Original title:

Et la lune, là-haut

В 6:32 звонит будильник (с понедельника по пятницу за исключением праздников), но я всегда жду до тридцать четвертой минуты и только потом встаю. Не забываю опустить лунный круг стульчака. Приняв душ, одеваюсь. Мама терпеть не может треники, поэтому я ношу коричневые или черные широкие брюки карго — такие, с вентиляцией на коленях, накладными карманами и девятью процентами эластана в составе.

Я замечаю, что чего-то не хватает, когда в 7:02 иду по коридору на кухню. Кофе не пахнет.

Когда нам привезли новую кофемашину, в упаковке на дне коробки лежало ассорти из ста капсул: «Арпеджио», «Гватемала антигуа», «Хаус бленд люнго»… Я расставил их по цвету на кухонных шкафчиках, на самом верху, заканчивая «Ристретто». Было красиво.

Сейчас остались только золотистые «Воллюто», ненастоящие, купленные в продуктовом. Мама наливает первую чашку в 6:30 и оставляет ее охлаждаться на кухонном столе. Запах разносится по всей квартире — мне нравится, он приятный. Мама делает так всегда, но не сегодня.

— Мам!

Ничего. Я стучу в дверь гостиной, она не отзывается. Я захожу и вижу ее: она как-то странно полусидит-полулежит в пижаме на неразобранном диване, как забытая кем-то кукла. Ее ночник не горит, а телевизор все еще работает. На экране какой-то мужчина проходится беспроводным пароочистителем «Клин эксперт делюкс» по ковру, на который он вылил стакан апельсинового сока. С беспроводным пароочистителем «Клин эксперт делюкс» чистота с первого применения обеспечена. Мама его уже купила, он стоит в шкафу в коридоре.

— Мам?..

Я подхожу к ней и прикасаюсь к ее щеке. Она мягкая, белая и холодная. Я уже видел такое по телевизору, поэтому иду за зеркальцем, которое лежит в ванной и с помощью которого мы избавляемся от черных точек. Я долго держу его перед маминым ртом. Оно не запотевает. Мама мертва.

Мои легкие расширяются, и мне становится трудно дышать.

Смерть — это проблема, которая не имеет решения. Иисус и другие исключения только подтверждают правило. Вот что отличает ее от математики, но роднит с грамматикой. У смерти нет решения, но за ней — из-за переменных жизни — может последовать множество уравнений, которые придется решать.

Мама единственная, кто умеет пользоваться кофемашиной. И кто умеет покупать капсулы вместе со всем остальным. И кто знает, куда идти за антибиотиками. Не говоря уже о том, что именно она занимается всеми банковскими вопросами, моими документами, квартплатой и всеми остальными счетами. И котом, когда он еще был жив.

Мама безупречна, чего не скажешь обо мне. Я почти не выхожу из дома из-за слабого здоровья.

Я начинаю задыхаться. Тревога истощает тело, наверное, примерно как подъем по лестнице бегом и без остановок.

Когда я возвращаюсь к себе в комнату, на часах 7:15. Я включаю свои компьютеры и вбиваю в гугл первый запрос за день: «Что делать, если нашел свою маму мертвой в гостиной?»

Nani07 отвечает на форуме «Психологическиефишки.ком»: не парься все прайдет прост не сразу я вот на похоранах своево папы не плакала но потом плакала как ненармальная не баись все придет кагда ты будеш гатов и тем болии не заставляй сибя нада прост падаждать и все придет само.

На странице ее профиля сайт «Похоронбюро.ком» советует мне связаться с моим ритуальным агентом, который займется всем необходимым, чтобы констатировать смерть и заявить о ней в соответствующие инстанции, а также организовать погребение или кремацию в зависимости от моего бюджета. Мне останется только поставить близких в известность.

Сообщить близким будет легко. Мама поддерживает связь исключительно по телефону, и то преимущественно со службой точного времени. Меня беспокоит все остальное. Я знаю, что такое погребение: это когда кого-то кладут в гроб, то есть в деревянный ящик, обитый мягкими матрасиками, который потом опускают в вырытую в земле яму и в конце засыпают землей.

Вот только мама боится темноты и начинает паниковать, стоит ей в ней оказаться. Ночью, перед тем как выключить телевизор, она зажигает свой ночник с нарисованным мишкой. Но в гробах розеток нет.

Мама боится не только темноты. Она боится микробов, людей, открытых пространств, войны, моей смерти, ядерных взрывов, массовых беспорядков и огня. Она даже заставила управляющую компанию установить в здании систему пожарной сигнализации, хотя мадам Диас с шестого этажа отказалась за нее платить. Так что о кремации лучше забыть.

Не могу ведь я положить ее в большой ящик для цветов на балконе: там не хватит места, потому что там уже лежит кот. И еще там холодно.

Мне снова становится трудно дышать. Холод напомнил мне о круговороте летних и зимних вещей. Каждое первое сентября мама выгребает из шкафов все вещи, чтобы подготовиться к новому сезону. Она оставляет только трусы, носки и пижамы. Все остальное мы тщательно упаковываем, прежде чем осторожно спустить в подвал и поднять оттуда зимние вещи. Все то же самое, только наоборот, мы проделываем первого марта, хотя весной и осенью на дню восемь погод. Мама всегда говорит, что чехлы для одежды, шарик нафталина и немножко крысиного яда помогают сохранить все в первозданном виде.

Уже лучше, теперь я знаю, что делать. В ванной, на самой верхней полке шкафчика, лежат чехлы для одежды. В самом длинном из них — сто восемьдесят сантиметров, и это просто чудесно, потому что в маме сто шестьдесят два.

Я толкаю маму, а когда она мягко валится в кресло, расправляю расстегнутый пластиковый чехол на диване и расстилаю поверх одеяло и подушку. Снова толкнув маму, я укладываю ее так, чтобы она лежала прямо — это важно из-за спины. У нее частенько болит поясница. Я иду за пакетиками нафталина и размещаю их у нее на животе, как жилетные пуговицы. Крысиный яд класть необязательно, я не собираюсь спускать маму в подвал. Я укрываю ее двумя краями одеяла и поворачиваю ее голову в сторону. Молния застегивается с тихим приятным звуком.

Пока все хорошо.

В шкафу я отодвигаю в сторону беспроводной пароочиститель «Клин эксперт делюкс», чтобы вытащить старый пылесос без функции паровой очистки.

— Я уже иду, мам, подожди еще чуть-чуть!

Трубка пылесоса входит в паз, и, когда я его включаю, пластик вплотную прижимается к маме, делая ее похожей на лежащий в холодильнике бекон в вакуумной упаковке. Я специально оставляю перед ее глазами маленькое окошко.

Пока всё еще в порядке.

А почему диван-книжка так называется? Когда я поднимаю его зеленое велюровое сиденье, он не шелестит, а лишь тихонько скрипит. Мама купила его незадолго до моего рождения, двадцать один год тому назад. Он был надежный, совсем не дешевый — несмотря на то что она купила его на распродаже, — так что вложение должно было окупаться всю оставшуюся жизнь.

В диванном ящике для белья лежат три одеяла. Я разворачиваю их и снова складываю так, чтобы они укрыли дно мягким матрасом. Бельевой ящик дивана — это деревянный каркас, обитый черной тканью. Прежде чем положить туда маму, я наклоняюсь, чтобы убедиться, что ткань просвечивает и сквозь нее виден экран телевизора. Тем временем на экране какая-то женщина наносит горошину уходового крема «Эклер женесс» на уголок глаза. Она улыбается, пока другая женщина в блузке расписывает революционный, в два раза более мощный эффект, который отличает этот продукт от других в линейке «Эклер». Несмотря на то что крем почти черного цвета, зубы и блузка этой женщины остаются белыми. Просто потрясающе.

Убирая маму на зиму, я приговариваю:

— Не волнуйся, здесь тебе будет хорошо, вот так. Я пока ничего не выключаю, идет? Я выключу, только когда телешопинг закончится, а потом в двенадцать включу тебе «Жизнь прекрасна».

Теперь, когда мама в диване, я начинаю сомневаться в том, не сделал ли я глупость. Самую большую глупость я совершил, когда мне было пятнадцать. После десяти лет обучения на дому в Национальном центре дистанционного образования я захотел, чтобы мама отвела меня в школу, а еще захотел научиться кататься на велосипеде и собаку, чтобы ее выгуливать.

Три дня подряд по утрам я маникюрными ножницами состригал щетинки своей зубной щетки. В первый день мама пришла в ярость. На второй она была все еще недовольна. На третий стало тяжелее всего. Она рухнула на пол в ванной так, будто из ее тела вдруг исчезли все кости. Одно только воспоминание о том, что она тогда сказала, будит во мне желание пойти и заняться математикой, чтобы забыть об этом. Она кричала:

— Да что такое? Хочешь найти себе другую мать, да? Я плохая?

Я ничего не ответил, но это не помешало ей продолжить:

— Я кругом виновата! Конечно, ты меня ненавидишь! Я плохая мать, худшая из плохих матерей!

Потом она руками обхватила мои колени, и я с трудом устоял на ногах. Вдобавок ко всему она так сильно плакала, что ее слезы ручьями текли на плитку, и пол ванной превратился в каток. Я не знал, что делать.

Это не самое приятное воспоминание. Она чем-то напоминала зомби из фильмов, которые мне нельзя было смотреть. Но это и кое-чему меня научило: с мамой все нужно делать должным образом. Не стоит ни импровизировать, ни валять дурака.

Именно поэтому так важно было организовать все в связи с ее смертью как можно лучше. Погребение уже сделано — в диване. А насчет всего остального сайт «Похоронбюро.ком» выразился вполне однозначно: нужно сообщить близким о смерти покойной.

Номер говорящих часов — 3699 — записан в телефоне в режиме быстрого набора на цифре два. На цифре один еще стоит номер бабушки с дедушкой, хотя они больше не подходят к телефону с тех пор, как их похоронили. На какой глубине ловит 4G?

На всякий случай я нажимаю цифру один — мало ли.

«Набранный вами номер не обслуживается».

На цифру два тут же откликается служба точного времени.

«Добро пожаловать в нашу службу. Точное время — восемь часов, пятьдесят две минуты и пятнадцать секунд. Бип, бип, бип».

Я жду продолжения, чтобы выяснить, можно ли оставить сообщение после сигнала, но нет, нельзя. Нужно найти другой номер, чтобы сообщить людям из службы точного времени о маминой кончине. В интернете полным-полно других сайтов. Я захожу на говорящие-часы, говорящие.часы и говорящиечасы, но не нажимаю на часы-которые-говорят, я умею распознавать фейки.

Перепробовав все, приходится признать: мне так и не удалось найти контакты человека, которому я мог бы сообщить о смерти мамы. Я попробую набрать 3699 еще раз в рабочее время.

Ну что ж. Я сделал все, что мог.

Но мне почему-то по-прежнему трудно дышать. Мама думает, что мне мешают дышать клещи, которые залетают снаружи вместе с пыльцой.

Я знаю, что мои легкие сжимает тревога. К счастью, тревога не выносит математики, поэтому я заполняю ею мысли: 36 × 99 = 3564; 3654 × 36 = 128 304; 128 304 × 99 = 12 702 096.

Что бы мама хотела, чтобы я сделал? Она всегда хочет, чтобы я выполнял свою домашку, но сегодня — день ее смерти, и мне кажется, стоит сделать что-нибудь особенное, как на день рождения, чтобы хоть как-то отметить этот день. Зажечь свечку, спеть песню или рассказать какое-нибудь стихотворение. Я знаю больше теорем, чем стихов, впрочем, это в каком-то смысле одно и то же, но мама, как и тревога, не любит математику и еще больше геометрию.

Я выключаю телевизор и кашляю, чтобы прочистить горло. С высоко поднятой головой (это важно для дикции), положив руку на живот (это важно для контроля дыхания), я начинаю декламировать:

— Счастье уже на лугу, поспеши за ним вослед, счастье уже на лугу, тут как тут — и нет как нет[3].

Это глупо: пока я декламирую свое стихотворение, я думаю о Луне. Теперь, когда мамы не стало, я, наверное, могу туда отправиться.

Проблема с Луной в том, что она работает так же, как лыжи: если хочешь выжить, тебе нужна экипировка. Поэтому мы с мамой никогда там не бывали (на лыжных базах, а не на Луне). Неудобные ботинки, защищающие от холода перчатки, носы лыж, которые впиваются тебе в колени при падении. Мама всегда говорила, что нужно регулярно заниматься экстремальными видами спорта, чтобы получить свою «снежинку»[4]. И все-таки мне нравились дни, когда на нашем балконе лежал снег. Это была какая-то новая, светящаяся изнутри белизна.

Для Луны нужны как минимум скафандр, шлем и баллоны с кислородом. Без этого шансы занять место на ракете снижаются в сто, нет, в тысячу или даже больше раз.

У меня уже есть один скафандр, его мне подарила бабушка на мой десятый день рождения. Но теперь он слишком мал для меня. Я не знаю, можно ли его увеличить, как это делала мама, выпуская подгиб штанов из «Ля Редут»[5]. Вещи никогда не садятся на меня с первой примерки из-за моего роста — метр девяносто семь. На Луне будет даже еще больше, потому что гравитация там намного слабее.

Мой скафандр лежит в подвале и зимой и летом. Нужно только сходить за ним.

Я уже спускался в подвал. Это дверь рядом с дверью контейнерной площадки на цокольном этаже нашей шестиэтажки. Мы с мамой живем на пятом; прямо напротив — квартира «молодухи», как ее всегда называет мама. Я видел ее беременной через дверной глазок, и теперь у нее есть ребенок. Над нами живет пожилая мадам Диаc со своей собакой.

Я открываю входную дверь, прислушиваюсь, но на лестнице тихо. Лифт сломан. Я перепрыгиваю через несколько ступенек, как говорится, одним махом. На самом деле я просто не привык к лестницам, поэтому перепрыгиваю через две последние ступеньки каждого пролета. Лампочка в коридоре подвала мигает. Будь мама здесь, она попросила бы закрыть глаза из-за риска приступа эпилепсии. Но мне приходится держать их открытыми, чтобы я смог набрать цифры на кодовом замке.

А вот и мой космический скафандр. Свисая с потолка рядом с покачивающейся на проводе лампочкой, он похож на висельника.

Я не знаю, что чувствую, снова увидев его спустя столько лет. Со мной происходит нечто странное: мне хочется и смеяться и плакать. Я снимаю его оттуда и обхватываю обеими руками. Он пахнет одновременно пластиком, новой вещью и пылью. Он красивый. Когда я поднимусь обратно в квартиру, то пропылесошу его или даже пройдусь по нему пароочистителем «Клин эксперт делюкс».

Замок щелкает, закрываясь, и я карабкаюсь на первый этаж, прижимая к себе скафандр.

Я слишком поздно замечаю осложнение. У входа, перед почтовыми ящиками, стоит мадам Гримм. Не то чтобы она была плохим человеком, я просто не привык разговаривать с людьми извне. А мадам Гримм это хорошо умеет и частенько практикует, ведь она консьержка, хотя сама предпочитает, чтобы ее называли привратницей.

— Надо же, юный Алистер! Нечасто вас встретишь! Сколько же вам теперь годочков?

— Двадцать один.

— Славно, славно, это же просто замечательно. Двадцать один… Довольно солидный возраст. А ваша матушка как поживает? В последний раз она выглядела как-то не лучшим образом!

— В ее состоянии ей уже не спуститься в подвал.

— Ах вот оно что, как я понимаю вашу бедную маму! Все эти лестницы могут остудить пыл даже самой отважной женщины, не так ли? Я уже три раза звонила в управляющую компанию по поводу сломанного лифта! Конечно, я понимаю их нежелание тратиться на новый. Но техобслуживание теперь оставляет желать лучшего. С господином Бельду я не успевала положить трубку, как он уже был тут со своим ящиком с инструментами. И ладно бы только лифт не работал, так ведь еще и пожарная сигнализация, и датчик движения во дворе, и замок со стороны контейнерной площадки… Не хватало еще, чтобы нам отключили отопление!

Пиликает домофон, и мадам Гримм тянет ручку подъездной двери, чтобы впустить собаку и мадам Диас. Пользуясь тем, что обе женщины начинают что-то обсуждать, я поднимаюсь еще на несколько ступенек. Меня останавливает голос консьержки:

— Не правда ли, господин Алистер? Мы как раз говорили об этой ужасной лестнице! Вы ведь не откажетесь?

Когда вы чего-то не поняли, нельзя говорить «чего?», нужно говорить «простите?».

— Простите?

Мне отвечает мадам Диас:

— Это было бы так мило с вашей стороны, молодой человек. Эта забота о ближнем возвращает веру в молодое поколение, которое почти совсем уже погрязло в своих гаджетах, не правда ли, мадам Гримм? Не стоит приходить очень рано: 8:30–8:45 будет в самый раз. Для утренних часов у меня дома стоит лоток.

— Уверена, ваша мама будет очень вами гордиться! — говорит мадам Гримм. — Идите же сюда, господин Алистер.

О чем они говорят? Я спускаюсь к ним, ничего не понимая. Старая и толстая мадам Диас наклоняется, не сгибая коленей и выставляя напоказ ягодицы шестидесяти, а то и семидесяти пяти сантиметров в диаметре. Она берет свою собаку, поднимает ее, прижимая к огромной груди, и подходит ко мне.

— Держите, мы с ним уже не в том возрасте, чтобы порхать по лестницам. Идемте же!

На моих руках, прямо поверх скафандра, лежит пес. Он тоже толстый и старый, и его кожа висит дряблыми складками. Он не шевелится, похоже, его ничто не смущает. Надеюсь, он не страдает недержанием: я не уверен, что чехол скафандра водонепроницаем.

Мадам Диас хватается за перила, чтобы вскарабкаться на первую ступеньку. Почти как люди на старых видео про лыжи, когда подъемники резко приходят в движение. Через каждые семь ступенек она останавливается, чтобы отдышаться. В каждом пролете их четырнадцать. Я иду следом за ней, неся на руках собаку. До шестого этажа нам еще подниматься и подниматься. К счастью, ученые нашли другой способ добраться до Луны, кроме как по лестнице!

— Вот, поставь его на коврик.

Как только я опускаю пса на землю, она наклоняется к нему.

— Что нужно сказать доброму мальчику, а, Чипо? Что мы говорим? Мы говорим «спасибо», и мы говорим «до завтра».

Потом она выпрямляется и смотрит на меня.

— Мы с Чипо рассчитываем на тебя! Тогда в 8:30? Не опоздаешь?

Они с собакой заходят в квартиру. Хлопает дверь. Завтра мне предстоит выгуливать собаку.

Хорошо, что в 8:30. Не придется переставлять будильник.

Десять свечек на торте еще дымятся на обеденном столе. Сидя на стуле между бабушкой и дедушкой, Алистер изо всех сил старается развернуть свой подарок, не порвав бумагу. Это оказывается портативная электронная игра с мини-экраном, тремя кнопками и колесиком.

— Ты такое видел? — спрашивает его мама, бросая на него нежный взгляд. — С этим, мальчик мой, ты и сам не заметишь, как выучишь английский! Без английского в жизни теперь никуда. Это даст тебе серьезное преимущество в будущем.

