Joy Jordan-Lake

Under a Gilded Moon

Сквозь клубы дыма, окутывающего вагоны, дымовые трубы и развевающиеся подолы юбок, с самой дальней платформы Центрального вокзала Нью-Йорка прорвался свисток: настала пора взглянуть в лицо прошлому, которое, как она думала, удалось обмануть, оставить позади, покинуть. Пассажиры торопливо шли по платформе, покачивались высокие цилиндры, котелки и развевающиеся перья — все стремились вперед, к путешествиям, приключениям и тайным интригам. Но Керри МакГрегор застыла на месте. Она давно боялась, что этот момент когда-нибудь наступит.

Керри встретилась с мисс Хопсон взглядом. В уголках глаз старой учительницы в последнее время появились новые морщинки, но сам взгляд был твердым, как ствол старого дуба, на который можно опереться, когда уже не можешь сделать ни шага. Керри попыталась придумать что-нибудь, чтобы рассмешить их обеих — это было ее старое, испытанное средство справляться с трудностями. Но разум, растекаясь клубами, как дым вокруг, никак не мог сосредоточиться.

Улица погрузилась в предзакатные сумерки, но газовые фонари уже заливали вокзальные платформы тусклым золотым светом. Она посмотрела на уходящие вдаль параллельные стальные полосы, словно пытаясь разглядеть там очертания своего будущего — готового рухнуть на эти рельсы.

— Спасибо, что пришли.

— Керри, ты же знаешь, я все понимаю. Почему ты чувствуешь, что должна вернуться туда, что у тебя нет другого выбора? И — прости, но это надо сказать — во что это тебе обойдется?

Эти слова повисли на несколько секунд в воздухе вместе с паром и вокзальными запахами горячей стали, мокрого бетона и жареных каштанов. У Керри свело желудок. Она почти ничего не ела с тех пор, как три дня назад получила телеграмму. Отчасти спазм был вызван этим. Но каштаны всегда пахли бедой.

Там, дома, она собирала их в подойники для молока — чтобы было чем оплатить счета. Даже теперь, два года спустя, ее рот наполнился от этого запаха горькой слюной. Неоплаченные налоги. Коллекторы под дверями дома. Папа, взводящий курок своего ремингтона.

— Керри, ты же помнишь, я больше кого-либо знаю, как далеко простираются щупальца нищеты. Как этот мир может затянуть тебя в бездну бедности.

Керри услышала свист выходящего пара и подумала: не из ее ли легких выходит последний воздух?

— Ты с таким трудом получила это место. Мне так жаль видеть, что ты…

— Упускаю свою жизнь?

— Она у тебя только одна…

— Когда я разберусь там, дома, с делами, я смогу вернуться.

Пауза.

— У нас нет большого влияния на совет директоров «Коламбии». К тому же столько достойных девушек претендует на стипендию в Барнарде… Но ты же знаешь, мы попытаемся сделать все возможное. Ну, в той мере, в какой ты сумеешь распоряжаться собой без… осложнений.

— Осложнений. — Керри не нуждалась в уточнениях. Мисс Хопсон три года назад побывала в той школе с одной классной комнатой, откуда выросли эти осложнения.

Пожилая женщина вздохнула.

— Дорогая, я могу только восторгаться твоим чувством долга. Особенно на фоне, скажем так, твоего более чем непростого воспитания.

Керри вздрогнула. Это было правдой — и очень завуалированной правдой. Но тем не менее услышать это было больно.

С дальнего конца вокзала доносились трамвайные звонки и звуки скрипки — это играл уличный скрипач. Закрыв глаза, она могла услышать, как ее сестра звонит в колокольчик, брат играет на банджо, сделанном из тыквы и беличьей шкурки, а папа извлекает из своей скрипки тягучую, печальную балладу.

Их папа. Который мог заставить их прослезиться от красоты, от открытой боли любой из его песен. Когда бывал трезвым.

Их папа, который, когда трезвым не был, мог заставить их плакать по бесконечному числу других причин.

Мисс Хопсон сказала, осторожно подбирая слова:

— Я беспокоюсь о твоем будущем… — Она сделала паузу, как будто бы горы Северной Каролины были так далеки от Нью-Йорка, что казались ненастоящими. — Там.

Кондуктор на дальней платформе вынул из кармана часы и сверил их с вокзальными, висящими на ажурном кованом столбе рядом с Керри. Она постаралась избавиться от чувства, что они тикают прямо у нее в голове.

— Я понимаю, — сказала Керри. И она действительно понимала.

Именно поэтому она до сих пор не поднялась в вагон и не уселась у окошка, чтобы смотреть на пролетающие мимо поля, города и невыразительные фермы, которые все удалялись бы, уменьшаясь и растворяясь в голубом тумане. Она понимала, что это решение приведет ее к полному развороту на жизненных рельсах. Или совсем сорвет с них.

Мисс Хопсон кашлянула.

— Времени мало, поэтому прости за краткость: как ты собираешься поступить с Диргом Тейтом?

— Если повезет, у него уже будет жена и трое детей, — улыбнулась Керри. — Что само по себе разрешит любые проблемы, которые могли бы возникнуть.

— Другими словами, ты в должной мере беспокоишься об этом. Керри, ты же знаешь, посторонние могут считать меня старой девой, которая, будучи профессором в Барнарде, не имеет представления о подобных вещах, но могу тебя заверить, существуют такие силы за пределами, — она поправила юбки, — всяческого разумения, которые могут полностью сбить женщину с толку.

В нескольких метрах от них джентльмен в цилиндре остановился возле вокзальных часов. У него было моложавое лицо, по которому, впрочем, как надвигающийся шторм, мелькали какие-то тени. Возможно, злость. Или же тоска. Керри проследила, куда был направлен его взгляд — мимо часов ковылял плачущий ребенок. Джентльмен в цилиндре шагнул вперед, по направлению к нему. Но тут подбежал другой человек, опустился на колени и обхватил мальчика руками.

— Нико! — этот другой темноволосый человек в твидовой кепке набекрень прижал мальчика к себе. — Ero cosi spaventato! Нельзя вот так убегать, когда я на секунду отвернулся. — Он взял лицо ребенка в ладони. — Я больше не позволю им забрать тебя у меня.

Керри скрестила руки, пытаясь закрыть дыру той боли и тоски, которую она испытывала, скучая по своим брату и сестре. Что, собственно, и придало такую мощь той телеграмме.

— Через что же, — пробормотала она своей старой учительнице, — пришлось пройти этим двоим?

Джентльмен у часов пошевелился, и она снова взглянула на него. Он прижал два пальца правой руки к левому лацкану — словно какой-то знак — и держал их таким образом.

Обернувшись, он поймал ее взгляд. На лоб ему упала прядь русых волос. Выпрямившись, он убрал руку с лацкана.

Она подумала, что во всем этом есть какое-то противоречие — элегантный цилиндр, небрежный разворот плеч — и что-то такое в лице, чего она не могла понять.

— Итак, — продолжала мисс Хопсон, — я полагаю, что болезнь твоего отца очень серьезна.

— Сам факт, что они прислали телеграмму… У них же совсем нет на это денег. А «Вестерн Юнион» не очень охотно берет в качестве платы сушеные яблоки. — Керри достала прямоугольный листок бумаги.

Папа заболел. Мы с близнецами хотели бы вызвать тебя домой.

— Заболел — значит, умирает, раз уж они послали эту телеграмму. Мы с близнецами значит, что моя тетушка Рема рассчитывает, что я ужасно скучаю по брату и сестре — что так и есть. И рассчитывает, что это окажется сильнее того, что привело меня сюда. Вызвать — не просто требование приехать, это ее способ сказать, что мне может понадобиться помощь, чтобы вернуться к тому, что все еще, нравится мне это или нет, является моим домом.

Мисс Хопсон кивнула.

— Когда ты сказала мне про телеграмму, я поняла, что ты решишь, что обязана ехать. Так что я позволила себе помочь тебе — и тоже послала свою собственную телеграмму. В том дальнем вагоне тебя ждет сюрприз, и, я надеюсь, ты будешь ему рада.

Керри посмотрела в конец платформы.

— Что бы вы ни сделали, спасибо.

Снова раздался свисток. Новые клубы пара. У Керри в груди все сжалось.

— По вагонам! — закричал кондуктор. — Королевский голубой экспресс отправляется в Вашингтон!

Керри подхватила маленький, обтянутый кожей сундучок, одолженный у мисс Хопсон, и свою коричневую сумку. Не говоря ни слова, они вместе пошли вдоль поезда. И вдруг мисс Хопсон, широко раскрыв глаза, указала на конец поезда:

— Боже мой… Ты только посмотри.

— Они прицепили частный вагон?

— Не просто вагон. К твоему поезду прицеплен Сваннаноа, вагон Джорджа Вандербильта.

Керри наклонила голову набок.

— Я бы сказала, это уж скорей его поезд, чем мой. Его семья, возможно, владеет и всеми рельсами.

Мимо них прошла женщина в сиреневом платье, несколько подбородков тонули в кружевном жабо.

— Говорят, этот вагон элегантнее салонов на Пятой авеню. Но я не вижу самого мистера Вандербильта, а вы?

Мисс Хопсон покраснела.

— Я не уверена, что знаю его в лицо.

— Но вы же видели его в светской хронике! Говорят, он сам построил новое поместье где-то… там, — она помахала рукой.

Керри подмигнула старой учительнице.

— Где-то там. — Как у всех нью-йоркцев, в ее представлении география Юга состояла из хлопковых полей, табачных ферм и, может, небольшого города типа Атланты.

Вдоль поезда мимо Керри торопились дамы в серых, бежевых, темно-голубых дорожных жакетах и юбках в тон. Рукава жакетов, узкие в запястьях, расширялись вверх от локтей настолько, что из-за этих пуфов на плечах им приходилось держать дистанцию. Цветы и перья на шляпах покачивались в такт их разговорам. Следующая волна садящихся в поезд пассажиров вынесла двух джентльменов в цилиндрах.

— Вон, — сказал тот, что был повыше, отводя рукой прядь русых волос, упавшую на глаза; это был тот же самый джентльмен, которого она видела раньше. — Вон там, в конце, вагон Джорджа.

Второй джентльмен стряхнул пылинку с рукава.

— Он не мог найти более неподходящего места для нового предприятия. По моему представлению, эти люди гор совсем непросты. Для начала они страшно дики и независимы.

— Я слышал. — Обогнав Керри, джентльмен, который был повыше, обернулся и посмотрел на вокзальные часы. — И трагически неграмотны.

Керри крепче стиснула в правой руке свою небольшую коричневую сумку, сделанную из мешка от муки, который она сама выкрасила цикорием и фитолаккой. Предполагалось, что этот эффект поможет ей смешаться с кожаным миром путешествий, хотя высокий джентльмен, бросив на нее взгляд, кивнул головой так, словно это был музейный экспонат из раздела примитивных культур.

У Керри вспыхнули лицо, шея, грудь. Она ответила мужчине прямым взглядом.

— Дикие, — сказала она ему, — это еще очень слабо сказано.

Оторопев, он моргнул.

Но тут поезд снова засвистел, и на сей раз этот звук заставил Керри торопливо обнять свою учительницу. Неким образом слова этого джентльмена, такие высокомерные и небрежные, помогли ей миновать последнее, выворачивающее душу прощание и сделать, расправив плечи, то, что должно быть сделано.

Мисс Хопсон положила руку в перчатке на ее локоть.

— Счастливого пути. И еще одно слово. — На лице, покрытом морщинами, ярко блеснули глаза. — Всегда помни: «Богаче будь, чем видно напоказ».

— «Прибереги слова, коль много знаешь», — Керри отступила назад и подняла руку, сжимающую мешок.

— «Коль просят в долг, не бойся дать отказ», — закончила мисс Хопсон, посылая ей воздушный поцелуй.

— Постойте, — обернулась проходящая мимо дама в сиреневом. — Я знаю эту цитату. Это же из «Короля Джеймса»?

Но Керри уже пыталась бежать за носильщиком со своим мешком из-под муки и одолженным сундучком. Она направлялась не в конец поезда, где пассажиры со шляпами в перьях и атласными лацканами усаживались в дамские вагоны и Сваннаноа, но к самому первому вагону. Туда, куда долетали дым и искры из кочегарки — где ездили иммигранты и те, кто победней.

Она сделала свой выбор.

И этот выбор, скорее всего, повернет ее будущее куда-то очень далеко от того, ради чего она столько времени билась. Далеко от всех ее мечтаний. И она понимала это даже сейчас, на бегу.

Но чему быть, того не миновать.

Она учтет предупреждение своей учительницы. Она будет стараться избегать всех ловушек, какая бы сила ни сохранилась до сих пор в тех старых течениях и водоворотах.

И она будет сдерживать свою давнюю обиду на отца, въевшуюся ей в самые кости, — потому что иначе она не вынесет и взорвется.

Носильщик с легким поклоном принял у нее сундучок. Но свой мешочный багаж она ему не отдала.

— Благодарю, но это останется со мной. Тут лежат мои, — она повернула голову в сторону светловолосого джентльмена, который продолжал стоять в нескольких метрах от нее, — ценности.

Он приподнял бровь. После чего, сделав небольшую паузу, коснулся пальцами полей своего цилиндра и направился вслед за своим товарищем в сторону Сваннаноа.

Да, дикие, захотелось ей закричать ему вслед. И упрямые. Больше, чем можете вообразить и вы, и ваш Вандербильт, и все ваши приятели-миллионеры.

Следуя за дамой в сиреневом, поднявшейся с помощью носильщика в вагон, Керри тоже поднялась по ступенькам и стала пробираться по проходу. Ее глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к яркому электрическому свету, темно-голубому потолку, красновато-коричневым стенам, рядам полированных деревянных скамей и клубам сигарного дыма, клубящегося вокруг мужчины в коричневом котелке. Так что она располагала лишь мгновением, чтобы собраться, когда два пассажира в дальнем конце вагона вдруг вскочили со своих мест и кинулись к ней.

— Талли! — Керри обняла сначала сестренку, а потом брата. — Джарси! Как, почему?

Прижимая их к себе, Керри слышала, как их сердечки стучат рядом с ее собственным сердцем. Оно тоже забилось сильнее, как будто эти прошедшие в разлуке два года только и делало, что выжидало время — стуча медленно и неохотно.

Талли откинула косу на спину.

— Это все мисс Хопсон, она купила нам билеты, чтобы мы приехали. Сказала, нам всем будет гораздо лучше путешествовать вот так, вместе.

Джарси молча крепко сжимал руку Керри, словно боялся, что она может снова исчезнуть в станционном дыму.

Сияющая Рема подняла глаза от своего вязания.

— Вот это зрелище — отрада для глаз. Господи, детка, как же мы по тебе соскучились.

— И я по вам соскучилась, — Керри сама удивилась правдивости своих слов. Какой провидицей оказалась ее учительница, купив им эти билеты для всей семьи — последний дар, причальные швартовы для возвращения Керри домой.

Керри подняла голову, но продолжала обнимать близнецов за плечи, пока они все втроем пробирались в начало вагона.

— Ну, тетя Рема, — спросила она у женщины, бесстрашно стрелявшей в черных медведей, горных львов и по ногам загулявшего мужа, но, кажется, слегка подавленной Нью-Йорком. — Как вам показался город?

Рема только пожала плечами, бросив небрежный взгляд в сторону окна.

— Куча домов, только небо заслоняют.

Усмехнувшись, Керри устроилась на скамье по ходу поезда, слушая Талли и Джарси, которые одновременно трещали без умолку. Новости о деревенской школе — учителя опять нет, после мисс Хопсон их сменилось уже четверо, а она-то пробыла долго. Ромео, папина гончая, так храпит, что к нему не подойдешь. Дом пропах яблоками, потому что на ферме теперь только они еще и растут.

Но никто даже не упомянул об истинной причине их путешествия — о самом отце.

Когда поезд отошел от станции и начал набирать скорость, спицы Ремы застучали в такт перестуку колес. Ее желтое платье из домотканой материи косо свисало с плеч, словно со сломанной вешалки. В свое время она настояла на том, чтобы забрать близнецов, позволяя таким образом Керри отправиться в Барнард. Но, может быть, Керри не стоило позволять ей этого.

Когда доехали до Пенсильвании, близнецы заснули, растянувшись на скамье. На коленях Керри лежали голова Талли и ноги Джарси. Этой осенью им исполнилось тринадцать; длинные, тощие, они даже поворачивались на лавке одновременно, как будто видели один и тот же сон. Но Керри заметила, что их лица во сне были спокойными — что казалось необычным. Как будто теперь, когда старшая сестра вернулась к ним, все снова стало хорошо.

Что, как знала сама Керри, было далеко не так.

Отправившись еще до заката, Королевский голубой экспресс разогнался до девяноста миль в час и покрыл все расстояние до Вашингтона за какие-то пять часов. Но там они пересели на поезд Южной железной дороги, который шел с остановками, и это сильно снижало скорость. Все четверо, устроившись в вагоне, смотрели на расстилающиеся перед ними поля Вирджинии. А после долгой остановки и смены поезда в Солсбери, Северная Каролина, где вагон Джорджа Вандербильта отцепили и прицепили к новому поезду, земля начала вздыматься, и пологие холмы сменились невысокими горами.

Окно в вагоне было приоткрыто, и воздух пах дождем, соснами и прелыми листьями. Керри захлестнула волна нетерпения, сменившегося страхом — целый поток настолько противоречивых эмоций, какой может вызвать только путешествие домой после долгого отсутствия.

Фара локомотива прорезала туман, освещая склоны холмов, покрытых красными, желтыми и зелеными красками осени, словно складками ярких лоскутных одеял.

Керри с близнецами снова сидели вместе на одном сиденье, на сей раз в конце самого первого вагона. Рема вязала на сиденье спереди, ее соседом был молодой человек с копной темных кудрей под шапочкой-ермолкой. Керри вспомнила, что он ехал в одном вагоне с ними с самого начала путешествия, из самого Нью-Йорка.

Обернувшись к ним, он спросил с улыбкой:

— Едете в отпуск?

Керри выдавила ответную улыбку.

— Возвращаемся домой. — Она поправила волосы Талли и штанину Джарси. — Это мои брат и сестра. А рядом с вами — наша тетя.

Он протянул руку.

— Арон Беркович. По служебным делам.

Пожимая руку, Керри взглянула ему в лицо: широко открытые серьезные глаза, из нагрудного кармана куртки выглядывает перьевая ручка и небольшой блокнот, твидовый костюм слегка помят.

— Так значит, вы журналист.

— Корреспондент, веду расследование. — Он вытянул шею в ее сторону, казалось, чего-то ожидая.

— О, дайте я угадаю. Вы из Herald. Или из Harper’s.

Он повернулся на скамье, чтобы посмотреть ей в лицо.

— Из New York Times.

— А… Очень впечатляет. И это ваше первое большое расследование?

Он моргнул.

— Как вы догадались?

Она рассмеялась.

— Да на вас это написано — на лице, в глазах.

Он слегка сник.

— Я обещал себе, что буду вести себя сдержанно, словно бывалый писака. Но я хотел заниматься этим со старшей школы. Или еще раньше — с тех пор, как ребенком приехал в эту страну. Власть свободной прессы, стоящей на страже демократии. Вы, наверное, думаете, что я смешон…

— Напротив, я думаю, что все должны любить свое дело, как вы. И куда же вас направили?

Он помедлил.

— Надеюсь, я могу доверять вам, мисс…

Это было откровеннее, чем допускали правила хорошего тона в Нью-Йорке, но они, в конце концов, тоже находились не в светской гостиной. И он действительно нравился Керри.

— МакГрегор.

— Меня отправили, — он оглянулся по сторонам, — в Эшвилл.

— Господи. Что же там, в Эшвилле, может быть гламурного — или дьявольского, — чтобы это вызвало интерес New York Times?

— Можно сказать, в основном люди. Люди с их тайнами, которые они хотели бы скрыть.

— Ну, мистер Беркович, разве не у всех нас есть подобные тайны?

— Конечно же. Но у нас с вами — это наши собственные странности или же недоразумения. А те секреты, о которых говорю я, стоили целую кучу денег и множество человеческих жизней. — Он наклонился к ней. — И теперь… Теперь мы получили новую информацию, чтобы продолжить расследование. Можно сказать, внезапная атака. Главный виновник, который считает, что ему удалось выйти сухим из воды, будет захвачен врасплох. И теперь истина наконец восторжествует.

— Как драматично. И как же вы думаете добраться до истины?

Он дотронулся до ручки и блокнота.

— Я умею задавать вопросы. И наблюдать.

— Господи, — раздался рядом с репортером голос Ремы. — Наблюдать. Ну точно, как наша Керри.

Керри покачала головой в ответ на реплику тетушки. Но Рема, не переставая стучать спицами в такт движению поезда, лишь однажды обернулась на нее и продолжала:

— Господи, да она всегда замечала все самые мелкие детали. И выясняла, что за ними кроется. Эти ее заметочки, так мы это называли. У нее прямо дар, вот что.

— Это правда?

— Ну уж не дар, — сказала Керри более резко, чем собиралась.

Она-то знала, что такое этот ее «не-дар»: просто хороший навык. Ее способ борьбы за выживание. За то, чтобы защитить близнецов. Всего лишь отточенное искусство обращать внимание на такие мелочи, как взгляды, интонации и ритм шагов.

Журналист понимающе кивнул ей.

— А что вы замечаете теперь?

— Только то, что могли бы заметить и все остальные.

— Например?

Взгляд Керри скользнул по вагону, через проход, по скамейке, которой касались вытянутые ноги Талли. Там, слегка отвернувшись, сидел темноволосый мужчина — тот самый, в твидовой кепке, который бежал за мальчиком по перрону, — как бы защищая нависающим телом спящего на левом боку ребенка. В сгибе его правой руки лежал рулон бумаги. Почувствовав их взгляды, он посмотрел в сторону Керри и репортера — и сразу же быстро отвернулся. Его левая рука опустилась на грудь мальчика, как будто его успокаивал сам факт, что ребенок дышит.

— Ну, например… — Керри наклонилась поближе и понизила голос. — Вот почему у этого пассажира такая бледная кожа на шее сзади и над верхней губой? Все остальное у него загорелое, почти до черноты. Должно быть, он недавно постриг волосы и сбрил усы. Костюм на нем почти новый, но при этом плечевые швы практически трещат, а рукава не закрывают запястья, как будто бы он носит одежду другого, более низкого и щуплого человека.

— Ого, — приподнял бровь репортер. После чего игривым жестом вытащил свой блокнот и прошептал: — Теперь, мисс МакГрегор, вопрос — зачем?

Словно чувствуя неладное, мужчина снова вскинул на них через проход подозрительный, опасливый взгляд.

Сонно приподняв голову, Талли села на скамье и тоже посмотрела на мужчину.

— Керри, это же наш друг. Он показал нам с Джарси такой красивый рисунок дома мистера Вандербильта как раз перед тем, как ты села в Нью-Йорке в поезд.

Человек побледнел. Он явно не хотел, чтобы об этом узнали остальные.

Керри протянула ему руку — хорошие манеры забывать нельзя.

— Керри МакГрегор.

Он протянул свою, и рукопожатие состоялось.

— Марко Бергамини, — представился он. — Его губы выговаривали слова очень отчетливо, старательно произнося все звуки — несколько странная манера произносить собственное имя. — А это, — указал он на спящего ребенка примерно лет восьми, — Карло. Мой брат.

И снова эта нарочитая аккуратность в произношении имени. И имя мальчика было другим, не тем, что этот человек выкрикнул там, на перроне.

Склонив голову набок, Керри улыбнулась.

— Новое место — новые имена?

Тетя Рема повернулась к ней и слегка округлила глаза.

— Иногда бывает, что дар может обернуться здоровенной занозой в ослиной заднице…

Да нет, хотела возразить Керри. Никакой это не дар.

Вот ее бедная мама всегда лежит в постели, зачастую в таком горе, что не может пошевелиться, рожая одного за другим младенцев не крупнее кукол из кукурузных початков и таких же неживых. И отец — совсем неплохой человек, когда трезвый. Но настолько другой, когда пьян.

Как будто виски, просачиваясь ему в мозг, распаляло там все тлеющие угли предательства — каждое падение цен на зерно, каждое унижение от торговца, который требовал наличные вместо бартера. Все это уносилось в его кровь и собиралось, как казалось Керри, в правой руке.

Так что Керри смолоду научилась слышать, когда походка отца становилась неровной — он спотыкался, поскальзывался. Различать малейшую запинку в речи.

Чтобы знать, когда надо хватать близнецов и бежать.

Так что нет. Это был не дар. Просто навык выживания, который она обрела не по доброй воле.

Не-Марко Бергамини открыл было рот, чтобы защитить себя и свое имя, которое она подвергла сомнению. Но потом поднял руку и коснулся своей кепки.

— Честь имею.

— Взаимно, — ответила Керри, и он отвернулся.

Она склонилась к тете и прошептала ей на ухо:

— Рема, а почему у него были рисунки Билтмора?

— Если б ты тут не обвиняла его в том, что он выдумал свое собственное имя, глядишь, он и сам бы тебе рассказал. — Но тут Рема вдруг уронила клубок. — Мы уж почти дома, а я напрочь забыла, что у меня есть.

Она развернула сверток из красной материи, и по всему вагону разнесся аромат запеченного окорока и корицы. Потом подняла большую банку, стоящую у нее в ногах, и отвинтила металлическую крышку.

— Пусть сладкое молоко и не охладилось, но не думаю, что оно свернулось, — мои ноги подсказывают, что пол у них тут вполне холодный. — Она засунула ножичек с широким лезвием в баночку поменьше, наполненную печеными яблоками. Вложив по куску ветчины в две булочки, она намазала каждый из них яблочным пюре и протянула близнецам. Потом сделала то же самое для репортера, а потом еще три, которые передала Керри, а та, в свою очередь, отдала два из них не-Марко Бергамини и его брату, который только проснулся.

Рема кивнула в сторону малыша.

— У бедняжки, небось, уж колики начались, сколько он уже путешествует.

— Он так голоден, что ему невесело, — транслировала Керри, и оба итальянца явно выдохнули с облегчением.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказал репортер, но при этом вернул свой бутерброд.

Рема нахмурилась.

— Сынок, это был кабан, который успел пожить на этом свете и не очень стремился жить дальше, если это тебя успокоит.

Керри открыла было рот, чтобы объяснить тете, в чем дело, но репортер улыбнулся Реме, и это ее успокоило.

— Мадам, спасибо, что вы угостили меня.

Керри откусила кусок, чувствуя, как яблоки, ветчина и булка буквально тают во рту. Потом она коснулась плеча Ремы.

— Мало ли что они тут думают, — сказала Рема. — В этом своем городище.

Старший итальянец, проследив, что Карло съел свою булку, откусил от своей.

— О-о-о, — сказал он, и это был почти стон. — Mio Dio.

Довольная Рема снова взялась за свое вязанье.

— Ну, и тебе mio Dio, сынок.

Ее спицы снова застучали. Снаружи начало смеркаться, и все посерело, но висящие в вагоне лампочки светились теплым желтым светом. Поезд постукивал и покачивался, и все они, сидящие в первом вагоне, постепенно смолкли. Заходящее солнце посылало сквозь окна свои последние лучи.

Керри пыталась представить себе, что ей нужно будет сказать. Как ты себя чувствуешь, папа?

Неплохо.

Я слышала, ты бросил пить. После всех этих лет, когда ты довел маму до могилы. Эгоистичная сволочь.

Она вздохнула. Не самое лучшее приветствие после двухлетней разлуки.

Ей хотелось бы, чтобы он умолял о милосердии. Вымаливал прощение.

Чего Джонни МакГрегор — окажись он хоть в пекле, хоть в потопе, а потом снова в пекле — не сделал бы никогда.

Керри ощущала убаюкивающее качание и постукивание поезда. Взбираясь все выше на Голубой хребет, вагон все сильнее раскачивался из стороны в сторону. Слева от нее попутчик с маленьким братом и свернутым рулоном бумаги, прижатым к груди, поглубже уселся на сиденье, опустил голову и задремал.

Поезд замедлил ход, и пролетающие за окном размытые зеленые контуры начали формироваться в очертания деревьев. Мимо нее по проходу пробирался пассажир. Керри почувствовала, что ее тело расслабилось впервые за все время после получения телеграммы.

И тут внезапно раздался визг тормозов. Поезд засвистел и накренился.

Итальянец вскрикнул, просыпаясь, и схватил своего маленького брата.

— Нет! — вскочил он на ноги. — Нет!

В темноте раздался резкий свист струи вырвавшегося из котла пара. Должно быть, это корабль. Приближается к верфи.

Или… нет… Только не корабль.

Он не мог размышлять. Не мог заставить себя думать. Перед глазами замелькали искры, руки опалило.

Они поймали его. Теперь вот-вот появятся их лица, злобные, распаленные.

— Нико, — пробормотал он. — Держись ближе ко мне.

Под ним тряслась земля, за первой на него накатывала другая волна этих яростных лиц.

Даже сквозь облако собственного страха он чувствовал запах смолы и дегтя, морской воды и пота.

— Мафиозные крысы, — ухмыльнулся один из них. — Чертовы лживые чесночники.

— Кто убил шефа, — поддразнивал другой. — Гнусные слизняки.

Один он бы еще мог спастись. Но он обещал.

Пригнувшись, прячась за корабельными клетями, он притянул к себе брата.

Снова крики, снова визг где-то внизу.

Все случилось сразу, внезапно: свист, возня. Схватив Нико, он вскочил. Его тело врезалось во что-то спереди, он отлетел назад.

И резко проснулся.

Вокруг была не тьма, а сумерки, как будто время повернуло вспять, и солнце, почти утонувшее в водах залива, стало возвращаться на небосвод. Не было больше никаких мигающих фонарей. Лишь слабый золотой отсвет на ярко окрашенных деревьях, да светящаяся лампочка, свисающая с потолка в паре метров от него.

Он рухнул на скамью. На сей раз не корабль, а поезд.

Он не пересекает океан, он пробирается через горы.

Полупривстав, опираясь всем весом на одну ногу, маленький Нико приоткрыл один сонный глаз. Увидев Сола рядом, он снова закрыл глаза и опустился обратно на скамью.

Нико привык к таким вспышкам.

Но про остальных пассажиров такого сказать было нельзя.

Все, кто был в вагоне, обернулись и смотрели на него — из-под полей шляп, поверх черно-белых страниц газетных баррикад. Шуршали толстые глянцевые страницы дамского журнала, из-за которого на него испуганно взирала плотная дама в сиреневой шали.

Он знал, что вызывал в них страх. Не только этим своим криком, но еще и раньше. Самим своим видом, даже если бы он вообще ничего не говорил и не делал.

Позади хлопнула открывающаяся дверь, и Сол подскочил. Но это был всего лишь идущий по проходу кондуктор.

— Старый Форт! Кто сходит, приготовьтесь! Следующая — Черная гора. — Он остановился, окинув Сола подозрительным взглядом. — Ваши билеты?

Кондуктор уже проверял билеты у всех пассажиров. Помедлив, Сол потянулся за своими. Таким, как им с Нико, лучше не спорить.

Кондуктор внимательно изучил их — и его самого.

— Эй. Вы. Вот этот вашенский концерт…

— Мне просто приснился сон.

— Да-да, но я не позволю никаких таких снов, что пугают до смерти моих пассажиров. Понял, макаронник?

Вашенский. Ох уж эти американцы в разных частях своей огромной страны! Похоже, у них тут и языки-то разные.

Развернувшись на каблуках, кондуктор направился к выходу. За ним был проход, напоминающий сложенную гармошку — тамбур между вагонами. Для большинства пассажиров он, наверное, был нужен для того, чтобы смягчать резкие повороты. Но для Сола это означало, что одним местом для спасения меньше.

Как всегда, кошмар отпускал его медленно. Пульс все еще колотился, сам он покрылся потом, как будто они с Нико снова бежали, спасая собственные жизни.

Прямо напротив, через проход, сидела эта молодая женщина, Керри, которая усомнилась в его имени. Достаточная причина, чтобы общаться с ней как можно меньше.

Там же сидел репортер. Они с Солом из осторожности не подавали виду, что знакомы. Для этого еще будет время. Если все пройдет, как планировалось.

Чувствуя, как грудь сжимает старая тревога, Сол посмотрел на молодую женщину, Керри. В ее лице была красота, но еще и — как это? — risentimento.

У нее и у ее брата с сестрой были волосы цвета крыш в Палермо, этой темно-рыжей черепицы. И такие же у той седеющей женщины, которая поглядывала на них с Нико поверх своего вязания. Вьющиеся волосы выбивались из-под ее чепчика, рукава блузки протерты чуть не до дыр, из поношенных туфель выглядывали кончики пальцев, но она смотрела на них с Нико с жалостью. Ну что же, они это заслужили.

— Тетя Рема, — сказал мальчик Джарси, глядя в сторону Сола. — А что, этот дядя, должно быть, спятил?

Женщина прижала палец к губам.

— Да все они такие, — высказался мужчина, сидевший перед ними, — громко, на весь вагон. Сдвинув котелок на затылок, он захлопнул газету. — Все газеты полны тем, как они сами себя же грабят. Да и убивают, чего уж там.

Убивают.

Сотни миль от верфей Нового Орлеана, но это слово преследует их и здесь. Как будто оно написано кровью на лице Сола.

Может, тот человек в котелке узнал его. Вместе с фотографией в газете того начальника полиции, которого застрелили, но он успел назвать имена своих убийц.

Взглянув вперед, на другую сторону вагона, Сол теперь, в сумерках, смог разглядеть отражения в окнах остальных своих попутчиков. Напротив него девочка Талли теребила свою косичку, перевязанную ленточкой из мешковины.

Женщина, Рема, обратилась к мальчику:

— Тише, Джарси. Так показывать некрасиво. И я была бы признательна, когда бы ты вспомнил, что Господь наш не меньше любит и тех, кто утратил разум. — Она понизила голос, хотя и не настолько, чтобы Сол не расслышал. — Просто на всякий случай не подходи к бедолаге слишком близко, мало ли, если его снова скрутит.

Сол натянул козырек кепки пониже на лицо.

Такие случаи, вроде этого, могут дать знать тем, кто внимательно следит — не говоря уж о тех, кто за ним охотится, — что они с Нико теперь тут. Они тут, и оба живы, хотя не должны быть ни в том, ни в другом состоянии.

Покрепче прижав к себе братишку, Сол вдыхал горный воздух, свежий и полный незнакомых запахов. Какая разница с той жаркой душегубкой четыре года назад.

Хотя тот другой мир мог вернуться и напасть на него в любую минуту. Стоит лишь одному человеку, ярость которого зрела и наливалась все четыре года, ворваться в этот вагон.

Эта сволочь ушел безнаказанным после убийства, скажет он. Если вообще будет разговаривать перед тем, как стрелять.

Сол протянул руку к тубусу из кожзаменителя, торчащему из его рюкзака. Расстегнув застежку, он развернул его на коленях. Края были затертыми. Картинку покрывала паутина складок. Но все же, спустя все годы и расстояния, чернильные линии рисунка были так же точны и аккуратны, какими он видел их, когда их рисовали во Флоренции — и когда он добавлял к ним свои штрихи.

Проводя пальцем вдоль линий, Сол восхищался: вздымающаяся линия крыши, изысканные детали. И тут же единственное слово, подписанное под эскизом: Билтмор.

К нему наклонилась Талли, ее мятное дыхание, леденец на палочке, стиснутый в кулаке.

— Очень красиво — даже когда смотришь не в первый раз. — Она слегка присвистнула, но тут же остановилась. — Тетя Рема не велит мне свистеть, точно я какой-то буйный матрос. Только она не говорит, что такое буйный.

Мальчик кивнул.

— Точно, это дико красиво. Где вы это взяли, мистер?

— Это Флоренция, — сказал Сол. Но, может, и этого было слишком много. — Это очень далеко.

Девочка снова присвистнула, а мальчик уронил тихое: «Ах».

Оба кивнули, как будто эта простая, буквальная правда каким-то образом объясняла историю про годы и океаны, про миллионера и простого крестьянина, чьи дороги никогда не должны были пересечься.

