Мать моя переспросила ещё раз:

– Так двести гривен точно хватит?

И пришлось рассказывать опять, что в авиакассе на ЖД вокзале мне сказали, что у них в продаже билеты лишь на рейсы из московских аэропортов, а потом, по моей просьбе, посмотрели в своих расписаниях цену билета на самолет Киев-Ереван и вычитали: «150 гривен».

– Может долларов?– подотошничал я.

По ту сторону прозрачной стенки авиакассы удивились на мою бестолковость и повторили: «гривен!».

Радостное облегчение—хватит!—распрямило мою вопрошающую позу, я умиленно бормотнул благодарное слово, и зашагал прочь, раздавив триумфальным шагом ненужного червячка сомнения, что шевельнулся было в уголке сознания: как же оно так получается?

Выходит билет из Киева в Ереван чуть ли не вдвое дешевле, чем оттуда сюда?

Первая электричка на Киев отправляется в пять утра, а туда прибывает в девять. Но это завтра, а пока что дочь укладывает гостинцы для дальних закавказских родственников в мою дорожную сумку и дает мне всякие умные наставления: как нужно вести себя в жизни.

Я согласно на всё киваю: пусть почувствует себя знающей женщиной.

Потом звучит главный вопрос:

– Теперь у тебя там другая семья. Дети. А меня ты любил как свою дочку?

– Почему «любил»? И теперь люблю.

– Так же как их?

– Нет конечно. Маленьких любишь другой любовью: за то, что маленькие, что несмышлёныши, что им нужна твоя защита. Ты из такой любви уже выросла. Вон какая хозяюшка. Я тебя за внучек люблю.

– Ну а как дочку ты меня любил?

– Да. Просто говорить об этом как-то не получалось, но ты вспомни: я никогда не уезжал, не повидавшись. Перед отъездом в Одессу полдня потратил, помнишь заявился в твой пионерлагерь с велосипедом? А перед Баку целый день ушёл, на дизель-поезде в областной центр—в твоё швейное училище и обратно.

– Дядька правду говорит, что ты уже больше не приедешь?

– Да.

– Никогда-никогда?

В голосе слезы, влага в глазах. Пора менять тему.

– А с тёткой у тебя как?

– А никак. Она и здороваться не изволит. В трамвае один раз даже отвернулась. И муж её мог бы дать работу моему в Москве. Отсюда много ребят ездят, там можно в день 20 долларов заработать.

– Не может её муж дать твоему работу возле себя.

– Почему это?

– У него там своя жизнь и лишние свидетели—которые потом сюда вернуться—ему ни к чему. Ну а тётка тебе просто завидует.

– Чему завидовать? Что без работы сижу? Еле-еле на мужнину зарплату тянем.

– Дом у неё в коврах, это верно, и в гараже свекрови французская иномарка стоит, которую муж из Москвы пригнал. Только они беднее вас.

– Чем это?

– Молодостью.

В глазах её взблескивает огонек гордости. Ведь и вправду – владелица несметного богатства; на ближайшие десять лет.

– А с тёткой ты помирись.

– Не захочет она.

– Ещё как захочет. Всякая женщина мечтает иметь дочку, а у неё только сыновья.

– А в трамвае тогда отвернулась.

– Это когда было?

– Не помню. Зимой. В феврале, кажется.

– Значит просто не увидала. В феврале ей, знаешь как трудно было? Муж в Москве, свекровь в больнице, а тут в один день и свёкор умер и Владя.

– А Владя тут причём?

– Ну… он любовником её был.

– Владя?! А муж?!

– Так это ещё до мужа… Первым.

Тогда сестра моя молодостью была богаче, чем моя дочь сейчас. В одну и ту же реку нельзя войти…

Чепуха. Все наоборот. Из реки этой нельзя выходить нельзя.

Потом я провожаю дочь к ней домой и одолживаюсь их велосипедом, чтоб утром довезти свой багаж от родительского дома до их дворика, откуда до ЖД вокзала рукой подать.

Вернувшись, я застаю ещё два велосипеда приткнутые у калитки дома родителей.