Алистер улыбается матери и благодарит:

— Спасибо.

Он тут же принимается убирать коробку обратно в пеструю упаковочную бумагу, но она рвется. Мама Алистера видит, как сжимаются его кулачки, и спешит вмешаться, предлагая ему еще один кусочек йогуртового торта с вареньем из «мирабели»[6]. Алистер не успевает ни отвести взгляд от порванной бумаги, ни ответить. Бабушка обхватывает его лицо ладонями, похлопывает его по щекам и отпускает, чтобы достать подарок, который прятала под своей тарелкой.

— Десять лет! Ты уже большой! Держи, это от нас с дедушкой. С днем рождения, мой дорогой.

Она протягивает ему белый конверт, отличающийся от административных почтовых отправлений только тем, что на нем нет окошечка, сквозь которое был бы виден адрес. Алистер открывает его и достает оттуда чек.

— Ты сможешь положить его в банк! Это сбережет тебе деньги…

Алистер улыбается бабушке и благодарит:

— Спасибо.

Он продолжает улыбаться, вкладывая чек обратно. Конверт не рвется.

Теперь очередь дедушки отметить этот десятый день рождения в своей манере. Он берет бутылку красного вина, стоящую рядом с его тарелкой, и наливает ребенку на донышке.

— Давай, пацан, попробуй… Тебе понравится. Это не какое-нибудь задрипанное винцо, это «Шато Шамруж», золотая медаль в винном каталоге «Перекрестка»[7].

Мама бросается к Алистеру, отводя в сторону руку, которую он тянет к бокалу. Алистер возвращает обе руки на колени и склоняет голову, позволяя буре разразиться где-то над ним. Его мать в ярости.

— Да что на тебя нашло, папа? Это черт знает что!

— Ой, да брось… Подумаешь, налил пару капель десятилетке. Не помрет же он от них.

— Во-первых, это не пара капель, а добрая пара глотков. А во-вторых, в пересчете на его возраст, ему, между прочим, еще нет десяти. И несмотря на то что никаких осложнений еще пока не обнаружили, учитывая его недоношенность, мы должны быть очень осторожны и внимательны. Постоянно.

— Ладно, ладно, — вздыхает дедушка.

Мама Алистера выливает содержимое его бокала в дедушкин и гладит мальчика по голове, портя ему прическу.

— Ну не дуйся, малыш! Будешь пить вино, когда вырастешь. А пока как насчет яблочного сока? Я купила целый литр специально для праздника!

Алистер улыбается и качает головой.

— Нет, спасибо, я не жажден.

— Нет, спасибо, я не хочу пить или я не испытываю жажды, — журит его мама, покачивая указательным пальцем рядом с его головой. — Следи за грамматикой…

Праздник продолжается долгой партией в «Монополию» в семейном кругу. Дедушка, выбросив на кубике две шестерки подряд и воспользовавшись картой «Шанс», захватывает Елисейские Поля. Алистер застревает в тюрьме.

Мне пришлось положить трубку после четвертого гудка службы точного времени, чтобы открыть входную дверь. Когда я надевал скафандр, он немного треснул по боковым швам. Но он все еще жмет мне там, где не должен, и мне больно. В дверном проеме стоит тот господин, который расстегнул собачий ошейник. Он смеется, но я не понимаю, почему он смеется, и не понимаю, что он здесь делает и почему говорит что-то о космосе. В грудной клетке тоже как будто жмет.

Мама бы его уже прогнала. Нам ничего не нужно, спасибо, до свидания. Но он смеется. Смеется так, будто не боится задохнуться. Он смеется, и я бы тоже так хотел. Мне кажется, это должно быть приятно. Может быть, приятнее даже, чем когда я бежал. Но и это было ужасно круто, мне показалось на какую-то долю секунды, что я взлечу!

Мама бы набросила цепочку, но я забыл. Он входит в квартиру.

— Я буквально на пару минут, чувак, видишь ли, это по поводу собаки.

— Да, я вижу собаку.

Трудно было не заметить, что он держит ее в руках.

После моего ответа он молча смотрит на меня, слегка нахмурившись. Я могу истолковать это выражение лица двояко: либо это зарождающийся гнев, либо попытка сконцентрироваться для решения трудной задачи или сложившейся ситуации. Хмурится он недолго.

— Окей, ладно, это хорошо, что ты видишь собаку. Потому что как раз о ней я тебе и говорил. Я нашел ее у озера и решил вернуть тебе. Но я подумал еще кое о чем.

Он произносит слова быстро, отрывисто, как рэпер, который нашел свой флоу. Наверное, у каждого есть свой флоу, и если его найти, то люди прислушаются к тебе. Я не знаю, где его искать, и не знаю, можно ли считать гостя «порядочным» молодым человеком и насколько он, собственно, «молод». Если ему есть восемнадцать, то, скорее всего, только-только исполнилось. Я не спрашиваю у него об этом. По телевизору вот-вот начнется «Жизнь прекрасна», и я иду в гостиную, чтобы его включить. Следом за мной в комнату входит собака и принимается обнюхивать маму через обивку дивана. Я слышу, как закрывается дверь, и, возможно, совершеннолетний молодой человек появляется в гостиной.

— Да, что уж говорить, у тебя тут что-то с чем-то. Ну чисто семидесятые с этими обоями в цветочек, салфеточками и всем таким.

— Мама очень щепетильна в вопросах чистоты. Она терпеть не может беспорядок.

— Окей, ладно. Но вот что я хотел сказать тебе по поводу собаки. Может быть, нам стоит немного подождать, а не сразу возвращать ее хозяйке, понимаешь?

— Понимаю что?

— Ты не понимаешь, к чему я веду?

— К чему вы ведете?

— О, да брось, хорош мне выкать, ты явно старше меня. Ты сказал старухе снизу, что ее собака пропала?

Почти совершеннолетний злится, грудная клетка все еще сдавливает мне легкие, и воздуху больше некуда поступать. Математика, мне нужна математика. Теорема КАМ гласит, что малое возмущение интегрируемой системы необязательно приводит к эргодической системе, поскольку инвариантные торы могут существовать в областях фазового пространства конечной меры в соответствии с участками, где динамика возмущенной системы остается квазипериодической.

— Эй! Ты еще тут?

А может, это он выкачивает весь кислород из воздуха?

Согласно одной из спектральных теорем Карла Вейерштрасса, симметричные матрицы, представляющие собой квадратичные формы над конечномерными пространствами, диагонализируемы над вещественными числами, то есть диагональны в некотором ортонормированном базисе.

Мне становится все труднее дышать.

— Тише, чувак, успокойся. Сделай глубокий вдох, и станет легче, вот увидишь. Хочешь, я позвоню в скорую?

— К простым числам больше тысячи относятся 1009, 1013, 1019, 1021, 1031, 1033, 1039, 1049, 1051…

— Да, да, давай, перечисляй цифры, если тебе это помогает. И присядь, тебе станет лучше. Вот так…

Я сажусь в кресло, и мне действительно становится лучше. Он опускается на диван и держит руки перед собой на уровне пояса, показывая мне открытые ладони, будто пытаясь остановить кого-то. Он говорит медленно.

— Начнем с начала, так будет лучше, и ты будешь меньше паниковать. Так вот, меня зовут Яро, помнишь? Нет-нет, не отвечай, мне плевать, помнишь ли ты. Меня зовут Яро, и я вернул тебе собаку старухи. Пока все нормально?

— Да. Это просто паническая атака, протекающая с гипервентиляционным синдромом. Но все нормально.

И это правда. В телевизоре разворачивается сюжет «Жизнь прекрасна», собака перестала скрестись в бельевой ящик дивана, и мне уже легче дышать. Яро улыбается и наклоняется, чтобы похлопать меня по плечу.

— Класс! Только перестань раскачиваться, и будет просто супер, а то у меня от тебя уже морская болезнь начинается.

Колебания торса создают легкое головокружение, позволяющее мне оказаться в зоне комфорта и абстрагироваться от проблем. Так мама объясняла дедуле, когда он хотел привязать меня к стулу, чтобы я перестал раскачиваться.

Яро не проблема, просто он первый чужак, который вошел в нашу квартиру без разрешения мамы, — и, как и любой другой первый раз, это стрессовая ситуация. Я замираю, и он быстрым речитативом рассказывает мне, зачем явился.

— Ну что, ты в деле, чувак?

Он хочет продержать Чипо дома два дня, а потом вернуть его мадам Диас в обмен на вознаграждение. Многоэтапная стратагема, направленная на получение денег, в которых он нуждается.

— Так ты согласен, чувак? Поделим пятьдесят на пятьдесят. Так как, говоришь, тебя зовут?

— Алистер.

— Ну вот мы и партнеры, Алистер! А твоя мама нам не помешает?

— Вероятность такого события ноль процентов.

— Просто прекрасно! Давай я чуток вздремну, пока ты расслабишься, а потом мы еще раз это обсудим.

Он выключает телевизор, но я включаю его снова. Он озадаченно смотрит на меня, потом немного убавляет звук и ложится на диван. Две минуты спустя ритм его дыхания замедляется, становясь более размеренным. Яро спит. Он накрылся своей курткой, как одеялом, она блестит, как пластиковая, но, прикоснувшись к ней, я убеждаюсь, что это мягкая ткань. Чипо вытягивается на спине у него в ногах и похрапывает, выставив всем на обозрение свои причиндалы. Мне становится интересно, доводилось ли уже маме спать в несколько ярусов.

Я иду переодеваться. К счастью, перед отправкой на Луну я примерил скафандр: он липнет к коже и жутко жмет.

Я не знал толком, как одеваться на улицу, и теперь жалею, что не напялил безрукавку, которую мама мне всегда советовала надевать между рубашкой и курткой перед выходом на балкон. Но возвращаться за ней уже поздно. Поезда отправляются в назначенное время. Наш отходит в 10:34 и прибывает в Париж на Лионский вокзал в 13:38. К счастью, я решил надеть шерстяные носки. Они немного колются, зато ноги в тепле.

На привокзальной площади большими плитами из матового стекла, покрытыми сетью трещин, выложен круг. Наверное, когда-то тут стоял фонтан. Выглядит так себе, но вблизи похоже на растрескавшийся из-за жара хрусталь. Яро не дает мне остановиться, чтобы сделать несколько кадров с планшета.

— Почему ты не носишь рюкзак на спине? — спрашивает Яро.

— Мама отрезала лямки.

Яро качает головой. Иногда его так трудно понять, особенно когда он молчит. Качание головой может означать массу разных вещей! Я не знаю, о чем он думает, а он молчит до самого вокзала.

Автоматические двери открываются сами, чтобы пропустить нас внутрь. Никто не обращает внимания на их тихое шипение. В холле полно приезжающих и уезжающих, и все куда-то направляются. Но почему-то никто не сталкивается, будто здесь не вокзал, а репетиция балета!

Я в первый раз поеду на поезде по-настоящему, но прекрасно знаю, что и как нужно делать. Над дверями, которые ведут к платформам, висят экраны. На них есть номер платформы. На билетах указан номер вагона и номер места. А еще время и место отправления и прибытия. Это легко.

В холле Яро протягивает мне билет, который я распечатал перед выходом из дома.

— Иди садись, я куплю нам чего-нибудь пожевать.

— Ты не сядешь со мной в поезд номер 6453, отходящий в 10:34?

— Да сяду, сяду, через пару минут, но мы проголодаемся в поезде. К тому же у парня с билетом, сэндвичем и газировкой, купленными на вокзале, вряд ли станут проверять документы. А поскольку у меня этих самых документов нет, не спорь со мной. Ты понял, как найти наши места?

Я киваю. Я понял и направляюсь к поезду, крепко держа в руках свой рюкзак без лямок. Номер платформы указан на табло отправления. Номер вагона — под броской отметкой на экране платформы и на двери вагона. Место у столика.

Вагон четырнадцатый, место семнадцатое. На месте семнадцать в четырнадцатом вагоне кто-то сидит. Гомо сапиенс мужского пола в возрасте между сорока пятью и пятьюдесятью с трехдневной щетиной и в красных кроссовках. Он наклонился к девушке с длинными светлыми волосами, которой где-то между восемнадцатью и двадцатью пятью, и что-то ей говорит. Она сидит за столиком, отделяющим ее сиденье от того, что напротив, положив на него сумочку и уткнувшись в телефон, и не обращает на мужчину никакого внимания.

Я громко говорю:

— У меня семнадцатое место.

Мужчина отвечает:

— Ах да, прошу прощения, не затруднит вас пересесть на двадцать шестое? Я предпочитаю ехать по ходу движения, а так как в приложении эти пожелания учитываются только для первого класса… Двадцать шестое, в этом же вагоне.

Он ждет, не двигаясь с места. Я не знаю, что делать, поэтому тоже жду, не двигаясь с места. Мужчина пытается меня не замечать, но в конце концов решает заговорить:

— Какие-то проблемы?

— У меня билет на семнадцатое место. Вы сидите на месте номер семнадцать.

Он хмурится. Это свидетельствует о том, что он размышляет. Или что у него трудности с пониманием. Или что у него болезнь Альцгеймера. Или сенильная деменция другого типа. Но он не выглядит таким старым, значит, дегенерация очень ранняя.

— Я понял, что у вас семнадцатое место, и говорю вам, что мое место — двадцать шесть, и прошу вас: будьте добры, поменяйтесь со мной местами.

— У меня билет на семнадцатое место.

— Минуточку.

Он поднимается и теснит меня в угол с чемоданами, прямо к двери на платформу. И говорит шепотом:

— Не заводись, брателло… Это все цыпочка на соседнем месте — по-моему, это мой счастливый билет. Будет просто отпадно остаться сидеть рядом с ней, попытать удачу, ну, ты понимаешь.

Этот мужчина разговаривает как в фильмах восьмидесятых. Но я все еще его не понимаю.

— У меня тоже билет. На семнадцатое место.

— Ах вот оно что, окей, я допетрил. Хочешь оставить ее себе, да? Все равно она лесбиянка, зуб даю, иначе бы у меня уже был ее номерок. Давай, вали на свое семнадцатое место, мелкий жук, оттянись там!

Он уходит, забирает свою куртку с моего места и идет к месту номер двадцать шесть.

Я сажусь у прохода. Девушка сидит у окна. Я не могу ее рассмотреть, потому что мне мешают все эти волосы, спадающие ей на лицо и похожие на шелк.

Я поставил рюкзак себе на колени и теперь не знаю, что делать со своей правой рукой, потому что на подлокотнике уже лежит рука девушки. На запястье у нее татуировка с собакой-пружинкой из «Истории игрушек»[11]. Может быть, подлокотник занимают по очереди, минут по пятнадцать на каждого? Она наклоняется ко мне, и я чувствую яблочный аромат ее специального шампуня от перхоти. Мама покупала его, когда поседела.

— Спасибо вам, что настояли, чтобы занять свое место. Три часа пути — это долго… Мы еще даже не тронулись, а с ним уже было очень тяжело.

— Я вешу восемьдесят два килограмма.

Она тихо смеется и качает головой в облаке аромата зеленых яблок. Ее волосы почти достают до меня, и мне хочется запустить в них руку.

— Вы можете поставить свой рюкзак на пол между нашими ногами, если хотите. Мне он не помешает. А остальные за нашим квадратным столиком уж как-нибудь да усядутся!

— Квадрат — это параллелепипед, все четыре стороны которого равны и пересекаются под прямым углом.

Она снова смеется.

— Мне кажется, я впервые пересекаюсь с кем-то вот так, под прямым углом.

— Извините, могу я сфотографировать вашу татуировку?

— Для соцсетей?

— Нет, для себя.

Она смеется и протягивает запястье. Я навожу камеру планшета и делаю снимок, на котором видно и ее руку тоже. Лак на ногтях немного облупился, а на заднем плане слегка размыто виднеются ее туфли на каблуках.

Яро входит в вагон и ставит на стол передо мной какой-то пакет.

— Я взял тебе сэндвич с курицей и овощами, подойдет? И колу. Здравствуйте, мадемуазель.

В этот раз она не смеется. Он протягивает мне мамин кошелек. Я убираю его в рюкзак и наклоняюсь, чтобы поставить рюкзак на пол.

— Убери его лучше к чемоданам, он будет мешать твоей соседке. Прошу вас, мадемуазель, извинить нас за беспокойство.

— Он нисколько мне не мешает! Это я предложила вашему другу поставить рюкзак сюда.

— Спасибо вам от моего друга. Ну как друга… Это громко сказано, конечно, мы просто приятели.

Девушка улыбается во все тридцать два зуба. Она проводит руками по волосам, приподнимая их у корней, как если бы мыла их, а потом отбрасывает светлую гриву за левое плечо. Запах немного меняется, становясь больше похожим на жвачку со вкусом яблока, чем на шампунь с ароматом зеленых яблок. Она кладет свое предплечье рядом с моим, и у меня бегут мурашки по коже. Я впервые прикасаюсь к татуировке. И к девушке тоже. Я поднимаю руку и пропускаю прядку ее волос между своими пальцами. Они очень мягкие и очень твердые одновременно.

— Что вы делаете?

Я понимаю, что сделал что-то, чего делать не следовало. Она хмурится, а Яро резко бросает мне:

— Перестань, Алистер! Простите его, ему еще не доводилось ни путешествовать, ни… Он немного… Словом, извините его.

Я выпустил из руки волосы и прижался к подлокотнику со стороны прохода. Меня бросило в жар, я странно себя чувствую. К счастью, она убирает свою руку с подлокотника, и мне становится легче. Яро тоже начинает слегка натянуто улыбаться.

— Выйдем на пару минут, Алистер, мне нужно кое-что тебе показать!

Я иду за ним на платформу. Но он ничего мне не показывает, а легко ударяет кулаком в плечо.

— Поверить не могу, чувак! Ты никогда в жизни не видел девчонок вблизи, я на минуту оставил тебя одного, а ты уже подцепил самую красивую девушку в поезде. Ты еще и гипнозу в ютубе учился, что ли?

— Она кажется мне красивой, хотя и улыбается губами, а не глазами.

— Да всем плевать на это! Ты с ней разговариваешь, ты вежливый и славный. Только не начинай трогать ее раньше времени. Такие девушки на дороге не валяются, поверь мне. Так везет только один раз в жизни, чувак.

— Она не девушка моей мечты.

— Да и ты не ее принц на белом коне!

Я пожимаю плечами. Яро может знать множество вещей, но его легко ослепить. Лучше сменить тему.

— Я собираюсь завести аккаунты в соцсетях.

— Ты меня бесишь.

Мы возвращаемся и садимся на свои места, больше не сказав друг другу ни слова.

В дороге я перечитываю «Критику чистой математики». Я ем сэндвич, пью колу и изо всех сил стараюсь делать вид, что не замечаю ни как моя соседка обращается ко мне, ни как она ко мне прикасается. А потом спрашиваю Яро, почему у него нет документов. До моего вопроса Яро говорит и улыбается за двоих. А потом отвечает, что мне лучше заняться своими делами. Я прочел немало научно-популярных книг. Когда-то они были единственным мостиком между мной и внешним миром, пока мама не купила телевизор и не провела интернет. «Критика чистой математики» занимает особое место в моей жизни. И хотя я знаю ее наизусть, я всякий раз смеюсь, перечитывая ее.