Сол торопливо свернул рисунок.

Джарси, привставший с места, похлопал Сола по плечу.

— Вы там, похоже, и впрямь делов натворили.

Сол отвернулся.

— Ничего подобного.

Талли отбросила через плечо свою косичку с бантиком из мешковины.

— Что-то да должно быть, иначе с чего бы вам ржать, как конь, у которого зажгли овин.

Она произнесла это как з ажгали. Солу потребовался какой-то момент, чтобы разобрать слова.

Девочка наклонилась к мальчику.

— Мы с Джарси близняшки, хотя и не похожи. — Мальчик подвинулся ближе к ней. — Там, кто вяжет, это Рема, наша тетя. А Керри вы знаете. Это только кажется, что она не смотрит.

Глаза Керри мелькнули в сторону Сола и быстро вернулись к окну.

Талли наклонила голову набок.

— Вам не особо понравятся те, кто выходит подышать воздухом со своих балконов. Все повырядятся, воображалы еще те.

Джарси громко и выразительно прошептал:

— Богатые, как Иисус.

— Как Крёз, — поправила его Рема, не поднимая головы от вязанья. — У Иисуса не было даже захудалого осла, что уж особенно странно, если ты Бог.

Джарси заговорщически спросил:

— А что, вы близко знакомы с мистером Вандербильтом?

Сол, помолчав, ответил:

— Еще с очень давних пор.

В дальнем конце вагона дверь в тамбур внезапно снова распахнулась, стукнув по стенке. С сердцем, забившимся в ребра, Сол кинул взгляд на отражение в окне.

Но это вошли лишь два джентльмена в цилиндрах. Сол имел дело с такими, когда у себя в Италии таскал багаж для туристов: англичан, путешествующих по путеводителю Бедекера, и американцев, смотрящих на все свысока. Эти двое, наверное, пришли из шикарных вагонов в дальнем конце поезда — может, из любопытства, чтобы посмотреть, как путешествуют простые люди, у которых нет плюша, кресел в чехлах, хрустальных канделябров и сияющих зеркал. Он и раньше видел такое — богатые любят подсматривать за низшими классами, как короли за крестьянами. Как будто они становятся еще богаче от лицезрения этой разницы.

Остановившись в нескольких метрах позади, джентльмены по очереди разглядывали всех пассажиров и тот ландшафт, что еще виднелся в сумерках за окном. Беркович, заметил Сол, незаметно взглянул на эту парочку и застыл. Лицо побледнело.

У того, кто пониже, были густые коричневые усы, намазанные на концах бриолином.

— Кухня в местном вагоне-ресторане на удивление неплоха, верно, Кэбот? Устрицы очень хороши. И к ним удачно подошел сотерн Шато д’Икем — хотя я бы лично выбрал совсем другое белое. — Он посмотрел вперед. — Потрясающе.

Другой, повыше, чисто выбритый, Кэбот, вытянул шею, чтобы лучше было видно, и ему на глаза упала прядь светлых волос.

— Да. Потрясающе красиво.

Молодая женщина Керри смотрела на их отражение в своем окне.

— Вообще-то, — тот, кто пониже, погладил усы, — я имел в виду, как удивительно, что Вандербильт решил строить этот свой великий замок именно здесь.

Тот, что повыше, Кэбот, не отрывал взгляда от проносившегося за окном пейзажа.

— Тогда, Грант, я не понимаю, что же вы видите.

— Разве не очевидно? Бревенчатые хижины, распиханные кое-как вдоль несущегося мимо потока. Горы, леса, вырубленные до пеньков. Кожа да кости на четырех ногах — предполагается, что это стада, — вольно блуждающие по лесам. Эти люди что, никогда не слышали про изгороди?

— Но от вида все равно захватывает дух.

— Это вас туман зачаровал, да? И вид полей, которые как будто хорошо политы дождем?

Оба, подумал Сол. Они оба правы.

Эти горы действительно выглядели местами так, словно были погружены в скорбь. Истощены. Да даже просто прокляты. И тем не менее… невозможно красивы.

— Я бы сказал, — добавил Грант, — что мои усилия по охране окружающей среды были бы здесь очень востребованы. Бизонов, конечно, в регионе уже совсем не осталось, но, несомненно, другие виды животных тоже подвергаются опасности.

Когда они проезжали очередной поворот, впереди, справа, на грязной дороге, пересекающей рельсы, показался фермер, туго натянувший поводья своей упряжки. Мулы, запряженные в телегу, прижали уши, словно игнорируя команды фермера, и продолжали тянуть повозку вперед.

Поезд снова резко засвистел.

Сол задержал дыхание.

Грант шагнул к ближайшему окну.

— Интересно, с препятствиями какого размера придется нам столкнуться? И чтобы не утратить наш прогресс. Уж точно не меньше быка.

Сол представил себе быка, вертящегося высоко над дымовой трубой, а потом бездыханно падающего на землю.

Мулы, уже находящиеся в нескольких метрах от рельсов, испугавшись свистка поезда, рванули вперед. Пассажиры первого вагона вцепились в сиденья.

Сзади послышался невозмутимый голос Гранта:

— Подозреваю, мы сейчас оставим позади себя куски животных, кучку досок и фермера.

Голос Кэбота, более громкий и нервный, тут же произнес:

— Господи, Грант. Для вас что, это и в самом деле лишь умозрительный вопрос?

Но Грант, наклонившись вперед, чтобы лучше видеть, оставался таким же невозмутимым.

Встав на козлах, фермер всем своим весом пытался натянуть поводья. Когда поезд, грохоча, поравнялся с ними, мулы отпрянули назад, и фермер свалился на днище телеги.

В наступившей тишине слышались лишь облегченные вздохи пассажиров.

— Может, — наконец сказал Кэбот, — нам стоит вернуться назад в Сваннаноа?

Грант немного понизил голос.

— А также, возможно, нам стоит говорить потише. Сейчас в стране есть такие, кто хотел бы повредить ее лидерам, и любая связь с Вандербильтом…

Кэбот сухо ответил:

— Что, за каждым деревом скрывается анархист, да?

Сол с трудом заставил себя сдержаться.

— Угроза вполне реальна, — возразил Грант. — Взять ту бомбу на рынке в Чикаго. Или кафе «Терминус» в Париже. Анархия. Проклятые иностранцы. Да хмурьтесь вы сколько хотите, но Вандербильты — ну, кроме Джорджа, конечно, — перерезали больше корпоративных глоток, чем им полагалось бы. И в Билтморе соберутся очень важные и влиятельные гости… — Грант повел рукой, включая в эту группу и себя с Кэботом.

Сукин сын еще опасается анархистов, подумал Сол, а сам не может удержаться, чтобы не быть узнанным — даже незнакомцами в вагоне третьего класса — так он кичится собственной важностью.

Все прочие пассажиры как-то неестественно притихли. Глаза Гранта снова скользнули по Солу. Потом по Берковичу.

Дверь в конце вагона снова распахнулась. Сол инстинктивно пригнулся на сиденье. Потянулся к Нико. Он должен защитить Нико.

Над пассажирами и их газетами проплыл плоский верх фуражки кондуктора. Сол перевел дух, но так и оставил руку на плечах братишки.

— Следующая станция — Билтмор! Ранее известная как, — ухмыляясь, кондуктор глянул в окно на деревню, — Бест!

В свете нескольких газовых фонарей на столбах и висящих ламп Сол разглядел лужи грязи, тянущиеся непрерывной коричневой чередой от станционной платформы до кучки облезлых сосен вдали. Укрытые туманом, станция и пристройки расплывались, за ними едва проглядывались намеки на очертания остального поселка — в основном бревенчатые хижины и фермы, лишь несколько новых строений, утонувших в тумане.

Талли МакГрегор наклонилась к нему через проход.

— Мистер, если вам нужно в Билтмор, то вам лучше выйти здесь.

Сол рассеянно поблагодарил ее. В оконном отражении Грант все еще внимательно смотрел на Сола, на Берковича, снова на Сола. Грант пригладил кончики усов. После чего снова повернулся к своему спутнику.

Беркович развернулся на сиденье в сторону Сола. Берегись, беззвучно выговорил он, мотнув головой в сторону двух стоящих джентльменов, вон того.

Сол быстро кивнул. Он полагал, что понял, кого из этих двух имел в виду Беркович, но потом он уточнит, чтоб уж знать наверняка — но это потом, когда будет время спросить, почему.

Керри МакГрегор, кажется, могла заметить эти их переговоры, хоть и сидела, отвернувшись лицом к окну. По крайней мере, она могла понять, что между ними что-то происходит — что они не были совсем уж незнакомы друг другу.

— Возможно, Кэбот, — сказал Грант, — мы с вами и правда должны вернуться в Сваннаноа. Я так понимаю, что к нам вскоре должны присоединиться гости прекрасного пола, которые прибыли ранее.

Кэбот, отражающийся в окне, казалось, смотрел на поселок — а может быть, на юную Керри. — Полагаю, племянница Вандербильта, — сказал он безо всякого энтузиазма. — Мисс Слоан.

— Да, и ее подруга, кажется, из Нового Орлеана. Мисс Бартелеми.

Бартелеми.

Судорога сжала грудь Сола. Даже при том, что он знал, он не ожидал услышать в Северной Каролине это имя — эти слова подействовали на него, как удар током.

Он заметил, что Беркович что-то записывает в своем блокноте.

Голова Сола гудела от скрежета тормозов и свиста поезда, разносившегося по окрестным холмам и горам.

Но еще громче в его голове звенело это имя, которое он услышал, находясь четыре года в бегах. Четыре года он надеялся пережить все это.

Бартелеми.

Лиллиан Бартелеми никогда не позволяла себе никаких сожалений, так что это было не оно. Также она не позволяла себе никаких сомнений.

Но от раздавшегося где-то неподалеку свистка поезда у нее похолодела кровь. Потому что это значило, что час настал.

Живот скрутило спазмом — и это не было резью от слишком туго затянутого корсета или слишком тесной талии амазонки. Возможно, она слишком уж поспешила с тем, что устроила. Но на кону стояло семейное имя.

Наклонившись вперед, она отпустила поводья. Несмотря на мокрые листья на земле, несмотря на темнеющий лес, она пустила лошадь в галоп.

Эмили, ее подруга, осталась где-то позади. Но, как любил говорить ее отец: «Промедление никогда не было в характере нашей Лилли».

А случалось ли когда-нибудь, подумала теперь она, чтобы он произносил это с гордостью?

— В Лиллиан слишком много твоего характера, Морис, — всегда уточняла мать Лилли. — Слишком много этого безумного, бурного натиска. Это погубит нас всех.

К моменту, когда Лилли и ее мать прошлым летом уезжали в Нью-Йорк, Морис Бартелеми и сам увидел в своей дочери слишком много себя самого.

— Подумай о лилиях, ma chere, — произнес он ей вслед.

Уже поставив ногу на трап корабля, она изумленно обернулась.

— Excuzes-moi?

— Ну, знаешь, лилии. Полевые. Те, что ни сеют, ни жнут. И тебе, дочь, тоже не стоит спешить в жизни.

Это прозвучало так же нелепо, как если бы кто-то из священников храма Богоматери Гваделупской вдруг задудел в рожок в середине проповеди. Впрочем, в устах Мориса Бартелеми, портового гиганта это, скорее выглядело как шутка. Словно он подмигнул. Или сделал неприличный жест.

— Но ты же построил свою империю совсем не так, верно, mon pere? — Она провела рукой по щеке отца. И заметила, как он исхудал.

— Меня беспокоит, что я подал тебе пример того, как…

Она не дала ему закончить. Потому что он, конечно же, был для нее примером. Конечно, она была дочерью своего отца. Даже когда он обижал и разочаровывал ее, как снова сделал на прошлой неделе, она его понимала. Потому что она была такой же.

Даже сейчас, на полном галопе, ее пульс вел себя совсем не так, как был должен. Биение ее сердца замедлилось, перешло на тихий ритм — почти замерло во времени.

Опасность всегда действовала на нее именно так — странным образом успокаивала. Что, как она подозревала, было ненормально.

Мужчины ее класса ищут кротких жен. Похожих на ангелов. Склонных к обморокам. И способных получить все необходимые им восторги от романа Троллопа.

Лилли же, оказавшись в гостиной, полной женщин, расхаживала вдоль окон. Когда же разговор неизменно перетекал в обсуждение того, как же выросли чьи-то там дети — Разве не все дети вырастают? Что тут вообще обсуждать? — она придумывала себе изящный предлог для ухода.

Светские дамы хихикали, обсуждая последние суаре — на них раздавали сигареты, свернутые из стодолларовых банкнот. Или вот в одном из домов Ньюпорта устроили для гостей игру: поиски бриллиантов в куче песка.

Лилли находила этих женщин невыносимо скучными.

Джентльмены ее класса были ничуть не лучше; никто из них не искал в жены женщину, обожающую скорость, любящую риск и предпочитающую проводить время на улице, а не в доме. И уж точно никто не искал себе женщину посреди шторма или в центре скандала.

Она склонилась ниже к лошадиной шее, развевающаяся грива коснулась щеки. Восторг незнакомой дороги, ритм ударов копыт по мокрым золотым и пурпурным листьям — именно это и было ей нужно, чтобы прогнать прочь беспокойство — или панику.

Они с Эмили взяли лошадей в стойлах гостиницы «Бэттери Парк», но это не были закисшие в стойлах клячи. Ее конь мчался по каменному мосту, вынося вперед левую переднюю, с каждым разом все дальше.

Упершись правой ногой в луку седла, она отдавалась ритму галопа. Вокруг над лесами и полями вздымалось кольцо гор, окутанное голубым туманом, который, словно пар, поднимался из их глубин.

Наконец, замедлив ход, она оглядела дорогу: березы, рододендроны и папоротники. Каменные мосты и ручьи.

Осталось несколько минут, чтобы подумать, чтобы попытаться понять последние поступки ее отца. Они с Эмили неделю назад приехали сюда из Нью-Йорка, чтобы встретиться с ним.

Эшвилл, Небесная страна, прислал он телеграмму из Нового Орлеана. Воплощение ярости, как пишут газеты. Раз вы едете туда с подругой, как ты пишешь в последнем письме, что, если я встречу тебя там? Неожиданный визит любимой дочери.

Он не телеграфировал ей с тех пор, как они с матерью переехали в Нью-Йорк, а в этой телеграмме он не экономил на словах — наоборот, они текли потоком, как будто он спешил или хотел, чтобы она почувствовала его тепло или и то, и другое. В последние месяцы он редко присылал письмо-другое, но это были деловые заметки, то про угрозу забастовки, то про налоги на импорт. Любимая дочь — так выражаться было для него нетипично. Теплота и порыв не входили в привычки отца.

Но она была рада случаю повидаться с ним, этим тайным Наполеоном Нового Орлеана, на которого она была так похожа — и которого едва знала. Так что эти четыре дня они с отцом и Эмили провели прекрасно — до вчерашнего утра, когда портье в «Бэттери Парк» вручил отцу телеграмму.

Его лицо посерело.

— Чертовы New York Times. Почему они не могут дать этой истории затихнуть, после стольких-то лет. Bordel de merde! Думают, что перехитрили меня, прислав сюда какого-то репортера, так, что ли?

— Трудно, — сказала она больше себе, чем ему, — выбрать более неподходящее время. — Если узнают, что тут есть хоть какое-то сомнение…

— Именно, ma chere. Il sont conts, идиоты. Отчего никто не запретит им копаться в моей жизни?

Он собрал вещи и уехал — даже не сказав куда — в течение часа. И забыл попрощаться с ней.

Сзади послышался стук копыт. Эмили догоняла ее тихой рысью.

— Ну, Лилс, судя по тому, как ты тут застыла, могу сказать — подъездная дорога тебя впечатлила. Так жаль, что твой папа не смог остаться и тоже ее увидеть. — Она помолчала, как будто была не уверена, стоит ли говорить что-то о том, каким странным был его внезапный отъезд. Но, решив не затрагивать эту тему, только улыбнулась. — Джордж будет в восторге от твоей реакции.

— Я уверена, у твоего дяди есть более важные дела, чем волноваться о мнении леди, которой он даже не видел.

— Погоди, это пока он не встретит тебя. Вот тогда и посмотрим, как его будут волновать твои мысли об этом проекте. — Эмили просияла улыбкой. В этом была она вся — детская радость и теплота, которую, при всей ее наивности, нельзя было не любить.

— Твой дядя производит впечатление совершенно довольного жизнью человека — путешествует по миру, коллекционирует предметы искусства, читает книги, строит свой тайный замок…

— Ну да. Но правильная женщина может показать даже самому довольному из людей, как он на самом деле несчастен.

Лилли рассмеялась.

— Ну, в смысле, без нее, — добавила Эмили.

— Позволь мне еще раз подчеркнуть, что я приехала с тобой сюда, на Юг, отнюдь не потому, что отчаянно ищу себе мужа.

— Никто, моя милая Лилли, не сможет заподозрить тебя в том, что ты отчаянно ищешь хоть что-нибудь. Ты просто берешь то, что захочешь, даже особенно не стараясь. Что напомнило мне — я хотела спросить, о чем это ты говорила с тем мужчиной на станции сегодня утром?

Лилли повернулась к подъездной дороге спиной.

— Трудно представить себе строение в конце, которое отвечало бы всем ожиданиям после этих зигзагов и поворотов.

Эмили расправила юбку своей амазонки.

— Можешь менять тему сколько угодно. Я только надеюсь, что тот человек со станции не доставит неприятностей. Он выглядит так… будто он из тех, кто может стать слишком хорошим знакомым.

Лилли почувствовала, как ее пульс снова замирает, а слова повисают в воздухе. Никто не должен был видеть, как она разговаривала на станции с тем человеком. Видимо, она плохо рассчитала, сколько времени займет у Эмили отослать телеграмму. Или, может, Эмили видела, как она подходила к нему. Кто знает, что она могла услышать.

— Это кто-то из местных. Спрашивал про работу. Я, естественно, отослала его прочь.

Она повернула лошадь, словно наслаждаясь видом гор.

К ним легким галопом приближался широкогрудый гнедой. По его легкому, но мощному шагу Лилли поняла, что это была ганноверская лошадь, полукровка.

На наезднике были сияющие черные сапоги и безупречно сидевший камзол для верховой езды с высоким твердым накрахмаленным воротником и черным галстуком. Кожа его казалась очень бледной, как можно того ожидать от человека, который считался книжным червем. Но все же это было приятное умное лицо — гораздо симпатичнее, чем его крупнозернистые размытые фотографии на светских страницах газет.

Уголки его губ под темными, аккуратно выстриженными усами лишь слегка поднялись кверху. Но глаза, темные, глубокие, с морщинками по краям, смотрели тепло — и даже радостно.

— Дядя Джордж! — Натянув поводья, Эмили заставила свою лошадь подойти к нему поближе. — Как чудесно, что мы встретились! Только не ругайся. — Она подняла руку с раскрытой ладонью. — Я вот только что как раз говорила мисс Бартелеми, что дала тебе слово, что мы подождем, пока завтра не соберутся все остальные гости, и посмотрим твой новый дом уже вместе с ними.

Джордж Вандербильт не выражал ни малейшего намерения ругаться, но Эмили продолжала защищаться.

— Я знаю, что остальные гости вот-вот прибудут — вообще-то мы как раз думали, не подождать ли их на станции. Но уже смеркалось, собирался дождь, а мы хотели еще покататься. И тут как раз выехали на твою чудесную дорогу через имение. Но мы доехали только сюда, и ни шагом дальше.

— Ну, один взгляд на шпили башен не считается нарушением обещания. — Он указал рукой влево, где в просвете между деревьями мелькали скаты высоких крыш, а два параллельных шпиля отражали последние лучи меркнущего света. И что-то — какое-то существо — скалилось откуда-то издалека.

Лилли не собиралась показывать свое удивление. Но она не была готова увидеть висящую там, вдалеке, гаргулью, глядящую на нее сквозь кроны леса в долине Южных Аппалачей.

— Когда-нибудь, — Джордж Вандербильт повернулся в седле в ее сторону, — эти деревья будут полностью заслонять вид на дом до самого конца третьей мили. Но простите. Я не представился вам как следует.

Его голос прозвучал на удивление неуверенно для человека, у ног которого лежал весь мир.

Скромно. Почти стеснительно.

Он был хрупкого сложения, что вежливо описывалось в светских колонках как «редкий человек в своих кругах, который больше читает, чем ест». Который предпочитает допоздна вести философские беседы с единственным близким другом, нежели ужинать в компании дочерей стальных магнатов, хлопающих на него ресницами.

На секунду его внимание переключилось с нее на что-то другое. Казалось, он оценивает высоту арки моста на следующем повороте и точное количество зеленого, бордового и золотого в окружающем пейзаже.

Будь это кто-то иной, Лилли могла бы подумать, что это признак вялого, неэнергичного человека. Но это был Джордж Вандербильт, внук одного из самых безжалостных титанов бизнеса, которых видел свет, и, странным образом, это ей понравилось.

Прищурив глаза, она вгляделась вперед, в то место на гребне горы, откуда поднималась струйка дыма, смешивающегося с туманом. В воздухе различались доносившиеся издали запахи костра и пепла.

— Одна из двух оставшихся хижин, — подсказал он, проследив направление ее взгляда. — Семья горцев, которые пока отказываются продать свою землю мне — ну, или моему агенту, МакНейми.

— А по вашему опыту, мистер Вандербильт, люди всегда рано или поздно продают то, что любят, если им предложить достаточную сумму?

Лилли увидела, с каким выражением ужаса повернулась к ней Эмили. Но было уже поздно как-то пытаться смягчить эту фразу.

Словно завороженный зрелищем струйки дыма, он кивнул.

— Да. Именно так. — Казалось, он и сам был опечален своим ответом. — И эта последняя семья тоже однажды продаст свое жилище.

После чего, как будто вспомнив о хороших манерах, он тронул свою лошадь вперед и протянул Лилли руку.

— Еще раз прощу прощения. Джордж Вандербильт.

Эмили тоже подала лошадь вперед.

— Джордж, пожалуйста, познакомься — это Лиллиан Бартелеми, из Нового Орлеана. Но в последнее время она живет в Нью-Йорке. К сожалению, ее отец, Морис Бартелеми — кажется, я писала тебе, что мы встретились с ним здесь, — не смог сегодня присоединиться к нам, поскольку ему пришлось крайне внезапно и неожиданно уехать. — Она с симпатией взглянула на Лилли. — По делам. Лиллиан, позволь представить тебе моего дядю. Мистер Джордж Вашингтон Вандербильт II. Тоже из Нью-Йорка. Но в последнее время, и как я ему в этом завидую, — ее взгляд пробежал по горам, — он живет здесь.

Джордж Вандербильт осторожно, словно не был уверен, что с ней делать, взял руку Лилли. И она снова ощутила это странное замирание сердца.

— Мисс Бартелеми, какая честь познакомиться с вами. Ваша тетушка, миссис Уортон, мой близкий друг уже много лет. У нас практически совпадают вкусы в литературе.

— Ах да. Тетя Эдит, — Лилли произнесла это со всей возможной теплотой. — Атака легкой кавалерии, как мой папа называет ее в семейном кругу.

Вандербильт улыбнулся.

— Да, эта женщина знает, чего хочет.

— Боюсь, меня обвиняют в том, что я очень на нее похожа.

Эмили прищурилась на Лилли и слегка покачала головой.

Но выражение лица Вандербильта не изменилось.

— Тем лучше для вас, мисс Бартелеми.

Итак: вот он, мистер Джордж Вашингтон Вандербильт II. Интеллектуал. Стеснительный. И не боится сильных женщин.

— Мистер Вандербильт, могу я похвалить стать и выездку вашей лошади? Я и сама люблю полукровок.

— А, — у него загорелись глаза. — Так вы, значит, заинтересованы в размножении?

Эмили, не выдержав, захихикала. Лилли тоже бы рассмеялась, если бы Вандербильт не был так серьезен. Он явно не понимал, что такого сейчас спросил.

— Ну, полагаю, как большинство из нас, — ответила Лилли. — Конечно, при правильных обстоятельствах.

Потрепав свою полукровку по шее, он повернулся в седле, и она заметила, что заслужила его одобрение. Конечно, это не была симпатия. Пока. Но одобрение. И возможный интерес. И все это за такое короткое время.

Интересно, подумала она, а некрасивые женщины тоже могут так быстро заслужить доверие мужчины?

Джордж Вашингтон Вандербильт II, похоже, мог оказаться потрясающе интересным приключением.

И очень достойной целью.

Со станции в поселке больше не доносилось свистков. Это означало, что поезд уже прибыл. Прибыл и стоял там, и его пар с тихим шипением, ш-ш-ш-ш, уходил в туман, и его белые клубы закрывали всю платформу и растворялись в лесах.

Клубящаяся белизна и темнота, которые могут скрыть все происходящее вокруг.

Все то, чего видеть не нужно.

Керри вглядывалась в клубящийся пар, словно пыталась разглядеть в нем свое будущее, вертящееся и дергающееся, как картинки кинематоскопа. Вся платформа была заполнена дамами: узкие, затянутые талии, развевающиеся перья; пальцы в перчатках указывают, какой из обтянутых кожей сундуков принадлежит им. Кругообразно покачиваются черные котелки и цилиндры джентльменов — как кипящая в котле смола, подумала Керри.

Джарси свесился с подножки вагонной лестницы, копна его рыжих волос качалась в воздухе.

— Эти двое в шляпах, что тут стояли, — объявил он, — уж больно важные. Но ничего, мне понравились. — Он перевел глаза с репортера на двух Бергамини в нескольких метрах поодаль.

Арон Беркович предложил руку Реме, стоящей позади него. Опершись на нее, она спустилась на платформу. Керри знала, что, несмотря на свой возраст, тетя Рема была сильна как бык — но все же была не против опереться на руку молодого человека.

Талли рассматривала маленького Карло Бергамини, прихрамывающего и волочащего левую ногу вслед за старшим братом.

— Как это ты так охромел?

Малыш лишь взглянул на нее своими черными глазами.

— Споткнулся, — сказал его брат. — Спускаясь по лестнице. — И быстро отвернулся.

Врет, заметила Керри.

Люди отворачиваются вот так от своих собственных слов, только когда врут. Как будто не могут смотреть на то, как сами исказили правду.

— Здешние носильщики, — фыркнул один из проходящих мимо пассажиров, — вот точно уж не торопятся тут на работу. Не то что в Бостоне…

Те, кто ехали в дамском вагоне и в Сваннаноа, следили за тем, как станционные носильщики передают их багаж крепким мужчинам, кричащим: «Гостиница „Бэттери Парк“ и Кенилворт». Сундуки перемещались на широкие плечи, а оттуда на ожидающие повозки и в изящные кабриолеты. Лошади фыркали.

Итальянец обернулся к Реме.

— Не были бы вы так добры подсказать нам, где проходит дорога в Билтмор?

— Вам нужна ночная дорога, милок.

— Ближайшая дорога, — пояснила Керри. — Она называется подъездная дорога, — сразу ясно, для чего ее строили. Но это добрых три мили. А сейчас почти стемнело, и там пока никто не живет, так что вы проделаете весь путь понапрасну.

Он повернул в ту сторону, куда она показала.

— Но, голубчик, если ты так уж всерьез настроен увидеть Билтмор до ночи — туман, не туман, — так там есть такая большая каменная арка, а под ней привратницкая. Да еще на той подъездной дороге будет целая куча поворотов да петель. — И она помахала руками в форме буквы «S».

Он быстро кивнул. Вскинув мешок на плечо, он снял свою кепку и сунул ее близнецам. Per voi due.

Джарси схватил ее, и близнецы радостно заверещали. Выхватив добычу у брата, Талли надела ее набекрень и перекинула косу через плечо. Джарси надулся.

— Господи, — сказала Рема. — Ну-ка, делитесь по-честному. А коли нет, так быстро у меня оба облысеете.

Не-Марко Бергамини поднял руку к отсутствующему теперь козырьку на голове. Потом подхватил Карло под локоть, и они оба зашагали вперед.

Талли и Джарси тоже пошли вперед, перескакивая через сундуки и шляпные коробки. Керри, поддерживая Рему под локоть, начала разыскивать сундук, который одолжила. Наверняка он уже погребен где-то под кучами багажа, которые предназначены для погрузки в повозки из больших гостиниц.

Вдруг ее толкнули сзади, и она остановилась. Мимо проходили два джентльмена из поезда, и тот, что пониже, с густыми усами, Грант, обернулся к ней. Отвесив низкий поклон, он приподнял свою шляпу:

— Прошу прощения.

— Ничего страшного. Мои брат с сестрой, — она успела вовремя проглотить слово меньшие. — Тоже уже наверняка перетолкали половину толпы.

Репортер из Times помахал ей с расстояния в несколько метров.

— Надеюсь, мы еще встретимся, пока я здесь.

— Удачи! — отозвалась она. И еле удержалась, чтобы не сказать: в открытии всех этих секретов.

Похоже, он очень подходил для этого дела: хрупкая, неугрожающая внешность, хорошие, серьезные манеры — а за всем этим чуткий нос, направленный на поиски истории. Если кротким принадлежит царствие земное, то, может, именно такие могут и раскрыть истину?

Джентльмен с усами шагнул ей навстречу.

— Позвольте мне представиться. Я — Мэдисон Грант, из нью-йоркских Грантов, закончивший Йельский университет. А это — Джон Куинси Кэбот. Бикон Хилл, Бостон.

Он явно рассчитывал произвести впечатление, что позабавило Керри. Под цилиндром у Гранта намечалась лысина, но на лице морщин не было. Похоже, ему было немного за тридцать.

Тот, что повыше, этот Джон Кэбот, которого она видела еще на Центральном вокзале, тоже чопорно приподнял цилиндр. Ему, похоже, было двадцать с небольшим. Он кивнул ей, откидывая с глаз светлую прядь волос, и выпятил челюсть.

— Как поживаете?

Керри подумала, что он был бы очень хорош собой, если бы его лицо не было таким жестким. Практически злобным. Как будто бы это был не человек, а каменное изваяние.

Кэбот уже отвернулся.

— Прошу извинить. Грант, похоже, вон там человек Вандербильта, вон тот, который разговаривает с парнем на древней лошади.

Керри проследила за его взглядом. Парнем на древней лошади был Роберт Братчетт, хозяин фермы на гребне горы повыше МакГрегоров. Или бывший хозяин. Может быть, он, как и все остальные, уже продал свою землю Вандербильту.

Но все же Керри ощетинилась на слово древняя в адрес ее соседа. Особенно от этого чужака Кэбота, который ничего не знает о том, каково это — не иметь другого выбора, кроме как ездить на своей лошади до тех пор, пока не сдохнет либо она, либо ты сам, — не иметь другого выбора, кроме как благодарить небеса за каждый день, в который вы оба можете выйти на поле.

Керри вгляделась в застывший профиль Кэбота.

— Так, значит, — она сама слышала ледяную нотку в собственном голосе, — вы гости Джорджа Вандербильта?

Джон Кэбот встретился с ней взглядом.

— Так вы знакомы с этим джентльменом?

Выражение удивления. Как будто она уж настолько явно была не из тех, чьи пути могли пересечься с путями великого Джорджа Вашингтона Вандербильта II.

Она вздернула подбородок.

— Мы имели с ним… дело.

Рема фыркнула.

Но Керри только вздернула подбородок еще выше. Кэбот, застыв, молчал.

— В таком случае, — вступил в разговор Грант, — надеюсь, мы еще увидимся, мисс…

— МакГрегор. — Она изобразила небольшой книксен и отвернулась было, но остановилась.

Джон Кэбот рассматривал поселок — те немногие фермы, строения и хижины, которые все же виднелись сквозь туман и тусклый сумеречный свет. Потом он стал рассматривать Рему, стоявшую к нему спиной, и близнецов, прыгающих по сосновым доскам платформы друг за другом среди куч сундуков — их старые башмаки с рваными шнурками и дырками на пальцах.

— Там, за станцией, — суховато заметила Керри, — вам наверняка будет интересно рассмотреть различные инструменты, их много — топоры, сваи, молотки и деревянные балки. Ими пользуются люди, которые чинят железную дорогу, а не просто владеют ей.

Он уставился на нее. Должно быть, он уловил вызов в ее тоне, потому что приподнял одну бровь. Но все еще ничего не ответил.

Рука Ремы легла ей на локоть.

— В мои дни, — прошептала она, — мы все же давали самым хорошеньким петушкам чуть-чуть попетушиться.

Но Керри уже уперла руки в бока.

— Мы тут, знаете ли, не статья из National Geographic.

Он продолжал пялиться на нее.

— Я видела этот журнал. — Честно говоря, она видела его лишь однажды, и этот экземпляр принадлежал мисс Хопсон. — Все эти фотографии несчастных крестьян где-то там в мире. С их причудливыми, примитивными обычаями. На которых пялятся все эти надутые визитеры.

Не обращая внимания на тетушкины похлопывания по ее руке, Керри готова была стоять на своем.

Глядя ей прямо в глаза, Джон Кэбот поднес руку к полям цилиндра.

Она, должно быть, казалась ему какой-то безумной ведьмой. Рыжие волосы всклокочены ветром. Щеки пылают — наверняка они стали такого же цвета, что и волосы. Она знала, что бывает слишком импульсивна, но она не позволит ему изучать тут ее и ее соседей, как школьник рассматривает стрекоз, наколотых на булавку.

— Однако, — Мэдисон Грант сделал шаг вперед. — Дамы, позвольте нам помочь вам с вашим багажом.

Бросив на Гранта преисполненный презрения взгляд, Кэбот вновь повернулся к Керри.

— Будем рады вам помочь. — Хотя его внешний вид свидетельствовал об обратном.

Но и Керри была не в том настроении, чтобы принимать подачки из милости.

— Благодарю вас, мы в состоянии о себе позаботиться.

Рема вскинула на плечо свою сумку.

— Господи, это так любезно. Но сундук Керри, который она одолжила, пока не выкопали из вон той кучи, что принадлежит всем этим важным фифам, а у меня вот только это. Это Керри сделала мне сама, но, сами видите, его от покупного не отличишь.

Керри почувствовала, что тонет в тишине наступившей глубокой неловкости. Грант умудрился пробормотать что-то насчет того, какая симпатичная сумка.

Но выражение лица Кэбота было неизменным — кроме той вспышки ярости, направленной на Гранта. Не расточая похвал бывшему мешку из-под муки, он просто повернулся и отправился прочь.

Отвесив последний поклон, Грант последовал за ним. Возможно, он рассчитывал на то, что они услышат его слова:

— Теперь я понимаю, о чем говорил Вандербильт, когда рассказывал о красоте этих гор и местных девушек.

Рема толкнула Керри локтем, но та проигнорировала ее. Но все равно не могла игнорировать реплику Кэбота.

— Это у вас в привычках, Грант, обращать внимание на деревенских пастушек?

Резко обернувшись, Керри уставилась в спины удаляющихся джентльменов.

— Деревенских пастушек?

— Знаешь, детка, ты, похоже, немножко на взводе. — Рема похлопала ее по плечу, чтобы Керри повернулась к ней. — Понятно, конечно, тебе предстоит встретиться с твоим папашей. Жаль, что мне пришлось взять эту новую работу на кухне там, в Билт… — Она поймала взгляд Керри. — Не стоило тебе об этом говорить, а?

Скрестив руки на груди, Керри заставила себя успокоиться.

— Прости, Рема. Новая работа. Это важно. Это стабильная зарплата. Так что я рада, что ты взяла ее. Просто я никогда так не поступлю.

— Мне, детка, рано пришлось выучить: никогда не говори никогда.

— При всем моем уважении, про Билтмор я скажу именно это: никогда.

Рема скривила рот, но затем явно решила не вступать в спор.

— Я беру ту работу, а это значит, что я буду жить там же.

Керри попыталась не согнуться на месте под весом этого тетушкиного решения. Умирающий отец. Растущие близнецы. Спасение фермы, чтобы ее не забрали за долги или не захапал Джордж Вандербильт. Но теперь, когда она была уже здесь, тяжесть всего этого давила с каждой минутой все сильнее.