Мой брат и ещё один давний друг пришли попрощаться.

Друг всё порывался сгонять за самогонкой, но обошлись просто долгим разговором на троих, к которому присоединился мой отец.

Тематика, почему-то, была всё больше военной.

Брат вспоминал два года крутой службы на пусковых площадках Байконура.

Друг про то, как один раз на учениях он уполз с поста, лакомясь ягодами стелющейся ежевики. Так и переползал от кусточка к кусточку, пока не уткнулся в чёрные офицерские сапоги стоящего над ним командира роты.

Отец мой подпустил морской романтики. Как он получил увольнение на берег, но загулялся и опоздал к последнему катеру.

И вот, чтоб не оказаться в дезертирах, он на рассвете привязал ремнём одежду к голове и поплыл брассом к своему стоящему на рейде кораблю. А капитан приметил и приказал убрать штормтрап, и никому не торчать на палубе.

Так отцу пришлось ещё несколько раз обплыть вокруг тральщика, осторожно выкрикивая имена товарищей.

Потом ему сбросили верёвку и – когда он вскарабкался – вся команда стояла навытяжку, вместе с капитаном, как будто для встречи адмирала флота.

А у адмирала штаны и ботинки – на голове…

Потом на крыльцо вышла мать и прекратила собрание, сказав, что завтра мне рано подыматься.

Мы втроём вышли в густую и тихую украинскую ночь на неосвещённой окраинной улочке, под яркую россыпь звёзд, влажно помигивающих в чернильной темени неба в просветах между садовой листвой над дощатыми заборами.

Друг стиснул мне руку, ещё раз сказал: "Не верю!" и – укатил в темноту, тревожа мирную дрёму собак на три переулка в округе лихими казацкими гиками вперемешку с обрывками рок-н-рольных припевов.

Брата я ещё чуть проводил. Одну руку он держал на холке велосипеда, что послушно шёл рядом, слегка пошелёстывая шинами по шлаку покрытия.

Молчали и мы. Потом мне вдруг вспомнилась нездешняя—северная—ночь. Свет ламп над пустынной дорогой. Неподвижный уезженный снег непрерывно искрился в конусах фонарного света, затухая лишь там, где его покрывала тень двух шагающих пацанят в круглых меховых шапочках, с поднятыми воротниками пальто.

– Да,– сказал мой брат,– я помню. На атомном объекте. Ты пошёл в библиотеку, а я тоже увязался.

Тень, что малость повыше, охватила сопутствующую за плечо и я сказал:

– Ты, брат, знай, если кто тебя обидеть захочет или, вообще, чуть что, так ты мне скажи – я тебя защищать буду. Всегда.

– Да,– повторил мой брат,– и это помню.

– Ну в последние десять лет помощи от меня не ахти сколько было, а? А теперь вот и вовсе беру свое слово обратно. Дальше сам на себя полагайся. Уж ты прости, брат. Прощай.

Мы обнялись.

– Прощай, брат,– выговорил он сдавленным голосом и, додушивая всхлип, почти выкрикнул:

– Ты только Им не поддавайся.

Лёгкое дребезжание велосипедного щитка стихло за углом.

Я глянул на звёзды.

Искрятся.

Каких таких "Их" он имел ввиду? Наверно, он и сам не знает; просто так вырвалось.

"Они" – как воплощение всего, что против нас в этой жизни. Как та свора молодого хулиганья, от которых мы отбивались вдвоём на танцплощадке.

Или те байконурские "деды", от которых он отбивался в одиночку.

Они – те, кто пустил под откос—в немыслимую круговерть—такую прежде размеренную и понятную жизнь: от одного съезда КПСС до следующего, из пятилетки в пятилетку.

Те – кто остановил заводы, кто сделал из провинциального города питомник по выращиванию киллеров для Москвы и Санкт-Петербурга.

Или, может, это он про те самые реки, в которые нельзя войти и выйти невозможно?..

Не знаю. И никто не знает. Даже вон те, что там искрятся.

И, вообще, мать права – завтра рано вставать.

