Впервые она заметила этого мужчину, когда пошел снег.

Снега в том году не было долго, декабрь уж наступил и пополз день за днем к перемене года, темный, злой, жесткий. Задувал морозный ветер, как железной щеткой, чистил тротуары и выбивал слезу из глаз. Все давно замерзло, но снег никак не выпадал – а очень хотелось снежку мягкого и теплого. И каждый вечер, тоскуя, она подходила к окну в надежде увидеть снежинки в свете уличного фонаря. Но белый конус ложился холодно и ровно, ничем не потревоженный.

Она бы ничего не заметила, завороженно растворяясь взглядом в темноте вокруг фонаря; ей казалось, что черное время – это ее жизнь, жизнь вечная, бездонная и бессветная. Да, она бы ничего не заметила, но человек закурил. Он остановился в шаге от фонаря и щелкнул зажигалкой.

Крошечная искра, конечно, не могла рассеять тьму. Она даже не высветила лица этого мужчины. Она ничего не показала – мелькнула, пропала бесследно, навсегда, но мимолетную эту вспышку засекла женщина, прислонившаяся лбом к холодному стеклу. Она успела увидеть это событие и удивиться ему: в темени ночи впервые случилось нечто отличное от самой ночи. Что-то произошло. Что-то потревожило незыблемый порядок, где-то сдвинулись пласты, загудели пространства, кто-то посягнул на беспредельную власть всемогущей и недвижимой ночи.

Вспышка. Она лишь ее увидела. Она даже не заметила, как мужчина затянулся сигаретой, выругался, потому что забыл дома перчатки и голые руки на стылом ветру моментально замерзли, затянулся коротко еще раз, выщелкнул окурок вон и поспешил дальше по улице, туда, где шумел большой проспект.

Недокуренная сигарета без остатка исчезла. Но через десять минут пошел снег.

Снег. Сначала это был колючий снег, крошечные льдинки, стремительно и безжалостно пронзавшие свет от фонаря. Поземка стремительно затянула асфальт на проезжей части. Никого на улице не осталось: такой снег не щадит, жалит, пробивает самые толстые одежды. Сечет, сечет; не осадки, а розги.

Затем, к полуночи, потеплело и снег повалил густо, большими хлопьями. Он уж не метался оголтело и хаотично, не торопился, не мельтешил – нет, он падал ровно, не спеша, степенно, укрывая поверхности уютным одеялом, убаюкивая, успокаивая. От такого снега сразу стало светло.

Что-то волшебное и доброе почудилось ей в этом снеге, вызванном к жизни крошечным огоньком зажигалки случайного прохожего. Что-то в этом было от сказки, а она любила сказки, несмотря на 37 лет, неудачи, одиночество, ежедневную скуку и серенькую внешность. С другой стороны, с таким набором только и остается, что в сказки верить, поэтому в следующий вечер она подошла к окну уже с другой целью; не снег она желала увидеть, а маленькую звездочку в огромной пустоте.

Представляете? Она увидела ее.

Точно в тот же час, в том же месте, какой-то мужчина опять остановился и закурил. На этот раз она увидела темный силуэт, определила, что он в шапке-ушанке, кажется, дубленке, среднего вроде бы роста… Не разглядишь больше. Короткий свет опять не показал лица.

Может быть, здесь такая точка, в которой все курильщики останавливаются и закуривают, подумала она. Может быть, именно под этим фонарем находится что-то такое, что заставляет их остановиться. Просто такое место, где хочется закурить… Почему бы ему не существовать здесь?

Есть же места для курения, в конце концов.

И на следующий день под ее окнами остановился темный силуэт и на секунду осветился зажигалкой.

И послезавтра. И через день. А вот потом два дня никто не закуривал под ее окном, и ей стало как-то не по себе, хотя она не могла объяснить, почему. Что-то, что ее привлекало, вдруг перестало появляться. Что-то смутное. Непонятное. Ей этого не хватало. Без этого становилось тревожно.