По мере того как все больше сундуков и чемоданов грузилось в изящные кабриолеты и повозки от гостиниц, Керри с Ремой, роясь в оставшихся вещах, отыскивали багаж Керри. Из окна конторы в ближнем конце станции выглянул телеграфист Фарнсуорт. Взглянув на очередь, выстроившуюся под окном, он сказал:

— У меня только один посыльный и одна пара рук.

У него за спиной стоял человек, который, как поняла Керри, и был тот «посыльный». Мужественный молчаливый человек, которого Керри мельком встречала в городе два года назад. Единственный человек из Китая в этих краях — да вообще единственный человек из Азии — Лин Йонг. Его нетрудно было заметить в тех редких случаях, когда он выходил из своей лавки на Хейвуд-стрит. Теперь же он, похоже, нашел себе вторую работу — а может, его лавка разорилась. Глядя прямо перед собой, он молча выслушал, как телеграфист отдал ему инструкции по доставке и отпустил его.

Фарнсуорт вытащил из жилетного кармана сигарету. Набирая сообщение следующего заказчика, он сунул незажженную сигарету в рот — как обещание себе самому закурить, если сможет продержаться в рамках пристойности еще несколько минут.

Лин Йонг протянул Керри клочок бумаги.

— Вам телеграмма.

Затем, прижав руку к своей сумке, как бы говоря, что у него еще много работы, он вскочил на велосипед и растворился в тумане.

Две телеграммы за три дня, да я за всю жизнь раньше ни одной не получала. Вскрывая ее, Керри готовилась к худшему.

Она была отправлена и получена несколько часов назад — сверху стояли инициалы Фарнсуорта, ЭДФ, и пришла она из городка примерно в дне пути отсюда.

Рема сказала ты возвращаешься. Прости не мог прийти на станцию. Застрял в Уайтнеле. Очень рад ты вернулась домой. Дирг

Для Дирга Тейта это был целый водопад слов.

Очень рад ты вернулась домой. За этим скрывалась целая история. И ей придется потом разбираться с ним. Сейчас ее голова была занята другим.

В нескольких метрах от нее два джентльмена в цилиндрах пожимали руки человеку в шерстяном камзоле для верховой езды и высоких сапогах, покрытых грязью и мокрыми листьями.

— Джентльмены, я Чарльз МакНейми. Мистер Вандербильт шлет вам привет и надеется, что вы присоединитесь к нему за ужином в гостинице «Бэттери Парк», где вы и остановитесь вместе с двумя другими гостями. И вы, по крайней мере, сможете увидеть Билтмор Хауз на его конечной стадии постройки. Если вы извините меня, я должен закончить деловой разговор. — И он мотнул головой в сторону Роберта Братчетта.

Джон Кэбот, кажется, что-то ответил, но тут его, стоящего на все еще переполненной платформе, толкнули. Возле него оказался Арон Беркович с чемоданом в одной руке и своим репортерским блокнотом в другой.

Замерев, Керри смотрела, как мужчины уставились друг на друга. Будучи примерно одного возраста, они тем не менее сильно разнились в росте, а судя по выражению их лиц, они, похоже, узнали друг друга. Никто не извинился за толчок; никто не поздоровался. Оба казались потрясенными — даже ужаснувшимися, — увидев друг друга в лицо.

Репортер отвернулся первым, подхватил свой чемодан и пошел направо.

Кэбот смотрел ему вслед.

— Керри! — крикнул откуда-то сзади Джарси. — А куда подевалась Талли?

Талли, как ни странно, исчезла из виду.

— Она, наверное, помогает искать мой сундук — я ей его описала. Пошли, Джарс, отыщем ее — вместе с сундуком.

Грант, щурясь, вглядывался в темноту.

— К тому времени, как мы заселимся в гостиницу, будет слишком темно, чтобы сегодня увидеть поместье Джорджа. Какого черта этот МакНейми там возится?

Испустив долгий свисток и очередную струю пара, поезд снова пришел в движение. Фонарь локомотива лучом света рассек белые клубы.

На фоне свистка голоса на платформе стихли. Даже Джарси, бегущий по платформе в поисках сестры, замер, поскользнувшись на покрытых мхом досках.

Но тут же, едва затихли отголоски свиста, из темноты дальнего конца станции послышался удивленный вскрик.

А сразу за ним — резкий крик боли.

А потом — ничего.

— Талли! — закричала уже на бегу Керри. — Талли!

Но ответом ей была тишина — переполненная затихшими звуками и темнотой, которая, казалось, внезапно сгустилась над станцией и рельсами.

— Талли!

Керри бежала вдоль платформы, лавируя между раскиданным багажом и чужими юбками, сырые доски дрожали у нее под ногами. Быстрый, как жеребенок, Джарси догнал ее и схватил за руку. Как будто то, что их ожидало, можно было увидеть, лишь держась за руки.

В дальнем конце станции Керри разглядела плотный круг зевак, молча уставившихся себе под ноги: МакНейми, агент, и прочие пассажиры. Это место освещал лишь краешек луны, один фонарь на противоположном конце платформы да лампочка, которая раскачивалась, как пьяная, на локте смотрителя станции.

— Что, черт возьми, слу… — начал смотритель, Джексон. Но он не закончил фразы, потому что луч его собственной лампы дал ему нужный ответ. Он шумно выдохнул.

Ощущая бегущую по позвоночнику дрожь, Керри спрыгнула с края платформы и начала проталкиваться сквозь круги толпы к центру. Там, на земле, лицом вниз, лежало неподвижное тело. И другое, скорчившееся рядом с ним. Девочка.

Талли.

Керри с криком упала на колени в грязь рядом с сестрой и обхватила ее руками.

— Ты в порядке?

Талли смахнула слезы тыльной стороной ладони.

— Керри, посмотри же. Пожалуйста. Пожалуйста, скажи, что он просто без сознания.

Джарси с Ремой, подбежав, встали за спиной Керри, и Джарси взял сестру за руку.

Джон Кэбот опустился на колени рядом с Керри. Вместе они перевернули лежащего человека на спину.

Керри прижала руку ко рту.

— Арон Беркович! О, боже мой! — Из раны над глазом хлынул поток крови.

Она наклонилась и прижала щеку к носу репортера.

— Он дышит. Но едва-едва.

Керри стянула с себя пальто. Запустив правую руку под юбку, она вытащила нож, который всегда носила в ботинке, и распорола шов на правом плече пальто. Краем глаза она увидала, как расширились глаза Кэбота. Возможно, в Бикон Хилл, Бостон, леди не носят под юбками остро наточенных лезвий.

Но Керри точно знала, что бывают дни, которые оправдывают наличие в ботинке острого ножа.

Вывернув рукав наизнанку, она туго обвязала рану мягкой хлопковой подкладкой и попыталась нащупать пульс под подбородком репортера.

— Есть. Но очень слабый.

Репортер так и не шевельнулся.

Наверху, на платформе, дама в лиловом из поезда покачивалась на месте. Блестящий шелк ее платья при этих покачиваниях посверкивал на свету.

МакНейми опустился на колени с другой стороны репортера и осторожно похлопал его по щеке.

— Мистер, как вы?

В темноте раздавались шаги, чавканье сапог по листьям и грязи. Из тумана возникали лица местных жителей, которые казались актерами, не понимающими своей роли на сцене. И все они смотрели вниз.

Из тени станции появился Мэдисон Грант. Он подошел и встал рядом с Кэботом.

Керри оглядела сцену действия. В свете газового фонаря на платформе и лампы смотрителя, бросающей неровные отсветы на края окружающих деревьев, разглядеть можно было немногое. В густой темно-зеленой чаще подступающего леса не было заметно никакого движения.

Керри увидела возле тела отпечатки следов — в основном узкие, острые следы туфель, таких же, как у Кэбота и Гранта, с более высокими каблуками, четкими линиями и ясно выраженными формами левой и правой туфель, сделанных для разных ног. Но тут же, у тела, были и более широкие, одинаковые, без отличия правого и левого следы самодельных сапог.

Теперь же, когда сельчане подошли совсем близко, надежда отличить следы, бывшие тут ранее, от тех, что натоптала возбужденная толпа, исчезла окончательно.

Подошел Лин Йонг, держась руками с побелевшими костяшками пальцев за руль велосипеда. Справа от него стоял Роберт Братчетт, отпустивший поводья своей лошади. Сняв шляпу, он прижимал ее к сердцу.

— Отойдите подальше, — сказал толпе смотритель. Но смотрел он на Братчетта.

Отступив назад, Братчетт опасливо оглядел толпу, как будто она могла в любой момент напасть на него, начать хвататься за веревки, оружие или звать собак. Его правая ладонь рефлексивно легла на больную руку.

Телеграфист, Фарнсуорт, крикнул в толпу:

— Так, Лин. Используй эту свою штуку. Поезжай за доктором Рэндаллом!

Смотритель добавил:

— И, бога ради, кто-нибудь, посмотрите, дома ли Вольфе.

Лин перекинул ногу через раму велосипеда, и, освещая путь висящим на руле фонариком, уехал в темноту.

Смотритель обратился к Кэботу и Гранту:

— У нас тут в деревне нет врача. Ближайший — только в Эшвилле. Около трех миль пути. Может занять добрый кусок времени.

Как будто, подумала Керри, мы обязаны объясняться перед этими чужаками.

Она повернула голову в сторону Ремы.

— Эта рана. Она…

— Серьезна, — вмешался Кэбот. — Нужен врач. И быстро.

Рема посмотрела на него.

— Можно подумать, мы тут, женщины гор, видевшие немало крови, не знаем пары-другой вещей насчет того, как лечить.

Керри с отвращением заметила ужас на лице Кэбота при слове кровь. Грант слегка кашлянул.

Но Рема еще не закончила.

— Наша Керри, уж она-то не раз спасала от смерти свою маму, хрупкую бедняжку, и так много лет.

Все еще стоя на коленях, Кэбот выпрямил спину и взглянул на толпу — а потом и на саму Керри.

— А что, у вас тут проблемы с бандитами, рыскающими вокруг станции поезда?

Керри ответила ему твердым взглядом.

— У нас тут, — сказала она, — их нет.

МакНейми теперь тряс Берковича за плечо.

— Не могу привести его в себя. Кто-нибудь может принести холодной воды?

Керри сосредоточилась на лице репортера. Бледность. Губы. Кто-то дернул ее за рукав.

— Этот милый дядя-репортер, он как? — Голос Талли звенел от ужаса.

Взяв разодранное пальто, Керри потянулась к дрожащей от холода сестренке и набросила его на голубое домотканое платье Талли.

— Но, Керри, а ты…

— Ш-ш-ш-ш. Не волнуйся обо мне. Ты замерзла, а я нет.

Талли открыла рот, чтобы возразить.

Керри помотала головой.

— Поверь мне, в Нью-Йорке только так и носят — с одним рукавом. — Она глубоко вдохнула, чтобы скрыть дрожь.

МакНейми приподнял руку репортера.

— Она права. Пульс очень слабый.

Керри снова нагнулась над неподвижным телом. Милое лицо застыло. Холодная сырость грязи и сосновой хвои проникала сквозь юбку Керри до самой кожи.

Наблюдая, слушая, ощущая, она не могла не чувствовать, что и толпа наблюдала за ней. Где-то наверху, на платформе, женщина в лиловом сказала:

— Ну у нее же не может быть медицинского опыта.

Керри подняла голову ровно настолько, чтобы встретиться с ней глазами. Она не собиралась приводить этой женщине перечень всех тел, что ей довелось переворачивать за свою короткую жизнь — и тех, что были в отключке, и тех, что покинули этот мир. Ей, Керри, пришлось повидать и пьяное оцепенение, и смерть.

Но она оставила все это при себе. Ну, может, лишь слегка сжала челюсти.

— Ну, может быть, — сдалась женщина, — раз тут, в этих горах, нет врача, местные научились как-то справляться. Я полагаю, не могло ли все это оказаться просто несчастным случаем? Ну, может быть, этот человек поскользнулся, упал с платформы и ударился головой о какой-нибудь камень?

Толпа молчала, и женщине никто не ответил. Керри увидела, что Джон Кэбот смотрит, как она снова проверяет пульс репортера.

Ее взгляд упал на северную стену станции, ту самую, на которую она ранее указывала Кэботу — лишь потому, что она снова подумала о слабости всех этих богатых, вроде него, тех, кто владеет железной дорогой, а не работает на ней, — на ряды инструментов, всегда висящих там, всегда в одном и том же порядке, если ими не пользовались в данный момент. Прислонившийся к стене смотритель как раз приподнял свою лампу повыше, чтобы свет упал на тело — и на все инструменты.

— Дорожная собака, — сказала она.

Женщина в лиловом фыркнула.

— Какая еще собака? Какой породы? И вообще, бога ради, при чем тут какая-то собака?

Не обращая на нее внимания, Керри снова оглядела стену.

— Дорожная собака всегда же здесь. А теперь ее нет.

Смотритель обернулся, пересчитал инструменты один за другим и кашлянул.

— Черт меня побери, — после чего пояснил Кэботу и Гранту: — Дорожная собака — это такая здоровенная железная штука в виде буквы Т, вроде костыль, с крюком на одном конце, чтобы поднимать шпалы для починки. Для этого нужно двое сильных мужчин. Будь я проклят, но она пропала.

Вглядевшись в заросли кустов, еще освещаемые отблесками света, Керри понизила голос:

— Рема. Вон тот куст сбоку.

— Детка, говори погромче. Ты еле стрекочешь, как одноногий сверчок.

Керри жестом указала на двухметровую кущу зарослей кустарника, маленькие белые цветочки на ветках которого отсвечивали в отблесках лампы смотрителя.

— Смотри, видишь, там смято.

Керри направилась к краю леса, и смотритель со своей лампой последовал за ней. И точно, заросли куста были смяты посередине, торчали обломанные стебли, как будто кто-то продирался сквозь них.

Керри пробилась вглубь куста. Наклонилась. И выпрямилась, держа в руках пропавший костыль.

По толпе пронесся ропот.

Мэдисон Грант покачал головой.

— Интересно. Но кто может подтвердить, что это использовали для нападения, а не просто забросили в кусты, когда в последний раз чинили рельсы?

— Он был тут, — сказала Керри. — Луч паровоза хорошо освещал стену, когда мы проезжали мимо на станцию. И он висел на стене. Совсем недавно.

Грант улыбнулся ей — с выражением сомнения.

А у нее перед глазами снова предстал тот момент, когда репортер, указывая на Гранта и Кэбота, прошептал что-то Марко Бергамини, и эти слова были похожи на берегись.

Рема обернулась к джентльменам и голосом, холодным, как река зимой, сказала:

— Милок, на твоем месте я бы не стала спорить о том, что говорит Керри. Ты и понятия не имеешь, что она может вспомнить.

Керри всматривалась в синеющее лицо репортера, который доверил ей, незнакомке, лишь малую толику того, зачем его послали в эти горы. Добрые карие глаза незряче смотрели куда-то на клубы тумана и исходящие от лампы лучи света.

Люди любят хранить свои секреты, говорил он… А теперь у нас появилась новая информация, чтобы продолжить расследование.

С тяжелым предчувствием того, что она сейчас обнаружит, Керри снова нагнулась и пощупала пульс на шее Берковича, прислушалась к его дыханию.

И встретилась глазами с тетушкой Ремой, а не с кем-то из чужаков. Но обратилась Керри именно к ним.

— Его убили, — сказала она.

Едва произнеся это «убили», она поняла, что не воспользовалась более вежливо-нейтральным «он мертв».

Правда сорвалась с ее губ раньше, чем она успела смягчить ее острые, режущие края.

Толпа на мгновение замерла в оглушающей тишине, а потом начала вскипать разговорами. Тут были какие-то переговоры, шепот и бормотание, попытки вспомнить, кто, где и когда находился, когда произошло нападение.

Женщина в лиловом внезапно взвыла:

— Я так и знала, что это проклятое болото. Я говорила Мелвину, но разве он меня слушает?

Рема закатила глаза.

— Господи ты мой боже, да она и жуя крекер бледна как смерть.

Керри молчала. Но Джон Кэбот не отрывал глаз от ее лица.

Джон Кэбот. Который каким-то образом должен был знать репортера. Который исчез где-то за зданием прямо перед нападением — что могло дать ему время скрыться в дальнем, неосвещенном конце станции, где они все сейчас и находились.

И то же самое, поняла Керри, относилось и к Гранту, который нырнул в туман в противоположном направлении. А именно он был тем, о котором Беркович счел нужным предупредить — если только это предупреждение не относилось к Кэботу.

Скрестив руки — отчасти от холода, отчасти от внезапной, яростной потребности защитить тело репортера, как будто бы она еще могла защитить его от чего-то, — Керри продолжала стоять возле тела. Талли тихонько стянула с себя однорукое пальто Керри и накрыла им репортера.

— Нам так жаль, — сказала ему Талли, — так жаль, что тут так вышло.

Керри, Рема и близнецы, не обменявшись ни словом, сбились в кучку и ждали.

Внезапно, прорвавшись сквозь толпу, звякая педалями и колесами, явился доктор Рэндалл. Он спрыгнул с велосипеда, зацепившись при этом штаниной, которая порвалась, и выругался. После чего склонился над телом репортера.

— Я не видала, — прошептала Талли. — Ничегошеньки не видала. Керри, они на меня рассердятся? Что я не могу рассказать, что случилось?

Мэдисон Грант поднял с земли что-то круглое и встряхнул это. Это была ермолка репортера.

— А… Похоже, этот человек был еврей.

Керри повернулась к нему.

— Тут, мистер Грант, более существенно, что репортер из газеты, на задании, был убит.

— Очередной газетчик, — спокойно улыбнулся ей Грант, — и при этом еврей. Вернее, в данном случае был еврей. Как удивительно, не правда ли?

Удивительно? Что конкретно он имел в виду? Какое могло иметь значение то, что Беркович был евреем… Она раздраженно тряхнула головой.

— Я хочу сказать, — произнесла она, снова поворачиваясь к жертве, — что, судя по всему, репортер, в силу своей профессии, мог многое знать о людях, которые предпочитают хранить свои тайны, и это могло стать для кого-то мотивом убить его.

Тишина. Только чавканье и хлюпанье грязи, в которой переминались с ноги на ногу жители поселка.

Джон Кэбот, наклонившись, что-то сказал доктору. Несмотря на холодный горный воздух, его лицо блестело от пота, а волосы, больше не скрытые цилиндром, были влажны и прилипли ко лбу.

Рэндалл прижал к груди Берковича деревянную трубочку и приложил ухо к другому ее концу. Свободную руку доктор поднял вверх, требуя тишины.

Рема кашлянула.

— Чарли, ты можешь засунуть эту трубку в самую глубь своего уха, если тебе это поможет. Но Керри уже сказала, что этот бедолага…

— Мертв, — объявил Рэндалл свой вердикт гулким басом.

— Убит, — возразила Рема. — Придется согласиться в этом с моей племянницей. Ну, разве что ты захочешь назвать пику трефой, только без закорючек.

— Полагаю, нам тут надо подождать немного, чтобы закон объявил, как и что. Что можно назвать несчастным случаем, а что… чем-то другим. Нет смысла торопиться с суждениями.

— Ну, разве что не нужно кого-то судить, — Рема сделала шаг поближе. — Потому что в таком случае немного поспешить может оказаться не лишним.

Пропустив это замечание мимо ушей, Рэндалл поднялся и повернулся к Керри.

— У вас, мисс МакГрегор, похоже, сегодня есть все ответы.

В этом заявлении не читалось никакого восхищения, скорее намек на предупреждение. Она заступила на его территорию.

Но Керри была не в том настроении, чтобы отступать.

— Удар по голове. А дорожный костыль пропал, а потом нашелся прямо вот тут, — она указала в заросли. — А что до его кончины, так и моя семья, и соседи, все мы видели тут достаточно смертей. — Она могла бы добавить, что у людей вроде ее семьи, живущих в нищете, нет денег на вызов врачей. А эти врачи, с их стремлением пустить кровь пациенту, жизнь которого и без того висела на ниточке, часто вырывают у него эту последнюю нить.

Она только добавила:

— И я видела достаточно ран на голове.

Джон Кэбот дернулся, как будто она только что призналась, что является членом банды грабителей. Она встретилась с ним взглядом.

Но док Рэндалл, скорее всего, достаточно знал про ее отца, чтобы понять, о чем она говорит. А этому Кэботу она не была обязана ничего объяснять.

Поднявшись на ноги и чувствуя тяжесть намокших юбок, она встала около Рэндалла.

— Даже до прибытия сил закона, я думаю, нам стоит подумать о том, кто мог это сделать.

Послышался стук копыт, скачущих галопом.

— Закон прибыл! — провозгласил кто-то позади толпы.

Коренастый всадник на сером мерине, без шляпы, начал пробираться сквозь толпу.

Даже до того как он успел спешиться, он уже выстреливал в толпу вопросы. Как подозревала Керри, больше для того, чтобы утвердить свою власть, нежели потому, что знал, что спросить.

Разные зеваки из толпы заговорили все сразу, он едва успевал поворачивать голову от одного источника информации к другому. Заметив Керри, шериф кивнул ей.

Доктор Рэндалл поздоровался с ним за руку.

— Ну вот, Вольфе, давайте введем вас в курс дела.

Слушая объяснения Рэндалла, шериф опустился на колени, подтверждая факт смерти.

Повернув голову в сторону Керри, он добавил:

— Со всем уважением к вашим замечаниям…

Рема постучала Вольфе по плечу.

— Донни, ты тут так говоришь, словно коровий навоз обсуждаешь. Уж ты-то после стольких лет мог бы больше уважать дар моей племянницы.

— Даже если и так, я знаю, что она хочет, чтобы этим делом занимались мужчины.

Керри продолжала рассматривать край зарослей, пока Вольфе, кряхтя, снова поднимался на ноги.

— Ну что, кто-нибудь из вас видел тут вокруг кого-нибудь подозрительного?

Керри погладила сестренку по голове.

Выпучив глаза, Талли замотала головой.

— Я первая прибежала к нему. Но он уже лежал на земле.

— Хочешь сказать, ты так ничего и не видала? — Шериф переводил взгляд с Талли на дорожный костыль и обратно, словно прикидывая, могла ли девочка ее размера воспользоваться таким орудием. — Да, росточком-то ты будешь, как тряпичная кукла, — подвел он результат своих наблюдений.

Вольфе протолкался в середину толпы.

— Прежде чем вы все разойдетесь по своим домам к очагам, давайте-ка выясним, был ли кто из вас знаком с жертвой.

Тишина. Керри видела, что Джон Кэбот приоткрыл рот. И даже сделал шаг вперед. На какую-то секунду они с Керри встретились взглядами. И он отвернулся.

Продолжая смотреть на Кэбота, Керри проговорила:

— Я говорила с ним в поезде, если это считается. О том, зачем он едет в Эшвилл.

— Может пригодиться. — Но вид Вольфе выражал сомнение. — Зайди ко мне потом. Но я хочу слышать всех. Кто еще, по-вашему, мог казаться хоть немного подозрительным?

Женщина в лиловом издала расстроенное чириканье.

— Сэр, вы имеете в виду и прибывших пассажиров тоже? Потому что там, в поезде, один подозрительный человек сидел в моем вагоне. В такой странной твидовой кепке. — Внезапно заметив что-то, она указала на головной убор. — Вот в этой кепке!

Джарси, который только что поднял кепку с земли, где она лежала, наверное, упав с головы Талли, съежился под направленными на него взглядами.

— Да это же, — начала Рема, — был подарок того милого… — Она осеклась.

Керри торопливо подошла и встала рядом с братом.

— Это не его кепка.

Джарси поднял руку, защищая кепку.

— Тот симпатичный дядя из поезда ни на кого не нападал.

Но женщина в лиловом на этом не остановилась.

— Он был подозрительный, да. И тот человек рядом со мной тоже это заметил, еще там, в поезде. «Все они такие», — сказал он. И он имел в виду, что они все преступники, да.

Все обернулись к женщине, ее голос окреп, поднялся на октаву выше, и она заговорила еще быстрее:

— И он очень спешно высадился.

Вольфе сосредоточился.

— А куда направился этот парень? Как он выглядел?

— Такой иностранец. Верткий. И быстро смылся, как только смог. — Она повернулась к толпе, словно за подтверждением своих слов.

Керри, оставшись без пальто, чувствовала, как горный ветер продувает ее насквозь. Но она распрямила плечи и обхватила Талли рукой.

Глаза Вольфе, стоявшего в нескольких десятках сантиметров от нее, были практически на одном уровне с ее, но, казалось, он раздулся и стал занимать гораздо больше места. Керри только усилием воли заставила себя не отступить на несколько шагов. Она различала в его дыхании запах рыбы, очевидно, это был его ужин. И жареный дикий лук.

— Ну, мне и самому неприятно обвинять человека, едва ступившего на нашу землю, но все это звучит так, словно у нас есть возможный подозреваемый.

Рема рванулась вперед.

— Да он даже ни минуты не посягал на мой мешок. А уж у него была такая возможность.

Все взгляды переместились на лежащий тут же на земле дорожный мешок Ремы, коричнево-голубой, очевидно переделанный из мешка для муки.

Керри поймала взгляд Кэбота, который переводил его с мешка на ее тетушку и обратно. Она знала, о чем он думает, он и все такие же. Господи, да что ворам может понадобиться в мешке этой старой нищебродки?

Наступила тишина, и Керри чувствовала ее тяжесть.

— Я просто говорю, что у него была возможность, — настаивала Рема. — Я дремала. Близнецы были заняты друг другом. А он даже и ухом не повел.

Снова раздался визгливый голос женщины в лиловом:

— Да все в нашем вагоне видели, как он вскочил и заорал как сумасшедший. Кондуктору пришлось пригрозить ему. И у этого иностранца в руках было что-то такое, что он ужасно берег — так и подпрыгивал. Наверняка оружие.

— Вот и нет, — хрипло сказал Джарси.

Все глаза снова повернулись к нему.

— Никакое это было не оружие. Могу поклясться. Это был такой рисунок от руки. Билтмор.

Мэдисон Грант выступил вперед.

— Рисунок? Ты хочешь сказать, вроде плана дома?

С расширенными от смущения глазами Джарси затряс головой.

— Мне кажется, типа плана. Не знаю… Это был просто дом.

Вольфе наморщил лоб.

— Ну и зачем какому-то иностранцу разгуливать вокруг с рисунком чьего-то дома?

— Если только, — предположил Грант, — этот человек не замыслил недоброе против кого-то из его обитателей. Я не хочу бросать подозрений, но подобные вещи случаются в наши дни: известные люди вроде семьи Вандербильтов в Нью-Йорке и Ньюпорте уже становились объектом подобных попыток.

Талли ударила брата по руке.

— Иуда, — прошипела она. — Чертов проклятый Иуда Искариот.

— Талс, я же не сказал, что это он. Я просто сказал, что это не оружие.

Вольфе щелкнул подтяжками.

— Все ясно. Все равно с чего-то надо начинать розыск. Как он выглядел, этот парень? Тут кто-то вроде сказал, итальянец? В какую сторону он ушел?

Кто-то указал в сторону зарослей бальзамина.

— Да всем известно, — продолжала женщина в лиловом, — этим итальянцам доверять нельзя. У нас тут не Флоренция какая-нибудь.

Подойдя к бальзамину, Вольфе потряс его ветви, как будто человек мог затеряться в середине куста, как шишка в сосновой хвое.

— Так-так. Похоже, мы сможем обнаружить его следы и понять, куда он направился.

Джарси медленно стянул с головы кепку и швырнул ее на землю.

Керри подошла к нему и положила руку на плечо.

— Джарс. Ничего же еще не доказано. Даже близко.

Джарси поднял на нее бледное мрачное лицо.

— Ты же не думаешь, что этот наш приятель убил его?

Керри снова представила себе итальянца с его поддельным именем, натягивающего кепку пониже на лицо и старающегося сгорбиться на сиденье всякий раз, как открывалась дверь вагона.

— Очень не похоже на то, Джарс. Иногда людей обвиняют совсем незаслуженно. Но иногда люди, обвинять которых мы не хотим… Иногда они разочаровывают нас.

Откинув ногу, Джарси пнул кепку, отшвырнув ее вместе с комьями грязи в кусты бальзамина, и кинулся к Керри, словно хотел зарыться в нее лицом, но, вспомнив о том, что он почти взрослый мужчина, сумел сдержаться. Сморщившись, как будто собирался заплакать, он пробурчал:

— Я уже хочу домой.

Керри обняла братишку, прижала к себе.

— Знаю.

Талли всхлипнула.

— Этот человек с поезда был такой, как будто он хороший.

Керри наклонилась и поцеловала сестренку в макушку. Лампа смотрителя бросила луч желтого света на край зарослей. Керри проследила глазами за лучом.

И кинулась туда, куда упало световое пятно.

Там, в грязи, она нашла две маленькие черные деревянные коробочки, к основанию каждой из которых были прикреплены отсыревшие черные ленты. Оттерев пальцем грязь с одной из коробочек, она обнаружила золотой символ.

— Филактерии. С надписью на иврите. Должно быть, когда он упал, они выпали у него из кармана. — Керри показала коробочки близнецам. — У отца моего знакомого в Барнарде тоже были такие. Некоторые из тех, кто соблюдает еврейские обычаи, прикрепляют их на руку или на лоб во время молитвы.

— Значит, — сказал Вольфе, — тот, кто уронил их, был евреем.

— Что, — подчеркнул Мэдисон Грант, — нам уже и так было известно.

Чувствуя, что ее глаза при виде недвижного тела репортера наполняются слезами, Керри обернулась к Вольфе.

— Мы просто обязаны отыскать того, кто это сделал.

— А какого ж черта, по-вашему, я притащился сюда, бросив дома добрую рыбу и кукурузу на ужин? Только позвольте уж вы мужчинам с этим разбираться. Слышишь, Керри? — Взгляд Вольфе скользнул по толпе. — Кто-то только что говорил, старина Роберт Братчетт вроде был тут прямо перед самым нападением, а потом вдруг, — он щелкнул пальцами, — взял да и смылся.

— Были и еще кое-кто, кто исчез из толпы прямо перед тем, как случилось нападение, — Керри метнула взгляд в сторону Джона Кэбота и Мэдисона Гранта, стоящих в нескольких метрах от нее. — Не стоит ли вам и с ними поговорить?

Кэбот со своего места тоже окинул ее быстрым взглядом, как будто слышал ее слова.

— Люди, — настойчиво повторила она Вольфе, — которых, возможно, никто не мог бы заподозрить.

Неся на спине прижимающегося к нему Нико, Сол шагал вперед. Они с Берковичем договорились встретиться только завтра, а до тех пор им надо было где-то переночевать. Более того, им нужно будет вообще как-то устроиться здесь, в Эшвилле, после того как они с репортером найдут этого человека.

Это Беркович нашел его в каменоломнях Пенсильвании, где он находился после отъезда из Нового Орлеана. Беркович, появившийся с вопросами, основанными на показаниях другого итальянца, арестованного в Новом Орлеане четыре года назад, а потом сбежавшего, как Сол. Он тоже прошел через каменоломни, одно из тех мест, где нанимали итальянцев с Юга — и какое-то время они с Солом работали рядом, — а потом оказался в Манхэттене. Очевидно, он решил, что четыре года — достаточный срок, чтобы молчать о том, что знаешь — или о чем догадываешься — про силы, стоящие за всеми этими смертями в Новом Орлеане. И он обратился в Times. А они послали Берковича проверить все факты, включая поиск — и вербовку — Сола.

Убедить Сола было не трудно. Четыре года в холоде каменоломен были тяжелы для Нико, у него стала болеть нога. Настало время для переезда. А тут, в этом месте, где богатые туристы любовались Южными горами, у Сола были кое-какие давние связи.

А теперь еще и возможность отомстить.

Они с Берковичем завтра встретятся, и тут-то все и начнется.

Тем временем, даже до того как отыскать какую-нибудь маленькую гостиницу, где они с Нико смогут остановиться, Сол должен увидеть Билтмор. Должен своими глазами убедиться, действительно ли его давний рисунок воплотился в камне.

Ноги скользили и спотыкались на мокрых листьях. Удары сердца отдавались в голове, дыхание перехватывало.

И тут раздался стук копыт, треск веток, и из тумана вырвалась лошадь. Ее передние копыта взлетели высоко в воздух, освещенные светом фонаря, который держал наездник. Сол ухватился за поводья лошади и, дернув, вернул ее в прежнее положение.

Приподнявшись на левом стремени и высоко поднимая фонарь в другой руке, всадница сильно ударила Сола по голове рукоятью кнута.

— Che cavolo! — закричал он, выпуская поводья. Спасаясь от кнута, он опустил Нико на землю и прикрыл его руками. Указывая на кнут, который снова поднялся в воздух, чтобы обрушиться на его голову, он сердито воскликнул: — И чем я это заслужил?

Всадница осадила лошадь, заставляя отступить от него подальше.

— Как ты посмел хватать мои поводья?

Сол поднял обе руки ладонями вверх.

— Лошадь встала на дыбы, ее надо было укротить. — И он снова обхватил Нико рукой. Мальчик прижался к нему.

— Благодарю, я сама могу справиться со своими поводьями.

— Я вижу лошадь, вставшую на дыбы: я вижу, что наездник нуждается в помощи.

— Я не нуждалась в помощи. А ты схватился за мои поводья.

Всадница придерживала лошадь в нескольких метрах от него, словно ожидая, что Сол снова попытается приблизиться к ней, и предупреждая, что снесет их с Нико в одну секунду.

— Я оказалась здесь в темноте лишь потому… — начала она, словно бы репетируя эту фразу сама с собой. И осеклась. — Я не должна тебе ничего объяснять. Просто на станцию только что прибыли мои гости, и я надеялась встретить их.

Сол ни на секунду не поверил ей — нарядная молодая женщина, одна, в темноте, — но причины, по которым она пряталась тут, в тумане, совершенно его не интересовали.

— Вы не должны так быстро ездить в таких местах, — указал он на грязевую лужу. — У лошади ноги не такие, как у козы. У нее хорошая поступь, но не идеальная по такой мокроте. Вы могли сломать ногу. — Он надеялся, что она поймет — его волнует не ее нога, а нога лошади.

— А вы должны знать, — возразила она, — что находитесь в частном владении.

— Мы не местные, — он прижал поближе к себе и Нико, и тубу с рисунком.

— Вот как? И что же привело вас сюда, мистер?.. — Она приподняла перед собой фонарь, чтобы лучше видеть его лицо, и с минуту изучала его.

То, что богатая леди задала такой вопрос, было странно. Столкнуться в темноте с незнакомцем — и рассматривать его со вспыхнувшей в глазах искрой. Он знал по опыту, что леди, особенно такие красивые, любящие опасность, могли означать неприятности.

Он осторожно ответил:

— Бергамини.

Взгляд леди упал на Нико.

— Это ваш сын?

— Мой брат.

Она оценивающе приподняла бровь.

— Так что же именно вы здесь делаете, мистер Бергамини? Я полагаю, вы работаете на мистера Вандербильта, если находитесь на его земле?

Поскольку она сказала, что он не может находиться тут по закону, ему пришлось рискнуть.

— Меня наняли работать на конюшне у мистера Вандербильта.

Услышав эту ложь, Нико резко дернул головой. Но промолчал.

Сол похлопал по бумажной трубке, как будто конюшни могли каким-то образом находиться в ней.

— Тогда понятно. Я гостья мистера Вандербильта. Полагаю, вас наняли в его конюшни именно потому, что вы так отлично справляетесь с лошадьми, на которых ездят другие.

Stupido, обругал Сол сам себя. Cosi dannatamente stupido.Надо же быть таким идиотом, чтобы врать тому, кто с легкостью может разоблачить тебя.

Теперь, даже если им с Нико удастся отыскать того, кто принимает решения о найме на работу, какими будут их шансы? Даже если ему удастся скрыть все свое прошлое — с мертвым начальником полиции у своих ног.

Даже если ему удастся доказать, что Джон Вандербильт когда-то давно обещал взять его на работу, его все равно не возьмут, если эта гостья Билтмора поговорит с его хозяином. Потому что никто никогда не наймет лжеца.