– Один билет до Еревана, пожалуйста.

– На сегодняшний рейс или в субботу?

– Сегодня.

Кассирша авиакасс «Полёт»—что через площадь от столичного универмага «Украина»—дама княжеского сложения, увитая массивными украшениями из маслянисто взблескивающего золота, поиграла на клавиатуре компьютера.

– Места есть. Ваш паспорт, пожалуйста.

С лёгким трепетом протягиваю свою краснокожую книжицу гражданина СССР, где утверждается мое НКРское подданство.

Ничего, сошло, кажется.

Княгиня впечатала мои данные и вынула готовый билет.

Внутри меня звенит и ширится победный запев фанфар.

– 289 гривен, пожалуйста.

Это мне? Бздынь!.. и осеклись фанфары. Единственное, что я сейчас способен произнести:

– Мне… говорили… 150!

– 150 долларов – 289 гривен,– корректно поясняет она.

– Мне говорили 150 гривен,– заторможенно повторяю я.

– Так, вы не готовы?

– Нет,– сознаюсь я и отбредаю от стойки.

Билет аннулируется.

В просторном зале авиакасс «Полёт» кроме меня всего только два посетителя. Недоуменно поглядывают, чего-то они не уловили в этой сцене. Обычно это не так делается.

Что тут неясного? Не готов я к этому билету с моими двумястами гривен и четырьмя тысячами драм, оставшимися от дороги сюда. Конечно, что не готов.

Добредши до своей дорожной сумки и целлофанового "тормозка" с едой на дорогу, я достал из кармана платок – промакнуть свой полулысый череп и опустился в мягкое кресло, спиной к улице, которая вся куда-то спешит и торопится за прозрачной стеной фасада авиакасс «Полёт».

А мне спешить некуда.

Я сижу и готовлюсь.

Тут есть над чем призадуматься…

Ясно одно – обратного пути в Конотоп для меня нет.

После всех тех сентиментальных зароков из индийского кино —"ах да навсегда!", "ох да никогда!"—заявиться вечерней электричкой и выклянчивать дополнительные сто гривен – дешёвая безвкусица.

Так что единственно возможное теперь направление – только вперёд; вот если б ещё разобраться где он, этот самый перед.

Но—прежде, чем тронуться—что ещё можно выжать на старте?

Подкатиться к госпоже Жене Церунян?

Она уже сделала всё, что могла для моей поддержки – выразила ободряющую уверенность, что я смогу-таки добраться до Степанакерта и передать её привет господину Володе Акопяну. Спасибо ей – нас окрыляет вера в нас.

Остается ещё один киевский друг, но его НИИ высокомолекулярных соединений в полном составе распущен в летние отпуска.

Правда, в ходе моего визите в село Курень мать его говорила, что он со дня на день должен вернуться с Азовского моря вместе со своей семьёй.

Ожидать финансовой поддержки от вчерашнего отпускника – шанс весьма дохленький, но тоже шанс. Позвонить, что ли?

И тут сам себе говорю я: тпру!

Не ты ли собирался добираться "зайцем" в электропоездах, побираясь, как бременский музыкант?

А теперь, имея целое состояние—200 гривен!—опустил уши и поджал хвост?

Отказаться от неизведанного странствия, отвернуться от приключения и вымаливать недостающие 89 гривен, чтоб тебя за полтора часа вжикнули по небесам из Киева в Ереван в закупоренном термосе?

А ну встать, растудыт твою в кочерыжку! Вперед, каналья!

И я уже знаю где он, тот самый перёд. Это подземная камера хранения в переходе под ЖД вокзалом, куда надо сдать мою сумку и "тормозок".

Туда-то я их и тащу, потому что в начале всякого предприятия самое главное – свобода рук и спины. Вот сдам поклажу и – стану готов.

Самый тягостный вид ожидания, когда неизвестен его срок.

В бессрочном ожидании время утрачивает свой смысл и, практически, останавливается, несмотря на продвижение стрелок по цифрам, что утратили всё свое значение: ведь неизвестно какую из них нужно дождаться.

