета стояла банкетка на деревянных ножках.
На ней кто-то восседал. Я заметила лишь вмятину. Клавиши сами по себе опускались и поднимались, воспроизводя мелодию.
Я медленно подошла к пианино.
На пюпитре лежали ноты. Когда мелодия на одной странице была сыграна, она тут же самостоятельно переворачивалась.
Я нот не знаю, но мелодия мне известна.
Тональность ре минор. Заупокойная месса Моцарта. Предстоят чьи-то похороны?
Никогда прежде я не слышала такого исполнения и не видела такой красивый музыкальный инструмент: пюпитр был слеплен из кованых тончайших завитушек, а сам инструмент разрисован ажурными узорами. Они напомнили мне вьюнковые «кудри» на перилах, по которым ещё ранней весной я хотела «прокатиться»…
Я погрузилась в музыку и забыла про сад. Я будто стала самой мелодией и танцевала на клавишах, плавно передвигаясь с одной на другую. Потом мне казалось, что я олицетворила музыку: она обернулась дамой в белом, и мы вместе с ней кружились в объятиях.
Слушая заупокойную мессу, я ощутила те же чувства, которые испытываю, когда рисую или пишу: пожар случится, а я и не замечу…
Но мне пришлось открыть глаза: в саду появились люди в черных одеждах. Мужчины в смокингах, женщины в длинных платьях.
Каждый был сам по себе – никто не знал друг друга – незнакомцев лишь связывало настоящее мероприятие. По одежде гостей показалось, что они явились из прошлого века.
Рядом со мной стояла дама. Она держала старинный кружевной зонтик. Для этикета или от падающих снежинок?…
Ее платье с пышной юбкой, было опоясано большим черным бантом. Одной рукой она держала зонт, другую спрятала в меховой муфте. Волосы были собраны в высокую прическу.
Позади нее стояла другая женщина. Эта гостья не захватила с собой зонт, зато на ней была шляпка с черной кружевной вуалью, что закрывала лицо.
… Все люди как будто оцепенели. Они почти не передвигались, а если двигались, то очень медленно, плавно. Их будто из пластилина вылепили.
Вот на середине сада появился гроб, обложенный черными розами. Розы были и в руках у каждого гостя.
Музыка заиграла громче и протяжнее. Все внимание привлек гроб. Потихоньку мужчины и женщины подходили к нему и преподносили цветы. Кто букеты, кто корзины, кто по две штуки…
Я спряталась за скульптуру плачущего ангела. Я не хотела смотреть, кто лежал в гробу и мечтала исчезнуть.
Заупокойная месса все не заканчивалась.
Я съежилась в комок и прижалась к спинке ангелочка. Мне стало как будто теплее. Я устроилась удобнее возле его подбитых крыльев и не спешила выходить.
Но я резко очнулась, потому что музыка прекратилась.
Я осторожно выглянула из-за скульптуры.
Мужчины и женщины так же стояли. Кто-то из них смотрел на гроб, кто-то на землю, кто-то на чёрные розы. Но мне показалось, что все их взгляды были устремлены на меня. Они ждали, когда я подойду к гробу. Словно это было заключительным решающим действием на жутком мероприятии.
Противиться всем я не могла: слишком тяжел груз и давление. В конце концов, ничего со мной не случится. Я подойду к гробу, посмотрю, кто там лежит, и все это прекратится. Чёрная зима пройдет.
Я медленно побрела к гробу и тут заметила какое-то движение в гуще голых деревьев. Там кто-то пробежал.
Зверь.
Вот он опять показался – огромный белый волк.
Он сел возле гроба.
Я остановилась на мгновение, но тут же продолжила шаг.
Гроб, обитый черным бархатом, был закрыт. Его крышку украшали крупные бутоны черных роз. На них, словно бабочки, сидели крохотные фарфоровые ангелочки. А на самом центре гроба расположилась миниатюрная копия плачущего ангела, за которым я пряталась. Только этот малыш был без крыльев. Они лежали в кучке мелких конфет, а он их оплакивал…
Я заплакала вместе с ним. Невыносимо смотреть на страдания ребёнка. Я закрыла лицо ладонями, лишь бы не видеть гроб. Но это не помогло: мои ладони были прозрачные. Тогда я не нашла другого выхода, как открыть гроб лишь бы не видеть ангела.
Волк приблизился ко мне, чтобы помочь. В груди же моей что-то трепыхалось и бесилось, тоже желая участвовать.
Мы открыли крышку гроба, и меня и волка откинуло назад. Я упала на спину. Волк испарился.
Я посмотрела назад. Гостей, казалось, ничего не встревожило.
Я обернулась. В гробу лежала девушка из моего рисунка – измученная и одинокая, что стоит перед аллеей.
Сердце мое бухало так сильно и, кажется, приблизилось к глотке. Оно стучало и стучало, что я начала задыхаться. Я закричала, но крика не последовало.
