Тихая и робкая Чечилия живет в Вероне со своей матерью и пожилыми тетушками, вместе они держат магазин свежей пасты. Шумное, любящее и подчас невыносимое семейство окружает девушку заботой, но иногда кажется, что этой заботы слишком много.
Старшая из тетушек Чечилии умирает, оставив ей в наследство загадку: оказывается, у сестер был младший брат, который бесследно пропал сразу после рождения. Чечилии предстоит выяснить, что с ним стало, а заодно многое узнать о самой себе.
1.0
Перетти, Паола
Под цикадным деревом / Паола Перетти; пер. с ит. С. Малининой. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2022. — (Романы МИФ. Прекрасные мгновения жизни).
ISBN 978-5-00195-685-3
© 2021 Paola Peretti
© 2021 Mondadori Libri S.p.A., Milano
Russian translation rights arranged through Vicki Satlow of The Agency srl
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022
Посвящается всем дядям и тетям в мире
Самый лучший ребенок — тот, что еще не вырос.
В тот вечер они ели на ужин фриттату с луком и сыром, которую приготовила бабушка Инес.
Это событие само по себе было удивительным, потому что в бетонном курятнике за домом осталась всего одна курица, которая зимой не неслась. Самое большее, на что она была способна, — вылететь ненадолго на улицу и усесться на низкую ветку цикадного дерева. Пиппо следил за ней из будки, нехотя вилял хвостом, зевал и ловил ртом снежинки.
Яйцами разживались редко, как и другими продуктами, которых теперь и вовсе почти не осталось. Фриттату с луком и сыром готовили по особому случаю, и пяти сестрам ее всегда было мало.
— Нам нужны силы, нынче-то. Ребенок на подходе, — сказала бабушка, беря яйцо из корзинки и показывая его внучкам.
— Детеныш, то бишь ребенок, пока что внутрях, то бишь в животе, как в скорлупе. Не думайте, там внутрях у него все чин чином. В животе есть все, что ему нужно. Но скоро он выйдет наружу, и тогда ему понадобимся мы. Чтобы родить ребенка, нужны мышцы.
И она — крестьянка, к пятидесяти годам уже успевшая состариться, — показала мышцы на иссохшей руке.
Девочки рассмеялись, но тихонько, чтобы не потревожить Бьянку, свою маму. Та лежала в постели, скорчившись и обхватив живот руками, и тяжело дышала. Лицо ее, повернутое к стене, было покрыто испариной. Но сестры не смогли сдержать смех, отчасти из-за бабушкиного жеста, отчасти из-за смеси диалекта и итальянского, на которой она говорила. При папе все общались только на итальянском: он был образованным, изучал античную историю, и ему не нравилось, когда дочери переходили на брешианский диалект.
— Она в порядке? Я про маму, — спросила десятилетняя ясноглазая Мельпомена.
В углу комнаты трепетал маленький огонек желтоватой свечи, порождая на стенах пляшущих призраков, каждый из которых был куда больше, чем само пламя. Снаружи ночь, величественная и бессловесная, ласкала дом звуками зимы: с потолка просачивалась вода и капала в одно и то же место на полу, с крыши под окна с шорохом скатывался снег; беспокойная сова, забыв о спячке, подавала голос с голых веток цикадного дерева.
Из поврежденного приемника, который лежал у папы на коленях, были слышны помехи. Отец пытался его настроить, чтобы узнать последние новости о конференции трех президентов. Так их называла Эвтерпа, хотя не все они были президентами.
«…Уин… стон… из Ялты раньше… ш-ш-ш… обсудить… Японию… Объединенные нации… ш-ш-ш… мир».
— Какое там в порядке, о чем речь. У нее из живота ребенок вот-вот вылезет! — воскликнула Талия. В свои тринадцать лет она не упускала ни единой возможности прицепиться к младшей сестре. Эвтерпа, старшая сестра, которой недавно исполнилось пятнадцать, прервала ее и осадила с важным видом:
— Не говори так, Талия, ты пугаешь ее. Возьми-ка Уранию. Она вот-вот уснет и свалится со стула.
Талия в один присест съела свою порцию фриттаты, встала и взяла на руки двухлетнюю Уранию, которая сидела на стуле с подушками — их подкладывали специально, чтобы малышка могла доставать до стола. Урания привалилась к ее плечу и сразу же задремала.
Накрыв сестру одеялом до самого подбородка, Талия услышала взволнованные голоса, доносившиеся из главной комнаты, откуда она вышла несколько минут назад. Обычно девочки ночевали на чердаке: они забирались туда наперегонки по деревянной скрипучей лестнице. Последней отводилась неприятная обязанность — закрывать тяжелый люк. Зимой на чердаке не спали из-за холода, поэтому сейчас там были только подвешенные для просушки кисти винограда.
Талия поспешила в главную комнату: у мамы начались роды, а у ее кровати, сырой и измятой, стояли папа с Эвтерпой и держали маму за руки и ноги. Талия тут же пожалела, что напугала Мельпомену. Теперь ей самой стало не по себе.
Мама громко стонала и утробно кричала. Талия не хотела этого слышать.
— Зови повитуху, скорее! Одна нога здесь, другая там! — скомандовала Эвтерпа на диалекте, не оборачиваясь. Талия метнулась к двери, распахнула ее, и в дом ворвался холод.
Снаружи воздух был неподвижен: казалось, что надвигается гроза. Ее предвещали беззвучные вспышки света, словно кто-то фотографировал пейзаж за домами района Карриоле. Талия мчалась, машинально выбрав самый короткий путь до дома акушерки. Ее застала врасплох молния, очертившая ближайшие к городу угольно-черные, на контрасте со вспышкой света, холмы. Между ними лежала долина, напоминавшая букву V или чаек, которых рисовал Нери. Надо же, гроза после снегопада…
— Эвтерпа, нам-то что делать?
Сидевшая в углу Мельпомена прижалась к пятилетней Терпсихоре, в тихом ужасе от осознания того, что «скорлупа» ее матери уже трескается и вот-вот разобьется. Этот ужас был глубоким, потаенным, его выдавала лишь дрожь, от которой тряслись черные кудряшки на голове девочки. Даже бабушка Инес забыла о внучках. Она ставила ведра с водой на затухающие угли в камине и искала чистые отрезы ткани, припасенные для родов.
— Терпси, поди-ка к Урании. Проверь, как она. Убедись, что не проснулась, — скомандовала Эвтерпа, не сводя глаз с матери.
Малышка зашагала к выходу из комнаты. Бьянка громко закричала, и Терпсихора с плачем бросилась в темноту.
Эвтерпа держала ведро с теплой водой, пока бабушка окунала в него ткань.
— Беги за Нери, Мельпомена. Лети мухой! — бросила она сестре из-за плеча.
— Нет! Только не Нери! — воскликнула мама, приподнявшись на руках. Она тяжело дышала через рот, глаза покраснели от напряжения.
— Почему? Я обещала ему, что он первым увидит ребенка. Говорила, что перво-наперво позову его, — сказала Эвтерпа.
Бабушка Инес посоветовала ей забыть об обещании.
— Мы знаем, что Нери твой друг, но он юноша. Он из мужчин. Мы столковались, помнишь?
Девушка опустила взгляд.
— Да. Я помню уговор. Только папе можно находиться здесь. Другим мужчинам нельзя.
У мамы началась новая схватка, бабушка повернулась к ней, и Эвтерпа быстро отвела Мельпомену в сторону.
— Найди Нери. Это важно, верь мне! Беги во всю прыть! — прошипела она сестре.
Дрожавшая девочка шагнула в синюю стылую ночь, грозившую разразиться бурей.
— Это мальчик! — услышала она возглас из дома.
Мельпомена помчалась со всех ног.
—
— Что девонька несет? — скрипучим голосом прервала урок гавайского языка тетя Талия. Сегодня четверг, а по четвергам обычно приходит Кай, учитель моей мамы, Урании. Когда тетям, одной за другой, поставили диагноз — болезнь Альцгеймера, моя подруга Джада подговорила меня предложить маме освоить иностранный язык. Не знаю, где Джада такого набралась, но, по ее словам, изучение языка, совершенно непохожего на родной, могло защитить от заболевания, особенно наследственного, как у мамы и ее сестер.
Сегодня урок выпал прямо на день рождения тети Мельпомены, так что Кай остался на обед.
Я поняла, что дело плохо, на третьей порции первого блюда. Основа наших семейных обедов — это всегда яичная паста. Тети любят замешивать дома тесто для тортеллини, тальолини и лазаньи. Женщины в нашей семье собираются вместе за большим кухонным столом, едят пасту и переговариваются — громко в силу своего возраста.
Замешивание теста, трапеза, стол, на котором радостно готовят тетушки с мамой, а раньше и с бабушкой, утварь, которой они пользуются, ингредиенты… Все это поглощает меня, напоминает о счастливых моментах, которые и сейчас случаются на нашей кухне, где нынче обитает как минимум один призрак. Временами воспоминания придают мне сил. Но чаще они меня сокрушают.
— Ну так что? О чем говорит девонька? — упорствовала тетя Талия, показывая на Кая неразгибающимся пальцем.
— Он вовсе не девонька, а мужчина! — крикнула тетя Терпсихора, сидевшая в кресле с мягкими подлокотниками. У нее вечно все болит, с тех самых пор как…
Тетя Мельпомена с трудом встала со своего места во главе стола и отрезала Каю, который, к слову, не ест сладкое, кусочек торта.
— Тебе, дорогуша. Угощайся тортом, — с теплотой сказала она, протягивая ему тарелку дрожащей рукой.
— Тетушка, ты забыла: нужно задуть свечи, прежде чем разрезать торт, — попыталась я привлечь ее внимание, хотя знала, что бесполезно пробовать вразумить человека с болезнью Альцгеймера и объяснять ему, в каком порядке что принято делать.
Мама отошла от своего любимого окна, выходящего в сад, достала из ящика шкафа несколько свечек — шесть, если быть точной, — и воткнула их в неразрезанную часть торта. Не хватало по меньшей мере еще шестидесяти свечей, но в тот момент оставалось только потакать повальному безумию, царившему в доме с тех пор, как тети заболели.
Джада запела «С днем рождения» на португальском языке. Джада — бразильянка родом из штата Санта-Катарина, помощница тетушек и обладательница самых пышных бедер, которые я когда-либо встречала. Мне она нравится.
Я присоединилась к остальным поющим. «С днем рождения» я исполняла по-своему, постукивая ладонями по столу. Я люблю вибрации. Врачи говорили, что у меня должны сильнее развиться другие органы чувств, потому что до семи лет я была глухой. Они ошиблись: я всего лишь хорошо чувствую ритм, и, может, как раз поэтому моя единственная подруга — бразильянка.
Под конец песни, сопровождаемой аплодисментами и размахиванием разноцветными флажками, Кай, одетый в безупречный костюм в тонкую полоску, взял тарелку и поставил ее перед собой, но к торту не притронулся.
—
— Мхало? Мхало? Что значит мхало? — услышала я бормотание дедушки. Я обернулась — он неподвижно стоял около двери. Дедушке под сто лет, а я никогда не видела, чтобы он сидел, ни разу. Он говорит, что если присядет, то умрет.
—
Мысль о пяти дочерях дедушки вихрем проносится в голове, как шутиха, пущенная под Новый год. Одной не хватает. Тетя Эвтерпа, его старшая дочь, умерла вчера утром. Сюда, в Верону, мама и остальные тети переехали из родной Брешии еще до моего рождения, и тетушка Эвтерпа время от времени навещала нас. На стуле, который мы ставили для нее, теперь сидел Кай. Я почувствовала, как в груди застыла льдинка и медленно, болезненно начала таять.
Тетя Эвтерпа — часть меня, ровно как мама и тети; так было и будет всегда. Они все, что у меня есть. Они породили меня, они моя плоть и кровь, часть меня самой. Я не могу представить себя без них, без нашего дома, без теплой кухни, где, сколько я себя помню, мы встречались по десять раз на дню.
— Сколько тебе лет, малышка? — спросила меня тетя Талия. Она самая бойкая и озорная, если можно считать озорством манеру задираться, чуть что вспыхивать и вести себя как непослушный ребенок.
— Мне двадцать два года, тетушка, но это не мой день рождения, — попыталась объяснить я.
— Ты вся замаралась, Талия, испачкалась… Я тебя умою, — вмешалась в разговор мама. Она взялась за ручки розовой инвалидной коляски, в которой сидела ее сестра (тетя и в самом деле испачкалась тортом), и покатила ее к раковине.
Тетя Мельпомена внезапно оживилась и начала кричать, что хочет помочь и умоет Талию сама. Я попыталась успокоить ее, но краем глаза заметила, как тетя Талия схватила мокрую губку из раковины и прицелилась в сестру. Тетя Мельпомена с неожиданной скоростью рванула от меня и принялась носиться вокруг стола.
— Мельпомена, дурья башка, ты что творишь?
— Мама!
Я стукнула о стол тарелкой с тортеллини, которыми пыталась отвлечь тетю. Брызги горячего бульона взлетели и упали на скатерть. Болезнь Альцгеймера — вот что царит в моем доме уже несколько лет, но мне кажется, все началось задолго до того, как стал ясен диагноз. Его, разумеется, поставили, но позже. Мама, младшая из пяти сестер, — единственная, кто пока официально не болен, но я знаю, что она уже ходит по краю. Теперь у нее появилось оправдание для таких фраз, как, например, «дурья башка, ты что творишь?», брошенных сестре.
— Мама, не выражайся при гостях.
Она сделала вид, что ничего не произошло. Она всегда так поступает: улыбается своим мыслям, не обращая на меня внимания. И это меня бесит.
Тети недоуменно переглянулись.
— А что стряслось? — спросила тетя Терпсихора на диалекте, чуть не плача.
Снова перепады настроения. Мы часто с ними сталкиваемся: я выросла в компании пяти женщин — мамы, трех ее сестер и бабушки Бьянки, — точнее, в компании семи женщин, если считать частые визиты тети Эвтерпы и Джаду, которая живет с нами вечность. На кухню по утрам я пробираюсь на цыпочках, чтобы выпить кофе и никого не разбудить.
— Ничего, Терпси, — успокоила ее Джада.
Тетя Талия снова затянула «С днем рождения».
— Да замолчи ты! Мы только что ее спели! — рявкнул дедушка.
— Тише, тише, — вмешалась я. — Не ссорьтесь, пожалуйста.
— Не трогайте девоньку! — громко скомандовала Мельпомена, усаживаясь на свое место.
Тетя Терпсихора в инвалидном кресле — она пересела в него несколько недель назад — скривилась и оглянулась в поисках девоньки, то есть меня.
— Девонька расстроилась! Нельзя ее расстраивать!
В ее мочках, вытянувшихся под весом бесчисленных побрякушек, качаются серьги, украшенные голубой эмалью. Эти мягкие белые мочки напомнили мне о детстве — о времени, которое я провела в пугающей тишине, прижимаясь к кому-нибудь из тетушек. Каждая ассоциировалась с чем-то особенным — прядью кудрявых волос, юбкой, накрашенными ногтями. Тетина мочка. Я прикасалась к ней и успокаивалась.
Талия заметила голубые сережки у сестры и закричала, что та их украла.
— Они мои! Мои, мои!
— Спросим у духов, — не к месту встряла Мельпомена.
— Нет! Нельзя проводить спиритический сеанс, только не сейчас, — рявкнула Талия, намереваясь вернуть сережки. — Здесь мужчины!
— Не волнуйтесь, синьоры, — сказал Кай, вставая, — мне пора.
Я решила воспользоваться возможностью и улизнуть.
— Подвезешь меня? — спросила я и, не дожидаясь, пока он скажет «ага», просочилась в коридор обуваться.
— Ты сегодня собираешься в университет? — спросил Кай, вытаскивая из кармана ключи от старого серого «Гольфа». Имя Кай в переводе означает «Океан», и этого достаточно, чтобы он считал себя самым крутым парнем на планете.
Я надела одну из своих восхитительных винтажных курток.
— Нет, сегодня я в магазин.
— Дорогая, ты уже месяц не ходила на занятия, — заметил мой друг с глазами цвета карамели.
— Ш-ш-ш, мама услышит. Я знаю, но, учитывая состояние тетушек и все остальное… Если я не пойду в магазин, никто не сходит. А он как-нибудь, но должен работать.
— Может, вам найти продавщицу?
— Подумаем об этом. Спасибо, что подбросишь.
— Ага, — ответил он, — но когда ты научишься пользоваться автобусом?
Я фыркнула и поправила волосы рядом с ухом, на котором у меня слуховой аппарат.
— Чтобы добраться до магазина, не нужно ехать на автобусе. Он совсем близко.
— Честное слово, не знаю, в кого девонька такая, — высказалась тетя Мельпомена, шаркая к нам. — Мы всегда ездили на общественном транспорте. Эвтерпа, можно сказать, вообще жила в этих, как их, поездах.
— Разумеется, я знаю, в чем дело: меня удочерили, — съехидничала я.
— Прекрати, — упрекнула меня мама из кухни.
Она закончила убирать со стола, и, без сомнений, вскоре она достанет из холодильника упаковки яиц. Я повернулась к двери, которая вела в маленькую комнату, где собрались старики. Комната пахла ими, пахла тальком марки Felce Azzurra и остановившимся временем.
— Будешь месить тесто?
— Да. У меня большой заказ на пасту этим вечером.
Я боюсь яиц. Самое время уносить ноги.
—
Я подошла к каждому: к дедушке, Талии, Мельпомене, Терпсихоре и маме — и по традиции чмокнула их. Затем поволокла Кая прочь, ухватив его за рукав пиджака, и заметила, насколько он возмущен таким обращением.
— Алоха, Урания. Спасибо за обед, было очень вкусно. Увидимся в следующий четверг. Учись!
Кай водит машину так же, как и одевается: аккуратно. На автобусе я бы действительно добралась быстрее, даже на двадцать третьем номере, который ходит по длинному маршруту.
Когда я пригласила Кая преподавать маме гавайский язык, я, конечно, не ожидала, что он одевается в костюмы из мериносовой шерсти и обожает все винтажное — в этом мы похожи.
— Помнишь, как мы встретились в первый раз?
Кай переключился с одной передачи на другую и невероятно плавно затормозил.
— Конечно, дорогая. Ты сразу же поняла, что на мне пальто из восьмидесятых, поэтому я согласился работать у тебя.
— Вообще-то ты раскритиковал мою парку. Ты сказал, что от нее пахнет травкой. А я упрашивала тебя помочь мне с мамой.
— Да, может, так оно и было.
Автомобиль сзади начал сигналить. Кай еще больше снизил скорость.
— Сколько прошло? Шесть месяцев?
— Да, шесть месяцев ты даешь уроки, а она так ничему и не научилась.
— Дело не в том, что она ничему не научилась, а в том, что она не хочет учиться. Она даже не записывает за мной, что довольно необычно, учитывая, что мы говорим о человеке, который боится потерять память. Что поделать. А в остальном как дела?
Мы остановились перед магазином.
— Хочешь узнать, как у меня дела?
— Вроде того. Как диссертация, пишешь? Все в порядке?
— Вроде того. Спасибо, что подбросил.
Я быстро вышла из машины, прежде чем он успел еще о чем-нибудь спросить, и открыла магазин ключами, которые раньше принадлежали бабушке Бьянке. На ключах вместо брелока висела обычная желтая лента. Кай опустил стекло, чтобы попрощаться.
— Хорошо тебе поработать. Не делай глупостей.
— Обещаю. А ты не ешь слишком много сладкого.
Мы всегда так прощаемся. Он знает, что глупость я совершу с той же вероятностью, с какой он дотронется до пирожного.
Я поступила на исторический факультет, потому что стремилась все держать под контролем, а это проще, когда работаешь с достоверными фактами. Я считаю, людьми правит хаос. Пугает не то, что уже произошло, а то, чему только предстоит случиться. Но для того чтобы подтвердить свою теорию, придется как можно дольше откладывать получение диплома. Мне кажется, это логично. Вряд ли тот, кто боится будущего, захочет ни с того ни с сего в нем оказаться.
Я отперла замки на витрине и закрыла сумку с курткой в подсобке. Взяла с собой книгу об острове Пасхи, которую нужно проанализировать для диссертации. Остров Пасхи — банальнее темы не придумаешь. Я специально выбрала ее, чтобы писать спустя рукава. Даже открывать книгу не стала, оставила ее в сумке. Шестнадцать часов одна минута: зашла синьора из дома напротив. В руках она держала список и холщовый мешок размером со сложенный парашют. Сколько ставим, что она за тортеллини?
«Здравствуй, дорогая, есть ли у вас
— Здравствуй, дорогая, есть сегодня анолини с маслом и шалфеем? Мне четыреста граммов. А еще…
Я не вслушивалась. Самое приятное в работе здесь то, что я могу пропускать что-то мимо ушей и отвлекаться. Не нужно беспокоиться о том, что мне говорят. Клиенты всегда одни и те же. Изо дня в день.
Я отсчитала синьоре сдачу за пасту. Пока она медленно выходила из магазина, я перевернула страницу настольного календаря. Джада подарила мне ежедневный календарь, от которого каждый вечер, перед тем как лечь спать, нужно отрывать лист. Я же делаю это следующим утром. Мне и так нелегко отпустить прошлое, даже если речь всего лишь об одном дне.
28 апреля. Боже правый, почти три месяца я работаю здесь за тетушек, три месяца я не ходила в институт. С другой стороны, одногруппники меня не искали. Ни у кого нет моего номера.
Я же глухая. Люди считают глухих странными. Чтобы глухому жить счастливо, нужно родиться красивым. Я должна была вырасти другой. Мама, тети — все они были красавицами в моем возрасте. А я нет. Я не уродливая. Я никакая, а теперь даже и не глухая, больше нет. Я родилась глухой, а потом в семь лет меня прооперировали, и теперь я могу слышать. Все исправили. Так сказать.
Единственный минус работы в магазине — там нет нашего домашнего стола. В детстве я пряталась под ним с раннего утра. Мама думала, что темно в комнате из-за задернутых штор, — она отдергивала их, обычно на окне, выходящем в сад, и понимала, что на улице все еще не рассвело.
Я к тому моменту пряталась под столом уже целый час. Я не любила ночь. По вечерам мама укладывала меня в кровать, гладила по голове, вставала с постели и выключала свет. Я жила в одной комнате с тетей Терпси; нам приходилось выключать весь свет, иначе она плохо высыпалась и на следующий день ей тяжело работалось.
Как только спальня погружалась во тьму, в животе сворачивался ужас и меня накрывала полная уверенность в том, что я осталась в мире одна.
Вот что происходит с людьми, которые ничего не слышат. У них развивается зависимость от света. По крайней мере, так было со мной до операции, возможно, потому, что моя семья всегда чрезмерно окружала меня объятиями, разговорами, яркими красками. Чтобы помочь, говорили они. Чтобы скрыть свое молчание, говорю я. Старались избавить меня от чувства неловкости, когда я пыталась угадать, обращается ли ко мне кто-нибудь. Мне дурно от одной только мысли о прошлом.
Чтобы заснуть в темноте, мне приходится перечислять вещи. В четыре года я перечисляла игрушечных далматинцев. У меня было восемь собачек, и я пересчитывала их не меньше сотни раз, повторяла их клички, прежде чем провалиться в сон.
Теперь же я вспоминаю римских императоров. Или фамилии знакомых в алфавитном порядке. Хотя больше всего люблю перечислять штаты Америки. Все время забываю Мэриленд, но, когда в третий или четвертый раз дохожу до Пенсильвании, точно засыпаю. Так что привычка к перечислению осталась, а вот к объятиям и звукам после операции я стала равнодушна.
Если я просыпалась посреди ночи и даже перечисление игрушек не помогало, я начинала звать маму:
— Мама… Мама…
Я звала ее до тех пор, пока у тети Терпси не заканчивалось терпение. Тогда она вставала с постели, подходила ко мне, баюкала и приносила попить воды.
Тетя почти сразу же засыпала. Я же пользовалась возможностью побыть недолго одной: брала любимую плюшевую собачку, чтобы не так сильно бояться, и спускалась на первый этаж. Довольно необычно, сказал бы Кай, ведь речь о человеке, который не переносит темноту.
Я заходила на кухню и залезала под стол. Уже почти рассветало, и вскоре все начинали стряпать, даже бабушка Бьянка, которая до конца своих дней жила на первом этаже. Она скончалась почти два года назад. Мне всегда казалось, что она хотела пожить подольше, и ей это удалось. Умерла она, когда ей было сильно за девяносто.
Когда у стола появлялись женские ноги, я перебиралась в центр своего укрытия, садилась по-турецки и выжидала. Свет падал красивый, оранжевый. Белая бумажная скатерть доходила почти до пола, окружала меня со всех сторон, и получался чудесный домик. Я рассказывала о нем в школе, описывала его Джаде — та была в восторге и каждый раз восклицала, что ей тоже хотелось бы забраться в укрытие под столом.
Каждый раз, когда мимо проходили тети, мама или бабушка, скатерть начинала колыхаться, то отдаляясь от меня, то приближаясь. Я играла, не позволяя ей меня коснуться, или угадывала, чьи ноги сейчас появятся.
Обычно больше всего двигались мама и бабушка Бьянка. Я наблюдала за ними. Мама носила красные туфли на двенадцатисантиметровых каблуках, а бабушка — черные с ремешками. Они шли каждая со своей стороны и встречались во главе стола — скорее всего, разворачивали пласты теста, раскатанного накануне вечером.
Я догадывалась о происходящем по игре света и движению воздуха. Ящик открывали и с силой задвигали обратно. Из холодильника веяло прохладой, жарко дышала распахнутая духовка, в которой пекся первый за день пирог.
Облака муки начинали оседать на пол. «Снег пошел, Понго», — шептала я своей собачке. Я не слышала звуков, но чувствовала вибрацию, когда полоски теста шлепались на скатерть, и видела тени, когда паста свешивалась со стола. Я до смерти их боялась, потому что днем раньше к нам приехала тетя Эвтерпа. На ней были фланелевые брюки, на шею она повязала желтый платок. Тетя без задней мысли посмотрела со мной страшный фильм про нападение анаконды. После него мне стало казаться, что длинные, широкие полоски нарезанной пасты шевелятся сами по себе, словно громадные змеи.
— Ты слишком оберегаешь девоньку, — рокотала тетя Эвтерпа каждый раз, когда приезжала в гости. — Она глухая, а не простофиля какая-то! Как она жить будет, если ей ничего не разрешают делать самой?
Она была сильной, наша тетя Эвтерпа. Меня поражала ее стойкость. И я предпочитала прятаться от тетушки в убежище.
По столу начинал кататься роликовый нож, он разрезал тесто на маленькие квадратики, на которые клали начинку для тортеллини. Только тогда я осмеливалась дотронуться до стола снизу и водила двумя пальцами от одного конца столешницы до другого, вслед за ножом. Все, что мне удавалось различить, — глухой, едва ощутимый звук вращавшегося лезвия, но я его слышала.
Когда тети заболели и им стало хуже, наш большой старый дом превратился для них в полосу препятствий. Сложно заставить подняться по лестнице человека, который с трудом переставляет ноги или уверен, что попал в плен
Но о ежедневном сборе за столом, неизменном ритуале, они помнили. Стол у нас самый простой, на нем хорошо видны сучки темного дерева, из которого его сколотили. Дедушка Беньямино получил его в наследство, когда у него родилась первая дочь, тетя Эвтерпа, в 1929 году. Его родители, прадедушка и прабабушка Флавиани, управляли крупной фабрикой по производству пасты, располагавшейся недалеко от Брешии, и обещали подарить им с бабушкой Бьянкой дом, если родится мальчик. В промежуток между 1929 и 1943 годами у бабушки и дедушки родились дочери Эвтерпа, Талия, Мельпомена, Терпсихора и моя мама Урания.
Стол со следами сучков — единственное наследство, доставшееся нам от прабабушки и прадедушки.
Вот и все, что я знаю о моих родственниках. Мама мало что рассказывала, в том числе о моем отце. Знаю только, что я плод летнего романа. Она родила меня в сорок лет, даже не сказав моему отцу, что беременна. Я смирилась.
Так вышло, что я почти не общаюсь с мужчинами. Возможно, потому, что от всех женщин из моей семьи я постоянно слышала, что не обязана заниматься девичьими делами только потому, что родилась девочкой: готовить, танцевать, краситься, носить розовое, выходить замуж и рожать детей. Никто из тетушек замуж не вышел. Вскоре я обнаружила, что стараюсь держать все эмоции при себе и сопротивляюсь собственному желанию записаться в танцевальную студию.
В средней школе на переменах я подслушивала разговоры одноклассниц о пуантах, о строгой, но красивой учительнице, о том, как тяжело выполнить пируэт, о планах записаться в следующем году на брейк-данс…
Я специально не просилась на танцы, чтобы не казаться девчонкой, а еще потому, что ужасно боялась ходить на уроки с ровесницами, у которых были прекрасный слух и молодые, модные мамы.
У себя в комнате я пробовала подниматься на мыски кроссовок с огоньками на подошвах, отталкивалась правой ногой и крутилась вокруг оси, собирала волосы в пучок, чтобы проверить, идет ли мне такая прическа.
Однажды семья Джады познакомила меня с иной музыкой — этнической, ошеломляющей, запавшей мне в душу ударными и глубоким звучанием. Джада записала мне кассету, а затем компакт-диск, и с тех пор та музыка звучала в моем плеере. Я слушала ее каждый день, двигалась под нее все быстрее и быстрее, пока одна из тетушек не ворвалась ко мне в комнату узнать, чем я занята.
— На первом этаже кажется, что здесь скачут д’Артаньян и мушкетеры верхом на конях! — воскликнула она.
Я вытянула руки по бокам и ответила, что действительно играла в скачущую галопом лошадь. Дышала я тяжело, ковер на полу сбился.
— Извини, тетя.
— Ничего страшного, дорогая. Можно и потешиться. Позвать Джаду, чтобы вы поиграли вместе?
Джада всегда заглядывает ко мне на работу, даже если мы уже виделись. Она закончила помогать тетушкам, добралась до магазина, зашла внутрь под звон дверного колокольчика и крепко меня обняла.
Я уткнулась носом в ее кудрявые волосы и подумала, что хочу остаться в этом мгновении, в другой вселенной, где, как в детстве, она разыгрывала со мной сказки из книжек. Мы еще не умели читать, я была глухой. Но по ее лицу мне все удавалось понять. Смотреть в глаза бразильцу — все равно что заглянуть в мировую душу.
Мне стало не по себе. Она догадалась об этом и отстранилась. Мы стали готовить кофе за стойкой.
— Не утрамбовывай кофе. Я пришла, потому что нашла идеальный дом!
Я обернулась. Джада размахивала брошюрой. Она положила ее на прилавок, открыла. Одно объявление было обведено красным кружком.
«Просторная однокомнатная квартира на мансарде. Последний этаж исторического здания. Квартира меблирована, расположена в центре города, имеется крытая парковка. Арендная плата обсуждаема. Класс энергопотребления C».
Джада улыбалась от уха до уха.
— Ну? Я молодец? Она идеально нам подходит! Знаю, у нас не будет отдельных комнат, но она просторная. Рядом с университетом. И даже цену можно обсудить. Изумительно!
Она исполнила несколько движений из карибского танца.
— Джада.
— Что?
— Это дыра.
— Ну что ты выдумываешь?
— «Просторная однокомнатная квартира на мансарде в историческом здании в центре города» означает, что дому сто лет в обед. Соседи там сумасшедшие, если до сих пор не съехали!
— Ты пессимистка.
— Нет. К тому же, если они обсуждают арендную плату, значит, дела у них плохи. «Класс энергопотребления C» означает, что зимой там холод собачий, а летом адская жара и…
— Все-то ты знаешь. Хватит.
Джада сложила брошюру и убрала ее обратно в сумку.
— Не понимаю, зачем я все еще пытаюсь.
Она направилась к двери.
— Джада. Ну ты чего. Подожди…
Она обернулась. Кофе сварился, я разлила его по чашечкам.
— Знаешь что, Чечилия? Я думала, твоя заветная мечта — съехать от семьи в собственное жилье.
— В
Джада вернулась к стойке, но не притронулась к чашечке.
— Именно. Только я начинаю думать, что, со мной или без меня, ты никогда не съедешь из дома.
Я молчала.
— Ты понапрасну тратишь жизнь, Чечилия.
— Ты преувеличиваешь.
Она снова посмотрела на меня. Я перевела взгляд на дверцу шкафа. Может, оттуда вылезет бутылка джина. Было бы мило с ее стороны.
Джада пошла к выходу, но на миг остановилась у двери.
— Что должно случиться, чтобы…
У меня из рук выскользнула сахарница, но я вовремя ее подхватила: сахара просыпалось совсем немного, и я собрала его.
Когда я снова подняла взгляд, Джады и след простыл.
Дверной колокольчик звенел еще секунду, две, потом затих.
Рабочий день подходил к концу, когда колокольчик снова ожил. Я вышла из кладовки в задней части магазина и увидела перед собой тетю Мельпомену. На ней была теплая куртка, перчатки и берет набекрень, словно на дворе стояла зима.
— Опять, тетя…
Она сбежала. Иногда с ней такое бывает. Непостижимо: она понятия не имеет, где прожила последние двадцать пять лет (я про наш дом в Вероне), но помнит дорогу к магазину.
Более того, она считает, что магазин находится в Брешии, ее родном городе. Именно там все тетушки просят их похоронить.
Я надела куртку и закрыла магазин. Все равно уже поздно.
— Тетя, давай снимем его, а? — Я осторожно забрала берет, потому что знала, как она бережет прическу. Посмотрим, удастся ли снять с нее перчатки.
— Ты с ума сошла, девонька? Холодрыга такая, нас немцы окружили!
— Нет никаких немцев, Мельпомена. Уже почти май. Идем, я отведу тебя домой.
На улице тетя взяла меня под руку. Она смотрела на дома, мимо которых мы шли, и на глаза у нее навернулись слезы, похожие на утреннюю росу, на которую слетаются бабочки. Мне тяжело было видеть ее жалобное выражение лица.
— Тетя, откуда у тебя привычка слоняться по улице?
Она посмотрела на меня, как ребенок, который потерялся на пляже и не может сказать спасателю, под зонтиком какого цвета остались его родители.
— Что?
— Ты собираешься и уходишь бродить по улице. Зачем ты так? Мы же волнуемся.
Она улыбнулась. Прелесть.
— Я не брожу. Я бегаю.
Ах, бегает она. Я не могла собраться с духом и начать спор. Какую-то часть пути мы прошли молча. Тетя загадочно улыбалась, подстегивая мое любопытство. Она вздохнула.
— В школе, бывало, я лётывала быстрее ветра. Во дворе, когда мы играли в ляпки, никто не мог меня догнать. Я возвращалась домой мокрая до нитки, мама тогда надсаживалась.