Не говоря уж об убийце.

Кивнув, Сол очень отчетливо выговорил правильные слова:

— Желаю вам доброго вечера.

Затем, снова вскинув Нико к себе на спину и не глядя, смотрит ли всадница на него, зашагал дальше по подъездной дороге.

Нико дрожал — возможно, от холода. А может, от страха.

Сол не позволял себе дрожать от холода. После работы в каменоломнях Пенсильвании он твердо знал, что никогда нельзя позволять себе признавать, насколько ты замерз — это опасно.

— Стисни зубы, — учил его старый итальянец. — И не жалуйся ни единым словом. Senza parole. А то холод услышит тебя и станет еще сильнее.

Сол пробирался по грязи. Его спина ныла и от жестких сидений в поезде, и от тяжести мальчика. При тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь остатки тумана, он различал дорогу в мутной темноте. При каждом шаге по мокрым листьям раздавалось мягкое чавканье.

Влага собиралась в капли и стекала с резных кончиков кленовых листьев — должно быть, наступали заморозки. Как и говорила тетушка Рема из поезда, подъездная дорога вилась петлями и шла через каменные мосты. Под деревьями, какие не растут в Палермо.

Идти дальше в такой темноте было бессмысленно. Но после всех этих лет Сол просто должен был увидеть здание, создание которого он представлял себе, начиная с рисунка на бумаге. Должен был, несмотря на слабый свет луны в тумане, несмотря на Нико, прилипшего к его спине, как морские желуди к днищу того корабля, что привез их в эту страну.

— Билтмор, — сказал он вслух. И тут же, к изумлению Нико, добавил: — Здесь работали — и жили — талантливые мастера Сальваторе Франсис Катафальмо и Николас Петер Катафальмо. Сицилианцы. Поэты. Всадники. Джентльмены. — Он сделал паузу. — E fuorilegge. Al tuo servizio.

И нарушители закона. К вашим услугам.

Сколько раз он повторял все это каждый день в пансионе. Хотя не ту часть, про нарушителей — это было до того, как он стал таким. Но к вашим услугам — да.

И тогда, когда ему пришлось оставить мать и Нико в Палермо, чтобы искать работу, он сказал это двум американским джентльменам, которые приехали во Флоренцию искать вдохновения. Они весь вечер просидели, склонившись над большим листом плотной бумаги, на верхнем правом углу которого остались круглые следы от чашек с кофе.

Один из них, седобородый, водя своей чернильной ручкой по бумаге, даже не обернулся, чтобы сделать заказ.

— Лучшего вина, что у вас есть, гарсон. Мы с мистером Вандербильтом перед ужином предпочитаем хорошее бургундское.

Гарсон. Хотя они были не в Париже, а во Флоренции, и Сол почти не знал французского. Английский, впрочем, он знал еще хуже, хоть и учил его с падре Д’Эредита на случай, если однажды сумеет уехать из Италии.

Джентльмен, который был моложе, с темными, серьезными глазами, высокими скулами и аккуратно постриженными темными усами обернулся и посмотрел на него, все еще сосредоточенно щурясь.

— Мерси. — И тут же, покраснев, перешел с французского на почти безупречный итальянский. — Perdonami. Sono appena arrivato in Francia. Grazie per aver portato il vino.

Сол обратился к ним на ломаном английском:

— Сегодня лучшее, что осталось, — это кьянти. Но оно стоит много.

Мужчины обменялись веселыми взглядами.

Пожилой цокнул языком.

— Если ты про высокую цену, то это неважно. В любом случае принеси самое лучшее вино. — Его глаза блеснули под нависшими седыми бровями. — Мистеру Вандербильту по вкусу то, что дорого.

Тот, что с темными усами, был, кажется, еще моложе, чем Солу сначала показалось. Когда он прикусил нижнюю губу, то стал похож на интеллигентного, но не уверенного в себе мальчишку, а вовсе не на очень богатого человека, которым являлся.

Так как Сол был одним из немногих сильных мужчин, работавших в местном пансионе, поскольку большинство эмигрировали в Америку, то он и седлал каждое утро лошадь мистеру Вандербильту. Сол уже понял, что этот человек знает, как выбрать самую лучшую лошадь в стойле. Конечно, он не станет обращать внимания на цену при выборе вина.

Вандербильт, вытянув шею, наклонился над листом. — Я не очень понимаю, Ричард, что вы имеете в виду, передвигая главную лестницу в сторону, чтобы она стала в большей степени основной деталью вида с фасада.

Пожилой мужчина провел концом ручки по листу. И ее кончик снова запорхал над бумагой.

Шпили. Откосы. Парапеты.

Сол стоял, замерев на месте, гораздо дольше, чем должен хороший официант.

Бормоча над теми деталями, что появлялись на листе бумаги под пером пожилого, оба джентльмена вдруг замолчали. И подняли глаза на Сола.

— Perdonami, — извинился Сол. — Chiedo scusa. — И поспешил принести заказанное кьянти.

Эти двое, Вандербильт и тот, что с пером, проговорили там допоздна. Заказали еще кьянти. Еще сыра пекорино и блюдо красного винограда, который кидали в рот по две-три ягоды, не переставая говорить и перебивая друг друга. А потом, уже в три часа ночи, заказали два эспрессо.

Они обводили шпили, рисовали пролеты то там, то здесь, добавляли окна. Когда же вдалеке за краем виноградников начал алеть рассвет, они, потягиваясь, поднялись.

Тот, что помоложе, Вандербильт, устало улыбнулся. И вновь безупречный итальянский.

— Grazie. Grazie mille. Non avresti dovuto rimanere sveglio con noi.

Сол замотал головой и попытался ответить по-английски:

— К вашим услугам. — Эту фразу он знал наизусть. А следующую уже пришлось собирать по кусочкам. — Я… хорошо… Я был рад не спать… вы работали.

Губы Вандербильта под усами снова поднялись в улыбке.

— Bene. У вас очень неплохой английский.

И тогда Сол, отважившись, рискнул. Не останавливаясь, не думая о том, как это дерзко, он указал на картину маслом, висевшую над камином, где был изображен пейзаж Монте Бьянко и его отражение в мерцающем озере, после чего, наклонившись над столом, набросал несколько линий, поднял повыше скат крыши — как отражение альпийских вершин — и его отражение в воде фонтана, который нарисовал на переднем плане.

Оба американца уставились на это грубое вмешательство в рисунок. А затем — на сицилийского выскочку.

— Бог мой, — наконец сказал пожилой. — Боюсь, что он прав.

— Я опасался сказать то же самое, чтоб не обидеть вас, Ричард. Но у нашего юного друга есть глаз на пропорции и общее величие.

Следующим утром во Флоренции пожилой Ричард, чья фамилия, как выяснилось, была Хант, и молодой Вандербильт выехали из пансиона, и Сол погрузил их багаж в изящную коляску, направляющуюся в порт, где они должны были сесть на пароход до Лондона. Но, едва коляска тронулась, Сол обнаружил у дверей пансиона рисунок, над которым оба американца трудились всю ночь.

И помчался за ними по дороге, крича: Aspetta! Подождите!

Он пробежал почти полкилометра, прежде чем Вандербильт, услышав его крики, наконец не высунул голову из окна коляски. Увидев Сола, он крикнул вознице, сидевшему высоко на козлах, остановиться.

— Господи боже, — только и сказал Хант, когда Сол, задыхаясь, добежал до коляски.

Эти два слова Сол понял, благодаря своим занятиям с падре Д’Эредита.

— Он что, пробежал всю дорогу? — спросил Вандербильт у своего компаньона, оглядываясь на путь позади.

— Похоже на то. Мне даже представить такое страшновато.

Уловив лишь несколько отдельных слов — он, мне, такое, — Сол попытался вручить джентльменам бумагу, которую они забыли.

— Это importante? Да?

Вандербильт рассмеялся — но не насмешливо. Это был тихий, добрый смех.

— Говоря откровенно, у нас есть и лучшие изображения. И, будь уверен, мы уже включили в них мысленно твои исправления. Это можно выбросить.

Он изобразил жестами, будто что-то отбрасывает. Но вдруг заметив и, возможно, испугавшись выражения лица Сола, замолчал.

— Или ты можешь оставить его себе? — Он указал на Сола и скрестил руки к груди, как будто прижимая что-то к себе. — Lo tieni tu. Оставь себе.

— Grazie.

Вандербильт наклонился к нему.

— Я нанимаю на работу очень много людей, чтобы построить в Америке свой дом. Очень много камнерезов, строителей. — Он помолчал, как бы давая Солу время понять. После чего повторил это по-итальянски.

Сол заставил себя благодарно кивнуть.

Он не стал говорить — ни на ломаном английском, ни по-итальянски, — что он сицилианец, а не из этих северных итальянцев, которые смотрят на таких, как он, свысока. Также он не сказал, что камнерезы — как раз северные, особенно те, что живут в предгорьях Альп, где отцы смолоду учат сыновей этому древнему искусству. А его народ выращивает лимоны и апельсины, а своих сыновей растит просто сильными, и они потом идут в армию или занимаются контрабандой, пока смерть или эмиграция не разлучает их со своей землей.

— Да, — сказал Сол вместо всего этого. — Мне нравится. Grazie.

Потому что однажды — кто знает, — может, он тоже захочет поехать в Америку.

Вандербильт вынул из внутреннего кармана небольшой бумажный прямоугольничек.

— Вот моя карточка. Я понимаю, что шансы невелики, но мне нравится человек, который готов бегом догнать лошадь с коляской, чтобы вернуть забытый рисунок. Если ты когда-нибудь будешь в Америке, то приходи работать ко мне. — И улыбнулся робкой мальчишеской улыбкой. — Ну, конечно, если захочешь. — И снова повторил все это по-итальянски.

Все это случилось много лет назад.

Еще до того, как Сол понял, что не сможет, как планировал, вернуться из Флоренции домой, в Палермо, потому что на Сицилии был такой голод, что весь изможденный остров уже съел все, что не сгнило, не прокисло и не провоняло окончательно. И теперь медленно умирал от голода.

До того, как Сол понял, что его будущее — и Нико, потому что их мать умерла — будет перечеркнуто и переписано, как те планы большого дома на рисунке.

С тех пор как он взял визитную карточку Джорджа Вашингтона Вандербильта II, эсквайра, прошло больше шести лет. Вряд ли он вспомнит сицилийца, который обслуживал его во Флоренции, или парня, который бежал за его коляской как сумасшедший.

Значит, Солу придется заставить его вспомнить. Потому что Сальваторе Франсису Катафальмо — с болтающимся у него за спиной Николасом Петером — после завтрашнего дня придется как-то жить. После того, как восторжествует справедливость. А может быть, и свершится отмщение.

Чувствуя, что дорога подходит к концу, Сол замедлил шаг. Дорога подходила к открытому месту, как бы объявляя о том, что сейчас откроется вид на дом. Где-то высоко, между крон, что-то мелькнуло — темные очертания высокой заостренной крыши, подсвеченной лунным светом.

Сол вышел из туннеля древесных крон на открытое пространство. И там, в дальнем конце ровной лужайки, окруженное темно-лиловыми, почти черными горами, стояло сооружение, не похожее ни на что, когда-либо виденное им в жизни.

Раскрыв рот, Сол отступил на шаг назад. Крыши Билтмора, точно такие, какими нарисовал их Сол, вздымались вверх так же резко, как вершины Альп. Впереди располагался сверкающий бассейн.

— Mio Dio, — выдохнул он в тишине. — Magnifico.

Но его дыхание тут же прервалось, когда он почувствовал упершееся в него сзади дуло пистолета. Холодная металлическая мушка касалась его шеи.

Нико в ужасе захныкал, и они оба застыли на месте.

Голос, как и металл пистолета, был полон стали и леденящего холода.

Человек приказал:

— Руки вверх.

Керри, близнецы и Рема пришли к хижине, когда уже совсем стемнело. Они нашли дорогу только благодаря тусклому свету полускрытой тучами луны да своей памяти. Из очага поднималась струйка дыма, которую Керри скорее учуяла, чем увидела.

— Господи, кто же, — прошептала она Реме за спинами близнецов, — согласился остаться с ним?

Потому что было трудно — вернее, невозможно — представить себе, что кто-то из соседей добровольно согласится присмотреть за Джонни МакГрегором, пока Рема с близнецами поедут в Нью-Йорк, чтобы привезти домой Керри. Джонни МакГрегор давно нарушил все добрососедские уклады своей общины.

Ну, по крайней мере, до его последнего предполагаемого возвращения и раскаяния. И то у Керри были сомнения на этот счет. Хотя, конечно, приближающаяся с парадного крыльца смерть смягчает даже старых негодяев.

Но Керри не нужны были эти спутанные мольбы о прощении со смертного одра.

Кто-то оставил дверь распахнутой настежь, как делали все в этих однокомнатных хижинах без окон. В мерцающем изнутри свете Керри разглядела привязанную к перилам крыльца чахлую лошадь с прогнутым хребтом.

Едва Керри шагнула с крыльца в дверь хижины, кресло-качалка у очага заскрипело, и из него поднялась Элла Братчетт. Из темноты в изножье единственной в хижине кровати вскочил Роберт Братчетт. В три шага он оказался возле них.

Керри остолбенела. Но, прежде чем она успела задать хоть один вопрос, Элла обхватила ее руками за шею.

— Добро пожаловать, голубка. Сколько лет. Господи, я так и вижу в тебе твою бедную маму.

— Очень мило, что вы здесь, с ним. Элла, я…

Элла сжала ей руку.

— Нет, не надо, даже не благодари. Я осталась тут с ним ради тебя, и Ремы, и твоей мамы, упокой Господи ее душу. И, Рема, не начинай насчет того, что он изменился. Хорошо, что он редко в себе, иначе никакие силы милосердия не помогли бы.

Элла потрепала Керри по щеке.

— Я сказала ему, что ты приедешь, это его подбодрило. Сдается мне, он хотел бы сказать тебе кое-что. По правде говоря, я и сама хотела бы кое-что ему сказать, прежде чем все будет кончено. Но ты сначала передохни.

С этими словами она распахнула дверь. Роберт Братчетт молча последовал за ней. Прямо с крыльца Элла взгромоздилась на древнюю лошадь, а ее муж, цокая коню, пошел вслед за ними.

— Там кое-что случилось, — начал он рассказывать жене, удаляясь все дальше от дома. — Там, на станции. Какого-то парня убили…

Внезапно человек, лежавший в кровати, вскрикнул, прижимая к груди одеяло. Как будто бы услышал это последнее слово, убили. Как будто это слово имело к нему какое-то жуткое отношение.

Его глаза больше не смотрели слепо прямо перед собой. Они наливались безумием. Яростью.

Керри заставила себя взять его за руку.

— Что с тобой?

Что-то шевельнулось возле ее ног. И зарычало. Ромео, старая гончая ее отца. Керри сама назвала его так еще щенком, хотя он не признавал никого в семье, кроме Джонни Мака.

— Может, — прошептала Рема, — Джонни Мак пришел в себя, узнав, что ты едешь домой на поезде.

Керри наблюдала, как отец снова прикрыл глаза. Похоже, подумалось ей, его вспышка скорей относилась к тому, что он услышал слово «убили».

Она понизила голос, чтобы ее не расслышали близнецы, сидевшие в нескольких метрах у светящегося очага:

— Он выглядит…

Истощенное лицо, запавшие глаза.

Рема кивнула.

— Как смерть, которая уже стоит у него на пороге.

Будь это кто угодно другой, Керри бы наклонилась и коснулась губами лба этой изможденной фигуры. Уронила бы на эти щеки свои слезы.

Но этому человеку, научившему ее вычислять, сколько именно кукурузного виски он выпил, лишь по звуку его спотыкающихся шагов — когда песня, что он напевает, обернется долгим, угрожающим рыком, когда ее ноты станут жестокими и опасными…

— Так и плутает в этом своем тумане, бедолага. Он уже насквозь пустой. Ему давали касторку да рвотный орех, а то он все жаловался, что у него печень ноет. Да мы-то все знаем, что это все оттого, что он годами все пил да пил, и тут уж ничего не поделать. — Рема потрепала Керри по руке. — Но он будет рад узнать, что ты дома, голубка. Когда придет в себя.

Вместе они соорудили для Керри на полу подобие тюфяка, чтобы Рема могла разделить с близнецами соломенный матрас. Керри нагнулась поцеловать тетю на ночь.

— Спасибо тебе. Прямо тысяча благодарностей.

Рема снова потрепала ее по руке.

— Увидимся, милая. — Она не сказала того, что они обе знали и так — что Рема встанет и уйдет еще до рассвета.

Сон Керри этой ночью был прерывист и все время нарушался спутанными картинами распростертого на земле тела. Люди в этом сне в основном не имели лиц, то там, то тут мелькали темные курчавые волосы — иногда под твидовой кепкой или цилиндром, иногда вместе с длинными висячими ушами гончей. Во сне приезжал велосипед, и древняя лошадь Роберта Братчетта хромала туда-сюда, а иногда где-то вдалеке кричал петух.

Керри проснулась вся в поту, несмотря на то что в хижине было холодно. Моргая в ожидании, чтобы очнуться и прийти в себя, она сползла с тюфяка и села на полу осторожно, чтобы не разбудить спящую справа Талли. Или отца, лежащего в нескольких метрах от них на единственной в хижине настоящей деревянной кровати.

Навес, который она соорудила вчера из трех покрывал и ручки метлы, воткнутой в середину соломенного тюка, по крайней мере хоть как-то согревал их ночью на полу и прикрывал от кусочков гнилого дерева и хлопьев мха, падающих с крыши. Она провисала в нескольких местах прямо над головой. Первым делом после восхода солнца она подопрет стропила получше, как только сможет, и наберет дранки для заплат.

Дождь, похоже, протекал сквозь эту крышу годами без всяких помех — бревна уже насквозь прогнили. В этом смысле в перспективе все ее заплаты и подпорки особенно не помогут. Но в этой же перспективе банк все равно отберет у них землю, если она не сумеет заплатить налоги. Думать о перспективе было все равно что будить медведя от зимней спячки — не было никакого смысла призывать на себя этого голодного зверя.

Она будет жить тем единственным днем, который наступает сегодня.

Блаженны нищие — и мирные духом, сказала бы Керри мама, будь она до сих пор жива.

Но мама умерла задолго до того, как Керри уехала в Нью-Йорк. До того, как отец Керри, отчаявшись свести концы с концами на ферме, ушел работать на ткацкую фабрику. До того, как все постройки, заборы и сама хижина накренились до такой степени, что чинить их утратило всякий смысл. До того, как он вернулся больным и побитым — и, по словам Ремы, изменился к лучшему.

Тихонько разведя огонь, Керри поставила кипятить воду в чугунном котелке. Утренний кофе сегодня будет из молотых пшеничных зерен и дикого цикория, потому что больше ничего нет. Выйдя на крыльцо, она оглядела ферму и постройки, всплывающие перед ней в жемчужно-сером рассветном свете.

У дверей коптильни копошился опоссум, явно укладывающийся спать. Взяв обрез, висящий у двери, Керри сделала несколько неслышных шагов и выстрелила, даже особенно не целясь. Тем не менее она попала — прямо в голову. Но отдача ружья была сильной, и Керри ушибла челюсть. Зверь перекатился на спину и замер.

Потирая одной рукой ушибленное место, Керри подобрала опоссума за хвост и закинула на левое плечо. Правой рукой она ободрала немного коры с кизилового куста. Если заварить ее в кипятке, это немного облегчит тяжесть в голове — и от отдачи обреза, и от всего того, что навалила на нее жизнь. Неся опоссума и кору, а также обрез, который она всегда недолюбливала, Керри направилась обратно в хижину.

От треска огня — а скорее от выстрела из обреза — близнецы проснулись и уже вставали, вытягивая две пары голенастых тринадцатилетних ног. Джарси, застегивая свою единственную рубаху поверх той, в которой он спал, взял подойник и выбрался за дверь. Талли с полуоткрытыми глазами накинула отцовское шерстяное пальто и, спотыкаясь, побрела в сторону курятника.

Только три, пульсировало у Керри в голове. Осталось только три курицы, сказала ей Рема в поезде по пути домой. А мул, Мальволио, и два года назад уже едва ходил, находясь на пороге смерти. И корова, Офелия, предупредила Рема, сейчас не больше чем бродячий скелет, набор костей, обтянутый грязной коричневой шкурой. Хоть Рема и пыталась как-то скрасить эту картину, осторожно говоря что-то вроде: «Она немного слишком худа», — Керри отлично поняла, что она имеет в виду.

Полчаса спустя Джарси вернулся в хижину, неся подойник парного молока Офелии и холодные сливки из погреба. Керри плеснула чуть-чуть в тесто для лепешек, и ложкой выложила его на стоящую над огнем сковороду. Повернувшись к брату спиной, она отрезала близнецам два тонких ломтика соленой свинины. Себе она резать не стала. Она поест стоя, так что они не заметят, чего нет у нее на тарелке.

Талли и Джарси, держась поближе к огню, ели лепешки со свининой. Керри положила им на тарелки по ложке яблочного повидла, и они радостно заулыбались.

— А я думал, это только больному папе, — сказал Джарси.

Керри одернула себя. Она всегда старалась защитить брата и сестру от худших всплесков его ярости, но она не знала, что они помнили об этих штормах.

— И у нас, наконец, хватает на всех тарелок, — объявил Джарси. — Чтобы мы могли есть все сразу.

Талли и Керри переглянулись. Технически брат был прав — три человека, три тарелки. Это было типично для Джарси — не обращая внимания на ужасы болезни, смерти и страха грядущего, замечать только мелкие радости вроде достаточного количества тарелок.

Вот это, подумала Керри, истинный дар.

Пока близнецы ели, она подошла взглянуть на отца, который открыл глаза. Стараясь не встречаться с ним взглядом, она сменила промокшие простыни. Приподняв его, накормила кусочками лепешки и яблочным пюре, которое он еще мог глотать. Поднесла к губам жестяную кружку с подслащенным молоком, чтобы попил.

— Керри, — прохрипел он.

— Тебе что-то нужно? — спросила она нейтральным тоном.

— Я хотел… — выдавил он. В последовавшем потоке спутанных слов можно было расслышать прости.

Не отвечая, она продолжала свои дела.

Керри позвала Джарси, чтобы он помог отцу сходить на горшок. Мама слепила его из красной каролинской глины и потом разрисовала красками, выжатыми из цветов — кровохлебки, кореопсиса и подсолнухов, и обожгла в маленьком горне, который соорудила позади хлева.

Как символично то, что произошло с мамой, подумала Керри с горечью, от которой подступила тошнота.

Поднявшись с горшка, Джонни Мак настолько ослаб, что не мог больше ничего, кроме как рухнуть обратно в постель и закрыть глаза.

Оно и к лучшему, подумала Керри. Не хочу смотреть тебе в глаза. Слишком поздно для всех этих сожалений.

Наконец, она присела к шаткому столу, чтобы съесть кусок лепешки.

— А кто же, — внезапно спросила Талли, — на самом деле сделал то недоброе дело там на станции? — Она сжала губы, как будто у нее с языка пыталось сорваться слово убийство.

Джарси подтер лепешкой яблочное повидло.

— Похоже, они там судачат, не повесить ли это на нашего мистера Бергамини. Но это не он.

Талли присмотрелась к Керри.

— Почему твое лицо стоит так сморщено, как старая редька?

— Лицо стало, — поправила ее Керри.

— Ты всегда замечаешь больше, чем все другие. Как думаешь, кто схватил собаку? И зачем?

— Это мог быть тот, на кого никто даже подумать не может.

Талли нахмурилась.

— Там, в толпе, они судачили и говорили, что можно подумать на мистера Братчетта. Говорили, цветные слишком быстро злятся, и тогда…

— Талли МакГрегор. Братчетты наши соседи испокон веков. Всегда добры к нам, всегда готовы помочь. И ты не будешь слушать такие разговоры, ясно? Это злобные глупости, и я не желаю, чтобы моя сестра повторяла такое.

Талли сморщилась от резкого тона Керри. А Джарси, хлюпая, допил молоко из кружки и доел лепешку.

Керри начисто вытерла чугунную сковороду.

— Я собираюсь уйти на весь день в Эшвилл, искать работу. Раз все лето никто особо не следил за урожаем, мне надо найти работу за деньги. Пока меня не будет, делайте на огороде, что можете, пропалывайте и собирайте, а как только я вернусь, я к вам присоединюсь.

Джарси вскочил.

— Да там одних каштанов наупало, считай, по щиколотку.

— Нападало.

— Ага. Мы наберем их столько, что у тебя голова кругом пойдет.

Утро Керри с близнецами провели, убирая остатки кукурузы и редьки в погреб и пытаясь починить крышу досками, которые они оторвали от стен коптильни.

Керри попыталась пошутить:

— Нет смысла беречь коптильню, как будто она священна. Все равно там ничего не коптится. Да и волки не будут прибегать.

Талли и Джарси только грустно заморгали глазами — как будто одно лицо раздвоилось.

Собираясь в город, Керри заплела волосы в косу, свисающую на плечо, — нет никакого смысла укладывать волосы, как они с подругами делали в Нью-Йорке. Здесь, в горах, было слишком влажно, а идти до работы слишком далеко, так что незачем было завивать, взбивать и закалывать волосы.

Она разгладила юбку из простой синей саржи и белую блузку, которую ей отдала соседка по комнате в Барнарде, когда мода сменилась в сторону более пышных рукавов. Пусть это не был сатин, и он не отделан брюссельскими кружевами, но блузка не была запачкана ошметками крыши и мха, что само по себе делало ее лучшим выбором на сегодня.

Влив отцу в рот отвар из имбирного корня с медом, она смазала его потрескавшиеся губы воском. Но все это она делала не ласково, а деловито и эффективно.

— Убили, — выдавил он с усилием. — Кого-то… убили… станция.

В глазах у него был вопрос. Должно быть, Джарси поделился с ним новостями, пока она утром отдирала доски от коптильни. Для человека, находящегося на пороге смерти, это отчаянное желание узнать о нападении было странным.

— Я иду в город искать работу, — сказала она. — Если тебе что-то нужно, близнецы будут неподалеку. Я, скорее всего, вернусь к закату.

Керри поцеловала близнецов в лоб — они были уже почти с нее ростом.

— Если вы все равно собирались пойти за каштанами, то я не против вашей компании, нам по пути. Я по вам соскучилась.

Закинув на плечи мешки из-под муки, близнецы старались держаться к ней поближе — их способ показать, что они тоже соскучились. Керри вместо мешка взяла книгу — единственную оставшуюся тут со времени мисс Хопсон, сборник стихов Вордсворта. Даже едва прикоснувшись к потертой обложке, она вспомнила эти строки. И они помогли ей отвлечься от картинок, без конца крутящихся в ее голове — нападение на станции. Реакция отца на слово Братчетта убили. Обваливающаяся крыша.

Но просто идти по горам было хорошо. По крайней мере, те несколько минут, что она не беспокоилась об их будущей жизни. И забыв о злости, возмущении и обиде на то, что ей пришлось оставить то, ради чего она так тяжело работала.

Глубоко дыша, она смотрела на солнце в соснах.

Джарси поправил пальцем твидовую кепку, которую они с Талли все же снова спасли из грязи.

— Ужасно хорошо, что мистера Бергамини не арестовали.

— Пока, — пробормотала Керри громче, чем хотела.

Близнецы вскинули головы.

— Ну, — поспешила она заверить их, — правда все равно выйдет наружу. Когда-нибудь.

Керри вспомнила поезд, Джона Кэбота и Мэдисона Гранта, то, как репортер напрягся, увидев их, как он проговорил свое предупреждение об одном из них или об обоих, как заметил, ближе к концу пути, что они упомянули имя одного из гостей. Как делал свои заметки.

Но, когда Берковича убили, при нем не было блокнота. Она встряхнула головой. Сейчас она не будет огорчать близнецов своими подозрениями. Она расскажет Вольфе, что репортер сказал ей в поезде, и про предупреждение, которое он сделал итальянцу, про это берегись насчет двух джентльменов, которые зашли в их вагон. Она расскажет шерифу все, что видела и слышала, и пусть он делает свое дело. Даже если и не очень умело.

— Может, сегодня я найду в городе работу, — она попыталась изобразить самый оптимистичный тон. Но даже она сама слышала в нем неуверенность.

Джарси, шагающий впереди, вышел на утреннее солнце. На широкий, ступенчатый склон ярко-зеленого холма. Впереди стояла беседка с греческой статуей.

— Нет, — отшатнулась Керри. — Я не собиралась идти с вами к самому…

Талли фыркнула.

— Тетя Рема говорила, что будет часто приходить помогать заботиться о папе. Но теперь она перебралась сюда, в замок.

Керри попыталась догнать их.

— Не нужно нам никакого замка!

Талли и Джарси одновременно взглянули в сторону, как будто их головы росли на одной и той же шее.

Керри добавила, уже мягче:

— Теперь, когда друг у друга есть мы.

Билтмор Хауз, переливающийся на солнце от сиреневого до светло-жемчужно-серого, раскинувшийся и сияющий отблесками золота, начал вздыматься перед ними, заслоняя вершины гор. Его окружали осенние краски леса — пурпур, охра, багрянец и топаз, смешанные с зеленью цикуты и бальзамина.

Керри замотала головой.

— Я посмотрю на горы. Но я не буду любоваться этим домом. Замком. Как бы его ни называли. — И отвернулась.

Талли снова заговорила первой.

— Господи, это похоже на узор лоскутного одеяла. На тот, что делала мама. Медвежья Лапа, что ли. Или Дети Заблудились.

— Как по мне, это Тропа Пьяницы, — проговорил Джарси. — Или нет… Загадка Холостяка.

Керри опустилась на траву и села, прижав к груди колени и книгу.

— Узел Любви. Вот что это.

Плюхнувшись рядом с ней, близнецы смотрели на серо-сиреневую громаду здания.

Хотя бы, думала Керри, им хватает ума ничего не говорить.

— А школа, — вдруг вспомнила она. — Вы же должны быть в школе.

Джарси пожал плечами.

— Ты на весь день уходишь искать работу, на которую нам надо жить. Мы с Талли должны ухаживать за папой и делать все на ферме, пока ты не вернешься, чтобы заняться вечерними делами. Если учитель и может нас чему учить, то мы и сами сможем учить.

— Научить. Мы можем выучить, — вздохнув, поправила его Керри. — Ну да, между теми двумя последними учителями, что сбежали в середине года, и… — Она не смогла добавить житьем с тетушкой Ремой. — Но, как говорится, вы оба могли бы уделять больше внимания своему образованию, верно? Впрочем, я виновата в этом еще больше, потому что меня тут не было. Может, я смогу раздобыть какие-то учебники, мисс Хопсон пришлет их мне. Но как долго…

Талли заговорила дрожащим, сбивающимся, полным слез голосом, хотя она редко позволяла себе плакать.

— А если папа никогда не поправится?

Не отвечая, Керри наклонилась и утерла ее единственную вытекшую слезу. В этом вся Талли. Эти женщины гор. Сдержанные. Отчужденные. И в горе, и в надежде. Потому что впереди всегда еще больше горя, и новая надежда.

По щекам Джарси же уже двумя потоками текли слезы. С той же силой, с какой он поглощал лепешки огромными кусками. Как будто в его жизни никогда больше не будет ни лепешек, ни слез.

Все трое молча смотрели на ведущий к дому длинный зеленый склон.

Дернув ногой в ботинке, каблук которого начинал отходить от подошвы, Джарси спросил:

— Может, тебе стоит спросить в той гостинице, куда ехали все эти люди со станции «Бэттери Парк». Им там может понадобиться помощь.

— Я не… — начала было Керри. Она вспомнила Джона Кэбота и то, как он рассматривал все вокруг. Наблюдал, как будто это была витрина в музее.

Примитивные люди на своей примитивной земле и их жалкие попытки выжить в условиях угрозы их привычному существованию.

Деревенская пастушка.

Да она близко не подойдет ни к нему, ни к Мэдисону Гранту и таким, как они.

— Я не… — Керри осеклась. Вздохнула. Прижала близнецов к себе.

Было ясно — ей придется зайти в шикарные двери отеля. Увидеть блеск мрамора, сверкание дамских нарядов, взгляды джентльменов, разгуливающих со стаканами бренди. Но она будет высоко держать голову.

Она опустила взгляд. Ее руки были в ссадинах и темно-лиловых пятнах. И этого нельзя было скрыть, как высоко ни задирай голову.

Керри вздохнула.

— Ради вас я буду просить работу в «Бэттери Парк», да хоть в самом аду. Где угодно, только не в Билтморе.

До наступления сумерек Керри успела обойти весь Бест и бо́льшую часть Эшвилла. Но никакой работы за деньги не нашла.

Она одиноко брела мимо станции. В телеграфной комнате сидел Фарнсуорт. Он курил, закинув ноги на свой стол, посреди которого стоял телеграфный щит, утыканный сложными рычагами. Может быть, подумала Керри, теперь, когда название деревни стало Билтмор, все работы направлены на прославление родового щита Вандербильтов — как знать?

Фарнсуорт не поднял головы, когда она подошла, но может, оно и к лучшему. Ей надо было послать телеграмму, но заплатить за нее было нечем. А люди гор не просят об одолжениях.

Нашарив в кармане марку — последнюю, оставшуюся от дней в Барнарде, где у нее была небольшая стипендия, — Керри подошла к мусорной корзине, стоящей за дверями телеграфной, и, высоко держа голову, стала перебирать чистые, хоть и использованные, листы бумаги. Один из них был телеграммой Мэдисону Гранту.

Какое-то странное сообщение. Может, оно относится к защите природных ресурсов, на которые Грант ссылался в поезде? Керри зачеркнула эти слова и написала то, что, без сомнения, выглядело как отчаянный крик о помощи, адресованный мисс Хопсон.

Тут она помедлила, а затем дописала последнюю строчку, разрываясь между правдой и лояльностью к своим родным — и к своим горам. И к крошечной школе в одну комнату, которая давала своим ученикам образование, только если попадался такой же редкий учитель, с каким повезло ей самой и близнецам, которых мисс Хопсон учила четыре года до того, как уехала в Нью-Йорк. После мисс Хопсон в школе сменилась череда почти не отличающихся друг от друга учителей, чьи добрые сердца и стремления изменить мир даже отдаленно не готовили их к тому, сколько у них будет учеников, каких разных с какими потребностями. Один за другим они худели, грустнели, а потом исчезали.

Она вздохнула.

Она решительно отмела угрызения совести по поводу того, как выглядит это письмо — ни настоящего конверта, ни даже чистого листа. Сложив бывшую телеграмму так, что обе внешние стороны были чистыми, Керри написала адрес мисс Хопсон в Барнарде и приклеила марку. Чтобы заклеить письмо, она подошла к растущей возле рельсов сосне, окунула щепку в каплю смолы, потом наклонилась к рельсам за обломком угля из паровозной топки. Клей был бы лучше, если бы уголь со смолой удалось нагреть, но сойдет и так.

Фарнсуорт, очевидно, наблюдал за всеми ее телодвижениями, почесывая бороду.

— Мистер Фарнсуорт, — сказала она, протягивая ему письмо. — Я буду вам признательна, если это будет отправлено со следующей почтой. — И ушла, прежде чем он успел задать хоть какой-то вопрос.

Проходя мимо ряда болиголова, она миновала беседку с мраморной богиней. Теперь, когда рядом не было близнецов, наблюдающих, как она смотрит на Билтмор — смотрит по-настоящему, впервые за последние два года, — Керри направила взгляд через длинную полосу газона.

В жизни ей редко приходилось бороться с завистью, даже когда она гуляла со своими соученицами из Барнарда по Пятой авеню, и мимо них проезжали кабриолеты и кареты четверней. Но теперь, вернувшись вновь в свои горы…

Она никогда не представляла себе ничего подобного, даже когда читала близнецам старую книжку в потрепанной обложке, на которой можно было различить только часть слова Гримм. Эти сказочные башенки. Проблеск меди на башнях и скатах крыш. Общая невероятность этого волшебного замка, окруженного лесом и несколькими почти заброшенными хижинами.