Так и маялись мы, пассажиры недвижимого автобуса, на обочине, в зоне застывшего времени.

Роль «бога из машины» исполнил двухметроворостый здоровила, сошедший с попутки и встреченый возбужденными возгласами всех наших трёх водителей.

Заливаясь младенчески радостным смехом во весь свой свободный от передних зубов рот, новоприбывший сообщил, что у его автобуса лопнули  "ерку покрышка"  за 20 километров по ту сторону от МинВод.

Решение было принято мгновенно: все пассажиры и Самвел остаются ждать дальше, а взревевший мотором автобус круто разворачивается и уходит за недоехавшей партией, увозя незаглушимое хохотанье беззубого гиганта.

И снова тянется ожидание: но уже облегченное вычислениями (… пока доедут туда, выгрузят вещи с того: погрузят на этот…) и скрашенное выглядыванием в ту сторону шоссе, откуда должен показаться наш автобус.

Он приехал в начавших сгущаться сумерках, с новыми людьми и заметно разросшимся багажом на полках и на площадке перед задней дверью.

Освобожденные от ожидания пассажиры отыскивают свои места, а я, с моим нулевым билетом, занимаю какое осталось.

Самвел и Дживан заносят сумки из багажника синего «жигуля» под присмотром коренастого крепыша лет за сорок в спортивно-тренировочном костюме, а при нём девицы годам к двадцати в легком черно-белом платьи с разрезами до пола, с неприступно суровым лицом, как у той царицы или, может, богини на армянских денежных знаках достоинством в 5000 драм.

Они прощаются с провожающими из «жигуля», и крепыш подходит ко мне с разъяснением, что места 14 и 15 (на одном из которых я уселся) – это их.

Безропотно перехожу на 21-е.

Автобус бодро мчит вперед.

Местность за окнами становится все более холмистой. Хорошо!

Хорошо стремительно пролетать мимо и между круглящихся бугров, рощиц, сел, белеющих сквозь сумерки кубиками домов с желтыми квадратиками засветившихся окон…

Стоп! Зачем?

Светящаяся ламповым светом будка ГАИ у дороги. Атаманистый милиционер призывно манит водителя.

Дживан выходит на переговоры. Через минуту возвращается за автоаптечкой. Еще через две-три приносит ее обратно.

– Ну?– с живым интересом вопрошают остальные водители.

– Говорит: клея нет.

– Ва!

У всех последущих постов ГАИ различных стран того же региона процедура повторялась намного короче: автобус останавливался, Самвел или Дживан сбегали в открывающуюся дверь с маршрутным листком в руках и стопкой банкнот в нагрудном кармане.

Они торопливо возвращались, а старший водитель раскрывал ученическую тетрадь и в разных местах одной и той же страницы выводил многонольные цифры выданной мзды.

Однажды, на мои расспросы, он поделился:

– За одну поездку, бывает, так вот раздаем до 5 миллионов российскими.

– А в Армении ГАИ так же грабит?

Марсель отмолчался…

За окнами окончательно стемнело. В пещерную мглу автобуса изливалось лишь дремотное мерцание от приборной доски водителя да пары тусклых лампочек-плошек над штольней прохода между сиденьями, а ещё—время от времени—хлестал по стеклам скачущий свет фар встречных автомобилей.

На границе не то Кабарды, не то Балкарии, автобус заправился из баков гостеприимного поста российских войск.

Молодой лейтенант рад был видеть старых знакомых, чьи имена он и не знал, да забыл. Пока водитель отошел с лейтенантом обсудить текущие вопросы экономического сотрудничества, я разглядел перед шлагбаумом пару рядовых срочной службы и «дембеля» в солдатском бушлате без знаков различия, который держал за шиворот тщедушного мужика в гражданской одежде.

Когда мы отъезжали, мужик вдруг рванулся и вскочил на ступеньку автобуса, но был сдернут оттуда детиной в бушлате, ласково приговаривающим:

– Ну, куда? Куда, Федот Иваныч?