— Что она делала? — спросила я, едва сдерживая смех. Я догадалась, что ляпки — то же самое, что салочки, но вот последнее слово… Диалект, на котором говорят тетушки, экспрессивностью сравним с французским, а иногда только он может выразить то, что у них на душе. Понять диалект способны только те, кто рос с ними в одно время, а может, даже в одном районе, Карриоле; кто слышал, как они произносили первые слова — разумеется, на диалекте.
— Кричала на меня. Все одно, больше я там не бываю.
— Дома?
— В школе. Знаешь, девонька, мне говорили, чтобы по-настоящему бегать, участвовать в соревнованиях, знаешь, в таких, где на спину вешают номер и надевают специальную обувь, не нужно заканчивать даже пяти классов. Я училась в шестом, представь себе! Думала, когда вырасту, поеду на Олимпийские игры. Я точно знала, что немцев спровадят, потом состряпают Олимпийские игры, и я буду одной из первых итальянских… как их там… ат… ат… атлеток, вот.
Но Олимпийские игры возобновили после победы над Германией. Тетя права: в те годы их отменили из-за войны. Мне хотелось расспросить ее, но нужно было сосредоточиться на дороге.
— Тетя, почему ты не стала спортсменкой?
Ее иссиня-черные девичьи ресницы порхали, как бабочки. Она моргнула раз, другой.
— Наша Урания хотела магазин. Она спала и видела свою лавку.
— Магазин свежей пасты?
— Да, да… — раздраженно согласилась она.
— Но это была ее мечта. Не твоя.
— Я не могла иначе. Не могла, и ежу понятно.
— Тебя вынудили? Кто?
Тетя покачала седой кудрявой головой.
— Никто. Кровь не водичка. У Урании золотые руки, у нашей малютки… Я не могла ее оставить. Никогда бы не смогла.
Теперь вздохнула я.
— Ты сильная женщина, тетушка.
— Некузявая.
Я нашла в интернете статью об отмене Олимпийских игр. Их не проводили как во время Первой, так и во время Второй мировых войн. Затем, в 1948 году, проигравшие страны не были допущены к участию. Исключением стала Италия, которая искупила вину, присоединившись к борьбе против Германии после перемирия.
Тете Мельпомене всего-то нужно было дождаться 1948 года, чтобы принять участие в Играх. Если бы она тренировалась, если бы ей выпал шанс… Если бы.
Тишина, которая наступала вечером после того, как мы с мамой укладывали тетушек спать, была оглушительной.
Меня тишина не тяготила. Маме она не нравилась, я видела это — она стучала ногой по ножке стула, чистила вареное яйцо, ударяя по скорлупе ложкой. Неужели ей не надоедают яйца?
Тюк.
Тюк.
Тюк.
Даже звук падающих на тарелку скорлупок мелодичен, когда мама чистит яйца мягкими, слегка загорелыми, нежными руками. Раз в неделю она сама делает себе маникюр: должно быть, так повелось с юности, когда денег не хватало. Видя, с каким достоинством мама ухаживает за собой и как она красива, я тут же начинаю критиковать себя. Не могу удержаться и не выгрызть заусенец у ногтя на большом пальце правой руки.
— Придется сократить часы работы Джады, — сказала мама, пряча руки между коленями. Она напоминала взволнованную девчонку.
Вилка в моих руках застыла на полпути ко рту.
— Но Джада заботится о тетушках… Она следит за тем, чтобы они принимали лекарства. Она гуляет с ними. Мы не можем уволить ее!
Мама предложила Джаде работать сиделкой после того, как мы с ней окончили школу. Джада заботилась о тетях с понедельника по пятницу, с девяти до четырех и только в августе уезжала в Бразилию навестить оставшихся там родных.
— Мы не станем ее увольнять. Но я не могу больше платить ей за целый рабочий день.
— Тогда урежь немного зарплату. Она все равно останется. Ты забыла, как прекрасно Джада помогала тете Эвтерпе, когда она в конце концов переехала к нам? Смешила ее, надевала ей носки, покупала журналы о кино. Ты знаешь, насколько важно это было тете, ведь она уже плохо двигалась… Раньше она ходила в кино минимум раз в неделю! Джада все знала и приносила ей журналы про актеров… Она делала все, что… что…
Что должна была делать я? Я Джаде в подметки не гожусь, а ведь речь о моей семье. Ее увольнение скажется на всех нас.
— Чечилия, я прекрасно знаю, как ты дорожишь Джадой. Я не собираюсь ее увольнять, просто поменяю график работы. Я уверена, она поймет.
— Не неси чушь.
— Чечилия, перестань…
Я отодвинулась от стола, потянув за собой салфетку и нож.
— …и не говори со мной таким тоном.
Тюк.
Тюк.
Тюк.
Я пристально посмотрела на маму. Она снова чистила яйцо.
Наконец она закончила и положила белое блестящее яйцо на ложку.
— Почему ты обсуждаешь со мной ее увольнение? Я имею в виду на самом деле. В чем настоящая причина?
Мама жалобно посмотрела на меня снизу вверх.
— Присядь, ну же. Ты всегда полагалась на нее, а теперь…
— Я поняла. Дело в моей глухоте. Сначала ты позаботилась о том, чтобы она осталась со мной рядом после школы, потому что боялась, что я буду одинока…
— Все не так, — попыталась прервать меня мама.
— Потому что у меня не было друзей. А теперь ни с того ни с сего я должна стать самостоятельной! Тебе невыносимо видеть двадцатидвухлетнюю дочь, которой не светит карьера, — так, что ли? «У нас крепкая семья. Мы всегда обходились без чьей-либо помощи, женской или мужской…»
Мне только и оставалось, что плеваться желчью. Не умею выяснять отношения. Мне никогда не давали шанса научиться. Именно поэтому во время ссоры я могу припомнить серьезную обиду, которая болезненно гложет меня, и слово за слово атмосфера накаляется.
А если разбить тарелку, чтобы стало ясно — я говорю серьезно? Я положила руки на стол, надеясь взять подходящую по форме и размеру тарелку. Остановилась на маленькой. Даже изрядный запас злости не придал мне смелости.
— Чечилия, мне неприятно тебе это говорить, но ты ведешь себя как ребенок.
— Так я и есть ребенок! Девонька, вы же так меня называете. Полюбуйтесь на плоды ваших трудов. Двадцатидвухлетняя простофиля, девчонка. Тетя Эвтерпа была права. А теперь ты собираешься уволить Джаду. Уволишь ее с места сиделки или моей подруги? Давай, выкладывай!
— Я не буду ее увольнять, Чечилия! Мне шестьдесят два года, и то недолгое время, что мне отпущено прожить в здравом уме, я намерена посвятить своим сестрам, понимаешь ты или нет?
Да, я прекрасно понимаю, но спокойнее мне не становится.
— Я хочу отписать тебе магазин пасты, когда окончишь институт.
Повисла напряженная тишина.
Работать в магазине… Там мне спокойно. Я родилась в окружении свежей пасты. Согласись я на мамино предложение, следующие сорок лет проведу, торгуя пастой.
Если я возьмусь управлять магазином, время для меня остановится. Я спрячусь там, как когда-то пряталась под столом, в моем лучшем убежище.
Через несколько лет за покупками начнут приходить дети нынешних клиентов, а синьора, которая заказывает анолини с шалфеем и сливочным маслом, не придет. Она живет одна, большая банка соуса в холодильнике у нее портится…
При этой мысли я вскочила на ноги и отступила к кухонной двери.
— Нет.
— Что значит «нет»?
— Я хочу сказать, что мне надо подумать. Насчет магазина. Мне еще нужно написать диссертацию.
— Спешить некуда. Документы подготовим позже.
Мне было необходимо выйти отсюда. Необходимо уйти подальше от маленькой комнатки, в которой остро ощущалась утрата, в первую очередь тети Эвтерпы. Рано или поздно я потеряю всех тетушек. Завтра мы будем читать завещание Эвтерпы, и, по крайней мере, тети с мамой отвлекутся от заботы обо мне и попыток наладить мою жизнь. От завтрашнего дня я ничего не жду. Я в принципе
Я легла в постель, не раздеваясь, рывком стащила съемную часть слухового аппарата и погрузилась в тишину. В голове навязчиво крутилась мысль, что мне никогда не вытащить аппарат, ту внутреннюю часть, которая позволяет мне по-настоящему слышать; ту, что мне вживили под кожу и что стала частью меня — частью, от которой мне никогда избавиться.
— Начнем, синьор и синьоры?
Нотариус склонился над кожаным портфелем и достал из него синюю папку. Он открыл ее перед присутствующими — мной, мамой, тетей Талией, тетей Мельпоменой, тетей Терпсихорой, дедушкой — и показал тонкую пачку бумаг. Кай спросил, хочу ли я, чтобы он остался со мной и поддержал, но остальные возразили.
— Только папе можно быть с нами! — воскликнула Талия, озвучивая какое-то семейное правило, согласно которому в определенных ситуациях никто из мужчин, кроме отца, присутствовать не мог.
— Эвтерпа Флавиани пришла ко мне восемь лет назад в здравом уме и трезвой памяти и с тех пор не переписывала завещание. Я засвидетельствовал подлинность ее подписи 19 апреля 1997 года.
19 апреля 1997 года. Ровно через год после того, как ей поставили диагноз — болезнь Альцгеймера. В то время тетушка была еще совершенно здорова и поэтому прекрасно отдавала себе отчет, какая жизнь ей предстоит.
Несколько месяцев спустя у тетушек Талии и Мельпомены проявились первые симптомы. Терпсихору болезнь затянула окончательно полтора года назад.
Тети строго оделись и сидели перед нотариусом, но я сомневалась, что они осознавали происходящее и понимали, что мы собрались из-за смерти их сестры.
— Веспасиан, Тит, Домициан, — перечисляла я про себя. Мне нужно было успокоиться.
— Я собираюсь дословно зачитать документ, который синьора составила с моей помощью. Когда я закончу читать его, буду готов ответить на любые вопросы и замечания. «Я, Эвтерпа Флавиани, родившаяся в Брешии 10 декабря 1929 года, передаю все свое имущество детскому приюту при монастыре в Брешии, которым руководят служанки милосердия святой Марии Крочефиссы Ди Розы. В коробке, которую откроет моя племянница Чечилия Флавиани, — нотариус поднял и показал обувную коробку, — лежат некоторые принадлежавшие мне вещи: я хочу оставить вам то, что, как мне кажется, лучше всего меня характеризовало. Что касается ключа, который лежит в конверте, — нотариус достал из папки почтовый конверт, положил его на стол и опустил на него руку. — Это единственное ценное наследство, которое я завещаю Чечилии».
Прокопий Узурпатор… Грациан… Валентиниан Второй… Нет, кто же был между Грацианом и Валентинианом Вторым? Боже… Прокопий Узурпатор… Грациан… Грациан…
«При одном условии: прежде чем вступить в наследство, Чечилия должна выяснить, что случилось с моим младшим братом Лоренцо, ее дядей. Я доверяю поиски своей племяннице, которой сейчас четырнадцать лет, по нескольким причинам. Одна из них — растущий интерес к истории, который я заметила у Чечилии. Возможно, в будущем она выберет другую стезю, но яблоко от яблони недалеко падает: всем нам нравилось оберегать прошлое, пусть даже жизненные перипетии часто толкали нас в противоположную сторону. Вот почему мне нужен историк, а этим и занимаются историки — ищут правду, причины, по которым жизнь не всегда хороша, и последствия произошедшего.
Удачи, Чечилия. Получи удовольствие, распутывая клубок тайны, которая мучила меня больше пятидесяти лет. Я уверена, что забуду обо всем, но, когда ты найдешь Лоренцо, скажи ему, что я всегда помнила о нем».
Мама взяла конверт, который протянул ей нотариус.
По щекам у нее текли слезы. Она оторвала край конверта и вытряхнула содержимое себе на ладонь. Ее сестры наклонились вперед, чтобы получше все разглядеть, а вот дедушка Беньямино заснул стоя, прислонившись к дверному косяку.
На мамину изящную ладонь упал потускневший золотистый ключ.
— Что это, мама? — спросила я упавшим голосом.
Как же все это странно.
— Ключ от нашего дома в Брешии. Того, где мы родились и где Эвтерпа прожила до конца жизни. Она знала.
— Что, мама? Что знала тетушка Эвти?
Мама улыбнулась мне сквозь слезы.
— Что Лоренцо жив.
Не уверена, хочу ли я знать, что внутри.
— Ну же, открывай! Охота глянуть!
Как обычно, меня окружили тетушки, которые вели себя как школьницы. Они заполонили мою комнату, не оставив свободного места, Терпси даже втиснулась под вешалку с моими винтажными жакетами. Я растерялась: не понимаю, ума не приложу, нравится ли мне их участие или оно меня душит? У меня возникло искушение выбросить коробку в окно и сорвать слуховой аппарат. Иногда я специально снимаю его, чтобы остаться наедине с собой.
Когда мама начала догадываться, что со мной что-то не так, и повела меня к врачам, те посоветовали ей родить второго ребенка. Врачи считали, что младший брат или сестра смогли бы заботиться обо мне в будущем и я не осталась бы одна. Мама не знала, как объяснить врачам, что этот вариант для нее отпадает. Я была плодом мимолетного романа, так откуда взяться брату или сестре, разве что мама когда-нибудь встретит мужчину, с которым решится на серьезные отношения. Но я была уверена, что подобная мысль ей претила.
Первое, что помню после операции на правом ухе, — звук текущей воды из крана. Мне разрешили включать и выключать ее целый день. Тети смеялись, видя мое изумление. До операции я думала, что вода льется мне на руки беззвучно. Маму восхищали мои первые реакции. А я хотела сестренку…
К реальности меня вернула изящная белая рука Талии. Кожа у нее мягкая, такая бывает у женщин только в солидном возрасте. Талия полезла в коробку. Но история жизни тетушки Эвти кроется между датами рождения и смерти; в том, что она сделала и не сделала, а не внутри дурацкой коробки.
— Тетя Талия, прекрати.
— Но я хочу посмотреть, что там внутрях!
Я глубоко вдохнула.
— Тетя Эвтерпа, твоя старшая сестра, велела, чтобы я первая открыла коробку. Понятно, тетушки?
— Тогда давай открывай. Посидеть же здесь можно хотя бы? — спросила Талия, надувшись.
— Если она останется, то я тоже! — воскликнули тетя Мельпомена и тетя Терпси, почти хором. Они даже не понимали, о чем шла речь.
Как-то в школе учительница предложила нам сделать капсулу времени. Ей нравились Соединенные Штаты (как же манит перечислить их: Алабама, Аляска, Арканзас…), и перед этим мы выполняли задание с яйцом, как в американских школах. Каждой паре учеников выдавали яйцо, помеченное особым образом, чтобы мы его не подменили. Оно изображало младенца, за которым требовалось неделю ухаживать и следить, чтобы не разбилось. Потом нужно было написать эссе о пережитом опыте.
Меня очень смущают яйца. Нарисуй на яйце лицо — и оно превратится в идеальный череп. Цвет у яйца странный, не могу вспомнить в природе ничего похожего, кроме человеческой кожи. У яиц может быть совсем разная текстура, смотря как их приготовишь. Для домашней пасты их требуется сотня. Мягкие, липкие, нежные и в то же время склонные к самоубийству. Никогда не оставляйте яйцо на столе без присмотра.
Мы с напарницей разбили «младенца» в последний день. Меня не волновала итоговая оценка, я просто старалась его не трогать, а она положила яйцо в пластиковый стаканчик и время от времени на него поглядывала.
В конце концов она его уронила. Помню ее раздраженное выражение лица.
— Учительница заставит нас мыть пол. И точно не поставит пять с плюсом.
Я даже не взглянула на желтую сопливую лужицу. Мне хватило звука, с которым яйцо разбилось. Внутри у меня что-то оборвалось. Дома я безутешно плакала, мама и тети пытались меня утешить, а бабушка Бьянка даже купила упаковку яиц, с которыми я могла обращаться как с младенцем.
Когда я увидела яйца, меня стошнило прямо в постели.
А потом мы собирали с учительницей капсулу времени.
Учительница добыла серебристого цвета капсулу, похожую на те, в которые кладут лекарства, только большую. Она раскрывалась пополам, а когда закрывалась, то по форме напоминала… яйцо.
Мы сложили в капсулу несколько предметов, которые нашли в классе: коробку мелков, фенечку, сплетенную с учителем на уроке труда, несколько рисунков, письмо для учеников начальной школы из будущего, которое мы писали все вместе. Я всего лишь поставила свою подпись, но письмо писали от лица всех. Потом учительница опустила яйцо в яму на школьном дворе и закопала его.
В этот раз меня не рвало, я ощутила только неминуемость смерти.
Теперь пришла пора открыть еще одну капсулу времени. Мне стало нехорошо, совсем нехорошо. Тонкий слой картона отделял меня от прекрасного создания, в котором еще несколько дней назад теплилась жизнь, которое шевелилось, удивлялось самому своему существованию и в то же время прекрасно чувствовало каждое перышко, выросшее из его кожи. Эдакий новорожденный птенец.
— Может, откроем? — Джада зашла ко мне в комнату. Одна из ее тугих крашеных кудряшек раскачивалась у меня перед носом. Мне не оставалось ничего другого, кроме как довериться ей, приехавшей с другого конца света, чтобы стать моей опорой.
Я поставила коробку на постель между нами. Должно быть, она уложила тетушек спать.
— Твоя мама мне все рассказала. У тебя теперь есть дом.
— У
У Джады на глаза навернулись слезы, но она продолжала мыслить ясно. Иногда она напоминает старуху, запертую в молодом теле.
— Подожди. Сначала тебе нужно найти Лоренцо.
Я улыбнулась.
—
Джада вскочила на ноги и закружилась в карибском танце.
— Muito legal![5] Почему ты сразу не сказала, что тебе нужна помощь?
— Мне казалось это само собой разумеющимся.
Она замерла.
— Большая ошибка, querida[6]. А теперь давай все-таки откроем коробку.
— Не уверена, правильно ли я поступаю, открывая в первую очередь ее.
— Что ты имеешь в виду?
Джада снова уселась на кровать.
— Мне кажется, с точки зрения историка нужно опираться на последние достоверные документы, которые у меня есть.
— А какие у нас последние достоверные документы?
Я помолчала пару секунд.
— Завещание тетушки Эвтерпы.
Джада встала и подтянула джинсы.
— Которое, если я не ошибаюсь, ведет нас прямо в Брешию, к монахиням, так?
— Да.
Я взяла копию завещания и прочитала: «Детский приют при монастыре служанок милосердия святой Марии Крочефиссы Ди Розы».
Джада хлопнула в ладоши — один-единственный раз.
— Прекрасно. Тогда вперед, начинай собирать вещи. Мы едем в Брешию.
Мне не хватило духу поднять на нее глаза.
— А как же твоя работа?
— Carinha[7], — ласково ответила она, — ты историк, предавайся размышлениям, об остальном позабочусь я.
Прежде чем бросить маму дома одну, я включила компьютер и начала искать в интернете Лоренцо Флавиани.
Незадолго до этого я поговорила с мамой.
— Ты знала, что у тебя есть брат?
Новость о моем отъезде расстроила ее, она раздраженно протирала столовые приборы и стаканы.
— Я не это имела в виду, когда говорила, что тебе нужно стать более самостоятельной. Переехать в другой дом, вот так, ни с того ни с сего… для тебя это чересчур, — сказала она, не оборачиваясь. — Но да, я знала, что у меня был брат. Когда он родился, я была совсем маленькой, мне было два, может, два с половиной года… Я была уверена, что он умер во время или сразу же после родов.
— Почему ты никогда не рассказывала мне о нем?
Мама повесила кухонное полотенце на ручку двери и тщательно разгладила на нем складки.
— Не знаю. Может, потому, что не слишком приятно представлять себе мертвого младшего брата, жизнь, которую он мог бы прожить… А может, потому, что его словно никогда и не существовало, по крайней мере для меня, ведь я была маленькой.
— Тетушки никогда не рассказывали о нем?
— Иногда я слышала, как они говорили о Лоренцо. Правда, не очень часто. Эвтерпа в основном отмалчивалась, а когда разговор заходил о нем, она замыкалась, не шла на диалог. Ты знаешь, какой она была.
У мамы на глаза навернулись слезы: она впервые упомянула сестру в прошедшем времени. Впервые осознала, что Эвтерпа отжила отпущенный ей на земле срок.
— Мама, — настаивала я с привычным хладнокровием, — почему тетя не переехала жить к нам со всеми остальными?
Мама легко улыбнулась и ответила, что теперь сомневаться не приходится: Эвтерпа не переехала, потому что ждала возвращения Лоренцо.
Если мамин брат родился через несколько лет после нее, ему должно быть под шестьдесят или около того. Не исключено, что у него есть или была работа, например семейное дело, для которого требовался сайт. Может, дети или внуки Лоренцо создали какую-нибудь страничку.
Нашлась только одна ссылка. Я перешла по ней и обнаружила исследование римского врача-дерматолога лет за сорок. Я написала ему письмо.
«Здравствуйте, я ищу родственника по имени Лоренцо Флавиани; не было ли в Вашей семье человека, в честь которого Вас могли так назвать? Заранее благодарю Вас».
И сразу же получила автоматический ответ: специалист ответит как можно скорее.
Хорошо. Подожду, хотя я не уверена, что ребенок, которого давно считали мертвым, мог вырасти под именем Лоренцо Флавиани.
Онлайн-исследования — прекрасное решение для тех, кто, как и я, сторонится публичных мест, например муниципальных учреждений. Но как историк я знала, что нет ничего лучше расследования на месте происшествия. Так что я продолжила собирать вещи.
На первомайских выходных мы перевезли вещи в дом тети Эвтерпы, то есть в дом бабушки и дедушки.
У Джады мурашки побежали по коже, когда я открыла тяжелую деревянную дверь, ведущую в большую комнату на первом этаже.
Она перекрестилась.
— В этом доме духи водятся, carinha. У них здесь остались незавершенные дела.
Я почти поверила подруге. Казалось, комнату на первом этаже не трогали со времен Второй мировой войны. Я не видела никаких следов присутствия тети. А ведь она жила здесь до прошлой недели. Похоже, что за шумом и болтовней, которыми тетушки наполняли наши дни, скрывались безмолвие и тщательно охраняемые тайны. Теперь они поднимались, как тесто для пиццы, которое мама оставляла в машине летом — отчасти чтобы удивить меня за ужином, отчасти чтобы все ингредиенты лучше раскрылись в тепле старого коричневого «Фиата Уно», раскаленного за день.
Дом стоял на отшибе, и нам потребовалось добрых полчаса, чтобы добраться от вокзала до нужного адреса. Мы волокли за собой чемоданы и наконец оказались в миниатюрном городке, где всё еще работали булочные, мясные лавки, цветочные магазины.
— Какое-то время мы ездили в торговый центр, — рассказал нам владелец небольшого бара на площади, коренастый, красный, почти лысый мужчина в очках с линзами толщиной в два пальца. — Теперь все возвращаются. Молодняк приезжает сюда жить, потому что здесь дешевле. Заглядывает много иногородних студентов.
Во мне будто дернулась стрелка компаса, когда я услышала диалект, на котором говорили в моей семье. Я спрятала улыбку за распущенными волосами и очками. Мы с Джадой тоже представились студентками, забравшимися далеко от дома. Мы решили пока не раскрывать подробностей наших поисков.
— Раз так, — сказал бармен, представившийся как Роберто, — я официально открываю вам счет в моем баре. Студентов обслуживаю в долг. Я знаю, что они не могут платить регулярно, но считаю, что имеют право выпить бокал пива вечером. А еще они привлекают клиентов. В пустой бар прохожие не пойдут.
— Какой странный тип, — заметила Джада, воюя с желтым чемоданом. — Никогда не встречала настолько щедрого бармена.
— Мне стыдно, что мы наврали ему с порога.
— Слишком хороший у него был кофе, чтобы отказываться. На днях вернемся и расспросим его подробнее. А когда все закончится, придем и расскажем правду.
Когда мы пересекали площадь, вымощенную таким светлым камнем, что в солнечном свете его белизна резала глаза, я огляделась. Похожая на хлебную муку пыль вилась в нескольких сантиметрах над землей, в ней терялись контуры площади, на которую выходили магазины и несколько заброшенных зданий.
Мне дома показались красивыми. Интересно, что бы они рассказали, умей говорить? Окна с рваными занавесками как прикрытые глаза, штукатурка на лице облупилась — свидетельство тяжелого прошлого или мяча, который бросал в стену ребенок лет десять назад. А то и все пятьдесят.
На другой стороне площади я заметила пристройку, соединявшую ветхий жилой дом с заброшенной портновской лавкой; на витрине все еще висела табличка.
— Подожди, — попросила я Джаду и, оставив ее с чемоданами, подошла ко входу.
Я вытащила носовой платок, окунула его в фонтан в центре площади, протерла руки и лоб. Разве может стоять такая жара в мае? Синьор Роберто вышел из бара и помахал нам. Цикады хором сливающихся воедино голосов отсчитывали секунды.
Я вспомнила одну из немногочисленных историй, которую рассказывала мне тетя Терпсихора ночами, когда мне не удавалось заснуть, и которая стала одной из моих любимых, — историю о цикадах.
Тетя Терпсихора, тетя Мельпомена и мама в тишине делали уроки за большим деревянным столом со следами сучков. Сестрам нравилось учиться, они не хотели бросать школу. Я никак не могла понять, почему все они очень рано перестали в нее ходить.
Эвтерпа и Талия первыми вышли на работу. В воскресенье днем они помогали бабушке Инес убираться, а потом убегали из дома: Талия гуляла с подругами, Эвтерпа уходила в поля за домом и брала с собой губную гармошку.
Только и всего. Нескольких звуков хватало, чтобы отвлечь сестер от уроков, — даже Терпсихору, которая обожала писать, даже Талию, которая отрывалась от зеркала и выходила во двор, не закончив прихорашиваться. Гармошка Эвтерпы была волшебной. Негромкая мелодия смешивалась со стрекотом цикад, растворялась в сумерках. Она была такой светлой, что у сестер мурашки бежали по коже, рассказывала тетя Терпси. Ей самой хотелось медленно танцевать под нее.
Девочки находили башмаки Эвтерпы у корней яблони. Они слушали сестру. Кто-то сидел в высокой траве, кто-то бродил вокруг дерева, собирая одуванчики, Терпси танцевала. Цикады подыгрывали Эвтерпе.
В пристройку вела темная, сливающаяся со зданием деревянная дверь, которая слегка выпирала наружу. Она была похожа на буфет или длинное заколоченное окно. В центре двери виднелись очертания закрытой квадратной задвижки, сантиметров тридцать в ширину и высоту.
Я протянула руку, мне хотелось коснуться необычного здания на площади, где тишину нарушали только ранние цикады. Но в последний момент испугалась, как пугаюсь, когда меня обнимают. И не стала ее трогать.
Звук, с которым дверь заскребла по полу, эхом прокатился по комнате на первом этаже. Мы стояли с чемоданами на пороге, вдыхали запах пыли и гари. Нас обдало волной прохлады, прокатившейся по ногам и рассеявшейся до того, как она добралась до улицы.
Мы вошли внутрь, ступая с несвойственной нам осторожностью на яркий прямоугольник солнечного света, падающего на пол из открытой двери. Через заколоченное несколькими досками окно слева от входа тоже проникали лучи, исчезающие в тишине комнаты. Джада перекрестилась.
На противоположной стене угадывались очертания французского окна, но вместо стекол были вставлены крупные листы фанеры.
— Неужели ты совсем ничего не помнишь про дом? — спросила Джада. — Я имею в виду, может, ты помнишь, как вы приезжали сюда, когда ты была маленькая, или видела какие-нибудь фотографии?..
— Не знаю. Мы не бывали здесь лет пятнадцать. И тетя не любила фотографии. Кажется, я помню лестницу. И запах гари.
Я показала на огромное темное пятно на стене рядом с французским окном.
— Оно всегда здесь было.
Джада подошла ближе и принюхалась к стене.
— Пожар?
— Без понятия. Мне никогда не рассказывали.
Небольшой коридор вел в комнату поменьше: мы с Джадой решили, что здесь спали тети и моя мама в детстве, потому что там стояли две двуспальные кровати и две облупленные прикроватные тумбочки.
Достаточно ли места для пяти девочек? По тем временам — да. Обстановку дополнял высокий, во всю стену шкаф. Наверное, хозяйки комнаты часто ссорились, пытаясь ужиться вместе.
Они попробовали украсить комнатку, прикрепив к обветшалым деревянным изголовьям пять желтых ленточек, которые всё еще висели на своих местах. Я не тронула их. Испугалась, что рассыплются от прикосновения.
В большой комнате не было мебели, только основание кровати, изгрызенный термитами стул, такой же, как в детской, и сервант без посуды. На бежевой стене, у которой он стоял, бледнела тень. Громадный камин, выложенный камнем внутри и снаружи, был черен, из его холодного жерла свисала почерневшая цепь.
В комнате было два окна. Одно, заколоченное выцветшими деревянными досками, выходило на улицу. Другое, французское, было закрыто большими листами фанеры. Джада с легкостью убрала их, и мы увидели то, что когда-то, наверное, звалось внутренним двором.
— Здесь, скорее всего, был туалет, — строила я догадки, выйдя наружу. Высокие многоквартирные дома теснились на месте прекрасных полей, куда Эвтерпа когда-то убегала играть на губной гармошке.
Из комнаты девочек наверх вела очень шаткая деревянная лестница, которая упиралась в квадратный люк. Я впервые увидела чердачный люк, или мне так показалось, ведь на самом деле я бывала в доме прежде. В детстве мама брала меня в гости к тете. До меня дошло, что вот уже много лет я не ездила сюда по собственному желанию. Сердце болезненно сжалось от чувства вины, которое неотступно сопровождало меня здесь.
Мы поднялись на второй этаж, опасаясь, что ветхие ступени провалятся. Казалось, мы оскверняем древний дом своими кроссовками. Мы с Джадой вместе толкнули крышку люка, и она с грохотом упала на полированный плиточный пол. Забравшись на чердак, я поняла, что именно здесь тетя и жила, в маленькой комнате с покатым потолком. Я обвела взглядом кровать, кухоньку, разбросанные повсюду стопки книг, вешалку — точь-в-точь как у меня дома, — на которой я развешивала куртки. Несколько полок пустовало, обувь Эвтерпы была аккуратно расставлена в коробках вдоль стены рядом с люком. Над идеально заправленной кроватью чердачное оконце, еще одно низенькое окно было занавешено белоснежными шторами. В крошечную ванную комнату, отгороженную гипсокартонными стенами, умудрились втиснуть все необходимое, даже стиральную машину, на которой тетя разложила расчески, свежевыстиранные полотенца, красную помаду и телесного цвета лак для ногтей.
Тетя не оставляла ни пылинки внизу; столь же осмотрительно и рачительно она следила за комнатой, в которой жила. Как она сумела убедить рабочих провести электричество и поставить сантехнику в таком ветхом доме? А как она каждый день лазила на чердак и закрывала люк? Для этого нужно столько сил…
И снова я поймала себя на мысли, насколько отличаюсь от них, от женщин своей семьи. Я никогда в жизни не держала в руках тряпку, никогда бы не взвалила на себя такую ответственность — ремонтировать ветхий дом и жить в нем. Но это был
Вслед за Джадой я поставила чемодан на пол.
— Думаю, мы можем пожить здесь некоторое время, правда?
Я открыла кран. Вода не текла. Прощай, родное журчание. Тетя что, забыла оплатить последний счет?
— Купим абонемент в бассейн, пока воду не включат, — Джада хорошо меня знала и попыталась приободрить. — А на ужин сегодня поедим пиццу!
Доставщик пиццы постучал в тяжелую деревянную дверь в тот момент, когда у меня зазвонил мобильник. «Мама».
— Обживаетесь там?
— Привет, мам. Да, можно и так сказать. Сейчас поужинаем и будем ложиться спать.
— Я говорила, что вам нужно взять с собой матрасы.
— У нас надувные. Как там тетушки?
Я слышала, как Талия что-то кричала, похоже, она хотела поговорить со мной, но мама приструнила ее на диалекте.
— Сядь! А то немцы придут!
— Мама, не пугай ее немцами, ну правда!
— Извини. Если я ее не припугну, она не даст мне ни секунды покоя.
Не думаю, что мама сочла мою затею сорваться в Брешию хорошей. Она бы предпочла, чтобы я сначала закончила писать диссертацию… Или еще что-нибудь в этом духе.
— Ты справляешься с магазином?
— Заглядываю туда время от времени. Я беру меньше заказов и сократила рабочие часы.
— От истории с Лоренцо слишком много проблем…
— Ты правильно сделала, что поехала, Чечилия. Возможно, ты бы здесь справилась лучше меня, но… я с тобой.
Я улыбнулась.
— Не совсем так.
— Ты знаешь, что у меня не очень хорошо получается поддерживать на словах. Я смущаюсь, и толку от меня никакого.
«А еще скрываешь проблемы или веришь, что справишься с ними». Я промолчала. Джада вернулась и поставила коробки с пиццей на крошечный обеденный стол тетушки.
— Ну ладно. Не буду отвлекать от ужина. Держи меня в курсе.
— Ты тоже. Я в мгновение ока вернусь, если понадоблюсь вам.
— Не переживай. Спокойной ночи, милая. Передавай привет Джаде.
— Да. Спокойной ночи. А, мама… Кай приедет в четверг.
— Я знаю. К несчастью.
— Будь с ним вежливой. И, мама… как пожелать спокойной ночи по-гавайски?
— Buenas noches[8].
— Мама!
Она повесила трубку.
— Мама передает тебе привет, — сказала я Джаде, аккуратно разделяя разрезанную на кусочки «маргариту». Джада жевала третий кусок.
— Grascie[9].
— Завтра нужно будет сходить в магазин.
— Я со всем разберусь. Ты иди в районную администрацию, а я заскочу в новый торговый центр, который мы заметили из поезда, и куплю продуктов на неделю.
Мы закончили ужинать и надули матрасы. Никто не пожелал спать на кровати Эвтерпы. Взявшись за зубные щетки, мы обнаружили, что привезли с собой только упаковку газированной воды. Пришлось полоскать рот газировкой.
Наконец Джада уснула, и я смогла немного побыть одна. Стараясь не шуметь, я встала с матраса и отправилась на кухню. Мне бы хотелось сдержаться, но не вышло: я успокаиваюсь, когда пересчитываю предметы, поэтому в голову пришла мысль, что можно составить опись вещей, которые тетя Эвтерпа хранила на чердаке. Предметы обихода семидесятипятилетней синьоры обладали удивительным очарованием, и на миг я задалась вопросом, что найдут среди моих вещей лет сто спустя и что подумают о девушке, которая одевалась в старье, хранила незаконченные списки и коллекцию странных маленьких пластинок, музыкальных дисков с этнической музыкой, умолкшей до скончания веков.