Проторчав два часа к ряду у окна, пронаблюдав пустую улочку, которую к тому времени замело по пояс, она догадалась взглянуть в календарь. Воскресенье. Сегодня – воскресенье! А вчера была суббота. А в пятницу он тут стоял, курил.

Все очень просто, выходные дни. Этот человек (или эти люди), видимо, работают где-то рядом.

Она продолжала наблюдать и выяснила, что закуривал каждый будний день под ее окном один и тот же человек. Без сомнения. Никому другому не приходило в голову курить здесь.

Как-то, уже в новом году, случилась оттепель, и погрузнели, состарились и осели, днем с крыши весело капало, а над домом нависали пузатые тучи, из которых временами вываливался тяжелый мокрый снег с дождем. После захода солнца все застыло, заледенело, превратилось в сплошной каток.

Человек появился без шапки. Он шел по нечищеному тротуару очень медленно и аккуратно, боясь поскользнуться, и она смогла рассмотреть его подробнее.

Лицо у незнакомца оказалось славное: широкое, бородатое, скуластое. Кажется, он был не молод. Действительно, не высокий. Он втягивал голову в плечи и казался сутулым, хотя она отдавала себе отчет, что это впечатление может быть обманчивым. Ей показалось, что она разглядела густые усы и седину, но тотчас же она усмехнулась, поняв, что таких деталей, конечно, она увидеть из своей квартиры на втором этаже не может. Ей также показалось, что подстрижен мужчина был неаккуратно. У него был крупный нос и, возможно, крупные губы. Вроде бы он был коренаст и балансировал на льду довольно ловко. В руках он нес портфель и какой-то пакет.

На следующий день она купила пачку сигарет. Она никогда не курила, но решила на всякий случай купить сигарет – вдруг понадобятся. Она слышала, что многие курят «Мальборо» и купила эту марку, хотя и боялась, что не подойдут; но не могла же она скупить всю табачную лавку!

Ей все больше казалось, что мужчина останавливается здесь не просто так. Именно в этом месте, в одно и то же время – здесь прослеживалась четкая система. Какая? Что за дело заставляло его каждый день хотя бы на секунду, но вставать под ее окном?

Он всегда появлялся один, его никто не сопровождал, не ждал, не встречал под фонарем. Дом, в котором она жила, был самой обычной кирпичной пятиэтажкой из тех, которые сейчас норовят снести. На ее улице не было никаких памятников архитектуры, скульптур, и вообще ничего, что могло бы привлечь внимание – малолюдная улица в скучном районе. Тихое местечко. До метро и автобусов 10 минут медленным шагом.

В общем, ничего такого, что могло бы заставить взрослого мужика остановиться посередине дороги. Но он останавливался.

Не из-за нее же он останавливался? Конечно, нет.

Зима проходила со своими морозами, оттепелями, тоской по теплу и свету, по весне, и вот уже, наконец, задул ветер – предвестник перемен; ветер, в котором чуялось что-то особое. Он нес в себе обещание. Он был предвестником скворцов, талой воды, березовой рощи на фоне голубого неба.

Уже и вечерело позднее – вторая половина февраля, световой день увеличивался. Скоро я смогу разглядеть его во всех подробностях, как-то подумала она и поежилась, неуверенная, что хочет этого.

Между тем, что-то происходило. Что-то странное.

Если раньше незнакомец просто закуривал, почти не замедляя шага, или на секунду останавливаясь, чтобы повернуться спиной к ветру, норовившему задуть, уничтожить слабый огонек, то теперь он старался явно стать так, чтобы попасть в свет фонаря – чтобы его было видно. Он не сразу уходил. Он ставил портфель прямо в снег, стоял, курил и задумчиво разглядывал окрестности. Пару раз он поднимал голову и разглядывал ее дом, и даже, кажется, ее окна.