(Вот и все. Нет у меня никаких пояснений, ни комментариев к эпизоду с бессловесным мужиком, обеспамятевшим от животного ужаса, что застыл в его выпученных глазах, и с ражим молодцем, потешающимся игрой в кошки-мышки.)

Я уснул, сидя в кресле, и проснулся на границе между Северной и Южной Осетией. Здесь проверяли всерьез. Собрали паспорта и понесли к себе на компьютер.

За окном слышалось бушевание ветра.

Я спустился в открытую дверь. И впрямь обвевает ночной горный бриз, но с чего этот неумолчный штормовой шум?

Потом догадался: внизу, за домиками поста, шумно скатывается невидимая в ночи река.

По другую сторону шоссе – крутая стена скал и бетонные колонны непонятной в темноте эстакады.

Пограничник с автоматом предупреждает не отходить от автобуса.

У меня возник вопрос к нему: где тут туалет?

Он кивнул на классическую будку отхожего места за оградой, отделяющей пост от шоссе:

– Вон   у таможенников.

Поблагодарив, я направился к ней, однако, сваренная из труб калитка в ограде не подается.

Когда, вскарабкавшись наверх, я балансирую на верхних трубах, от домика таможни несутся вопли с матюками и, вдогонку, хлопок пистолетного выстрела.

(Сосунок недоношеный с твоим пугачем-пукалкой! Не слыхал ты как  ГРАДЫ  пуляют.)

Я спрыгнул обратно, откуда влезал. Возвращаюсь к пограничнику с почти тем же вопросом:

– А другого туалета тут нет?

Он лишь молча качает головой, держа меня под прицелом внимательных глаз.

Пришлось отправиться в классическое дорожное место—за корму автобуса—излить свое разочарование неудовлетворительным устройством мира, в котором, скрывшись от глаз попутчиков, оказываешься на виду у «жигулей», что дожидается когда их пропустят в Северную Осетию…

Ночь проходила и сменялась утром. Пассажиры засыпали и просыпались. Водители сменяли друг друга и только автобус все бежал и бежал скакуном-мустангом по дорогам Грузии, покуда не взовьется—с интервалом в 30 – 40 минут—лассо милицейского свистка, сбивая автобус с темпа и вызывая хор рефлективного "Ва!" пассажиров.

Грузия. Мекка российских столпов прекрасной словесности. Побудут, вдохновятся, воспоют. Пушкин, Толстой, Булгаков – много ли б они натворили не посетив Кавказ?

От Лермонтова б вообще ничего не осталось, кроме поэтического вранья про "свинец в груди поэта", тогда как Александру Сергеевичу, на спровоцированной им самим дуэли, пуля угодила гораздо ниже  – в пах.

А мне Грузия привиделась сухопарой женщиной в черном, с непрощаюшей печалью в глазах, а по плечам—вместо шали—кусок подраной мешковины, что была привязана, как навес, на одном из промелькнувших придорожных базаров.

"Раздираемая гражданской войной Грузия…" Хорошо, что это уже позади.

Промелькнул и Тбилиси с его нескончаемой Курой в асфальтных берегах и пыльным памятником на пыльных скалах.

Пошли поля на округлых склонах; ряды деревьев по сторонам шоссе.

Обед у придорожного павильона—зеленого строительного вагончика—под деревом зеленым, у родника струящегося из железной трубы в ёмкость для водопоя, с зеленоватой склизью на бетонных стенках…

Автобус взбирался все выше, где совсем уже перестали попадаться мустангеры из ГАИ, а по ущелью сбегала навстречу торопливая шумная речка, в деревнях смуглые пацаны с англо-надписями на Т-майках бросались перенять автобус и что-то кричали, размахивая пучками деликатесных лесных трав для продажи пассажирам.

Автобус профыркивал мимо.

Чувствовалось, что совсем недалеко. О, армянская земля, ты уже за горой!

Старший водитель на радостях взрезал купленную утром при дороге дыню, предложил и мне ломоть.

Я хоть и хотел, но отказался  – их вон трое, а дыня одна.

Дживан и Самвел затеяли баловаться и обливать друг друга водой на площадке перед выходом, под хохот и советы пассажиров-зрителей.