Я начала с кухни, надеясь избавиться от навязчивых мыслей, и мне показалось, что я вернулась домой: в первом из медленно выдвинутых мной ящиков оказались инструменты для приготовления свежей пасты, нож для пиццы, короткая скалка и мерные ложки. Скорее всего, последними не пользовались: женщины в моей семье всегда замешивали тесто на глаз — то ли считали, что делать измерения ниже их достоинства, то ли полагались на опыт. Мука, соль… они зачерпывали их умелыми руками и не ошибались в пропорциях.
В мусорном ведре под раковиной лежали упаковки последних продуктов, купленных тетей: коробка из-под яиц, пакет из-под муки, банка из-под йогурта. В шкафах я нашла полпакета сахара, прихваченного красной бельевой прищепкой, и две нетронутые банки абрикосового джема. Тетя Эвтерпа всегда готовила поразительно вкусный джем. Уверена, даже Кай бы не устоял.
В ванной комнате над стиральной машинкой висел шкафчик, в который мы не заглядывали. Я подумала, что в нем стоят какие-нибудь чистящие средства… Нет, «какие-нибудь» — мягко сказано. В шкафчике нашлось не меньше десятка одинаковых бутылок с кондиционером для белья и столько же упаковок лимонного «Мистера Пропера». Такое случается с людьми, чья память постепенно угасает. Они теряются в повседневности, идут в магазин, приносят покупки домой, забывают о них, и так по кругу. Тетя Эвтерпа, должно быть, тысячу раз включала эти два средства в список покупок…
Я закрыла шкаф. Невыносимо смотреть на нетронутые бутылки кондиционера с ароматом ванили, которые хранились в тишине тетушкиного дома.
Второй этаж был освещен красивой луной, доросшей до трех четвертей. Проходя по нему, я внезапно осознала, что, когда тети были маленькими, чердак, наверное, использовали как хранилище или кладовую. Я полистала книги, сложенные вдоль длинной стены. Женщины в моей семье всегда любили читать. Эвти заражала других огнем, горевшим у нее внутри: любовью к поэзии, музыке. Политика? Здесь было много книг, написанных известными деятелями истории Итальянской Республики и иностранными авторами. Кем бы ты выросла, тетя, имей ты такую комнату в детстве?
Я выглянула из низкого окошка. Улица была пустынна, ее затопило сумраком, темным, как течение ночной реки. Снаружи, на оконном отливе, который на деле оказался всего-навсего доской, приколоченной горизонтально к краю, что-то лежало: маленький ржавый ключ. Тетя Эвтерпа, зачем тебе понадобилось прятать ключ за окном на втором этаже?
В приюте при монастыре не принимали посетителей по утрам, так что я отправилась в муниципалитет.
В автобусе все места были заняты, пришлось стоять. Жаль. После первой ночи, которую я провела на надувном матрасе, спина болела.
Много раз повторила список римских императоров, но снова забыла, кто правил между Грацианом и Валентинианом Вторым.
Я вышла за пару остановок до площади Пьяцца делла Лоджия. Прошла под арками палаццо, и в окнах районной администрации отразилась девушка в старомодных джинсах и с русыми волосами, немного взъерошенными с одной стороны.
— Ты не взяла с собой расческу, зато дурацкие старушечьи очки не забыла. Не понимаю, на что они тебе, у тебя прекрасное зрение, — раскритиковала меня утром Джада.
— Они не старушечьи, а в стиле пятидесятых годов. И мне нужны очки.
— Ты не близорукая.
Я поправила очки на носу, испугавшись, что Джада сорвет их и сломает раз и навсегда.
— Так я чувствую себя увереннее.
В приемной была небольшая очередь. Почти все ожидавшие — африканцы примерно моего возраста или чуть старше. Пара с маленькой девочкой в коляске изучала документы и обсуждала девичники и мальчишники.
Признаться, я впервые оказалась одна в районной администрации. Раньше со мной всегда ходила мама или кто-то из тетушек. К счастью, номер талончика высвечивался на большом табло красными цифрами. Свою очередь я не пропущу.
Номер сорок пять, это мой. Я подошла к прозрачному пластиковому экрану, отделявшему посетителей от сотрудников.
Белокурая женщина вводила данные в старый компьютер, постукивая по клавишам пальцами с длинными накрашенными ногтями. Она не обращала на меня внимания по меньшей мере семьдесят семь секунд.
Я дождалась, пока она заметила меня. Потребовать внимания вслух было бы не в моем духе.
— Говорите.
— Здравствуйте, надеюсь, вы поможете мне.
— Коли сумею, — ответила она на диалекте. — Говорите.
— Надеюсь, да. Мне нужны свидетельства о рождении и смерти. Точнее, два свидетельства — одно о рождении и одно о смерти.
— Родственники?
— Извините?
— Свидетельства, они ваших родственников?
— Да… Родственников, моих бабушки и дедушки, Бьянки Берга и Беньямино Флавиани. Она родилась в 1912 году и…
— Слишком давно, — перебила меня сотрудница, тут же протянув руку к кнопке, чтобы вызвать следующего посетителя.
— Что значит «слишком давно»?
— Здесь хранятся свидетельства тех, кто родился после 1950 года.
— А остальные?
— Остальные хранятся в бумажном виде. Вам нужно подняться на последний этаж, в государственный архив. Дверь рядом с земельным кадастром. Номер сорок шесть, проходите.
В архиве работал юноша, сразу же засуетившийся при виде меня. Он оказался приветливее женщины из администрации, даже предложил мне кофе. Я согласилась, хотя и почувствовала себя неловко. Мой страх показаться невежливой способен пересилить даже мое беспокойство. Скажем так, эти два чувства питают друг друга, поэтому я всегда на грани панической атаки.
— Значит, ты восстанавливаешь свое генеалогическое древо. Здорово, — похвалил меня юноша, садясь за стол. — Посмотрим, что удастся найти. Повтори, пожалуйста, фамилии.
— Берга и Флавиани.
Лука — его имя я прочитала на бейдже — выудил из огромного, тяжелого на вид ящика папку высотой сантиметров двадцать. Он поставил свой кофе рядом с папкой. Мне это не очень понравилось, но он, похоже, разбирался в своей работе, и мне не хватило смелости сказать хоть слово против.
Я смотрела, как он перелистывал пачку свидетельств крупными ловкими руками. Он нашел разделы с буквами «Б» и «Ф» и на несколько минут исчез в комнате за его рабочим местом. Он плохо ходил, раскачивался туда-сюда при каждом шаге. Что же с ним случилось?
Юноша вернулся с несколькими пожелтевшими листами бумаги, заполненными от руки.
— Ну вот. Бьянка Берга, 12 декабря 1912 года. Четвертый ребенок Инес Станьеллини и Ламберто Берга. Свидетельства о смерти нет.
— Оно хранится в нашем муниципалитете. Она скончалась в 2003 году.
— Долгожительница. Беньямино Флавиани родился 30 марта 1912 года. Они были ровесниками. Его свидетельства о смерти мне тоже не удалось найти.
— Он тоже долгожитель. Но меня больше интересуют свидетельства о рождении их детей.
— Конечно. Вот они: Эвтерпа Флавиани, 1929 год… первый ребенок. У твоих бабушки и дедушки дети родились рано, ты знала?
— Честно говоря, никогда не задумывалась.
— В тридцать втором году родилась Талия Флавиани, — Лука складывал на стол разнообразные свидетельства, которые вытаскивал из архивных папок, — а затем, в тридцать пятом году, малышка Мель… Мельпо…
— Мельпомена.
— Она самая. Какие странные имена.
— Это имена муз, богинь искусств в Древней Греции.
— Интересно, — Лука улыбнулся из-под легких очков.
У меня глаза разбежались. Я повертела свидетельства в руках.
Не хватало нескольких документов.
— Да, вот свидетельство о рождении Терпсихоры Флавиани, 1939 год, и Урании Флавиани, 1943 год.
— Она моя мама, — уточнила я. И зачем я это сказала?
— А, она ровесница моего отца. Кажется, ты гораздо моложе меня…
— Мне двадцать два.
— Так и есть. Мне двадцать девять…
Стало до смерти неловко. Хотя для первого раза в таком месте я неплохо справлялась.
— Должно быть еще свидетельство о рождении Лоренцо Флавиани, — пробормотала я.
— У них был еще один ребенок?
— Да, шестой.
— Твой дядя.
Никто прежде не называл его так.
— Посмотрим, что с ним случилось…
— Думаю, они назвали его Лоренцо, но не уверена, что его успели крестить. Не знаю, важно ли это.
— По тем временам важно. Я проверю, но, если ничего не найду, тебе придется сходить в приходской архив.
Лука снова исчез. Он был одет в красивые брюки защитного цвета, совершенно не подходившие к его серой рубашке. Он выглядел так, будто попал сюда прямиком из девяностых, что мне понравилось, а это странно.
Но сейчас не время для подобных мыслей.
— Увы, других документов нет. Попробуй обратиться в приход, там может храниться свидетельство о браке твоих бабушки и дедушки, если оно тебя интересует. Или свидетельство о составе семьи.
— Конечно. Спасибо. Разве не здесь должны храниться свидетельства о браке?
— Обычно здесь они и хранятся, но не в твоем случае. Когда твои бабушка и дедушка поженились?
— Точно не знаю.
— Скорее всего, они венчались до рождения первой дочери, правда? Но в двадцать девятом году они были несовершеннолетними, поэтому для вступления в брак им требовалось согласие родителей и священника. Может быть, поэтому свидетельство хранится в приходе.
— Хм, логично. Спасибо.
Лука откопировал мне свидетельства. Я взяла их и поспешила выйти из кабинета.
— Послушай…
— Да?
Лука нагнал меня в дверях.
— Не хочу показаться навязчивым, но мне стало любопытно, часто ли ты бываешь в баре «Безмолвный»?
— «Безмолвный»?
Он дотронулся до своего уха и объяснил, что так называется бар для глухих.
— Он здесь, в Брешии, в районе Карриоле. Я просто подумал…
Черт. Вот почему он так жестикулировал, когда я поднялась на этаж с земельным кадастром. Он заметил слуховой аппарат. А я решила, что понравилась ему, наивная.
Бар «Безмолвный». Даже бар для глухих здесь есть. Он, наверное, решил, что я калека. Мы с Джадой живем в районе Карриоле, в доме бабушки и дедушки. Почему я не заметила этого бара? На вывеске бара Роберто ничего такого не написано. Честно говоря, и вывески-то не припомню.
Я раздраженно шагала к приходу. Почему все ведут себя со мной иначе? Беспокоятся, что я не услышу, не пойму. Никто не видит, что нет ничего хуже излишне внимательного отношения.
Я добралась до церковного двора и позвонила. Низенькая синьора в темном платье и гольфах впустила меня и проводила к приходскому священнику.
Он оказался высоким мужчиной около пятидесяти пяти. Я попросила у него свидетельство о венчании бабушки и дедушки, Бьянки Берга и Беньямино Флавиани. Лучше начать с малого, а потом при необходимости уточнить, что бабушка была несовершеннолетней, когда родилась тетя Эвтерпа.
— Мне понадобится ваше удостоверение личности, — сухо сказал священник.
Бюрократия в церкви была почище, чем в районной администрации. Я показала ему свои документы.
— Чечилия Флавиани. Ищете родственников по отцовской линии?
— Нет, по материнской.
Приходской священник разглядывал меня, обмахиваясь моими документами.
Похоже, ему не понравилось, что я ношу фамилию мамы. Но в конце концов он встал и позвал дона Армандо, священника на пару лет старше меня. Он попросил его подняться наверх, где, как я предположила, находился архив, и поискать свидетельство о венчании.
— Еще мне понадобится свидетельство о рождении и смерти Лоренцо Флавиани, шестого и последнего ребенка Бьянки Берга, — уточнила я. Мне не хотелось гонять дона Армандо дважды.
— Синьорина Флавиани, — сказал приходской священник, усаживаясь напротив меня, — не знаю, зачем вам нужны свидетельства…
Я и ему поведала полуправдивую историю о семейном древе. Добавила, что учусь на историка. Может, он будет обо мне лучшего мнения.
— Я понял. В таком случае попробуйте посвятить себя чему-то другому. Существуют интересные темы для исследования, которые таят в себе меньше… сюрпризов, чем те, что касаются происхождения. Просто советую…
Молодой священник вернулся в кабинет прежде, чем я успела ответить что-нибудь колкое. Хотя все равно бы ничего не придумала. Знаю себя.
— Я ничего не нашел, — сообщил нам дон Армандо. — Ни свидетельства о браке, ни свидетельства Лоренцо Флавиани. Вы уверены, что ваши родственники жили здесь?
Я не знала, что и думать. Приходской священник и дон Армандо строили предположения: пожар в приходе в 1976 году, небрежность архивариуса, война…
— Касательно свидетельства о браке, есть и другой вариант, — с заметной неприязнью сказал приходской священник. — В то время венчание могло не состояться, потому что приходской священник не дал согласия. Сколько детей, вы сказали, у них было? У синьора и синьоры Флавиани?
— Шестеро, — ответила я, глядя ему в глаза, и залилась краской. Ему не удастся меня унизить.
Я была разочарована и расстроена. Мне не нравился его вариант. Могло ли так произойти, что бабушка и дедушка родили тетушек и маму вне брака, между 1929 и 1945 годами? И почему им разрешили пожениться?
— Вы можете хотя бы показать, где могила Лоренцо?
— Был ли он крещен? — спросил приходской священник.
— Что? — переспросила я, облокотившись на стол и слегка повернув голову в его сторону.
— Крещение. Он был крещен или не был? — повторил тот на диалекте.
Окей, дружище. Теряешь терпение, ясно…
— Я так не думаю, нет.
Он устало вздохнул.
— Значит, и могилы нет. Может быть, его похоронили около дома ваших бабушки и дедушки, в саду… Поищите там.
Боже мой. Я никогда не думала, что могу найти тело моего маленького дяди на заднем дворе. Рядом с туалетом. Не может быть. Бабушка Бьянка не допустила бы подобного.
Я снова вышла на улицу и успела отойти метров на десять от прихода, когда услышала, что меня окликнули.
— Синьорина, подождите!
Я обернулась. Дон Армандо бежал за мной, его черная ряса развевалась, в руке он держал пожелтевший лист.
— Вы забыли про свидетельство о составе семьи. Лоренцо, шестой ребенок, в нем не указан. Позвольте дать вам совет: сходите в полицию и спросите о своем дяде. Если информации о нем нет ни здесь, ни в администрации, значит, с ребенком что-то случилось и вмешалась полиция.
Я ошарашенно поблагодарила его.
— Не за что, — ответил он, поворачивая назад. — Я сам учился на историка. И не стал бы останавливаться из-за страха обнаружить нечто неожиданное. — Он задержался на пороге прихода и помахал мне. — Напротив. Именно поэтому я бы продолжил поиски.
Попасть в участок можно было только по предварительной записи.
Я записалась на следующую неделю.
Когда я вернулась домой, время подошло к обеду. Джада раскладывала пасту, сваренную в негазированной бутилированной воде. Она со всем разобралась, купила кофе, зубную пасту, салат, бумажные полотенца…
— Ну что? Узнала что-нибудь? — спросила она из клубов пара от горячей пасты.
— Вроде того. Похоже, бабушка и дедушка не были женаты.
— Ну разумеется. В вашей семье никто не вступал в брак.
Я села за маленький раскладной столик.
— Да, но для того времени это было нетипично. А потом я встретила одного сотрудника в администрации…
Джада протянула мне пластиковую вилку. Мы обе избегали пользоваться вещами тети Эвтерпы.
— Он симпатичный?
— Откуда мне знать? Он просто рассказал, что в нашем районе есть бар для глухих. «Безмолвный».
— Это парня так зовут? Muito legal[10].
— Нет, зовут его Лука. Я про бар.
— Он пригласил тебя?
— Вот и нет. Он понял, что я глухая, и указал на мое место.
— Сходим.
— Куда?
— В бар «Безмолвный».
— И не подумаю.
— Занимайся своими поисками. Об остальном…
Приют при монастыре находился на одной из улиц, по которой можно дойти к площади с баром Роберто.
Я прошлась перед ним: вывеска в самом деле была, но без названия, просто «бар». Зато на витрине разобрала мелкую и незатейливую надпись — «Безмолвный». Еще рано, в это время на площади были только мы с цикадами. Хотя за витриной кто-то возился. Роберто, наверное, отдыхает. В баре расставляла столы брюнетка с волосами до пояса. Руки ее были сплошь покрыты татуировками. Она шустро лавировала между стульями, собирая со столов чашки и салфетки. Я смотрела, как она загружала маленькую посудомоечную машину и подавала пар в кофеварку. Какая она рукастая. Я в самом деле так считала. Сама я не смогла бы работать бариста. Точно не бок о бок с такой умелицей. Она не стала бы дружить со мной.
Девушка заметила меня. Она подняла ко рту кулак, вытянула большой палец и мизинец, словно показывая гавайский жест «шака». Жестом она спрашивала, не хочу ли я выпить. Я бы не отказалась, но взгляд незнакомого человека заставил мое сердце забиться как сумасшедшее. Я покачала головой и отошла от витрины.
На первом этаже приюта не было окон, только большая солидная дверь, старинная, с резьбой: здание всем своим видом давало понять, что произошедшее в его стенах навечно здесь и останется.
Монахиня, открывшая дверь, наверное, была той самой, с которой я разговаривала по телефону, записываясь на прием. Я узнала ее по слегка визгливому голосу. Пожилая монахиня, проходя мимо, зашипела на меня, чтобы я говорила тише.
— Я думала, вы монахини-отшельницы, — сказала я. Быт монахинь всегда привлекал меня, в нем было особое очарование, но себе такой жизни я не хотела. Монашество идеально для человека с некоторыми… скажем так, проблемами в общении с людьми. Я почувствовала запах затхлости и поношенных вещей. Они невыносимы даже для того, кто изучает историю.
— Мы не отшельницы. А шепотом говорим, потому что матери-настоятельнице нездоровится. Ей почти восемьдесят лет, не стоит ее беспокоить, — сдержанно ответила монахиня.
Она провела меня мимо пустой столовой. Я ступала в армейских ботинках по полу, выложенному плиткой цвета яичной скорлупы, и мои шаги гулко отдавались в комнате. Мне стало неловко, и я попыталась идти тише. Монахиня шла почти бесшумно.
Мы уселись в низкие кресла с деревянными подлокотниками. Мне не предложили даже стакана воды. Монахиня оставила дверь из матового стекла открытой. Другие сестры скользили мимо, как призраки, только одна африканская монахиня шагала немного тяжелее; она улыбнулась мне.
— Итак, вы синьора Флавиани, верно? Я сестра Клаудия. Отвечаю за связи с общественностью. Чем я могу вам помочь?
Кресло было неудобное, я сползала вглубь. Пришлось сесть на самый краешек, чтобы показать ей завещание тети Эвтерпы.
— Что ж, недавно я похоронила свою старшую тетю, Эвтерпу Флавиани…
— Мир ее праху.
— Эм, да, спасибо. Я говорила вам, что тетя оставила все свое имущество… вам, вот, видите, что здесь написано?
Сестра Клаудия даже не взглянула на завещание.
— Синьора Флавиани, люди часто отписывают нам свое имущество, прежде чем воссоединиться с Господом. Вы пришли обжаловать завещание? Если синьора понимала, что делала, и завещание заверил нотариус, ничего нельзя исправить.
— Нет, нет! Я пришла не оспаривать завещание!
Монахиня, кажется, успокоилась.
— Я просто пытаюсь понять, почему тетя выбрала именно вас. Она никогда не была религиоз…
Монахиня снова напряглась. Она вздохнула.
— Ее имя ни о чем вам не говорит? Может, она проводила здесь время, помогала…
— Как, вы сказали, звали вашу тетю?
— Эвтерпа.
— Необычное имя. Я бы запомнила, если бы она была среди помощников. Вы же понимаете, я поддерживаю связи с общественностью.
— Да, понимаю. Вы не знаете, что еще могло связывать тетю с приютом? Нет ли у вас каких-нибудь документов, чтобы проверить… Может, моя тетя хотела стать монахиней еще в детстве и никому не говорила.
При этих словах я чуть не рассмеялась. Я не сдержалась, и губы растянулись в улыбке. Тетя Эвтерпа — монахиня… Ну вот, теперь сестра Клаудия смотрит на меня с явным неодобрением.
— Вряд ли. Как бы то ни было, у нас не хранятся записи о мирянах. Только о послушницах. Если бы ваша тетя в какой-то период своей жизни была послушницей, вы бы знали об этом, не так ли? Разве что…
— Что? Прошу вас, скажите.
Монахиня разгладила юбку своего одеяния, словно черными птичьими крыльями окутавшего кресло, на котором она сидела.
— Вам известно, что наш монастырь принимал брошенных детей. Возможно, ваша тетя попала сюда младенцем, а потом ее удочерили.
— Нет. В ее свидетельстве о рождении не указано, что она осиротела, или что ее родители неизвестны, или что ее удочерили.
— Все так. Но если у вашей тети обычное свидетельство о рождении… — В комнате повисло тяжелое осознание, сгустившееся над моей головой. Я оглянулась по сторонам, сестра Клаудия ожидала, когда я закончу задавать вопросы, — очевидно, ее терпение было уже на исходе.
Комната, в которой мы сидели, была совсем маленькой, всего несколько квадратных метров, но тот, кто ее спроектировал, оставил место для небольшого камина. За монахиней виднелась темная дверь. У другой стены стоял изогнутый деревянный комод… Где-то я уже видела нечто подобное.
— Вы смотрите на колесо подкидышей. Встречали когда-нибудь такое раньше? Это одно из старейших в Италии, оно перестало работать одним из последних.
— Колесо подкидышей? Что это?
Монахиня указала на странный комод.
— Скажем так, колесо — это механизм, через который в приют попадали брошенные дети. Семьи, которые желали отказаться от младенцев, открывали дверку и клали их внутрь, видите? Затем звонили в колокольчик, чтобы сестры знали, что принесли подкидыша.
— Подкидыша?
— Да, младенца, от которого отказались. Зачастую их приносили ночью, поэтому монахиням нужно было как можно скорее забрать ребенка из колеса, иначе он бы умер от холода. Послушница, которая принимала детей, приходила сюда, крутила колесо и забирала малыша.
— А мать?
— Мать уходила, оставаясь неизвестной.
— И как долго ребенок жил у вас?
— Когда я родилась, приют существовал уже много лет, так что я мало знаю о том, как велись дела в то время. Сестра Роза могла бы рассказать, как протекала жизнь в приюте, когда колесо подкидышей работало.
— Могу я с ней поговорить?
— Сестра Роза — наша мать-настоятельница. Как я уже говорила, ей сейчас нездоровится. Кроме того, я не понимаю, зачем вам информация о брошенных детях. Мне кажется, что с вашей тетей дело обстоит иначе…
Я встала с кресла, одновременно взволнованная и окрыленная.
— Пожалуйста, разрешите мне поговорить с сестрой Розой.
— Синьора Флавиани…
— Я ищу своего дядю Лоренцо. Считалось, что он умер, но что, если его подкинули в монастырь? В это колесо подкидышей приносили детей из района Карриоле, так?
— Да, но…
— Я живу здесь. Я приехала на некоторое время в дом бабушки и дедушки, родителей Эвтерпы, а дом находится недалеко отсюда, наверное, метров триста-четыреста… Кто-то мог похитить Лоренцо — ну да, его похитили и подкинули!
Сестра Клаудия вскочила на ноги.
— Синьора Флавиани, говорите тише!
— В чем дело, Клаудия?
Из коридора, откуда мы пришли, медленными, выверенными шагами к нам направлялась полная бледная монахиня с лихорадочно блестящими глазами.
— Мать-настоятельница, зачем вы встали? Вам не следует покидать свою келью. Ох, Господи, дай мне сил…
— Поминаешь Его всуе? Не тревожь Господа из-за старухи, которую нужно уложить в постель.
Мать-настоятельница махнула темно-красной, почти черной клюкой перед сестрой Клаудией, которая взяла ее под руку и повела, а точнее потянула, в коридор. Но сестра Роза успела заметить меня. Ее глаза, полные печали, вспыхнули так же лихорадочно, как минуту назад, и она пригвоздила меня к креслу изумленным взглядом.
— Эвтерпа!
Я подскочила к матери-настоятельнице, едва дыша, и попыталась заговорить с ней через плечо Клаудии.
— Я ее племянница! Вы знали ее?
— Эвтерпа! Эвтерпа! Подруга моя…
Сестра Роза только и делала, что звала тетушку по имени; я шла за ней и повторяла свой вопрос.
— Вы знали ее? Вы ее знали?
Сестра Клаудия оттолкнула меня, на помощь ей пришла другая монахиня, и Розу практически уволокли прочь. Она продолжала звать Эвтерпу.
— До свидания, синьора Флавиани, — холодно попрощалась сестра Клаудия. — Вы знаете, где выход.
— Значит, ты думаешь, монахиня что-то знает?
Мы с Джадой сидели за одним из столиков, которые Роберто выставил около бара на площади. До заката было еще далеко, несколько человек прогуливались туда-сюда мимо фонтана, из одного конца района Карриоле в другой.
Сегодня была смена Роберто, а не девушки с татуировками. Мы заглянули предупредить его, что посидим снаружи, и он вынес нам кродино[11] за счет заведения.
— Пара таких симпатичных девушек, как вы, привлечет мне толпу клиентов. Чем дольше вы здесь просидите, тем лучше для меня.
— Роберто! — громко окликнула я его, когда он возвращался с подносом. Мне стало неловко, и я спросила вполголоса: — Твой бар — для глухих?
Он почесал за ухом и мягко улыбнулся.
— Ну, слышащих я тоже пускаю. И зрячих, и слепых. Не пускаю только людей с собаками в одежках. Что только у них в головах творится? — задал он вопрос на диалекте.
Джада залилась смехом, Роберто присоединился к ней. Смеялся он хрипло, безудержно, воображение тут же дорисовывало картину, как обладатель такого смеха хватается за живот.
— Но что же получается? Ты же слышащий, правда? Так чем твой бар подходит для людей, которые не слышат? — настаивала я.
— Почему тебя это так волнует?
Я убрала волосы от лица. Роберто увидел слуховой аппарат на правом ухе и оживился.
— О, ты тоже! Очень хорошо, милая. Заходи как-нибудь в бар в пятницу вечером после девяти. Все поймешь.
— Ну как? Думаешь, монахиня что-то знает?
— Даже не сомневаюсь. Она принялась выкрикивать имя Эвтерпы, как только увидела меня. Что странно, ведь я не похожа ни на кого из нашей семьи.
— Неправда. В вашем доме висит несколько фотографий, взгляни на них: сразу видно, чья ты племянница. У тебя брови Талии, улыбка Мельпомены, скулы Эвти…
— Брови Талии? У нее нет бровей.
— Сейчас нет. А в молодости у нее были красивые брови. Как у тебя. Короче, главное — выяснить, что связывает пожилую монахиню с твоей тетей.
— Слишком много совпадений. Колесо подкидышей в приюте, которому тетя оставила наследство, настоятельница, которая увидела меня и назвала Эвтерпой… Колесо подкидышей находится в районе Карриоле, рядом с домом бабушки и дедушки, то есть родителей Эвтерпы и Лоренцо.
— Не знаю. Не представляю, что общего может быть у монахини, которая провела свою жизнь в монастыре среди ninhos[12], от которых отказались семьи, и у твоей тети — женщины, которая зарабатывала себе на жизнь в поте лица и слышать не желала о детях.
— Они жили в одном районе, тетя и монахиня. Может, они знали друг друга, пересекались.
— Может. Но, насколько я знаю, Эвтерпа жила довольно… как бы это сказать…
— Замкнуто? Тут ты права. И я никогда не слышала, чтобы она рассказывала о своей подруге-монахине. Проклятье.
— В чем дело? Ты уловила связь?
— Нет.
Я спрятала лицо в ладонях. На другом конце площади показался Лука, служащий административного архива. Одет он был так же, как и утром. Я заметила его черные кроссовки со светящимися полосками по бокам, которые мне понравились, но все еще злилась на него за то, что сразу после знакомства он повесил на меня ярлык глухой.
Он подошел ближе, прихрамывая. Я не ошиблась утром, наблюдая за его походкой. Дойдя до середины площади, он заметил меня, улыбнулся и помахал рукой.
— Тот самый?
— Ага.
— Симпатичный! Хорошо сложен. Красивые глаза. Сильные руки…
— Может, хватит?
— Привет, — Лука остановился у нашего столика.
Джада встала, я осталась сидеть.
— Приятно познакомиться, я Джада.
Они пожали руки.
— Лука. А ты…
— Чечилия. Ты видел мое имя сегодня в документах в районной администрации.
Лука криво улыбнулся и склонился над столиком. Я испугалась, что он упадет на него.
— Я помню тебя. Только предпочитаю не запоминать имена посетителей, которые заходят в архив. Персональные данные, сама понимаешь. Сейчас ты назвала свое имя. Теперь я его не забуду.
В который раз за сегодняшний день и за всю мою жизнь я не знала, что ответить. Я была смущена.
— Как тебе бар, нравится?
Джада ответила, что мы только пришли, и на миг мне показалось, что она собирается предложить ему присоединиться к нам. Но она, должно быть, увидела выражение моего лица, потому что промолчала.
— Что ж, если решите заглянуть, я буду работать здесь в пятницу. Со мной веселее, — сказал он, поворачиваясь к Роберто, который принес нам два пива.
— Он работает барменом по вечерам? — прошептала Джада, вытягивая шею, чтобы заглянуть в бар через витрину.
Лука зашел внутрь и спокойно встал за барную стойку. Из бара выплеснулась громкая музыка и прокатилась по площади: Лука запустил свой плейлист. Зазвучали трубы и барабаны, такая музыка мне и нравится.
— Твой парень полон сюрпризов.
— Хватит. Он мне не парень.
— Хорошо. Вернемся к монахине. Ты уверена, что она не подслушивала под дверью? Может, она просто повторила имя, которое услышала…
— Нет, дверь была открыта, я бы увидела, если бы кто-то подслушивал. Она пришла из своей кельи.
— Может, она просто сумасшедшая монашка.
— Сумасшедшая? Которая совершенно случайно произносит имя Эвтерпа? Мне так не кажется.
— Хорошо. Тогда как нам выяснить, кем была Роза для нашей Эвти?
Я с наслаждением допила пиво, в то же время чувствуя, как сжимаюсь от страха.
— Другого пути нет. Придется открыть тетушкину коробку. Возможно, в ней найдем какое-нибудь упоминание о Розе.
Мне нужно было выпить то пиво.
Когда я думаю, что держу на коленях жизнь тети Эвтерпы, хочется выпить еще.
Но нельзя. Достаточно того, что мне удалось немного затуманить голову. Я не притронулась к закускам Роберто, в том числе потому, что они были с вареным яйцом, поэтому моя задумка удалась.
Джада наводила порядок в ванной. Я попросила ее остаться со мной, когда буду открывать коробку.
— Даже не знаю, — ответила она, — мне кажется, тебе стоит сделать это самой. Слишком уж личное. Потом, если захочешь, расскажешь, что внутри.
Я бы предпочла, чтобы она сидела рядом, как всегда. Я погладила глянцевую крышку, слегка потрепанную по углам. Резким движением сорвала ее и отбросила в сторону.
— Все в порядке? — спросила Джада из ванны. Она собирала одежду, которую я разбросала. Она встряхивала ее с таким шумом, что он напоминал мне пистолетные выстрелы.
— Да, да.
Я глубоко вдохнула. И почувствовала ее запах, запах тети Эвтерпы — присыпку и марсельское мыло, которыми пах носовой платок кремового цвета с закругленными, обметанными вручную краями. Я знала историю, связанную с ним: тетя рассказала ее на мой восьмой день рождения, потому что те события не смогли померкнуть в ее памяти. Моя бабушка Бьянка, ее мать, подарила тете платок на восьмой день рождения. Он хранился в маленькой полированной деревянной шкатулке для драгоценностей, на крышке которой виднелся размытый след от сучка, расходившийся вертушкой.
Через несколько недель богатая подруга пригласила Эвтерпу на день рождения. Тетя очень хотела пойти на праздник, но у Бьянки и Беньямино не было денег, чтобы купить подарок. Тогда Эвтерпа решила подарить подруге маленькую шкатулку с платком, но страшно мучилась, не желая с ним расставаться.
Ее подруга, которую с тех пор я называла просто богатой подругой, была тронута поступком Эвтерпы. Она могла обойтись и без подобного подарка, ведь ей хватало носовых платков. Через несколько дней она вернула подарок, но Эвтерпа настояла, чтобы они разделили его: себе она оставила платок, а подруге — деревянную шкатулку со следом от сучка.
Я достала платок, чувствуя, будто тетя в очередной раз решила рассказать мне историю.
Под платком обнаружилась пара туфель, около десяти листов бумаги для рисования, фотография и очень-очень старый журнал.
Я разложила предметы на кровати.
Туфли были коллекционные: кораллово-красные, на высоком каблуке и с тонким ремешком. Они выглядели большими для тети, но, как известно, со временем обувь садится по ноге. Раньше она носила лодочки на каблуке пониже… А может, я помню ее только с определенного возраста, когда она не стремилась выделяться.
Рисунки, выполненные углем, оказались пейзажами района Карриоле; я узнала площадь с фонтаном — вид с точки, расположенной немного выше уровня земли. Художник, наверное, рисовал у окна своего дома. На втором листе безошибочно угадывалась вытянутая форма озера Гарда. Его изобразили издалека: художник, вероятно, притаился на холмах к югу. На третьем листе запечатлели лицо ребенка. Ему всего несколько месяцев от роду, большие глаза затенены серым. Малыш улыбался так, что был виден единственный зуб. На округлом плече заметно крошечное пятнышко — скорее всего, родинка.
Этот ребенок — мой дядя, я уверена, дядя, которому пара месяцев от роду. Живой, подросший, счастливый. С кем ты был тогда, Лоренцо?
На обратной стороне трех рисунков стояла подпись: Н. Ф.
Журнал от января 1945 года с тонкими, как папиросная бумага, страницами рассказывал о кино и актерах, с которыми мне бы хотелось встретиться. Хамфри Богарт, Фред Астер, Ава Гарднер… Их наряды были великолепны. Я могла бы часами разглядывать их, но мне вдруг захотелось увидеть фотографию… Что там говорила Джада? У меня скулы Эвтерпы? Посмотрим, права ли она.