Закрыть глаза не получалось. Веки не слушались. Я приросла к земле и была вынуждена смотреть на девушку в гробу.
Внутри он был обшит белой тканью. Покойница, казалось, безмятежно спала. Я даже заметила движения грудной клетки, которая то опускалась, то поднималась. «Мертвая» девушка и правда сладко почивала.
На ее теле отсутствовали раны, как на рисунке. Белое платье словно только пошили и надели на нее.
Мне показалось, что ей было спокойно и безмятежно почивать. И я вдруг осознала, что теперь ее все любят: пластилиновые мужчины и женщины. Неужели для этого нужно было лечь в гроб?
Я не верила в эту бессмыслицу, а облик девушки начал меняться. Она все больше стала походить на страдалицу с моего рисунка. Вдруг ее лицо дёрнулось, брови нахмурились, тело зашевелилось.
На миг я перестала дышать, и, казалось, превратилась в пластилин, как и гости в черных одеждах.
Я боялась реакции ожившей девушки. Она закричит? Заплачет? Сойдёт с ума?
Она просто пыталась встать из гроба, словно проснулась в кровати, но у нее не получалось.
Сзади я почувствовала чьё-то живое присутствие. Волчьей осторожной походкой к гробу подошёл мужчина в белом. Он резко контрастировал с гостями в чёрном, но сливался с зимним пейзажем. Он помогал покойнице выбраться из гроба. Она же отбивалась от него руками и даже зарыдала, да так громко и жалостно, что я расплакалась вслед за ней. Она отбивалась от «волка». Он же отошёл назад и стал наблюдать.
Ее крик вылетал, словно рык из горла, на выходе превращаясь в слова:
– Усыпите меня, усыпите меня! Я не хочу жить!
Но прямо с седых облаков посыпались листья от блокнота, исписанные уже знакомыми буквами, а эхом слышалось: любите меня, любите меня…
Сад начал исчезать. Исчезла и черная зима, гости, гроб, ангелы, живое фортепиано.
Отзвучал реквием Моцарта.
Осталось только тело пациентки в пижаме. Она лежала посреди процедурного кабинета, а рядом валялась пустая пластиковая баночка из-под таблеток.
Я подошла к ней. Да, это была девушка с моего рисунка, пусть и не совсем похожа на нее внешне, ведь у этой короткие волосы и она не такая тощая.
Но между ними было общее. Я вспомнила про лепестки, пошарила в кармане ее пижамы и достала маленький блокнотик. На каждом листике написано по одной букве. Я прочитала:
– Любите меня.
Я вспомнила, как нервно прописывала каждую букву, давя на ручку с такой силой, что мозоль выскочила на пальце…
Я спрятала блокнот обратно и легла рядом с девушкой.
Прижавшись к ней совсем тесно, я словно нырнула в нее и вернулась в свое тело.
К счастью, страшная сказка закончилась, и душа моей хозяюшки, наконец, в теле.
Все-таки, когда же я проснулась?
После попытки суицида? Кажется, вспомнила!
Когда хозяйку нашли, она ещё была в сознании. Она была уверена, что в процедурный кабинет уснувшая медсестра не зайдет до утра и не заметит пропажу ключей… Но у другого несчастного произошел приступ, нужно было оказывать помощь, и тут-то обнаружили мою почти мертвую хозяйку. Естественно, и её начали спасать, а она не хотела этого. Но одновременно, крохотная часть сапиенснутого мозга, желала, чтобы ее вытащили с того света, куда почти унесли накопленные эмоции. И они-то словно громом поразили хозяйку прямо в грудь, и произошло непредсказуемое – она разрыдалась всем телом. Из нее будто шквал энергии вылетел, на выходе воспроизводя звуки:
– Усыпите меня! Усыпите меня! Я не хочу жить!
Эта энергия и спасла ее. А волк, то есть врач, дал моей хозяйке, наконец, проплакаться.
Дальше произошло главное: крик в один миг вырывался из ее уст, напоминая рык львёнка. Как дети при рождении кричат, так и я рычала, потому что проснулась от спячки, давая знать всему миру, что у хозяйки теперь есть защитник.
От плача и крика моего хомо чуть стекла на окнах не вылетели! Она всю жизнь молчала и, наконец, дала себе свободу, а с ней и родилась я.
Давняя боль вышла из тела хозяйки. Но что стало с душой? Хозяйка словно в спячку впала! Ведь освобождение такого количества энергии ужасно обессиливает. Во сне ей приходили видения, которые, шаг за шагом, потихоньку, привели к истине. В реальности она либо спала, либо рисовала до изнеможения, но все это время была не в себе. Видения были такие реальные, что я сама разобраться не могла правда это или сон?! Главное, что они закончились!
Я открыла глаза.