Полная эйфория. Не рано ли?

Автобус въехал в пограничное грузинское село Гугути и стих перед одноэтажным бараком таможни в когда-то зелёной, но выгоревшей, краске.

Как видно, невзлюбил меня базальто-лицый водитель Самвел за тот мой не-христианский "салям" в МинВодах.

Потому-то и придирался, что слишком много расхаживаю по проходу, и не позволял стоять на ступеньках переднего выхода, откуда удобней было смотреть на летящее под автобус шоссе и читать дорожные знаки, неуступчиво сидел на кресле запасного водителя, хоть мог бы пойти вздремнуть на местах высвободившихся после Тбилиси.

Вот и теперь, когда на крыльцо гугутинской таможни важно выступили двое пузатых увальней в мешковатой серой униформе без погон, он резко послал меня на мое место, чтоб не мешался тут.

Они взошли в автобус и двинулись по проходу, непонятно поглядывая глазами неразборчиво блеклого цвета.

Взяли паспорта у нескольких пассажиров, выборочно, непонятно чем руководствуясь, и вышли, приказав избранным заходить к ним в таможню с вещами, а остальные пусть ждут своей очереди.

Всполошились не только избранные; перспектива таскания туда-сюда всего багажа с широченных полок-стеллажей, а также из той баррикады в конце автобуса, составленной из телевизора, молочно-фермерских фляг и груды прочих ящиков – казалась дикой, немыслимой измученному жарой мозгу.

Я вышел наружу, несмотря на оклик Самвела, что покидать автобус не велено, и сел в узкую тень под зеленой стеной таможни.

Наш старший водитель зашел туда и вышел обратно, неопределенно пожимая плечами.

Владельцы отобранных паспортов, ропща, но повинуясь, понесли некоторые из своих сумок через дощатое крыльцо в распахнутую дверь таможни.

По ту сторону дороги пылились пара-другая железных будок с пирамидами из пестрых жестянок всякой-колы и консервированного пива на узких железных прилавках под открытым солнцем.

Сразу за будками круто устремлялась вверх, до середины неба, поросшая травой гора, за которую уходила—обогнув подножие—дорога в Армению.

Подъехали ещё два автобуса, порядком изношенные, сообщением на Спитак и Ленинакан.

Один из пузачей-таможенников вышел и наскоро пропустил их без проверки.

Мне вдруг услышался осторожный стук над моей головой. За стеклом окна – та молодая девушка с лицом неумолимой денежной богини, или царицы достоинством в 5000 драм.

– Позовите папу,– негромко и отчетливо сказала она мне.

В ту же минуту на крыльцо вышел второй таможенник и зычно прокричал:

– Эльза!

В одной из железных будок открылась дверь, и показалась невысокая округлая женщина, про что-то ещё договаривая с подругой продавщицей, потом легко и бодро побежала на зов через дорогу.

Я зашел в автобус.

Крепыш с 14-го места, в спортивно-тренировочных штанах и белой майке с узкими лямками, стоял возле водителя, затягиваясь сигаретой.

– Aхчыкыд канчум a,– сказал я ему.

Он побежал к таможне.

Я тоже вышел следом – вернуться в насиженную тень.

Пухленькая Эльза, перегнувшись за перила крыльца, ополаскивала свои руки водой из стакана…

Спустя минут десять мы снова ехали.

Девушка с 15-го места с неприступной суровостью смотрела за окно, а её папа стоял перед лобовым стеклом и, отирая пот с круглой короткой шеи, рассказывал об изъятии у него на таможне 2 тыс. долларов.

Водители сочувственно цыкали.

– Надо было самолетом,– запоздало советовали пассажиры с передних мест.

Задние пересказывали друг другу подробности.

– Он мне сказал: дай три тысячи и бумагу писать не будем. Но я дал только две,– прихвастнул он, оглядываясь на сурово безучастную дочь.– По закону. Всего десять процентов…

И вот последняя остановка. Погранзастава.

Потерпевший вполголоса договаривается с водителем и торопливо передаёт из рук в руки белый марлевый пояс.