Руки у меня немного дрожали. От зернистой фотокарточки с рваными краями, в светло-коричневых оттенках веяло изяществом. Ни разу прежде я не видела таких фотографий. Должно быть, снято здесь, во дворе: я узнала плющ, до сих пор увивавший стену между двором бабушки и дедушки и соседними домами. Во дворе стояли трое — две девушки и юноша. Та, что посередине, несомненно, тетя Эвтерпа. Я видела другие ее фотографии в молодости, и она выглядела похоже: темные волосы, забранные в низкий, очень густой, блестящий хвост, улыбка с едва выглядывающими белыми зубами, простая, но добротно сшитая и яркая одежда. Странно, но я разглядела в ней себя. Я могла быть девушкой в юбке до щиколоток. Нет, неправда. Я бы никогда не стала позировать в центре.
Девушка справа была немного выше тети, выглядела она серьезнее, но так же красиво. У нее тоже были темные глаза и волосы. Ее платье почти касалось земли и выглядело дорогим. Девушка прижималась плечом к тете Эвтерпе, а та держала ее за руку.
Худой юноша, напротив, улыбался, но с плотно сжатыми губами, немного надменно. На нем были темные брюки со стрелками и белая рубашка с закатанными рукавами. Он выглядел нервным, готовым сорваться с места и бежать. Ну конечно: он не любил фотографироваться.
Но он наверняка любил тетю. Может, любил ее как мужчина, нашедший в женщине лучшего друга, или же иначе, по-своему, но любил ее. Его локоть лежал на ее плече, настолько он был рослым. Юноша смотрел прямо в камеру, в его взгляде сквозила покорность, которую было трудно выдержать даже мне, смотрящей на него с такого огромного расстояния.
— Кто ты? — мысленно спросила я. В голове крутился миллиард вопросов: ты тот самый Н. Ф.? Ты отец Лоренцо, его настоящий отец? Если нет, то почему тетушка хранила твою фотографию все эти годы? Потому что вы дружили? Что вас связывало? А другая девушка? Что было между вами? Вы встречались, когда Лоренцо родился?
Я не справлюсь. Тетя Эвти, проще не стало. Коробка — это яйцо. Задание, связанное с коробкой, напоминало мне о новорожденном, глухом и беспомощном, но в то же время преисполненном чем-то — волнением, которое пока не может выразить.
Я взяла коробку, чтобы сложить в нее тетины вещи. Внутри что-то зашуршало, покатилось и ударилось о край. Разве я не все вынула из нее?
Я заглянула внутрь и увидела на дне, в углу золотую цепочку с подвеской, которую обычно дарят новорожденным. На подвеске было выгравировано имя «Эвтерпа», на цепочку налеплен кусочек высушенного временем теста для тортеллини.
Мама и ее сестры делали так, чтобы запомнить что-нибудь: приклеивали на цепочку кусочек свежего теста. Когда я замечала и спрашивала, что они хотят запомнить, они склоняли головы набок, улыбались и отвечали: «Если вспомню — расскажу».
Я держала цепочку перед собой, и, пока смотрела на нее, кусочек теста раскрошился, рассыпался в моих пальцах на тысячу желтых крошек.
— Мне жуть как скучно, — сказала Талия на диалекте.
Она сидела на полу, прислонившись головой к откосу французского окна, и смотрела на засыпанный снегом двор, укутавшись в одеяло из грубой шерсти. Терпсихора жалась к сестре, положив голову ей на плечо.
Они ничего не ели ни на завтрак, ни на обед, даже не ужинали вчера. В доме ждали рождения ребенка, бабушка Инес обещала им кусочек сыра, когда начнутся роды, а удастся ли хоть чем-то заморить червячка до них, девочки не знали.
— Держи, почини их, — сказал Беньямино Талии, протянув дочери дырявые тапочки. Талия со вздохом взяла их. Она страшно устала отвлекаться от голода.
— Почему ты не на фабрике дедушки Джанни, папа? Разве ты сегодня не работаешь? — спросила на диалекте Мельпомена, сидевшая на стуле у почти погасшего камина.
Дрова, которые они собрали несколько дней назад во время снегопада, так и не высохли. В ящике хранили свечи на случай, если ребенок родится ночью: бабушка Инес решила, что зажгут хотя бы одну, даже несмотря на комендантский час.
— Не говори на диалекте, пожалуйста. Нет, я сегодня не работаю. Останусь дома и подожду с вами, — ответил Беньямино, улыбнувшись дочери. На коленях он держал приемник. Разве мог он сказать, что фабрика по производству пасты обанкротилась и что отец отправил его в так называемый «отпуск по уходу за ребенком» на неопределенный срок.
— Делов-то, все равно родится еще одна девчонка, — сказала Талия. — Как мы ее назовем, папа?
— Назовем… Может, Диана. Как богиню охоты.
— Ух ты! — Талия широко раскрыла глаза от восторга. Она восхищалась образованностью отца: сколько она себя помнила, где бы ни сидел отец, рядом с ним всегда лежала стопка книг, которую девочки вечно опрокидывали, врываясь в дом со двора.
— А если родится мальчик?
— Если родится мальчик, назовем его Лоренцо, — подала голос Бьянка и зашевелилась на кровати.
— Сказать по правде, я думал назвать его Океан, — ответил Беньямино, крутя переключатель приемника. — Как одного из титанов…
— Еще чего, Океан! — фыркнула Бьянка. Она села, ее большой живот был обращен к противоположной стене. — Над ним будут издеваться… Лучше Лоренцо. Мы же договорились: ты выбираешь имена девочкам, я — мальчикам.
Талия заметила движение за окном и отдернула занавеску: бабушка Инес шла через двор по вытоптанной в снегу тропинке, прижимая к боку большую плоскую корзину, в которой лежала пара кочанов итальянского цикория и несколько луковиц.
— Снова горький суп… — прошептала себе под нос Талия.
Урания обогнала бабушку на ржавом трехколесном велосипеде, который толкала вперед с поразительным упорством. На велосипеде ей нравилось передвигаться куда больше, чем на слабых крошечных ножках, неспособных удержать тяжесть двухлетнего жизненного опыта.
Урания, в ползунках, крутила педали крошечными ножками без башмачков. Даже несмотря на холод, обуть девочку было невозможно. Сверху на нее надевали крошечную шубку, доставшуюся в подарок от Розы — та вытащила ее из мешка со старой одеждой.
При мысли о Розе Талия тут же вспомнила Эвтерпу.
— Где Эвти? — спросила она, не отрываясь от окна.
— С Нери. Доставка на велосипеде, — ответила Мельпомена. Сестре и десяти лет не было, Талия знала, что она часто отвечает невпопад.
— Ей не следует видеться с ним, — вмешался Беньямино. — Она себе могилу роет.
— Почему? — взволнованно спросила Мельпомена.
До них долетел смех бабушки Инес, и они отвлеклись на нее. Подойдя к французскому окну, они увидели, как Урания с бешеной скоростью крутит педали, нарезая круги вокруг цикадного дерева. Из ее крошечных губок вырывались белые облачка пара, задерживались у воротника ее шубки, а затем улетали в февральский воздух и скрывались за ее плечами. Крошечные ножки крутили педали так, словно остановись она — и наступит конец света.
В корзинке ее трехколесного велосипеда застряла кудахтавшая курица. Птица настолько испугалась, что принялась нести яйца прямо в корзинку, а Урания все гнала и гнала велосипед вокруг дерева.
— Урании удалось поймать ее, наконец-то! — воскликнул папа. — Знаете, я не думал, что бедняга еще жива…
Талия пригляделась к птице и заметила, что она не очень похожа на их курицу, но не сочла это важным.
Одно за другим яйцо, второе, третье, четвертое проскальзывали сквозь прутья корзины и падали на землю, в снег и слякоть. Бабушка Инес подхватывала их прежде, чем Урания успевала промчаться по ним на трехколесном велосипеде.
— Если сегодня родится дите, я приготовлю вам замечательную фриттату с сыром! — крикнула бабушка семье, смотревшей за происходящим из окна, и подняла очередное яйцо.
Талия и Мельпомена начали прыгать и пританцовывать вокруг большого деревянного стола со следами сучков. Лежавшая на кровати мама улыбнулась, откинувшись на стену.
Терпсихора, которая сидела на полу и прижималась к французскому окну, спала.
— Алло?
— Чечильетта?
— Тетя Терпси? Это ты?
— Чечильетта, тама у вас есть снег?
— Снег? Где, тетя?
— Там, куда ты уехала. Есть снег?
— …
— Терпсихора звонит, да? — прочитала я по губам Джады. Сам факт, что она заговорила со мной, уже победа: последние несколько дней подруга дулась на меня.
Я кивнула.
— Не говори ей, что идет снег.
— Ну? Есть снег?
— Да, тетя, очень много! Все белым-бело.
Когда я ссорюсь с Джадой, предпочитаю игнорировать ее советы, хотя всегда понимаю, что напрасно иду наперекор.
— Ох, горе-то какое! Нужно быть осторожным, когда идет снег…
— Почему?
— По кочану. Когда идет снег, умирают бедные цикады, и люди валятся, и…
— Куда, тетя? Куда люди валятся?
— …и все катится под откос.
— Терпси, ты что, упала?
— Я? Нет. У меня здесь нет снега.
И она бросила трубку.
Поздравляю тебя, Чечилия. Ты только что сказала старушке с болезнью Альцгеймера, что ее племянница сидит и дрожит от холода. Интересно, о нем ли думает Терпсихора, когда смотрит в пустоту? Иногда среди гвалта, который обычно царит в доме, где живут женщины, молчание тети Терпси кажется громче любого шума, и мы замираем, чтобы взглянуть на нее. В такие моменты, пока мы к ней присматриваемся, тетя сидит в кресле, широко раскрыв абсолютно ясные глаза, но не слышит наших окликов. Бесполезно спрашивать ее о том, что она видит. Тетя не ответит.
— Ты разве не знаешь?
Джада, должно быть, услышала, как я рассуждала. Я частенько бормочу себе под нос: еще одна вещь, из-за которой меня можно счесть неадекватной и странной, хотя некоторые утверждают, что все люди разговаривают сами с собой.
— Чего я не знаю?
— Когда Терпси смотрит в пустоту, она мечтает о море. Она никогда там не была. Ей знакомы только снег и голодные зимы, поэтому…
— Она ненавидит снег. С приходом снега холоднее, голоднее… и неизвестно, когда зима закончится.
— Верно. У нее была заветная мечта — попасть на море. Эвтерпа рассказывала ей, как ездила работать на юг и в обеденные перерывы гуляла по пляжу, вернее, по одному пляжу…
— Сан-Бенедетто.
Эвтерпа каждый год возила меня на тот пляж, когда я была маленькой. Я понятия не имею, почему она была так привязана именно к нему.
— Точно. Эвтерпа гуляла у моря, оставляя на мягком песке прибрежной полосы большие темные следы…
— И следы становились меньше и меньше, а она уходила все дальше.
— Да. Я тоже так делала в Бразилии. Как и остальные дети.
— Все, кроме тети Терпси.
Плавание всегда казалось мне очень странным занятием.
В бассейне мне приходится снимать слуховой аппарат, от чего я не в восторге. Как только я отключаю его от своего уха, он становится мертвой и бесполезной вещицей. Я тут же начинаю озираться, волноваться, будто каждый взгляд, каждый комментарий, каждый жест окружающих обращен ко мне. Ужасно боюсь, что не пойму чего-то, и успокаиваюсь, только когда снова включаю слуховой аппарат.
Спасатель подавал нам знаки: я не сомневалась, что он решил выгнать меня из бассейна, потому что я неправильно надела шапочку, слишком быстро прошла по бортику или потому что я глупая и ничего не понимаю.
— Ради бога, успокойся, — прочла я по губам Джады. — Он просто сказал, что вторая дорожка для тех, кто плавает медленно. То есть для нас. Мы можем плавать по ней.
Я села на бортик, окунула ноги в воду и глубоко вдохнула. Вода принесла облегчение. Окунувшись в ее теплый мир, я полностью погрузилась в пронизывающую тишину, пока не начала слышать свое тело и звуки, отдающиеся в голове. Мне захотелось отключиться от них, превратиться в свет, стать невидимой и бесчувственной частицей, свободно парящей до конца своих дней.
Когда волнение достигло высшей точки, в голове заиграла моя любимая музыка — барабаны и бас-гитара. Начинается самое интересное.
Удар ногой по щеке прервал идиллию, в которую я только успела погрузиться. Вот всегда так.
— Эй, очнись! Ты плывешь на меня!
Кудри Джады не помещались под черную шапочку, а попа — в изумрудно-зеленый купальник. Ее вид придал мне уверенности. Дорожка была свободна до самого конца. Джада бросила взгляд вперед и поплыла, как обычно, плавно, по-лягушачьи.
Сделав пять кругов, мы подплыли к бортику бассейна и заговорили.
— О чем сегодня будешь спрашивать полицейского?
— Не знаю.
Без слухового аппарата мой голос звучит странно. Хотелось бы мне беззвучно шевелить губами, как рыба под водой, чтобы подруге пришлось догадываться, о чем я говорю, как приходится догадываться мне.
Я даже не знаю, удастся ли мне поговорить с полицейским. Я же сказала только, что ищу информацию по работе.
Джада бросила взгляд на часы, висевшие на стене.
— Давай проплывем еще два-три круга, зайдем в душ и сбегаем в прачечную. Ты не против, если на обед будет холодный рис?
— Ты босс.
— Будь я боссом, не стала бы стирать твою одежду. Поплыли!
В раздевалке мы привели себя в порядок. Джада сушила свои кудряшки аккуратно, я же свои волосы грубо расчесывала пальцами.
— Эй, ты знала, что они у тебя волнистые? — спросила подруга, взяв прядь моих русых волос. Она вытянула ее у меня перед лицом, и стоило только отпустить — завился почти идеальный золотистый локон.
Я поскорее присмирила прядь, стиснув ее в кулаке.
— Неважно. С натуральными волосами у меня взрыв на макаронной фабрике, а не прическа.
— Ничего подобного. Знаешь, сколько девушек хотели бы волнистые от природы волосы? Как-нибудь попробую уложить их…
— Почему ты не выпрямляешь свои утюжком? Интересно, какой бы длины они оказались.
— Шутишь? Не хочу их испортить. Как по мне, кудрявые волосы выглядят лучше всего.
Джада подняла голову. Облако ее кудрей заняло половину зеркала.
— Я все. Подожду тебя снаружи.
В конце коридора у входа в бассейн стоял Лука. Он разговаривал с Джадой. Меня они не заметили. Я остановилась за углом.
Надеть слуховой аппарат я еще не успела.
Джада стояла ко мне спиной, поэтому я не видела, что она произносит. Она смеется? Лука говорил так, что по губам слов не прочесть. При мысли о том, что разговор может идти обо мне, я смутилась.
Очень странная она, конечно, твоя подруга Чечилия… Почему она вечно молчит и никому не смотрит в глаза? Слушай, если захочешь как-нибудь выпить в баре, мы с тобой могли бы…
Представив подобный разговор, я бросилась в коридор. Слуховой аппарат надела, подходя к ребятам. Теперь я слышала их задорный смех.
Лука заметил меня первым.
— Привет! Я как раз говорил Джаде, что мы теперь всюду встречаемся. Везет.
— Действительно, везет. Ты плаваешь?
— Да, — ответил он, показывая на свою сумку, — плавание идет на пользу спине и суставам. Я все-таки хилый.
— И правда, — брякнула я, не подумав.
Лука и Джада молча смотрели на меня. Какая я молодец.
— Приходи на обед к Джаде. Она готовит восхитительный холодный рис, — предложила я ни с того ни с сего.
Подруга поняла, что я изо всех сил пытаюсь поправить положение.
— Да! Приходи, сегодня у нас холодный рис, правда без яиц, и прошутто без дыни!
Лука улыбнулся и, к моему удивлению, согласился.
— Только если ты тоже придешь, — подчеркнул он, коснувшись моего локтя.
Знаю, я сошла с ума.
При Луке я нервничаю. Прошлой ночью он мне даже приснился.
У меня в жизни был только один мужчина: парень, с которым я познакомилась на пляже. Мама сочла, что он мне не пара. Наши отношения на расстоянии длились два года. Затем мы встретились на пляже летом, занимались любовью в его номере отеля, а потом встречались раз в месяц с той же целью. Он приезжал ко мне на поезде. Ума не приложу, как мы умудрялись видеться, ведь мой дом вечно кишит женщинами. Но меня все более чем устраивало, учитывая обстоятельства. Мне не приходилось с ним много разговаривать, он не любил писать сообщения, так что отношения мы свели к минимуму.
Идеальный вариант для девушки, которая всего боится.
Мне тогда было шестнадцать лет, и казалось, что такого шанса больше не представится. Я была уверена: не займись я с ним любовью, никто другой ко мне и прикоснуться не захочет. И до сих пор так считаю.
В конце концов он бросил меня ради девушки, которая жила с ним в одном городе. Я никогда больше не виделась с ним и не сильно печалилась по этому поводу. В умении не привязываться к людям есть определенная прелесть.
Как бы то ни было, с тех пор я подстраховывалась и не позволяла себе увлекаться мужчиной.
Тетушки были правы: мужчины проще относятся к тому, о чем женщины мечтают. Когда же женщины пытаются воплотить свои мечты в жизнь, мужчины разбивают их. Лука сам по себе непрост, даже если не брать в расчет физическую близость и нездоровую мысль, что мы можем провести жизнь бок о бок.
Вот до чего додумалась, Чечилия? Размышляешь о браке? Нет. Нет. Нет.
Веспасиан, Тит, Домициан…
Полицейский устроился напротив, за столом, заваленным бумагами, записными книжками и папками. Он упал в офисное кресло, словно провел без отдыха несколько дней. А может, так и было.
— В нашем отделе сотрудники не работают по сменам, как в других полицейских участках, — объяснил он. — Мы работаем даже ночью, прослушиваем радиоперехваты, расследуем дела… В общем, остаемся столько, сколько потребуется. С семьей едва видимся.
Он слабо улыбнулся. Мешки под глазами делали его лицо невыразительным, но изнуренный вид не скрывал следов былой красоты. Я решила, что он лет на десять моложе моей мамы. Кожа у него была загорелая, как у человека, который любит ходить по горам. Он предложил мне кофе, себе налил без кофеина из машинки, стоявшей у него за спиной, затем развернулся в кресле, оттолкнувшись от пола огромными ступнями.
— Итак, Чечилия. Дело в книге или в пропавшем человеке? — терпеливо спросил он, ожидая, пока его напиток остынет.
— Простите, что?
— Я хотел спросить, не писательница ли вы. Всегда мечтал показать автору детективов, как мы работаем. Я поклонник Пуаро.
Он показал на несколько романов, валявшихся на низком стеллаже в углу комнаты.
— Наша общая библиотека.
Я одним глотком выпила эспрессо и подошла к небольшой коллекции.
— Вам не надоедают убийства и расследования при вашей-то работе?
— Мне — нет. Чтение помогает лучше видеть общую картину.
На полке стояли не только детективы и нуар: я заметила пару исторических романов, сборники рассказов и книгу итальянского автора, Беппе Фенольо. Она называлась «Личные обстоятельства». Я ее не читала.
— Так дело в книге или в пропавшем человеке?
Я вернулась к столу.
— В пропавшем человеке. Хотя все считали, что он умер при рождении. Практически все. Понимаете, я узнала о его существовании десять дней назад.
Полицейский взялся за блокнот и ручку.
— Начнем по порядку. О ком вы рассказываете?
— О моем дяде Лоренцо. Если его зовут так.
— Вы не уверены?
Я рассказала все, что знала. Солгать ему казалось невозможным. У полицейского были очень темные и внимательные глаза, я боялась оскорбить его ложью. Я добавила, что изучаю историю и что веду поиски по всем направлениям, в том числе в Сети.
— Вы нашли Лоренцо… Флавиани — верно? — в интернете?
— К сожалению, нет.
Полицейский смотрел на меня невидящим взглядом. Наконец он отложил заметки.
— Не хватает многих деталей, Чечилия.
— Спасибо. То есть я имею в виду, что знаю. Честно говоря, я хотела попросить вас показать мне что-нибудь, какие-нибудь документы, связанные со смертью, э-э, предполагаемой смертью Лоренцо. Мне сказали, что, вероятнее всего, в деле была замешана полиция, раз кто-то умер, а свидетельства о смерти нет. И, хм…
— Эммануэль.
— Эммануэль, я хотела добавить, что не могу найти и свидетельство о браке моих бабушки и дедушки.
— Проще простого. Если только его не потеряли, значит, ваши бабушка и дедушка, вероятнее всего, не были женаты. Вы знаете что-нибудь об алтарных кольцах?
— Алтарных?
Эммануэль поднял левую руку и показал мне золотое кольцо.
— Обручальных. Обычно внуки хранят кольца своих бабушек и дедушек, надевают их, когда сами женятся. Вам известно что-нибудь об их кольцах?
— Нет. Я их вообще никогда не видела.
— Может, они хранятся у вашей мамы?
— Наверное. Хотя мама никогда не ладила с дедушкой. Он живет недалеко от нас, а его жена, или та, кого я считала его женой, бабушка Бьянка, жила в нашем доме с четырьмя из их пяти дочерей и со мной.
— Значит, они жили отдельно. Долго?
— Не могу сказать. Мне двадцать два, и сколько я себя помню, бабушка жила с нами…
— Вы знаете, почему они разошлись?
— Нет. Они просто не разговаривали друг с другом. В моей семье не очень… идут навстречу мужчинам.
— Исходя из того, что вы мне рассказали, существует как минимум три причины, по которым ваши бабушка и дедушка могли не быть женаты.
— Какие? — спросила я, немного сникнув, и подумала, что, наверное, поступила не на тот факультет. У меня не получается соединить точки в рисунок — возможно, потому, что речь идет о моей семье.
— Первая: они были несовершеннолетними. Не факт, что священник согласился освятить брак двух детей. Вторая: если они решили пожениться так рано, ваша бабушка вполне могла ожидать первенца — еще одна причина, от которой священник был бы не в восторге. Третья: исходя из того, что я услышал, ваши бабушка с дедушкой принадлежали к разным социальным слоям. Его семья, наверное, была против брака. Три улики — вот и доказательство. Ваши бабушка и дедушка никогда не были женаты и, если можно так выразиться, усугубили свое положение, произведя на свет после первого незаконнорожденного ребенка еще пятерых.
Мне нужно было переварить услышанное. Теперь я понимала, что полицейский прав, и мне стало ясно, откуда у тетушек взялась такая неприязнь к браку, в котором было отказано их родителям по абсурдным причинам. Их реакция похожа на мою, когда я пыталась подружиться с кем-то, а меня отвергали. Я говорила себе: ну и ладно, не очень-то и хотелось с тобой дружить. И вообще, вся эта дружба меня нисколько не интересует.
Если вспомнить, что бабушка и дедушка, расставшись, отрицали сам факт своего брака, своего союза, не скрепленного кольцами… Тяжелая волна горя, выпавшего Бьянке и Беньямино, затопила полицейский участок, как в свое время, должно быть, затопила комнаты дома, в котором они жили, так что оставаться вместе они просто больше не смогли.
— Хорошо. А как же свидетельство о смерти Лоренцо?
— По официальной версии, смерть наступила по естественным причинам. В те годы… О каких именно годах мы говорим?.. После 1943-го… Ваша мать родилась в сорок третьем, не так ли? Допустим, у них с братом была разница в год. В сорок четвертом году не стали бы вызывать врача, чтобы установить факт смерти, — слишком дорого. Ваши прадедушка и прабабушка по отцовской линии были богатыми?
— Не думаю, что они купались в золоте. Знаю только, что они владели фабрикой по производству пасты здесь, в Брешии. Она приносила доход…
Полицейский просиял.
— Фабрика Флавиани! Ну разумеется!
— Вы ее знаете?
— Знал! В детстве я обожал их тортеллини. Те, что с мясом и секретным ингредиентом… Мне нравилась сама идея.
— Я ничего об этом не знаю.
— Попросите родных вам рассказать! Насколько я понимаю, ваши тетушки живы.
— У них болезнь Альцгеймера. Не думаю, что они вспомнят…
— Сочувствую. Могу рассказать то, что знаю. Моя бабушка ходила к Флавиани за свежей пастой и рассказывала, что во время войны им пришлось нелегко, но потом фабрика словно по волшебству возродилась. А волшебство, по ее словам, заключалось в том, что в пасту стали добавлять секретный ингредиент. Я даже могу назвать год, когда фабрика снова заработала: в тот год родился мой младший дядя, и дедушка с бабушкой заказали угощение у Флавиани, потому что были наслышаны об их, скажем так, «новом курсе».
— И в каком году это было?
— В 1945-м.
Я обмякла в кресле, как незадолго до меня полицейский. Мне казалось, я все хожу и хожу вокруг да около, прогуливаюсь прямо над поверхностью, под которой скрывается история моей семьи. Детали лежали там, у меня под ногами, проступали сквозь слой сна и яви, пытались привлечь мое внимание, но я не замечала их, никогда не обращала к ним взгляда.
Казалось, мне нужно сделать один шаг — и все станет простым и ясным, но я продолжала упускать детали. У меня не получалось рассмотреть их.
Полицейский продолжал улыбаться воспоминаниям о свежей пасте прабабушки и прадедушки. Затем он внезапно вскочил на ноги и повел меня за собой по коридору.
— Ваше дело меня заинтересовало. Давайте спустимся в хранилище и посмотрим, найдется ли там упоминание о смерти младенца.
Полицейский архив оказался совсем не похож на те, что показывают в американских сериалах. Он был более светлый, пыльный и… да, не такой уж огромный.
Мы прошли мимо дешевых железных стеллажей до разделителя 1940-х годов, от которых сохранилось всего несколько коробок. Скоро мы узнаем, оставил ли Лоренцо какой-то след.
Мы сразу же обратили внимание на коробки с надписями «1944» и «1945». В те годы детей рожали одного за другим, так что Лоренцо мог родиться в этом временн
Через несколько минут Эммануэль отлип от коробки.
— Мы не подумали о контексте. Здесь хранится много подправленных документов: что-то вырезано, что-то описано туманно, что-то отсылает к государственным архивам… Этого следовало ожидать. Многие дела той эпохи были связаны с политической ситуацией. Я бы сказал даже, что большинство. Еще существовал фашизм, — пояснил он.
Как я сама не догадалась? Я считала само собой разумеющимся, что между младенцем и политическими взглядами его родителей не могло быть никакой связи. Джада сказала бы, что я совершила большую ошибку.
— Все тогда было связано с политикой, — отметил полицейский. — Возможно, вашу бабушку Бьянку изнасиловал высокопоставленный фашист, поэтому родившемуся у нее ребенку суждено было исчезнуть. Вы же знаете, в то время сторонники партии бесчинствовали…
— Но в сорок пятом их уже не очень жаловали, разве не так? Действовало движение Сопротивления…
— Вы правы. Партизаны в наших краях были очень юными, — лет по шестнадцать, максимум восемнадцать, можете себе представить? — и они создали два отряда. Я знаю, о чем говорю, моя мама потеряла брата, примкнувшего к партизанам, и рассказывала о нем с такой грустью, бедная женщина… Она обычно предпочитала вообще не упоминать те события.
Мы вернулись к поискам. Не знаю, сколько времени мы провели в архиве. Полицейский передал мне коробку поменьше с какими-то отчетами, но в хранившихся там папках почти не было бумаг, а уцелевшие оказались испещрены черными полосами, так что не удавалось разобрать написанное.
Единственное, за что мы зацепились, когда рылись в оставшихся документах, — это показания акушерки по имени Анна Мартини. Показания датировались февралем 1945 года. Мартини оказывала помощь двум роженицам в районе Карриоле в феврале 1945-го. Первая женщина умерла, родив мальчика. Она не могла быть бабушкой Бьянкой. У второй родился мертвый ребенок.
— Дорогая Чечилия, поздравляю, у вас на руках доказательство. Ваш дядя был жив при рождении.
Я посмотрела на полицейского и, кажется, впервые поняла, что он имел в виду. Эммануэль улыбнулся мне.
— Если бы Лоренцо просто родился мертвым, не потребовалось бы составлять полицейский отчет. Должно быть, произошло что-то другое. Акушерку вынудили дать показания о смерти ребенка.
Я вспомнила портрет младенца с родинкой на плече, подписанный инициалами «Н. Ф.». Выходит, у меня две улики. Во мне крепла уверенность, что, когда я найду третью улику, доказывающую, что Лоренцо родился живым, я найду и дорогу, которая приведет меня к нему. Прекращать поиски теперь нельзя. Я ведь тоже всегда была невидимкой. Мне бы так хотелось, чтобы где-то там кто-то изо всех сил искал меня, а потом постучал в мою дверь и сказал наконец: я знал, что ты существуешь и что ты прекрасна.
У дверей кабинета я попрощалась с Эммануэлем и поблагодарила его. Мой загорелый полицейский вернулся к стеллажу и взял книгу Фенольо.
— Книга моя, я дарю ее вам. Как историк, вы должны прочитать ее, пусть даже роман не закончен.
Я прижала ее к груди.
— Спасибо. Обещаю, что дам вам знать, если найду Лоренцо.
Эммануэль прислонился к дверному косяку. Он устал, но усталость не мешала ему оставаться вежливым.
— В таком случае до скорой встречи.
Все окна в доме бабушки с дедушкой были широко распахнуты — мы с Джадой пришли к компромиссу. В моей семье принято держать окна в жару закрытыми. Двери тоже следует запереть, на улицу выходить только в случае крайней необходимости. Я всегда придерживалась этой тактики. Мне и в голову не приходило, что дом можно проветривать. С чего бы?
Хотя следовало бы предположить, что мне это понравится. Что захочется подышать теплым воздухом. Ощутить, будто стоишь перед духовкой, когда печенье почти подошло и нужно приоткрыть раскаленную дверцу и вдохнуть бархатистый аромат, исходящий от теста.
Так что сегодня все окна в доме распахнуты настежь. Я не стала сразу подниматься на второй этаж, чтобы поздороваться с Джадой. Что-то заставило меня пересечь главную комнату, ту самую, которая осталась нетронутой — мне хотелось в это верить — со дня рождения Лоренцо. Я вышла во внутренний двор. Вдохнула. Посмотрела ввысь, в чистое голубое небо. А затем из-под полуприкрытых век увидела его.
В нескольких метрах от меня справа в углу стоял старенький велосипед тети Эвтерпы. Простой велосипед темно-коричневого цвета. Кое-где краска облупилась, и стало видно, что когда-то он был красным. Странно, что тетя выбрала такой унылый оттенок… Я вернулась в дом и поднялась на второй этаж. Джада была в ванной и не слышала меня. Я взяла ключ, лежавший на отливе за окном, и спустилась обратно.
Велосипедный замок действительно оказался очень старым. Он заржавел под дождем и солнцем, но с небольшим усилием мне удалось открыть его. Я не сомневалась, что тетя ездила на нем до конца, пока окончательно не разочаровалась в своих силах. В итоге ей пришлось оставить велосипед здесь. Он неплохо сохранился: педали исправно вращались, тормоза работали. У меня возникло чувство, будто я только что нашла по-своему волшебную, очень важную вещь, но это, конечно, было связано с тем, что велосипед принадлежал тетушке Эвти. На миг я даже представила, как она сосредоточенно проносится мимо меня, оборачивается и улыбается.
Я поднялась по лестнице на второй этаж и упала на матрас, даже не сняв с плеча зеленой военной сумки. Книга, которую мне подарил Эммануэль, «Личные обстоятельства», выскользнула из нее и беззвучно упала на полотенце.
— Джада, а рис остался?
Подруга вышла из ванной и рывком выдернула полотенце, на котором я лежала.
— Эй, что за…
Она подскочила к окну и захлопнула его.
Я приподнялась на локте.
— Что такое? Ты сердишься?
Ее красивое и, как правило, оживленное лицо превратилось в серую от злости маску.
— Хоть иногда поглядывай на свой чертов телефон.
Я порылась в сумке. Экран не загорелся, когда я нажала на кнопки.
— Разрядился, прости. Который час?
Джада остановилась посреди комнаты, уперев руки в бока. Сегодня у всех выдался тяжелый день.
— Ты обычно с телефоном не расстаешься. А когда он понадобился, ты его не зарядила.
— Извини, я…
— Сейчас половина четвертого. Твой друг Лука давно уехал, он спешил на работу. Риса не осталось, он был голоден как волк.
Лука! Я совсем забыла про обед. На который, кстати, сама его пригласила.
— Ну как все прошло? Вы хорошо провели время? Хорошо хоть ты была дома…
— Мы неплохо провели время, да. Жаль только, что в доме оказался беспорядок. Лука был вежлив и ничего не сказал, но мы с тобой не произвели на него хорошего впечатления. Если бы ты хоть изредка прибирала свои вещи…
— Джада, я ходила в полицейский участок! Как бы я убралась?
Она широко раскинула руки и развернулась.
— Я сейчас не только о сегодняшнем дне. Посмотри на комнату! Везде валяется твоя одежда. Грязные вещи. Ты даже посуду за собой не моешь после еды!
Я вскочила на ноги.
— Слушай, я ищу своего дядю. Я предупреждала, что жизнь здесь будет не сахар. Но ты настояла на своем, и я рассчитывала…
— На что? Что я стану тебя нянчить? Ты ошиблась. И кстати, звонил Кай.
У меня сердце ушло в пятки.
— Мама заболела?
Джада взяла свою сумку и направилась к двери.
— Не знаю. Мне он почти ничего не рассказал. Заряди телефон и перезвони ему. Я пошла. Не знаю, вернусь ли. Пока.
— Кай?
— Чечилия! Наконец-то.
— Что случилось?
Я бродила по второму этажу, плечом прижав заряженный мобильный телефон к уху, подбирала свои футболки и другие вещи, которыми пользовалась каждый день, а затем бросала туда же, откуда взяла. Джада права, вещей у меня очень много.
Я как попало пыталась прибраться, разговаривая с маминым учителем.
— Да ничего серьезного, но… возможно, тебе стоит вернуться.
— О боже. Что стряслось?
Кай на другом конце провода вздохнул.
— В этот четверг я не мог прийти позаниматься с Уранией, поэтому предупредил ее в субботу днем, что загляну сегодня.
— Все правильно. Она записала?
— Да, но когда я приехал…
— Что? Что она сделала?
Я застыла перед окном, переводя дух. От уборки я вся вспотела.
— Ну, она не открыла дверь. Не то чтобы совсем не пустила меня, просто не сразу. Переспрашивала, кто к ней пришел, будто я продавец, которого она никогда в глаза не видела.
Пот начал холодить мне виски.
— Я сказал ей: «Урания, это я, Кай. У нас сейчас урок гавайского, помнишь?» — а она уставилась на меня таким взглядом… как будто искала десятизначное число среди… ну, среди множества других чисел.
Я села на прохладный подоконник.
— А потом?