Поэтому я смеюсь.

Я должен ответить Яро, когда он спрашивает, что здесь смешного, но мне нужно время, чтобы отдышаться.

— Просто речь идет о параболическом уравнении и…

Яро не смеется. Он смотрит на меня, как Шампольон[12] на Розеттский камень[13], будто пытаясь отыскать ключ к разгадке тайны. Я пожимаю плечами.

— Юмор математиков.

Девушка снова улыбается во все тридцать два.

— Вот так послушаешь, как вы смеетесь, и почти хочется вернуться в детство, к урокам математики.

— Они есть в интернете, адаптированные для всех возрастов.

— Правда? Как здорово!

Я вижу, что она размышляет, что бы еще такого сказать. Может быть, она помнит что-то из математики — Фалеса или Пифагора, — но она только улыбается, показывая свои белоснежные, ровные, блестящие зубы. А потом снова утыкается в телефон.

Однако «Критика чистой математики» вдохновила меня на рисунок. Я вытаскиваю свою черновую тетрадь и калькулятор и начинаю строить схему, скрещивая две функции. Она косится на листок.

— Как красиво! Это напоминает мне о спирографе, который мне подарили на восьмой день рождения. Я его просто обожала!

Яро отвечает ей, она рассказывает о том, что ее родители сохранили игрушку на чердаке, а я заканчиваю набросок. Десять минут спустя она просит меня выпустить ее и уходит. Возвращается она за девять минут до прибытия.

Пока поезд тормозит, подъезжая к вокзалу, она поднимается и наклоняет голову ко мне. Ее волосы струятся, задевая кончиками мои колени. Спрятавшись за этим волосяным занавесом, она шепчет:

— Я уже очень давно ищу эскиз для татуировки в духе того, что вы рисуете. Если вы будете не против показать мне несколько ваших рисунков — позвоните.

Она показывает мне билет на метро, на котором что-то неразборчиво написано, и опускает его в карман моей рубашки.

Наши лица так близко, что я вижу ее нечетко. Мои глаза скошены к переносице. Бросает в жар. Сердце колотится. Я не знаю, как реагировать, но мама всегда говорит, что вежливость помогает найти выход из любой щекотливой ситуации.

— Спасибо, мадам.

Она смеется и машет мне рукой на прощание. Напоминая чем-то прощающихся Телепузиков, вот только ее лапка намного изящнее и тоньше. И она куда симпатичнее Тинки-Винки.

В Париже на Лионском вокзале царит суматоха, к которой так привыкли его завсегдатаи. Суетятся мини-составы с напитками для баров скоростных электропоездов, в киоски с фастфудом выстраиваются очереди, слепят неоном огромные вывески магазинов, к табло отправления поднимаются лица, и мечутся взгляды в поисках свободных мест в зале ожидания. На платформе двадцать два поезд изрыгает своих пассажиров. Те, кто спешит, лавируют между чемоданами на колесиках, а самые добродушные помогают пожилым с их вещами. Путешественники из четырнадцатого вагона умиленно наблюдают, как Алистер прижимает к груди рюкзак, будто несет в нем ребенка.

— Расслабься, — говорит Яро. — Никто не позарится на старый дерьмовый рюкзак без лямок.

— Я очень дорожу своей книгой.

Яро не отвечает, но его шаг становится шире. За чтением Алистер несколько раз начинал хохотать. Громко, заразительно, не боясь задохнуться. Это были мгновения чистой радости, бившей ключом непонятно откуда и охватывающей весь вагон. Яро поражен. Как Алистеру это удается? Самый асоциальный парень, которого он когда-либо знал, всю дорогу провел за чтением книги, избегая любого физического контакта со своей божественной соседкой, и, несмотря на это, практически объединил остальных пассажиров. При этом даже не заметил ни понимающие взгляды, которыми обменивались попутчики, когда он смеялся, ни улыбки, которые расцветали на их лицах.

Яро завидует его способности создавать моменты благости с этой нечаянной и невинной радостью, которая исчезает, когда детство заканчивается. Если бы он мог хотя бы вполовину очаровывать людей так, как это делает Алистер, он бы уже не был нелегалом. И пускай Алистер делает это не специально, его талант раздражает.

— Да что ты творишь? — кипятится Яро, оборачиваясь к Алистеру, который идет за ним. — Нельзя так тормозить!

Алистер неуклюже нагоняет его.

— Я фотографировал рельсы под поездом. Они блестят, и на них сидела птица. Как ты думаешь, существуют чистильщики рельсов? Может быть, даже мыши. Или крысы, как Реми из «Рататуя».

Яро снова ускоряет шаг. И зачем он только поехал с ним в Париж? Попробуй здесь не отсвечивать!

— Ну все, ты доволен? Закончил свой анималистический репортаж, можем ехать в обсерваторию?

— Я посмотрел в интернете. Туда идет девяносто первый автобус, или можно поехать на метро с пересадкой на станции «Шатле — Ле-Аль» на линию…

— Вот только не надо мне наизусть рассказывать схему метро. Ты кое о чем забыл.

— Кое о чем?

— Да, об одном параметре твоего уравнения: я нелегал. А знаешь, где полиция охотится на нелегалов? В общественном транспорте. Поэтому мы на общественном транспорте не поедем. Будем ездить на «Убере» или ходить пешком. Есть возражения?

— Да, само собой, у меня есть возражения. У стандартного уравнения не может быть параметров. В уравнениях есть постоянные и переменные.

— Алистер?

— Да?

Ну что ему сказать? Всякий раз, когда Алистер открывает рот, он застает Яро врасплох. Если бы существовала классификация мозгов, его отнесли бы к разряду произведений искусства. Одни нейроны глючат, а другие — пашут на математике.

— Заткнись и шагай.

Подумаешь! Постоянные, переменные, косинусы и Пифагоры — что угодно, лишь бы он дал расплатиться деньгами своей матери за такси. Яро направляется к выходу на площадь.

— Идем, нам сюда.

В машине пахнет мокрой псиной и накатывающим тошнотворно сладкими волнами ароматом пачули. Алистер, свернувшийся на сиденье клубком вокруг своего рюкзака, не отлипает от окна. Своими повадками он напоминает Яро алкоголика. Он сидит с открытым ртом и пьет Париж маленькими глоточками, с жадностью впитывая все новое. Магазины, толпы на тротуарах, дома из тесаного камня, велосипеды, обгоняющие машину и слева и справа, — он разглядывает все. Яро вспоминает о своем возвращении сюда, о том драгоценном миге, когда он снова вдохнул парижский воздух.

Он приехал во Францию, когда ему было два, и был выслан, когда готовился отпраздновать шестнадцатый день рождения. И все, что его занимало тогда, — это сдача выпускного экзамена по французскому. Полиция надела на них наручники — на него, его кузена и дядю, оставив руки свободными только жене дяди и маленькому ребенку. Они летели на самолете до той страны, «его» страны, о которой он ничего не знал. Измучившись от жары, на выходе из аэропорта Яро думал только об одном: сбежать как можно скорее, вернуться во Францию, вернуться к себе, в Париж. Остальные члены семьи предпочли на какое-то время затаиться в деревне.

На реализацию задумки у него ушел год. Чтобы раздобыть денег и выжить, ему пришлось пойти на поступки, которыми он не гордился, он неделями шел, долго и упорно, неделями пытался забраться в поезда, путешествовал автостопом, возвращался назад, снова пытался, ругался, дрался, крал и мстил, проводил бесчисленные часы в лодках, а перевозчики вовсю пользовались трудным положением людей вокруг. Последнюю часть пути он проделал на автобусе.

Ему было семнадцать, когда двери автобуса распахнулись и он наконец ступил на землю. Всей грудью он тогда вдохнул мельчайшие частицы, и от этого запаха большого города, этого вкуса Парижа вдруг ощутил умиротворение. Он был у себя дома. Париж не изменился, а вот он — да. В Париже его никто не ждал.

— Простите, мсье, не могли бы вы не прижиматься так к стеклу? — говорит водитель. — От этого остаются следы. Это не очень гигиенично и неуважительно по отношению к клиенту, понимаете?

Алистер послушно отворачивается и принимается смотреть прямо перед собой. Теперь большую часть его поля зрения занимает подголовник в форме маски. Боковое зрение выхватывает кусочек уличного фонаря, автобусную остановку, мерцающий зеленый крест.

— Я как-то странно себя чувствую.

Тон Алистера заставляет Яро насторожиться. Он видит, как его лицо сереет, а торс принимается раскачиваться еще быстрее. Уж не собирается ли этот придурок блевать прямо в машине?

— Не могли бы вы остановиться здесь? Мы дойдем пешком.

Бросив взгляд в зеркало заднего вида, водитель передумал протестовать. От рвоты отчистить салон сложнее всего. Запах въедается. Даже пачули не всегда удается его замаскировать.

Иногда, чтобы решить трудную задачу, нужно просто посмотреть на нее под другим углом, отойти в сторону, сменить точку зрения. Вот что такое математика. Река, в которую можно соскользнуть и дать себя увлечь, наслаждаясь ее мерцающей красотой, силой течения. Река, к прохладному истоку которой можно припасть. Эйнштейн создал теорию относительности, когда перестал стучаться в закрытую дверь, пытаясь уместить пространство и время в одном измерении. Математика — это возможность на краткий миг побыть Эйнштейном, и вот почему мне так нужно ее рисовать. Всю ее красоту нельзя описать словами.

Трудности начинаются, когда отказываешься отпускать ситуацию.

Сидони не хотела отпускать контроль. Мама тоже не может существовать в неопределенности. Но другого способа найти решение интуитивно не существует.

Я чувствую усталость.

Сидони отвечает Яро, не отводя глаз от доски. Она даже забывает моргать, а это вредно для здоровья. Она встает передо мной, и мне приходится немного уменьшить амплитуду раскачиваний.

— Алистер, я не стану тебя обнимать, потому что не хочу доставлять тебе неудобств, но знай, что я тебе очень признательна. Правда. Я бы никогда не додумалась, никогда, и уж точно не так. Ты избавил меня от огромной головной боли!

Не знаю, нужно ли мне как-то отвечать. Просто хочется съесть шоколадку, потому что мой мозг сжег слишком много углеводов.

— Я забыл захватить с собой шоколад.

— В автомате его полным-полно, — успокаивает Сидони. — С арахисом, кокосом, карамелью, хрустящим печеньем — я в этом специалистка!

— Мне нравится шоколад с арахисом.

Сидони разворачивается к Яро, который все еще стоит в дверях.

— Да я только что оттуда! Даже отнес капучино Жерару из службы точного времени.

Я вглядываюсь в лицо Яро и не замечаю ни следа шутки. Странно, что он уже забыл имя маминого друга.

— Его зовут Бернар.

Теперь уже Яро вопросительно смотрит на меня, но молчит.

— Окей, ладно, я схожу туда еще раз. Шоколад с арахисом. Но предупреждаю, это последний раз. Тебе взять чего-нибудь, Сидони?

— Я пойду с тобой.

Прежде чем они уходят, я спрашиваю:

— Я могу воспользоваться твоим компьютером, Сидони?

— Валяй, друг, пользуйся чем хочешь.

Они закрывают за собой дверь. Я остаюсь один, и теперь, после того как Бернар узнал о смерти мамы, в моей голове наконец находится место мыслям о полете на Луну.

Мой скафандр не подойдет. У него короткие рукава и штанины, и он давит мне на яички. Даже при меньшей гравитации мне будет неудобно ходить по поверхности Луны, что может сорвать мое пилотное исследование. К тому же он порвался, его придется зашивать. Мне нужен новый скафандр, по размеру.

Я открываю поисковик и ввожу «космический скафандр». «Лёбонкуа.ком»[15] предлагает мне страницу «Советский космический скафандр “Сокол КВ-2” за семь тысяч евро». Я кликаю на нее, и на экране появляется фото скафандра, лежащего на деревянном полу. На втором фото — снятый крупным планом шлем. Мое сердце начинает биться чаще, пока я читаю короткое описание:

Модификация КВ космических скафандров «Сокол» подключена к системе вентиляции открытого типа на борту и предназначена для обеспечения космонавта стандартными гигиеническими условиями во время полета в кабине под давлением и для поддержки жизненных функций космонавта в случае разгерметизации кабины.

В объявлении недостает слов, и скафандр не самый новый, но для моих нужд он вполне подойдет. Я применяю правило нахождения неизвестного члена пропорции к ширине шлема и длине скафандра, чтобы убедиться, что его размеры соответствуют моим. Во мне от одного метра девяноста сантиметров до двух метров, значит, запаса не будет, но это не страшно.

Зрачки Яро перебегают из стороны в сторону, пока у него перед носом проплывает пейзаж. В вагоне тихо и спокойно. С тех пор как они покинули квартиру, прошли сутки, всего одни сутки, но в его жизни случилось больше событий, чем за последний месяц, когда он курсировал от берега озера до контейнерной площадки и от магазина до бассейна, чтобы принять душ. Во что превратилась его жизнь? Единственное, что ему удалось, — вернуться во Францию. А потом… Он думал, что интернет позволит ему выучиться и экстерном сдать выпускные экзамены. Но выживание требует сил и времени. И несмотря на все старания и помощь работников библиотеки, куда он ходил подключаться к Сети и заниматься, экзамены он завалил. Яро смотрит на Алистера, который не поднимает головы от планшета. С ним ему хорошо.

Правда, это ненадолго. Хорошее всегда быстро заканчивается. Не стоит думать, будто в этот раз будет иначе.

Поездка в Тулузу уже кажется ошибкой. Он залез в смартфон и проверил банковский счет матери Алистера. Осталось каких-то семь тысяч евро. Это больше, чем у него когда-либо было, но этого недостаточно, чтобы осуществить задуманное. Яро готов поспорить, что на аукционе окажется какой-нибудь богач, который поднимет ставки ради сюрприза своему великовозрастному сынуле или любимой дочурке.

А завтра приедут инспекторы из Пенсионного института взаимного страхования и сунут свой нос в ту квартиру. Яро вздыхает. Как быть? О том, чтобы перетащить тело, не может быть и речи, одна мысль об этом… Нет, определенно лучше даже не представлять. Признаться? И двух часов не пройдет, как пара здоровяков сопроводит его в центр задержания. Самым логичным решением было бы удрать. В конце концов, это жизнь Алистера, а он такими сюжетными поворотами сыт по горло. И ведь сидит, ни о чем не парится и листает фото в планшете с лицом гурмана, который пришел в мишленовский ресторан!

Яро закрывает глаза, негромкий шум убаюкивает его, и он погружается в дремоту без сновидений.

Ну что за дебил! Он себе все нейроны повыжег, что ли? Что на него нашло? Еще минута — и эти проверяющие ушли бы со своим кейсом, и не нужно было бы мучиться с этим запахом и всем остальным. Но долбаному Алистеру взбрело в голову устроить шоу!

Вмешиваться теперь будет подозрительно: он уже притащил в гостиную свое барахло. И подставку-то ему надо зафиксировать, и футляр с мягкой обивкой открыть, и поставить две эти фиговины с металлическими пластинками. Ну и жуткий же у него вид с этими гигантскими ватными палочками в руках. Не хватало еще, чтобы он предложил им пообедать и посмотреть вместе какой-нибудь фильм.

Нахохлившись и скрестив руки на груди, Яро решает молчать.

Не успевает Алистер опустить палочки на инструмент, как в дверь снова звонят. Только бы это была не соседка, вернувшаяся за собакой. Инспекторы начнут подозревать, где собака зарыта… или, вернее, мамаша зарыта! Эти двое уже обменялись заинтересованными взглядами. Но лучше пока не трепыхаться.

Алистер смотрит на безучастного Яро. Приободрившись, он поднимает палочки, но в ту же секунду, как опускает их на инструмент, звонок повторяется. Певучий голос Сидони долетает до них, когда она толкает плохо закрытую дверь.

— Ау, друзья? Вы уже улетели на Луну или как? У меня потрясающая новость для тебя, Алистер!

Она уже идет по коридору, и Яро встает, чтобы встретить ее.

— Боже, ну и запах… Надо было привезти сюда каких-нибудь благовоний. Здесь же дышать не…

Она замолкает на полуслове, заметив Яро, показывающего пальцем на инспекторов в гостиной.

— Входи, — говорит он. — Это инспекторы из пенсионной организации мамы Алистера. Он как раз собирался выступить перед ними с игрой на ксилофоне.

— На ксилофоне? — изумленно повторяет она.

— На ксилофоне, — подтверждает Яро.

Сидони смотрит на инсталляцию Алистера и вдруг начинает хохотать. Она пытается еще раз произнести слово «ксилофон», но никак не может перейти от одного слога к другому. Похоже, ее смех вырвался из-под контроля.

Инспектор тоже начинает смеяться. К ним присоединяется Алистер, всем телом трясясь от хохота. Яро перестает бороться с собой и тоже складывается пополам. Даже Чипо, виляя хвостом, как стеклоочистителем, подпрыгивает на месте и радостно тявкает. Лишь Беренис Парси остается сидеть с плотно сжатыми губами на серьезном лице, сложив руки на такие же плотно сжатые колени.

— Не понимаю, что тут смешного?

Ее чопорное замечание вызывает новый взрыв хохота у коллеги.

И только успокоившись, инспектор вытягивает руку, указывая на кресло, в котором только что сидел.

— Присаживайтесь, мадам, — обращается он к Сидони. — Не можете ведь вы стоять.

Она благодарит его и опускается в кресло.

— Могу я присесть на подлокотник? — интересуется он. — Впрочем, я не представился. Я инспектор ПИВС[26].

Он пожимает ей руку.

— Приятно, господин Инспектор Пивс. Сидони Ганоша, — отвечает она в свою очередь.

— Простите, разумеется, меня зовут не Инспектор. Я Жорж. А вот ваше имя мне очень нравится… Сидони, как в «Аглая и Сидони»[27]?

— Она самая. Только избавьте меня от необходимости отвечать на вопрос, кто из них гусыня, а кто свинка.

Инспектор пожимает ей руку.

— Для меня большая честь познакомиться с вами. Вы здесь по работе?

— Нет, что вы, моя работа — это FRIPON.

— Я очень люблю картошку фри, — говорит Жорж.

— FRIPON не имеет ничего общего с картошкой фри, это программа по разворачиванию сети постов наблюдения за небом. Кстати, я терпеть не могу картошку фри.

— Значит, мы просто созданы друг для друга, — заключает инспектор.

Он садится на подлокотник, и в комнате снова воцаряется тишина. Все взгляды обращены к Алистеру.

Палочки опускаются на инструмент, и два светлых, чистых звука предваряют целую лавину блестяще исполненных нот. Все становится похожим на немой фильм, в котором музыка сопровождает бурлеск ломаным ритмом, радостным гвалтом и игривыми взлетами, прежде чем вдруг на мгновение волнующе зависнуть в нерешительности, уступающей место бойкому ликованию. Веселая мелодия эхом вторит смеху, которым наполнялась комната всего несколько минут назад. Она создает особую атмосферу близости, в которой чувствуешь себя замечательно.

Алистер переносит свой вес с ноги на ногу, покачиваясь в такт настроению партии. Руки его порхают в стремительном, но упорядоченном танце, а взгляд перебегает с инструмента на слушателей и обратно.