Действительно, бородатый, действительно, крупный нос. На гнома похож, решила она.

Год нынче наступил високосный, и 29 февраля (день выдался очень морозный, метель разыгралась с утра и никак не могла утихомириться – случаются под конец зимы такие взбрыки погоды, словно она отыгрывается напоследок), она заметила, что мужчина растерянно хлопает по карманам, что-то не может найти. Он обшарил один карман, другой, расстегнул потертую дубленку (она уже знала – коричневого цвета, старая вещь – значит, не шикует этот человек или к одежде равнодушен) и стал шарить в карманах пиджака.

Она, не думая ни о чем, порывисто вскочила, всунула ноги в домашние тапки, не глядя, накинула на плечи какую-то куртку, схватила пачку сигарет и выскочила на улицу.

– Возьмите, – задыхаясь, сказала она. – Вот, возьмите. У меня есть сигареты. Я недавно купила…

Мужчина удивленно поглядел на нее.

– Сигареты и у меня есть, – отозвался он. – Вот если бы зажигалочку…

Зажигалки у нее не было. Она не подумала о зажигалке. Не пришло ей в голову озаботиться тем предметом, с которого все и началось.

Она несколько мгновений стояла с открытым ртом, а затем тихонько заплакала – частью от разочарования, частью от того, что ревнивая вьюга горстями швыряла ей в лицо хлесткий снег.

– У меня есть на кухне спички, – выдавила она из себя. – наверное…

Он взял ее за локоть, буквально выдернул из сугроба и зашвырнул в подъезд.

– Вы же простудитесь, – прошипел он. – Вы что, чокнутая, что ли?

Он оказался довольно грубым малым, хотя ей показалось, что он посочувствовал несчастной мышке.

В общем, такие дела: он действительно работает неподалеку. По вечерам он, возвращаясь домой, ходит по этой дорогой к метро, а не ездит на автобусе, чтобы хоть немного размять ноги, ему врачи рекомендовали больше бывать на воздухе. Иначе совсем можно разучиться ходить, понимаете?

Он останавливается в этом месте по двум причинам – здесь светло, единственный работающий фонарь на этой проклятой улице, где нет освещения вообще, черт побери, словно в средневековье живем, черт ногу сломит. Вы вся дрожите, вы заболеете так, женщина. Да что с вами такое сталось?

Кроме того, он – человек расчетливый, и уже давно определил, что если он закурит здесь, ему как раз хватит времени не спеша подымить до метро. Он уже привык выкуривать перед метро сигарету, видите ли. Дома он не курит. Нет, не из-за семьи, он разведен и живет один. Но – привычка: дома ни-ни.

Да, он обратил недавно внимание, что за ним здесь наблюдают. Это разозлило и испугало его. Он мелкая сошка, небогат, не влиятелен, никому не нужен, ничего у него особого нет, и вдруг… Да он голову сломал, думая, что такого он натворил, что за ним следить стали! А оно вон что… Вот оно как, оказывается.

Он, кстати, не курит «Мальборо». Он курит тонкие сигареты с ментолом, представляете? Врачи запретили крепкие сорта, а бросить совсем нет воли, приходится смолить эту дрянь…

– Я тоже никому не нужна, – всхлипнула она.

– Да бросьте вы, девушка, – равнодушно ответил он. – Идите сейчас быстро в горячую ванную и в постель, чтобы не заболеть. Счастливо оставаться и спасибо за спички.

Конечно, она заболела. Как тут не заболеть после такого фортеля-то. Две недели она валялась в постели с высокой температурой, и две недели она не подходила к окну.

А там и зима прошла.

Но вот что я вам скажу, дорогие мои: я недавно встретил их у метро. Они шли под руку в сторону ее дома, очень веселые и довольные. Он теперь хорошо подстрижен. Она стала курить – длинные сигареты с ментолом.

По мне, так жуткая дрянь, но я не стану говорить ей об этом.