— Потом взгляд у нее прояснился, и она впустила меня. Я сказал: «Прости, что перенес наш урок. Мне нужно было к врачу…» А она повернулась ко мне и ответила: «О чем ты, черт возьми, говоришь, Кай? Когда мы переносили урок?» А я ей: «Ну, в субботу. Я звонил, чтобы предупредить тебя». — «Но ты же все равно смог прийти, видишь? Как и в каждый четверг», — заявила твоя мама с такой милой улыбкой, что… Клянусь, мне не хватило духа возразить ей.
— И ты позволил ей поверить, что сегодня четверг, а не понедельник.
— Что мне оставалось делать? Она казалась такой спокойной и безмятежной…
— Да, ты прав. Ближайшим рейсом приеду домой. Спасибо, что позвонил.
На станции, сидя на скамейке, ждала поезда Джада. Я издалека узнала ее по кудрям и подошла. Подруга не взглянула на меня.
По крайней мере, попробую завести разговор.
— Ты тоже на второй платформе. Поедем в одном поезде.
Она не отвела взгляда от гравия, которым было засыпано пространство между рельсами, но ответила.
— Я собираюсь к себе домой, в Верону. Педро приехал, хочу с ним повидаться.
Педро — ее старший брат. Я посмотрела на свои пыльные коричневые ботинки, сравнила их с черными сандалиями подруги, простыми, но все еще в прекрасном состоянии. Мы купили их вместе два года назад, на распродаже. Я бы с удовольствием съездила к Джаде и прекрасно провела бы время с ней и Педро.
— Чувствую духи, — внезапно сказала она.
Я сдвинула очки на нос.
— Я надушилась. И намазала лицо кремом.
— Невероятно… — прокомментировала Джада. Она улыбнулась, но до сих пор не смотрела на меня.
«Джада, у меня не очень получается…» — хотела было начать я, и меня бросило в дрожь. Объявление о прибывающем поезде заглушило окончание фразы, которую я все равно не произнесла бы вслух. Джада поднялась на ноги. Когда поезд остановился перед нами, она зашла в первый свободный вагон и села у окна.
В поезде я снова попробовала заговорить с ней.
— Ты вернешься сегодня вечером?
Джада наконец обратила на меня внимание.
— Нет, сегодня я не вернусь. Приеду в пятницу, и клянусь, мы с тобой пойдем в проклятый бар, нравится тебе это или нет. Однажды ты улизнула от Луки, что сошло тебе с рук, одного раза более чем достаточно. Я хочу посмотреть, как будут развиваться ваши отношения.
Я ехала в трех или четырех вагонах от Джады. Мне не хотелось маячить у нее перед глазами, хотя я страшно боялась пропустить объявление о нашей остановке. Никогда не замечала, что на каждой станции висит большая синяя табличка, а на ней белой краской выведено название города или поселка. Как уж тут пропустить нужную. По дороге домой меня грела мысль, что со мной в поезде едет Джада, но я понимала, что завтра придется возвращаться одной. Во время поездки из Брешии в Верону я двадцать два раза перечислила штаты Америки, чтобы точно выйти на нужной остановке, — вдруг кто-то решит украсть табличку на вокзале ночью. Правда, велик риск уснуть за перечислением штатов. Да и зачем кому-то красть табличку со станции?
— Мама!
Как и прежде, дом был погружен в полумрак, нарушаемый вспышками света и солнечными зайчиками. Как и прежде, здесь царило молчание, чувствовалась жизнь, к которой нельзя прикоснуться, но которую можно увидеть. Ощущение появлялось и исчезало по мере того, как я шла мимо мебели и рамок с фотографиями. Они словно рассказывали историю нашей семьи — ту, что мне так и не удалось по-настоящему узнать.
Из кухни тянуло паром и запахами, которые я помнила с детства. Я встала на цыпочки и засмеялась. Смеялась и смеялась от облегчения, потому что мама хлопотала на кухне в любимом приталенном платье в желтый и оранжевый горошек и летних туфлях с ремешками и на платформе. Она щипцами вылавливала из кипящего масла панцеротти[13]. Я ожидала, что мама будет выглядеть другой, надломленной, что от нее прежней останется лишь тень. Но увидев, что она выглядит как обычно и готовит в привычной обстановке, я совершенно успокоилась.
Она не слышала, как я вошла: радио работало громко, но музыки я не различала. Когда волнуюсь, ничего не слышу: разум закрывается, как шкатулка.
Теперь же шкатулка открылась, и в мир ворвались звуки.
— Мама!
Она резко обернулась, уронила щипцы на стол, подбежала ко мне, обняла, и от материнских объятий мне полегчало.
Чуть позже я сидела с ней и тетушками за большим столом со следами сучков. Мельпомена гладила меня по волосам, а Талия уговаривала съесть второй панцеротти с джемом. Я пыталась убедить маму показать мне ее календарь с расписанием на неделю.
— Ты должна все записывать, мама. Я куплю тебе клейкие листочки для заметок. Или забери календарь, которым я пользуюсь в магазине, тот, где нужно каждый день отрывать листочек.
— В этом нет нужды, дорогая. У меня все здесь, — ответила мама, коснувшись своей груди.
Я проследила за ее рукой и, кажется, мельком увидела в вырезе платья кусочек свежей пасты, налепленный на золотую цепочку. Верный признак, что мама о чем-то размышляла и не хотела, чтобы мысль ускользнула.
— Скажи, о чем ты думала, когда лепила тесто на цепочку, мама?
Пальцами с маленькими квадратными ногтями, накрашенными красным лаком, она теребила комочек желтого теста. Мы молча смотрели друг другу в глаза, а потом наконец…
— Когда вспомню, расскажу, — прошептала мама, словно не желая выдавать самый важный секрет, который ей когда-либо доверяла лучшая подруга.
Раз уж я здесь, то нельзя упустить шанс, которым нужно было воспользоваться с самого начала: поговорить с тетушками.
Я соскучилась по ним. Мне казалось, тетушки могут рассказать о рождении Лоренцо, если еще помнят события тех лет. Я боялась всколыхнуть, вновь пробудить дремлющие воспоминания; их, вероятно, не следует вытаскивать из потаенного уголка, куда сознание изгоняет как болезненные моменты, так и счастливые, к которым слишком мучительно возвращаться.
Стоял вечер. Часы показывали половину девятого. Тетушки готовились ложиться спать. Пока я добиралась до них, я боялась, что они не вспомнят о смерти Эвтерпы.
Возможно, Терпсихора догадывалась, что произошло. Думаю, она заметила перемены: говорят, между очень близкими братьями и сестрами существует связь, и один чувствует страдания другого, ощущает их так же отчетливо, как собственную боль. Тетя Терпси хитрая, наверное, самая хитрая из всех тетушек, хитрее даже мамы, потому что она прибегает к «методу мечтателя» — так я называю состояние, в которое иногда погружается Терпсихора. Она смотрит в одну точку, а в глазах ни искорки осознанности. Такое с ней часто бывает.
По словам Джады, в подобные моменты тетя мечтает о море. Мама считает, что так проявляется ее болезнь. Но я знаю, что дело обстоит совсем по-другому. Тетя Терпси создала уютный мир, в котором прячется до тех пор, пока не настает время встретиться со своими воспоминаниями, и хорошими, и плохими. А до этого она притворяется, что чувствует себя так же, как сестры, и наслаждается покоем, затишьем перед бурей воспоминаний, которая вернет ее в тяжелое детство, полное тягот, сводящего живот голода, холода и отсутствия уверенности в том, что получится выжить и вырасти. Терпсихора прекрасно знала, что после бури не выглянет солнце. Болезнь Альцгеймера — та же буря, грозящая потопить корабли и не оставляющая ни малейшей надежды на спасение.
Время отхода ко сну, пожалуй, самое сложное за весь день, особенно для тети Талии. Дерзость, свойственная ей днем, мгновенно испаряется с приходом ночи, и тетя начинает свою личную битву с мучающим ее демоном: желанием вернуться домой.
— Отвези меня домой, — обращается она на диалекте к маме или Джаде каждый вечер. На глаза у нее наворачиваются слезы, в кулаках она сжимает одеяло.
— Ты дома, — отвечают ей, и после этих слов начинаются настоящие проблемы. Талия принимается либо плакать, либо злиться, пытаться улизнуть из кровати; какой бы ни была ее реакция, с каждым разом тетя ведет себя все хуже. Она щиплет за руку Мельпомену, которая пугается и начинает плакать и кричать. Или Терпсихора просит Талию бежать и умоляет сестру когда-нибудь вернуться за ней… Зачастую мы не знаем, как с ними справиться, и обещаем всем трем гоголь-моголь на завтрак, чтобы они угомонились.
— Отпусти меня! Мне нужно успеть домой к ужину! Мама будет меня ругать! Вы кто? Почему вы меня не отпускаете? Вы с немчурой? Где они, эти вонючие нацисты? Я ничего такого не делала! Мама!
Моя мама обливалась п
Я подошла к постели Талии, погладила ее по седым кудрям и по лицу, испещренному легкими морщинами.
— Тетя, успокойся. Нет никаких нацистов. Здесь только я, Чечилия, — и подложила ей еще одну подушку. Тетушка не успокаивалась.
— А ты кто, Чечилия? Ты дочь дохтурши? Что ей от меня нужно… Перестань меня трогать! — Затем она сменила тон и начала умолять: — Ты живешь в Карриоле, правда? Можешь меня подвезти? Мне нужно вернуться домой к ужину, знаешь, мама будет кричать на меня, если я припозднюсь, комендантский час же…
Я присела на край кровати.
— Нет никакого комендантского часа, Талия. Не волнуйся. Мама не станет тебя ругать.
Так же поступала Джада: если она не знала, как угомонить тетушек, она просто им потакала, и они успокаивались. При мягком свете лампы с голубым абажуром я наблюдала за выражениями их лиц, за широко раскрытыми глазами, которые смотрели на меня, — любопытными, настороженными, недоумевающими. Мама причесала тетушек, собрала их мягкие серебристые волосы в низкие пучки и приколола к их основаниям разноцветные банты.
— С кем ты ехала? — спросила мама. Она не задала вопрос раньше, потому что была слишком взволнована моим приездом.
— Одна.
— Ох, ну… ничего себе.
Я понимала, что самостоятельная поездка — своего рода подвиг. Я даже не заметила, как сменила город и добралась до дома, и вот уже забочусь о тетушках. Ничего сложного. Мама раздавала тетушкам лекарства на ночь, я смотрела за ними, и мне хотелось улыбаться.
Тетушки глотали таблетки и запивали их водой из пластиковых стаканчиков, не глядя на меня. Я практически не сомневалась, что они считают меня медсестрой, тюремщиком или кем-то подобным.
— Тетушки…
Они перекинулись быстрыми взглядами, посмотрели на меня и снова друг на друга. Семьдесят лет три усталые синьоры черпали уверенность друг в друге.
— Тетушки, расскажите о том времени, когда вы были детьми.
Талия среагировала первой, как я и ожидала.
— Какие дети? Почему ты спрашиваешь о детях этих старых перечниц? Они от меня весь день не отлипают, ты бы знала! Надоели мне!
— Хватит кричать! Честное слово, это ты мне надоела. Я попрошу, чтобы меня отселили в другую комнату. Так что слушай: ты моя сестра Талия, она — Мельпомена, а я Терпсихора Флавиани, родилась в Брешии 14 сентября 1939 года.
Тетя Терпси повернулась ко мне.
— Пожалуйста, синьорина, не могли бы вы сказать ей, что мы здесь на каникулах? Мама всегда отправляет нас на каникулы в Мантую, к тете Джузеппине.
Я погладила Талию и Терпсихору, которые лежали по обе стороны от меня, по рукам.
— Конечно, вы на каникулах. Только вы уже не дети. Вы выросли. Я ваша племянница, Чечилия.
Лицо тети Мельпомены озарила радость, и она потянулась к моим рукам.
— Смотрите, какой красавицей выросла наша Чечилия! Счастье мое, где ты пропадала? Помню тебя прекрасным ребенком, вот такого росточка, с тех пор я тебя не видела…
Тетя Мельпомена была в твердой памяти в день, когда мы устроили праздник в честь того, что я получила водительские права, через год после окончания школы.
Неважно. Мои попытки напомнить о том дне только причинят ей боль. Люди на ее стадии болезни всё еще понимают, когда у них не получается вспомнить что-то, и расстраиваются. Столько раз я замечала по выражению тетушкиных глаз, что она ловит воспоминание, далекий образ, скрывающийся за густым переплетением ветвей — другими событиями ее жизни. Тетя отчаянно пыталась пробиться сквозь преграду, но так и не добиралась до воспоминания, которое хотела воскресить в настоящем. Я не желала допускать мысли, что б
Но мне нужно было выяснить, знают ли тети что-нибудь о Лоренцо, и оставался единственный способ — немного надавить на них. Нужно помнить об общей картине, как советовал Эммануэль…
— Хорошие сейчас стоят деньки, — обронила я.
— Хорошие, да, — согласилась Мельпомена, — хотя ночи такие холодные. Все из-за снегопадов.
Она даже не догадывалась, что через месяц наступит лето.
— Помнишь, что случилось вчера, Терпсихора? — тетя Талия залилась смехом, как будто она никогда не забывала имена сестер. — Урания в шубке кружила вокруг яблони на крошечном велосипеде!
— Она не может помнить, — вмешалась тетя Мельпомена, у которой слезы на глазах выступили от искреннего смеха, — она спала.
— Ах, да. Она уснула, чтобы не мучиться от рези в животе, бедняжка.
— Здорово, что Урания вспугнула курицу! — продолжала Мельпомена. — Вечером мы поели фриттаты!
Терпсихора посерьезнела.
— Лучше бы мы ее не ели. Зазря все было, — сказала она на диалекте.
Я представила маленьких тетушек и маму на крошечном велосипеде… Мне хотелось расспросить, узнать детали, но внезапная серьезность тети Терпси побудила меня уточнить, почему им не стоило ужинать тем вечером. Я задала Терпси этот вопрос.
— Потому что яйца принесли горе.
— Какое, тетя?
— Я не помню, — тетушка задрыгала ногами под простыней и закрыла уши руками. — Бум! Гром гремит!
— Началась гроза? Или шел снег?
— Сначала гроза, потом снегопад! — закричала Талия, размахивая руками.
— Нет! Сначала пошел снег. Затем прогремел гром, и ударила молния. Ты знала, Чечилия, что крошечный огонек притягивает молнию?
— Не знала. А где была Эвтерпа?
Тетушки задумались. Наконец Талия заговорила.
— Наверное, она работала. Она тогда постоянно ездила в Милан, туда и обратно…
— Ничего она не работала! — возразила Терпсихора. — Она сидела в курятнике с Нери.
Нери? Кто это? Может ли он оказаться «Н.»?
— Тетушки…
— Так ты не спала, — завопила Талия, обращаясь к Терпсихоре.
— Просто я проснулась!
— Что обычно происходило, когда заглядывал Нери? — робко спросила я, стараясь не вспугнуть непростое воспоминание, в которое они погрузились.
— Происходило вот что: Эвтерпа срывалась из дома и убегала, — ответила за всех тетя Талия. — Приказ есть приказ, этим все сказано. Она очень хочет помочь тем мальчикам…
— Каким мальчикам?
Тетушки, похоже, не собирались отвечать. Они продолжили переглядываться.
— Почему ты спрашиваешь? — настороженно спросила тетя Талия.
— Потому что… я родственница Нери и хочу отыскать его.
— А, ты его не найдешь. Он сбежал в Бельгию, — прошептала тетя Мельпомена. Еще один скачок во времени. Минуту назад Нери сидел с тетей Эвтерпой в курятнике.
— А чем он занимался в курятнике до побега?
— Пересказывал Эвти последние депеши и военные приказы, чтобы она передала их другой группе, — прошептала Талия.
Внезапно до меня дошло. Тетя Эвтерпа была посыльной. Она передавала сообщения партизанам. Я потерла руки, покрывшиеся мурашками.
— Хорошо. А кто такой Нери, какая у него фамилия?
Тетя Терпсихора задержала на мне взгляд. Возможно, она единственная заметила, что я только-только представилась родственницей Нери и тут же стала выспрашивать его фамилию. Но все же она решила ответить:
— Нери Фантони. Он лучший друг Эвтерпы.
— И Розы, — добавила Талия.
Роза?.. Слишком много информации, слишком много всего сразу…
— Тетушки, кто такая Роза?
Талия фыркнула, расправила одеяло и указала на прикроватную тумбочку.
— Открой-ка. Там внутри лежит кой-что, — скомандовала она на диалекте.
Мельпомена и Терпсихора вернулись к своим заботам. С тех пор как они заболели, тетушки вечно кажутся занятыми каким-то чрезвычайно важным делом: роются в карманах, постоянно что-то бормочут под нос, а потом оказывается, что они проглотили кучу пуговиц, искусно снятых с одежды, и приходится засовывать два пальца им в горло, чтобы они не подавились.
Я открыла прикроватную тумбочку, остро чувствуя, что оказалась перед еще одним «яйцом», еще одной капсулой времени.
Я знать не знала, что Талия хранила подобные вещицы.
— Возьми цепочки, — велела она.
Пять цепочек лежали в атласном мешочке, который, наверное, когда-то был белым. Теперь я держала в руках мешочек кремового цвета.
Я разложила цепочки на кровати, и тетушки уставились на них.
— Вот моя, — сказала Терпсихора, показав кривоватым пальцем на самую блестящую. Я подняла подвеску, на которой действительно было выгравировано ее имя и дата рождения.
Тетушки Талия и Мельпомена узнали свои цепочки.
— Кто вам их подарил?
— Нери. У него деньжата водились. Он был богатым. Говорил, что без именных кулонов нельзя, потому что, если ты потеряешься, как тебя узнают и вернут в семью?
На мгновение мне показалось, что на двух других подвесках я увижу имена мамы и тети Эвтерпы, но такого не могло быть: свою мама носит и по сей день, я видела ее совсем недавно. А Эвтерпа свою цепочку положила в обувную коробку.
Я не решилась прочесть имена, выгравированные на двух последних кулонах.
— Чьи они, тетушки?
Талия ответила за всех.
— Разве не видишь? Эта Розы, Нери подарил ее, потому что они как брат с сестрой. Жаль, что Розе не позволено было ее оставить: когда становишься монахиней, нужно отказаться от всех мирских благ…
Роза, монахиня, мать-настоятельница. Роза, лучшая подруга Эвтерпы и Нери. Девушка с фотографии. Вот почему она закричала, увидев меня. Мне нужно сейчас же к ней вернуться.
— А эта… — тетя Талия взяла последнюю цепочку и ласково погладила ее. — Эта принадлежит нашему Лоренцо.
Я скатилась по лестнице, словно волна мыслей подгоняла меня и придавала скорости.
Тетушки рассказали, что Нери заказал цепочку с подвеской для их младшего брата, но в ночь, когда они ужинали фриттатой, в ночь, когда родился Лоренцо, Нери не успел увидеть малыша, которого отчасти считал и своим младшим братом. Он не увидел младенца, потому что его забрали.
— Пришел высокий мужчина… С сальными глазами… не знаю, как объяснить, просто с сальными… — Талия чуть не плакала. — Я видела его. Я ведь побежала за Анной, повитухой, но мама успела родить до того, как мы вернулись домой…
Повитуха Анна, должно быть, та самая акушерка. Как же звали женщину в тех документах, которые мы с Эммануэлем нашли в архивах полицейского участка? Анна Мартини.
— Кто это был? Тот высокий мужчина, Талия?
— Он был одним из чернорубашечников[14]. Большая шишка. Сказал, что с ребенком все в порядке, и они договорились, что завтра он заберет его…
— Кто договорился? В комнате был кто-то еще?
Талия разрыдалась и не отвечала.
— Да, дедушка Джанни, — вмешалась Мельпомена. — Я привела домой Нери. Мы шли очень долго, приходилось красться с осторожностью. Нери даже не мог переодеться, брюки и ружье испачкал грязью, а когда мы увидели Дженио, чуть в штаны не наделали от страха…
— Как ты его назвала? Ты знала его?
— Да, Дженио был другом дедушки Джанни.
Теперь даже у Терпсихоры на глаза навернулись слезы. Но она взяла себя в руки и продолжила рассказ, произнеся слова, от которых у меня кровь в жилах застыла.
— Мама не хотела отдавать ему ребенка. Он был
Когда я вошла на кухню, мама взволнованно вскочила на ноги.
— Что случилось?
— Ты знаешь некоего Дженио? Кем он был для твоей семьи?
— Дженио? Нет. Я не знаю никого с таким именем. Раньше так сокращали имя Эудженио, вот и все, что я знаю…
— Тетушки рассказали мне, что Дженио и прадедушка Джанни договорились — пока не знаю, о чем именно, — но я практически уверена, что твой брат Лоренцо оказался в семье этого Дженио или Эудженио…
Мама обошла стол и положила руки мне на плечи.
— Чечилия, я рада, что ты хочешь найти Лоренцо, но подумай хорошенько, стоит ли идти до конца?
Я ошеломленно посмотрела на нее.
— Почему ты так говоришь?
— Лоренцо вырос сыном этого Эудженио. Скорее всего, теперь его зовут не Лоренцо. У него своя жизнь, родители, которые очень любили его…
Я не нашлась что ответить.
— Знаешь, в то время мы жили очень худо, еды не хватало, зимой мы не могли обогреться. Бабушки и дедушки, все четверо, очень волновались за нас. Вероятно, мои родители, твои бабушка Бьянка и дедушка Беньямино, решили отдать Лоренцо в другую семью, чтобы он вырос в достатке.
— Я понимаю, мама. Но не думаю, что лучшим решением было отправить Лоренцо жить в семью к одному из чернорубашечников. И я разузнаю, что толкнуло твоих родителей на такой шаг.
Через полчаса отходит последний поезд до Брешии.
Нужно торопиться.
Мама с изумлением смотрела, как я встала на колени и заползла под стол. Странно, но теперь, когда кусочки истории собрались воедино, судьба Лоренцо казалась мне ясной как день.
Бьянка и Беньямино нуждались в деньгах. Лоренцо был их шестым ребенком, но первым и единственным сыном. Дженио, сторонник дуче[15], наверное, обещал дать прадедушке Джанни денег на восстановление фабрики по производству пасты в обмен на младенца. Иначе быть не могло: Нери пришел к дому Флавиани с заднего двора, увидел Дженио, вероятно, через французское окно и испугался. Он ведь был партизаном. А брюки у него испачкались грязью, потому что он нес дозор за городом. Этот Нери Фантони, богатенький мальчик, крепко дружил с тетей Эвтерпой. Если вспомнить, что в партизаны уходили совсем юными, им с тетей, скорее всего, тогда было лет по шестнадцать или около того. Это Нери сделал те рисунки углем, которые тетя оставила нам как самое важное воспоминание о себе. Я подумала об изображении площади Карриоле — как будто на нее смотрели с возвышенности: возможно, перед тем, как присоединиться к партизанам, Нери жил по соседству, в одном из самых высоких и красивых зданий района.
Тете Мельпомене пришлось бежать далеко за город, чтобы позвать его, в ночь, когда родился Лоренцо.
А тетя Эвтерпа, верная посыльная Нери, что она чувствовала, увидев Дженио у себя дома? Она наверняка молилась, чтобы Мельпомена и Нери притормозили, не стали опрометчиво врываться в дом, словно за ними гнались черти.
Но почему тетя Эвтерпа никогда не рассказывала о той ночи? Я знаю, что партизаны и их семьи неохотно говорят о прошлом, но… что-то здесь не сходится. Той ночью случилось что-то еще, и, готова поспорить, в тех событиях была замешана Роза.
Но сейчас все, что я могу сделать, — укрыться под моим славным столом. Я залезла под него не потому, что испугалась, а потому, что тетя Терпсихора раскрыла последнюю деталь. Она рассказала, что в ночь на 11 февраля 1945 года приглядывала за Уранией, моей мамой, которую уложили в кровать, где обычно спали Мельпомена, Урания и Терпсихора. Эвтерпа велела сестре выйти из комнаты, потому что Бьянка начала рожать. Терпси целый час просидела, заткнув уши, чтобы не слышать криков матери и грома приближавшейся бури. Она молилась, чтобы Урания не проснулась. Через час наступила тишина, которую прерывал только удивительно громкий плач Лоренцо.
Мой дядя родился живым. Терпсихора слышала, как прорезался его голос и эхом прокатился по дому. Вот и третья улика, а три улики — уже доказательство.
Тетя Терпси подождала еще немного, затем решилась выйти в коридор и оттуда услышала, что мама тоже плакала, но не от того, что была рада рождению шестого ребенка.
— Пожалуйста, Беньямино, — умоляла она на диалекте. — Не делай этого. Прошу тебя. Оставь его хотя бы на ночь, дай покормить его.
Разговор, который подслушала Терпсихора, шел о Лоренцо и о соглашении с Дженио, высоким мужчиной c сальными глазами. Теперь я знала.
Терпсихора вошла в комнату — ей хотелось посмотреть на младшего брата и утешить маму, — но заметила Дженио, стоявшего рядом с моим прадедом, и спряталась под столом.
Оттуда она услышала то, о чем только что мне рассказала, как будто это произошло вчера, а не шестьдесят лет назад. Если и есть что-то положительное в болезни Альцгеймера, так это то, что больные могут вспомнить события, произошедшие очень, очень давно. Человек забывает, когда в последний раз ходил в магазин, принимал душ или что ел на обед, но спросите о жизни в военные годы, и окажется, что его память все еще хранит эти воспоминания. И они всё еще болезненны.
Терпсихора сидела под столом, когда услышала о соглашении. Мучительный плач и мольбы матери она инстинктивно связала с Дженио и разозлилась настолько, что ей немедленно потребовалось выплеснуть свой гнев.
Она достала из кармана платья карандаш. Мама говорила, что Терпсихора довольно хорошо писала и всегда носила с собой карандаш. Когда сестры уходили в школу, она притворялась, что тоже там учится, хотя на самом деле ей приходилось заниматься дома с моей бабушкой Бьянкой, которая развешивала белье, крепила его прищепками, а в перерывах учила девочку гласным и согласным.
И вот тетя Терпсихора взяла карандаш и написала под столом имя и фамилию высокого мужчины. А рядом — ругательство.
В моем надежном убежище, на столе бабушки и дедушки, написано имя человека, который вырастил Лоренцо.
Вот оно. Буквы выведены на боковой доске, а не на обратной стороне крышки стола. Именно поэтому я не замечала надписи, когда пряталась здесь в детстве. Я обращала внимание на то, что происходило за пределами моего убежища и над моей головой, но никогда не разглядывала боковые доски.
Теперь мне кажется, что невозможно было не заметить надписи, оставленной тетей Терпсихорой. Почерк уверенный и едва ли детский; догадаться, что слова выведены детской рукой, можно только по тому, что буквы печатные и, как в случае с палочкой буквы E, не всегда заканчиваются в нужном месте.
Перед моими глазами фраза, которую, как мне кажется, я знала всегда: ДЖЕНИО ПОЛЛИНИ ПЛОХОЙ. Мысль, что тетя Терпси считала слово «плохой» ругательством, тронула меня.
Вот фашист, которого мне предстоит отыскать. Своего сына вы забрали из дома моей бабушки. Пришла пора Лоренцо вернуться туда, где началась его жизнь и его история.
На станции я медленно ходила взад и вперед вдоль путей. Поезд опаздывал на несколько минут. Самое время, чтобы повторить про себя список улик… Теперь я знала точную дату рождения моего дяди: 11 февраля 1945 года. Она была выгравирована на его подвеске. До сих пор не представляю, как Нери удалось с такой точностью угадать день, когда Лоренцо появится на свет (я считаю, цепочку должны были изготовить еще до 11 февраля, ведь Нери, примкнувшему к движению Сопротивления, нечасто мог представиться случай безопасно дойти до города и заказать подвеску у ювелира).
В том, что Лоренцо родился именно 11 февраля, сомнений не было: Талия вспомнила, что слышала диктора по радио — сломанному радио, которое досталось семье от прадеда Джанни. Громко-громко объявили об окончании «очень важной встречи», повторяла тетя. Талия имела в виду Ялтинскую конференцию, которая завершилась в тот самый зимний день 1945 года.
Так что теперь у меня было два имени: Нери Фантони и Дженио, или Эудженио Поллини. И мне казалось, что мать-настоятельница в монастыре могла кое-что о них рассказать.
Заснуть в поезде у меня получалось только в крайнем случае. И то не факт. Я всегда слишком боялась проехать нужную станцию, поэтому провалиться в сон мне обычно не удавалось, хотя мерное покачивание поезда, странное неисчезающее тепло из-за приоткрытого окошка и фоновый шум медленно убаюкивают всех пассажиров.
Только не меня. По крайней мере, до вчерашнего дня так и было.
Сегодня я рухнула на первое попавшееся место. Наверное, дело в уликах, которые я мысленно перечисляла. Я вздохнула, и глаза сами собой закрылись.
Цыганка, сидевшая напротив, встала, чтобы выйти в туалет, и показала на свою сумку.
— Присмотрите за моими вещами, пожалуйста?
Я кивнула. В голове успела пронестись мысль о навязанных практически с самого детства предрассудках и о неожиданных исключениях из правил, и я снова уснула. К счастью, цыганка уже ушла в туалет. Плохо я присматриваю за сумками.
Проснулась я из-за трех событий, которые произошли одновременно. Я резко клюнула носом, моя попутчица вернулась из туалета, а на телефон пришло сообщение.
Я улыбнулась женщине в знак извинения и стала рыться в сумке в поисках мобильного телефона. На экране появилось сообщение с неизвестного номера.
Время было позднее, да еще и поезд задержался, поэтому я понимала, что вряд ли смогу увидеться с матерью-настоятельницей этим вечером, но все равно помчалась к монастырю, изо всех сил затрезвонила в звонок и досчитала до шестидесяти.
Дверь открыла сестра Клаудия, отвечающая за связи с общественностью. И речи быть не могло, чтобы пустить меня в монастырь в такое время. Я что, с ума сошла? Уже почти полночь.
Я потащилась в дом бабушки и дедушки. Пока искала ключи в спортивной сумке, звякнул телефон. Пришло сообщение. Я отперла дверь, вошла, закрыла ее за собой и в кромешной темноте прочитала:
Я поднялась на второй этаж, упала на кровать тети Эвтерпы.
Смелее, Чечилия. Пожалуйста, сделай это. Напиши ему.
Колокол едва пробил восемь утра, а я уже стояла на пороге, снова пытаясь попасть в монастырь.
— Что вам нужно, синьорина Флавиани? — устало спросила меня монахиня по громкой связи.
— Я всего лишь хочу поговорить пару минут с сестрой Розой. Я не помешаю, клянусь.
— Не клянитесь, синьора. Вы помешаете в любом случае. Сестра Роза очень плохо себя чувствует. Она не в состоянии принимать посетителей.
— Но она может помочь мне. Я серьезно… она единственная, единственная, кто…
Я прижалась лбом к стене у динамика, упершись в нее кулаками. На глаза наворачивались слезы. Внезапно разговор с Розой показался мне настолько важным, что я испугалась: если она скончается, я так и не увижу ее снова, а значит, уже никогда не смогу завершить поиски.
— Молю вас, — громко сказала я, перекрывая жужжание, доносившееся из маленькой решетки динамика, — впустите меня. Всего на пять минут. Это важно. Речь идет о пропавшем ребенке.
— Многие ищут здесь пропавших детей. Но мы никому не можем помочь. Что сделано, то сделано. Смиритесь, синьора Флавиани.
Сестра Клаудия отключилась. Дверь монастыря осталась закрытой; я прислонилась к ней спиной, сняла бесполезные очки и заплакала.
Джада говорила, что не вернется сегодня, значит, я осталась одна… по крайней мере, еще двенадцать часов мне придется провести без опоры, к которой я привыкла.
Площадь в районе Карриоле представляла собой бежевый овал. Природа, казалось, направила на площадь гигантский фен, включенный на максимальную мощность, так было жарко.
Я не знала, куда податься. Последние крупицы осмысленности и самолюбия историка, которыми я когда-либо обладала, исчезали на глазах, уносились с горячим ветром этого нелепого мая. На задворках сознания стучалась и пыталась дать о себе знать договоренность о сегодняшнем вечере, но я была не в силах обратить на нее внимание. Я отключила телефон, чтобы наверняка пропустить встречу.
— Что тебе принести? — спросил меня громкий, но невероятно ласковый, как у мамы, голос. Я подняла взгляд. Даже не заметила, как оказалась за столиком в баре Роберто.
Рядом со мной, очень близко, почти касаясь моего плеча бедром, стояла девушка, которую я видела несколько дней назад, та самая, с татуировками и длинными черными волосами.
Девушка ждала, когда я сделаю заказ. Она не стала ничего записывать, когда я попросила джин с тоником. В конце концов, я была единственным посетителем бара в утренний час.
— Сейчас сделаю, — ответила девушка, повернулась на месте вокруг своей оси и забрала с моего столика пепельницу с окурками, оставленными утренними клиентами.
Через мгновение она вернулась на улицу, положила передо мной подставку для напитка и опустила на нее бокал. Запах джина с тоником почти привел меня в чувство. Мне захотелось, чтобы девушка поскорее ушла, я ощутила, как это желание растеклось по запястьям. Пришлось начать перечислять римских правителей, чтобы сохранить спокойствие, пока она ставила на столик мисочки с чипсами, арахисом, чистую пепельницу… Сколько можно возиться?
Ромул. Нума Помпилий. Тулл Гостилий. Анк Марций…
— Как тебя зовут? — спросила официантка.
Это она мне?
— Тарквиний Приск.
Почувствовав на себе взгляд ее черных глаз, я поняла, что совершила одну из тех ошибок, которых старалась избегать всю свою жизнь. Я произнесла вслух то, о чем думала, вместо своего имени.
— Чечилия, меня зовут Чечилия…
От смущения захотелось схватить стакан, выбросить соломинку, опрокинуть бокал джин-тоника залпом и умчаться прочь со всех ног. Девушка опередила меня, произнеся последние имена. Мне всегда нравилось доходить до конца списка.
— Сервий Туллий и Тарквиний Гордый. А я Лара.
Мы пожали друг другу руки.
— Все в порядке, Чечилия? Ты бледная…
Вот почему она осталась у моего столика. Лара заметила, что я расстроена, а может, даже разочарована в чем-то. Джада еще не вернулась, и я была благодарна незнакомке, которая, спустя три четверти второго бокала, перестала казаться такой уж незнакомой.
Лара сидела в дверях бара и пила чай со льдом, каплей рома и свежим имбирем.
За час, проведенный в баре за болтовней, я узнала, что она везде кладет имбирь и любит историю, хотя учебу бросила.
Она кинула на меня веселый и одновременно задумчивый взгляд.