Его лицо сияет от осознания, что для всех эта прекрасная интермедия стала глотком свежего воздуха.

Мелодия заканчивается нежным восходящим глиссандо по всем тонким металлическим пластинкам. Выдержав короткую паузу, четверо зрителей принимаются аплодировать.

Алистер кланяется.

Беренис Парси встает и снова тянет вниз подол своей юбки.

— Хорошо, прекрасно, спасибо за это милое выступление, но, думаю, нам пора. Мадам Беард вскоре получит от нас письмо с новой датой встречи. Вы не могли бы передать ей, чтобы на этот раз она постаралась на ней присутствовать?

— Да, конечно, мы все ей передадим, — отвечает Яро.

Беренис Парси пожимает руки всем, кроме своего коллеги, и направляется к выходу, чтобы надеть пальто.

— Жорж?

— Я тебя догоню.

Яро видит, как он достает из кармана своей рубашки карточку и спешит накорябать на ней какие-то цифры. Он не дурак. Сидони ему понравилась, и он хочет оставить ей свой номер телефона. Но к немалому удивлению, этот картонный квадратик протягивают Яро, который машинально берет его в руки.

— Это номер руководителя нашей театральной труппы. Мы ставим «Сирано де Бержерака», но у нас нет Сирано. Это в Шамбери, неподалеку отсюда. Вы знаете, что из вас выйдет чудесный Сирано? Честно говоря, вы уже вылитый Сирано, за вычетом носа.

Потом он поворачивается к Сидони и протягивает ей вторую карточку.

— Хотите и мне предложить роль? — спрашивает она, беря карточку. — Что-то я сомневаюсь, что я вылитая Роксана!

— Нет, вам я даю свой номер. Я уже целую вечность таскаю с собой один камешек, потому что кто-то когда-то сказал мне, что это осколок метеорита. Мне бы очень хотелось получить от вас подтверждение. Ну что ж, мне пора, моя коллега, должно быть, меня заждалась!

После ухода инспектора в квартире повисает странная тишина. Яро дважды хлопает в ладоши, чтобы прогнать ее.

— Итак, с какими новостями ты к нам сегодня пожаловала?

Лицо Сидони озаряет улыбка.

— Сначала я схожу в туалет, а потом хочу узреть чудо… Так где этот ваш скафандр?

Спрятавшись за балконной занавеской, Алистер ждет, когда мамина машина выедет за ворота жилого комплекса. Она работает в доме престарелых, убираясь там шесть часов в день. Убедившись, что горизонт чист, он достает свое оружие: два полых корпуса шариковых ручек и целый арсенал маленьких бумажных шариков. Благодаря слюне, которой он не жалел, пока лепил их, они почти такие же идеально круглые, как и желтые пластиковые пульки в стартовых пистолетах. Мама не согласилась купить ему такой.

Он долго сидит в засаде, прежде чем замечает свою первую жертву. Старая соседка с пятого этажа со своей собакой. С годами его стрельба стала точнее, и теперь он редко промахивается. Пес подпрыгивает, когда шарик попадает ему прямо в зад. Его хозяйка наклоняется, чтобы отстегнуть поводок, и животное тут же трусит к ограде, чтобы обнюхать оставленные другими псами метки. Попадание следующего шарика сопровождается громким хлопком соседки с пятого по своему затылку. Она, вероятно, решила, что ее укусило какое-нибудь насекомое. После третьего попадания она оборачивается и начинает пристально разглядывать фасад дома. Но Алистер сидит на корточках, надежно спрятавшись за занавеской. Две маленькие дырочки, проделанные в ней кончиком ножа, позволяют ему одновременно все видеть и целиться.

Пес присаживается, чтобы справить нужду. Старая соседка ждет, пока он закончит, а потом свистит, чтобы позвать его в дом.

Любимая цель Алистера — дети на велосипедах. Иногда они ездят по двое. На установленных на ступице заднего колеса поперечинах стоит второй пассажир, держась за плечи первого. Иногда они делают всякие трюки, подпрыгивая на импровизированных трамплинах. Когда Алистер наблюдает за ними, ему кажется, что он сам вот-вот упадет.

Этим утром на площадке перед жилым домом безлюдно.

Может быть, поэтому он замечает соединяющий небо и землю водосточный желоб в метре от балкона? Конечно, он его уже видел, но впервые смотрит на него не просто как на трубу. Это путь на крышу.

Бросив взгляд вниз, он понимает, что во дворе все еще никого нет. Алистер перекидывает ногу через балконную ограду и, сидя на ней, тянется к желобу. Он хватается за него и отталкивается от балкона.

Уцепившись руками и ногами за пластик трубы, он чувствует, как начинает паниковать. Дыхание учащается, на лице бисеринками проступает пот, во рту сухо. Над ним кружит чайка, пронзительно выкрикивая что-то в небо. Паника на мгновение отступает, но, вернувшись, трансформируется во что-то другое. Его сердце захлебывается от восторга, и он находит в себе силы и мужество вскарабкаться вверх сначала на один этаж, потом на два. Бездна, разверзшаяся у него под ногами, одновременно манит и отталкивает. Страх смешивается с желанием оставить ее ни с чем.

Взобравшись на крышу, он выпрямляется, вытягивает руки в стороны и чувствует, как легкий ветерок превращает его пот в холодную пленку. Он еще никогда не чувствовал себя таким живым.

С этого дня Алистер всегда, стоило его маме уехать на работу, взбирался на крышу. Он отказался от водосточного желоба, на котором его могли заметить и разоблачить, в пользу лестницы, ведущей к двери прямо на крышу. Там он проверял себя на ловкость и умение держать равновесие, прогуливаясь по узким карнизам и перепрыгивая с одного на другой. А еще выдумывал акробатические трюки и тотчас исполнял их. Всегда на краю пропасти, на грани падения, в шаге от гибели.

Не раз и не два он чуть не падал и навсегда запомнил непередаваемые ощущения, которые испытывал в те мгновения. Бушующие, мощные волны, не оставлявшие его ни днем ни ночью, настолько приятные, что все остальное на их фоне меркло и бледнело.

Однажды, после года таких вылазок, его мама вернулась домой на три часа раньше. Она поскользнулась на мокром полу, поранила мизинец — в целом не случилось ничего страшного. Но ее начальник сказал ей ехать домой и отдыхать.

Так мать узнала, чем сын занимается в ее отсутствие.

— Мой малыш, мой бедный малыш, это я виновата, что не заметила, как ты вырос.

— Я очень осторожен, мам, не беспокойся.

— Алистер, я говорю не о беспокойстве. Меня может убить то, чем ты занимаешься. Если с тобой что-нибудь случится, я никогда себе этого не прощу. У меня слишком слабое здоровье, чтобы я могла это вынести, понимаешь?

— Да, понимаю. Прости меня, мама.

— Нет, не извиняйся, это моя вина. В твоем возрасте всем хочется острых ощущений, это абсолютно нормально. Я должна была это предвидеть. Не переживай, я приму все необходимые меры, чтобы защитить нас.

Она уходит на два часа. И возвращается со стационарным компьютером, ноутбуком, дюжиной видеоигр, копией какого-то фильма на дивиди-диске, роутером и наножниками[28].

Тем же вечером все это устанавливается и настраивается. В комнате Алистера теперь появился доступ к интернету. В качестве исключения мама даже согласилась отложить ужин, чтобы ее сын мог пройти первые уровни видеоигры, за которую принялся. Отныне она предлагала ему испытывать на себе воздействие адреналина не в жизни, а в виртуальной реальности.

За несколько минут до отбоя, когда мама попросила его выключить компьютер, Алистер вбил в строку поиска: «Сколько дней я еще проживу?» Он кликнул на вторую предложенную ссылку, и на весь экран развернулась обложка «Критики чистой математики». Мама согласилась оформить заказ.

Следующим утром она застегнула наножники на его лодыжках. Цепь была всего сантиметров сорок в длину и позволяла перемещаться по квартире очень маленькими шажками. У него ушло меньше четырех часов, чтобы открыть замок и освободиться. Но цепи были не только на его ногах, но и в голове, и больше он из этой квартиры не вышел.

Вечером дверь в квартиру отворилась, и послышался полный энтузиазма голос матери:

— Все хорошо, мой малыш? Я принесла тебе кое-что вкусненькое, уверена, тебе очень понравится! Ты рад?

— Очень рад.

Она нежно и умиротворенно улыбнулась ему в ответ.

Из кухни, где включена кофемашина, Яро выглядывает в коридор. Алистер, опять втиснувшийся в свой скафандр, да еще и в шлеме, стоит возле двери в туалет и ждет, когда оттуда выйдет Сидони. Открыв дверь, та подпрыгивает, прижимая руку к колотящемуся сердцу.

— Зачем торчать в коридоре? Ты меня до смерти перепугал!

Она ворчит, и все же Яро прекрасно понимает, что это только видимость.

— Я не хотел тебя напугать! — кричит Алистер сквозь шлем. — Ты сама попросила показать тебе мой скафандр.

— Это могло подождать! Ладно, давай, показывай, — говорит она и жестом просит его повернуться вокруг своей оси. — Вы же знаете, что я думаю о вашем «приобретении». Это преступление, тем более ужасное, если учесть последствия, которые могут иметь место для тебя, Яро. Хотя вынуждена признать, Алистер, он тебе очень идет. Ты читал «Маленького принца»? У вас с ним ничего общего, и все же ты — вылитый он. Алистер, принц звезд!

Запотевшее забрало шлема не дает разглядеть лицо Алистера, но Яро и так знает, как он сейчас выглядит. Как маленький мальчик, чье стихотворение только что похвалила учительница. Яро чувствует, насколько его счастье заразительно. Сидони не может не рассмеяться, прежде чем снова вдруг делает серьезное лицо.

— Слушайте, парни, так нельзя. Мы не можем держать маму Алистера здесь. Во-первых, это неуважение. Даже кроманьонцы хоронили своих мертвых. А во-вторых, запах будет становиться только хуже. Мы должны позвонить в похоронное бюро.

Алистер по одному загибает пальцы, сжимая руки в кулаки, несмотря на сопротивление перчаток. Парень явно нервничает, и очень сильно. Только бы не выкинул опять свой фокус «Обеликс» с задержкой дыхания.

Яро подходит к нему и кладет руку на плечо, успокаивая.

— Что ты об этом думаешь, Алистер?

Алистер начинает говорить, но Яро знаками просит его сначала снять шлем.

— Если бы она лежала в гробу, было бы по-другому, пахло бы не так плохо?

— Нет, было бы все то же самое, но под землей, подальше от нас.

— Не уверен, что мама хочет быть подальше от нас. Она не любит быть вдали от меня, ей нравится, когда мы рядышком друг с другом.

Сидони растерянно смотрит на Яро, а тот в ответ пожимает плечами. Она эту кашу заварила, ей и расхлебывать.

— Алистер, не знаю, что сказать, — начинает она. — Но ты ведь сам понимаешь, что не можешь держать ее здесь всю свою жизнь. Твоя мама умерла, а когда человек умирает, его провожают в последний путь и дают ему покинуть мир живых.

— Не думаю, что маме понравилось бы, если бы ее закрыли в ящике или сожгли. Она ведь не сможет смотреть «Жизнь прекрасна»! Должен быть какой-то другой выход.

Сидони проводит рукой по старому телевизору и смотрит на оставшуюся на пальцах пыль. Она морщит нос в гримасе отвращения.

— Морозильник тоже отпадает, — замечает Яро. — Тут только маленький.

— Нет, я думаю о другом, но это еще хуже.

— Что «это»? — спрашивает Яро.

— В Персии давным-давно существовала религия зороастризм.

— Зорро как в «Зорро»?

— Они считали, что мертвая плоть оскверняет и землю, и огонь, и воду.

— И как тогда они поступали? Писали на трупах кончиком шпаги букву Z, что значило…

— Прекрати, Яро, сейчас не время для шуток.

Замечание оказывает на Яро моментальный отрезвляющий эффект. Он снова хлопает Алистера по плечу. Бедняга, они все же говорят о его матери. Матери, которую и врагу не пожелаешь, но все же матери. Другой у Алистера не было.

— И как они поступали?

Сидони берет с телевизора салфетку и начинает нервно вертеть в руках. А потом наконец отвечает на вопрос Алистера.

— Они относили своих мертвых на вершину башни, где тех съедали птицы.

— Да ты прикалываешься! — выходит из себя Яро. — Мы не вынесем мать Алистера на балкон, чтобы ее там ели чайки и голуби, это полный бред!

По комнате пробегает сквозняк, заставляя колыхаться елочки-ароматизаторы. Все трое переводят глаза на гирлянду.

— В идеале нам подошла бы мумификация. Тогда у Алистера было бы полно времени, чтобы подготовиться, а его маму похоронили бы чуть попозже.

Алистер кивает.

— А как происходит мумификация?

— Не знаю. Насколько я могу судить, их вроде как высушивают. Нужно заглянуть в египетское крыло Лувра, там должны очень хорошо объяснять.

— Ага, и что мы скажем, когда нас задержат?

Яро приходит в бешенство. Сидони совсем спятила. Как она себе это представляет? Что можно запросто позвонить в похоронное бюро и быстренько упаковать мать Алистера в гроб? Состояние тела, каким бы оно ни было, неизбежно вызовет вопросы, начнется расследование, станут опрашивать соседей, проводить анализы ДНК. Не нужно быть фанатом американских сериалов, чтобы знать: наука позволяет найти след чего угодно где угодно. Яро и без того грозит депортация на его проклятую родину. Теперь он рискует еще и свободой.

Застыв в своем скафандре, Алистер вдруг интересуется неожиданно тонким голосом:

— Если мамы больше не будет рядом, вы останетесь со мной?

Нет, нет и нет — вот здравый и рациональный ответ на этот вопрос. Нет, нет и нет, он не останется. Яро не нянька, и уж тем более не для ребенка, который старше него самого. Но его рот остается на замке, потому что глубоко внутри снова принимается голосить совесть. Алистер прав, настоящую трудность представляет не его мать, а он сам. Если о смерти его матери узнают, то два, а пожалуй, и три дня передовицы газет будут пестреть сенсационными заголовками вроде «Был заперт в собственном доме 21 год», «Ребенок-затворник» и тому подобными. А потом снова о нем все забудут. И что тогда?

Сидони тоже молчит. Алистер опускает глаза, начиная напоминать робота-астронавта, у которого сел аккумулятор. Но потом к нему вдруг возвращается энергия. Не говоря ни слова, он скрывается в своей комнате. Яро и Сидони обмениваются раздосадованными взглядами. Они не знают, стоит ли идти его утешать. Быть может, одиночество пойдет ему на пользу? Не успевают они прийти к соглашению, как из комнаты выходит переодетый Алистер. Он надевает свое пальто, хватает тележку на колесиках, с которой его мать ходила в магазин, и выбегает из квартиры.

Яро бросается за ним на лестничную клетку.

Куда его понесло? Учитывая те идеи, которые обычно появляются у Алистера в голове, от него можно ожидать что угодно.

— Алистер! Эй! Алистер!

Яро замолкает. Он может хоть весь день надрываться — Алистера это не остановит. Парень явно что-то задумал. Но что?

Следующие полтора часа Яро и Сидони сидят на кухне. Сидони грызет ногти. Яро пытается заглушить голос собственной совести, вопящий о том, что это он во всем виноват, что Алистер, возможно, ушел навсегда или еще что похуже. От их чашек с кофе на столе остаются коричневые круги. Сидони к своей так и не притронулась, а Яро проглатывает пятую. Он так нервничает, что дрожат пальцы, которыми он барабанит по столу.

Когда наконец раздается трель дверного звонка, оба бросаются к двери. К их огромному облегчению, за дверью стоит улыбающийся Алистер.

— Где тебя носило? — возмущается Яро. — Мы чуть с ума от страха не посходили!

Алистер идет вместе с тележкой в гостиную и только там поднимает вощеный клапан, доставая из сумки что-то вроде белого валика в сетке.

— Я ходил за угольными дезодорантами. Они не перебивают запахи, как гирлянда из елочек, зато абсорбируют их. Задержался, потому что в первом магазине оставалось лишь несколько последних упаковок. А мне нужно было много. Поэтому я пошел в другой. Мама их оценит! А еще мы можем добавить обычные ароматизаторы. Я выбрал с запахом «Летняя свежесть».

— Но как ты узнал, куда идти? — спрашивает Яро.

— Добрый мужчина в автобусе мне объяснил.

Алистер наклоняется, чтобы ухватиться за металлическую ножку дивана.

— Стой! — кричит Сидони. — Прости, но я бы предпочла на это не смотреть, подожди, пока я уйду на кухню.

— Мама завернута в свое одеяло, там не на что смотреть.

— Да, может быть, — соглашается Яро. — Но мы не будем стоять у тебя над душой. И потом, собаку тоже лучше забрать.

Яро хватает Чипо за ошейник и идет за Сидони в кухню, оставляя Алистера одного в гостиной. Они слышат, как он насвистывает, а потом радостно что-то лепечет матери. Они это не обсуждают, только поглядывают друг на друга украдкой, не зная, что и думать. Хранить тело матери в доме — дикость, но если смотреть на ситуацию глазами Алистера, это начинает казаться почти естественным.

— Что нам делать? — спрашивает Сидони.

— А что мы можем сделать? — отвечает Яро. — Это же его мать. Она держала его взаперти всю свою жизнь, он имеет право немного подержать ее в диване. Как насчет финикового печенья?

Сидони кивает.

— Ты прав. Сладкое помогает избавиться от плохих мыслей. Черт с ней, с фигурой.

Пока Алистер суетится и выкладывает на пластиковый чехол в диване воздушные фильтры, сопровождая этот процесс нескончаемым монологом, больше похожим на полноценный диалог, Сидони и Яро потихоньку грызут сухое печенье.

Алистер приходит на кухню с широкой улыбкой на губах.

— Я закончил! Теперь это похоже на маленькое гнездо, выложенное саше. Мама…

— Печеньку хочешь? — перебивает его Сидони, протягивая ему упаковку.

Алистер достает себе печенье и откусывает от него кусочек.

— Мама…

— Не рассказывай, — снова перебивает его Сидони. — Нам стоит обсудить кое-что другое. Садись и слушай внимательно. Я нашла способ поучаствовать в запуске ракеты.

Алистер садится за стол, а Яро встает, чтобы пересесть на столешницу кухонного гарнитура.

— Поучаствовать — это совсем не то же самое, что подняться на борт, — замечает Яро.

— Я прекрасно понимаю, что ты прагматик, Яро, но посмотри на вещи шире, надень свои круглые, как Луна, розовые очки, — отвечает Сидони.

— Ты что думаешь? Что можно запросто идти мимо и как ни в чем не бывало — оп! — залезть в ракету? Контрабандисты на Луну не летают. Пробраться на ракету зайцем — значит оказаться посреди космоса в компании опустевших топливных баков. Это даже не про неумение плавать, это про невозможность дышать.

— Я не это хотела сказать, Яро. Мечты не всегда сбываются, зато они указывают путь. Поучаствовать в запуске ракеты уже очень много.