Почти заброшенными. Потому что ее не заставят бросить свою.

Но замок стоял здесь, перед ней, в меркнущем свете дня: шпили его башен, казалось, пронзали плывущие в небе облака. Выгнутый стеклянный купол, отражающий облака, казался продолжением неба. Как будто к нему были неприменимы физические законы, определяющие, где кончается небо и начинается замок.

Стоя у каменной ограды, она услышала сзади шаги. Она узнала этот быстрый хруст веток, торопливые шаги по влажной земле, широкую поступь. Она знала, что Дирг Тейт не станет ее окликать.

Мужчины гор лаконичны. И на добро, и на худо они реагируют одним и тем же стоическим молчанием. О его волнении за него говорил его бег.

Она напряглась. Вместе с привычной старой радостью. И старой дружбой. И старой тягой к его явной, открытой силе.

Но вдоль спины у нее пробежал и ужас.

Взобравшись на каменную балюстраду, она посмотрела вниз, на двойной излом дороги, бегущей по обеим сторонам холма, на кирпичную террасу и фонтан в добрых десяти метрах под тем местом, где она стояла, с трудом удерживая равновесие. Но она выросла, прыгая по скалам, и чувство равновесия у нее было не хуже, чем у горной козы. А сейчас ей надо было казаться повыше.

Она видела замок на ранних стадиях строительства — как рабочие ровняли лужайку, размечали помещения, возводили деревянные клети лесов. Но сегодня она впервые увидела больше, чем его размер и великолепие.

Сегодня она в первый раз поняла, что все это значит.

Дверь к переменам была открыта — но обратного пути не существовало.

Ей показалось, что где-то вдалеке послышался свисток поезда. А потом ей почудились воображаемые звуки отцовской скрипки — оттуда, из тех ночей, когда его зрачки были нормальны, а пальцы верно держали деку инструмента.

Теперь из-за куста рододендронов, кроме шагов Дирга, слышалось постукивание его ружья, которым он опирался о землю при каждом шаге. Подойдя, он остановился и поднял голову к ней, стоящей на каменной балюстраде.

Не сказав ни слова, они оба протянули руки, касаясь друг друга пальцами — и былое течение возобновилось. Затем она быстро отдернула руку — течение было слишком сильно, чтобы быть безопасным.

Он проследил ее взгляд в сторону замка и голубых волн горных хребтов позади него.

— Мы все скучали по тебе, Керри. Просто чертовски.

— И я по всем скучала.

Она соскочила вниз. Дала ему обхватить себя мощными, сильными руками. Его объятия всегда уносили ее куда-то прочь. Но путы, связывающие их, могли однажды прервать ее дыхание.

— Прости, что не встретил тебя с поезда, — сказал он, — застрял в Уитнеле, там с мельницей проблемы. Когда я наконец закончил, то встретил на станции Фарнсуорта. Он сказал, что передал тебе мое письмо.

Пальцы Керри скользнули к карману юбки: телеграмма от Дирга все еще была там, бумага хрустнула под рукой. После нападения она даже не вспомнила о ней.

— Спасибо тебе за это. Ты слышал, что там случилось — до того, как ты вернулся? — Перед ней снова замелькали образы — репортер, такой серьезный, такой милый, лицом в грязи.

Дирг покачал головой.

— Просто позор. Да вся станция только и говорила об этом, когда я пришел. Как папа?

— Плохо. Но я это знала еще до возвращения.

Он вытащил из жилетного кармана часы, блеснувшие бронзой.

— Это что-то новое, — откинув голову, она заметила, что его шляпа тоже была новой: светло-серый фетр, который испачкался бы после первой же борозды, пройденной по пашне. И ружье, поняла вдруг она — не старый обрез, а настоящая новая винтовка. Винчестер. — По твоим письмам я думала…

Не отвечая, он прислонил винчестер к каменным перилам.

— Ты только посмотри на себя, Керри МакГрегор. Ничего-то в тебе не изменилось. — Он указал на то, что она прижимала к себе. — И вечно с книжкой под мышкой.

Она и забыла, что брала ее с собой. Хотя весь день читала ее урывками между очередными отказами в работе.

Эта книга будет напоминать тебе, сказала мисс Хопсон, что ты можешь сделать со своей жизнью все, что захочешь.

Керри зажмурилась при этом воспоминании. Потому что это была неправда.

Дирг сжал губы.

— Я вот так и вспоминал тебя, пока тебя не было. Даже если тебя приглашали на танцы и всякие такие вечера — с книжкой под мышкой. Когда уж слишком сильно скучал по тебе.

Она знала, что это последнее признание было для него рискованным. Вот это я вместо мы скучали. Как лесная рысь, перевернувшаяся на спину и открывшая мягкое брюхо.

Она улыбнулась ему одной из прежних улыбок, со всем сладким грузом общих воспоминаний детства — записки мелом на доске, венки из незабудок и босые ноги в ручье.

Но она была уже не той, которая уехала несколько лет назад.

Она опустила глаза на свою книгу. Словно та служила ей щитом — от изможденного, серого отца, от прогнившей крыши хижины, от наступающей зимы.

Книжка. Защита от всего этого. Довольно жалкий щит.

— Это одна из книг мисс Хопсон, — сказала она. Дирг знал это.

— Как она?

— Ей нравится преподавать в Барнарде. Она привыкла жить в Нью-Йорке. Думаю, она бы сказала, это стоило всех тех лет, которые она провела здесь.

— Я помню, как она давала тебе всякое, чтобы читать твоей маме, пока она лежала в лежку. Тогда-то ты и начала говорить, как она. И думать, как она.

Это было правдой. Мисс Хопсон позволила Керри ходить в школу с четырех лет — с тех пор, как она начала сидеть на школьном пороге, как пришитая. И все годы мисс Хопсон посылала с малышкой домой свои собственные книги — чтобы та прятала их от отца и читала своей прикованной к постели матери. Это стало спасением для Керри — и для ее мамы.

В голосе Дирга появились хриплые нотки.

— Она была хорошая.

Именно эта хрипотца в его голосе, снова напомнившая об их прошлом, и эти горы заставили Керри повернуться к нему.

Голубые глаза над загорелыми щеками. Жесткая шершавость домотканой рубахи, выкрашенной вручную, в горных традициях — она так скучала по всему этому все два года. Вечный намек на бороду, чуть темнее, чем волосы на голове. Капли пота на широком лбу. Он прошел несколько миль, ища ее — наверное, начал с хижины, где близнецы отправили его в город. Наверняка он шел по следам ее городских ботинок.

Он проследил ее взгляд в сторону замка.

— Ты хочешь быть одной из тех, кто приедет сюда жить?

— Нет, конечно.

Но она ясно представила себе эту картину: женщины в сверкающих платьях, увешанные гирляндами рубинов, бриллиантов и жемчугов, спускающиеся по длинному пролету лестницы, которую им никогда не придется мыть. Женщины, которые не варили репу все утро, подолы юбок которых оторочены кружевом, а не приставшими ошметками сена и навоза.

И тут же мужчины, лица которых не сморщены от многолетней работы на палящем солнце или морозе, манжеты их рубашек без единого пятнышка, они не воняют коптильней, перебродившей кукурузной соломой и подгнившим овсом. Мужчины, которые кланяются дамам.

Дирг сморщился.

— Так и смотрят поверх своих чертовых носов. Как будто, если какой-то урод может купить себе землю, будто лорд, все остальные вокруг становятся его крестьянами. — Он буквально искрился негодованием. — Ты же понимаешь, что тут происходит, да? Мы с тобой превратились из тех, у кого была своя ферма неподалеку от стройки великого Билтмор Хауз, просто в ничто, в бельмо на глазу, которое нужно поскорее убрать.

— Мы, — сказала она, — не бельмо. И мы никуда не уйдем.

Она заставила себя сосредоточиться на том, что всегда было здесь — всегда принадлежало ей: глухая, густая зелень болиголова, бесконечное мерцание света среди березовых ветвей, которые трепетали, дрожали и никогда не находились в покое. Полыхающие сахарные клены. Шум и рев водопада вдали. Сырость сосновой хвои. Прелый запах листьев.

Она всегда любила здешнюю осень. И никакие приехавшие миллионеры, никакие построенные замки, никакой больной отец, рушащаяся ферма или подступающие перемены не отнимут у нее этого.

До своего отъезда в Нью-Йорк она редко просто стояла вот так — всегда надо было принести воды из ручья, домесить тесто, выварить на очаге яблочную кожуру, закрученную в штопор. Даже сейчас ей мерещились лица Талли и Джарси с круглыми, голодными глазами, и отец в постели. Единственным, что отделяло ее семью от безжалостного наступления грядущей зимы, была она сама, Керри.

На одну секунду последний луч дневного света, вытянув свои пальцы через вершины гор, упал на известняковые стены Билтмора, и они стали бледно-, почти прозрачно-голубыми. Как лед на водопаде возле хижины. Башни отбросили на простирающуюся внизу лужайку длинные тени. И это значило, что ей пора идти.

С неожиданной нежностью Дирг вынул сухой листок из ее волос.

— Ферма в порядке?

— Крыше нужно менять стропила, — она выдавила смешок. — Но там все нуждается в подпорках, включая и меня.

— Тебе надо только попросить, — он поглядел ей прямо в глаза и, казалось, мог бы сказать гораздо больше.

— Я знаю. Спасибо.

Он коснулся ее челюсти.

— Что за синяк?

— Это не он. — Но Дирг и так должен был знать, что ее отец слишком болен, чтобы наставить кому-то синяков. — Но его обрез всегда пинается похуже иного мула.

— Ну и дала бы мне из него стрелять. Да я бы и гораздо больше бы сделал. Если б ты позволила.

Старый вопрос снова повис между ними.

— Я не продаю ферму. Мы с папой давно так решили. Но мне придется что-то придумать.

— Если б ты не была так чертовски упряма… — Его лицо было таким хорошим, сильным, прямым, как и он сам. От него пахло сосновой щепой.

Она положила ладонь ему на плечо.

— Дирг. Как ты тут — на самом деле?

Он отвернулся. Но потянулся к ее руке, словно хотел ощутить ее как можно ближе.

Она внимательно вгляделась в его лицо.

— Ты о чем-то умалчиваешь.

Керри увидела, как при ее попытке заставить его что-то рассказать на его переносице появилась напряженная складка. Мужчину невозможно заставить заговорить, по крайней мере если ты оставила свой обрез дома.

Он накрыл ее руку своей.

— Вот мы с тобой, ты и я, и все пытаемся вырастить себе пропитание на скале.

Она еще раз взглянула на Билтмор, где на сей раз увидела человека на лошади, которая легким галопом шла от ворот по широкой лужайке в сторону дома, а человек приподнялся в седле, чтобы любоваться полной картиной. И человек, и лошадь тоже как будто стали частью сказки. Как будто сейчас сами по себе зажгутся свечи, заиграет музыка, начнется королевский бал — и перед ними с самого начала развернется новая сказка.

Повернувшись в седле, человек посмотрел на синие полумесяцы гор. И заметил их. Поднял руку и помахал. А потом поехал дальше.

Дирг снова сказал, как сплюнул:

— Ничего не может вырасти на скале.

— Похоже, только замки, — сказала она и пожалела о своих словах еще до того, как успела договорить их.

Молчание.

И потом…

— Два проклятых года я ждал, пока ты вернешься из этого города, — его голос был низким, хриплым. — Думал, когда ты вернешься… Думал, мы…

— Я знаю. — Она коснулась его руки, ее загрубелой шершавости. Она ежилась от прикосновения любой мужской руки в Нью-Йорке, какими бы мягкими ни были они на балах и званых ужинах, все эти сыновья банкиров и адвокатов, которые не держали в руках ничего тяжелее теннисной ракетки или клюшки поло. А она скучала по Диргу.

А теперь, снова оказавшись здесь, она скучала по большому миру, который узнала в городе. О том, что люди там знают, читают и думают.

— Я имею право, — сказал Дирг, обнимая ее за талию, — знать, о чем ты думаешь.

Издалека снова донесся свист, долгий и низкий. Какое-то время он пульсировал вокруг и прямо сквозь нее, как будто перенял свой ритм — вверх-вниз, долго-коротко — у окружающей их волнистой линии голубых холмов.

— Дирг, я не могу. Я не могу ответить тебе сейчас. Прости.

— Если ты ждешь, что Вандербильт подхватит тебя и унесет в закат…

— Дирг, не будь идиотом.

— Вот оно что. Я просто идиот.

— Я хотела сказать, не будь смешным. Все, о чем я могу сейчас думать, это как выжить — как заботиться о человеке, которого я ненавижу с детства. Как добывать пищу. Как спасти крышу, чтобы она не рухнула нам на голову. Прости, Дирг. Но я могу думать только об этом.

Уронив руку с его плеча, она пошла прочь. Теперь, когда солнце опустилось за горы, темнота подступала быстро, и она пустилась бежать. Сосновая хвоя и густой слой ярких листьев под ногами заглушали ее шаги.

Мимо зарослей болиголова. Мимо текущего в лавровых кустах ручья.

Снова раздался свисток поезда. Его зов завис над болиголовом, разнесся по всей долине. Старожилы все еще воспринимали его как нечто чуждое и печальное, и ей он тоже казался скорбным.

Но сегодня он казался предупреждением. Что-то грядет. Возможно, что-то ужасное. Нечто рычащее и бряцающее, сотрясающее землю, как локомотив.

Но это будут перемены. Перемены, к которым она должна быть готова.

Поезд засвистел снова. Ей показалось, что на бегу она слышит и перестук его колес, поршней, осей: Что-то грядет, грядет, грядет. Что-то…

— Так, значит, сегодня, — размышляла Лилли, — мы наконец увидим. — Сквозь окно гостиницы «Бэттери Парк» светило утреннее солнце, рассыпая на мраморном полу лепестки яркого света.

Эмили пожала плечами.

— Я счастлива, что Джордж покажет нам Билтмор, но, должна признаться, я до сих пор в потрясении от того, что случилось на станции. Этот несчастный репортер…

Слово смерть осталось невысказанным.

Лилли была бы не прочь пожать плечами, как Эмили. Или — тоже как сделала Эмили — прослезиться из-за несчастного Арона Берковича. Но она ощущала себя просто парализованной. Оцепеневшей.

И, пожалуй, напуганной — что не часто себе позволяла.

Конечно, она сделала все необходимые распоряжения. Она приняла на себя заметный риск, пытаясь спасти семейное имя. Она разъяснила, как именно надо к этому относиться. Но это …

Эмили выпрямилась, приподнимая длинную левую полу амазонки, чтобы можно было идти.

— Полагаю, ты поняла, что говорил вчера вечером мистер Грант, что есть причины подозревать нескольких человек — и даже расследовать, что мистер Беркович мог быть замешанным в чем-то таком, что спровоцировало этот несчастный случай.

Лилли заставила себя кивнуть.

— Я понимаю, иногда репортеры заходят слишком далеко. Властям, наверное, лучше знать.

Эмили слабо рассмеялась.

— Господи, Лилс, да я и не припомню, когда это ты в последний раз соглашалась с мнением властей.

Заставляя себя дышать ровно, Лилли сдвинула шляпу набок еще более вызывающим образом. Что сделано, то сделано, и как бы плохо ни вышло, она не может позволить себе паниковать. Конечно, она должна полностью дистанцироваться от этого. Но убежать она не могла.

— Ну что, поехали смотреть Билтмор?

Когда они проходили мимо стойки служащего, там стояла молодая женщина в синей саржевой юбке и белой блузке — которые сидели неплохо, хотя и вышли из моды пару лет назад. Она говорила:

— Да, я понимаю. У вас сейчас нет работы.

После чего удалилась — высоко держа голову. Лилли одобрительно посмотрела ей вслед. Быть в отчаянии иногда приходится; выглядеть же так — непростительно.

Волосы молодой женщины выбились из некоторого подобия косы и просто свисали прядями. Она была довольно хорошенькой — ну, если ее пригладить и навести лоск.

От стойки направлялся в их сторону и Мэдисон Грант.

— Как приятно снова видеть вас в этом сезоне, мистер Грант, — сказал служащий ему вслед.

Повысив голос больше необходимого, как будто хотел, чтобы все лобби — включая молодую женщину с гор — услышали и обратили внимание, он добавил:

— Как жаль, мне так и не удалось уговорить управляющего нанять больше персонала.

Джон Кэбот, следующий за ним, нахмурился и пробормотал:

— Вот вечно он сам напрашивается на неблагоприятный для него исход.

Но если Грант и услышал это — что, конечно, должно было случиться, ведь он стоял очень близко, — его улыбка даже не дрогнула.

— Мистер Грант, — вмешалась Эмили. — Как любезно с вашей стороны предложить свою помощь этой бедной девушке с гор.

Все четверо вышли из парадной двери гостиницы к уже ожидающим их лошадям.

Грант взгромоздился на долговязого гнедого, который не нравился Лилли по той же причине, по которой она отвергла как минимум одно предложение — разные части тела были непропорциональны. Она не придиралась к мелочам. Но от собственного мужа она ожидала не только значительных средств, но и приличного вида. Это же не слишком много.

— Я, — объявил Грант, — сделал лишь то, что должен был сделать каждый порядочный джентльмен. — Слово, которое он выделил, было явно брошено Джону Кэботу в качестве вызова.

— Мы встречаемся с Джорджем у ворот, — только и ответил Кэбот, но, как отметила Лилли, более резким тоном, чем требовалось в этот момент.

Она кивнула конюху, подводившему к ним коня, заметно превосходящего лошадь Гранта. По крайней мере, хоть это было облегчением. Лилли не выносила посредственности в лошадях — или в мужчинах.

Поставив ногу в сложенные ладони конюха и взлетев в седло одним изящным, ловким движением, она оглядела сзади обоих джентльменов: Мэдисона Гранта с его порядочностью и безупречными, занудными манерами. Он уже начинал действовать ей на нервы. Контрастом ему был Джон Куинси Кэбот — она заметила породу уже по самому имени — с этими взлохмаченными, вечно спадающими на один глаз волосами и газетой под мышкой. Как только в беседе наступала пауза, он тут же утыкался в нее, вместо того чтобы общаться с остальными.

Он, судя по всему, происходил из некой бостонской семьи с Бикон Хилл, голубая кровь — хотя он неизменно бледнел, стоило ей спросить у него что-нибудь про семью. Сначала он показался ей довольно симпатичным. Вот только он был к ней до странного равнодушен. Ну, и сам стал ей скучен.

Они как раз проезжали мимо девушки в синей юбке, и он посмотрел на обочину дороги.

Лилли наклонила голову.

— Сочувствуете девице в несчастье, мистер Кэбот?

Дернувшись, он повернулся к ней.

— Я… Пардон?

— Ну, эта девушка, которой только что отказали в найме на работу. Мне казалось, мистер Грант говорил, тяжелое положение местных горцев вызывает у вас особый интерес?

Ее глаза встретились с его тяжелым, непроницаемым взглядом, и она увидела в нем злость, которой не ожидала.

Впереди появился сам Джордж Вандербильт, машущий им рукой.

Лилли с облегчением уже поднимала руку, чтобы помахать в ответ, как вдруг из тени выступила фигура, и ее лошадь, испугавшись, запнулась.

— Мне надо с вами поговорить, — произнес низкий голос. — Насчет станции.

Лилли развернула лошадь лицом к нему — а потом резко отвернула в сторону.

— Не приближайся ко мне на людях. И вообще. Совсем. И не смей меня останавливать.

Она пинком послала лошадь вперед. С непривычно дрожащими руками она догнала остальных и ни разу не обернулась.

Вдоль дороги и под каменными мостиками журчали ручьи. Вчерашнее серое небо над головой сменилось бриллиантовым… вернее сказать, сапфировым. Лилли не была склонна к восторженности, но она никогда в жизни не видела такого неба.

У ворот, прямо перед тем как выехать на широкую лужайку впереди, Джордж Вандербильт придержал коня.

— Мистер Олмстед, планируя и размечая такую длинную и извивающуюся дорогу, надеялся добиться некоторого нарастающего предвосхищения, ведущего, — и он указал рукой туда, где они теперь могли увидеть дом целиком, — вот к этому.

Потрясенная тишина.

Затем:

— Je ne peux pas y croire, — выдохнула Лилли.

Тут, среди склонов Аппалачских гор… настоящий дворец.

Не то чтобы она никогда не видела подобной роскоши. Когда деньги рекой текли в их семейные сейфы, она побывала и в замках Луары, и в английском Дербишире. В те времена, когда ее низкорослый упрямый отец еще сам управлял всем портовым районом, как говорили, железной рукой — Наполеон из Нового Орлеана.

Но это… Это было нечто совершенно иное.

На дальнем конце зеленого луга вздымались четыре этажа дворца. А вокруг них, как неусыпные стражи, возвышались голубые вершины гор.

Все четверо гостей Джорджа Вандербильта в потрясенном молчании сдерживали коней.

— Mon Dieu, — наконец пробормотала Лилли. Боже мой.

Эмили буквально стояла в седле.

— Он в три раза больше Белого дома. Джордж не станет этим хвастаться, но я как его племянница могу с легкостью это сделать. Помещение занимает больше чем сто тысяч акров — правильно, Джордж? Шестьдесят пять каминов…

— Мой архитектор, — тихо, вежливо перебил ее Вандербильт, — делал все, о чем я просил, и гораздо больше. — Нахмурившись, он помолчал. — Сделал. Сделал гораздо больше. Билтмор создали гений нашего покойного мистера Ханта и ландшафтное видение мистера Олмстеда.

Лилли подъехала к нему поближе.

— Мои соболезнования, мистер Вандербильт, по поводу кончины вашего архитектора этим летом. Я читала об этом в газетах.

— Ричард Хант был мне как отец. И учитель. В Америке не было лучшего архитектора. И это, мне кажется, было самым любимым из всех его творений.

Мэдисон Грант шагом подъехал к ним.

— Просто блистательно. Еще один пример достижений западной цивилизации в результате многих веков развития.

Джон Кэбот взглянул в сторону Гранта, и их глаза на секунду встретились.

Как будто целятся друг в друга, подумала Лилли. Но из-за чего именно?

— Джордж, он еще прекрасней, чем когда я видела его в последний раз, — восторгалась Эмили.

Они медленно продвигались вперед. Четверка гостей потрясенно молчала, но даже и сам хозяин, казалось, был вновь поражен величием своего дома.

При каждом новом шаге лошади Лилли пыталась заговорить. Но ни один из ее привычных комплиментов, казалось, не подходил к этому случаю.

Эмили нарушила молчание, когда они уже подъехали к главному входу и начинали спешиваться возле огромных каменных львов по обе стороны от ступеней.

— О, Джордж, — ее глаза были полны слез. — Как бы это понравилось твоей маме!

— Я читал в нью-йоркских газетах, что тут двести пятьдесят комнат, — восхищался Грант, слезая с лошади. — Сорок три ванных. И с каким вкусом и талантом все сделано.

— Приношу свои извинения, что в этот ваш визит я пока не могу предложить вам остановиться в доме. Обстановка, как видите, еще далека от завершения, везде работают плотники. Я надеюсь, вам достаточно удобно в «Бэттери Парк».

Из дома внезапно выскочил человек, одетый в ливрею.

— Да, мистер Вандербильт, сэр, и я сегодня же верну ваших лошадей обратно в стойло.

— Монкриф, — обернулся Вандербильт к остальным. — Один из бесстрашных лакеев Билтмора, только что из Глазго. Монкриф временно исполняет обязанности дворецкого, которого я нанял, мистера Уолтера Харви, пока он не прибудет из Лондона.

— А пока, сэр, у нас чертовы проблемы. В конюшне не хватает рук, сэр, вот какое дело. — Монкриф схватил поводья так резко, что напугал лошадей.

У входа появилась матрона в черном платье, со связкой серебряных ключей на поясе сбоку. Она встала в дверях, скрестив руки. На фоне черного платья ее кожа казалась цвета сбитых сливок.

— Боюсь, так не пойдет, — заметила она. — Нам так не хватает надежных рук, что те, что есть, разрываясь между конюшней и домом, не успевают и шнурки себе завязать.

Вандербильт, поднявшись по ступеням, поздоровался с ней.

— Я понимаю, что все это непросто, но мы заканчиваем стройку. И я обещаю вам полный штат к моменту, когда Билтмор Хауз откроется по-настоящему. — Он обернулся к остальным. — Это миссис Смит, домоправительница Билтмора до тех пор, пока миссис Эмили Кинг, которую мы наняли, не сможет приступить к своим обязанностям, уладив некоторые семейные обязательства. Миссис Смит прибыла к нам из Ливерпуля, Англия.

— По рождению — да, — согласилась она, выговаривая слова чуть медленнее, словно бы пытаясь избавиться от североанглийского акцента. — Но вообще-то я из Лондона.

Вандербильт торжественно пожал ей руку, вытянув свою на всю длину.

— Так не годится, сэр. — Она оглядела рукопожатие своего домовладельца-нанимателя, затем лакея, и ее критика явно относилась к обоим. — Этот ваш парень, так он больше похож на щенка терьера…

Вандербильт улыбнулся.

— Да, миссис Смит, конечно, хотя… — Он подождал, пока Монкриф отошел подальше, ведя на поводу по две лошади в каждой руке. По обе стороны его довольно коротких ног осторожно переступали по восемь длинных. — Его же, безусловно, можно выучить под руководством такого опытного управляющего, как вы.

— Любого среднего человека можно обучить почти всему. Но шотландца… — Она позволила своей фразе неопределенно повиснуть в воздухе.

— Ах вот что. Это ваше первейшее возражение?

— Первейшее. Но список, сэр, будет долгим. — Фыркнув, она покачала головой и повернулась к дальнему концу эспланады, где Монкрифа уволокла с дороги одна из лошадей, увидевшая траву, а остальные последовали за ними.

— Да. Я вижу, миссис Смит, что это, безусловно, не тот уровень достойного поведения, к которому вы привыкли. Исполняющий обязанности дворецкого не должен подчиняться конским желаниям.

— Не хочу сказать плохого, сэр, но он не особо похож на дворецкого.

Монкриф всем своим весом повис на поводьях, и наконец ему удалось заставить лошадей пройти за ним в калитку, открывающуюся в закрытый двор.

Лилли ахнула, и хозяин повернулся по направлению ее взгляда.

— Конюшенный комплекс. Скоро из моей резиденции в Бар Харбор привезут несколько чистокровок. — Они наблюдали, как Монкриф, прыгая в разные стороны, исчез в двойных дверях с выгнутым высоким проемом, который, судя по всему, и вел в конюшни. — Как я надеюсь, вместе с новыми руками.

Эмили повернулась к подруге.

— Двенадцать тысяч квадратных футов, Лил, и это только конюшни. У Джорджа тут будет двадцать экипажей. — Она снова обратилась к дяде: — Знаешь, Лилли — настоящая лошадница. Твои конюшни ее просто потрясут.

Лилли дала своей улыбке вспорхнуть над конюшенным комплексом и восторженной подругой, после чего прилететь к их хозяину.

— Я не могу быть более потрясенной, чем я уже потрясена.

Она увидела, что удар попал в цель. С покрасневшими, как у ребенка, щеками, Вандербильт отвесил ей неуверенный поклон, пропуская гостей в парадный вход.

Миссис Смит распахнула настежь двойные двери, и они, все пятеро, прошли внутрь. Четверо из них ахали, а хозяин наблюдал за их лицами.

Лилли вертела головой во все стороны, любуясь то спиральной каменной лестницей, которая, казалось, висела в воздухе, подымаясь в полую башенку, то возвышающимся куполом потолка, то общим масштабом.

В главном зале мимо них торопливо пробежало четыре человека, у каждого в руках был то молоток, то дрель, то пила.

— Верхние этажи мы осмотрим позже, если позволит мастер. Мне пришлось нанять еще несколько команд, чтобы закончить дом к Рождеству, когда должна приехать семья.

Эмили сжала руку Джорджа.

— Джордж, мы все в таком восторге.

Мэдисон Грант выступил вперед.

— Должен сказать, Кэбот, тут достаточно места, чтобы сыграть всю игру в помещении.

— Всю игру? — вопросительно наклонила голову Эмили.

Грант кивнул в сторону Кэбота.

— Футбол, мисс Слоан. Как йелец, я присутствовал в прошлом году на игре Гарвард — Йель, которую назвали, я полагаю, «резней в Хэмпден Парке». Мистер Кэбот, если не ошибаюсь, создал там себе имя.

Кэбот посмотрел на него вполоборота.

— Вообще-то мои… жизненные обстоятельства именно в ту неделю драматически изменились. Должен признаться, я не много помню об этом. Да и желания не имею.

Грант, казалось, не услышал его.

— Наш Кэбот знает, как стереть линию. Такое применение летального бокового.

Лилли заметила, что голова Кэбота резко дернулась при слове летального. Реакция, которую трудно не заметить.

— А можно уточнить, — спросила Эмили, — роль этого самого бокового — ну, без того, чтобы вдаваться в подробные объяснения всей этой жуткой игры?

— Ему нет ничего подобного, да, Кэбот? Противники встречаются стенка на стенку. Иногда игроков удаляют за излишнюю жестокость.

Жесткий и мрачный профиль Кэбота без слов говорил о том, что он считает этот разговор полностью завершенным.

Хозяин же, казалось, был отвлечен оценкой работ, которые нуждались в завершении. Игра в футбол явно не интересовала его. Равно как и очевидно неприглядная роль Кэбота в ней.

— Мне бы хотелось, — сказала Лилли, — узнать, для чего будет та комната наверху — вот это чудо из стекла и света?

— Это зимний сад, — благоговейно произнес Вандербильт.

Он провел их в круглую невысокую комнату в передней части дома. Ее стеклянный потолок вздымался высоким куполом. Вокруг мраморного фонтана посередине стояли пальмы, орхидеи и плетеная мебель, залитая светом.

— Как будто попал в тропики, — восхитилась Лилли.

— К фонтану скоро подведут воду. И в то же время… — Джордж Вандербильт, внезапно помрачнев, указал кивком головы на стеклянную крышу. — В то же время у большинства людей, живущих здесь, в горах, нет доступа к питьевой воде даже для приготовления пищи. Или для гигиены.

Кэбот поддержал его:

— Честно говоря, и я тоже подумал о том же самом. Что… Простите меня, это ни в коей мере не является критикой вашего Билтмора.

— Я только надеюсь как-то изменить это положение вещей, — взгляд Вандербильта переместился с потолочного купола на Кэбота. — Напомните мне за обедом рассказать вам про тот план, что я вынашиваю совместно с новой церковью Всех Душ, которую мы строим здесь, в поселке. Я думаю, это сможет стать ответом на нужды людей гор. И да, еще школы, я бы хотел профинансировать их. Я очень ценю ваш вклад в Институт молодежи для местной черной общественности — вы могли видеть его в поселке. Дискриминация членов общественности довольно заметна, и магазины, библиотека и зал собраний… — продолжал он с горящими глазами.

Филантропия, отметила про себя Лилли. Горы, искусство и филантропия — вот дороги к сердцу их хозяина. Привлечь внимание Джорджа Вандербильта было достойной задачей — те привычные формы флирта, в которых Лилли преуспевала, не действовали.

Они перешли в просторный банкетный зал. Она ахнула, увидев стол, за которым, казалось, могло бы поместиться более сорока человек, потолок в три наката, орган, трубы которого занимали целую стену зала, гобелены, которые заполняли всю переднюю стену и выглядели очень древними.

— Четырнадцатый век, — подсказал хозяин еще до того, как она успела спросить.

Эмили захлопала в ладоши.

— Да тут к нашему визиту разожгли все три камина. И даже струнный квартет! Джордж, как прекрасно!

Четверо музыкантов между каминами подняли свои смычки. Зал наполнили звуки музыки.

Позади раздалось негромкое фырканье. Миссис Смит стояла, скрестив руки на груди.

— Горничные должны быть обучены, как правильно разжигать огонь в помещении. Прости меня, Господи, но эти люди, из тех, которых не привезли из Англии, они, похоже, выросли не в домах, а на улице. Обучать их — хуже, чем бурундуков дрессировать.

Джордж Вандербильт похлопал ее по плечу.

— Продолжайте в том же духе, миссис Смит.

И жестом предложил гостям проследовать мимо него в несколько других прекрасных комнат и далее, в галерею гобеленов.

Лилли кивнула в сторону гобеленов: «Они прекрасны», — что даже для нее прозвучало слишком слабо.

Джон Кэбот поравнялся с ней.

— Как я понял, вы из Нового Орлеана.

— Да. — Она должна была бы ответить как-то повежливее. В конце концов, он был симпатичнее Гранта. Но ей не хотелось беседовать о Новом Орлеане. Особенно теперь.

Кэбот, похоже, не уловил прохладцы в ее голосе.

— Когда я только поступил в Гарвард четыре года назад, некоторые из нас, в Багровом … — Он запнулся, как будто вспомнил о чем-то совершенно ужасном. Но затем продолжил: — Так вот, мы следили за одной историей в Новом Орлеане. Она была связана со смертью начальника полиции и трагическими последствиями.

Она ощетинилась, сделала резкий глубокий вдох. И продолжила легким тоном:

— Мы с мамой теперь живем в Нью-Йорке. Нам не особенно интересно вспоминать про Новый Орлеан.

— Как я помню, убийство начальника полиции так и не было раскрыто. Кажется, его звали Хеннесси.

— Оно наверняка должно было быть раскрыто, — выпалила она в ответ, не успев даже как следует подумать.

Кэбот, изумившись, замер на месте.

— Те несколько итальянцев, которых арестовали…

— Они его и совершили, — сказала она. — Это вендетта мафии. Начальник полиции при последнем дыхании назвал именно итальянцев.

Едва он открыл рот, чтобы ответить, Лилли подняла руку.

— Мистер Кэбот, вы сами несколько минут назад сказали о причинах — какими бы загадочными они ни показались стороннему взгляду — своего нежелания обсуждать футбольную игру, из которой вы, очевидно, были удалены за… как это? Излишнюю жестокость.

Она наблюдала, как он хмурится.

— Так, может быть, вы сможете понять мое полное нежелание обсуждать Новый Орлеан.

Ее голос зазвучал высоко и резко, чего она не хотела, и перекрыл даже звуки струн. Остальные обернулись и уставились на них, как будто бы могли разглядеть в ее лице тот ужас, который она так старательно прятала, одеваясь этим утром на выход. Все вопросы, касающиеся ее отца, она несла в себе, как внутренние раны.

Лицо Кэбота снова стало жестким.

— Договорились, — тихо сказал он. И отвернулся.

Лилли поняла, что Джон Куинси Кэбот вряд ли станет ее другом.

Лилли заставила себя улыбнуться — очаровательно-беззаботно — навстречу всем этим взглядам.

Сцепив руки за спиной, Кэбот сосредоточил свое внимание на портрете матери Вандербильта работы Сарджента.

В следующей комнате все четыре стены покрывали еще не законченные книжные стеллажи в два этажа. По периметру проходил сплошной балкон, прерываемый только камином в одной из стен.

Посреди лесов неожиданно возник Монкриф, держащий в одной руке блюдо с закусками, а в другой — поднос с фужерами шампанского. Он напоминал даму с весами правосудия — но только даму с запыхавшимся лицом, усыпанным веснушками, и без повязки на глазах. Лилли рассмеялась вслух, и ей пришлось закашляться, чтобы скрыть это.

— Астраханская черная икра, — провозгласил лакей. — На тостах. И шампанское Pommery Sec. Все — лучшее из лучших. Как говорится у нас дома — добрые вещи идут потихоньку.

Миссис Смит, стоящая позади него, побледнела и ядовито прошептала:

— В следующий раз — никаких комментариев насчет закусок.

— Более десяти тысяч томов, — провозгласила Эмили. — Вот сколько тут поместится, когда всё закончат. И еще тысячи в разных других местах. Верно, Джордж? Он велел заново переплести большинство из них, чтобы литературные серии и тематики выглядели одинаково. Джорджу важны такие вещи.

Это последнее замечание Эмили прозвучало так, словно в этом было нечто очень странное. Хотя и привлекательное.