— Прости за такие слова, но подозреваю, у тебя серьезные неприятности, раз ты напиваешься в одиннадцать утра.
Я хихикнула. Напиваются не так, милая моя, собиралась я ей ответить, но пошла по другому пути и рассказала о своей глухоте. Не знаю, почему и в какой момент я сочла, что глухота и есть причина моих страданий: я же родилась глухой, глухой училась ходить. Рука об руку глухота шагала со мной в детский сад, в первый класс, не отходила от меня в годы, когда все дети проказничали и лепетали, а я существовала в вакууме или в яйце. Я так и не смогла смириться с тем, что была вынуждена столько времени провести в этой скорлупе, в доме мамы и тетушек, который, из любви ко мне, они превратили в тюрьму.
Лара слушала меня. Она походила на того, кто пробился сквозь скорлупу своего яйца раньше срока и продолжал рваться вперед, хотя от скорлупы уже ничего не осталось.
Пока я пила и обдумывала эту мысль, она рассказывала о себе. Ей было двадцать лет, и она жила со своим отцом, Роберто.
— Он сейчас сидит дома с моей дочкой Анжелой.
— Роберто — твой отец? — спросила я с удивлением. Это поразило меня даже больше, чем тот факт, что у Лары есть маленькая дочка.
— Да, — улыбнулась она, — разве мы не похожи? Хоть немного?
Она не отводила взгляда, дав мне время переварить новости.
Что сказать, у Роберто зеленые глаза, и он полноват, а она, наоборот, черна как смоль и худощава. Но когда я хорошенько рассмотрела ее, то заметила скулы, родинку у правой брови, чувственные губы — родство было налицо, от него никуда не деться. Сомнений не оставалось: от отца она переняла и способность создать вокруг себя атмосферу доброты и сочувствия, и приветственный жест, с которым он приглашал посетителей войти.
— Он был в солидном возрасте, когда ты родилась, — быстро прикинула я. — Как и моя мама.
— Да, — вздохнула Лара. — Когда я родилась, Роберто было сорок. Мама умерла при родах, представляешь, как нелегко пришлось. Теперь живем втроем — я, он и Анжела.
— А сколько?..
— Почти два года. Она еще совсем крошка. Как-нибудь познакомлю тебя с ней.
На самом деле я хотела спросить, сколько лет Роберто. На долю секунды мне показалось, что Лара собирается сказать еще что-то, но потом она упомянула смерть матери. Я строила догадки, грезила наяву — вдруг мы с ней окажемся родственницами? Она мне уже так нравилась, что я надеялась, вдруг мы станем как сестры друг для друга.
Я не понимала, почему меня так влекло к Ларе. Она была совсем не похожа на меня, но обладала чертами, которые располагали меня к ней. Вся соль в деталях. И я понимала, что она разделяет мои чувства. О боже. Может, я лесбиянка и влюбилась в Лару с первого взгляда? Я сделала глоток джина с тоником.
— Еще будешь?
Я собиралась отказаться, но подумала: гори все синим пламенем — и согласилась.
— Последний бокал. Если я попрошу добавки, не наливай мне.
Лара встала и серьезно кивнула. Она походила на того, кому было дело до других, хотя ее работа заключалась в том, чтобы разносить напитки. Кстати говоря…
— Лара…
Она вновь вышла на улицу с третьим бокалом джин-тоника и еще одним чаем для себя. Я посмотрела на нее через пелену опьянения.
— Почему «Безмолвный»?
Она села и оглянулась на витрину бара.
— Потому что на самом деле мы можем говорить.
— Кто — «мы»?
Она лукаво улыбнулась. Ее улыбка была похожа на мою, но я давно не видела, чтобы кто-то улыбался так же. Лара откинула волосы на бок, с ее плеча соскользнула блестящая, изысканная шаль, расшитая цветами сакуры, и я увидела съемный слуховой аппарат. Такой же носила я сама.
— Мы, глухие.
Если бы я соизволила прийти в бар «Безмолвный» в пятницу вечером или хотя бы вспомнила, что собиралась туда заглянуть, я бы знала, что скрывается за названием.
Я лежала на матрасе, голова кружилась, а я смеялась, смеялась без причины, как настоящая пьяница. Меня рассмешила сама ситуация: я уехала из своего города, чтобы избежать постоянного напоминания о своей глухоте, и перебралась в район бабушки и дедушки, где находился единственный в мире бар, нанимающий работать глухих.
— Ты даже слова подбираешь неправильно, когда говоришь о нас, — укорила меня Лара. — Бессмысленно называть себя и людей со слуховыми аппаратами глухими. Мы же с тобой разговариваем, — объясняла она, шаря по моим карманам в поисках ключей от дома, — и ты меня слышишь. Слуховой аппарат — вспомогательное средство, вот и все. Так что мы не глухие. У нас есть аппарат, с помощью которого мы оказываемся в равных условиях с другими.
Лара завела меня в дом, куда я вернулась всего третий раз за неделю, и не стала комментировать ни необычное, ветхое жилище, два этажа которого, казалось, принадлежали к разным историческим эпохам, ни беспорядок, с которым мне не удалось справиться, хотя я пыталась. Она уложила меня и стянула с меня обувь.
Из разговора с Ларой я узнала, что каждую пятницу по вечерам в бар приглашают поработать живущих неподалеку людей, «оказавшихся в равных условиях с остальными». О работе договаривались устно. Клиенты, чтобы сделать заказ, учили язык жестов или показывали на доске, что хотели выпить. Лара читала по губам, поэтому могла справиться даже без слухового аппарата. Я тоже умела читать по губам, но подозревала, что, будь я на месте Лары, наверняка бы натворила дел.
Когда же я окажусь в равных с другими условиях?
— Все зависит от тебя, детка. Только от тебя, — ответила Лара.
Наверное, я опять размышляла вслух. Ее голос прозвучал сдавленно, словно доносился из коробки.
Я снова рассмеялась. Детка… Джада тоже меня так зовет. Скучаю по ней.
— А Лука?
Лара уселась на пол рядом с моим матрасом.
Наверное, она закрыла бар, чтобы отвести меня домой. Я не могла понять, сколько было времени — три часа дня или ночи.
— А что с ним?
— Что у него с ногами?
— Попал в аварию шесть лет назад. С тех пор так и ходит. Тебя это смущает?
Я улыбнулась, свернувшись калачиком на матрасе.
— Нет. На самом деле он мне нравится. И мне кажется, я ему тоже нравлюсь, — я глупо захихикала.
Боже мой, я это сказала! Подумать только, он пришел ко мне на обед. Меня не было дома, а он пришел ко мне…
Я засыпала. Через мгновение разговор стихнет, комната исчезнет, и как знать, останется ли Лара в моей жизни или я проснусь один на один с головной болью. С невероятным усилием я разлепила глаза и посмотрела на Лару.
Выражение ее лица встревожило меня.
— Что случилось?
Я хотела привстать на локте, но знала, что меня стошнит, если я пошевелюсь. Взгляд у Лары был суровым.
— Ничего. Все в порядке. Спи.
Я заснула, слушая ее бархатный голос, простой, но насыщенный.
— Нечего обсуждать. Правда. Спи…
Прошло пять суток с той ночи (да, было три часа ночи, а не дня), когда мы с Ларой, немного перепив, разговаривали в доме моих бабушки и дедушки. С тех пор я постоянно проводила с ней время.
По утрам я просыпалась и хотела с ней встретиться, а то, что совсем недавно мы были незнакомы друг с другом, не уменьшало нашего желания видеться, а, наоборот, только увеличивало его.
Наша дружба была похожа на спонтанный роман, на цветок, на какое-то необъяснимое явление природы. Надо сказать, это Лара захотела продолжить общение — я не навязывалась, клянусь. Мы провели вместе целый день после ночного разговора. Я рассказала, как встретила Луку в районной администрации, в бассейне. Мой номер телефона дала ему Джада, кто же еще? Он писал мне сообщения. Кстати, ни слова не сказал о моих поисках. Я пока совершенно забросила их.
Дружба с Ларой поглотила меня полностью.
Лара очень странно отреагировала, когда я рассказала ей о Луке. Она слушала, отведя взгляд, и тогда мне пришло в голову, что они могут быть парой. Но не думаю, что она оставалась бы спокойной, если бы ее парень проявлял знаки внимания другой женщине. Нет. Она бы уже врезала мне.
Так и не узнав, в чем причина, я решила больше не поднимать эту тему. Возможно, они познакомились в баре, он ей приглянулся, а Лука ее отверг. Никому бы не понравилось постоянное напоминание о собственной неудаче. Мне не хотелось, чтобы Лара отдалялась, особенно сейчас, после нашего знакомства.
Дело в том, что мы с Ларой могли встретиться миллион раз, но судьба нас разводила. И продолжала разводить до недавних пор. Оказалось, что Ларина двоюродная сестра работает поваром в столовой моего университета. Мы обращались к одному и тому же знаменитому лору в Риме, прием у которого вставал в круглую сумму, и даже в один и тот же год. И обе любим читать.
Возможно, совпадения ничего и не стоят, но я придавала им большое значение. Мы с Ларой были… как две ветви одного дерева. И между ветвями не оставалось пространства для мужчины. Лука постоянно звонил и писал, спрашивал:
Я порвала листок.
Стоял вечер. Прекрасный вечер, один из тех, когда ощущаешь себя в гармонии с временами года, их сменой… Я думала, что не создана для такого спокойствия.
Мы с Ларой взяли противень с нашим ужином, сели с ним под окном дома бабушки и дедушки и принялись за кускус, который приготовил Роберто.
Оказалось, что, хотя у Лары есть ребенок, у нее остается достаточно свободного времени после закрытия бара. Роберто не возражал или даже не осознавал, что она задерживается после работы. Мне же было все равно. Главное, что она могла оставаться у меня до шести-семи утра, как уже бывало.
Мы задумывались о собственной ориентации, рассуждали, допустима ли мысль, что мы друг в друга влюбились. Но, к сожалению, нет. Окажись все так просто, многое в наших отношениях встало бы на свои места и наладилось. Но дело было не в физическом или эмоциональном влечении. В нашем случае речь шла о женской дружбе. Мы нравились друг другу, у нас было много общего, а такое у девушек встречается нечасто. Обычно девочки либо дружат с детства, либо ненавидят друг друга до глубины души.
— Мне кажется, ты бывала здесь раньше, — сказала я, отскребая кускус со дна противня деревянной ложкой. Мне никак не удавалось насытиться общением с Ларой.
— Да ты что? Когда? Я выросла в городе, ты же знаешь.
Знаю. Перед тем как переехать сюда, они с Роберто много лет жили в Милане.
— Да… Но, так или иначе, ты здесь бывала. У меня чувство, что дом принадлежит тебе настолько же, насколько и мне.
Сигнал.
Он разбудил меня. Сигнал изо дня в день напоминает, что, если сегодня я снова не надену слуховой аппарат, останусь глухой. Последние несколько дней я чувствовала себя паршиво, потому что мало спала.
Сейчас, сейчас, минутку. Чертов сигнал.
Где я оставила слуховой аппарат?
Я скатилась с тетушкиной кровати. Матрас сдулся, а искать насос не хотелось. Я не видела смысла спать на полу. Когда я чувствовала, что скоро свалюсь с ног, то ложилась на тетушкину кровать, не снимая легкого одеяла, и дремала несколько часов. Спала я тревожно, потому что все время боялась увидеть сон, в котором появится она, шестнадцатилетняя, улыбающаяся и уверенная, как на фотографии, и скажет мне, что я всё делаю неправильно, всё. Прямо сейчас я не хотела испытывать угрызения совести.
Ну вот, теперь можно было вернуться в реальный мир и слышать не только биение сердца и работу других органов. Но сегодня утром, чтобы прийти в себя, ритуала со слуховым аппаратом было недостаточно: мне предстояло познакомиться с Анжелой, дочерью Лары. Мы договорились вместе отвести ее в библиотеку, и меня охватило беспокойство.
Я волновалась, что девочка увидит слуховой аппарат и удивится. Захочет что-то у меня выяснить, попросит что-нибудь почитать ей, задаст простой вопрос, а я не пойму. В голову лезла всякая чушь, и я прекрасно знала, что это чушь. Анжела — дочь Лары, она уже ко всему привыкла. Я хорошо помнила, как после операции мне объясняли, что мою проблему решили, а слуховой аппарат последнего поколения, как сказала бы Лара, позволит мне чувствовать себя наравне с другими. Но мне казалось, что все эти разговоры — полная ерунда. Я до сих пор боялась отличаться от остальных.
Я стала больше ругаться. Может, даже на расстоянии сказывалось мамино влияние. Нужно было позвонить Каю и спросить, как там дела. Наберу его позже.
До собора мы добрались одновременно, Лара и Анжела шли мне навстречу. Небо затянуло тучами, но солнце пробивалось сквозь них. Как приятно.
Лара держала девочку за руку. Они подошли ко мне. Малышка со светлыми вьющимися длинными волосами была очень красивой.
— Это Чечилия. Поздоровайся, скажи «привет», — подбодрила ее Лара. Я присела, чтобы заглянуть в карие глаза Анжелы, такие же серьезные, как и у ее матери.
— Привет, Анжела, — поздоровалась я, не прикасаясь к ней. — Пойдем посмотрим книжки?
Она улыбнулась и протянула мне руку.
Повезло, что Анжела от природы дружелюбная. Я поднялась. Сердце стучало быстро, очень-очень быстро. Мы с Ларой переглянулись. Все прошло хорошо. Мы с ней не смогли бы и дальше дружить, если бы Анжела меня не приняла.
Я держала девочку за руку, Лара шла впереди и ни разу не обернулась, чтобы проверить, как мы. Я боялась, что Анжела убежит от меня, упадет и начнет плакать. Но вместо этого она начала коротенькими фразами рассказывать, что видит вокруг:
Я старательно следила за разговором, а когда она устала, даже взяла ее на руки, притом что я никогда ни к кому не прикасаюсь, особенно к детям. Не знаю, почему я так нуждалась в том, чтобы Анжела полюбила меня, ведь я ей никто. Но сейчас для меня не было ничего важнее, чем те два часа, которые я проведу с Ларой и ее почти двухлетней дочерью.
Я стояла у полок с книгами по истории феминизма. Лара искала роман Стивена Кинга, который еще не читала. Анжела сидела с волонтером в комнате для детей, слушала сказку о Пиноккио.
Мы с ней вдвоем посидели на цветных подушках, разложенных для дошколят, почитали книгу о приключениях Дональда Дака и посмеялись. Анжела была очень умной для своего возраста. Не то чтобы я много знала о детском развитии, но не думаю, что в два года многие дети обладают таким обширным словарным запасом и так легко складывают слова в предложения, как она.
Лара умница, рано приучила Анжелу к книгам. Умница и счастливица: ей повезло, не у всех такие беспроблемные дети. Мы с ней хорошо это знали.
В конце стеллажа я встретилась с Ларой. Ее большие карие глаза были настолько темными, что казались черными.
— Признавайся: любимая книга на итальянском языке? — спросила она.
В последние дни мы часто играли в угадайку, пытаясь нащупать вкусы друг друга. Все началось со страхов — Лара тоже терпеть не может яйца. Нас ждала череда удивительных совпадений. Удивительных в том числе потому, что ничего сверхъестественного в них не было. Да, в некоторых вещах мы не сходились во мнении, например насчет татуировок — я их не делаю просто потому, что ненавижу свое тело и не вижу смысла украшать его. В остальном же наши предпочтения оказались почти одинаковыми. Та же страсть к винтажной одежде, к фильмам о Второй мировой войне, к античным писателям. У нас даже аллергия на одно и то же: у обеих отекает язык от дыни, а когда приходится взаимодействовать с внешним миром, скручивает живот.
Только, в отличие от меня, все эти годы Роберто вынуждал ее выходить на улицу и постоянно что-то делать. В результате она стала работать в баре и зажила нормальной жизнью, если так можно сказать.
— Хорошо. Любимая итальянская книга. Одна минута, чтобы найти ее.
Мы перешли в раздел с художественной литературой и обе посмотрели на разделитель с буквой К.
— Весь Кальвино? — спросила она секунду спустя.
— Весь Кальвино, — подтвердила я, — или почти весь. Должна признаться: не хватает «Тропы паучьих гнезд».
Лара с потрясенным видом взъерошила волосы. Я рассмеялась.
— Знаю. Я заглажу свою вину.
— Тебе понравится. И эта тоже, сразу после…
Она доходит до буквы «Ф», ищет что-то.
— Жаль, ее нет.
— Что ты хотела мне посоветовать?
Лара отвлеклась на Анжелу, которая дослушала историю про Пиноккио и вышла из комнаты для детей. Она взяла ее на руки и поправила завернувшийся подол платьица.
— Книгу, которую мне дал учитель литературы на последнем курсе. Он был сильным, общительным, прислушивался к нам. Много всего знал о книгах и любил их обсуждать. Жаль, что я попала к нему только на пятом курсе.
— Хороший преподаватель может изменить жизнь студента. Плохой все испортит.
— Согласна.
— А что за книга?
— «Личные обстоятельства» Беппе Фенольо. История двух друзей, Милтона и Джорджо, живущих в эпоху Сопротивления.
— Ни слова больше! Хватит. Я собиралась прочитать ее.
Лара улыбнулась и протянула мне сумку Анжелы.
— Хорошо. Интересно, понравится ли тебе Фульвия или ты ее возненавидишь? Хорошо, хорошо, молчу!
Лара дежурила в баре. Я зашла перекусить, Анжела забралась ко мне на колени, и я угостила ее кусочком тоста, спросив разрешения у ее мамы.
На улице стало жарче, с утра сгустились тучи, не пропускающие ни ветерка. Перестанут ли цикады тянуть свою песню? Не думаю, скорее наоборот. Теперь я считала их друзьями, потому что они первые здесь, в Карриоле, приветствовали меня стрекотанием.
Слегка покачиваясь, ко мне подошел Роберто. Он солидный мужчина, всегда обувается в старомодные туфли, а не молодежные кроссовки, как другие синьоры шестидесяти лет.
Ему не помешала бы пара кроссовок от «Адидас». Предложу Ларе подарить их ему на Рождество. Роберто разобьет не одно сердце, если обуется в них.
— Ну, как дела, синьорины? — спросил он, погладив прекрасные локоны на маленькой голове своей внучки.
— Холосо, — ответила Анжела. Она вся обсыпалась крошками.
— Изумительно. Все в порядке? — настаивал Роберто, глядя на меня из-за блестящих очков, которые увеличивали глаза и превращали его лицо в ритуальную маску, но скорее нежную, чем пугающую.
Я положила свой обед на тарелку и ответила ему таким же взглядом. На него легко смотреть.
— Отлично. Почему вы спрашиваете?
— Лара сказала мне, что ты кое-кого ищешь. Каких-то родственников.
— Для семейного древа.
Роберто сел напротив меня, спиной к стойке. У нее стояло несколько человек, подходило время аперитива[16].
— Но когда ты зашла со своей подругой, ты сказала, что учишься.
Паника от вскрывшейся лжи прокатилась по груди, скользнула и исчезла в вырезе рубашки. Она у меня восемьдесят девятого года, точно ее испорчу.
— В каком-то смысле я действительно приехала набраться знаний. Я пытаюсь найти членов своей семьи.
Роберто барабанил пальцами по железной салфетнице.
— Хм. Поэтому ты недавно ходила в офис к Луке?
— Ага.
— Узнала что-нибудь?
— Нет, не совсем.
— Не нашла ни документов, ни родственников?
Ох, да что ему нужно? Он загнал меня в тупик, и я начала рассказывать подробности тому, кто не имел никакого отношения к моим поискам.
— К сожалению, у них хранились только документы, которые у меня уже есть.
— Если у тебя уже были документы, почему ты не занялась семейным древом дома, а поехала сюда?
В его странных нападках я узнала черты Лары. Я понятия не имела, как отвечать ему.
— Послушай, Чечилия, ты мне нравишься. Ты непохожа на своих сверстниц, которые шатаются по барам, занимаются бог весть чем и даже не говорят спасибо, когда я их обслуживаю. Но ты не понимаешь одного…
Он взял Анжелу на колени и налил ей сока в оранжевую пластиковую чашку с толстыми стенками и маленькой ручкой.
— Те, кто живет в районе Карриоле, — члены семьи района Карриоле. Понимаешь, о чем я?
Мы посмотрели друг на друга. Его глаза сверкали, блестели из-за очков. У меня на языке крутилось множество вопросов. Я решила задать ему хотя бы один.
— Роберто, скажи, знал ли ты женщину, которая недавно умерла? Ее звали Эвтерпа, она жила в этом районе, вон на той улице… — я показала в сторону, где улица, на которой стоял дом бабушки и дедушки, выходила на площадь.
Роберто задумался на несколько секунд.
— Нет, я не помню никого с таким именем.
Ясно. Тетя Эвти была очень замкнутой, почти монахиней в миру, особенно в последние годы. Внезапно до меня дошло, что она стыдилась болезни Альцгеймера. Боялась не справиться, пропустить встречи, перестать быть собой: самодостаточной женщиной, которая никогда не полагалась на кого-то еще, сама себя обеспечивала, принимала решения, иногда непростые, например о переезде к нам, чтобы мы могли присматривать за ней, помогать. Недуг отнял у нее все.
Другая мысль холодом отозвалась у меня в груди: когда я видела тетю в последний раз, она не была тяжело больна. Она молча смотрела на меня несколько секунд и узнала во мне свою племянницу. Она держалась на ногах. Если бы маме стало хуже, я бы не позволила ей вести себя безрассудно, жить одной с таким серьезным заболеванием.
А потом тетя умерла. Ее состояние не ухудшалось, не было никаких тревожных звоночков. Возможно, она сама распознала их?
Она покупала продукты, забывала, что купила их, и снова шла в магазин, перестала узнавать знакомых. Драгоценные воспоминания, которые она хранила, начали меркнуть. Ее память становилась ненадежной, с ней угасали жизни Лоренцо и Нери…
Перед лицом такой опасности, возможно, Эвтерпа приняла еще одно решение по поводу своей жизни? Отчет о ее вскрытии еще не пришел, мы, разумеется, считали, что дело в болезни Альцгеймера, и не задумывались о причинах смерти. Но да, она была из тех, кто…
— Чечилия? Она была твоей родственницей, эта синьора Эвтерпа?
— Моей тетушкой. Самой старшей. И… раз уж речь зашла о семье района Карриоле…
— Да?
— Правило работает, даже если ты вернулся жить сюда?
Роберто посмотрел на меня с легким удивлением.
— Разумеется.
— Что вы знаете о семье? Вы же родились в Милане. Вы не имеете отношения к семье района Карриоле.
Теперь я загнала его в тупик. Он поставил Анжелу на пол, и она тут же помчалась к холодильнику с джелато[17]. Девочка ждала порцию фисташкового джелато почти шесть часов.
— Не соглашусь с тобой. — Роберто скрестил руки на столе и потер пальцы друг о друга. — Я провел в Милане детство и большую часть жизни, но родился здесь.
У меня зазвонил телефон. На голубовато-сером экране «Нокии» высветилось «Кай».
— Извините, мне нужно ответить.
Я нажала на зеленую кнопку, встала из-за стола и вышла из бара.
— Алло?
— Чечилия, тебе лучше вернуться.
— Почему? Мама заболела?
Минута молчания. Затем Кай заговорил, и площадь, окружающие ее здания, фонтан, лазурная вода в нем наплыли на меня, их очертания размылись и заколебались, будто в фильме.
— Я не знаю, больна она или здорова. Она… исчезла. Когда я приехал, дверь твоего дома была закрыта, но не заперта. На кухне я обнаружил дымящуюся кастрюлю на горячей конфорке.
Когда-то в курятнике они чувствовали себя уютно.
Они встречались там, потому что от спящих кур сарай наполнялся влажным приятным теплом, и Нери находил вонь курятника более терпимой, чем холод заброшенных хижин, затерянных между холмами, где с октября по март дул треклятый ветер, где ледяной туман днем и ночью проникал под его одежду — грязную, другой у него не водилось, — и сковывал тело, оставляя волосы и щеки мокрыми, пугая Нери до смерти своей способностью усыплять.
Он пришел на задний двор дома Флавиани за два часа до рассвета, прячась в кромешной ночной тьме, идеально подходящей для того, что ему предстояло. Густые темно-серые, почти фиолетового цвета облака полностью скрывали луну, которая могла помешать ему добраться до места назначения. Он шел по дороге вслепую, ведь знал ее наизусть; в конце концов, дорога вела к дому подруги.
В темноте и Нери, и Эвтерпе меньше грозила опасность.
— У звезд…
Нери разобрал шепот, который не расслышал бы никто другой. Никто, кроме него: Нери был партизаном. Мозг подсказывал ему, когда он по глупости поддавался дремоте, — спать было нельзя, если только не боишься умереть от переохлаждения, или попасть в плен, или, что еще хуже, задержать своих и потому отсрочить начало операций, зависящих от твоих действий, а это влечет за собой неприятности, еще большие задержки, путаницу, ошибки, пленных. Мертвых.
Он отрешился от цепочки ужасов, которые непроизвольно проносились у него перед глазами каждый раз, когда Нери пробуждался ото сна, пусть даже такого легкого, как этот.
— …своя любовь, — ответил он на латыни.
Они выбрали фразу на латыни, потому что в ней скрывались позывные Эвтерпы и Розы. Эвтерпа решила назвать себя «звездой», а Нери, подумав о Розе, дал ей прозвище «любовь». Эвтерпа плохо знала латынь, она бросила учебу, когда у семьи начались проблемы с деньгами. Проблемы были серьезные, поговаривали даже, что дед Эвтерпы Джанни Флавиани, владелец известной фабрики по производству пасты, собирался закрыть ее из-за банкротства.
Эвтерпа продолжала понемногу получать знания только благодаря Нери и Розе, с которыми она обменивалась книгами всякий раз, когда им удавалось свидеться. Но это было рискованно, слишком рискованно. Сначала они попросту встречались в библиотеке. А потом…
Нери различил в темноте улыбку Эвтерпы, улыбку, которая означала: нам и на этот раз удалось. Он раскинул руки, ожидая привычных удушающих объятий, но тут их прервал другой женский голос:
— У звезд…
— …своя любовь, — ответили они шепотом вместе.
Ребята не смели и надеяться, что ей тоже удастся прийти. Она была укутана в черную монашескую мантию и держала в руках джутовый мешок, в котором вяло дергалась курица.
Нери встал с влажной соломы; Роза протиснулась в центр крошечного курятника, и, пока Эвтерпа быстро закрывала низкую деревянную дверцу, юная монахиня поцеловала Нери в губы.
Он не хотел выбирать себе прозвище. Если его поймают, пусть знают его настоящее имя.
Нери присел на солому, решив, что стоит беречь силы, и наблюдал за своими самыми близкими подругами, которые спешно и крепко обнимались. Эвтерпа, его посыльная, с прошлой встречи заметно похудела.
Все трое знали, что у романа Розы и Нери нет будущего даже после войны, если какое-то будущее вообще наступит; они знали, что Эвтерпу могут убить из-за Нери. Они знали, что ничего не останется прежним. Жизнь поменяется, потому что они сами были вынуждены измениться. Подростков и детей, которыми они когда-то были, больше не существовало, а вместе с ними исчезли и те люди, которыми они могли бы стать, если бы не началась война.
Война лишила их и прошлого, и будущего, уничтожила каждую их частицу, оставив людей в растерянности и опустошении. И все же там, в курятнике — таком курьезном, неуютном месте, — что-то вновь нахлынуло на ребят, проявило их детскую сущность, дав им передышку.
Незадолго до того, как война смогла стереть даже их тени, Нери и Роза решили рискнуть и встретиться у нее дома. Июнь только начался, и Нери хотел поделиться с Розой новостью, которая должна изменить жизнь каждого человека в мире: англо-американские войска высадились на побережье Нормандии и начали освобождать Европу с севера. Бывшие дети понимали, чего ждать: тяжелого времени, которое неизвестно насколько затянется. Годом ранее с приходом союзных войск на Сицилию начались облавы, но именно сейчас предстояло сопротивляться еще сильнее.
Нери и Роза собирались поделиться радостью и, возможно, попрощаться. Но ночь выдалась не такая благосклонная, как нынешняя. Она была светлой, звездной. Яркие звезды отчетливо складывались в созвездие Большой Медведицы.
Нери успел вовремя сбежать, но родители Розы узнали его и пожалели только потому, что им тоже не терпелось освободиться от диктаторского режима. Розе пришлось прекратить встречаться с Нери. Родители слишком сильно боялись расправы, боялись, что ее поймают и уличат в поддержке партизан, боялись, что такая хорошенькая девушка из благополучной семьи, их последняя незамужняя дочь, вступит в ряды посыльных. Розу сослали в монастырь.
Роза раздраженно сорвала монашеское покрывало с головы и швырнула его на солому. Она села на корточки поближе к Нери и обхватила плечи Эвтерпы точеной рукой. Она всегда была крепкой, чего не скажешь о худощавой Эвтерпе, причем обувь у них отличалась только на размер. До того, как Роза ушла в монастырь, обуви у нее было много. Эвтерпа свободной рукой подняла грубое покрывало и накинула себе на голову.
— Выглядишь потрясающе, — серьезно сказал ей Нери. Они втроем договорились общаться по-итальянски, потому что местные жители понимали итальянский хуже, чем диалект. А чем меньше люди смогут понять из их разговора, тем меньше они смогут доложить, если…
Роза и Эвтерпа тихонько засмеялись.
По сравнению с событиями последних нескольких месяцев, навязанное Розе послушничество казалось не такой страшной бедой. Роза потеряла брата в Греции, Эвтерпа и ее сестры умирали от голода, из-за которого не получалось думать ни о чем другом, кроме поиска пищи, и теперь
— Что значит обменять? — спросила Эвтерпа, задыхаясь от ужаса. Она не могла поверить в услышанное. Словно недостаточно было войны, страха и голода…
— Он родится сегодня, — прошептала Роза. — Женщины, у которых срок подходит в первой половине февраля, часто рожают одиннадцатого числа, в день Лурдской Богоматери.
— Ты мне говорила, — Нери порылся в рваных карманах и вручил Эвтерпе белый атласный мешочек. — Я выгравировал на ней
Новость об обмене дошла так: мать одного из членов отряда, Нуччио, была хорошей приятельницей управляющей зимней виллы, многоквартирного дома на окраине Брешии, где высокопоставленные фашисты проводили зимние месяцы. Говорили, что они охотятся на кабана. На самом деле они охотились на партизан.
После высадки в Нормандии многие высокопоставленные чиновники и их семьи спешно покинули Италию. Среди них была одна молодая семейная пара. Супруги числились на хорошем счету у партии из-за крупного состояния жены, на редкость уродливой римлянки, и стремления ее мужа сделать карьеру в районе Карриоле.
Управляющая выполняла на зимней вилле работу по дому. Она казалась безголосой тенью, но ухо держала востро и подслушивала разговоры мужчин в курительной комнате. Та семейная пара не могла зачать ребенка; мелкий местный промышленник Джанни Флавиани был готов отдать своего шестого внука в обмен на финансовую помощь от супружеской пары.
— Шестой ребенок, ради бога! — услышала управляющая от одного из офицеров, который часто присутствовал на роскошных обедах, устраиваемых в резиденции. — Эти крестьяне плодятся как кролики. С другой стороны, этого мы от них и хотели.
Мужчины засмеялись, выпили и продолжили обсуждать подробности обмена.
Будущий отец, казалось, гордился планом, говорил об обмене почти как о хорошо продуманной военной операции. Больше всего его волновала жена, которая чувствовала себя никчемной без детей.
— Как Флавиани уговорит своего сына отдать ребенка? — наконец спросил какой-то генерал. — Не скажу, что меня удивил сам факт: крестьяне и ногу готовы отдать за еду.
Ему ответили, что сын Флавиани не женат на девушке, от которой у него пять дочерей, так как на момент рождения первенца оба родителя были несовершеннолетними. Джанни Флавиани не обрадовало, что его сын спутался с девушкой из семьи чистильщиков обуви, к тому же до брака! Он не дал им согласия на свадьбу. Доведенные до отчаяния, молодые хотели венчаться после совершеннолетия, но грянула война, фабрика по производству пасты обанкротилась. Флавиани не знал, куда и податься, чего уж говорить о позорном браке!
Обстоятельства изменились несколько месяцев назад, когда владелец фабрики по производству пасты и генерал встретились для переговоров и заключили соглашение: Флавиани отдаст ему новорожденного в обмен на оговоренную сумму, которой хватит на восстановление производства на фабрике и на свадьбу сына.
Невестка Флавиани, по их словам, была очень набожной и хотела поскорее вступить в брак. Так ее и убедили отдать своего шестого ребенка семье Поллини и никогда больше не вспоминать о нем.
Чета Поллини надеялась на рождение мальчика: до сих пор у несчастной крестьянки рождались только девочки.
— Вот увидишь, на этот раз получится славный бычок! — воскликнул один из солдат. Все громко засмеялись. Поллини успокоил мужчин. Ко всему прочему, у дочерей Флавиани и их матери были светло-карие глаза и русые волосы, прямо как у его жены. Малыш легко сойдет за родного сына Поллини, документы уже подготовили.
— А как вы его назовете?
В этот момент смотрительница испугалась и сбежала, потому что услышала женский смех на лестнице, ведущей в комнаты. Она сделала вид, что подметает коридор. Все услышанное она передала матери партизана Нуччио, которая пересказала информацию своему сыну: в этом районе Брешии все были знакомы друг с другом и знали, что Эвтерпа работает посыльной. Если оставался шанс спасти ребенка от рук чернорубашечника, весь район был готов помочь.
Нуччо, зная об отношениях Нери с семьей Флавиани, сообщил ему об услышанном.
— Кто эти люди? — спросила Эвтерпа.
— Я не знаю. Смотрительница не сказала. Есть у меня мысль… Она наверняка боится. Если вскроется, что кто-то обо всем прознал, она первой попадет под расправу. Сейчас в доме работает она одна.
— Скажи, что же мне делать? — спросила Эвтерпа сдавленным голосом. Она была шокирована, но понимала, что нужно мыслить здраво. Она привыкла быстро мириться с плохими вестями и сразу же начинала думать, как решить проблему.
В ту февральскую ночь, медленно, но неумолимо перетекающую в рассвет, безразличную к тому, что ребятам требовалось время, проблема волновала Эвтерпу больше, чем когда-либо.
— Он придет за ребенком, если родится мальчик, и сделает это, как только ему сообщат о его рождении.
Эвтерпа и Роза слушали Нери, замерев в полумраке.
— Твой дедушка Джанни тоже должен присутствовать, чтобы засвидетельствовать рождение мальчика. И получить деньги. Этот человек не допустит, чтобы оплата прошла по каким-то бумагам: он потребует наличные. Когда родится твой брат, тебе придется немедленно послать кого-то за мной, поняла?