Умолкнув, Сидони смотрит на него с жалостью — нахмурив брови и опустив уголки губ.

Яро с досадой фыркает.

Он хотел бы забыть. Забыть о лодке, которая раскачивалась под весом набившихся туда людей, пока перевозчики продолжали сгонять в нее новых и новых кандидатов на высылку, рискуя перевернуть борт. Забыть о полученном перед отплытием совете: «Теперь ходите под себя, если придется, но с места не сдвигайтесь. Те, кто думают, что смогут спасти свои шкуры, потому что умеют плавать, смертельно ошибаются. Они просто сдохнут не сразу».

Никогда, никогда, никогда не говорить о перевозчиках — о таком лучше молчать. Сколько раз дядя повторял ему это? Уж лучше вызывать зависть, чем жалость.

— Яро, ты же знаешь, что всегда можешь поговорить со мной, если будет нужно. Выговоришься — и станет легче.

Как это похоже на Сидони! Она добрая, но так и не поняла, что будущее — это единственное, что важно. Прошлое должно оставаться в прошлом, оно забывается, несмотря на шрамы.

— Ты видела пса? — спрашивает он.

Чипо сидит у ног Сидони, уставившись на нее с вываленным наружу языком. Огрызок его хвоста мечется как припадочный, и, когда она устраивается на стуле поудобнее, ей даже не приходится хлопать себя по коленям, чтобы Чипо на них запрыгнул. Потоптавшись, он кладет голову на живот Сидони. Похоже, ему удобно.

Алистер нарушает молчание со свойственной ему грубостью.

— Я хочу знать, как можно поучаствовать в запуске ракеты.

Оживившись, Сидони прекращает делать скорбное лицо и объясняет:

— НАСА организует конкурс, называется он Space Poop Challenge[29]. Суть в том, чтобы найти способ справлять нужду в космосе в условиях невесомости. Чтобы на протяжении шести дней выделения не контактировали с кожей. Если выиграем, получим ВИП-приглашение на запуск с оплатой всех расходов. Ну, что вы на это скажете?

— Что я далек от создания подгузников, даже если они космические, — отвечает Яро.

— Нужно будет вычислить процент общего содержания влаги в моче, — говорит Алистер. — Тогда ее можно будет дегидрировать и превратить испражнения в пыль. Зависит от температуры. Уровень кислотности тоже важен. Как думаете, воздух в скафандрах нагревается?

— Воздух в ракете, наверное, тоже, — замечает Сидони.

— Мне нужно вычислить, возможно ли это. И объем отходов. И отношение их веса к гравитации. И важно учитывать, для чего это будет применяться: для высадки на планету или нахождения на космической станции.

Яро молча переводит глаза с одной на другого. Ну и кадры эти двое!

Сидони достала записную книжку и положила на спину Чипо. Она неразборчиво строчит ручкой все, что приходит на ум Алистеру.

А уж он-то хорош! Парень не просто говорит, он размахивает руками, его грудь ходит ходуном. Они уже обсуждают расчеты, силы, величины. Разреши детям еще немножко погулять в парке аттракционов — и даже они не будут взбудоражены так, как эти двое.

Через несколько минут оживленного диалога Сидони вдруг обращается к Яро:

— Ты в порядке?

Он соскальзывает со столешницы, выпрямляется и скрещивает руки на груди.

— Нет, я не в порядке. Я начинаю подозревать, что на каком-то моменте моя жизнь заглючила, раз уж я оказался в компании людей, которые восторженно обсуждают, как сушить ссанье… Вот только когда все пошло не так? Неясно. Насчет Алистера и раньше было понятно, что он чокнутый. Но ты-то, ты должна была раскричаться и заставить его разобраться с похоронами собственной матери, вместо того чтобы предлагать участие в ссаных конкурсах.

— Ссаные конкурсы ничем не хуже любых других, — отвечает Сидони. — Не понимаю, что тебя так шокирует.

— Меня это не шокирует, я просто говорю, что вы больные на всю голову. Но ладно, у вас полно работы, а ты тратишь время на разговоры со мной. В конкурсе побеждает тот, у кого лучшая идея, так что напрягите свои извилины. Только имейте в виду, лучше бы вам этот главный приз выиграть, ясно? А пока что я вас покидаю, пойду выгуляю собаку и оставлю у соседки на обратном пути.

Сидони и Алистер ему не отвечают, уже с головой зарывшись в хитросплетения расчетов оптимального варианта. Как только Чипо слышит, что Яро взял в руки поводок, он спрыгивает с колен Сидони, чтобы броситься к нему. Вскоре хлопает входная дверь.

Я не знаю, сколько весит любовь. Ее трудно измерить, потому что к миллилитрам гормонов не прибавишь вольты работающих нейронов.

Мама всегда говорит, что с гормонами нельзя бороться, но, пока все остается в рамках полового влечения, то есть пока вырабатывается тестостерон, это неопасно. Трудности начинаются, когда вырабатывается окситоцин. Из-за гормона привязанности люди тянутся друг к другу. Вот что называют любовью, и это плохо заканчивается.

Яро не доел свой омлет. Я беру его тарелку и наклоняю ее так, чтобы ее содержимое соскользнуло в мою. Я вижу, что он раздосадован. У него наморщен нос и уголки губ опущены вниз. Он держит в руке мамин телефон, но его пальцы быстро барабанят по столу. Сидони не может его утешить, она ушла прогуляться по берегу озера, чтобы пофотографировать, прежде чем вернуться домой.

— Ты не хочешь, чтобы я вывез мусор с Луны?

— Нет, чувак, ты можешь вывозить весь мусор, какой только захочешь. Это я из-за Дженни. Не знаю, что такого умного ответить на ее последнее сообщение. Я к такому не привык, я не футболист, понимаешь? У меня нет столько денег, чтобы я не знал, куда их девать, и девушки не падают на меня с небес, как капли дождя в грозу.

— Так и нужно ей ответить.

— Так — это как?

— Как ты только что говорил — поэтично.

— А ты, уж конечно, разбираешься в поэзии?

— Я много читал.

Среди книг, которые мама брала в библиотеке, встречались романы. Вот почему я кое-что смыслю в любовных историях. Все техники соблазнения чем-то похожи. Да и техники примирения тоже.

— Ты прав, чувак, она говорила что-то про поэзию. У тебя случайно нет под рукой какого-нибудь стихотворения?

— «И с рукою в руке, наплевав на молву, / Мы живем, мы умрем, прославляя любовь, / Но любовь поправляет: не ты и не я, / Только мы впредь, отныне, во веки веков!» Анри-Фредерик Амьель[30].

— Ого, неплохо, то что надо. А теперь повтори, только медленно, чтобы я успел напечатать.

Я повторяю строфу. Мне не привыкать. Когда я учу стихотворение, я читаю его луне по десять, двадцать, сто раз, пока оно не станет частью меня. Я видел такое в фильме, и это работает. Яро вбивает букву за буквой.

— «Впредь» через «д» пишется?

Он ставит в конце восклицательный знак.

— Спасибо, чувак. Ладно, я пойду к озеру, заберу Сидони. Никуда не уходи, мы зайдем попрощаться, а потом я провожу ее до вокзала. Окей?

— Ты влюблен в Дженни или это половое влечение?

— Что за дурацкий вопрос, кому какое дело!

— Если ты влюблен, ты уедешь с ней?

Яро странно на меня смотрит, и я не могу разобрать его эмоцию. Он старается что-то понять (голова наклонена), возможно, слегка встревожен (брови нахмурены), а еще он удивлен (такое движение, будто хочет втянуть голову в плечи) и обеспокоен (губы слегка поджаты). Какое причудливое сочетание.

— А ты как думал, чувак? Я тебе не мамочка! Ты и сам все знаешь. Само собой, я уеду и даже отправлю тебе открытку. Что-то вроде: «Привет, дружище, тут отличная погода, и я купаюсь каждый день».

— Это я должен отправить тебе открытку.

— Чего?

— Ты же сам меня об этом попросил. Помнишь? Когда я поцелую девушку, я должен буду отправить тебе открытку и рассказать, как все было. Но если ты не останешься, я не буду знать, куда ее отправлять.

Он не отвечает, мне кажется, он ждет, что я добавлю еще что-нибудь, но я не знаю что и потому молчу.

— Серьезно, чувак, я не могу провести с тобой всю свою жизнь. Ты мне нравишься, окей? Но мы приятели, ничего больше. Я знаю, ты никогда не выходил из дома, но ты еще молод. Живи своей жизнью, дружище.

Я больше не хочу на него смотреть. Поэтому опускаю свою вилку в холодный омлет и отделяю кусочек, чтобы положить его в рот. Но не делаю этого, мне трудно дышать, я не голоден. Отказниками называют детей — а как называют взрослых? В книгах дружба всегда на всю жизнь, до гроба. Я думал, в реальной жизни так же.

Яро ничего не замечает. Он уходит в мою комнату и надевает там поверх своего еще и мой свитшот с Уолтером Уайтом и Джесси Пинкманом из «Во все тяжкие», нарисованных в стиле героев «Стального алхимика»[31]. А вернувшись, сразу идет на балкон, чтобы выпустить Чипо. Уже стоя у входной двери, он говорит:

— Не хочешь пойти со мной? Мне нужно купить яйца в магазине у гавани.

Я отвечаю «нет», он выходит, закрывая за собой дверь, и мне сразу становится легче дышать. «Мне нужно купить яйца в магазине у гавани», — он сам это сказал, и я понимаю, что это значит. Он вернется. Сегодня от меня не откажутся. Я вдыхаю полной грудью. В квартире перестает плохо пахнуть — и как же от этого хорошо!

Я смотрю в дверной глазок. Дверь квартиры напротив открывается, и оттуда выходит молодая мамочка. В кои-то веки без ребенка. Чипо смирно сидит в коридоре квартиры. Мамочка закрывает дверь, кладет ключ под коврик и сбегает вниз по лестнице. Если бы моя мама была здесь, она попросила бы ее быть поосторожнее.

Я иду в гостиную. Включаю телевизор. «Жизнь прекрасна» еще не начался, но показывают повтор «Друзей». Маме они нравятся. Свернувшись в клубочек на кресле под шерстяным пледом, я думаю, что Рэйчел — красавица, а Росс — везунчик. Я тоже везунчик. Яро и Сидони скоро вернутся. Яро приготовит омлет. Сидони уедет, но продолжит заниматься Space Poop Challenge, а я буду звонить ей по скайпу. Да и Чипо, в отличие от кота, живой, хоть и поселился в квартире напротив.

Я открываю «Критику чистой математики» на самой лучшей, двести тридцать шестой странице.

Может быть, это именно оно — ощущение счастья.

Я просыпаюсь не в своей кровати. В гостиной темно. Мамой больше не пахнет, но глаза выедает другой запах. Экран телевизора не горит, и люстра тоже.

Я слышу, как Чипо не переставая лает в соседней квартире. В детективах это всегда означает, что что-то не так. В квартире убийца. Обычно, когда пропадает электричество, мама выходит проверить, у нас это или во всем районе.

— Не волнуйся, мам, я посмотрю, что происходит.

Я приближаюсь к глазку входной двери, но в него ничего не видно, кроме серой тьмы. Отвратительно пахнет, мне трудно дышать, но не так, как во время панической атаки, скорее, как в тот раз, когда мама заставила меня выкурить целую сигарету, чтобы я понял, как от них становится плохо. Фигура А — прямоугольник, в котором соотношение большей и меньшей сторон равно золотому числу. Его также называют золотым прямоугольником. Золотое число равно сумме квадратного корня из пяти и единицы, поделенной на два, что составляет 1,618 (если округлить до третьего знака после запятой). Золотое число также равно порядковому номеру года в девятнадцатилетнем лунном цикле.

Мне все еще трудно дышать. Математика тут не поможет, это из-за дыма. А как говорила мама, дыма без огня не бывает. В доме пожар.

Я открываю дверь, и серое облако едва не сшибает меня с ног. Я захлопываю дверь, чтобы запереть ее, и иду на кухню — нужно намочить тряпку, которую я прикладываю к лицу и завязываю узлом на затылке. Наверное, я похож на гангстера из какого-нибудь вестерна, если не обращать внимания, что на ткани рисунок из уточек. Но даже гангстеры могут быть спасателями, и я готов спасти свой скафандр. Для этого мне нужна холодная голова. Мама так говорит, когда ей нужно решить какую-то проблему, но она не знает, с какой стороны к ней подступиться.

Мой скафандр лежит в целости и сохранности у меня на кровати. Я отношу его в ванную и поливаю водой из душа. Может быть, он и огнеупорный, но, поскольку уверенности в этом нет, вода — лучший способ спасти его от пламени.

Вернувшись к двери, я колеблюсь, слыша, как лает Чипо. Рассердилась бы на меня мама, если бы я оставил собаку здесь? Едва я успеваю задаться этим вопросом, как уже знаю ответ.

Мама так любила кота, что не захотела с ним расставаться. Похороненный в ящике для цветов, он ничем не рискует, но Чипо сумел завязать крепкие узы дружбы с мамой с тех пор, как она умерла и он стал ее обнюхивать. Собаки так знакомятся и выражают симпатию. Чипо обожает маму, и это, несомненно, взаимно. Я делаю глубокий вдох, прежде чем открыть дверь и как ураган пронестись по лестничной клетке, чтобы выпустить его на свободу. Если бы Яро был здесь, он бы наверняка сказал «черт, черт, черт, черт». Дверь соседней квартиры заперта, и найти ключ под ковриком, держа под мышкой шлем, а в руках — скафандр, не так-то просто.

Есть, я достал ключ! Я сгибаюсь пополам, чтобы вдохнуть снизу чуть более чистого воздуха, и свободной рукой на ощупь отпираю дверь — полный оборот одного ключа и пол-оборота другого.

Чипо мечется, но, когда я наклоняюсь, чтобы взять его на руки и выпустить, он пятится. Может быть, эмоции у животных работают так же, как у людей?

Страх заставляет либо нападать, либо бежать. Чипо, очевидно, выбрал побег, но я должен быть осторожен: он способен перейти в нападение в любой момент.

Я подхожу ближе, он снова отступает. Мой скафандр зацепился за мебель в коридоре, и я останавливаюсь. К счастью, он прочный и его не так-то просто порвать, но я не знаю, как быть. Чипо, тяжело дыша, смотрит на меня.

Может быть, он пытается мне что-то сказать, но я не учился говорить по-собачьи, такому даже в ютубе не учат.

От дыма щиплет глаза, пересыхает во рту, и я кашляю. Если Чипо хочет остаться здесь, он имеет на это полное право. А мне нужно спасать скафандр, поэтому я ухожу.

— Эй! Пусти!

О нет, он его порвет! Почему он это делает? Чипо вцепился зубами в штанину моего скафандра и тянет изо всех сил, продолжая пятиться. У меня даже нет скотча, чтобы починить скафандр, если он порвется.

Я отталкиваю Чипо ногой, но из-за дыма уследить за ним сложнее. Маска ковбоя больше не защищает, и мои легкие начинают гореть.

Решать нужно быстро. 2 × 9 = 18, 3 × 9 = 27, 4 × 9 = 36. Я иду вперед, чтобы ткань скафандра не повредилась под клыками Чипо. Он пятится по мере того, как я наступаю, и заводит меня в спальню.

Там в своей кроватке спит младенец.

Скафандр, собака, младенец, а рук всего две. Дым с каждой секундой становится гуще, мне нужно выбирать, «и не мешкая», как сказала бы мама.

Чтобы принять объективное решение, при анализе ситуации нужно руководствоваться рациональными критериями. Какова разница между процентной вероятностью отыскать такой же скафандр и такого же ребенка? ДНК склоняет выбор в пользу ребенка. Но это может быть не тем критерием, по которому стоит делать выбор. В «Рамми»[32] сбрасывают карту, которая не пригодится в дальнейшем развитии игры. А что толку от ребенка?

Отвести взгляд от озера его заставляют раздающиеся вдалеке крики. Валит дым, сверкают мигалки пожарных машин. Странно. Наверное, он о чем-то задумался — о девушке из поезда, может быть, раз не слышал сирены.

Яро обеспокоенно встает с лавочки на самом краю пирса. Старушка, сидевшая рядом с ним и кормившая чаек, сдержанно ему улыбается. Два часа, вместе проведенные на одной лавочке, уже позволяют вежливо попрощаться друг с другом.

Редкие туристы прогуливаются по пирсу; курортники на время покинули свои термальные ванны, чтобы увидеть знаменитое озеро, со дна которого далеко-далеко-далеко отсюда выкачивают горячую термальную воду. Все уступают дорогу Яро, будто чувствуя, что он очень спешит. Медиумы они, что ли.

Яро прекрасно известно, что у страха свой запах, и не только потому, что ты обделался в штаны, так как лодка рискует перевернуться, сдуться или сломаться посреди океана. Дым поднимается над деревьями там, где стоит их дом. К черту правило «оставаться незаметным» — Яро бежит со всех ног.

Жители дома, обитатели квартала и просто зеваки стоят на улице, отделенные от горящего здания приличным расстоянием и полосатой красно-белой лентой, наспех натянутой полицейскими, чтобы пожарным не мешали работать. В фильмах языки пламени лижут стены, штурмуют этажи. Но сейчас из разбившихся окон по большей части валят клубы черного дыма. На стоянке в руках двух пожарных бьется и кричит женщина, а они пытаются совладать с ней. Похоже, это соседка.

Черт, черт, черт, черт, только не это, это невозможно, там же все полыхает. Где Алистер? Не остался ведь он взаперти повторять теоремы, задыхаясь в дыму? Нет, он не мог так поступить, он, конечно, идиот, но не до такой же степени.

Яро оглядывается. Алистера нет ни среди жителей дома, ни среди толпы зевак. Его нет ни на стоянке, ни на детской площадке. Его здесь нет, его нет нигде. Что за дебил, ну что за дебил!

Длинные рукава, протянутые от пожарного гидранта, выплевывают струи воды, совершенно нелепые по сравнению с размерами дома. Это как наполнять бассейн из водяного пистолета. Каждую змею рукава держат по трое пожарников, и давление изнутри заставляет их упираться ногами в землю, чтобы устоять на месте. Но огонь, вошедший в силу, не так-то просто укротить.

Незаметно, как это может сделать только Яро, он огибает дом и проскальзывает под полосатой красно-белой лентой. Входит через контейнерную площадку и чуть не задыхается. Он снимает свитшот, оборачивает его вокруг головы, пряча рот и нос и оставляя щелочку для глаз. Стены подъезда уже почернели от пламени, коврик расплавился, и огонь поднимается по стенам, хотя бетонная лестница пока еще держится молодцом.

В подъезде жарко, как в печке. И идиот в этой истории вовсе не тот, о ком так думают. Нужно быть вконец отбитым, чтобы войти в горящее здание. Еще чудеснее будет, если окажется, что Алистер уже давно снаружи, прогуливается по берегу озера и смотрит на уточек!

Если бы Яро знал наперед, он выбрал бы кеды на толстой подошве, а не эту туфту с тонким и плоским, как блин, основанием. Он взбирается по ступенькам, не перепрыгивая через одну, как намеревался, а наступает на каждую, интуитивно щадя свои легкие, которые и так сжались до предела. Он ни о чем не думает, в голове пусто — перед глазами только образ Алистера, запертого наверху.