Но Джордж, казалось, не обиделся. Повернувшись, он коснулся переплетов нескольких книг — ласково, как будто это были старые друзья.

Лилли изо всех сил пыталась изображать восторг. Но все это нагромождение неподвижной, безмолвной, исписанной чернилами бумаги как будто сдавливало ее. Как будто кто-то изо всех сил затянул шнурки ее корсета и закрыл ей выход на свободу.

— Эмили часто упоминала, — выдавила она, чувствуя легкую тошноту, — какой вы начитанный человек, с ши… рокими вкусами. — Она едва не сказала шикарными. Но это не то, что положено высказывать вслух. — Как благородно с вашей стороны создать монумент в честь любимых книг.

Хозяин задумчиво склонил голову набок.

— Мне кажется, монумент — это нечто статичное, знак памяти. В то время как книги, будучи прочитанными, просто становятся частью нас самих.

Эмили кинула на Лилли сочувственный взгляд. На сей раз ее стрела не только не попала в яблочко, но и вовсе прошла мимо цели.

Лилли прошла рассмотреть поближе мраморную резьбу на камине. Остальные столпились в центре библиотеки, рассматривая картину на потолке.

— Колесница Авроры, — объяснял хозяин. — Кисти Пеллегрини. Вообще-то это тринадцать отдельных холстов, и, как вы можете видеть, пока повешено только несколь…

Дверь библиотеки распахнулась.

— Простите, мистер Вандербильт. — Человек, возникший на пороге, тяжело дышал. Его сапоги для верховой езды были покрыты грязью, на них налипли листья.

За дверью, покачиваясь, маячил силуэт еще одного мужчины.

Вандербильт обратился к своим гостям:

— Некоторые из вас вчера уже встречали моего управляющего, мистера МакНейми. — Он обернулся к вновь пришедшему. — Входите, Чарльз.

МакНейми поспешил вперед, не обращая внимания на грязные следы своей обуви.

— Я бы не стал врываться вот так в обычных обстоятельствах, но у меня тут нарушитель, который утверждает, что пришел в поместье в поисках работы.

— Притом что я готов с радостью нанять каждого человека с гор, кто способен работать…

— Простите, но этот человек, Марко Бергамини, у него с собой… — МакНейми сунул руку в карман куртки и вытащил маленькую прямоугольную карточку, смятую и покрытую пятнами. Лилли смогла разглядеть на ней выгравированную сверху букву В.

Она сделала несколько шагов по направлению к галерее гобеленов. Там стоял широкоплечий человек с копной темных волос, давно небритый, с квадратной челюстью. Его кожа была оливкового оттенка. Когда человек поднял голову, она внезапно поняла, что уже видела его. Бандит из леса, который схватил ее лошадь.

Позади нее МакНейми продолжал объяснять:

— Я бы прогнал его, но он настаивает, что вы сами дали ему это вместе с предложением работы. Утверждает, что это было в Италии.

— Имя Марко Бергамини не кажется мне знакомым.

— Тогда я тут же…

— Но это, вне сомнений, моя карточка. — Вандербильт глянул на человека в гобеленовой галерее и улыбнулся. — И то, что он рассказывает. Пансион «ДиДжакомо». Юный итальянец, который дорисовал наш рабочий эскиз, а потом бежал за нашей коляской, чтобы отдать нам рисунок, который, как он думал, мы забыли. Потрясающе. Это было так давно.

— А. Ясно. Так, значит, он все же…

— Говорит правду. Да, именно так.

— Но я все же должен предупредить, ведь мы ничего о нем не знаем. С ним его младший брат, совсем ребенок. Они работали на каменоломнях Пенсильвании.

Мэдисон Грант выступил вперед.

— Поскольку расследование недавнего убийства на станции все еще продолжается, я должен напомнить, что этот нарушитель может оказаться…

— Одним из подозреваемых, — закончил за него Кэбот. — Хотя нет никаких свидетельств, указывающих именно на этого человека в большей степени, чем на кого-либо из нас. — И его взгляд, суровый и указующий, обратился на Гранта. — Готовых ради своей репутации на все.

Не мог же Джон Кэбот намекать, что Мэдисон Грант может быть среди подозреваемых?

Грант криво ухмыльнулся, прищурил глаза.

— Конечно, любой невиновен, пока его вина не доказана. И подобная… жестокость может исходить буквально откуда угодно.

Услышав это особенно выделенное слово, Кэбот моргнул.

— Хотя, — продолжил Грант, — все же не стоит делать вид, что некоторые категории людей ничуть не менее склонны к преступности, нежели другие.

МакНейми кашлянул.

— Что касается этой трагедии, то я выяснил, что шериф этим утром подверг мистера Бергамини тщательному допросу. И могу сказать, что или он прекрасный актер, что вполне возможно, или же он был искренне потрясен, узнав о смерти на станции. Но я не могу сказать, считают ли его власти серьезным подозреваемым или же нет.

Иностранец в гобеленовой галерее снова поежился.

С карточкой или без, подумала Лилли, но этого бандита сейчас отошлют восвояси.

Вандербильт поднял взгляд к потолку библиотеки.

— В то лето я обнаружил в Венеции работы Пеллегрини, а потом поехал дальше на юг. Думаю, во Флоренции я мог бы остаться навсегда, в окружении искусства и реки Арно — если бы я уже не видел этих гор. Это мой собственный холст.

Он так и стоял в этой позе, сложив руки за спиной и глядя прямо вверх, на потолок с незавершенным шедевром.

— И, видите ли, он действительно нам помог. Сначала Хант был ошарашен его предложениями. Но потом использовал несколько из них.

Никто не проронил ни слова. Хозяин посмотрел прямо перед собой.

— Мистер МакНейми, всё в жизни — риск.

— Да… сэр.

Вандербильт направился в гобеленовую галерею.

— Добро пожаловать в Билтмор, мистер Бергамини. После Флоренции вы все время находились в Пенсильвании?

— Да, мы с братом, — сказал человек. Помолчав, словно бы подсчитывая про себя, он добавил: — Все три года с тех пор, как уехали из Италии.

— А. Ну что же… Добро пожаловать в самые прекрасные на свете горы. И, позвольте спросить, как вам кажется, насколько настоящий Билтмор похож на рисунок — на тот, что, как я помню, вы помогали рисовать?

— Spettacolare. Veramente.

Вандербильт хлопнул человека по плечу.

— Рад слышать, что вы так думаете. Мистер МакНейми найдет для вас занятие в поместье. Он также поможет вам расположиться вместе с остальными рабочими.

— Grazie. Grazie mille, — сказал человек. Из-за его спины высунулся темноволосый маленький мальчик.

— Это мой брат. Карло. — И, торопясь, добавил: — Ему восемь лет. Он хороший мальчик. Тихо себя ведет, когда я ухожу на работу.

Пауза.

— Мистер МакНейми, узнайте, пожалуйста, есть ли в поселке какая-нибудь школа, в которую Карло мог бы ходить в дневное время. Мистер Бергамини, извините меня, я должен вернуться к своим гостям. Но, между прочим, я рад, что вы, спустя столько лет, поймали меня на слове и приехали сюда, в Билтмор.

Бандит снова пожал Джорджу Вандербильту руку и взглянул Лилли прямо в лицо. Но когда они с братом проследовали по галерее вдаль, свет перед ее глазами померк.

Она внезапно ощутила, что словно бы летит и падает. Вниз, назад во времени. Назад, туда, где притаилось то, что она так сильно старалась забыть.

Теперь она видела перед собой улицу, освещенную мерцающим светом газовых фонарей — и к ней приближались факелы. Кованые балконы карабкались один на другой, словно пытаясь спастись от пожара внизу. Факелы заполнили улицы, и те превратились в реки пылающего огня.

И тут она увидела ребенка. Он пытался бежать за человеком, который падал, боролся и что-то кричал, пока бунтари утаскивали его. Ребенок и человек, которые легко могли оказаться этими двумя в гобеленовой галерее Джорджа Вандербильта. Но, конечно же, это было не так. Ну какие были на это шансы?

— Лилли, отойди от окна, — умолял ее отец в ту ночь четыре года назад.

Но она стояла там и смотрела.

Она видела, как ребенок, плача, сидел один на улице внизу. А потом вдруг он оказался на широких плечах коренастого человека, который крикнул ему, чтобы он молчал. Но мальчик, всхлипнув, ответил что-то на иностранном языке.

Лилли все еще видела перед собой глаза этого ребенка — и ужас в них, — когда его швырнули на камни.

Глаза Нико преследовали Сола во сне. Нико, маленький, измученный и напуганный, карабкающийся по ступенькам съемного жилья, держась за витые кованые перила в те ночные жуткие часы.

Они скорчились позади свернутых корабельных канатов, Сол крепко прижимал Нико к себе, и лишь слабый лучик света освещал края контейнеров. Но даже в этой кромешной тьме Сол видел в глазах Нико доверие.

— Mi fido de te, — пробормотал Нико хриплым тихим шепотом. Я тебе верю.

Нико верил в способность брата уберечь их обоих среди этой жаждущей крови толпы.

Толпа бесновалась так близко от колонны свернутых канатов, за которой они прятались, что Сол различал запах пота и бурбона. Будь он один, он бы рискнул пробраться сквозь толпу. Один, он попытался бы убежать.

Но защищать его брата было больше некому.

Крики в темноте, неразборчивые слова, топот ног, шипение факелов, звериный рык разъяренных мужчин. Звон стекла и металла: должно быть, они свалили и уничтожили фонарный столб, стоящий неподалеку.

И тут стопка канатов рухнула наземь. Звук ломающегося дерева.

— Хватай их! — велел голос откуда-то позади факелов.

Сол вскочил на ноги.

— Нико! — Пытаясь схватить и удержать братишку, он ткнул правым кулаком куда-то во тьму.

Он видел сам себя, прижимающим Нико к себе, когда его волокли в тюрьму. Пинали в живот, в ребра, в грудь. Вырывали брата из его рук.

Но глаза Нико, полные той веры в него, в Сола…

Mi fido de te.

Рука, опустившаяся на плечо, нарушила ритм работы лопатой, и Сол, еще не избавившийся от вертящихся в голове воспоминаний, подскочил. Он слишком глубоко был погружен в свои мысли и не слышал обращенных к нему слов.

Рука на его плече принадлежала одному из темнокожих рабочих, парню по имени Братчетт. У него только одна рука работала как следует, другую он использовал, только чтобы что-то придерживать. Но Сол заметил, что со своей одной рукой он работал больше и поднимал вещи более тяжелые, чем иные с двумя. Теперь он показывал головой туда, где стоял начальник лесной команды, немец, созывающий всех к только что посаженной березе. Вскинув лопату на плечо, Сол присоединился к остальным.

— Двое новых членов команды, — объявил Шенк с сильным акцентом. — Они начали с этой недели, хотя вы их еще и не видели. Я поставил одного работать на подъездную дорогу, а второго возле Окуневого пруда. Вот это, справа от меня, Марко Бергамини.

Сол услышал, как среди людей послышался ропот, некоторые смотрели на него неприязненно. Было бессмысленно скрывать, что он итальянец, после того как он показал карточку Вандербильта и рассказал про Флоренцию. Но имя все равно надо было оставить поддельное. Особенно теперь, когда убили Берковича.

Кто знает, что известно кому-то про ту историю, которую собирался раскрыть репортер? Очевидно, достаточно для того, чтобы убить и остановить его. А уж знал ли этот кто-то об участии Сола, осталось неизвестным. Шериф явно не поверил ничему из того, что пытался объяснить Сол, и смотрел на него, как на младенца, утверждающего, что у него под кроватью чудовище.

— Итальяшка, — пробормотал один из лесной команды.

Но остальные только кивнули ему, опираясь на свои лопаты, — эти люди приберегали свои суждения до поры, пока не увидят человека в работе. Сол знал, что их уважение он сможет заслужить, держась за свою сторону двуручной пилы.

— А это, слева от меня, Дирг Тейт. У нас он новичок, но эти горы он знает хорошо.

Хоротшо, так произнес это слово Шенк; Солу было тяжело разбирать его акцент, как и речь этих горцев. Но для «старых эмигрантов» из Западной Европы, откуда Шенк приехал совсем недавно, это, очевидно, было приемлемо. А его кожа была светлой, как толченый чеснок.

Потирая рукой заросший подбородок, Дирг Тейт кивнул кому-то из толпы.

— Черт побери, Дирг, — сказал пожилой мужчина. Почесав в густой бороде, он сплюнул налево табачную жвачку. — Я-то думал, ты будешь последним из чертовых жителей, кто придет работать на Вандербильта. Тебе в последние годы было что сказать про тех — как ты там говорил? — кто продался ему к чертям.

Тейт, и без того здоровый, выпрямился еще сильнее.

— Прикинь, а я взял и передумал к черту.

— Прикинь, там за него передумали, — пробормотал человек в фетровой шляпе, мятой, словно ее жевала собака.

Старик снова сплюнул.

— Как и все мы, ты прикинул, что регулярный заработок лучше, чем гадать, что там погода, олени да жуки припасли на сей раз для твоего жалкого урожая. Только тут такая штука: никто из нас, кроме тебя, не орал, что только бесхребетники пойдут сюда искать работу.

Тейт расправил плечи.

Братчетт выступил вперед и встал перед ним.

— Ну, ты немного унял свою гордость и решил прийти сюда попросить работу. И что?

— Я ничего не просил.

— Тише, тише, — Братчетт поднял ладонь и слегка придержал Тейта. Тот сделал шаг назад.

Откинув его руку, Тейт обернулся к Солу, а потом опять к Братчетту:

— Вы с Эллой всегда помогали мне и всем моим. Но не думай, что это сделало нас друзьями.

Братчетт оперся на свою лопату.

— Да в жизни б я не подумал ничего такого. — Он подмигнул Солу. — Тут, на нашей земле, можно годами сосать лапу. Можно пережить много голодных лет. Но с чего бы все это сделало нас друзьями?

Тейт размахнулся своей мотыгой и вонзил ее в скалистую землю под ногами с такой силой, что остальные отпрянули. Эхо удара разнеслось по всему лесу. Шенк, разговаривавший с кем-то из рабочих в нескольких метрах поодаль, обернулся в седле.

— Да с такой силищей мы целый лес тут засадим. — Подмигнув остальным, Братчетт кивнул головой в сторону Тейта. — А с таким его характером мы все поляжем в том лесу.

По толпе пронесся смешок. Бо́льшая часть мужчин, опустив головы и не глядя на Тейта, начала расходиться.

Братчетт утер рукавом пот со лба.

— Ничего личного, Бергамини. Дирг, он почти самый младший из двенадцати сыновей. Он уходил отсюда, работал на хлопкопрядильне в Уитнеле, в горах на востоке. Поработал там вербовщиком, только недавно вернулся. Ему там пришлось нахлебаться всякого.

Сол тоже кое-что об этом знал.

— А разве он не был фермером?

Братчетт поднял плечо.

— Да как и все, кто живет тут, в горах. Немного табака. Зерно, какая-то зелень. Кукурузы немного. Свиньи. Сарай, чтобы солить мясо. Но вот что я тебе скажу. Он никогда особо не был привязан к фермерству-то.

Сол вонзил лопату в кусок жирной черной земли, который, очевидно, в виде исключения, не содержал камней.

— Да. Я знаю, что такое обида.

— Я так прикидываю, ему противно, что приходится работать на чужаков, которых он ненавидит, что они с каждым днем всё богаче становятся. А еще, может, что надо работать с такими, как мы с тобой. Не всюду в этой стране белых заставляют работать в одной команде с людьми вроде нас.

Братчетт выворотил очередной ком земли.

— Да половина людей в наших горах, а сейчас, может, и побольше, не могут отказаться от твердой зарплаты, и особо после Паники, что случилась пару лет назад. Не сравнить с беспокойством насчет погоды, да не сгнили ли зерна, да не истощилась ли земля, а здешнюю-то зарплату дают, что бы ни было.

Втыкая лопату в грязь, Сол представлял себе Сицилию — землю в лимонной роще позади их дома, крытого красной черепицей: истощенную. Ставшую серой и сухой от многих лет выращивания цитрусовых, лишенную удобрений от лошадей хозяина, потому что хозяин больше не держал лошадей.

Шенк, наблюдая за напряженностью между членами своей команды, нервно затеребил кончики усов.

— Вот что. Мы не разрешаем в команде никаких ссор.

Вотт што. Мы не рассрешаем…

Сол работал рядом с Братчеттом, Тейт косо посматривал в их сторону.

Но темнокожий человек рядом с Солом был занят, мерно вонзая лезвие мотыги в землю и выворачивая ее. Если он и видел эти взгляды, он не обращал на них внимания.

В полдень, когда солнце пробилось сквозь последние оставшиеся на березах листья, старик с густой бородой выудил из ручья судок со своим обедом. Порывшись в судке, он вытащил из него нечто, напомнившее Солу комок бурой кукурузной муки, и засунул его целиком в рот.

— Кукурузный щен, — сказал он Солу с набитым ртом.

Сол видел, какая нищета царила в этих горах — почти такая же, как у них в Палермо. Он с широко раскрытыми глазами поглядел на Братчетта.

— Щен? Это же не…

Братчетт ухмыльнулся.

— Не, собачатина в состав не входит.

Без обеда, потратив все деньги на пансион в деревне, где теперь находился Нико, Сол лег на спину под кустом болиголова, зеленеющим среди алых кленов. Братчетт подтолкнул его.

— Не могу доесть всю форель. Элла, моя жена, зажарила такую здоровущую.

Собрав все мужество, Сол помотал головой.

— Я не голоден. — И, уже более честно, добавил: — Не могу я брать у тебя еду.

— Элла не обрадуется, если я выкину ее обед.

Было ясно, что Братчетт делится с ним из жалости. Но Сол умирал от голода.

— Спасибо. Grazie. — Он проглотил рыбу в четыре укуса, стыдясь, что не может скрыть голода. По крайней мере, ему потом заплатят. И, может, он сможет отплатить Братчетту тем же.

Сложив ладони, Сол зачерпнул воды из ручья. Ледяная вода была сладкой, как будто в нее стекали летние соки.

— Копайте ямы глубже, — сказал Шенк, проезжая мимо. Когда он был верхом, его акцент звучал сильнее, как будто управлять одновременно и лошадью, и английским ему было трудно. — И помните — не в одну линию.

Соскочив в яму, которую рыл, Сол поднял мотыгу над головой и обрушил на камень. Земля на Сицилии тоже была полна камней — вулканическая почва. Владельцы виноградника, разбитого выше по холму над цитрусовой рощей его матери, говорили, что вулканическая почва очень хороша для винограда, что она влажна даже в сухие годы и что вкус вина становится непревзойденным.

Но эти люди платили другим за то, чтобы те копали их землю. Для Сола же земля была только врагом, которого надо победить.

Братчетт внезапно сказал:

— Вчера Вольфе носился по городу, желая засадить Лин Йонга в тюрьму, да только доказательств не хватило. Как думаешь, кого из нас он потянет следующим?

Сол поворошил лопатой кучку торфа и бросил в яму лопату навоза.

— Я из Сицилии, мне ничего не поможет.

— Господи, скажи-ка опять за свое, — но глаза Братчетта все равно были добрыми.

— Я был на поезде, — добавил Сол. — И на станции. Поэтому я в списке подозреваемых.

Братчетт на секунду выпрямил спину.

— Ну да. И ты, и я.

— Ты? Но ты же живешь здесь много лет?

Братчетт закатал правой рукой левый рукав, а потом подтянул рукав на больной, свободно висевшей руке, зубами. После чего указал головой на свои руки.

— Ты не забывай про цвет. У них-то с этим проблемы нет.

Сол посмотрел на него.

— Значит, мы равны?

Братчетт приподнял уголки губ.

— Да.

— Сомнительные люди.

Братчетт усмехнулся.

— Кого подозревают. Ага. Это мы и есть. — Он поправил шапку на голове. — Да, может, так и есть, как ты говоришь: сомнительные люди. Да только у меня есть свои мысли, кто что скрывает.

Сол сказал чуть громче, чтобы Братчетт расслышал его из ямы:

— А этот Тейт, он не любит новых? Хозяина Билтмора?

На краю его ямы появился сам Дирг Тейт.

— Слышал тут свое чертово имя?

Братчетт, не переставая копать, бодро ответил:

— Иди работать, Тейт.

Сол сдерживал свой характер все утро. И теперь, похоже, запор расшатался. Подняв голову от камня, который он выкапывал, он закинул лопату на плечо.

— У нас на Сицилии, когда человек…

— А что, похоже, — возмутился Тейт, — что мне не плевать на ту Сицилию?

Братчетт покачал головой.

Ради Братчетта Сол снова заставил себя копать.

— Тем хуже для тебя.

Сол услышал шуршание каменистой земли, и Тейт приземлился в яме рядом с ним. Обернувшись, Сол увидел, что Братчетт, наклонившись, тянет Тейта назад за ворот.

— Притормози, Тейт. Подумай. Шенк уволит вас обоих, и ты снова будешь целыми днями полоть свою репу.

Тейт сплюнул в сторону.

— Паразиты.

Братчетт продолжал придерживать Тейта рукой.

— Смотри-ка, я и не думал, какие ты знаешь слова. Целых четыре слога.

Сол поднес руку к воображаемой кепке.

— Америка — великая страна. — Он действительно так считал. Но тут он услышал собственный голос, продолжающий: — Где все паразиты становятся американцами. Скоро мы все вместе будем американцы, а? Вот что значит великая страна.

Стряхнув тех, кто держал его за локти, Тейт кинулся на Сола.

— Слушай, ты, итальяшка. Думаешь, никто не видел, как ты говорил на станции с Керри МакГрегор? Да первое, что я услыхал, вернувшись в город, это как ты говорил с ней, будто у тебя есть такое право.

Сол добродушно пожал плечами.

— Похоже, ей нравятся сицилийцы, а?

Тейт, распрямившись во весь рост и вытянув руки, попытался схватить Сола за шею. Братчетт, пригнувшись, боднул Тейта в живот, и тот растянулся на земле.

Услыхав яростный крик Тейта и звук падения, Шенк развернул лошадь в их сторону.

— Што таккое?

Братчетт протянул Тейту руку.

— Да края ямы со вчерашнего дождя скользкие. Не волнуйтесь, мистер Шенк.

Тейт, яростный, с красным лицом, поднялся. Он не смотрел на Сола. Но было ясно, к кому относятся его тихие злобные слова.

— Кое-кого тут подозревают в убийстве. Кое-кому есть причины волноваться.

Вернувшись к своей лопате, Сол услышал в голове звуки голоса своей матери, так же ясно, как когда она, пошатываясь от боли, говорила с ним в последний раз. В воздухе пахло, как на рынке: орегано, мятой, розмарином, миндалем, фисташками и кедровым орехом, лимонами и сушенными на солнце томатами. Она говорила, опускаясь на землю.

При этом воспоминании Сол закрыл глаза.

Здесь, в этой стране, и у них с Нико был шанс начать жизнь сначала, вместе.

Но даже здесь он был снова окружен подозрением. Теперь в список, кроме убийства Хеннесси в Новом Орлеане, добавилось и убийство на станции.

И даже тут Сола могли выследить за убийство начальника полиции четыре года назад.

Сол поднял залитое потом лицо к кольцу скрытых в тумане Синих гор. Может быть, это его убежище. Тихая гавань. Место, где он, наконец, сможет выполнить свое обещание сберечь Нико.

Или же место, где его, Сола, наконец поймают.

Смерть всем обещаниям. Конец линии.

Керри плелась по Паттон авеню к центру Эшвилла с Талли и Джарси, и ей казалось, что окружающее город буйство осенних красок нарочно издевается над ней, устраивая празднество, на которое ее не позвали. Как Золушку из той рваной книжки у близнецов.

Но Золушке не надо было беспокоиться о двух младших. Ей всего-то и нужно было очаровать принца.

Хозяин самого большого магазина в Бесте — теперь Билтморе — только покачал головой. После той Паники пару лет назад настали тяжелые времена. Я бы взял тебя, если б мог.

И все владельцы лавок в Эшвилле говорили то же самое.

С рецессии в 93-м…

Спроси там дальше по улице… А там спрашивала?..

Талли подняла на нее круглые глаза, одна из ее косичек расплелась. На плече она тащила большой пухлый мешок, который время от времени ощупывала. Но что в нем, не признавалась. Талли тринадцать, и она была очень ответственной. Так что, возможно, имела право на пару секретов.

Керри пригладила сестренке волосы.

— Талс, ты проголодалась. А мне говорить не хочешь.

Джарси же тут же запрыгал возле Талли, словно больше не мог терпеть.

— А я, я могу съесть целого кабана. Только сам, один.

Талли моргнула:

— Что, и мне бы не дал чего?

— Ничего, — поправила Керри. — Не дал ничего.

Джарси выдохнул раскрытым ртом.

— Ну ясно. Как будто близнец может не поделиться.

Керри вытащила из кармана, пришитого внутри юбки, пару черствых лепешек и вручила близнецам.

Джарси вгрызся в свою. Потом виновато моргнул.

— А ты?

Керри махнула рукой.

— Я не голодна, милый. — Что было отчасти правдой, но лишь потому, что от всех этих отказов ее начало тошнить. — Может, вам обоим стоит уже бежать домой? А я побуду тут еще немного.

Талли покусывала свою лепешку, о чем-то размышляя.

— Тетя Рема начала работать там на кухне. Может, и еще какая работа найдется в Билт…

Керри подняла руку.

— И им повезло, что они ее наняли.

— Отчего ты не хочешь слышать даже само это слово Билтмор?

— Я только его и слышу целыми днями, — Керри замолчала. Близнецам не надо было заражаться ее обидой. Потому что она знала, что обида, попав в тебя, расцветает. И растет. — Есть куча других мест, где меня возьмут.

Лицо Джарси озарилось предвкушением.

— А куда ты пойдешь теперь?

Талли, старше брата всего на две минуты, была на много лет скептичнее.

— Я редко видала тебя такой обескураженной.

Керри же как раз вспоминала свои занятия в Барнарде. Гордую улыбку мисс Хопсон, которая проходила мимо нее в этих залах с высокими потолками. Открывшийся ей мир поэзии: Вордсворт, Спенсер, Теннисон. Понимание, как устроены сами стихи: их аллитерации, ассонансы, ритмы, рифмы. Картины, которые они рисуют.

Картины, напомнила себе Керри, полей, утесов, рощ и озер, которые так часто вызывали во мне тоску по моим горам.

Может быть, подумала она, взрослая жизнь — не столько о том, чтобы найти свое идеальное место в мире, сколько о тоске по местам, которые далеко, и по людям, которых любишь, — и о том, чтобы научиться видеть то, где ты находишься, как сказала бы Рема, взглядом, исполненным благодарности.

Керри потрепала обе макушки.

— Если нам и придется о чем-то переживать, то уж позвольте переживать об этом мне. — Она вытащила из кармана юбки два пенни, которые нашла в хижине прошлым вечером, в очередной раз перестилая отцу промокшую постель. Это были все их наличные. — Бегите и купите себе леденцов. А я быстренько загляну вон в тот большой магазин. Через два взмаха овечьего хвоста встречаемся на этом самом месте.

Джарси, зажав монетку в кулаке, помчался вперед. Но Талли обернулась.

— Ты все еще переживаешь из-за ужаса на станции. И у тебя еще мы. Ты точно еще не паникуешь?

Керри приподняла лицо сестренки за подбородок.

— Мы же МакГрегор, верно?

Лицо Талли расплылось в улыбке, и, присвистнув, она побежала вслед за братом.

Что было к лучшему. Потому что от слов еще не паникуешь Керри едва не вырвало съеденным завтраком. А там и была-то всего горстка вымоченных сушеных яблок да половинка подгнившей картофелины.

Замерев на пороге «Бон Марше», она разглядывала застывшие в нелепых позах манекены — рука, поднятая ко лбу тыльной стороной. Две руки, простертые вверх. Одежда манекенов струилась блестящими шелковыми складками, сзади платья были утыканы рядами перламутровых пуговок.

Такой шелк разодрался бы в лоскуты после одной-единственной прогулки по лесу.

В одной части магазина висели платья с крыльями буфов на рукавах и тончайшими перехватами талии, как будто их шили для каких-то стрекоз. В другой — полосатые жилеты для людей-не-отсюда, которых больше волновала бы мода, а не то, как расколоть доброе бревно одним ударом. На одном из столиков были разложены черепаховые гребни и нитки жемчуга, которые явно предполагалось сложным образом вплетать в прически.

Все продавщицы казались Керри похожими на модельных девушек Гибсона — тугие затянутые талии, высокие накрахмаленные воротнички и облака начесанных волос с кудряшками вокруг лиц. Керри провела рукой по собственной гриве, уже рассыпавшейся из-под полуржавых маминых заколок. Она прошла уже больше четырех миль — дорога от фермы, да потом еще по Бесту, — и это не считая хождений по Эшвиллу. Так что испорченная прическа служила лишь внешним показателем гораздо худших обстоятельств, которые были действительно важны: гнилой крыши, больного отца и трех оставшихся кур. Наступающей зимы, жалкого урожая кукурузы да репы с картошкой, рассчитывать на который было нельзя.

Ее юбка скребла мраморные полы. Она ощущала взгляд швейцара, опущенный на ее запыленный подол. Но она не собиралась играть тут роль жалкой местной девушки. Попрошайки. Нищенки.

С другого конца магазина послышался мужской голос. Уверенный. Вежливый. И знакомый. Один из тех джентльменов из поезда — Грант, тот, что пониже, с густыми коричневыми усами.

— Построить дворец здесь, буквально на краю света. Да дедушка Джорджа, Коммодор, перевернулся бы в гробу.

Что ответил ему его высокий приятель Кэбот, Керри не расслышала. Это ее не слишком интересовало.

То, что они решили притащиться именно сюда вслед за женщинами из компании Вандербильта, было неудивительно — Эшвилл был маленьким городком, а «Бон Марше» — единственным магазином в округе, который мог хоть отчасти соответствовать нью-йоркским стандартам. Но все равно это совпадение было неудачным.

Она собиралась проскользнуть мимо обоих мужчин, пока они ее не заметили. Но, делая шаг в сторону, Джон Кэбот толкнул спиной вешалку с дамскими шляпами, яркими, в перьях и вуалях. Она упала, и все эти перья на падающих шляпах так и взлетели в воздух.

Мэдисон Грант попытался поймать вешалку, вытягивая шею в сторону тех, кто стоял позади.

— Наш друг Кэбот, знаменитый своей жестокостью в прочих сферах, похоже, теперь решил заняться невинными, безоружными шляпами.

Это замечание явно имело намерением лишь поддразнить его, но Кэбот, смерив Гранта взглядом сверху донизу, ответил тихим голосом.

— Какая ирония. Именно вы говорите нам тут о невинных и безоружных.

Застряв между ними, Керри сделала вид, что рассматривает шляпы.

— C’est n’importe quoi, — повернулась к ним юная дама, изучающая вечернее платье. — Ну право же, мистер Грант, если вы хотите убедить нас, что мистер Кэбот опасен склонностью к насилию, то я вам не верю.

Другая юная дама, повернувшись от вешалки с белыми вечерними перчатками, казалось, была впечатлена.

— Но там же случилось несколько смертей, да? В смысле, во время той игры в футбол. Это звучит так дико.

— Именно так, — подмигнул ей Грант. — Особенно если оказаться на стороне, подвергшейся нападению Джона Кэбота.

Лицо Кэбота снова окаменело. Он отвернулся, и его взгляд упал на Керри.

От выражения его глаз у нее замерло дыхание.

Из-за зеленой занавеси выскочил продавец и поспешил к ней.

— Добро пожаловать в «Бон Марше». Чем я могу вам… — Он оглядел ее, и его голос замер. Она видела, как на его лице отражается понимание, что она — рассыпавшиеся волосы, ни шляпы, ни перчаток — вряд ли пришла сюда что-то купить. Откашлявшись, он поправил галстук. — …Вам помочь. — Эти последние два слова явно были чистой формальностью.

Керри сказала, тихо, но твердо:

— Я ищу работу.

Завертев головой вправо и влево, продавец явно искал владельца магазина, мистера Липински, или еще кого-то, кто пришел бы ему на помощь. Но поблизости не было никого, кроме швейцара, который внимательно разглядывал узоры на потолке. Продавец поджал губы, отчего тонкие, едва пробивающиеся усики над его верхней губой задвигались, как ползущие червяки.

— Конечно, мисс, мы в «Бон Марше» сочувствуем вам. Но мы не занимаемся обеспечением убогих.

— Благодарю вас, — резко ответила Керри. — Я не убогая.

Глаза продавца скользнули по не безупречно чистым манжетам ее платья. Его тон стал еще прохладнее.

— Как бы мы в «Бон Марше» ни уважали местных, но мы тем не менее не являемся благотворительной организацией для… жителей окрестных гор.

У Керри в горле начала кипеть ярость.

— Я хочу уточнить. Я спрашивала про работу. А не про милостыню.

— Простите, но я должен заметить, что вы хрупкого сложения и вряд ли подходите для такой работы.

И это ей говорил человек, мягкие, вялые руки которого никогда в жизни не держали плуга — даже без запряженного в него мула. Или не сбивали масло до тех пор, пока руки не примерзали к мешалке.

— То есть вы предпочитаете грузных продавщиц?

— Возможно, я неточно выразился. Дело скорее в том, что вы…

Он не сказал, слишком худа и кажешься голодной — но она это поняла.

— …Не очень подходите по виду, — закончил он.

Стараясь сдержаться, она подумала, что бы могла сказать мисс Хопсон. В конце концов, трудно ошибиться с хорошей цитатой и расправленными плечами.

— А внешний вид способен и солгать. Людей обманывают украшенья.

Выражение лица продавца не изменилось — в глазах не мелькнуло даже искры узнавания.

— Ясно.

Но, конечно, ничего ему было не ясно. Он не понял намека.

— «Венецианский купец», — послышался голос сзади.

Керри и продавец, оглянувшись, обнаружили рядом Джона Кэбота. Он снова смотрел на нее. С непроницаемым лицом.

Продавец завертелся на месте — явно пытаясь переоценить свое впечатление от Керри: ее одежда, похоже, когда-то была довольно дорогой, но сейчас сильно заношена. Керри чувствовала, что он рассматривает ее лицо, возможно, думая — достаточно приятное, вот только глаза, как у пехотинца на марше.

Она повернулась спиной ко всем этим гостям Вандербильта, которые уставились на нее. И, как учила ее тетя Рема, начала про себя считать до десяти.

— Внутри, — рассуждала Рема, — с сердцем-то, там все так, как задумывал Господь. Но люди-то в основном судят по тому, что снаружи. Так что, если уж хочешь преуспеть в этом мире, упаковку-то придется пригладить.

— Благодарю, — сказала Керри, — за потраченное на меня время.

Не оборачиваясь, она вышла, высоко подняв голову. Но все же по пути она снова поймала непроницаемое лицо Джона Кэбота, который так и не сводил с нее глаз.

— Похоже, — заметил Грант, — у нашей мисс МакГрегор из поезда возникли сложности с поиском работы. Сначала в гостинице, теперь здесь. Интересно, можно ли ей как-то помочь. — Он совершенно не пытался понизить голос, как будто хотел, чтобы Керри услышала его.

Глядя прямо перед собой, она шла к выходу, где швейцар продолжал изучать узоры на потолке.

Джон Кэбот, очевидно, решив, что она уже не услышит его, произнес:

— Да сам тот факт, Грант, что вы запомнили ее имя…

И это было последнее, что услышала Керри.

И намного больше того, что она хотела услышать.

Едва выйдя из дверей магазина, она замерла на месте, увидев Талли, которая чуть не плакала. Перед ней стоял шериф Вольфе, уперев руки в боки.

Джарси держал сестру за руку, а другая рука, явно готовясь нанести удар, уже была сжата в кулак.

— Талли? — Керри рванулась вперед. И споткнулась обо что-то на тротуаре.

— Вот именно, — заметил Вольфе. — Именно поэтому я и сказал этой парочке, что они не могут торговать своими мерзкими корешками возле самого лучшего в городе магазина. Да и люди об них спотыкаются. И это не то, что хотел бы тут видеть хозяин.