Эвтерпа энергично кивнула.
— А потом? — спросила Роза.
— Потом я заберу ребенка и отвезу его в безопасное место. Я знаю семью, которая прячется в пещере, в лесу недалеко от Полсы. Они помогут мне…
— Полса? Это так далеко…
— Вовсе нет.
— Я боюсь, что мой брат не переживет дорогу, — прошептала Эвтерпа. Она сердито вытерла навернувшиеся на глаза слезы.
— Лоренцо выдержит. Твои сестры родились сильными, как и ты, Эвтерпа, а ты родилась в двадцать девятом году!
Друзья слабо улыбнулись друг другу, оттягивая ощущение опасности, неизбежно надвигающейся, как снегопад, который, как они знали, будет продолжаться еще много ночей спустя.
— Когда мы сможем забрать Лоренцо?
— Когда война закончится. С ним все будет в порядке, вот увидите.
— Когда, Нери? Когда она закончится? — Роза задала вопрос, который мучил всех.
Юноша поднялся на ноги и произнес то, во что сам не верил, но чего желал. Он сказал, что впереди строительство нового мира, до которого еще предстояло дожить, но о котором можно было по крайней мере мечтать.
— В апреле. Самое позднее в мае. А теперь я пойду.
Роза схватила мешок с притихшей курицей, тоже уставшей от всего происходящего.
— Возьми, — сказала она Нери.
— Наша последняя курица сдохла вчера, — прошептала Эвтерпа.
— Тогда ты забирай, — сказала Роза, сунув мешок ей в руки.
Эвтерпа протянула его Нери.
— Нет. Твоим сестрам нужно поесть, — Нери поцеловал ее в лоб. — Оставь курицу себе. Урания любит яйца. И потом, чтобы помочь роженице, понадобятся силы.
— Ты куда?
Роберто и Лара, замерев, смотрели на меня. Она держала на руках дочку, а он выглядывал из-за небольшой группы людей, поднимавших бокалы вина у стойки и ничего не знавших ни обо мне, ни о нас.
Я поспешно собирала свои вещи, сумку, очки, которые положила на столик.
— Мне нужно домой! Я потом объясню! Роберто… нам с тобой нужно будет договорить! — бросила я через плечо, торопливо выбегая из бара.
Я заскочила в дом бабушки и дедушки, чтобы взять немного наличных, которые мы хранили на всякий пожарный. В комнате на втором этаже меня ждала Джада. Она стояла прямо посередине, уперев руки в бока, и оглядывалась вокруг с отвращением.
Я поняла причину ее раздражения. В льющемся из открытой двери свете я заметила смятые пластиковые стаканчики из-под алкоголя и кока-колы, валяющуюся скомканную одежду, от которой исходил красноречивый запах.
— Джада…
— Вижу, ты развлекалась со своей новой подружкой.
В комнате повисла тишина. Я сообразила, что совершила нечто непростительное. Не знаю, кто рассказал ей обо мне и Ларе, хотя Джада прекрасно разбирается в людях; наверное, она просто поняла. Подруга все осознала: что я, сама того не желая, заменила ее, что не продолжала поиски Лоренцо, а пила как в последний раз. При этой мысли я ощутила странную, сладкую, противную ярость, поднявшуюся во мне. Я не могла сдержать ее — все равно что пытаться остановить лавину.
— Да, Джада, я развлекалась. Не думаю, что должна оправдываться перед тобой. Ты сказала, что вернешься в пятницу, но не вернулась. Отлично. Я сама справилась. А теперь извини, у меня нет времени. Я уезжаю первым же поездом, на который куплю билет.
Я начала перебирать одежду, искать очки и банку из-под кофе, в которой мы хранили деньги.
Джада остановила меня, когда я прошла мимо нее, переступив через кучу белья.
— У меня была причина, по которой я не вернулась вовремя. Полгода назад я поступила в университет и сейчас сдавала экзамены, у меня была вторая сессия. Но тебе наплевать на жизнь других людей. Ты вечно заботишься только о себе.
Ее искренний, хладнокровный гнев всегда пугал меня, но пришло время положить этому конец. Джада не будет командовать мной. Больше я не позволю.
Я на мгновение придержала гордость, разлившуюся во рту. Почти улыбнувшись, чуть не испортив этим прекрасную сцену гнева, которую мне хотелось доиграть до конца, я вдруг осознала, что подруга снова пошла учиться. В школе она всегда была блестящей ученицей, куда умнее меня. Интересно, какой факультет она выбрала. Однажды, когда пыль уляжется, я у нее спрошу.
— Слушай, я же сказала, мне пора.
— От тебя алкоголем тянет за милю. Меня жуть берет. Если бы твоя мама тебя увидела…
Когда она упомянула маму, у меня внутри зародился и вырвался наружу крик. Я оттолкнула свою подругу, свой костыль.
— Заткнись! Я сказала, заткнись. Мама пропала, и она прекрасно знает о моих проблемах, в отличие от тебя! А знаешь ли ты, что моя мама платила твоей, чтобы мы с тобой дружили? Никто тебе не говорил, правда? Без моей семьи вы до сих пор жили бы в фавелах[18].
Джада пристально смотрела на меня. Она молчала, хотя нет, она что-то говорила, но я не слышала, и проблема была не в моем слуховом аппарате: все мое естество окутало отвращение и осознание собственного уродства. Теперь я могу признать, что я не хорошая и что я больше не невидимка: я самый ужасный человек в мире, и меня зовут Чечилия. Приятно познакомиться.
Постепенно голос Джады дошел до меня, и ее слова взорвались между нами.
— Какой ты стала… какой же ты стала…
Теперь дороги назад не осталось. То, что я сказала, растворилось в воздухе и унесется в другую часть света, где кто-то прислушается к ветру из Европы и задастся вопросом, кто и зачем говорит такие ужасные слова.
У меня прорезался голос: он оказался не таким красивым, как мне хотелось бы, но не всегда то, что рождается на свет, совпадает с нашими ожиданиями.
— Я стала такой, какой ты меня вылепила. Какой
— Чечилия, послушай, всегда есть выбор. Особенно если речь о взрослом человеке.
Я остановилась в дверях и насмешливо улыбнулась.
— Какой выбор?
— Между искренностью и стервозностью.
Я отвернулась и пошла прочь.
В поезде до Вероны я поняла, что не заплатила Ларе за тост и что еду без билета. Спокойно. Если кондуктор поймает меня, заплачу штраф.
Теперь я думала только о маме. Мне бы хотелось наконец признать то, что мы с ней знали всегда: в ее теле тлел уголек, один среди множества, от которого в любой момент мог заняться пожар. Болезнь Альцгеймера не обошла бы ее стороной, после того как добралась до Эвтерпы, Талии, Мельпомены и Терпсихоры. Мы пытались относиться к Урании по-прежнему — как к независимой, не нуждающейся в помощи женщине, которой она была всю жизнь… Мы обманывались. Болезнь Альцгеймера — чудовищная игра природы, и цель ее — нагнать на нас страха, как в детстве.
Поезд, автобус — тоже без билета — рассудок помутился в этой гонке. Только один образ остался четким: аккуратно причесанная мама в своем лучшем платье идет по незнакомому ей тротуару, держа под мышкой сумочку, и притворяется, что все в порядке, а на самом деле пытается найти дорогу домой.
Я мчалась по улочке к входной двери. Она оказалась открыта, и я, как лавина, ворвалась в зал, на кухню, звала маму, но ее не было. Кай сидел за столом, перед ним стоял поднос с кокосовыми пирожными, а в руках он держал сожженную кастрюлю. Он показал ее мне: дно почернело.
Сквозь тревогу мелькнуло радостное воспоминание: четверг, как обычно урок гавайского, как обычно полдник с Каем.
Мама ненавидит его уроки, но любит угощать его чаем с пирожными, стремясь откормить своего учителя.
На ресницах у Кая застыли слезы. Он взял кокосовый шарик и положил его в рот — их же готовила мама.
— Ты искал в магазине?
— Да. Там закрыто. Я даже звонил по стационарному телефону. Все впустую.
— Больницы?
— Обзвонил три раза… Ничего.
Я опустилась на стул. Кай налил нам воды.
— Нужно найти ее, Чечилия. Она не в себе.
Я ощутила в себе крупицу силы, новую уверенность… Говорят, в жизни наступает момент, когда наше истинное я, одинокое и, как правило, напуганное, вынуждено посмотреть на себя настоящего и принять это. В такой момент, осознанно или нет, мы чувствуем себя комфортно в компании с самими собой.
И я вспомнила, кто так говорил: мама.
Меня отделяла всего одна десятая миллиметра от этого чувства.
Я преодолела эту десятую долю миллиметра. Мне показалось, что я рассыпалась, будто маленький кусочек засохшего теста, налепленный на мамину цепочку, который сжимает невидимая железная рука все сильнее и сильнее…
Я сорвалась со стула, взбежала по лестнице наверх.
— Что нам теперь делать? Что делать? — несся мне вслед голос Кая, но он уже не волновал меня.
Я закрылась в своей комнате, как в другом мире. Я не могу назвать его своим, хотя жила здесь еще месяц назад.
Тетя Эвтерпа умерла, мама пропала. Тетушки меня не помнят. Какой смысл был копить вещи, готовить пасту, наряжаться, включать радио каждое утро?..
Мне нужно идти на улицу, искать маму; вместо этого я достала из ящика письменного стола CD-плеер с африканской музыкой, которую слушала с детства, и попыталась в последний раз остановить, подчинить, растянуть время.
Бас, барабаны, отчаянный крик ворвались в голову, смяли реальность, и мой старый мир внезапно вернулся, ужасный в своей восхитительной тщетности, как вчера, как когда мне было десять, четырнадцать, двадцать. Тело человека, которым я была еще недавно, как и все тела, вспоминает движения само по себе; я увеличила громкость, и каждая частица меня наконец-то избавилась от страха и беспокойства и смогла свободно зашевелиться. Я прыгала, крутилась и в конце концов задела вешалку с верхней одеждой. Я пристегнула плеер к ремню и продолжила танцевать, сняла джинсовку, в которой вспотела, пока неслась сюда, взяла первую попавшуюся куртку — коричневую, моего любимого цвета.
Я надела ее и покрутилась перед зеркалом. Выглядела она отвратительно! Я так долго ее носила. Тогда я взяла огромный жакет и надела его поверх коричневой куртки, чтобы прикрыть ее. Хотелось посмеяться над собой и раствориться!
Вот так. Я выглядела фантастически в нескольких верхних одежках. Я снова прежняя. Вот и все.
Я сняла куртки, слилась с музыкой, полностью изолировалась от остальных вещей, от воздуха, от истории. Взяла два тонких жакета, приложила их к себе. Когда я снимала их с вешалки, упала висевшая под ними рубашка, и я снова вернула ее на плечики. Еще одна, и еще, одежда падала, когда я снимала висевшую по соседству, и я оставляла вещи валяться на полу — пусть себе лежат, свернувшись калачиками, как уставшие собаки. Я была беспомощной дурочкой. Я отплясывала и отплясывала танец цикад, напряженно, исступленно, безразлично, бессмысленно. Танец отражал страх, опыт, который мне требовалось получить от жизни, жидкой и скользкой, как треснувшее яйцо. Ура! Я ощутила, как подступает тошнота.
Ковер повело, зеркало отразило мое падение. Я смеялась, но не пьяно, я была измотана, и это только начало. Электрогитара продолжала звенеть, песня замедлилась, мужской голос зазвучал четко и пронзительно, затем ворвался непрерывный, перекатывающийся, физически ощутимый вал барабанов, и наконец необузданный хаос сник. С ним померкли звуки, голоса, краски, жакеты. Я затихла на полу.
Теперь я, задыхаясь и наслаждаясь тишиной, потная лежала на ковре, свернувшись калачиком. Я положила голову на правую руку, уставшую и огрубевшую от жесткой старой ткани курток.
Они мои панцири.
Тик. Тик. Тик.
Время возрождаться.
— Девонька, чем занята?
На пороге моей комнаты стояла тетя Мельпомена, вытягивая и отпуская седую прядку волос, выкрашенных в натуральный блонд. Идеальная кудряшка за ухом выглядела так мило, что я подумала: должно быть, тетушка проходила так с детских лет.
— Играю в лошадку, тетя.
— Скачешь галопом?
— Да.
— Можно мне тоже поиграть? — умоляюще спросила она с блеском в хитрых глазах. Я встала с пола и посадила ее на свою кровать.
— Конечно, можешь. Но сначала скажи мне, где мама.
Руками, испещренными тоненькими венами, она разгладила юбку своего вечно мятого платья в цветочек.
— Мама внизу, в кровати, рожает младшего братика.
Я схватила ее за запястья и крепко сжала, почувствовав внутри нее сильные мышцы.
— Не твоя мама, тетушка. Моя. Твоя сестра Урания. Где она?
Тетя Мельпомена посмотрела в окно.
— Вон же, — хихикнула она, — кружит на трехколесном велосипеде. Ты не видишь ее? Вон она, под цикадным деревом.
Я знаю, куда сбежала Урания. Где же ей еще быть: она вернулась туда, куда все или почти все мы хотим вернуться, когда наступают тяжелые времена, — в материнское чрево.
Когда я вошла в большую комнату бабушкиного и дедушкиного дома в Брешии, стоял поздний вечер. Приятно пахло чистотой, маминым стиральным порошком с ароматом белого мускуса.
Она сидела под цикадным деревом — яблоней, переставшей плодоносить, — и смотрела на угольные наброски того юноши, Нери Фантони.
— Мама…
Она не оторвалась от рисунков, но по движению ее мягкой, загорелой руки со свежим маникюром я догадалась, что она подзывает меня к себе.
Я присела рядом. Мама погладила меня по волосам, отвела пряди от лица и заправила их за ухо.
— Я приехала в половине двенадцатого на поезде. Хотела поговорить с Розой, но монахини не принимают посетителей, на встречу нужно записываться за две недели…
Мы рассмеялись.
— Значит, ты познакомилась с Клаудией, которая отвечает за связи с общественностью!
— Именно. По этой причине я пошла сюда, и дверь мне открыла Джада.
— Где она?
— Пошла в тот бар на площади купить чего-нибудь на ужин. Она сказала, что завтра твой черед покупать продукты и она не станет тебя выручать, даже не надейся.
Какое-то время мы сидели молча, наслаждаясь теплом солнца, которым насыщались холмы. Мир окрасился оранжевым, как по утрам, когда я пряталась под деревянным столом со следами сучков, доставшимся от дедушки Беньямино.
— Мама, ты понимаешь, что напугала всех, когда просто исчезла? Нужно было предупредить Кая или меня, что ты уезжаешь из дома.
— Так я ведь предупредила! Я оставила ему записку, придавила ее противнем с кокосовыми пирожными. Он не нашел листок?
— Как видишь, не нашел. Может, он засыпал его фантиками от конфет.
— А что, он даже конфеты съел?
— Ага, под конец.
Мама улыбнулась, как девчонка.
— Так и знала, что он сластена!
Спустя несколько спокойных минут настал мой черед погладить ее по волосам.
— Мама, о чем ты хотела поговорить с Розой?
Мама смотрела вдаль, меж старых и новых домов, туда, где за холмы садилось солнце.
— О том, что только она может рассказать. О том, каким именем назвали Лоренцо. Остальное я вспомнила. Я все вспомнила, Чечилия.
В ночь, когда родился Лоренцо, ей было всего два года.
Я попробовала объяснить ей, что она не может помнить те события, что ее воспоминания неточные, навеянные: в два года ребенок слишком мал, чтобы осознавать, что происходит вокруг и внутри него.
Она ответила, что я неправа. Болезнь Альцгеймера дает шанс вспомнить даже самые далекие события из детства, особенно если они болезненные. Все, что требуется, — звук, заноза, молния, пронзающая настоящее на твоих глазах, как выпущенная из лука стрела. В мамином случае спусковым крючком стала сгоревшая кастрюля.
— Я просто забыла ее на плите, — призналась она, — но как только уловила резкий запах гари, вспомнила все, словно оно произошло вчера.
Так что я умолкла и стала слушать о произошедшем «вчера».
Она рассказала странную историю о подохшей день тому назад курице, которая ожила назавтра, правда, выглядела иначе, не такой, как Урания ее запомнила; о Розе, которая подарила ей крошечную коричневую шубку (может, отсюда мой дурной вкус к верхней одежде), и о том, как тетя надела ее и села на ржавый трехколесный велосипед; о курице, которая кудахтала и несла яйца; о том, как тем вечером семья ужинала фриттатой и как в конце концов одна из сестер уложила ее спать.
Ей снился кошмар. Она проснулась от ужасного грохота. Раскат грома, казалось, прогремел очень близко. Первое, что она увидела, — лицо своей мамы. Скорее всего, Урания расплакалась, а Бьянка хотела ее успокоить. Девочка почувствовала, как ее подняли с кровати — место, где она спала, было помечено желтой ленточкой, привязанной к изголовью, — но она не успокоилась. Мама издала странный стон, взяв ее на руки, как будто у нее что-то болело. Она была сильной, а Урания весила совсем немного в свои два года, несколько килограммов, и все же мама выглядела такой усталой… Урания заметила, что на руках она держала еще кого-то: младенца, ее младшего брата!
Было темно, но в доме слышался гул голосов, царила неразбериха, пахло дымом. Урания уткнулась мокрым носом в черную мамину шаль и в легком ошеломлении смотрела, как огонь охватывает ее дом.
В комнате, где они собирались за обеденным столом, кто-то суетился, но она не могла понять, кто именно: наверное, две сестры и папа, который пытался прибить пламя в углу большим шерстяным одеялом. Урания повернула голову, чтобы лучше рассмотреть их. Мама остановилась у двери, и Урания окинула взглядом комнату. Она посмотрела на старый комод, стоявший у родительской кровати, на котором мама с папой держали свечу и кувшин. На полке над ним хранили книги, четки, железную чашу для святой воды. Все сгорело.
Французское окно будто взорвалось, на стене около него осталось пятно, напоминающее тень злого духа. Урания уткнулась лицом в плечо мамы.
— Бьянка, нет! — услышала она папин окрик. Бьянка крепче обхватила их с Лоренцо, и Урания испугалась того, как сильно колотилось мамино сердце. Она сунула в рот большой палец и обернулась посмотреть на папу. Беньямино стоял посередине комнаты, разворачивая почерневшее одеяло. Они с Бьянкой долгое мгновение смотрели друг на друга, затем мама сделала шаг назад и уперлась спиной в деревянную дверь.
Беньямино кивнул ей.
— Отойдите, — скомандовал он дочерям. Девочки выбежали в коридор. Беньямино повернулся к пламени и, вместо того чтобы потушить его, начал махать одеялом, раздувая огонь, который пополз по стене. Снаружи доносились голоса соседей.
— Давай. Ну же, беги! — закричал папа на диалекте. Бьянка спешно толкнула дверь плечом и выскочила на улицу; она налетела на нескольких соседей, которые, несмотря на комендантский час, бежали к их дому с ведрами драгоценной воды, расплескивая ее. Мама даже не взглянула на них и помчалась прочь.
Но куда они направлялись? Куда мама их забирала? На улице было холодно, но Урании холод нипочем. Она всегда ходила босиком, а мама лучше знала, что делать. Девочка снова задремала под шаги матери.
Она проснулась от звука отодвигаемой дверцы и колокольчика, в который с силой зазвонили. Она осталась одна на руках у Бьянки. На миг Урания увидела своего младшего брата, а потом он скрылся за странной дверцей в стене.
На обратном пути мама плакала, пряталась в тени и крепко держала дочь, прижимая ее головку к своей шее. Девочка смотрела назад через плечо матери. С прилегающей улицы вышел человек, худой юноша; очень тихо, но твердо он постучал в дверь здания, в котором они только что оставили Лоренцо. Юноше открыли.
— Стоять!
Урания испугалась тона этого человека и обернулась. Это был не папа и не дедушка. Мама прижала ее к себе еще крепче. Дорогу им преградил крупный мужчина с карими глазами, которые неприятно блестели.
— Где ребенок?
Джада легко распахнула входную дверь, словно она была сделана из поролона, и завопила, что она нашла, наконец-то нашла Лоренцо.
Мы с мамой выронили пластиковые тарелки, которые ставили на стол. Ни одна из нас и не подумала усомниться в словах Джады. Мы бегом спустились по лестнице.
— Идем скорее!
Джада схватила нас за руки, и мы побежали за ней на улицу. Как это она нашла Лоренцо? Где? Она ведет нас к нему? Мы мчались за ней по дороге, и до меня постепенно начало доходить. Круг замыкался именно в том месте, куда мы направлялись. За углом, на противоположной стороне площади. Нас отделял от этого места только фонтан.
В баре «Безмолвный» подавали вечерний аперитив. Роберто с красными, опухшими глазами ждал нас у входа. Он снял очки и держал их в руках. Мы с мамой и Джадой замедлили шаг и подошли к нему.
— Это я, — признался он. — Лоренцо из вашей истории — я. Джада все мне рассказала. Мне и Ларе. Ты так быстро убежала, мы переживали…
Достаточно, больше не нужно слов. У меня осталось одно желание: подойти к тебе, положить голову на твое сильное плечо, вдохнуть твой запах — знакомый, а разве может быть иначе, — и назвать тебя дядей.
— Меня зовут Роберто Поллини.
Мы сидели — я, мама, Джада, Роберто и Лара — за маленьким столиком в глубине бара. Роберто крепко держал за руки нас с мамой, которая смотрела на него с обожанием. Почему мы с Ларой никогда не называли друг другу свои фамилии? Хватило бы секунды, чтобы разобраться…
— Мой отец Эудженио всю жизнь был обычным виноторговцем, работал в Милане и за рубежом — точнее, в Центральной и Западной Европе. Он редко заезжал домой. Мама, напротив, была домохозяйкой, иногда вела бухгалтерию и присматривала за мной. Папины родители жили в Риме, мы приезжали к ним раз в год, но только когда я подрос.
Мне было двенадцать лет, когда один мальчишка в школе обозвал меня дрянью, заявив, что мои родители были фашистами и причинили много вреда Италии. Я понятия не имел, о чем он говорит.
Разумеется, я знал, кто такие фашисты, нацисты… Война закончилась не так давно. Люди пытались смириться с прошлым, но всё помнили, кто сражался на стороне добра, а кто — на стороне зла, кто был за свободу, а кто, как мой отец, против нее.
Когда в тот день я вернулся домой, мама рассказала мне всё: о фашистском прошлом отца, о моем усыновлении, о бедной семье, в которой я родился, и о разорившейся фабрике того синьора, Джанни Флавиани…
Когда мама рассказывала мне правду, говорила она сухо, спешно, хотя обычно была нежной и милой со мной. После окончания войны родители думали покинуть страну, но боялись, что их поймают с крохотным ребенком на руках. По этой причине они остались и получили по справедливости как бывшие сторонники дуче и его семьи. Родители лишились практически всего, никто не протянул им руки помощи; какое-то время они даже жили под маминой девичьей фамилией, чтобы найти работу и кров. Дедушка и бабушка по материнской линии помогали деньгами.
Я не знал, что и подумать. Я же был мальчишкой и считал этих людей своими родителями. Они заботились обо мне, старались, чтобы я ни в чем не нуждался. И все же в школе пошел слух, что я сын бывшего важного фашистского генерала, и почти никто не захотел дружить со мной. Даже учительница смотрела на меня с легким презрением. Я тогда многого не понимал, меня просто мучил стыд. Вдобавок я был приемным ребенком. Я молил Бога, чтобы никто не узнал, чей я сын, ведь мое происхождение — это непростительный грех для общества.
Хорошо или плохо, но я потихоньку взрослел. В двадцать два я вернулся сюда, откуда, как мне сказали, меня забрали в приемную семью. Несколько лет я работал то там, то сям, потом открыл бар.
— Почему ты не искал нас? — спросила мама, не выпуская его руки.
— Потому что не хотел вмешиваться в вашу жизнь. И боялся, что вы не захотите со мной знаться. В конце концов, меня вырастил фашист, который нагло купил ребенка, воспользовавшись отчаянным положением семьи. Не очень-то приятная история, а? — закончил он на диалекте.
Я пролежала на кровати не меньше двух часов. Ни один список не помог мне заснуть.
Мне не хотелось закрывать глаза или отключаться от звуков. Я не стала снимать внешнюю часть слухового аппарата. Мама и Джада сладко спали, я старалась не шуметь, чтобы не разбудить их.
Я долго ждала подобной ночи, такой ясной, поразительно тихой и мрачной. Я подошла к распахнутому окну, посмотрела вверх. Из-за облаков мерцали звезды, и только окружавший их желтый ореол выдавал существование далеких огоньков. Цикада на заднем дворе громко объявила о своем присутствии в районе Карриоле.
Что за легкий, неритмичный стук? Какой-то прохожий?
Я посмотрела на дорогу.
Лука остановился под окном, засунув руки в карманы.
Луна освещала его со спины, и лицо было неразличимо, но я не сомневалась, что он улыбался мне.
Хорошо-хорошо. Спускаюсь.
— Привет.
— Привет. Почему ты не пришел ко мне раньше?
— А почему ты пропала?
— …
— Я однажды пришел сюда, но никого не оказалось. Так что решил: если загляну ночью, то обязательно застану тебя, потому что ты будешь спать.
— Я не сплю.
— Вижу.
— Что ты делаешь?
— Обнимаю тебя.
— Хорошо… А сейчас?
— А сейчас помолчи чуть-чуть.
Впервые меня попросили замолчать. Ладно. Помолчу, раз так, и лучше позволю тебе целовать меня.
Результаты теста ДНК должны были прийти где-то через десять дней.
Пока мы ждали, я, мама, Роберто, Лара и Джада чувствовали, что становились одной семьей, как ваза, которую разбили и теперь склеивают заново, покрывают позолотой драгоценную паутинку из трещин, проступивших на фарфоре после повреждения.
Анжела много времени проводила со своим отцом.
— Хочу насладиться общением с кузиной, — говорила Лара, крепко обнимая меня.
В глубине души мы догадывались, что между нами существуют родственные связи. Меня это радовало. Теперь мы с Ларой и Джадой прекрасно дружили втроем: несколько мгновений они изучали друг друга, а потом прониклись взаимной симпатией. Они принюхивались, красноречиво переглядывались (давай проясним, дорогуша, Чечилия — моя). Затем я уронила несколько стаканов за барной стойкой, где начала работать по пятницам, и Лара с Джадой поняли, что на какое-то время им придется объединиться и помогать мне, чтобы я и дальше продолжила развиваться: ситуация была незатейливой, но олицетворяла всю нашу жизнь.
— Ты в порядке? — Роберто присел рядом со мной на бортик бассейна.
Нам удалось уговорить его провести день в воде только потому, что завтра мы с мамой вернемся в Верону, чтобы разобраться с насущными вопросами и решить, как поступить с магазином. Мы не увидимся с Роберто до Феррагосто[19], когда он приедет к нам в гости. Мы собирались устроить ужин — что-то вроде вечеринки в честь его прибытия — в саду нашего дома.
Пришлось довольно долго уговаривать его надеть плавки: он, как и я, ненавидит выставлять тело напоказ.
— В порядке, — ответила я.
Роберто — или мне стоит называть его Лоренцо? — ненадолго умолк. В крытом бассейне было шумно. Я различала какой-то низкий рокот и сильный запах хлора, но меня ничего не пугало. Рядом с Роберто мне было спокойно.
— Послушай, Чечилия, — прочитала я по его губам, — возможно, здесь не лучшее место, чтобы спрашивать тебя, но… Я собирался спросить, не хочешь ли ты, чтобы я удочерил тебя. Я стал бы твоим… опекуном, пусть даже ты совершеннолетняя.
Роберто не знал, куда деть полные руки, произнося эти слова. Я молча положила свою руку на его. Тепло мужских ладоней подействовало на меня успокаивающе, даже небольшая мозоль на его безымянном пальце придала уверенности, и мне пришло в голову, что именно так чувствуют себя рядом с настоящим отцом.
Сегодня мой последний день в Брешии.
Я решила сходить в полицейский участок, попрощаться с Эммануэлем и с доном Армандо в приходе. Ведь они тоже помогали искать Лоренцо. Потом я собиралась встретиться с Джадой у собора: мы поняли, что жили в городе, но почти ничего о нем не узнали и хотели побывать в паре мест до отъезда: начнем с собора и замка, а озеро Изео посетим летом.
— Найдешь ли то, что ищешь, или нет — неважно. Важен сам процесс поиска, — объяснял мне Эммануэль, все такой же уставший и отекший от недосыпа, но располагающий к себе, как это бывает только с честными трудягами вроде него.
Я призналась, что наконец начала читать нахваленный Ларой роман, который он мне подарил, — «Личные обстоятельства». Только не сказала Ларе, что мне ужасно не понравилась Фульвия.
Эммануэль пустился в рассуждения о книге.
— Ты понимаешь, Чечилия? — мы перешли на «ты». — Милтон прилагает невероятные усилия, чтобы найти своего друга Джорджо, но, на мой взгляд, его одержимость не имеет ничего общего с его истинным желанием найти Джорджо. Сейчас объясню. Милтон заинтересован в том, чтобы сохранить два аспекта их жизни — жизнь до войны и жизнь во время войны, но это все равно что пытаться руками удержать вместе два дрейфующих континента. Понимаешь?
— Да, думаю, что понимаю.
Эммануэль улыбнулся собственной щепетильности и спросил, получила ли я результаты ДНК.
— Нет, пока нет. Они скоро придут. Я позвоню тебе, когда получу их.
— Хорошо, спасибо. Буду рад услышать, чем все закончилось. Только вот одно меня смущает…
Он слегка повернулся в офисном кресле, провел по столешнице руками.
— Портрет. Из твоего рассказа выходит, что Лоренцо, он же Роберто, не попал под опеку того юноши, Нери Фантони…
— Так.
— Хм. А как же тогда Нери послал твоей тете рисунок малыша, если он не видел Лоренцо?
Я на мгновение задумалась.
— Не знаю…
— Значит, ты не знаешь, где все это время был Нери, где он жил после войны…
— Пока нет. Мы ждем, когда нам разрешат встретиться с женщиной, которая, вероятно, сможет многое объяснить. Она живет в монастыре…
— При котором существует приют.
— Именно.
— Ты случаем не замечала у Роберто родинки на плече, родимого пятнышка?
— Нет. Хотя, может… Знаешь, вчера мы вместе ходили в бассейн, но я не обратила внимания. Не думаю, что есть смысл искать родинку. Судя по всему, портрет рисовали не с натуры. И потом, с годами тело может меняться.
Тогда Эммануэль произнес слова, которые немного смутили меня:
— Чечилия, постарайся не радоваться раньше времени. На всякий случай. Пока не придут результаты анализов. Вот тебе мой совет: лучше поумерить оптимизм.
Мне хотелось бы ответить, что у меня достаточно улик, которые доказывают мою версию, что я вижу общую картину. Роберто показал мне свидетельство о рождении, в котором написано, что Эудженио Поллини — его отец, поэтому Роберто, без сомнений, и есть Лоренцо. Как бы то ни было, я поблагодарила полицейского. Я не изменилась — все та же вежливая, немного робкая девушка.
— Буду иметь в виду, Эммануэль. Лучше поумерить оптимизм. На всякий случай.
— Знаешь, я тут подумал…
— Эммануэль, ты меня…
— Нет, нет, не переживай. Чистое любопытство. Я думал о твоем дедушке. Ты рассказывала, что последний ребенок родился у него в 1945 году, верно? Сам он родился в 1912 году. Значит, на момент войны он достиг призывного возраста. Но он не ушел на фронт, он был дома, когда родился Лоренцо, и когда родилась твоя мама, за два года до того, а Италия тогда уже вступила в войну. Почему?
— Потому что у него было много детей, которых нужно было кормить! — ответила я, пытаясь скрыть свой страх перед сомнениями, которые вот-вот должны были возникнуть.
— Но он не считался главой семьи. Твои бабушка и дедушка не позволили ему жениться на Бьянке, не так ли?
— Так.
— Выходит…
— Выходит что?
— Выходит, при всем уважении, тридцатитрехлетний, здоровый, способный служить мужчина отсиживался дома в переломный момент истории Италии двадцатого века.
Я потеряла дар речи. Как так? Мне не приходило это в голову. Эммануэль прочел на моем лице сомнение. Он наклонился ко мне и похлопал меня по руке.
— Прости, я не хотел оскорбить твоего дедушку, но в таком возрасте он вполне мог руководить партизанским отрядом, если не ушел на фронт.
Я пыталась собраться с мыслями.
— Уверена, на то были причины.
— Разумеется, были. Причины есть всегда. И как водится, лучшее, что можно сделать, раскапывая прошлое, — обратиться к первоисточнику. Твой дедушка еще жив, да?
Дон Армандо пожал мне руку у дверей прихода. Мне здесь были не рады после прошлой встречи с приходским священником, когда выяснилось, что бабушка и дедушка родили шестерых детей вне брака и что я тоже рождена во грехе.
— Я рад, что вы нашли, кого искали, синьорина Флавиани, — сказал молодой священник. — Видите? Результат поисков стал неожиданностью, но приятной. Я советовал вам не сдаваться. Не сдавайтесь и в будущем. История не жалует смиренных.
Уже половина шестого. Нужно бежать, иначе Джада меня прикончит. У нас осталось не так много времени, чтобы погулять по городу до отбытия последнего поезда.
Вот и собор. Я прислонилась к стене красивого кремового оттенка, чтобы перевести дух. К счастью, Джада еще не подошла. Мне представится прекрасный шанс пожурить ее за непунктуальность — сущее наслаждение.
Сбоку от массивной темной деревянной двери я приметила нечто вроде кирпичной скамейки или приступочки. Идеально, присяду и подожду Джаду здесь.
В сумке зазвонил мобильный телефон.
— Алло?
— Чечилия, ты где?
— Я у собора.
— Я тоже у собора. Как раз вошла в него. Не заметила тебя у входа и решила, что ты внутри.
Я бросила взгляд на дверь.
— Как ты зашла? Собор еще не открыли для посетителей.
— Это еще как?
— Не знаю!
Я огляделась вокруг, но Джады нигде не увидела.
В двадцати метрах от меня шел молодой человек со шлемом под мышкой. Синьора лет пятидесяти стояла у окна одного из соседних домов. Больше никого.
— Джада, а как выглядит твой собор?
Пауза. Кажется, Джада куда-то зашагала.
— Он высокий, белый… обычный собор, чего тут описывать!
Я встала на ноги и посмотрела на Новый собор. Моя жизнерадостная подруга не учла, что в Брешии два собора. Держа телефон у уха, я подняла руку и помахала.
— Видишь меня? Слева от тебя!
Джада обернулась, разглядела меня и положила трубку.