Водитель запирает его в один из многих черных ящичков своей кабины и укоризненно говорит:

– Сразу б так надо было.

Перед шлагбаумом два—обогнавшие нас—автобуса в редком оцеплении грузинских пограничников, а метров через двести другой шлагбаум и мачта с другим трехцветным флагом.

Опять ждать.

Крепыш жалуется на резь в груди и достает ещё сигарету. Я выхожу из автобуса.

Спрятаться некуда. Хилые метроворостые сосенки на обочине не дают настоящей тени.

Выходят и другие пассажиры. Нас тоже берут в оцепление, покуда закончат проверку передних автобусов и приступят к нашему.

Вдруг в нашем автобусе что-то случилось.

Шум, галдеж, крики о помощи.

Трое парней-пограничников неуклюже бегут туда, побряцывая амуницией, затем, закинув пошарпанные “калаши” за спину, они вытаскивают из автобуса—за руки и ноги—человека в белой майке и спортивных штанах, неловко хряснув его, на выходе, затылком о нижнюю ступеньку.

Его укладывают на жухлую ломкую траву возле сосенки.

Выбежавшие из автобуса люди толпятся плотным кольцом вокруг, выкрикивают советы, льют на него воду, женщины держат за руки его дочь, которая пыталась склониться над ним, но потом подпрыгнула на молодых мускулистых ногах, мелькнувших в разрезы платья, и каблуками ударила в землю, с истошным криком:

– Сделайте что-нибудь!

К творящейся сумятице неслышно подъезжает белый автомобиль с эмблемами какой-то международной организации на дверцах, из которого насторожено выходит человек в очках, джинсах и длиннополой Т-майке.

Он обходит вокруг галдящего кольца людей, оценивая ситуацию, протискивается к лежащему, опускается на колени около его головы и трогает пальцами лицо.

– Я – доктор,– с непонятным акцентом произносит он.

От погранзаставы подбегает толстый лысый майор и, мигом все сообразив, кричит доктору:

– Увози его дальше!

Тот подает машину. Пограничники загружают тело через заднюю дверцу фургона.

Доктор говорит, что нужно сопровождающих.

Все оборачиваются к дочери. Та испуганно отшатывается и пятится.

Немая сцена. Желающих нет.

Ну а мне терять нечего, кроме надоевшего ожидания.

Молча подхожу и сажусь в машину на длинное сиденье вдоль боковой стенки, рядом с распластавшимся на полу телом.

Доктор медлит – надо еще одного, а майор кричит, чтоб скорей увозил.

Машина начинает двигаться и тут из кольца пассажиров, с криком: "Я тоже еду!", вырвался невысокий мужчина лет тридцати, черноволосый, с усами, и запрыгнул в машину почти на ходу.

Машина тоже делает прыжок, мгновенно оказавшись у армянского шлагбаума, где нас пропустили лишь заглянув в окно и услыхав надрывное пояснение моего напарника, что тут человек умирает.

Доктор объясняет нам как делается искусственное дыхание: зажать ему нос, покрыть рот платком и вдохнуть туда воздух, потом пять резких нажатий на грудь.

Закончив инструктаж, он резко газует и машина летит к далекому городу, что виднеется на дальнем краю широко раскинувшейся долины, и доктор объясняет кому-то по рации, что везет пострадавшего в больницу ближайшего города – Калинино.

С противоположной стенки срывается пристёгнутое туда сиденье, чтобы резко обрушиться на тело.

Я сползаю на пол резко дёргающийся в бешеной скачке, поднимаю и закрепляю гильотину-сиденье обратно. Это ж надо как все ополчилось на беднягу сегодня! Явно не его день.

Он лежит на полу, раскинув чуть поджатые ноги в спортивных штанах, с закрытыми глазами, в белой—промоченной, запятнанной—майке.

Делать ему дыхание выше моих сил. Передаю напарнику свой носовой платок, как бы откупаясь, а сам начинаю выполнять нажатия на безучастно податливую, словно  бастурма, плоть его грудной клетки и, оскалясь, выкрикиваю: "раз! два! три! четыре! пять!"; сдерживая подступающую тошноту.