Жар становится невыносимым, и Яро чувствует, как сердце сдавливают первые ростки паники. Он встречает Алистера на лестничной клетке второго этажа.

Черт, черт, черт, черт, он здесь, со свертком одеял в одной руке и Чипо в другой. Яро чувствует неимоверное облегчение, но выражать его сейчас некогда.

— Давай сюда собаку, так мы спустимся быстрее! — говорит он.

Яро cклоняется над животным, дряблое тельце которого скользит в его потные руки.

— Да он мертв, чувак! Почему ты спасаешь мертвого пса?

Его вопрос стоит ему приступа кашля. Яро поправляет соскользнувшую с лица кофту.

Он берет собаку, опускает ее на раскаленный, покрытый сажей пол и едва успевает взять у Алистера одеяльный сверток, который тот ему протягивает. На пододеяльнике водят хороводы разноцветные слоники. Он тут же вспоминает о женщине, которая кричала у подножия здания. Ему не нужно раскутывать ребенка, чтобы понять, что это малыш из квартиры напротив.

Алистер снова начинает подниматься по лестнице в пекло. Яро хватает его за футболку, чтобы остановить.

— Выход в другой стороне!

— Мой скафандр.

— Мы уходим.

Яро сгибается пополам в сильном приступе кашля. Дышать трудно не только из-за дыма, но и из-за жара. Алистер говорит сквозь тряпку с уточками:

— Я пойду за ним.

— На это нет времени, — отвечает Яро.

— Я пойду за ним.

— Да ничего с ним не случится, — настаивает Яро, задыхаясь. — Пожарные льют тонны воды, твой скафандр только слегка промокнет. Потом его заберешь.

Алистер пытается высвободить свою футболку из хватки Яро, но его тоже сотрясает кашель. Яро держится молодцом, сжимая одну руку на хлопковой футболке, а другую — на коконе со слониками. Со лба пот стекает прямо в глаза, их выедает дым, и он с трудом держит их открытыми. Вытирая лицо свитшотом и закрывая им рот, Яро прекрасно осознает, что это вряд ли защитит его от витающих в воздухе вредных химических испарений.

— Пожарные одолжат тебе свою лестницу, — говорит он.

Какое облегчение он чувствует, когда Алистер наконец соглашается последовать за ним! Оба слетают по ступенькам. Яро прижимает к себе ребенка, пока Алистер, обернув руку футболкой, тянет за металлическую ручку подъездной двери, прожигающей ткань.

Пожарные бросаются к ним и отводят на безопасное расстояние. Яро поднимает одеяльный сверток и, вдохнув чистый воздух полной грудью, кричит молодой мамочке:

— Ребенок, ваш ребенок! Он тут!

К нему подходят две женщины в белом — врачи скорой помощи. Но молодая мамочка бесцеремонно расталкивает их, хватает сверток, который Яро ей протягивает, и опускается на колени, открывая невредимое личико своего малыша. Младенец тут же принимается плакать. Яро падает рядом. Он тоже чувствует, как его переполняют эмоции.

Кто-то в толпе начинает медленно хлопать в ладоши. И всего несколько секунд спустя аплодисменты звучат отовсюду. Все взгляды и камеры смартфонов направлены на Яро, ребенка и его мать.

Но Яро следит за Алистером, не обращая на них внимания.

Парень отходит от женщин в белом, которые хотели отвести его к машине скорой помощи. Вместо этого он направляется к красному грузовику, чтобы поговорить с начальником пожарной бригады. Тот выслушивает его и качает головой в таком решительном отказе, что Алистер замирает, как пыльным мешком ударенный. Нет, он не отдаст приказ разложить лестницу. И не станет рисковать жизнями пожарных ради какого-то скафандра. И да, теперь, когда Алистер вышел из пекла целым и невредимым, ему запрещено туда возвращаться.

Алистер отходит от него мелкими шажками, как ребенок, столкнувшийся с ужасным монстром.

Яро не сводит с него глаз.

Что он теперь предпримет? От этого парня можно ожидать чего угодно!

Оставив ребенка с матерью, Яро бросается к нему. Двое пожарных тоже приближаются, чтобы взять его в клещи и помешать ему вернуться в горящее здание, если он все-таки на это решится.

— Все будет хорошо, чувак, не парься, мы что-нибудь придумаем.

Яро успокаивающе похлопывает Алистера по плечу, но тот оборачивается к нему с таким ужасом и паникой в глазах, что Яро вздрагивает.

— Мой скафандр.

— Ничего страшного, найдем другой. Давай-ка присядем.

Яро тянет его к пожарной машине, в кузове которой сквозь открытые двери видны носилки. Алистер упирается, и они в конце концов садятся на обрамляющий стоянку низкий парапет. Алистер молча поднимает руку на уровень глаз и шевелит пальцами.

— Болит? — спрашивает Яро.

— Нет, просто проверяю, не пригрезилось ли мне это. Я смотрю на свои руки два раза. Если во второй раз что-то поменялось, значит, мне это снится.

— Ну, мне не нужны руки, чтобы знать, что это нам не пригрезилось. Скорее, уж прикошмарилось.

Яро достает из кармана вибрирующий телефон.

Мобильник не пострадал, и на экране высвечивается эсэмэска от красотки из поезда.

«Я видела тебя на видео в интернете. Ты с ума сошел — так рисковать своей жизнью! Браво, герой».

— А может, все-таки не прикошмарилось, — говорит он, махнув свободной рукой перед собой. — Девушка из поезда прислала мне эмодзи — сердечко! Это знак. Такими вещами не шутят. Она без ума от меня. Погоди, а о каком видео речь?

Его пальцы порхают над экраном смартфона, пока он пролистывает ленты в социальных сетях. Во Всемирной паутине вовсю обсуждают видео, на котором он с заплаканным лицом, с головы до ног покрытый копотью, кричит матери малыша, что ее ребенок у него.

Не может быть! Он не верит своим глазам. В этот раз он и впрямь кого-то спас!

Яро плачет, но уже не из-за дыма. Он плачет от радости.

— Они думают, что я спас ребенка. О черт, Алистер, ты только послушай: они думают, что я спас ре-бен-ка! Да за такое полагается не только гражданство, а сразу орден Почетного легиона!

Он резко возвращается в реальность, когда Алистер соскальзывает с парапета, чтобы по-турецки усесться на землю. Он продолжает шевелить пальцами перед лицом, но его взгляд проходит сквозь них и упирается в горящий дом. Яро опускается рядом, чтобы похлопать его по спине.

— Ну же, выше нос. В мире полно других скафандров. Тот чувак, который был на фото в твоем журнале. Может, у него где-нибудь в гараже завалялся еще один?

— Филипп Перрен, — уточняет Алистер.

— Да, Филипп Перрен, — повторяет Яро. — Напишем ему письмо. И Песке тоже.

Алистер качает головой. Теперь обе его руки в воздухе, и он смотрит на них так, будто не может поверить глазам. Он медленно опускает их на бедра и замирает. На его похожем на восковую маску лице двигаются только губы.

— Надеюсь, мама хотя бы смогла досмотреть «Жизнь прекрасна».

В спортзале почти никого не осталось. Мадам Гримм плачет, прижимая к лицу носовой платок; мадам Диас разговаривает с кем-то, уткнувшись в телефон; стоят несколько соседей, которых я не знаю. Молодая мать куда-то унесла своего ребенка. Мадам Диас оставила своего кота при себе. Пожарный спрашивает, нет ли у меня друзей, к которым я мог бы отправиться. Яро отвечает, что нам и в спортзале будет неплохо.

Здесь много места. Потолок очень высоко, потому что к нему нередко улетают мячи. На полу множество разноцветных линий. Кровати тут тоже забавные: на каркас из металлических труб в качестве матраса натянута ткань. Но завтра все закончится, придется уйти. Не хочу уходить.

— Ты же знаешь, что значит «временный».

— Да, но мы могли бы продлить это еще немного.

Яро пожимает плечами и запихивает оставшиеся вещи в свою спортивную сумку. Одежду принесли жители близлежащих домов. А спортивные сумки — женщина из «Народной помощи». Мне досталась черно-оранжевая с обернутым вокруг нее походным ковриком, который можно развернуть и положить на землю, чтобы не пачкать ноги, когда выходишь из душа. Еще они принесли душевые шторки, потому что в раздевалках нет перегородок.

Завтра мне придется уйти, и Яро со мной не пойдет.

— Почему ты не пойдешь со мной?

— Сколько раз ты еще у меня это спросишь и сколько раз мне тебе объяснять? Меня, знаешь ли, это тоже не прикалывает.

Яро достает вещи из своей сумки. Он откладывает в сторону одну футболку, а потом опять утрамбовывает все обратно.

— Тебе бы тоже собраться. Освобождать помещение завтра придется рано.

Дело не только в скафандре. Все мои вещи сгорели вместе с мамой. Компьютеры, ксилофон, трусы, мои книги. О рисунках под кроватью лучше даже не вспоминать, потому что от этих мыслей на грудь будто опускается бетонная плита. Жители близлежащих домов принесли не только одежду, но и книги. Правда, ни у кого из них не было «Критики чистой математики». Один усатый мужчина сказал, что сможет раздобыть для меня профильный учебник по математике за десятый класс. Он так и не вернулся.

— Алистер? Ты слышал, что я тебе сказал?

— Почему ты не пойдешь со мной?

— Прекращай, а…

Завтра люди из медицинского учреждения придут за мной, чтобы отвезти меня в место, где я буду спать и есть, а они смогут меня лечить, потому что я слишком много лет просидел дома взаперти и от этого чокнулся.

— Алистер?

И поэтому мне будет трудно жить в обществе, если не будет этого переходного периода для решения всех проблем с головой и маминой смертью, потому что сгореть в диване — это ужасно, хотя и сгоревший скафандр — это тоже ужасно, но это разные вещи, хотя…

— Алистер!

Не вижу разницы между тем, чтобы сгореть в диване, и тем, чтобы сгореть в похоронном бюро.

— Алистер, перестань делать вид, что не слышишь меня.

— Если соединить середины сторон четырехугольника, получится параллелограмм. Диофантовы множества, состоящие из множеств целых положительных или нулевых решений диофантова уравнения, — это рекурсивно перечислимые множества…

— Алистер, посмотри на меня!

Я смотрю на Яро, он берет меня за руки, сжимает их, и мне становится лучше.

— Я не уезжаю далеко, я буду навещать тебя. Там тебе будет хорошо.

Он врет. Его брови приподняты, а веки слегка опущены, и он трет свой нос. Он врет, чтобы успокоить меня, и мне страшно.

Я не хочу туда.

— И потом, у тебя будет твой новый телефон, мы сможем переписываться.

Мэр уверенно идет к нам, пожимает мне руку. Он потеет — его ладонь немного липкая. Потом пожимает руку Яро.

— Итак, юный обладатель медали города Парижа, похоже, вы родились под счастливой звездой! По поводу вашего вида на жительство: я побывал в префектуре, они свяжутся с вами уже в молодежном общежитии. Комната освободится сегодня вечером. Что касается подработки, то приступаете завтра. Ваш начальник только рад: ему не помешает реклама! Может быть, люди зайдут за покупками в магазин, просто чтобы посмотреть на вас в роли охранника. И все в выигрыше! Директор лицея, кстати, согласился взять вас на следующий учебный год. А с учителями просто договоритесь о том, как будете нагонять программу.

Яро тоже улыбается одними губами, глядя на мэра, но вдруг его глаза начинают искриться. В спортзал только что вошла Дженни и машет ему рукой.

Она наведывалась уже дважды. Она добрая.

Мэр с полуулыбкой кивает мне и уходит. Я прекрасно вижу, как неуютно ему быть рядом со мной, но не знаю почему. Дженни вытягивает шею, чтобы я поцеловал ее в щеку. Девушки всегда так делают, мужчины — чуть реже.

Она что-то говорит, Яро смеется, а потом они уходят.

На потолке огромные металлические несущие балки. Надеюсь, у рабочих, которые их устанавливали, не кружилась голова. У меня она идет кругом.

Сидя на велюровом сиденье автобуса с аквариумом на коленях, Яро смотрит, как за окном проплывают улицы.

Он должен был приехать раньше, уже неделю тому назад. Алистеру, должно быть, одиноко. Телефон — это все-таки не то. Если бы он вообще отвечал на сообщения!

С персоналом тоже непросто. Что еще за доверенное лицо? Яро не может отвести Алистера на берег озера, если его имя не указано в карточке. Бумажки, все время нужны какие-то бумажки. Неужели мало того, что его обещали официально зарегистрировать? Даже просьбу Сидони отклонили! Что им еще нужно, чтобы разрешить вывести пациента из их больнички? Орден Почетного легиона?

Она здесь. Черт возьми, она здесь. Каждый раз для него это приятный сюрприз.

Яро выходит из автобуса, не спуская глаз с аквариума, который держит в руках. Если ему удастся не уронить его, приключения Немо в озере вместо океана можно будет отложить до другого раза. К тому же на улице ветрено.

Он поворачивается к девушке, которая ждет его в нескольких шагах от автобусной остановки.

Какая же она красавица! Татуировка с собакой-пружинкой блестит на голой коже ее предплечья. Это просто невероятная удача. Вид на жительство, работа, медаль города Парижа, лицей и Дженни. У славы, даже временной, есть свои плюсы. Но Дженни перекрывает собой все!

— Почему ты так смотришь на меня, я что, плохо выгляжу сегодня?

Он смеется, беря ее за руку, и начинает идти по тротуару, локтем прижав аквариум к боку. Дженни такая, она искренняя.

— Ты единорог, а единороги не могут плохо выглядеть, это любой дурак знает.

— Только я не из тех розовых единорогов с радужной гривой, которые питаются небесными маршмеллоу, честно предупреждаю.

— Я знаю, мой любимый сладкий пирожочек.

— Смотри у меня… Не шути так со мной… Далеко нам отсюда до твоего приятеля?

— Пять минут пешком.

— А чтобы к нему попасть, нужно какое-то специальное разрешение?

— Нет, как ты себе это представляешь? Это просто пансионат с медицинским уходом.

— Пансионат для психов. А психов держат взаперти, насколько я знаю.

— Ты же видела Алистера, он не псих, ему просто нужно время, чтобы адаптироваться.

Приблизившись к зданию, Яро осматривается. На стоянке еще нет машины Жоржа, значит, Сидони запаздывает. Совесть снова начинает нашептывать. Он просто обязан был прийти раньше. Неделя может показаться очень долгой. Да, с работой дни пролетели быстро, а еще нужно было встречаться с Дженни и хоть как-то обустроиться в своей комнате.

И все же следовало выкроить время и хотя бы забежать поздороваться.

Входя в здание, Яро крепче сжимает руку Дженни. С ней он чувствует себя сильнее.

Кто-то из персонала показывает им дорогу к столовой, в которой сейчас собрались пансионеры. Яро замечает Алистера, стоящего рядом с одним из столов. Он подходит к нему и кладет руку на плечо.

— Как же я рад тебя видеть!

Алистер не сводит глаз с обклеенной обоями в цветочек стены, усыпанной дырками от кнопок.

— Ты как? — спрашивает Яро.

— В 15:30 начинается полдник, но я всегда жду, когда наступит 15:31, чтобы сесть за стол.

Он опускается на один из безликих стульев с деревянными спинками и сиденьями, держа спину и голову прямо.

Яро выдвигает из-за стола еще один стул для Дженни, а потом сам садится за стол.

— Я всегда знал, что ты бунтарь, чувак. Поэтому и принес тебе кое-что особенное.

Яро подталкивает золотую рыбку к Алистеру. Аквариум со скрипом скользит по обеденному столу. Все пансионеры вокруг них оборачиваются, чтобы посмотреть, что происходит. Один Алистер никак на это не реагирует.

— Дженни назвала его Немо. Это золотая рыбка, но типа акулы, понимаешь? Как думаешь, ему будет хорошо в твоей комнате?

— Здесь люди. Слишком много людей. Мне одиноко.

Яро смотрит на Алистера, не зная, что сказать.

Его друг так и сидит неподвижно, зажав ладони между коленями. Он слегка сгорбился, пока отвечал. У него появились круги под глазами, заострились черты лица. Алистер кажется таким хрупким, что за него страх берет. Страдание неотступно витает в воздухе, как навязчивый запах.

Что он может сказать? Даже у совести, которая так спешит обычно засыпать его упреками, не находится слов, и ее рыдания стихают.

Яро достает из рюкзака книгу, завернутую в подарочную бумагу в цветочек.

— Держи! У меня для тебя есть еще кое-что. Это тебе понравится, обещаю.

Он протягивает подарок Алистеру, но тот не спешит брать его в руки, и Яро приходится положить книгу на стол.

— Спасибо вам, вы очень милы.

Обращение на «вы» бьет по сердцу Яро больнее, чем худшее из оскорблений. Алистер не двигается, подарок остается лежать на столе.

— Так ты откроешь его или это придется сделать мне? — восклицает Яро с притворным энтузиазмом.

Алистер начинает аккуратно отклеивать скотч, чтобы не порвать бумагу, а Яро снова берет Дженни за руку. Иногда нам нужна гавань, чтобы нас не унесло волнами в открытое море.

Повисает тишина, удручающая тишина, которая окружает беспомощные семьи в домах престарелых. Тишина, которая заставляет тех, кто ее слышит, желать, чтобы все поскорее закончилось.

Последняя полоска скотча отклеивается, бумага разворачивается, и Алистер шепотом читает название книги.

— «Критика чистой математики».

Он не улыбается, не плачет, не добавляет ни слова к прочитанному. И кладет книгу обратно на стол.

— Раньше у меня была похожая.

— Не говори глупостей. Это та самая, слово в слово! Почитай, сам увидишь.

Яро бросается открывать книгу на первой странице, но тут появляется Сидони. На несколько мгновений ее глубокий, теплый голос погружает столовую в странную чувственную атмосферу.

— Привет, друзья!

Она подходит и в самый последний момент вспоминает, что обнимать Алистера не следует.

— Ах да, ты же не любишь всякие душевные излияния! Ну, как тебе твой новый дом? Ты уже завел друзей? По-моему, здесь неплохо!

Она обводит глазами столовую, и под ее взглядом все вдруг начинает казаться не таким мрачным.

— Ну, дизайном тут, конечно, не пахнет, но у себя дома я тоже прекрасно без него обхожусь. Так о чем вы тут говорили? Ты в курсе насчет пьесы, Алистер? Или Яро заскромничал? Мы репетируем «Сирано», и, надо признать, у него талант. Не такой, как у Жоржа, конечно…

— Меня обсуждают у меня за спиной?

Теперь уже Жорж пересекает столовую и подходит к остальным.

— Простите за опоздание, не смог близко припарковаться! Ты, наверное, хочешь знать, что я здесь делаю, Алистер… Я здесь не как инспектор из Пенсионного института, а как влюбленный юноша. Ты ведь знаешь, говорят, любовь с первого взгляда как гром среди ясного неба. Но для меня Сидони — это солнце.

Он наклоняется над плечом Сидони и шепчет ей на ухо:

— Ведь так, солнышко?