А когда Джада сунула телефон в сумку и пошла в мою сторону, я увидела их. Рука, державшая мобильный, обмякла и, будто отнявшись, повисла вдоль тела.
Джада тоже заметила их и застыла посреди тротуара.
Почему они мне не сказали? Почему?
Из-за статуи Минервы, установленной напротив Старого собора, выбежала Анжела, за ней шли Лара и Лука. Он катил пустую коляску. Лара рылась в сумке, где носила мелочи для Анжелы. Она вытащила серо-фиолетовую кофту и протянула ее Луке.
Перед глазами все поплыло.
— Картофелинка моя, иди ко мне, — позвал Лука малышку и присел, чтобы застегнуть молнию на кофте. В этот момент мы встретились взглядами. Он поднялся на ноги.
Лара стояла ко мне спиной. Она увидела выражение лица Луки и обернулась.
Я зашагала прочь.
— Это не он.
Мама положила на стол листок с логотипом лаборатории, где мы сдавали анализы.
Мы сидели на кухне в Вероне, готовили на заказ лазанью, когда почтальон позвонил в дверь и попросил поставить подпись о получении.
На белом листе четко значилось несколько слов: между генетическими профилями A (мамин) и B (Роберто) совпадений не найдено.
— Вдруг они перепутали анализы… Давай сдадим еще раз, — умоляла я, стоя на раскаленной кухне.
Мама отложила листок и подошла к раковине. Отдернула занавеску у окна, выходящего в сад; так же она поступала, когда я была маленькая. Может, она все еще верит, что именно из-за занавески на кухне так сумрачно. Но это мы сами вдыхаем и выдыхаем сумрак, источаем его кожей, погружаемся во тьму.
— Мама.
Урания повернулась и посмотрела на меня. В ее глазах я прочла боль неизвестности, страх, что рассудок подведет ее и она не успеет познакомиться с настоящим Лоренцо… Она была разбита.
— Знаешь, несмотря ни на что, я все же счастлива, — попыталась она приободрить меня сквозь слезы, — что мы встретили Роберто и Лару. Какая разница, родня они нам или нет? Я…
— Мама, я не сдамся. Кое-кто может рассказать нам о произошедшем или по крайней мере подсказать, откуда начать дальнейшие поиски. Ты его знаешь, и я тоже. Наверное, он и сам догадывается, что может помочь нам.
Мама глубоко вздохнула, вытерла руки куском ткани, немного запачканной сушившимся тестом.
— Да. Но мы не разговаривали много лет. Он молчит. Приходит на дни рождения и другие события, но… Как будто он и не отец мне вовсе.
— Но он все еще твой отец, и, возможно, он ждет нас. Бери сумочку. Я поведу машину.
Но Беньямино не захотел разговаривать с нами. Его крошечная квартирка отражала печаль, в которую дедушка погрузился много лет назад. Казалось, он взращивал это чувство, как ребенка.
Стены были выкрашены в ореховый цвет. Протертое кожаное кресло медового оттенка. Стол натерт серым воском. Книги, пропитанные запахом дешевого табака. Каждый предмет шептал: я ничего не достоин.
Дедушка не изменил себе, стоял, выпрямившись, насколько позволял артрит, на любимом месте: перед свободной от книжных полок стеной — и рассматривал коллекцию изображений муз и океанов. Около пятидесяти картин висели скученно, так близко друг к другу, что соприкасались рамами. Большие и маленькие, написанные разными художниками, которые жили в разные эпохи. Для дедушки Беньямино имело значение лишь то, что на картинах были изображены богини искусств и океан, просто какой-то океан. Муз я могла понять, но океан…
Впрочем, дедушка не откликнулся на нашу просьбу.
— Вопрос не в том, хочу ли я вам помочь или не хочу, — подчеркнул он на классическом итальянском языке. — Так вышло, что я не могу вам помочь.
«Потому что ты не знаешь, где твой сын», — хотелось закричать мне.
Затем я серьезно задумалась. Когда-то, тысячу лет назад, этот старик с седыми усами, убравший руки за спину, смотрел, как его новорожденного сына выносят из дома, и больше никогда его не видел. Жизнь текла как река, а он плыл по ней на утлом суденышке, которым управлял с трудом, стараясь не разбиться о скалы и не потерпеть крушение. Но ты разбился, дедушка. В ночь, когда родился Лоренцо. Только участь пропавшего без вести досталась твоему сыну.
Мама вышла из себя после его отказа.
— Буду ждать тебя в машине, — бросила она.
Я подошла к дедушке, чтобы поцеловать его на прощание. Он не обернулся. Его профиль напомнил мне рисунок. Верхняя губа и скулы… Форма глаз…
Портрет Лоренцо. В тот миг я поняла, что Нери видел его, видел Лоренцо, приглядывал за ним все время. Портрет был написан с натуры. Нери каким-то образом еще в младенчестве взял под опеку моего дядю.
— Дедушка, — прошептала я ему в правое, невероятно крупного размера ухо, уткнувшись носом в поредевшую шевелюру. — Дедушка, почему ты не пошел на войну?
Он опустил голову и чуть улыбнулся. Я, разумеется, не ожидала того, что произошло дальше. Дедушка прочистил горло, вытянулся по стойке смирно, опять же, насколько удалось с его больной спиной, и произнес изменившимся голосом:
— Флавиани Беньямино, освобожден от службы в связи с тугоухостью на левом ухе! Следующий!
Тугоухость? Это значит…
— Дедушка…
Мне хотелось взять его за руки, но он погрузился в созерцание картин.
Я стояла почти в дверях, когда услышала, как он прокашлялся и хорошо поставленным голосом произнес три слова:
— Роза. Она знает.
Две недели с момента, когда мы подали заявку для посещения приюта при монастыре, истекали послезавтра, но, по всей видимости, это нисколько не заботило маму.
Она нажала на круглую кнопку рядом с белой табличкой, и мы услышали, как прозвенел обычный дверной звонок. Затем раздался голос сестры Клаудии, говорившей в нос:
— Да?
— Здравствуйте, сестра, — нежно заворковала мама. — Я недавно приехала в ваш город со своей подругой, которая и рассказала мне о вашем удивительном приюте. Я бы хотела посвятить себя благому делу.
По ту сторону молчали.
— Мой муж работает врачом в больнице Морелли Бунья в Мантуе. Прошу прощения, работал: его недавно перевели сюда, в Брешию, он главврач, и…
Дверь с электрическим щелчком открылась.
— Видишь? Жена главврача везде пройдет, — прошептала мама, заходя внутрь. Я быстро шмыгнула за ней, пока монахиня нас не узнала и не вышвырнула.
Так бы и произошло, если бы мама не оттолкнула монахиню в сторону и не помчалась по первому попавшемуся коридору, выкрикивая имя Розы.
— Вам туда нельзя! — кричала ей вслед сестра Клаудия. — Вам не позволено…
— Я позволяю.
Из темного коридора, в котором я видела ее в прошлый раз и в котором, наверное, находилась ее келья, вышла сестра Роза собственной персоной. В руках она держала темно-красную трость, а глаза ее блестели, но не от лихорадки: в них сверкала рассудительность и решимость. Едва появившись, Роза принялась нами командовать.
— Сейчас синьоры пройдут в мою келью, а ты принеси нам воды и кофе. Я по-прежнему мать-настоятельница — пока не докажут обратного или пока я не умру, — что произойдет довольно скоро, но не сегодня. Жаль расстраивать тебя, Клаудия.
Молодая монахиня раздраженно повернулась к нам спиной и пошла прочь.
Интересно, она правда принесет напитки?
— Бедняжка, — прокомментировала Роза, — я все время ей досаждаю. Идем.
Она проводила нас в свою келью — крошечную, хорошо освещенную, без излишеств.
Мы с мамой сели на скамеечку у стены. Роза, пыхтя, плюхнулась на край кровати.
— Садитесь ближе, еще ближе. Я живу здесь вот уже шестьдесят лет, и никто никогда не проявлял такого упорства, чтобы увидеться со мной.
Мы подвинули скамейку поближе к кровати. Роза дотронулась ладонями до моей щеки и улыбнулась.
— Ты, должно быть, племянница Эвтерпы, да? Вы с ней одно лицо.
Я кивнула.
— Я так по ней скучала после войны…
Мама открыла старенькую пластиковую, полностью розовую сумочку и протянула ей носовой платок. Роза взяла его и расправила, как ребенок, притворяющийся спокойным, скрывающий эмоции; ребенок, воспитанный и почтительный, но все же ребенок, разворачивающий подарок.
— Этот платок, — сказала она на диалекте. — Нам было по восемь лет…
Она встала, подошла к старинному деревянному комоду медового цвета, выдвинула верхний ящик и показала предмет, который мог храниться только у Розы, богатой подруги Эвтерпы. Без сомнений, она держала в руках маленькую деревянную шкатулку со следом от сучка, которую подарила ей тетя Эвтерпа на восьмой день рождения.
— Эвтерпа была такой жизнерадостной. Как и вся ее семья. Я обожала вас, ее сестренок, завидовала Эвти, потому что у нее были вы и потому что она жила в доме, где царило счастье, даже несмотря на голод.
Эвтерпа была жизнерадостной, а еще любопытной. Она блистала умом, рассуждая о чем-либо. Мы с ней постоянно играли вместе на переменах. Потом в шестом классе родители отправили меня учиться в частную школу. Я там страшно скучала. К счастью, летом появился Нери. Это я с ним познакомилась. Наши родители были одного достатка, и они благосклонно относились к нашим встречам до тех пор, пока он не вступил в Сопротивление.
Я познакомила его с Эвтерпой, и с той поры мы стали неразлучны. Зимой он учился в мужском отделении моей школы, а Эвтерпа посещала государственную школу. Мы встречались друг у друга дома, играли в игры, слушали пластинки, обменивались книгами. Много времени проводили во дворе у Эвтерпы, потому что чувствовали, что там нам всегда рады. Бьянка была замечательной женщиной, она всякий раз умудрялась приготовить на перекус омлет и не вмешивалась в наши разговоры. Я видела, как она развешивала десятки и десятки одежек на веревке, тянувшейся от яблони до крыши уборной, рвала крапиву, кормила кур… У бедняжки дел было невпроворот! Ты, Урания, едва начала ходить, держась за ее черную юбку, когда меня отправили в монастырь.
Я помню: ты на всех смотрела так внимательно. Ты почти весь кулачок засовывала в рот, а твои зеленые глазки становились черными от сосредоточенности. Я была уверена, что ты понимала все, что происходило вокруг.
В ту ночь… я не спала. Я чувствовала, что Лоренцо родится, и ворочалась в кровати, думая о том, что вот-вот произойдет. Я переживала за Нери, боялась, что его поймают и убьют, боялась за малыша…
И подумать не могла, что тоже окажусь втянутой в эту историю.
Около полуночи тишину разорвал раскат грома. Я села в постели, мокрая от пота, сердце стучало так быстро, что мне стало дурно. Мне показалось, что молния попала в дерево. Вскоре — хотя, может, прошло гораздо больше времени, чем мне думалось, — повернулось колесо подкидышей.
Роза показала на гипсокартонную стену, за которой, как я помнила, дежурила послушница, забиравшая подкинутых в монастырь младенцев. Стену возвели недавно, пару лет назад.
— Я, как новенькая, спала здесь и отвечала за детей, которых оставляли ночью. Колесо повернулось, и я забрала младенца, завернутого в белое одеяльце, которое я узнала по краям: точно так же был обметан платок, подаренный мне Эвтерпой несколько лет назад. Я подбежала к окну со спящим младенцем на руках и сделала то, что строго-настрого запрещалось: выглянула на улицу, чтобы увидеть мать.
По занесенной снегом дорожке уходила женщина в черном. Это была Бьянка. Она сотрясалась от рыданий, а на руках уносила тебя, Урания.
Нери не успел прибыть вовремя и унести Лоренцо, а может, его схватили. Я не знала, что произошло. Мне оставалось только прижимать к себе младенца, оберегать его и мучиться от неизвестности: что произошло или происходит с человеком, которого я люблю?
Мучилась я недолго. Не прошло десяти минут, как с черного входа очень тихо постучали. К счастью, чувства у меня были обострены до предела, только я услышала стук. В тишине глубокой ночи, когда остальные сестры прекратили молиться и отошли ко сну, я открыла дверь. Передо мной стояли Нери и Эвтерпа.
Он протянул руки, и я передала ему ребенка.
— Как вы его назовете? — спросила я шепотом. Нельзя было использовать имя, которое выбрала семья Флавиани. Слишком опасно.
— Вальтер, — шепотом ответил Нери.
Мы с Эвтерпой не смотрели друг на друга, но я не сомневалась, что в душе мы обе оплакивали выбор такого… немецкого имени. Увы, имя было современным и типичным для севера Италии: оно подойдет Лоренцо и если придется пересекать границу, и чтобы добраться до места, где его спрячут. Нужно было подумать о его будущем.
Я спросила, как Бьянке удалось сбежать из дома и почему младенца не передали из рук в руки военному.
— Она выпросила разрешения покормить малыша грудью в первую ночь, — ответила Эвтерпа. До меня дошло, что моя самая близкая подруга собирается попрощаться со всем, к чему привыкла. — Затем она выскользнула из дома, пока остальные пытались потушить пожар. Понимаешь, молния…
— Слышала!
Я решила не спрашивать, сохранилось ли что-то от их красивого, несчастного дома, пострадал ли кто-то от удара молнии. Времени не оставалось.
— Мы проследили за ней. Но боюсь, что он тоже… — добавила Эвтерпа, стуча зубами.
Больше мы ничего не успели произнести. Мне бы хотелось узнать, как им удалось добраться до монастыря незамеченными; стояла ночь, но удар молнии наверняка разбудил всю округу, а вдруг кто-то предупредил Поллини? Вероятно, фашисты всё еще следят за городом. Каким-то образом и Нери, и Бьянка, и ее дочери проявили недюжинную ловкость и не попались им. Я задалась вопросом, что мне сказать Бьянке, если она когда-нибудь придет забрать Лоренцо, но отмахнулась от этой мысли.
Не то время сейчас, чтобы терзаться сомнениями.
Мы с Нери не попрощались. На секунду встретились взглядами, а затем он стремглав побежал прочь.
Эвтерпа помчалась вслед за ним, но на прощание махнула рукой. В ее глазах стояли слезы. Друзья скрылись из виду за углом улицы. Я знала, куда они могли направиться: Нери много раз рассказывал мне о Бельгии. «Удачи, любимый», — беззвучно прошептала я ему.
Позже до меня дошли вести, что они с Эвтерпой по какой-то причине застряли на французской границе. В итоге Нери убедил ее вернуться, хотя она не хотела его слушаться. Она очень злилась на своих деда и отца за то, что те заключили сделку, и гнев ее не иссякал. Но она вернулась. По возвращении она так и не смогла приспособиться к жизни с семьей, а когда узнала, что дедушкину фабрику торжественно запустили на деньги Поллини, чаша ее терпения переполнилась. Думаю, она долго удивлялась, как вообще вышло, что Поллини выплатил оговоренную сумму, не получив взамен ребенка.
Откуда ей было знать, что у четы Поллини ребенок все-таки появился, после чего они крайне спешно переехали, кажется, в Милан. Разумеется, Эвтерпа приходила сюда, чтобы расспросить меня о последующих часах той ночи, когда мы виделись в последний раз.
Я не приняла ее. Не могла. Мне нужно было оберегать Лоренцо-Вальтера и Нери. На мне лежало тяжелое бремя, которое нельзя было перекладывать на Эвтерпу, даже отчасти… Позже до меня дошли слухи из города, что она работала в Милане, уезжала туда на всю неделю, что она даже уговорила свою мать бросить Беньямино. Бьянка ведь так и не вышла за него замуж; напротив, она переехала к вам в Верону, не так ли?
В перерывах между работой Эвтерпа возвращалась в Брешию. Думаю, она надеялась, что Нери и Лоренцо тоже когда-нибудь вернутся.
Все, что у нее осталось от младшего брата, — портрет, нарисованный Нери: однажды она пришла к монастырю и оставила его в колесе. Ребенок прекрасно развивался, пусть и рос в укрытии. Видимо, потому она нашла в себе силы не искать его. Я поцеловала портрет и тут же вернула его в колесо, чтобы Эвтерпа смогла забрать его с другой стороны и сохранить.
В ту ночь, когда молния подожгла дом Флавиани, я осторожно закрыла дверь за друзьями. Вот-вот должен был явиться фашист и забрать «своего» сына, который принадлежал вовсе не ему… Я не могла выдать ему правду, не могла сказать, что отдала Лоренцо в руки партизану. Их бы выследили и, скорее всего, поймали той же ночью. У Нери и Эвтерпы не было ни единого шанса убежать с новорожденным ребенком; им приходилось пробираться по заснеженному лесу. Я не знала, что делать, пока взгляд не упал на бумаги младенца, которого оставили у нас две ночи тому назад. Его мать умерла при родах, никто не станет его искать. Он выглядел слабеньким и вполне мог сойти за новорожденного недокормленного сына нищей женщины…
Больше я раздумывать не стала. Мне была ненавистна сама мысль отдать младенца в фашистскую семью. Я приносила его в жертву и была готова взять ответственность за свой поступок, если получится сбить Поллини со следа Эвтерпы, Нери и Лоренцо и если он не станет их преследовать.
В парадную дверь монастыря заколотили. Звук разнесся по всему зданию. Стучали снова и снова. Я побежала открывать, слыша, как в кельях ворочаются и пробуждаются ото сна сестры, несомненно задаваясь вопросом, кто бы это мог быть в такой час.
Передо мной стоял очень высокий, злой мужчина.
— Женщина сказала, что оставила его здесь.
На нем была фуражка с черепом Черных бригад, и, хотя я не заметила никаких знаков отличия, я прекрасно знала, что передо мной заместитель командира роты Эудженио Поллини, бывший карабинер, который принес бригаде мешок оружия из собственного полицейского отряда и который добровольно пошел на службу, когда фашисты обосновались в провинции Брешиа.
— Он здесь. Я знаю. Принесите мне его.
— Кого? — тянула я время.
— Ребенка. Иди принеси его. Живо.
Несколько монахинь спустились к нам в темный холл, держа в руках свечи и четки. Я отправилась в комнату, где лежал другой малыш, родившийся две ночи тому назад, и принесла его Поллини.
— Что происходит? — спросила мать-настоятельница.
Поллини уже уходил с ребенком на руках.
Он слишком сильно прижимал его, но я больше ничего не могла сделать для малыша.
— Расходитесь по спальням, сестры. Сейчас же, — бросил он приказ через плечо. Его голос эхом разнесся по улице.
Я не сдержалась, выбежала наружу, коснулась его локтя, обтянутого зимней курткой.
— Как вы его назовете?
Поллини отстранился от меня, сморщив лоб в выражении, которое я истолковала так: тебя, сестра, не касается, как я назову своего сына.
Но он посмотрел на малыша и немного успокоился.
— Роберто. Как моего отца, — прозвучал ответ.
Он недобро улыбнулся — только так и мог улыбнуться человек с черной, как у него, душой — и зашагал прочь.
Вальтер Фантони.
Значит, ты мой дядя Лоренцо.
Я смотрю, как ты перевариваешь новость, сидя за учительским столом, заваленным письменными работами и журналами, в гулком кабинете, расположенном в конце коридора школы на окраине Милана. Я вижу по твоим карим глазам, как одна за другой быстро проносятся мысли.
Что? Мой брат Нери на самом деле мне не брат? Но я прожил с ним тридцать пять лет своей жизни… Так вот что это было за чувство. Вот в чем причина наших странных отношений, непохожих на отношения других братьев. А кто мои биологические родители? Почему я вырос не с ними? Какой была бы моя жизнь, если бы я остался там, где родился? А где я, собственно, родился? Что, если эта девушка — мошенница? Что, если ей нужны мои деньги, что, если она моя дочь, о которой я не знал, и она хочет подставить меня, разрушить мою жизнь, разыграть меня?.. Кто я? Жесты, которыми я пользуюсь, смех, привычки… они мои, моего брата или?.. Кто я?
Искать тебя было нелегко, даже зная имя и фамилию. В итоге ты нашелся среди учителей средней школы, оказавшейся достаточно передовой, чтобы выложить официальные данные в интернет. Остальные ответившие мне Вальтеры Фантони были либо слишком молодыми, либо слишком старыми. Когда мама увидела твою фотографию на школьном сайте (внизу значилась учебная программа по твоему предмету — латинской литературе — и список рекомендуемых к прочтению произведений), она сказала: «Да, это он». Сказала, что будто увидела фотографию своего отца.
И мы пошли к нему, к дедушке Беньямину, и выложили ему все. Несколько недель тому назад дедушке исполнилось девяносто четыре года. Я была в шоке, узнав, почему тетушки и мама так долго с ним не разговаривали и почему он так держался: дедушка знал о соглашении между его отцом и Поллини и не возражал. Он позволил забрать своего шестого ребенка и продолжал винить себя за этот поступок. Дочери не простили его за то, что он никогда не пытался искать Лоренцо, цепляясь за отговорку о смерти сына при родах и за слова Розы о том, что если от ребенка отказались и оставили в монастыре, то его уже не вернуть.
Дедушка Беньямино умер в ту же ночь, когда узнал, что мы нашли Лоренцо, что его сын в полном порядке и работает учителем в средней школе.
В месяцы, когда я искала тебя всеми возможными способами, я училась и работала, распределяя время между магазином свежей пасты, где мы с Джадой торгуем по очереди, и диссертацией.
Не знаю, к чему приведет меня диссертация по истории. Наверняка медицинский факультет, на котором учится Джада, это более практичный выбор. Да, детектив из меня вышел паршивый, знаю. А студентка и того хуже.
Научная руководительница самоуверенно бросила мне в лицо эти слова, когда я наконец решила вернуться к обсуждению плана работы — вернее, когда она позволила мне снова войти в ее кабинет. Поскольку меня не было столько месяцев, она решила, что я бросила учебу, и сочла, что я из тех «глупых, высокомерных и испорченных» студентов, считающих, что могут потратить время на написание паршивой диссертации об острове Пасхи. Так и заявила.
— Хотите сказать, что не будете моим научным руководителем? — спросила я вполголоса. К тому времени я уже смирилась с неизбежным. Разве можно ее винить?
— Ничего подобного, — ответила она. — Что за ерунда, синьорина Флавиани. Мы договорились и будем работать. Но предлагаю вам поискать другую тему для диссертации. Вам стоит начать все сначала. Пришлите мне несколько вариантов. Встретимся снова, когда наберете страниц пятьдесят литературы для анализа.
Так я начала углубленно изучать роль подростков в северо-итальянском движении Сопротивления, параллельно исследуя роль посыльной Эвтерпы Флавиани. Мне еще предстоит узнать много нового о ней, и я уверена, что у меня все получится.
Я преуспела еще много в чем: каждый вечер пятницы провожу на работе в Брешии, в баре Лары и Роберто, приезжаю туда на своем стареньком сером «Гольфе», который мне достался от Кая; привожу в порядок дом бабушки и дедушки, к которому я не лучшим образом относилась в те месяцы, что жила в нем. Думаю, из двухэтажного дома получатся две прекрасные квартиры. Ремонтом занимаюсь сама под руководством строителей, которых я наняла здесь, в Брешии, разбиваю руки, устаю, но мне это в радость.
Мне немного совестно, что такой тяжелый труд я воспринимаю как отдушину, когда для строителей это способ заработать на хлеб, но я уверена, что они не считают свое занятие прекрасным времяпрепровождением. В первые дни они косо на меня смотрели, и я догадывалась, о чем они думали: что она здесь забыла? Почему не дает нам спокойно работать? Она, наверное, из тех городских снобов, которые хвастаются в парикмахерской, что забили гвоздь.
Потом они привыкли. Больше не смотрят на меня так. Сетуют друг другу на то, как неуклюже и неловко я работаю, но всё исправляют, и я пробую заново. Знают, что их начальник относится ко мне снисходительно. Я работаю с ними не для того, чтобы хвастаться в парикмахерской. Я тружусь, чтобы дать рукам работу, от которой отказывалась всю жизнь, и ради Эвтерпы.
Она состарилась здесь в одиночестве, ожидая Нери и Лоренцо. Я хочу, чтобы в усыпальницу вернулась жизнь. Кто-то другой будет счастливо жить в районе Карриоле.
Даже если рабочие возненавидят меня — ничего страшного. Я больше не чувствую вины за каждую мелочь.
— Переедешь жить к нам в район? — спросила меня Лара спустя несколько недель, как я случайно встретила их с Анжелой и Лукой у Старого собора. Мы впервые увиделись с того дня. И она, и Лука писали сообщения, звонили, искали меня дома в Брешии и в Вероне. Я не хотела их видеть. Сообщения читать не стала. Непростительная глупость с моей стороны. Прочитай я их, все прояснилось бы скорее и удалось бы избежать боли… а признаюсь, мне было больно. Больно из-за открывшейся правды или того, что я сочла правдой, которую от меня скрыли, больно из-за того, что не заметила звоночков, больно, потому что я боялась, что потеряла всех сразу — Лару, Луку, Анжелу и, возможно, даже Роберто.
— Пока не знаю.
— Ты большая молодец.
Мы посмотрели на фасад дома бабушки и дедушки, затем она придвинулась ко мне чуть ближе.
— Чечилия, я…
— Не будем об этом. Живите как живете и простите меня за то, что вмешалась. В жизнь Луки, я имею в виду. Я думала, что мне посчастливилось встретить человека, который… который… впрочем, неважно. Тебе стоило рассказать мне. «Парень, о котором ты говоришь, — отец Анжелы, мы помолвлены». Разве сложно было? Почему ты не сказала? Ты мазохистка?
Лара посмотрела мне в глаза и взяла мои руки в свои.
— Чечилия, но… За последние несколько недель я написала тебе полсотни сообщений, неужели ты их не прочла? Ты права, мне стоило рассказать тебе, что Лука — папа Анжелы, но мы с ним не помолвлены!
— Как это?
— Вот так, просто не помолвлены!
Я застыла, будто статуя или колонна Нового собора. Но в душе я отплясывала.
— Так вы не помолвлены?
— Нет. Больше нет. Мы едва знали друг друга, когда я поняла, что беременна Анжелой, и через полгода после ее рождения все изменилось, отношения у нас не сложились. Какое-то время мы пытались все наладить. В мае приехала ты, мы к тому моменту почти приняли окончательное решение. Не требовалось ни перерывов, ни пылких воссоединений. Нам обоим не хватило смелости сказать вслух о происходящем, поэтому мы молчали. Я знаю, мы были неправы. Но уверяю тебя, между нами ничего нет.
Мне нужно присесть. Я потащила Лару к пластиковым стульям, стоявшим под окнами.
— Что же теперь делать? — я обращалась к себе, а не к Ларе.
— Теперь возьми телефон, прочитай сообщения и…
— Мне позвонить ему? Я имею в виду, как только отойду от этой неприятной истории.
Лара глубоко вздохнула.
— Думаю, так будет правильно.
Я посмотрела на нее сверху вниз. Мои очки запотели, я их сорвала. И вдруг решила, что не буду их больше носить. Мне они не нужны. Я положила их в карман куртки и уставилась на мыски своих коричневых винтажных туфель, единственных, которые я сохранила. Из винтажного остались они и кожаная куртка. Настало время попрощаться с прошлым и войти в будущее в новой одежде.
— Знаешь, я не стану этого делать.
Я смотрела, как она нервно сучила ногами по пыли.
— Чего не станешь делать?
Еще несколько недель назад я бы испугалась, что получу пощечину, если не стану прислушиваться к советам. Серьезно. Я многого боялась, а теперь думала, что, возможно, собравшись позвонить Луке, я просто хватаюсь за первого мужчину, который полюбил меня за все это время. Мне было страшно, что никто больше не полюбит меня.
Неужели мне действительно нужно бояться, чтобы любить кого-то?
Я сжала руки, лежавшие на коленях, в кулаки, а затем расслабилась. Ладони у меня белые, линии жизни, любви, смерти — темно-розовые… Красивые руки. Я не могу прочесть по ним судьбу, но они прекрасны.
Я повернулась к дому тети Эвтерпы и посмотрела на окошки. Фасад подлатали, но я знала, что внутри, на стене, у которой раньше стояла кровать Бьянки, где она родила Эвтерпу, Мельпомену, Талию, Терпсихору, Уранию и Лоренцо, осталось выжженное молнией пятно, которое предстоит отскрести.
Я поднялась на ноги, обняла Лару и вошла в дом. Нужно продолжать работу.
Бывает, что слух все еще подводит меня, или, скорее, подводит моя голова. Но я не сдаюсь. Не питаю иллюзий и не сдаюсь. Никогда не знаешь, чего ждать от жизни.
За несколько дней до того, как прийти на твою работу, мы попробовали заглянуть к тебе домой, потому что секретарь в школе сказала, что у тебя по расписанию нет уроков. Мы вытянули у нее твой адрес. Но тебя и дома не оказалось. В саду у соседнего дома худой, узловатый, как древнее дерево, синьор энергично подстригал живую изгородь. Он сообщил нам, что ты ушел в горы со своей подругой. Ты тоже не стал связывать себя семейными узами.
Мама и синьор, привлекательный мужчина с орлиным носом, которому на вид было около семидесяти пяти лет, перекинулись быстрым, вежливым взглядом. Но взгляд мужчины сразу же переменился, стал оценивающим, и он подошел к небольшой стене, разделяющей сады двух домов.
Он посмотрел на маму, потом на меня; он узнал нас или, возможно, узнал Эвтерпу. Мне казалось, что он вот-вот заплачет. Но Нери улыбнулся.
Я берусь за историю своей семьи и понимаю, что в глубине души никто из моих родственников не знал, что творит.
Никто из членов семьи, проживая день за днем, не представлял, что порождал. Каждое движение, каждый ничтожный выбор моих бабушки и дедушки, Бьянки и Беньямино, а прежде — выбор их родителей повлиял на сегодняшний день, на меня, Вальтера, мою маму и всегда будет влиять.
Если бы моя прабабушка Инес повязала на голову черный или белый платок, а не желтый, уходя в поле собирать помидоры, возможно, чистильщик обуви и не заметил бы ее среди других девушек.
Он бы не заговорил с ней, она бы не обратила внимания на его ироничную улыбку, которую я, по-видимому, унаследовала.
Когда они впервые услышали о сборе урожая помидоров, они даже не подозревали, что курица уже готовится снести волшебное идеальное яйцо, пока не материализовавшееся, но уже скрывающее в себе будущее.
В яйце таились бабушка Бьянка, дети Бьянки и я.
Как знать, догадывался ли прадедушка Джанни давным-давно, что однажды у него родится глухая, кудрявая, с такими же, как у него, миндалевидными глазами и жутким страхом перед жизнью правнучка.
Да. Все предопределено. Никто не заботится об этом, когда завтракает, учится в начальной школе, влюбляется, подстригается, играет. Только приемные родители думают о ребенке, с которым им еще предстоит увидеться: мы сидим за столом, а он вот-вот родится; может, встречусь с ним через несколько лет. Я сейчас пойду в кино, а он смотрит телевизор с друзьями из детского дома или сидит в комнате один… Я буду ему хорошим родителем.
Суть в том, что тело, запястья, кости, сердце этого растрепанного синьора с милым выражением лица, в очках на кончике носа, моего дяди, не возникли просто так. Природа все вложила в яичную скорлупку, из которой вышли прабабушки и прадедушки по материнской линии, все четверо, а до них — их родители, и на этом моменте лучше остановиться, иначе голова пойдет кругом. Наши жизни не пересекались, не влияли друг на друга, но в конце концов жизнь смогла замкнуть круг и привести меня к нему, словно подразумевая, что без Вальтера не было бы меня. У каждого свое предназначение, с которым придется столкнуться. Не так уж важно, понимаешь ли ты, что происходит, или же предназначение теряется в тени таких событий, как сбор урожая помидоров, тени, в которой зарождаются поколения. Скорлупа, пусть и невидимая, таит в себе будущее: в этом и кроется смысл задания с яйцом.
Мама шагнула вперед, протянула красивую, мягкую, загорелую руку. Вальтер ее пожал.
— Алоха, Лоренцо, — поздоровалась Урания.
И мы с Вальтером дружно рассмеялись.
За образ и информацию о здоровье Чечилии я благодарю докторов Сару Стефанони, Барбару Фишиал, Илению Федеричи, а за согласие поделиться опытом — Марко Браганца и его родственников.
Арианна Турра и Маргерита Ди Сомма поведали интересные факты о Брешии.
Сюжетом я во многом обязана Вики Сатлоу, Микеле Росси, Роберте Перетти и Маргерите Ди Сомма, а различные правки — результат кропотливой работы Бенедетты Болис, Джеммы Тревизани, Норы Маццокки, Кьяры Морабито, моего партнера (и первого читателя) Симона и моей мамы Анны.
Ей я особенно благодарна за время, потраченное на изучение брешианского диалекта.
Я благодарю доктора Ивана Стефанони за совет о том, как составить завещание, и Луку Пиппо Менегардо за «детективные черты».
Благодарю профессора Андреа Тумичелли за четкую и ясную картину движения Сопротивления в Северной Италии в 1945 году, а Габриэле Галеацци и его жену Оливу Андреоли — за то, что поделились ценными историческими фактами и личными историями.
Но самыми главными воспоминаниями для написания романа на протяжении многих лет обменивались со мной моя мама, ее сестры и их единственный брат. Я не стану называть их имен, чтобы вы могли представить, что их зовут так же, как и героев романа.
Вся проза на одной странице: https://mif.to/proza
Подписывайтесь
на полезные книжные письма со скидками и подарками: https://mif.to/proza-letter
Руководитель редакционной группы
Шеф-редактор
Ответственный редактор
Литературный редактор
Арт-директор
Иллюстрация обложки
Корректоры
В книге использованы иллюстрации по лицензии © shutterstock.com (KSIVA, nafanya241, Nata_Alhontess).
ООО «Манн, Иванов и Фербер»
Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2022
Махало (
Алоха (
Анолини — паста с начинкой, похожая на вареники.
Muito legal (
Querida (
Carinha (
Buenas noches (
Grascie (
Muito legal (
Кродино — итальянский безалкогольный аперитив, напоминающий вермут.
Ninhos (
Панцеротти — жареные пирожки.
Чернорубашечники (добровольная милиция национальной безопасности) — вооруженные отряды, организованные при правлении Бенито Муссолини.
Дуче — от лат. «лидер, вождь», титул в Италии, его носил глава Национальной фашистской партии Бенито Муссолини.
Аперитив — традиционное итальянское времяпрепровождение в баре за бокалом напитка перед ужином.
Джелато — итальянский десерт из коровьего молока и сахара с различными начинками; разновидность мороженого.
Фавелы — трущобы в Бразилии.
Феррагосто — Успение Богородицы, празднуется 15 августа.