Доктор удивленно оглядывается на такой полуистерический счёт.

За этим занятием – напарник дует, я давлю – влетаем в Калинино.

И тут напарник закричал, что у того вода пошла через нос. Действительно, через округлые ноздри с прилипшими с внутренней стороны крыльев носа белесыми комочками соплей стали вырываться мелкие водяные брызги.

Напарник всё кричал, что он не может больше, что его тошнит; а доктор требовал не прекращать, он не знаком с городом и ему надо спрашивать у прохожих.

И тогда я сказал себе: ты, падла, ничем не лучше этого парня; он честно отработал свое, а платочком ты не откупишься, так что давай – работай.

Хватаясь за тарахтящее ножками в пол сиденье, что подпрыгивало на ухабах, мы с напарником поменялись местами: теперь он надавливал, а я зажимал скользкий неподатливый нос, откуда булькали брызги, и вдувал—сколько мог—воздух через помокрелый платок, стараясь не думать что там под ним и сколько я ещё продержусь, пока начну блевать.

Так мы подлетели к приемному покою городской больницы и я с облегчением проревел головам в белых шапочках, что высунулись из окна:

– Носилки давай!

Мы перегрузили его на носилки и занесли внутрь, и поставили на плиточки пола под раскрытым окном.

Местный врач приложил свои пальцы к его сонной артерии, приподнял зажмуренное веко и сказал, что это покойник.

Мы с напарником вышли на крыльцо.

Он пересек подъездную дорожку и, сев под дерево фруктового сада на круто уходящем вниз склоне, обхватил голову руками.

Надо отвлечь парня от ненужных дум. Я присел рядом:

– Тебя как зовут?

– Сергей,– сказал он.– А тебя?

– Сергей.

Когда самая старшая из моих дочерей была еще студенткой швейного училища, то как-то вечером она сказала мне—совсем нежданно и с каким-то даже вызовом:

– А расскажи мне какой-нибудь ужас.

– На ночь глядя?

– Ничего, я уже взрослая.

– Ну раз так – держись, то есть слушай.

В один из дней случилось так, что я переплюнул самого Аркадия Гайдара.

В трамвае.

У этого знаменитого писателя есть рассказ «Чук и Гек», в котором он даёт определение “счастья”. Мол, счастья это такая штука, которую каждый понимает по-своему. В общем – расплывчатая мазня.

Так вот, в том самом трамвае у меня вдруг сложилось четкое определение: счастье – это когда прижмёшься лицом к беременному животу любимой женщины, а тебя изнутри двинут пяткой по носу.

О, какой я был довольный, что превзошел кумира пионерии!

А потом приехал домой, раскрыл MORNING STAR—газету британских коммунистов—и прочитал статью, что в одной латиноамериканской стране, на свалке, обнаружили труп беременной женщины, у которой был вспорот живот и вырван плод, а вместо него засунута отрезанная голова ее мужа.

Лицо дочери исказилось каким-то странным подёргиванием, она растерянно сказала:

– Это – люди? Звери!

– Не оскорбляй зверей, пожалуйста,– заступился я.– Они убивают по необходимости, чтоб выжить. Им не хватает ума додуматься до пыток, истязаний, палаческих мучительств.

Вот до чего самоуверенным нравоучителем был я в те недостижимо невозвратные время.

Течение последующей жизни порядком меня образумило, сгладило заносчивость позиций.

Мне было напомнено, что лиса может не сразу съесть пойманного зайца, но неспешно вспарывать ему шкуру и наслаждаться тонким визгом окровавленной жертвы.

Ну а что делают садисты кошачьего племени с пойманной мышью?

Так что теперь я готов принести публичные извинения и покаянно заявляю: звери ничем не лучше людей. И те, и те – часть природы.

А с природой спорить бесполезно. С природой надо жить дружно. Она может скрасить мое ожидание момента, в котором заканчивается отмерянный мне отрезок течения речки, ни в которую, ни из которой нельзя войти или выйти дважды…