Она смеется, но продолжает говорить:

— Ты должен прийти на премьеру, Алистер. Уверена, тебе понравится.

Дежурная подкатывает свою тележку к их столику и перебивает Сидони:

— Ну, что наш крепыш будет пить со своими гренками? Горячий шоколад или клубничный сок?

Взгляд Алистера устремляется сквозь женщину с тележкой, которой ее блузка пятьдесят шестого размера явно мала. И упирается в одно из окон столовой, расположенных слишком высоко, чтобы в них было видно что-нибудь, кроме неба.

— Горячий шоколад, — не дожидаясь ответа, решает дежурная и наливает коричневую жидкость в стеклянную кружку. — Это его согреет. Дело, конечно, к весне, но сейчас погода уже не та, что раньше. Он не согласен?

— Почему вы разговариваете с ним как со слабоумным? — спрашивает Яро. — Прекратите изображать тут ассистентку Алена Делона!

Никак не показав, что услышала его замечание, женщина обращается к Дженни:

— Полдники рассчитаны только на пациентов, но, если проголодаетесь, на входе, возле администрации, есть автоматы с напитками и сладостями.

Тележка едет дальше, увлекая за собой дежурную. Яро провожает ее взглядом и подпрыгивает, встретившись глазами с Алистером.

— Я хочу домой.

— Ты же знаешь, что это невозможно, дом сгорел.

— Тогда я хочу к тебе домой.

— Это нереально, чувак. Это студия: кухня, спальня, гостиная — все в одной комнате. И потом, я же тебе не отец и не брат, понимаешь?

— Понимаю. Тебе хватает своих друзей, тебе не нужен еще и я.

— Ты о ком?

— Дервиш, Форрест, Шерлок… Может, есть и другие.

Яро разглядывает Алистера, не зная, шутит он или нет. Но его понурый вид не оставляет места сомнениям. Прежде чем Яро успевает открыть рот, чтобы все объяснить, Алистер встает, оставляя аквариум, книгу и гренки на столе, и уходит в свою комнату.

Бедняга, сердце разрывается смотреть, как он уходит вот так. Да что они делают с людьми в этом пансионате, кроме того, что запирают их и пичкают шоколадом?

— Так продолжаться больше не может. Он здесь несчастен! Надо пойти и поговорить с главным.

— И что ты скажешь? — спрашивает Сидони. — Мы ничего не можем сделать.

— Идите, придумайте что-нибудь, — говорит Дженни. — А я пока отнесу Немо Алистеру.

Дженни пошла за мной в комнату номер сто четырнадцать, в которой я теперь сплю. Пока она ставит рыбку на столик на колесиках, я опускаюсь на кровать с регулировкой высоты.

После переезда я всегда сижу тут. Беру пульт. Подняться, опуститься, подняться, опуститься, подняться, опуститься. Мне нравится. Толстая санитарка отметила, что лошадки на карусели делают это быстрее, чем кровать, но суть та же.

Я хочу домой, но Яро сказал, что у меня больше нет дома. Трудно осознавать, что у меня больше нет дома, потому что когда я о нем думаю, то вижу его как наяву! Сломанный замок в ванной, постер с Чарли Чаплином в маминой комнате, чайник на кухне. Стоит мне закрыть глаза, как я вспоминаю все до мельчайших деталей.

Мой дом теперь существует только у меня в голове.

— Можно я сяду рядом с тобой?

Дженни не ждет моего ответа. Она запрыгивает на кровать, и ее ноги начинают болтаться рядом с моими. Она снимает свою обувь и, не глядя, пинком отправляет ее в полет по комнате.

Она так тяжело вздыхает, будто хочет выдохнуть весь воздух из легких. Потом она осматривается.

— Чем ты тут занимаешься целыми днями? Как же здесь стремно!

— Завтрак с 6:45 до 7:00, потом приведение себя в порядок. Затем здесь убираются женщины со странными швабрами, которые непохожи на пароочиститель «Клин эксперт делюкс». В 11:30 обед, который начинается с приема лекарств. Омлета тут не бывает никогда, потому что у них нет сковородки, а яйца привозят в десятилитровых бидонах. Санитарки кладут лекарство мне на ладонь, чтобы я положил его в рот, а потом протягивают мне стакан воды и ждут, пока я проглочу. Но я наношу на ладонь клей, чтобы лекарство к ней приклеивалось. После обеда можно поспать или посмотреть телевизор, а иногда меня отводят к врачу. Врач качает головой, когда я говорю. В 15:00…

— Стоп! Плевать мне на это все, я спрашиваю, чем ТЫ занимаешься. Есть что-то, что тебе интересно?

— Я хотел бы писать на стенах, но на стенах писать запрещено.

— Они тебе прямо так и сказали?

— Да. Они сказали мне: «На стенах писать запрещено».

— Подожди меня тут, я скоро вернусь.

Она уходит в коридор босиком.

Вернувшись, Дженни приказывает:

— У тебя есть пульт от кровати? Давай, опускай ее.

Я выполняю то, что она сказала, и она высыпает на кровать все, что держала в руках: листы бумаги и катушки пластыря.

Потом Дженни берет инициативу в свои руки. Она говорит мне, что делать. Мы пододвигаем кровать к стене и поднимаем ее, как строительные леса. Когда мы встаем на нее, то можем достать до самого потолка. Я креплю бумажные листы к стене с помощью пластыря. Она делает то же самое снизу.

Когда мы заканчиваем, Дженни заставляет меня сделать несколько шагов назад. Вся стена покрыта белыми листами.

— Ты только посмотри, у нас явно талант!

Она поднимает руку, и я бью по ней, но не слишком сильно, как меня учил Яро.

Я беру валяющуюся на тумбочке ручку санитарки и, стоя лицом к стене, приступаю к делу. Очень быстро я перестаю замечать все остальное. Математика для меня — как резец для скульптора, я выцарапываю, скоблю, убираю лишнее. В моей голове выстраиваются линии, я их проговариваю, и понемногу проступает контур того, к чему я стремлюсь. Скоро я смогу сделать из этого картину.

Прошло вот уже порядка четырех часов с тех пор, как они покинули пансионат, а Алистер пропустил мимо ушей их прощание.

Усевшись вместе с остальными в пиццерии на берегу озера, Яро почувствовал, как Дженни взяла его за руку. Он знает, что должен поговорить с ней, и понятия не имеет, что она думает о его молчании. Вот бы ему еще удалось заткнуть голос совести.

Вместо этого он сжимает ее руку. Если он обязан своей удачей всем тем кошмарам, которые он пережил, значит, оно того стоило. Эта девушка — жемчужина, каких не найдешь, ныряя на дно океана. Теперь он даже не подозревает, как жил до встречи с ней.

Слова вырываются у него резко, без предупреждения:

— Мы должны вытащить его оттуда. У нас нет выбора.

— Ты же знаешь, что нам сказала заведующая, — говорит Сидони. — То, что он немного несчастен, — это нормально, ему нужно погоревать о своей прежней жизни, о своей матери, лекарства ему помогут, но нужно время.

— Время на что? На то, чтобы впасть в депрессию? Раньше у него, по крайней мере, была мечта. О ней он тоже должен горевать? Ты слышала, чтобы он говорил о Луне? Нет, он ничего такого не говорил, даже не упоминал о ней. Жизнь без мечты — это не жизнь.

За столом повисает пауза, которая с каждой секундой становится все более тягостной. Наконец ее прерывает Яро, не осмеливающийся поднять глаза на остальных.

— Это все из-за меня.

— Ну хватит, ты прекрасно знаешь, что это не так, — говорит Сидони.

— Нет. Слава, документы, работа, лицей, жилье — все это должно было достаться Алистеру. Это он настоящий герой. Во время пожара я встретил его на втором этаже с ребенком на руках. Это он его спас, а не я.

— Хватит говорить глупости! — отвечает Дженни.

— Но это правда. Наверное, ты даже не влюбилась бы в меня, не будь я героем.

Дженни берет Яро за подбородок и заставляет посмотреть ей прямо в глаза.

— Почему ты вошел в горящее здание?

— Из-за Алистера. Он вполне мог сидеть в гостиной и ждать, пока пожар не закончится.

— Значит, ты вошел в горящее здание, собираясь подняться в квартиру на пятом этаже и спуститься с ним?

— Да.

— Чтобы спасти ему жизнь, я правильно понимаю?

Она не дает ему ответить и продолжает:

— Люди, которые рискуют своей жизнью, чтобы спасти кого-то, — герои. Всем плевать, кого ты хотел спасти. Ты герой, хочешь ты этого или нет. Но мне плевать на героев. Ты видел мою татуировку?

— А она тут при чем?

— Я набила себе не космического рейнджера Базза Лайтера и не шерифа Вуди[33], а Спиральку, собаку-пружинку. Героем может стать каждый, даже если этого не ожидаешь. Ты стал героем задолго до пожара.

Она наклонилась, чтобы соприкоснуться с ним лбами.

— Не хочешь поцеловать героя? — спрашивает Яро с легкой улыбкой.

— Нет, мне больше нравятся прекрасные принцы.

И она медленно, чувственно накрывает его губы своими.

Вау! У него аж мурашки бегут по коже! Если бы к его телу был подключен электрический кабель, пробки в кафе наверняка выбило бы.

Жорж и Сидони тоже пользуются этим моментом, чтобы поцеловаться. Посетители за соседними столиками обмениваются понимающими взглядами и улыбками. Есть в этой сцене что-то слегка приторное, что обычно встречается в плохих романтических комедиях, но эта сцена разворачивается в реальной жизни. Идущий к ним официант слегка меняет курс и ставит бутылку острого масла, которую нес в руках, на соседний столик. Правила хорошего тона запрещают беспокоить клиентов в таких обстоятельствах.

Пицца стынет.

Наконец Жорж первым приходит в себя. Он режет пиццу напополам, Сидони повторяет за ним, а потом они меняются.

— Есть у меня одна мыслишка насчет Алистера, — говорит Жорж. — Я на днях смотрел документальный фильм по телевизору.

В нескольких словах он пересказывает им то, что узнал о мусорных свалках, оставляемых альпинистами в передовых лагерях знаменитых горных вершин на высоте более восьми тысяч метров — и в первую очередь на Эвересте.

— В Гималаях высоко, белым-бело, в атмосфере пониженное содержание кислорода, да и полно мусора, который можно ходить и собирать… Ничего вам не напоминает?

— Луну! Вот черт, чер…

Дженни затыкает рот Яро ладонью.

— Согласна с Яро, это отличная идея, — говорит она. — Отправим Алистера в высокогорную экспедицию.

— Нужно будет найти ему одежду, похожую на скафандр со шлемом, — добавляет Сидони.

И вдруг атмосфера вокруг становится совершенно другой: из неестественно серьезной она превращается в веселую, за столом снова царит оживление. Каждый предлагает что-то свое. Дженни просматривает в телефоне цены на высокогорные походы. В потоке идей понемногу вырисовывается распределение ролей. За десертом каждый уже знает, что ему предстоит.

Закончив расчет, я услышал, что по коридору идет какая-то женщина. Местный персонал носит резиновые тапочки, а ее каблуки ритмично стучали по полу. Она остановилась перед дверью в мою комнату и вошла, выдыхая облако сигаретного дыма. Это была мадам Диас.

— Этого-то я и боялась, ты тут совсем один!

Она снова затянулась сигаретой, падая в кресло из искусственной кожи. Она толстая, поэтому оно издало забавный звук, когда из него разом вышел весь воздух.

— Ах, мальчик мой, твоя бедная мама. Если бы я только нашла того, кто сунул свой непотушенный бычок под коврик у входа… Но не будем об этом, я принесла кое-что для тебя и только для тебя.

Она склоняется над своей сетчатой сумкой, которую поставила себе в ноги, и достает оттуда кота.

— Он составит тебе хорошую компанию. У него не самый покладистый характер, но, уверена, вы прекрасно поладите, не так ли?

Я раздумываю над ее вопросом и отвечаю:

— Не знаю.

— Его зовут Фрукт.

Кот вырывается у нее из рук, и это явно не впервые, потому что все руки мадам Диас расцарапаны. Она отпускает его, и кот прячется под тумбочку. Мадам Диас кивает мне и уходит, выдохнув в воздух еще один клуб табачного дыма. Ее каблуки стучат по коридору.

Я опускаюсь на колени, чтобы заглянуть под тумбочку. Он там.

— Привет, Фрукт. Меня зовут Алистер.

Теперь, когда мы представлены друг другу, каждый сидит на своем месте до самого ужина, на который я ухожу в столовую.

Когда я возвращаюсь, санитар, младшая медсестра и дежурный стоят в моей комнате и разглядывают лежащую на полу половину рыбки. Кот забился под кровать. Они разом поворачиваются ко мне.

— Это твой кот?

— Мне отдала его мадам Диас.

— А знаешь ли ты, что в комнатах нельзя держать домашних животных?

— Но у меня уже есть рыбка.

— Рыбки — это другое.

Младшая медсестра идет в ванную и выходит оттуда с туалетной бумагой. Она заворачивает в нее половину рыбки и направляется в туалет, чтобы ее смыть.

— Почему вы хотите выбросить мою рыбку в унитаз?

— О, да брось, Алистер, — говорит санитар. — Ты же видел, что она уже умерла.

— Но куда она отправится теперь?

— Она умерла. Это значит, что ее сердце перестало биться и она больше не жива, она никуда не отправится и никогда не вернется. Ее душа отлетела. Ну… если, конечно, можно говорить о душе у рыб. Теперь ты понял?

— Теперь я понял.

Мне нравится разговаривать с санитаром, потому что не приходится придумывать, что сказать в ответ. Достаточно просто повторять за ним.

— Рыбка умерла, как мама.

— Правильно. А завтра мы найдем коту какой-нибудь новый дом или новую семью. Давай ты начнешь готовиться ко сну? Скоро нужно будет ложиться спать, окей?

— Окей.

Я не готовлюсь ко сну. Я достаю из кармана салфетку с куском мяса, которое нам давали за ужином. Нам нельзя держать ножи в комнатах, поэтому я зубами разрываю его на более мелкие кусочки. Кот сидит на полу и смотрит на меня. Глядя на него сейчас, я понимаю, что его зовут не Фрукт. Его зовут Кот.

Я кладу салфетку со всеми кусочками на пол.

— Приятного аппетита.

Из ванной, в которой я раздеваюсь, мне ничего не слышно. Но когда я возвращаюсь в комнату, на салфетке уже ничего нет. Кот сидит на краешке кровати и умывается, вытянув лапу и высунув шершавый язык. Когда я ложусь, он сворачивается клубком. Кот мне нравится.

Я просыпаюсь в 6:30 с этой мыслью в голове. Мама умерла. В коридоре гремит тележка, кофе не пахнет. Маминым кофе больше никогда не запахнет — ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Мама умерла.

Странно. При мысли о кофе мне хочется заплакать.

Дежурная входит в мою комнату и ставит поднос на столик на колесиках.

— Что такое стряслось с этим крепышом, что он так плачет?

Дежурная садится на кровать рядом со мной. Матрас слегка проседает, я наклоняюсь, и мое плечо теперь касается ее плеча, но меня это не беспокоит. Она берет меня за руку. Это не очень приятно, потому что ее кожа загрубела и пахнет моющим средством, но она сжимает мою руку, и я чувствую, как понемногу прихожу в себя.

— Что мне теперь делать?

— Крепыш выдержит. Все мы так, у нас нет выбора. Нам приходится держаться в трудные времена и говорить себе, что однажды и на нашей улице будет праздник.

— Они хотят забрать Кота.

— Я знаю.

— Это Кот, он им не принадлежит.

— Я знаю.

— Если бы мы были на космической станции, я мог бы выйти наружу. Скафандр всегда крепится к шаттлу страховочным фалом в целях безопасности.

Она отпускает мою руку и встает, чтобы налить горячий шоколад в чашку на моем подносе.

— Но мы не на космической станции. Здесь нет «пуповины».

Она уходит.

Шоколад теплый и сладкий, его можно проглотить без усилий. Я наливаю немножко на чайное блюдечко, из которого угощается Кот. Потом я снимаю со стены все листы, на которых писал. Сложенное в стопку лоскутное одеяло из листов А4 превращается в кирпичик толщиной в 5,3 сантиметра. Я кладу его в свою рыже-черную спортивную сумку вместе с четырьмя парами чистых трусов (они неглаженые, здесь трусы не гладят), своими футболками и остальной одеждой, которую мне выдали в спортзале.

Когда я пускаюсь в путь, Кот идет за мной. В процедурной никого. Я беру лежащий на тележке ноутбук и убираю его в свою сумку. Еще я беру ключ, которым отпирается лифт. Я готов. Кот колеблется какое-то мгновение, прежде чем войти в кабину лифта. Он прячется за моими ногами.

Снаружи пахнет улицей. Наконец-то я полной грудью вдыхаю свежий воздух, в котором чувствуется сырость, будто землю только что отмыли. Я выхожу к дороге и вытягиваю руку, подняв большой палец. Кот сидит у моих ног, а я жду, когда возле нас остановится машина.

Едва выйдя из автобуса и не обращая внимания на вес рюкзака за спиной, Яро поворачивается к пансионату и ускоряет шаг.

До встречи с остальными еще полчаса, и Яро как раз успеет подготовить все в комнате: подключить электрическую плитку, достать сковородку, взбить яйца в салатнике. Он захватил картонные тарелки, чтобы сервировать столик на колесиках. Отъезд в Гималаи надо отметить!

Лес мне нравится. Сначала было немного страшно, потому что в нем нет дороги. Ветки торчат во все стороны, и приходится от них уклоняться. А есть еще и другие растения — те, что стелются по земле и растут кустами. Я делаю как Кот: высоко поднимаю ноги, иду медленно, замираю, чтобы осмотреться, и иду дальше.

В лесу совсем не так, как в машине. Сначала я не понял, как открывается дверца, когда женщина остановилась на дороге. Дверцы парижского такси открываются автоматически, а тут надо было поднять рычажок.

Потом мне стало трудно дышать из-за ремня безопасности. Когда дорога поворачивает, ты наклоняешься; а еще машина едет быстро. К счастью, Кот все это время лежал, свернувшись клубком у меня на коленях, и держал меня, как якорь, не давая запаниковать.

Вечером, когда я вышел из машины и пошел в лес, я достал сэндвич, который мне дала та женщина. Сначала я поделился ветчиной с Котом, а потом съел хлеб с сыром. Создатели «Последнего героя» правы: когда ты голоден, тебе что угодно покажется объедением. Это был лучший сэндвич в моей жизни, может быть, потому, что в нем был какой-то другой майонез — не такой, как у мамы.

В лесу мы с Котом и уснули — у корней старого дерева с расколотым стволом. Я хотел положить свою голову в этот раскол, как в шалаш, но там были муравьи, поэтому просто лег рядом. Кот спал, прижавшись к моему животу.

Здесь совсем другие звуки. Слышно животных и ветер. Ночь тоже совсем другая. Она темнее и живее. А еще вокруг полно запахов. Земля пахнет совсем не так, как в ящике для цветов.

Я замерз, но уснул без страха не проснуться.

К утру мои вещи отсырели, а бумага плохо переносит сырость. Я не мог оставаться в лесу, мне нужно было отправить одно письмо.