Что за странное место? Ах, да, больница…
Я огляделась. Комната была небольшая и квадратная. В углу стоял телевизор, рядом высокий открытый бельевой шкаф. Напротив кровати – письменный стол. Он был завален моими художественными принадлежностями.
Стены были окрашены в бледно-зеленый цвет, как и в коридоре, который я видела однажды, когда выбегала из своего «сада».
Но зелёный цвет едва виднелся: все стены украшали рисунки. На них были запечатлены различные вариации моей палаты-сада в четырёх временах года. На каждой картинке присутствовал львёнок.
Я встала с кровати и стала разглядывать собственные рисунки. Не было ни одной привычной картинки с одинокими девушками. Лишь одна лежала на столе.
В остальном же, одни звери. Львенок – главная звезда. Вот он ехал в автобусе, где сплошной зоопарк. Потом валялся в куче жёлтых листьев. Затем носился за бабочкой. Познакомился с разноцветной птичкой, а она своим маленьким, но ловким клювиком, выхватывала у него карандаш, не пойми, как очутившийся у львёнка…
Далее на рисунках появляется волк.
На одном он охранял клетку, в котором сидел львёнок. На втором качал кроватку, в которой он плакал. На третьем пробрался в сад и укрыл трясущегося львенка пуховой периной…
Надо ещё нарисовать готическую зиму.
Я села за стол. На нем тоже лежали рисунки.
На одном была изображена девочка. Ей лет десять, и у нее клетка вместо туловища, а в клетке сидит маленький львёнок. Клетка была закрыта. Львёнок грустил, и от скуки сосал лапку, а девочка была отрешённой, одинокой и печальной. Она напомнила мне ту девушку, что я изобразила возле аллеи.
Я убрала рисунок и улыбнулась: на другой картинке клетка была открыта, а взрослая девочка тискала в руках довольного львёнка. Оба были счастливы.
Неожиданно дверь открылась и в палату зашла медсестра.
Я чуть не вскрикнула от неожиданности – только сейчас заметила, что стены в палате три. Та стена, что параллельна моей кровати, не стена вовсе, а огромное стеклянное окно, а за ним сестринский пост. Оттуда за мной наблюдали, а я не выбегала из «сада». Я смотрела через стекло…
Улыбчивая медсестра зашла в палату, чтобы сделать мне какой-то укол.
Я же, как следует, разглядев ее, громко крикнула, что бедняжка вздрогнула.
– Амадина!!!
Девушка вытаращила на меня огромные круглые глаза. Она испуганно попятилась, а потом звонко расхохоталась.
– Аманда! – смеясь, сказала она.
– Вы американка?!
– Да! – сказала она почти без акцента.
Я вспомнила, как пару дней назад еще до моей попытки суицида, в отделение приходили практиканты. И эта Аманда, совсем не славянского происхождения – интерн – не пойми какими судьбами, занесённая в эту клинику.
Минуту мы таращились друг на друга, пока она, покраснев, не вытащила карандаш из кармана.
– Вот, я возвращаю, – виновато произнесла она. – Я в первую ночь дежурила в твоей палате и читала книгу. Мне надо было срочно сделать отметку, и я взяла твой карандаш, но по привычке засунула себе в карман. Извини.
Я улыбнулась и забрала карандаш.
Медсестра выполнила манипуляцию и собралась уходить, когда я, схватив рисунок со стола, подбежала к ней.
– Это тебе.
Аманда осторожно взяла мой подарок.
На нем изображалась рыжеволосая кудрявая девушка, читающая книгу, и медсестра сразу узнала себя.
На плече у нее сидела яркая птица – Амадина Гульда.
Аманда, растроганная таким вниманием, аж прослезилась.
– Откуда ты знаешь, что у меня есть такая птица?! – удивленно спросила она.
– Понятия не имею! – пожала я плечами. – Вы же с ней так похожи. Обе яркие. Особенные…
Медсестра смущенно улыбнулась ещё раз поблагодарила меня и вышла из палаты.
Я села за стол и, достав чистый лист бумаги, стала рисовать.
Как раз, когда я закончила рисунок, меня навестил врач. Он хотел приступить к беседе, но я протянула рисунок. На нем взрослый волк учил маленького несмышленого львёнка, как не бояться эмоций и чувств и проявлять себя.
Странно, как это вообще можно изобразить! Но мне легче нарисовать, чем описать словами.
Но я научусь. Ведь львёнок во мне, и его клетка всегда открыта. Договариваясь с ним, (а не подавляя), я и стану счастливой Взрослой.
Ну нет, меня заткнуть невозможно! Эй, Взрослая, погладь меня! Ооо, вот, по груди, по груди… и пузико тоже. М-м-м-ур-м-я-я-у!
Ладно, ладно. Все, молчу.
Пока, мой самый тепленький в мире голубец!
Целую в шейку! Кусь!