Перед парадным входом в «Бон Марше» Талли и Джарси разложили полукругом несколько рядов женьшеневых корней. Кривые коричневые коренья лежали там, как искореженные тельца странных кукол. У корня женьшеня тысячи полезных свойств, и близнецы, должно быть, многие дни часами искали и откапывали их. Но Керри понимала, как все это выглядит в глазах городских жителей.

Обхватив близнецов руками, она хотела бы заткнуть им уши, чтобы они не услышали того, на что намекал офицер — что нищие горцы, пытающиеся выжить как могут, представляют собой неприятное зрелище.

Ну, разве что, сердито подумала Керри, такие, как Джон Кэбот будут каталогизировать все это — унижения и лишения ее семьи, ее народа, ее жизни — для, возможно, какой-то своей будущей работы.

— Мы заберем их отсюда, — сказала она Вольфе.

А близнецам добавила:

— И продадим в другом месте. За наличные, которые вы честно заработали, чтобы помочь. Вам, должно быть, пришлось немало потрудиться.

Нагнувшись и чмокнув каждого из близнецов в макушку, Керри снова взглянула в сторону «Бон Марше».

Там, у окна, стояли Джон Кэбот и Мэдисон Грант. Они наблюдали за уличной сценкой. К ним еще присоединились две дамы, у каждой из которых на шее было жемчужное ожерелье, сияющее сквозь стекло безупречным белым отсветом.

Я в ловушке, хотелось завизжать Керри. В ловушке заботы о близнецах, которых я люблю, и об отце, которого по сути нет. Я в этом месте, где нет работы, где от фермы почти ничего не осталось и где нет выхода — вообще никакого выхода.

А вы стоите и смотрите на меня.

Проведя в беспокойстве полдня после того как полицейский остановил их компанию на выходе из «Бон Марше», чтобы задать вопросы про убитого репортера, Лилли решила сосредоточиться на улыбках. Она напоминала себе, что пути к отступлению нет. Что сделано, то сделано.

Если бы она могла двигаться только вперед… И не тащить за собой свое прошлое, как якорь. Не слышать больше отцовского голоса в своей голове.

Лилли вытрясла этот голос из головы.

С того убийства на станции ее каждую ночь мучили кошмары. Репортер наклонялся над ее постелью, указывая на нее пальцем. Иногда к нему присоединялся малыш из Нового Орлеана, его хромая нога становилась толстой, как ствол дерева, и он волок ее за собой. Совершенно невероятно, что ей снова пришлось встретить того же самого ребенка, которого она увидела с балкона в Новом Орлеане, — и именно в тот момент, когда его искалечили. А теперь, словно всего этого было мало, она еще должна видеть его во сне.

Так что спала она плохо, невзирая на все удобства «Бэттери Парк». И даже, как утверждала Эмили, начала бродить по ночам — от чего Лилли отмахивалась каждое утро за гостиничным завтраком.

— Сон, — отвечала она Эмили, — это для тех, у кого не хватает воображения на то, что можно делать в лунном свете.

Выдавив легкий смешок, она шла между Грантом и Кэботом по оранжерее Билтмора.

— Мне кажется так забавно, что вы оба обвиняете друг друга в преступлении, — она сделала паузу для большего драматического эффекта. — Запоминания имени.

И сама внутренне сжалась при слове преступление.

Грант, с его крокодильей улыбкой, только засунул руки поглубже в карманы брюк. А Кэбот продолжал смотреть вперед, на окружающие поместье горы.

Гости следовали за хозяином мимо последних орхидей оранжереи, через огороженный сад. По другую сторону от Эмили семенил сенбернар Седрик — по следам хозяина, как всегда старалась делать эта зверюга.

— Pauvre petite bete. Ну, та женщина с гор. Бедняжка. Она, возможно, даже слышала, как вы там пикировались. Как будто ей мало было других унижений.

Кэбот застыл.

Но Грант просто отмахнулся.

— Полагаю, Кэбот опасается, что я при первой же возможности мог бы злоупотребить привязанностью юной дамы. В целом он намекает, что у меня репутация волокиты, несмотря на аристократическое происхождение. Но я не могу удержаться от вопроса: почему, собственно, его так заботит эта юная дама с гор?

Лилли попыталась проявить великодушие.

— Очень прогрессивно со стороны вас обоих проявить интерес, хотя и немного странный, к простой девушке с гор. Как представлю этот их «придорожный киоск» рядом с «Бон Марше», где эти две ее чумазые мелкие копии пытались продавать свои жуткие коренья… Неужели они всерьез рассчитывали, что кто-то может это купить? Полагаю, мистер Кэбот, вас привлекла трагичность всей ситуации.

Он молча взглянул на девушку.

Лилли проследила взглядом за Джорджем. Теперь она думала о нем в более фамильярном ключе, называя его по имени — по крайней мере, в мыслях. Его глаза скользили по саду. Даже сейчас, в конце осени, вокруг дорожек пламенели разные оттенки багрового, медного и зеленого.

Она ускорила шаг.

— Ваш мистер Олмстед просто художник. Только подумать, устроить классический закрытый сад здесь, среди этих гор. А какой отсюда очаровательный вид на дом.

— Мы рассчитывали именно на этот эффект перехода от дома в стиле Французского Ренессанса к классическому саду, а от него, вдоль лесной тропы, которая пролегает чуть дальше, к лесам Нового Мира. Весной здесь должны расцвести розы. А перед этим — тюльпаны, которые мы привезли из Голландии, и азалии вон там, на берегу, тоже будут прекрасно цвести.

Лилли как будто случайно коснулась рукой его руки.

— Розы. И тюльпаны! Как бы я хотела увидеть их весной. — И, само воплощение простодушия, подняла глаза на лицо Джорджа.

— Значит, вы их увидите, мисс Бартелеми. Мне всегда хочется разделить впечатления от этих гор с каждым, кто может оценить их красоту.

Лилли замедлила шаг, и он, повернувшись, почти столкнулся с ней.

— Надеюсь, — сказала она, — вы причисляете к ним и меня.

Страх, мелькнувший в его лице, возможно, был хорошим знаком, особенно если он был смешан с радостью. Ей удалось вызвать в нем какие-то чувства, и это не было скукой.

— И я хотела спросить, мистер Вандербильт, могу ли я попросить вашего разрешения осмотреть перед ужином ваши конюшни? Как они устроены внутри?

Его черты расплылись в искренней улыбке.

— Поскольку дом еще официально не открыт, то, подозреваю, ужин будет всего лишь пробным. Мы наняли не только шефа из Парижа, которого рекомендовал Хант, но и нескольких местных людей с гор. Так что я ожидаю небольшой баталии.

Она рассмеялась вместе с ним.

— Так может, безопаснее будет остаться в конюшнях и вовсе пропустить этот первый ужин на поле боя?

Подходя ко входу в дом, он сказал после паузы:

— Просто смешно, что у меня тут тридцать пять спален только для гостей, а я едва способен предложить вам лишь небольшую комнатку, чтобы переодеться к ужину. Но с этой стройкой…

— Ясно, — подошел к ним Грант. — И что, вы действительно живете прямо над стойлами? Нам всем довольно удобно в «Бэттери Парк» — и там прекрасные виды с балконов, — но не поторопились ли вы сами переехать из Брик Фарм сюда, пока все работы — если вы простите мне это выражение — довольно далеки от завершения?

— Вопрос в другом — теперь, когда я устроился над стойлами, сумею ли я убедить себя переехать оттуда в свои комнаты, когда они будут готовы.

Лилли обменялась с Джорджем понимающим взглядом. Это прекрасный момент взаимопонимания — на нем можно многое построить.

Из парадной двери выскочил Монкриф, лакей, с трудом удерживая в равновесии поднос с бокалами.

— Шампанского? — спросил он важным, низким голосом. Но сквозь все его попытки спокойствия и важности прорвалась улыбка. — Это Дельбек, как говорят, лучшее, что бывает. Прямо сразу ударяет в голову.

Аккуратно подстриженные усы Вандербильта приподнялись. Он поднял бокал.

— Ну, так за хорошее шампанское? И за энтузиазм.

Все присоединились к нему, подняв бокалы с шампанским в прохладном горном воздухе.

— И за ваш замечательный Билтмор, — продолжила Лилли. — За это ни с чем не сравнимое место.

За Билтмор!

Бокалы звякнули. Монкриф предложил еще. Снова звон стекла. Новые тосты. Звук шагов по посыпанной гравием дорожке откуда-то сзади. И тихое бормотание. Лилли отошла от компании, чтобы посмотреть на дом от его входной двери, и, глядя вверх, откинула голову назад.

Возле одного из каменных львов стояла пожилая женщина с лицом, покрытым сетью морщин, и ярко-рыжими, но пронизанными сединой волосами. Она разговаривала с молодой женщиной с гор, которую они уже встречали сегодня.

Лилли Бартелеми была не из тех женщин, кто нарочно подслушивает чужие разговоры — это было недостойно ее. Но если уж другие сами начинали обнажать перед ней свою жизнь, она не считала нужным беспокоиться и незаметно отходить в сторону.

Керри — кажется, Грант с Кэботом ссорились именно из-за этого имени? — стояла, наклонившись к пожилой женщине, которая явно не подозревала, что их может услышать кто-то еще.

— Так, значит, ты передумала, детка, да? Благослови тебя бог, долго же ты тянула. Похоже, тебя таки пробрало до костей.

Стоя к Лилли спиной, эта Керри качала головой.

— Папа уже не встанет с постели. Денег у нас нет. У меня нет выбора.

— Я знаю, детка. Мне так жаль.

— Я не продам ферму. Никогда. А тут даже конюшни больше, чем любая хижина на нашем гребне, чем любая ферма в поселке и все магазины, вместе взятые. — Она вздохнула. — Что подсказывает мне, что Вандербильт со своими людьми может ждать, пока наши жалкие сотни акров истощенной земли не дадут нам больше ни одной тачки снопов, ни горсти тощих морковок.

Лилли начала испытывать к этой девице с гор некоторое сочувствие.

Рыжеволосая старуха потрепала девушку по руке своей сморщенной пятерней.

— Голубка, да тебе еще понадобится сиделка, чтобы заботиться о папе. Ты ж и так, поди, ночей не спишь, это ж ясно. Можешь рассчитывать, что я порой подменю тебя, слышь? Уж наверняка они смогут порой отпустить меня приглядеть за родичем, который одной ногой у райских врат.

— Когда я поняла, что близнецам придется пропускать школу, чтобы заботиться о нем, пока я не вернусь вечером, я попросила мисс Хопсон подыскать нам какие-нибудь учебники. Надеюсь, им хватит дисциплины, чтобы…

На этом она осеклась. Похоже, поняла, что гости Билтмора тоже замолчали.

Даже журнал Life не мог бы ярче представить этот контраст, подумала Лилли. Грубые, в лохмотьях — но не сказать, чтобы непривлекательные — жители гор возле сияющего великолепия Билтмора. В окружении тех самых гор, где эти люди жили — без сомнения, замкнуто — столь долгие годы.

Какая впечатляющая картина. Но, возможно, и тревожная тоже.

Лакей Монкриф, сменив свой поднос с шампанским на небольшую серебряную подставку, быстрым шагом приближался к ней по дорожке, его и без того яркие щеки раскраснелись от бега. Миссис Смит его бы не одобрила.

Едва взглянув на его слишком серьезное лицо и на квадратик бумаги, который он протянул ей, Лилли ощутила, как все ее нутро стянуло в узел: какой-то один непредвиденный поворот в ее планах по завоеванию доверия Джорджа — и ее вышвырнут отсюда под угрозой скандала и запятнанного семейного имени.

Заляпанный самодельный конверт, лежащий на серебряном блюдце, сказал ей, что он был не от кого-то, кто ей знаком — равно как и не от того, с кем она бы предпочла переписываться. Лакей все продолжал стоять рядом с ней с услужливым лицом, ожидая благодарности. Она взяла конверт. И почувствовала, как Билтмор закачался вокруг нее.

Никакого обратного адреса. Марка из Эшвилла. Ее имя, и тут же нацарапано — гостья Джорджа Вандербильта — никакого эсквайра — Поместье Билтмор, Северная Каролина. Почерк был грубым, неровным, буквы кривыми.

Конечно, она не должна была открывать письмо сразу, особенно с учетом этого тугого узла внутри. Но ее охватили любопытство и отвращение одновременно — и все это плохо сочеталось с ее обычной нетерпеливостью. Разорвав конверт, она нашла там только открытку, на которой той же неумелой, корявой рукой было написано несколько слов.

Надо поговорить. Скоро.

Лилли, не сдержавшись, вскрикнула.

Как он смеет так рисковать, посылая ей вот это. Связывая ее имя… Merde. Безмозглый идиот.

Стоящая в нескольких метрах Эмили обернулась к ней.

— Господи, что ж это за письмо, что ты так побледнела, Лил?

— Письмо?

— Ну, то, что тебе принес Монкриф. У тебя в руке. — Эмили подошла к ней. — Разве ты не расскажешь своей ближайшей подруге о каком-нибудь шикарном скандале? Кто это, Лил? А, знаю — это герцог Мальборо приезжает в Америку, чтобы провозгласить своей женой тебя, а не мою бедную кузину Консуэло.

— Консуэло, — с трудом отозвалась Лилли.

— Но это же всем известно, ты же знаешь, как Консуэло пыталась спастись, как она умоляла об этом из запертой комнаты. Но моя тетя Алва твердо решила, что ее дочь станет женой герцога. Это был настоящий семейный скандал.

При последнем слове Лилли вздрогнула — а она редко вздрагивала.

Ее мать намекала на него, на это слово, как раз перед тем, как Лилли уехала в Билтмор.

— Ты, Лиллиан, должна быть более открыта к предложениям замужества. Особенно с учетом нашей нынешней нестабильности.

Только из-за несчастий четыре года назад ее мать согласилась перебраться из города, который обожала — из Нового Орлеана, — в это снобское убожество, как она называла Нью-Йорк.

Эмили подпрыгивала рядом.

— Какой бы ни был твой секрет, Лил, я выпытаю его у тебя.

Она указала рукой на вздымающиеся позади горы.

— Джордж должен пойти проверить лесную команду, и я предложила, чтобы мы все прогулялись с ним. Конечно, я думала о том, чтобы у тебя было побольше времени, чтобы очаровать моего холостого дядюшку.

Как раз то, что ей нужно, подумала Лилли. Быстрая конная прогулка. Очистить голову. Провести время в седле, чтобы подумать, что значит это письмо. И что она должна делать.

Она обернулась. И заметила, что глаза этой Керри, женщины гор, прикованы к письму.

И тут же, словно бы осознав, что не ее это дело — пялиться на частную корреспонденцию гостей, она покраснела и отвернулась. Лилли проводила ее ледяным взглядом.

Их взгляды встретились. В глазах девушки мелькнуло нечто, похожее на шок. Она явно узнала что-то в этой записке — возможно, почерк?

Эмили взяла Лилли под руку.

— Так пойдем?

Горная девушка, эта мелкая дрянь, так и не опускала глаз, глядя на Лилли.

Слева от них продолжал торчать Монкриф с идиотской улыбкой на веснушчатом лице.

Эмили понизила голос:

— Мне кажется, у него перчатки из кожи лучшей выделки, чем мои. Демократия — это хорошо и прекрасно, но когда даже лакей одет лучше, то что же остается нам? Поневоле задумаешься.

Со стороны конюшни к ним приближался Джордж вместе с конюхом, они вели в поводу трех лошадей, а немного позади верхом ехали Кэбот с Грантом. Лилли заставила себя улыбнуться. У нее все лучше получалось изображать беззаботность — когда она испытывала панику. Смяв письмо, она засунула его в карман жакета.

Но эта девица Керри продолжала пялиться на нее. Как будто пыталась установить какую-то связь между отправителем письма и ей, Лилли. Как будто эта Керри понимала, в чем тут дело.

И в этом была угроза для Лилли Бартелеми из Нового Орлеана, которой никогда никто не смел угрожать.

Сол вовсе не собирался пугать гостей Вандербильта.

Да он даже не собирался отвлекаться от череды бесконечных ям, которые копал. Но гнедая кобыла, одна из тех, что спускались к ним с вершины холма, припадала на переднюю левую ногу, и Сол заметил, как напряженно она держит голову.

— И не забывайте, — крикнул начальник с другой стороны ручья. — Мистер Олмстед настаивает, что все должно выглядеть натурально, так что никаких прямых линий. Папоротники и кусты впереди, большие деревья сзади.

Сол так засмотрелся на лошадь, что не обратил внимания больше ни на что — ни на приближающееся лицо, ни на хлыст в правой руке.

И только когда всадники осадили перед ним коней и один из них пробурчал: «Всегда лучше держаться подальше от потенциальных анархистов», — Сол перевел глаза на то, что он держал в руке.

Перед ним тут же возник Шенк на коне.

— Мистер Бергамини, разве вы не должны работать? — Он произнес раппотать.

— Я засмотрелся, — объяснил Сол.

— Ну, а я слежу, чтобы вы вернулись к работе, Бергамини.

Сол неохотно повиновался, но продолжал смотреть на кобылу.

Ничуть не взволнованный угрозой, которую мог представлять Сол, Вандербильт обратился к Гранту:

— Если вы хотите составить компанию Кэботу, который разговаривает с рабочими, то не забывайте, пожалуйста, что люди гор трепетно относятся к своему достоинству.

Кэбот спешился и привязал лошадь к стволу дуба. Затем, кивнув Солу, направился туда, где в ожидании стояли Тейт и еще несколько человек.

Грант начал гораздо менее изящно сползать с коня, который переминался на трех ногах все то время, что его всадник вытаскивал ногу из стремени, закидывал поводья на ветку дуба и присоединялся к Кэботу.

Дождавшись, чтобы Грант отошел, Сол подошел к кобыле так, чтобы она увидела его боковым зрением и смогла как следует разглядеть, после чего тихо заговорил с ней.

— Тебе неприятно, cavallo. Я вижу. Non ti faro del male. Я не сделаю больно.

Опустив голову, кобыла смотрела куда-то прямо перед собой — еще один дурной признак. Он провел рукой по ее боку, она даже не шевельнулась.

— О тебе хорошо заботятся, да? Вон какая шкура, brilla. Вся блестит, amica mia.

Сол видел, что в нескольких метрах от него Кэбот уселся на бревно вместе с несколькими членами лесной команды и стал задавать вопросы.

— У меня сложилось впечатление, мистер Тейт, что здесь, у вас в горах, можно получить на удивление полное образование — до определенной степени. Не могли бы вы рассказать мне об этом.

— Мы не какие-то безграмотные, если вы об этом.

— Я не имел в виду…

— Когда я рос, у меня была учительница, которая хорошо знала свое дело.

— Не могли бы вы рассказать мне о ней?

— Мисс Энни Лиззи Хопсон. Надо отдать ей должное, хоть она и женщина была. Она могла даже старого осла научить читать. Давала нам книжки.

— Книжки… Простите, то есть она сама покупала книги и привозила сюда? В виде?..

Тейт сплюнул в сторону.

— Если вы намекаете на благотворительность…

— Нет, я имел в виду не это.

— Она договорилась с кем-то в Нью-Йорке — какой-то там колледж, — чтоб они присылали нам сюда ящики книг. И раздавала их. И давала нам, детям, леденцы за то, что мы учили большие отрывки разных стихов. И пьес тоже.

— Вроде, — сказал Кэбот, немного помолчав, — «Венецианского купца», например?

— Все такое, да. Особенно с теми, кто поумней. Тогда еще люди тут жили на своей земле. — Он помолчал и напряженным голосом добавил: — Тогда тут не было никаких иностранцев. Тогда все было безопасно.

Сол заметил, что Дирг Тейт перевел взгляд на этого Гранта. И на какой-то момент ему показалось, что они кивнули друг другу, как люди, которые были знакомы. Но он решил, что ему кажется: они принадлежали к таким же разным мирам, как и сам Сол с Тейтом. Может быть, в его глазах их объединяла именно эта чуждость. Сол отлично знал, что мир полон людей, которые кажутся чужими, даже если они изменяют мир вокруг по собственному желанию.

Повернувшись обратно, Сол слышал лишь краем уха, что разговор у него за спиной затих. Он осторожно провел рукой по левой передней ноге кобылы. Прислонившись к ней, чтобы она могла опереться на него, он приподнял копыто.

— Бергамини!

Сол дернулся, но копыто не выпустил. Последнее, что было нужно этой лошади — чтобы он больно уронил ее копыто на землю.

Он медленно провел пальцем по камню, который застрял острым краем между стенкой копыта и мягкой внутренностью ступни, ее подушкой. Осторожно, медленно вытащив камень, чтобы не повредить еще больше, он осмотрел рану.

— Бергамини, могу я спросить, чего ради вы бросили свою работу и изображаете тут кузнеца? — Шенк снова произнес это глухо: раппотту.

Но управляющему лесной командой ответил сам Вандербильт:

— Простите, могу я задать мистеру Бергамини несколько вопросов?

Шенк, казалось, нарочно немного помедлил с ответом.

— Да, конечно.

Вандербильт опустился на колени рядом с Солом.

— Мистеру Гранту казалось, что она слегка прихрамывала на последнем холме, но он был слишком увлечен беседой.

Гримаса Сола ясно говорила, что не может быть такой увлекательной беседы, при которой нельзя не заметить мучений животного. Опуская копыто на землю вместе с Солом, Вандербильт потрепал кобылу по холке.

— Прости, — сказал он ей. И повернулся к Солу. — Полагаю, домой ее надо отвести в поводу и без наездника?

— Si. Да. Без наездника. Ее арабская кровь — ее сила, но и ее слабость. Она не покажет, что ей больно. И даже если очень больно.

— Вы правы, в ней действительно есть арабская кровь. Для выносливости.

Сол погладил кобылу по носу.

— И для красоты. Арабские кони самые красивые в мире.

— Я так понимаю, вы разбираетесь в породах?

— У нас, на Сицилии, бывает много скачек. Но это у нас врожденное, как и красота архитектуры, и многое другое. А породы лошадей ведутся от пустынных коней и коней рыцарей. Из Средних веков.

— И вы предпочитаете пустынных коней, верно?

— Сильные, легкие. Звонкие копыта. Пьют меньше воды. Меньше нуждаются в пище. И умные, это важнее всего. И их головы, — он снова провел рукой по морде кобылы с выраженной ложбинкой, широкими ноздрями, большими, глубоко посаженными глазами, — самые красивые на свете.

Остальные из компании Вандербильта подошли поближе, включая ту молодую даму, которая едва не сшибла их с Нико в лесу самым первым вечером.

Кэбот наклонился поближе к Вандербильту.

— Возможно, вы нашли недостающего работника на конюшню.

Несмотря на звон и шорох, идущие от раскопок вокруг них, дама, лошадь которой встала перед Солом на дыбы, похоже, внимательно прислушивалась к разговору.

Вандербильт обратился к Солу:

— Это же вы тот молодой человек, которого я встретил во Флоренции?

— Si. Я.

— Но выросли вы далеко на юге, на Сицилии?

— В Палермо больше не было работы. Но, когда я был еще мальчиком, мой отец следил за лошадьми землевладельца и еще давал лошадей на проезд.

— Конюшня напрокат?

— Да. Для туристов в Палермо, которые приплывали на кораблях. Я от него многому научился.

— Я припоминаю, что в пансионе «ДиДжакомо» вы не только помогали с багажом, но и следили за лошадьми.

— Si. Это верно.

— И я припоминаю, что они были отлично ухожены.

Сол знал, что гордость — это дурно, но и отказываться от собственного опыта — тоже.

— Да. Самым лучшим образом.

Вандербильт постучал по ручке кнута.

— Вам известно, что ваше имя включено в список подозреваемых в смерти, произошедшей на станции. Многие посоветовали бы мне не подпускать близко к дому человека, находящегося в тени подозрения.

В тени подозрения. Как будто это что-то новое.

Сол снова представил себя в темном помещении рядом с «Кафе дю Монд», в нескольких кварталах от верфи. Светящиеся кончики сигарет, шипящий шепот споров его, Чернойя и других портовых рабочих.

Хеннесси нужно проучить…

Все это безумие! Последнее, что нужно итальянцам, так это чтобы их подозревали в убийстве…

— От меня вам не будет неприятностей, — сказал Сол. Это прозвучало довольно слабо, он и сам это понимал. Никаких подтверждений невиновности. Никаких доказательств. Никакого алиби.

Забирая поводья лошади, Вандербильт повернул голову.

— Мистер Шенк, я полагаю, вы можете уступить мне этого человека на время, пока я не решу — возможно, ему может найтись в поместье лучшее применение? — Владелец Билтмора дождался кивка — неохотного, но все же наклона головы — от своего лесничего, и снова обернулся к Солу. — Мистер Бергамини, идемте со мной.

Сол чувствовал на себе взгляды двух молодых дам, но понимал, что не стоит смотреть им в лицо. Особенно той, которую он встретил тогда в лесу. Опасной.

— Итак, — тихо произнесла она, когда Сол проходил мимо, — le bandit a trouve une cachette.

Этот французский было несложно понять даже сицилийцу, уроки которого состояли в разгрузке багажа парижан да в прислуживании на пикниках во Флоренции.

Бандит нашел убежище.

Он безотчетно обернулся. И увидел, что она смотрит на него.

Судя по тому, что он услышал в поезде, одна из этих женщин была дочерью Мориса Бартелеми. И теперь, в ослепляющем озарении, он понял, что это должна быть она.

Сол трусцой пустился вдогонку за Джорджем Вандербильтом и хромающей кобылой.

Помоги ему бог.

Дочь Мориса Бартелеми.

Керри поднялась до рассвета и уже ворошила сено в курятнике в поисках яиц. Гонерилья и Регана клевали ей руки. Король Лир копошился рядом, даже не пытаясь топорщить перья. Корделия жалась в углу, опустив голову.

— Эй, Корди, — обратилась к ней Керри. — Не вздумай заболеть. Мне нужно кормить троих. А если ты заболеешь, счет не сойдется.

Шорох в дверях.

— Что не сойдет, Кер?

Там стоял зевающий Джарси с торчащими рыжими волосами.

— Не сойдется. — Держа яйцо в левой руке, Керри повернулась от полки с гнездами и провела правой по торчащим прядям. — Я бы их пригладила, но вы с Королем Лиром так похожи, что, думаю, я просто оставлю вас тут петушиться сколько влезет.

— Папа там стонет, Талли поставила кипятить воду и заваривает шиповник, что ты собрала. Но он говорит, что не выпьет ни глотка, даже чтоб не болело. Говорит, не заслужил.

Потому что действительно не заслужил.

Но Керри оставила эту мысль, горькую, как корень имбиря, такой же, как и большинство ее мыслей, — невысказанной. Чтобы отыскать что-нибудь подобрее.

— Я пойду взгляну. А ты посмотри, может, там что-то еще осталось среди камыша…

— Оладушки? — просиял Джарси.

Керри поцеловала его во взлохмаченную макушку.

— Ну, для камышовой пыльцы, которую ты так любишь, сейчас не сезон, но вы с Талли как следует растопите угли, и я тогда успею развести тесто и запечь с ним несколько камышин, пока не уйду.

Заходя в хижину, Керри перешагнула через коробку, пришедшую вчера из Нью-Йорка, и оглядела ее. Записка от мисс Хопсон. Она набрала близнецам книг и учебников на небольшую библиотеку.

Талли чуть не умерла от радости. И тут же уселась прямо на полу со сборником рассказов Макгаффи.

Джарси же только пробурчал себе под нос:

— Столько ума сразу, да от этого кто хочешь может спятить.

Керри поджарила два яйца отцу, еще четыре близнецам на двоих, и на этом ее вчерашняя и сегодняшняя добыча из курятника исчерпалась. Девушка добавила на тарелки близнецам немного листьев одуванчика, которые вчера собрала Талли. Камыш она приготовит потом.

Не поднимая взгляда от вилки, она накормила отца завтраком. Ромео скулил из-под кровати, словно переживая за хозяина. Вытащив из кармана юбки две вчерашние лепешки, она сунула их гончей под кровать.

— Керри, — прохрипел отец.

Но она поднесла к его губам дымящуюся чашку.

— Это шиповник, женьшень и змеиный корень.

Он попытался еще что-то сказать, но не сумел.

— Полезно для печени, — сказала она, по-прежнему не встречаясь с ним взглядом. Ей хотелось добавить: для тех, кто своим пьянством сначала загоняет в могилу других, а потом и сам следует за ними.

Иногда, и сегодня был как раз такой день, она чувствовала, как от боли и горечи ее внутренности превращаются в нечто похожее на сосновые шишки и искры и могут вспыхнуть в любую секунду. Она поднялась.

— Спасибо. — Казалось, на это слово ушли все его силы.

Она повернулась.

Его глаза молили. Он приподнял пальцы левой руки, протягивая их к ней.

— На станции, — выдавил он. — Убийство. Расскажи.

Судя по тому, как Рема описывала его состояние, он сказал сейчас больше, чем за все предыдущие дни. И это было не только любопытство. Отчаянное, страстное и болезненное желание узнать больше, чем то, что успел рассказать ему Джарси.

Она снова услышала в своей голове слова репортера: Секрет, про который я говорю, стоил целую кучу жизней и горы денег… Но это никак не могло иметь отношения к ее больному, прикованному к постели отцу.

И все, что Керри могла вспомнить, была лишь ее мама, лежащая в этой же кровати, едва дыша. А этот человек, только моложе, с бутылкой в одной руке и скрипичным смычком в другой, ругается и пинает по хижине бадью для теста.

Керри прикрыла глаза.

— Там был репортер New York Times, он вел расследование.

— Еврей? — спросил отец, морщась.

Это был самый последний вопрос, которого она могла ожидать от него. Да видел ли Джонни МакГрегор в своей жизни хоть одного еврея, кроме Сола Липински, хозяина «Бон Марше»?

Она поправила ему пропотевшую подушку, пахнущую болезнью.

— Да, убитый был евреем. Никто не знает, кто и почему это сделал: потому ли, что он был репортер, расследующий какие-то тайны, или просто путешественник с толстым кошельком.

Глаза отца внезапно широко раскрылись.

— Тейт, — прохрипел он. Потом попытался подняться, и снова упал.

Поддерживая отца, чтобы его дыхание выровнялось, Керри опустилась на колени рядом с постелью.

— При чем тут Дирг?

— Не он, — мотнул отец головой.

Но его глаза закрылись, и тело обмякло. Какая мысль ни билась в его голове, как монетка в ярмарочном фонографе, она исчезла.

Керри, дрожа, подождала, чтобы убедиться, что это все.

Молчание.

— Близнецы пойдут со мной ко мне на работу. Если тебе что-то понадобится, они скоро вернутся.

Его следующее слово прозвучало, словно стон:

— Где? — А может, это и был стон — его или его старой гончей.

А может, он спрашивал, где она работает. И она знала, что не сможет произнести в ответ это слово Билтмор.

Какая ирония, подумала она, что в этот момент стыд испытываю я.

Керри пыталась сосредоточиться только на самой работе, а не на том, где она находилась, и не на том, как размер помещений Билтмора превращал людей в каких-то гномов. Кладовые, чуланы и бельевые комнаты в подвале соединялись целыми лабиринтами проходов для слуг, чьи торопливые шаги эхом отражались от каменных полов. Всего лишь коридор — и целый мир — отделял их от гостей, которые беззаботно толпились там, переходя от крокетной площадки к бассейну, а оттуда в комнаты для переодевания.

Рема ворвалась в кондитерскую кухню из кухонного дворика, как небольшой циклон из листьев и сосновых игл.

— Ну, меня тут замаринуют в виски.

Она остановилась и торопливо чмокнула Керри в щеку.

— Рада видеть тебя тут, голубка.

— Лучше бы я…

Рема подняла руку.

— Даже не воображай, что ты первая, кому пришлось, чуть не давясь, проглотить своих нервов. Бывают дни с крыльями, и ты паришь, как орел, но бо́льшую часть жизни мы ходим, стараясь не упасть лицом в грязь.

Керри с трудом улыбнулась, стоя возле стола для нарезки.

— Свежие персики. В начале ноября. Один бог знает, как они их достали.

— И ананасы. Да господи, тут никогда не угадаешь, что встретишь: вот наш приятель с поезда, что отдал близнецам свою кепку, этот мистер Бергамини, теперь там с лошадьми, видела его, как тебя.

Из соседней кухни тут же просунулись в дверь две головы, Талли с косичками набок и Джарси, сжимающий старую вертушку, которую смастерил ему отец много лет назад. Пропеллер еще вертелся.

— А маленький Карло тоже с ним? — поинтересовалась Талли.

Руки Керри уперлись в бока.

— Вы еще тут? Вы же сказали, что пойдете со мной только взглянуть на Рему и тут же домой. Миссис Смит не обрадуется, если увидит вас тут. Более того, у вас там есть кое-кто, кому может понадобиться ваша помощь.

— Мы подумали, — объяснил Джарси, — что, может, тете Реме надо попробовать ее выпечку. Просто чтобы убедиться, что она удалась.

— Oui, — раздался из соседней комнаты мужской голос с сильным акцентом. — Просто чтобы убедиться, что она не тверда, как камни Монмартра.

— Я-то думала, — отозвалась Рема, — что такие-сякие шефы, которых привезли из самой Франции, уж всяко знают, как делать такую легкотню, вроде тарта из ревеня. А оказалось, если ты видел эту уродскую башню да жал руку самому мистеру Эйфелю, это еще не значит, что от тебя будет прямо уж так много пользы.

— Я отлично слышу тебя отсюда, — крикнул шеф из соседней комнаты.

Рема сунула близнецам, застывшим у двери и прислушивающимся к разговору, по булочке, от которых еще шел пар, а хрустящая корочка золотилась корицей.

— А теперь бегите.

Джарси просиял.

— Мы присмотрим за папой, а потом пойдем собирать мускатный виноград, если там еще чего осталось. Да еще тут на пруду куча камыша. Думаю, не пристрелят же меня, если я нарву нам охапку-другую, чтобы сварить.

Талли погрозила ему пальцем.

— Мы ничегошеньки не возьмем на земле мистера Вандербильта. Керри нельзя потерять последнюю работу, которую она нашла.

Близнецы повернулись, чтобы уйти, и Рема подмигнула Керри.

— И не заходите поболтать с мистером Бергамини! — крикнула Керри им вслед. — Давайте быстро.

Талли на ходу помахала ей поднятой рукой, как флагом, показывая, что все услышала.

— А все же, — сказала Керри, обращаясь в основном к тесту для булок, но все же и к Реме тоже, — наш приятель мистер Бергамини от чего-то прячется. И зовут его не так. Ходят слухи, что он шантажист, вор, а то и убийца. А еще и анархист. — Повернувшись к раковине, она начала отскребать противни от жира и приставшего теста.

Рема вылила смесь, пахнущую маслом, тимьяном, сливками и курицей в форму для пирога.

— У меня было много друзей, что смотрели только перед собой. Пришло время завести тех, что видят пошире.

В соседней кухне Пьер издавал набор звуков, которые иногда облекались во фразы.

— А это тесто, — в какой-то момент сказал он, — я даже отсюда слышу, что оно тяжелое.

Рема безмятежно улыбнулась, защипывая верхний и нижний края пирога зубчатым кругом.

— Вот и нет, я его хорошо сдобрила салом.

— Сало! Не говори при мне про сало! Я уже вижу, что мне придется рубить мотыгой эти… пироги, как ты их там называешь.

— Господи, да что, в том Париже не нашлось шефа повежливей? Уж я думала, в такое место, как Билтмор, не станут брать грубияна, который еще и сыр жжет.

В кухню влетела миссис Смит, которая заморгала, неожиданно оказавшись там в тишине, прерываемой только плеском и скрежетом посуды, которую мыла Керри в раковине, да тихим мурлыканьем Ремы.

— А… Так что, на кулинарном фронте у нас затишье — никаких ссор?

Рема просияла.

— Да у нас с Пьером тут только отличная погода.