Я чувствую себя живым, и это приятно.

Не так приятно, как когда я заканчиваю чистить бассейн и на поверхности воды не остается ни листочков, ни даже насекомых. И не так приятно, как когда я включаю свой компьютер и спешу в Облако, чтобы посмотреть, какую задачку мне на этот раз подкинули мои коллеги из Космического центра. И даже не так, как когда я погружаюсь в мир чисел, символов и математики и вдруг замечаю неподалеку какую-нибудь новую тропку.

Нет, это еще лучше. Мне кажется, я счастлив. Они здесь — Яро и его Дженни, Сидони и ее Жорж, Дженни и ее Яро, Жорж и его Сидони. Они здесь, в большом зале галереи, где Азель выставляет свои работы и где так много посторонних людей собралось на ее вернисаж.

Все четверо толкаются локтями перед фотографией, на которой ветви старого дуба уходят в землю, а корни тянутся в небеса. Они смеются над кадром со стволами деревьев, уложенными друг на друга, остро заточенными с одного конца и выкрашенными в разные цвета, как набор гигантских карандашей. Одна только Сидони не участвует в их пикировке, она и с места почти не двигается, только отходит на несколько шагов назад.

Азель только что вошла в зал и смотрит на них, дожидаясь, когда они ее заметят. Теперь я довольно хорошо умею читать по ее лицу, чтобы понимать: ей нравится то, что она видит. Она видит людей, которые реагируют на ее искусство, слышит, как они фонтанируют идеями, глядя на произведения, которые она разместила в горах, на кромке поля, у камина. Она любит те искры, которые перепрыгивают с гигантских фотографий, вывешенных на стене, в маленькие головки тех, кто не остается к ним равнодушным. Искры, которых достаточно, чтобы разжечь целый фейерверк в нейронных сетях мозга.

Они успокаиваются, когда останавливаются перед моей любимой фотографией. На ней мужчина из сухого кустарника изображен на фоне зеленых лоз. Даже сидя он не меньше трех метров в высоту. Это гигант, но гигант хрупкий: по его согбенной спине видно, что он несет на своих плечах что-то очень тяжелое для него. Ему хочется помочь и снять с него этот невидимый груз, который вот-вот его сломает.

Мое сердце пересекает трещина, и по ней из самых глубин на поверхность поднимается раскаленная магма. Там, внизу, приходит в движение все то, что моя голова старательно держала под замком. Это и значит «любить»? Наверное. Тогда я понимаю, что такое любить, хотя до сих пор не знаю, как это происходит.

— Твоя подружка делает просто чумовые штуки! — восклицает Яро, присоединяясь ко мне. — Я в восторге! Купить, что ли, себе какой-нибудь кадр. В нашей студии как раз есть свободная стена.

— Надо будет попросить Азель сделать тебе скидку.

— Нет-нет, зачем, нужно поддерживать голодных художников. А еще меня повысили, так что я могу позволить себе немного потратиться.

— Самый маленький снимок стоит восемьдесят тысяч.

Челюсть Яро падает, а глаза удивленно округляются.

— Восемьдесят тысяч евро?

— Во Франции — да. В Японии и США немного дороже из-за обменного курса.

— О черт, черт, черт, черт, да это же прекрасная идея! Не такая прекрасная, как карьера профессионального футболиста, но тоже ничего. Пришло время сменить профессию! Когда ты представишь нам свою Азель?

Сидони, Жорж и Дженни подходят к нам, и Сидони добавляет:

— И правда, нам не терпится с ней познакомиться. Когда она появится?

— Она уже здесь, возле входной двери.

Они разом оборачиваются. Только сидящий у моих ног Кот не поворачивает головы.

— Которая? Блондинка в сланцах или та, что с сумочкой в форме яблока? — спрашивает Жорж.

— Та, что с красными волосами.

Азель смотрит на нас с застывшим лицом. Она всегда поначалу выглядит скованно. Она так защищается. Я раскрываю ладонь, будто могу взять ее за руку, несмотря на разделяющее нас расстояние. Она идет к нам. Дженни тянется к ней с широкой улыбкой.

— Если бы мне сказали, что Алистер влюбится в панка, я бы никогда в жизни не поверила! Азель-Айя, я ужасно-ужасно-ужасно рада с тобой познакомиться! Я Дженни.

— Ты можешь звать меня Азель.

Яро, Сидони и Жорж в свою очередь здороваются с ней, но я прекрасно вижу, что они чувствуют настороженность Азель в обществе стольких незнакомцев.

— Вам понравилось? — спрашивает она.

И поднимает Кота на руки, как если бы хотела защититься от ответа.

— Не знаю, понравилось ли мне, но я знаю, что почувствовала, — говорит Сидони. — Однажды, давным-давно, мы с моими родителями побывали в доисторической пещере. Я не знаю, в какой стране это было, но помню, что не понимала ни слова из языка, на котором говорил гид, не понимала ничего из того, что он рассказывал. Когда мы вошли туда, мне в глаза сразу бросились картинки. Жизнь на них, в отличие от моей, била ключом! Это задело меня за живое, у меня почти голова закружилась, понимаешь? Вот что я почувствовала перед твоим перевернутым деревом. Это так просто, что слишком сильно. Оно потрясло меня до мозга костей.

Азель-Айя дает Коту спрыгнуть на пол и обхватывает ладонями лицо Сидони. Ее жест настолько внезапен и неуместен, что все замолкают. Она опускает голову, прижимаясь своим лбом ко лбу Сидони, и стоит так какое-то время, а потом делает шаг назад и убирает руки.

Обе не сводят глаз друг с друга, между ними только что что-то произошло. Азель перестала побаиваться и замыкаться и теперь чувствует себя свободно.

— Знаете что? — спрашивает она. — Я приготовила кое-что особенное для тебя, Алистер, и для тебя. Ты ведь Яро, правильно?

Она показывает на Яро пальцем. Он недоверчиво хмурится.

— Ну да. «Кое-что особенное» — это что?

— Идем, сами увидите.

— Ты не останешься на собственном вернисаже? — удивляется Яро.

— Я вернусь позже, уже совсем скоро стемнеет.

На стоянке припаркован желтый внедорожник. Мы залезаем внутрь и рассаживаемся на двух деревянных скамьях, привинченных к полу в задней части кузова. После петляния по паре извилистых дорожек Азель-Айя сворачивает на дорогу, поднимающуюся в горы. Свернутый брезентовый верх лежит у нас в ногах, и мы, трясясь как бочонки в лотерейном мешке, хохоча, хватаемся за металлические стойки. Она паркуется возле начала тропинки, ведущей к ровной и прямой дороге, которая проходит через весь альпийский луг. Выйдя из машины, мы замечаем на земле два велосипеда.

Азель кладет руку мне на спину и поворачивается к Яро.

— Алистер сказал, что ты тоже не умеешь кататься на велике, так?

— Да, но мне и так нормально, не то чтобы я…

— Сдаешься? — спрашивает Дженни.

— Да ни за что, — отвечает Яро.

— Ну тогда чего ты ждешь?

Яро ничего не остается, кроме как поднять с земли один из велосипедов, а я беру второй, и застежки на наших шлемах защелкиваются одновременно. Мы залезаем на велики, жмем на педали, несколько раз неудачно стартуем. Как только мы немного привыкаем к нашим железным коням, Азель окликает нас:

— Вы готовы? Это не трудно: чем быстрее вы едете, тем легче держать равновесие. Чтобы затормозить, мягко нажимайте на обе тормозные ручки. Яро, ты первый.

Азель держит велосипед за седло и не дает ему завалиться на сторону, пока Яро крутит педали. Велосипед опасно раскачивается, но, по мере того как Яро набирает скорость, выравнивается. Азель бежит за ним до тех пор, пока может, а потом отпускает седло.

Горы оглашает восторженный вопль Яро:

— Черт, черт, черт, черт! Я не падаю! Это просто чума!

Наступает моя очередь. Сидони показывает на мою футболку, которую прислала мне в подарок, когда узнала, где я живу. Это точная копия той, которую я купил в магазинчике при обсерватории с Луной и подписью: «Витал в облаках и заблудился, зайдите позднее».

— Потом расскажешь нам, это так же здорово, как слетать на Луну, или нет!

Запыхавшаяся Азель помогает мне удерживать равновесие. Я надавливаю на педаль, и колеса начинают мягко крутиться. На земле много камешков. Если сосчитать их на квадратном участке со стороной в десять сантиметров и умножить это количество на площадь луга с учетом коэффициента плотности растительного покрова, можно…

— Алистер, ты со мной? — прерывает мои размышления Азель.

Я перестаю думать и возвращаюсь в собственное тело.

— Я с тобой.

— Тогда смотри вперед, — говорит она.

И отпускает меня.

Я взлетаю.

Новоявленная мать, пошатываясь, стоит в коридоре отделения реанимации новорожденных. Ее заляпанная ночная рубашка слегка расходится на груди, а руки намертво вцепились в растрепанные волосы.

— Каковы шансы, доктор? Если бы вам надо было назвать точные цифры, что это было бы? Один к двум? Три к четырем? Восемьдесят процентов? С таким количеством детей, которые проходят через ваши руки, вы должны иметь хоть какое-то представление!

Педиатр подавляет желание вздохнуть. Все родители недоношенных детей задают одинаковый вопрос. Все без исключения. Вопрос, на который ни она, ни любой другой врач не могут ответить. Жизни детей мало соотносятся со статистикой.

— Пока еще ничего нельзя сказать наверняка.

— Дайте мне хотя бы приблизительные цифры. В пределах от скольки до скольки?

— Послушайте, вам лучше присесть.

Педиатр указывает на один из пластиковых стульев, выстроившихся со своими товарищами вдоль стены. Маленький уголок ожидания возле лифтов, расположенный здесь за неимением места для семейной комнаты. Самые серьезные вопросы, как это часто бывает, задаются не в кабинете во время консультаций, а здесь, при случайной встрече в коридоре.

Мать предпочитает не садиться. Она трет тыльной стороной руки верхнюю губу, потом шмыгает носом. Нервный жест прямиком из детства, когда от больших горестей лицо покрывалось слезами и соплями вперемешку.

— Думаете, он умрет, да? Вы просто не хотите мне говорить!

— Нет, я действительно не знаю. Все дети разные, все развиваются по-разному. Я не знаю, что будет с вашим мальчиком.

Мать вдруг злится и начинает кричать:

— Не говорите так! Не смейте говорить «ваш мальчик». Это не «мой мальчик», понимаете вы? Как он может быть «моим мальчиком», если я не знаю, выживет он или нет?

Из процедурной дальше по коридору на крики выходят санитарка и медсестра. Педиатр успокаивает их незаметным взмахом руки. Пока ситуация под контролем.

Врач кладет руку на локоть матери. Физический контакт нередко помогает ослабить напряжение. Она подводит женщину к стулу, на который та просто обрушивается и прячет лицо в ладонях.

— Если я начну любить его, а он… он… Если я начну любить его зря. Я не могу так рисковать. Мне нужно знать точно. Вы должны это понимать, раз уж надели белый халат. У вас есть дети?

— Вопрос не в этом.

— Нет, вопрос в этом. Если вы мать, то должны знать, почему я не могу сразу полюбить его. Я обязана запретить себе начинать любить. Иначе какой смысл любить ребенка, который меня оставит? Это меня убьет.

Врач похлопывает женщину по руке. Несмотря на весь ее опыт, иногда трудно не позволять эмоциям брать верх.

— Я не могу назвать вам никаких цифр, и это ничего не решило бы. Важнее всего то, что сейчас вашему сыну нужны вы, ваша поддержка, ваша любовь. Я провожу вас в вашу палату и попрошу, чтобы к вам пригласили психолога, хорошо?

Мать ничего не отвечает и встает, чтобы пойти вместе с ней. Она кажется ошеломленной, переставляет ноги автоматически и скользит в свою постель, как послушный ребенок.

Доктор улыбается ей той теплой улыбкой, в которую научилась не вкладывать особого чувства. Эмпатия — это ловушка. В этой профессии без защитных механизмов долго не протянешь.

— Попытайтесь отдохнуть, это поможет вам немного иначе взглянуть на ситуацию.

— Отдохнуть? Отдыхать я должна была во время беременности. Это я виновата, что он родился раньше срока. Я слишком много на себя взвалила. И я слишком старая. Какая глупость — рожать после сорока, а! Уж вы-то, вы-то прекрасно знаете, как это опасно! А теперь говорите мне, что если он умрет, то только потому, что я недостаточно в него верила. Это и значит быть родителем? Когда жизнь твоего ребенка в твоих руках? Именно это счастье нам все расхваливают? Это не счастье, это мучение.

— Отдохните, мадам, — повторяет врач, выключая свет.

— Я боюсь темноты. Я боюсь того, что произойдет.

— Страх вам не помощник. Никто не может сказать, что принесет завтрашний день.

— Если он выживет, доктор, я буду защищать его изо всех сил, положу на это всю свою жизнь и любовь. Клянусь. Если он выживет, с ним больше никогда не случится ничего плохого.

Врач поднимает жалюзи, открывая темный квадрат с видом на ночную тьму, пронзенную белизной ночного светила.

— Психолог скоро зайдет к вам.

— Не стоит, я реалист и твердо стою на земле. Психологи нужны таким, как вы, — людям, у которых есть деньги, чтобы верить в такие глупости и витать в облаках, вздыхая при луне.

— Но вы только посмотрите, как прекрасна эта луна в вышине.

Есть множество людей, которые, сами того не ведая, внесли свой вклад в эту историю. Поэтично вещающий о математике на радио «Франс Интер» Седрик Виллани; говоривший о мусоре на Луне во время литературного фестиваля в Виллербане Эрик Пессан; занявшееся аукционами Европейское космическое агентство; рассказывающая за кружечкой пива о курильщиках гашиша и зороастризме Натали Самади; продемонстрировавший нам верх человечности Мамуду Гассама и другие, разбрасывавшие свои камни, которые я потом собрала. Их много.

Аньес Лярош, Натали Сомер и Стефан Николе, читатели первой версии моего романа, состоявшего тогда из лоскутков, которые развеяли своей обратной связью все страхи и сомнения, без которых не обходится написание ни одной моей работы.

Хлоя, помогавшая сокращать, кромсать и перекраивать, пока книга не стала стройной и гармоничной. Тьерри с его пылким рвением, Шарлин с ее рысьими глазами, вся ударная группа редакторов, которые приняли эту историю с распростертыми объятиями.

Все члены большой семьи, несущей людям слово: книготорговцы, профессора, библиотекари, буктьюберы и блогеры, журналисты, организаторы книжных салонов и премий… благодаря которым книги обретают жизнь.

И ты, мой читатель.

Всем вам, тебе и моим близким я говорю спасибо.

Мюриэль Цюрхер родилась в 1971 году и представляет собой ископаемый образчик гомо сапиенса XX века. Она училась в очень престижном университете, а потом работала на очень серьезной должности. Однажды она написала одну пустяковую вещицу. И — вжух! — слова, фразы, книги… все как-то закрутилось! С тех пор она придумывает истории, живя в своем Экс-ле-Бане. Еще она занимается документалистикой и составлением развивающих пособий. И получает от этого удовольствие.

Вся проза на одной странице: https://mif.to/proza

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: https://mif.to/proza-letter

Пер. А. Г. Осипова. Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

Пер. Д. А. Жирновой.

Отрывок из стихотворения «Счастье» поэта-символиста Поля Фора (1872–1960).

Медаль, которая выдается за прохождение экзамена на различные уровни владения лыжами.

«Ля Редут» (фр. La Redoute) — интернет-магазин одежды, обуви и мебели.

«Мирабель» — сорт желтой сливы, занимающий промежуточное место между сливой и алычой, плод мирабелевого дерева. Прим. ред.

«Перекресток» (фр. Carrefour) — французская компания розничной торговли, оператор одноименной розничной сети. Прим. ред.

Чиполата (сокр. чипо) — свиные колбаски.

Эмменталь — твердый швейцарский сыр с круглыми глазками размером с орех. Прим. ред.

Бесплатный порнографический веб-сайт. Прим. ред.

«История игрушек» (2009) — американский мультипликационный фильм, номинировавшийся на «Оскар» за «Лучший оригинальный сценарий». Прим. ред.

Жан-Франсуа Шампольон (1790–1832) — французский востоковед, основатель египтологии. Прим. ред.

Розеттский камень — каменная плита, найденная в 1799 году в Египте, благодаря которой удалось расшифровать египетские иероглифы.

Воришка, мошенник (фр. fripon). Прим. ред.

«Лёбонкуа» (Leboncoin.com) — французский аналог «Авито».

В выпуске комикса «Астерикс в Испании» одним из ключевых персонажей был мальчик Пепе, который манипулировал взрослыми через угрозу собственному здоровью, задерживая дыхание и быстро становясь красным. «Поэтому я буду не дышать, пока со мной что-нибудь не случится», — говорил он.

Тома (Томас) Готье Песке (р. 1978) — астронавт Европейского космического агентства, десятый астронавт Франции и пятьсот пятьдесят второй космонавт мира. Прим. ред.

Бэнкси сделал этот рисунок в память о жертвах трагедии 2015 года, когда три террориста проникли в здание во время концерта и расстреляли зрителей. Прим. ред.

Дервиш — мусульманский аналог монаха, аскета. Мевлеви, «братство вертящихся дервишей», в числе своих обрядов имеет исполнение особого танца, состоящего преимущественно из вращения на одном месте вокруг собственной оси.

«Черные курильщики» — гидротермальные источники на дне океана, из жерла которых изливаются горячие водные растворы, содержащие в основном черные густые взвеси сульфидов металлов.

Мергез — пряная марокканская колбаска из баранины или говядины.

Эспланада — площадь перед каким-либо зданием или строением. Прим. ред.

Спиди Гонзалес — один из персонажей анимационного сериала «Луни Тюнз», созданного компанией «Уорнер бразерс» в 1930 году, «самая быстрая мышь во всей Мексике».

Филипп Перрен (р. 1963) — французский военный летчик, девятый космонавт Франции. Прим. ред.

«Имаж Док» (фр. Images Doc) — французский журнал для детей от восьми до двенадцати лет.

Имеется в виду аббревиатурное название Пенсионного института взаимного страхования. Прим. ред.

«Аглая и Сидони» (фр. Aglaé et Sidonie) — французский кукольный мультсериал 1969 года выпуска про свинку и гусыню.

Наножники — наручники для ног.

«Вызов космической какашки» (англ.). Прим. ред.

Анри-Фредерик Амьель (1821–1881) — швейцарский писатель, поэт, мыслитель-эссеист, писавший на французском языке. Прим. ред.

«Стальной алхимик» (2001–2010) — манга Хирому Аракавы. Прим. ред.

«Рамми» (англ. Rummy) — карточная игра, цель которой заключается в составлении карточных комбинаций. Один раз за ход можно сбросить ненужную карту.

Базз Лайтер, шериф Вуди — персонажи мультфильма «История игрушек». Прим. ред.

Куршевель — горнолыжный курорт во Французских Альпах. Прим. ред.

Мутье — коммуна во Франции в регионе Рона — Альпы.

Перлога — увитый зеленью навес, иногда коридор из легких решеток на столбах или арках. Прим. ред.