— Прекрасно. — Заметив Керри, она вздохнула. — Мисс МакГрегор, я очень ценю вашу старательность. Вы никогда не присядете, даже на минутку.

— Я подумала, раз меня в основном наняли работать с лифтами для еды, когда мистер Вандербильт окончательно сюда переедет, а пока гостей не много…

— Верно. Так что пока займитесь верандой позади дома. Вчерашний шторм нанес всюду листья, и это выглядит неопрятно.

Керри не собиралась так скоро вновь встречаться с кем-то из гостей мистера Вандербильта. Вообще-то она собиралась вообще их избегать.

Она обнаружила, что веранда пуста — какое облегчение. При всем великолепии Билтмора — все его удобства, горячая вода из кранов, электрический свет, внутренний бассейн для плавания в любую погоду — от его размеров у нее болела голова. Она начинала чувствовать себя, как те зверушки, которых ее отец много лет назад ловил в западню, вкопанную у коптильни для ночных воришек. Глаза енотов в их черных масках были такими трагическими, такими скорбными, что Керри кидалась к отцу и умоляла их пощадить.

Она вытерла полотенцем плетеное кресло, выпрямилась и повернулась полюбоваться видом на Олений парк и пруд, за которыми вздымались горы. В воздухе стоял мускусный запах осени, в котором ощущались резкая нотка бальзамина и подступающие холода. Ей показалось, что она слышит не только плеск фонтанов Билтмора, но и низкий рокот водопадов вдали.

Она действительно до боли скучала по этим запахам, этим звукам, этим видам. Как бы она ни восхищалась Нью-Йорком, как бы он ни расширил ее кругозор, какая-то часть ее, в глубине, доходящей до мозга костей, оживала только лишь в этих горах.

Ноябрьское небо темнело зловещей бронзой. Но она всегда любила ноябрь, когда оголившиеся стволы деревьев открывали виды, которых нельзя было разглядеть в теплые месяцы. Природа открывала свои секреты.

— Это и правда приводит в замешательство, — произнес мужской голос сзади.

Керри подскочила. Миссис Смит не послала бы служанку убирать на веранде в это время дня, если бы могла представить себе, что кто-то из гостей может мерзнуть там на ветру.

Керри огляделась по сторонам в поисках того, к кому мог бы обращаться Мэдисон Грант. И начала быстро сметать листья.

— В замешательство?

Наверное, это было неправильно — вступать в разговор с гостем. Но, может быть, служанка не может не реагировать на прямое обращение к ней.

Керри поморщилась на это слово, служанка. Ее душу снова стиснули когти сожаления.

Грант простер руку в сторону открывающегося вида.

— Да, в такой день, как сегодня, приходишь в замешательство от того, что не можешь разобрать, где облака, а где горы. Лишь серая гряда за серой грядой, и все, кажется, плывут и движутся.

Кажется, от нее требовался какой-то ответ.

— И еще замешательство вызывает то, что вся эта панорама не нарушается никакими следами присутствия человека. Или же эта безлюдность вас не смущает, мисс МакГрегор?

— Вообще-то и за это тоже я так люблю наши горы.

Он приподнял одну бровь.

— Наши, — отчетливо выговорил он.

Она совершенно не имела в виду своего собеседника, употребляя это местоимение.

— Тех из нас, — уточнила она, — кто всегда жили здесь.

Улыбнувшись, он снова повернулся к виду.

— Должен признаться, когда я смотрю на эти горы, я испытываю странное, крайне непривычное ощущение, что я очень мал. Буквально незаметен, если мы говорим о какой-то метафизической шкале.

Керри занялась протиркой следующего кресла.

— А этот свет, — продолжал он. — Цвета льющегося серебра. С этими белыми проблесками. Его глубина.

Новое кресло поблескивало бусинками льда, свежая черная краска даже не была поцарапана. Если миссис Смит выглянет наружу из гобеленовой галереи, она хотя бы увидит, что Керри работает, а не стоит и просто болтает с гостем.

— А самое странное то, что я всю жизнь смотрел на океан — в основном летом, в Ньюпорте. Но никогда не ощущал ничего подобного. — Он отвернулся от вида. — Вы, может быть, никогда не видели океана?

Вместо ответа Керри начала вытирать следующее кресло. Если не считать последние два года, она никогда не выезжала за пределы графства. Наверное, Мэдисон Грант не считает за «увидеть океан» то, что она ходила мимо портов в поисках съемного жилья в Нижнем Ист-Сайде Манхэттена и Нью-Йоркской гавани.

— Рядом с океаном я никогда не чувствовал себя маленьким. Десятки раз я стоял на самом конце Утесной дороги в Ньюпорте. — Он указал на край веранды. — С той же легкостью, как и здесь. И это был грандиозный вид. Но все же…

Керри выпрямилась.

— Это часть той роли, которую горы играют в нашей жизни. Они заставляют нас ощущать себя маленькими. Незначительными, — сказала она, не глядя на Гранта.

— А, — он встал рядом с ней. — Погодите минутку, взгляните.

Керри обернулась. Пробежала глазами по склонам и подъемам гор, по серо-синему, темному, набухающему массиву. И почувствовала, как расправляются ее плечи.

Мэдисон Грант подошел поближе. Провел рукой по ее плечу. И встал совсем рядом, едва не касаясь грудью ее спины.

Какое-то время Керри не шевелилась. Просто не могла.

Потом, потянувшись метлой за засохшим листом, она отступила. Не поднимая глаз. Делая вид, что не заметила его прикосновения.

— Знаете, Керри, я не думаю, что Джордж стал бы возражать, что кто-то из его персонала постоит минутку, восхищаясь этим видом. Ведь именно поэтому он и построил здесь свой дом. — Голос его был гладким, как сладкое молоко.

— Не думаю, мистер Грант, что мистер Вандербильт платит своему персоналу за восхищение видом.

— Тогда взгляните на это как на помощь в развлечении гостей. Все ушли в Олений парк, и в доме пусто.

Ну да, подумала она, а небольшая армия горничных, поваров и плотников просто не в счет.

— Керри, я хочу, чтобы вы знали, я очень вам сочувствую, — он снова сделал шаг ближе, и она видела заботу в его глазах, в изгибах бровей. — Из-за таких резких перемен в вашей жизни. Я понимаю, что вы должны чувствовать.

— Да, мистер Грант? — Она смутно ощущала внутреннее предубеждение, предостережение — перестань разговаривать с ним. Но слова сами рвались наружу. — Я выросла в хижине, состоящей из одной комнаты.

— Это, должно быть, ужасно.

— Нет. — Она посмотрела ему в глаза. — Другими нашими комнатами были горы с их вершинами и долинами; нашими потолками — голубые небеса, облака и туманы — в один день низкие, в другой — бесконечные. У меня никогда не было больше двух платьев одновременно — и это избавляло меня от мук выбора.

— Все это звучит…

Она не стала ждать, пока он подберет нужное слово.

— Пока я росла, я никогда не спала в настоящей кровати и не бывала на симфоническом концерте, но тюфяк, который я разделяла со своими братом и сестрой, пах сосновой хвоей, а когда мой отец бывал дома трезвым, мы засыпали под серенады цикад, шепот ручья, протекающего по нашему участку, и папа играл нам на скрипке «Барбару Аллен» и «Ничто, кроме крови Иисуса».

— Все это звучит…

— Умилительно, мистер Грант? Но все это точно так же может стать утомительным, холодным и убогим.

Как будто такой, как вы, усилием воли не добавила она вслух, может понять все это. Вы, с вашими мягкими, изнеженными руками, в сшитой по мерке одежде. Вы, с вашей уверенностью, что все — и всё — вокруг ваши, только руку протяни.

Он снова подошел к ней поближе, несмотря на ее упертую в бедро руку, на сжатый вокруг ручки метлы кулак.

— Должно быть, работа здесь стала для вас огромным облегчением.

Она, не веря своим ушам, уставилась на него.

Здесь, где зависть пожирает меня на каждом шагу? — хотелось спросить ей. Где каждая электрическая лампочка на потолочном своде напоминает мне, что некоторые могут жить, не боясь, что крыша рухнет им на головы?

Мэдисон Грант провел двумя — только двумя — пальцами по ее руке и тут же убрал их.

— Я хотел бы упомянуть о двух вещах.

Она напряглась. И ждала.

— Первое, это то, что я заметил, как обращается с вами Джон Кэбот. Он кажется очень недружелюбным. Безо всякой на то причины.

— У мистера Кэбота нет никаких причин относиться ко мне дружелюбно, мистер Грант. Как и мне к нему. — Она поняла, что это прозвучало грубо. Но делать нечего, вода уже выплеснулась из кувшина.

— Но мне все же кажется, я должен поделиться с вами. У меня есть существенные причины полагать, что Джон Кэбот и покойный мистер Беркович не только ранее были знакомы между собой, но, более того, были влюблены в одну и ту же женщину.

Она дала себе проникнуться этой мыслью.

Были влюблены в одну и ту же женщину.

Это значило, что Джон Кэбот, исчезнувший из виду за секунды до нападения, и чьи богатство и связи с Джоном Вандербильтом до сих пор охраняли его от подозрений, мог иметь причину убить Арона Берковича.

Самую древнюю из всех причин.

— Мистер Грант, я надеюсь, вы сообщили это полиции.

— Уверяю вас, чтобы сделать это, мне пришлось бороться с собственной совестью. Но я надеюсь, они проверят все как следует.

Были влюблены в одну и ту же женщину.

Керри продолжала возить метлой по каменным плитам, но слова не переставали отдаваться эхом у нее в голове.

Жестокость, сказал кто-то там, в «Бон Марше». Джону Кэботу, очевидно, когда-то давно она была свойственна. Могли ли те же инстинкты проявиться снова в приступе ревности там, на станции?

— Что же касается второй вещи: насчет причин, по которым вы оказались здесь. Я хотел бы предложить вам свою помощь. Правда.

Прижав к себе метлу, она скрестила руки на груди.

— Я понимаю, как вам, молодой женщине, должно быть тяжело в такой ситуации. Простите, но я позволил себе вольность расспросить о ней миссис Смит, когда увидел, что вы ищете работу и появились здесь, в Билтморе. Если вы позволите мне заметить, я был поражен, что такая образованная женщина будет…

— Работать помощницей на кухне?

— Ну да. После жизни в Нью-Йорке. Это внезапное возвращение. Это хорошо говорит о вашем происхождении — в этом ваша сила.

По телу Керри пробежала дрожь. И, возможно, он заметил это — как его сочувствие отозвалось в ней.

— Благодарю вас, мистер Грант.

Она чувствовала его взгляд. Слышала, как прозвучали ее собственные слова. Они звучали очень — даже слишком — похоже на своего рода «да».

Грант проследил за ее взглядом на шевелящиеся волны серого и темного.

— Мне бы хотелось думать, Керри, что я тоже вношу какой-то значимый вклад в устройство этого мира — своей юридической практикой, своей работой в деле сохранения природы.

Он сделал паузу, как будто она собиралась возражать. Но девушка лишь начала мести с еще большим усилием.

— Но особенно той моей работой, которая, я надеюсь, оставит след в будущем человечества. Видите ли, в наших силах истребить низшие человеческие свойства и вывести лучшие, желаемые качества.

Керри в потрясении перестала мести. Она, конечно же, ослышалась.

— Простите. Вы сказали — истребить, мистер Грант? И вывести?

— Если принять решение уничтожить лень и склонность к преступности, которые мы можем ясно наблюдать у некоторых наций. И в то же время поощрять трудолюбие и обучаемость в других.

Керри уставилась на него.

— Но вы, конечно же, не имеете в виду… — начала она.

— Один из наших ведущих исследователей показал, что беднейшие слои населения, например, в лондонских трущобах, обладающие при этом более низким интеллектом, принадлежат к генетически ущербным национальностям. Здесь же, в Аппалачах…

Керри подняла руку.

— Я полагаю, вы не привыкли к тому, чтобы ваши идеи подвергали сомнениям, особенно со стороны человека с метлой в руках. Но вы же не можете всерьез считать, что люди бедны потому, что они генетически ущербны.

Он снова сделал шаг в ее сторону и невозмутимо произнес:

— Должен заметить, что вот у вас, например, просто выдающиеся интеллигентность и трудолюбие. И вы, очевидно, принадлежите к нордической расе. — Она не успела отстраниться, и он провел рукой по линии ее челюсти. — Так же, как и ваша выдающаяся красота.

— Веранда, — сказала она в каком-то мгновенно наступившем оцепенении, — убрана.

Протянув руку, он приподнял прядь ее волос.

Наконец ее ноги смогли двигаться. Она метнулась в сторону дальнего выхода с веранды.

Голос Гранта продолжал висеть в воздухе, мягкий, нежный, как плеть ядовитого плюща, который тлеет и обращается в дым — и такой же смертельно опасный, подумала Керри.

— Помните, Керри, что я хочу вам помочь.

Только задержись, вдыхая его — она пустилась по ступенькам бегом, — и он сожжет тебе все нутро.

Вытирая пыль в кабинете Джорджа Вандербильта, который скрывался в юго-западном углу библиотеки — его дверь была практически не видна между полок, — Керри услышала свое имя. И пулеметный треск разговора. Она подошла ближе к двери. Если миссис Смит недовольна ее работой, ей лучше об этом знать. Талли права — для Керри эта работа была последним шансом.

— Какое нам до этого чертова дела, интересно знать? Чего главу ломить? — Это был Монкриф. И его жизнь спас только его непробиваемый шотландский акцент — должно быть, миссис Смит просто не поняла, что он сказал: нечего ломать голову.

— Я была бы признательна, если бы лакей вел себя в моем доме посдержанней.

— Так это теперь ваш дом?

— Мой, я им управляю. И меня не для того привезли с той стороны Атлантики, чтобы я сидела тут, глядя, как все идет кувырком.

— Что вы имеете в виду?

— Я не стану притворяться слепой, когда горничная будет соблазнять гостей Билтмора.

Керри почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо.

Монкриф фыркнул.

— Я не желаю быть ни старой девой — и ябедой тоже, — но могу сказать вам: ветер тут дует в другую сторону.

— То есть?

— То есть не каждая девица, даже такая смазливая, будет…

— Что вы сейчас сказали?

— Будет приставать к парням. Парни и сами — ну, знают, как и за кем им охотиться.

— Но все же от такой молодой женщины будут проблемы.

— Ну да. А где вы видели мужика, у которого бы не было проблемы с тем, что у него между ног?

Ответ миссис Смит прозвучал сдавленно.

— Буду признательна, если вы последите за своей речью. — Потом она вздохнула. — Должна признаться, девушка мне нравится. Хотя даже и у хороших не поймешь, что на уме. Я сама поговорю с ней, как опасно попасть в бездну порока. Даже разумная юная девица может потерять голову, когда речь идет о внимании богатого человека.

— А, так мудрая и храбрая миссис Смит знает это по опыту?

— Ну, скажем так, я получила свою долю разных предложений.

Керри увидела сквозь дверную щелку, что Монкриф отвесил ей театральный поклон.

— Да пусть парятся ваши своды.

— Простите?

— То есть да пусть дымится ваш камин. Да будет ваша жизнь долгой и успешной.

Миссис Смит фыркнула и повернулась к выходу из библиотеки.

— Бездны, — повторила она Монкрифу, следующему за ней, — порока.

— Ага, — слова Монкрифа прервал смешок. — Чертовы бездны порока.

Со все еще пылающими щеками — теперь уже больше от злости, чем от смущения — Керри выскользнула из кабинета Вандербильта, и тут из-за витражных окон библиотеки послышались смех и голоса. Несколько фигур — это были люди и лошади — появились на крокетной площадке, прилегающей к южной стороне дома. Чтобы попасть на площадку, надо было подняться по каменной лестнице — и Лилли Бартелеми, очевидно, только что проделала это верхом.

Она спешилась, гордо откинув голову, и вручила кому-то поводья. Керри увидела, что это был Марко Бергамини. Который, должно быть, примчался из конюшен, едва услышав шум. Пока остальные гости толпились возле Вандербильта и его коня, Лилли Бартелеми задержалась на секунду возле окон библиотеки, и итальянец догнал ее. Керри могла только видеть его лицо, но его глаза метали громы и молнии.

Джон Кэбот, догонявший Вандербильта на площадке, вдруг обернулся. И, в отличие от всех прочих, застыл на месте. Казалось, его глаза ищут Лилли Бартелеми. Следят за ней.

Как филин, подумала Керри, сидит тихо-тихо. Пока следит за мышью.

Как там сказал Мэдисон Грант? Были влюблены в одну и ту же женщину.

— Ах, Керри, вот вы где!

Керри выпустила штору из рук и обернулась.

Поджав губы, миссис Смит наклонилась к окну, как будто была уверена в том, что вызвало интерес Керри.

— Я видела мистера Гранта. С вами на веранде.

Присев, Керри начала распаковывать ящик с книгами.

— Но гости же могут ходить везде, где им заблагорассудится. Даже туда, куда пришла прислуга, — она твердо взглянула домоправительнице в глаза, — чтобы подмести.

— Да, подмести. Подмести было необходимо. — Голос миссис Смит был напряженным, нервным. И вдруг она сменила тему. — Вот эта ваза, я говорила вам? Это династия Мин. — Она провела метелкой из перьев по широкому круглому краю. — Ее сделали… Понятия не имею, когда. Очень давно. — Она понизила голос. — И в Китае. Вот вам пример исключительного искусства. Слишком уж их там много. В смысле, людей, а не ваз. Одна путаница от них, как по мне.

Керри подняла глаза от переплетенных в кожу экземпляров «Атлантского ежемесячника» и «Архитектуры Америки», которые распаковывала. — Миссис Смит, вы хотите сказать мне что-то конкретное?

Домоправительница нахмурилась.

— Вообще-то да. Насчет того, что я заметила…

В дверях, выходивших на крокетную площадку, появился Джордж Вандербильт, опережаемый лохматым Седриком. Кивнув обеим женщинам, Вандербильт подошел к полкам, возле которых стояла Керри.

— Ах, прекрасно. Спасибо, — поблагодарил он. — Только, пожалуйста, на полки, которые, естественно, уже закончены. Все доставлено в целости?

Миссис Смит ответила ему первой:

— Все книги прибыли в превосходном состоянии, сэр. А наша Керри работает, как паром «Пролив», никогда не присядет ни на минутку.

Вандербильт улыбнулся ей.

— Рад слышать.

Но улыбка тут же поблекла. Указав на стопку «Архитектуры Америки», которую держала Керри, он покачал головой. — Видите вон там закладку?

Опустив глаза, Керри кивнула.

— Пожалуйста, откройте на этом месте.

Керри так и сделала, и журнал раскрылся на статье с большими фотографиями обшитых деревом комнат, мраморных полов и резных колонн.

— Королевство Луизбург Сквер, — прочла она заглавие. И подняла глаза. — Это один из ваших домов?

Взгляд миссис Смит из-за его плеча сказал ей, что последнее замечание было излишним.

Но он только качнул головой.

— Семьи моего друга, Джона Кэбота. Мы встретились в Мэйне, как раз перед выходом этой статьи, и я отметил ее. Но потом…

Мотая хвостом, Седрик кинулся к дверям.

— А. Упомяни дьявола. Вот и вы, Джон. Я как раз говорил… — Но, передумав, он замолчал. Закрыл журнал. Вернул его Керри.

Взгляд Кэбота скользнул по комнате. Остановился на Керри. Она ответила ему пристальным взглядом.

Если они с репортером были влюблены в одну и ту же женщину, мог Кэбот напасть на него? Мэдисон Грант может быть злобным человеком с омерзительными идеями, но Джон Кэбот все равно в числе подозреваемых в убийстве репортера, особенно если он, как предполагалось, склонен к насилию.

Предполагалось Грантом, напомнила она себе.

Арон Беркович пытался предупредить Марко Бергамини по крайней мере об одном джентльмене: Берегись. У убитого репортера, должно быть, была информация об одном, или другом, или о них обоих. И этой информации, возможно, было достаточно, чтобы убить его.

Вандербильт хлопнул Кэбота по плечу.

— Пойдем прогуляемся к Окуневому пруду?

Позволяя Вандербильту увлечь его к дверям, Кэбот еще раз обернулся. Но Керри уже отвернулась к книжным полкам.

Человек, настолько знатный, что про его семью пишут в журналах про королевскую архитектуру. Неудивительно, что ни полиция, ни врач, ни городские власти Эшвилла — никто даже мельком не допустит мысли, что аристократ Джон Куинси Кэбот может быть замешан в нападении.

Керри вскрыла следующий ящик.

— Миссис Смит, вы хотели о чем-то спросить меня? Насчет веранды?

— Иных мужчин, — наконец проговорила домоправительница, — надо бы научить держать свои штаны. Брюки, дорогая, — она тяжело оперлась на красное кожаное кресло возле камина. — Ну что ж, я рада, что мы завели этот разговор.

Керри попыталась сдержать улыбку, но кончики ее губ приподнялись.

— Я тоже.

Миссис Смит мотнула головой туда, где Седрик валялся у огня.

— Везде, где только сможешь отчистить слюни этого медвежьего чудовища, сделай это. — Она понизила голос. — Неудивительно, что мистер Вандербильт до сих пор не женат, при всех его выдающихся качествах. Да вся его одежда с ног до головы покрыта шерстью этого сенбернара, даже если чудовище еще не успело обслюнявить его туфли. — Одной рукой она указала на столик в другом конце комнаты. — И, как ни жаль, не так уж много юных дам можно очаровать за шахматной доской.

Пыхтя, она прошла обратно к двери библиотеки.

— Но даже со всеми шахматами, книгами и этим огромным домом вдали от всего мира, похоже, недостатка в женщинах, охотящихся за мистером Вандербильтом, нет. Потому что он очень милый.

— Миссис Смит, — остановила Керри домоправительницу, когда она уже шагнула через порог. — Насчет моего отца. Который болен.

Лицо миссис Смит на секунду отразило растерянность.

— В чем дело, дорогая?

— Мистер Грант говорил со мной на веранде именно об этом. Он выражал мне… Или хотел сделать вид, что выражает симпатию. Из-за моих обстоятельств, про которые, как я полагаю, ему сказали вы.

Домоправительница пожевала губами.

— Ну, может, я и сказала этому джентльмену немного лишнего. — Она вздохнула. — Я долго служу господам, дорогая, и вот что хочу тебе сказать: человек невиновен, пока не доказана его вина, как говорят тут, в колониях.

— Так значит…

Миссис Смит повернулась.

— Невиновен, пока не доказано. Но есть единственное исключение.

— Какое же?

— Если этот человек мужчина, всегда надо считать обратное.

Едва ступив на порог библиотеки, Лилли заметила горничную — ту самую, что, казалось, видела, слышала и помнила слишком много, впитывая все происходящее вокруг нее, точно рыжая губка.

Она ощутила, как у нее замедляется пульс — верный признак подступающей опасности.

Лилли не была, как многие женщины ее круга, коварной и жестокой исподтишка. Но обладала амбициями. И записка, которую она получила чуть раньше, могла разрушить ее будущее. Так же, как и эта служаночка, которая могла узнать почерк и заподозрить какие-то отношения между Лилли и написавшим записку.

Или, что гораздо хуже, связь со смертью репортера.

И эта горничная находилась здесь, в библиотеке Джорджа, где до сих пор пахло свежим полировочным воском, старыми книгами и клейстером, которым они наверняка приклеивали на потолок всех этих херувимов с облаками.

Аврору, поправила Лилли сама себя. Не просто херувимы с облаками, а шедевр: Колесница Авроры. Если уж она собирается привлекать внимание Джорджа — и отвлекать его от любых намеков на скандал, — то она должна думать и говорить как женщина, разбирающаяся в искусстве. Для чего следует выудить из памяти все эти термины, которых она не слышала со времен своей последней поездки в Европу.

Chiaroscuro: кажется, именно это слово повторяли в Лувре американцы, толпящиеся возле картин Рембрандта.

Светотень, вот что можно еще попробовать ввернуть. Что угодно, лишь бы отвлечь внимание Джорджа от странных записок, которые приносят Лилли, или от слухов, как Морис Бартелеми в спешке покинул Эшвилл, или от того, зачем сюда явился репортер Times.

А до тех пор надо еще разобраться с этой горничной. Лилли расправила плечи.

Она не доверяла женщинам. Управлять мужчинами можно множеством способов. Но женщины, которые не должны казаться особенно умными в обществе, могут быть скользкими и изворотливыми, и происки их ума часто выскакивают, как из засады, самым непредсказуемым образом.

Эта служаночка с гор была не дура — это было ясно. Но, может, ее можно убедить держать рот закрытым.

Но тут в комнату явилась домоправительница, миссис Смит, кивнувшая на ходу: «Добрдень, мисс Бартелеми».

— Керри, дорогая, ты нужна там на кухне. Почистить картошку. И провести мирные переговоры между Парижем и Аппалачами.

Горничная прекратила разбирать книги и обернулась. И тоже посмотрела на Лилли. Ничуть не опуская глаз, как пристало служанке, она последовала за домоправительницей и торопливо направилась к лестнице, ведущей вниз, в кухню.

Лилли придется найти другую возможность оказаться с ней наедине. И скоро.

Стоя рядом с Лилли в просвете на неровном, заросшем склоне позади дома, Джордж Вандербильт протянул ей свое ружье.

За несколько дней их визита это был первый выход на охоту. Грант и Кэбот, каждый тоже с ружьем на плече, стояли чуть поодаль, наблюдая за уроком. Эмили, в маленьком шерстяном жакете, с хитрой улыбкой, наблюдала всю сцену с расстояния нескольких шагов позади вооруженных членов компании.

Лилли убедилась, что берет ружье в руку достаточно опасливо. Как женщина, которая боится оружия. Несколько неуклюже она поднесла приклад ружья к щеке. Провела рукой в перчатке по стволу.

— Какая полировка. — Нелепое замечание. Но пусть лучше она будет выглядеть пустоголовой, чем они заметят ее истинные чувства: что корсет душит ее, а юбка, волочащаяся по высокой траве, бесит так же, как роль, которую она вынуждена играть.

Это цена выживания — изображать неумелость с круглыми глазами, тогда как она вся дрожала от нетерпения, так же, как спаниель у них в ногах. Ей не терпелось спустить собаку и самой помчаться за ней в кусты, поднять двустволку вверх, прицелиться во внезапно взлетевшую стаю шумных птиц и, нажав, выпалить двумя оглушительными выстрелами так быстро, что обе птицы упадут на землю одновременно.

Лилли, держи себя в руках.

— Так блестит, — добавила она. И сама поморщилась от звука своего голоса.

— Неважно, многим ли или малым владеет человек, он должен безупречно заботиться обо всем, что считает своим.

Лилли, повернувшись, взглянула Джорджу в глаза. Имел ли он в виду что-то большее, чем просто должную заботу о своих ружьях?

— Если позволите, мисс Бартелеми, я покажу вам несколько полезных моментов в выборе цели…

Она улыбнулась ему.

— Буду очень признательна.

Обхватив рукой ее плечи, Джордж слегка поправил ружье.

— Когда перепелки взлетают, вам потребуется мгновение, чтобы выставить ногу, ощутить приклад ружья у щеки и прицелиться в какую-то одну птицу, а не во всю стаю.

Его дыхание возле ее уха, его щека касается ее, он ведет ствол ружья вправо вниз.

— Вы вскинете ружье и наведете его на птицу вверх, сзади, от хвостовых перьев сквозь тело к клюву, а потом — бах! — нажмете на курок, когда мушка окажется на уровне клюва. Главное — дышать ровно и сохранять спокойствие.

Но она чувствовала, что сам он дышит учащенно. Его рука в перчатке накрыла ее руку, лежащую на курке.

— Я буду здесь же, прямо позади вас. — Он что, действительно считает, что она нервничает из-за того, что надо нажать на курок?

Ее собственное сердце билось неестественно медленно. Лилли с трудом помнила про остальных, стоящих кучкой позади них. Когда собаку наконец спустили — «Ищи, Гарт», почти шепотом приказал Вандербильт — и она рванулась в кусты, Лилли без малейшего промедления последовала за ней, быстро оставив всех позади. Возможно, это было ошибкой, показывающей, что она вовсе не новичок в охоте. Но черт с ним, надо было стрелять в птиц.

Опустив нос к земле, собака продиралась сквозь заросли, мелькая там и сям, снуя без устали и направляясь к другой поляне. Видя, куда идет Гарт, Лилли поспешила к краю поляны и встала там, заняв позицию. Когда собака сунулась в последний куст — а три запыхавшихся мужчины поравнялись с ней, — в воздух вырвалась стая виргинских куропаток.

Проявляя чудеса сдержанности, Лилли выстрелила только из одного ствола. Куропатка рухнула на землю. Грант и Кэбот тоже выстрелили, один из них промахнулся, один подбил куропатку. Счастливый Гарт занялся делом, подбирая птиц.

Джордж просиял.

— Отлично, мисс Бартелеми.

— Merci beaucoup. — Она опустила голову. — Новичкам везет.

К ним присоединилась Эмили. С намеком в голосе, слегка передразнивая легкий новоорлеанский выговор Лилли, она игриво произнесла:

— Как, каким образом ты умудрилась так выстрелить после всего одного урока?

Лилли бросила на подругу быстрый взгляд. Женщины никогда не выдают друг друга в такой ерунде. Конечно, те, кто хочет сохранить дружбу.

Восторги Джорджа заглушили ее молчание.

— Вот уж действительно новичкам везет! Потрясающе!

Слегка опершись на него, она вернула ему ружье.

— Вся честь принадлежит моему учителю.

Он взял ружье. Моргнул. И улыбнулся.

После ланча все отправились на конную прогулку. Через какое-то время, спешившись и ведя лошадей в поводу, решили пройтись по золотисто-бурым полям, вдоль протекавшей через все поместье Французской реки. Над ними виднелся дом, а за домом — Голубые горы.

Джордж остановился. Его рука поглаживала гриву лошади, но глаза смотрели на просторы вокруг.

— Я надеюсь, вы знаете, что это поместье полностью самоокупаемо. Лес, урожай, молочное хозяйство, молодняк — всё.

Джон Кэбот подошел ближе.

— Я понимаю, почему здесь можно чувствовать себя таким могущественным.

— Даже невзирая на обнищание местных жителей, — добавил Грант. — И на все растущие бездны их невежества.

Кэбот возразил с яростью, заставившей всех обернуться к нему:

— Бедность, безусловно. Ужасающая бедность. Но мы встречали и примеры глубокой интеллигентности. Конечно, доступ к образованию здесь затруднен. Но тем не менее потрясающая образованность.

На какое-то время все смолкли, тишину нарушал только шорох их шагов по сухой траве и перестук конских копыт.

Эмили прервала молчание:

— Почему мне кажется, что мистер Кэбот думает об одном конкретном интеллекте, а не обо всей популяции Аппалачей?

В ее голосе слышалось поддразнивание — но еще и нотка ревности. Она улыбнулась ему.

Засунув обе руки в карманы, Кэбот повернулся к Вандербильту.

— В этих ваших горах, Джордж, есть что-то загадочное, просто какой-то магнетизм. Они притягивают. И с какой силой.

— Может ли это притяжение, — спросила Эмили, — иметь какое-то отношение к одной рыжеволосой служаночке?

Кэбот лишь отвернулся.

С непривычным для нее самой всплеском симпатии — сочувствие никогда не было одним из первых инстинктов Лилли — она сменила тему, тоже обратившись к хозяину:

— Я так рада, что вы пригласили нас пройтись с вами по поместью.

— Что напомнило мне, — сказал Грант, — об одной из моих экспедиций на Запад, чтобы охотиться на крупную дичь. Именно тогда я стал страстным приверженцем охраны природы. И тогда же я посвятил себя делу спасения американских бизонов, которые когда-то свободно паслись по всей стране, но теперь их число сократилось до всего лишь нескольких сотен. Символ истории нашей страны, едва не утраченный до полного вырождения.

— Вот, — пробормотал Кэбот, — гораздо лучшее использование времени и сил, нежели иные ваши предприятия.

Эмили, святая душа, наклонила невинную головку.

— Простите, что я не понимаю, мистер Грант, но разве вы не охотились сами на ту крупную дичь, которую пытались спасти от полного вырождения?

— Возможно, мисс Слоан, это поможет вам взглянуть на проблему с другой стороны. Если мы не будем более тщательно охранять природу и ее обитателей, у нас скоро не останется крупной дичи для охоты.

Казалось, Эмили это не убедило. Но Грант уже повернулся к Джорджу.

— Кажется, у нас есть еще один общий знакомый. Мой одноклубник по клубу «Бун и Крокетт» — Теодор Рузвельт.

— Да, это мой друг. Я не знал, что вы с ним знакомы.

— Мы не просто знакомы, мы охотились вместе и обнаружили, что разделяем очень много взглядов на важные перспективы. Включая необходимость внедрения важных мер для предупреждения исчезновения определенных пород. Причем не только в царстве животных, но также и… — Он сделал паузу и, казалось, взвешивал, стоит ли продолжать.

— Ну что ж, я рад, что у нас с вами есть еще один общий друг, — Вандербильт улыбнулся Лилли. Она снова увидела в этом только лишь простое доверие.

И подвела лошадь поближе к нему.

— Мистер Вандербильт, если я доверюсь вам, признавшись, что все вот это, — она обвела вокруг рукой, — нравится мне даже больше, чем бальный зал миссис Астор, вы обещаете не выдавать меня столпам нью-йоркского общества?

— Даю вам слово. Время на природе, особенно здесь, в Голубых горах, так же дорого мне, как и время, проведенное в моей библиотеке.

— Вот он, один из великих даров, что предлагает природа, да? Чистота. Неиспорченность. Изобилие.

— Простите, но я вынужден не согласиться с вами насчет неиспорченности земли. — Казалось, он совершенно искренне чувствовал себя виноватым, что не согласен с Лилли. Человек, произошедший из семьи, которая десятилетиями властвовала над бизнесом всей Америки, полностью подавляя всех конкурентов. И Лилли это нравилось. — Из тысяч акров, которые купил мой агент, МакНейми, бо́льшая часть была полностью истощена и выработана. Нашей задачей стало восстановление лесов и полей до состояния жизнеспособности и урожайности.

— В вашем имении, мистер Вандербильт, все говорит о жизнеспособности, — поймала его взгляд Лилли. — Tout le monde.

Она хотела, чтобы он понял, что она включает в эту оценку и самого владельца Билтмора. Она видела, как расширились его глаза, когда он уловил эту волну подтверждения всего, чего он добился. Того, о чем он мечтал в будущем. Того, кем он был.

Лилли Бартелеми кое-что знала о мужчинах и понимала, что большинство из них обладают лишь малой долей той уверенности, которую они пытаются демонстрировать другим, словно олени свои развесистые рога.

Но перед ней был младший из восьми детей, художник и школяр, внук тирана. И, оценив его, она заслужила еще толику его доверия. Она начала понимать, что ей нравится Джордж Вашингтон Вандербильт II. Совершенно искренне.

Момент нарушил сенбернар Седрик, начавший прыгать вокруг лошадей и хозяина и в конце концов уткнувшийся слюнявой мордой в его брюки.

Лилли сосредоточилась на том, чтобы не сморщиться в отвращении.

Джордж остановился почесать чудовище за ушами.

— Знаете, Седрик у меня из помета в Бар Харборе.

Перебросив поводья в левую руку и присев на корточки, чтобы почесать слюнявого барбоса под мордой, Джон Кэбот заговорил с ним тихим восторженным голосом.

— Ты такой красивый, Седрик. Ты знаешь, ты первый сенбернар, с которым я имел честь познакомиться.

Джордж явно наслаждался похвалами своей собаке. Что дало Лилли понять — ей придется подружиться с этим слюнявым уродом. И поэтому переодеваться еще чаще, чем привычные для нее семь раз в день.

— Насчет того убийства, — вдруг нарушил покой Мэдисон Грант. — Простите, что я поднимаю тему, вспоминать которую не хочется никому. Но, мне кажется, мы должны быть в курсе. В расследовании произошел какой-то прогресс?

Пульс Лилли практически замер.

Рука Кэбота рядом с ней замерла под огромной мордой Седрика.

Как будто, подумала Лилли, ему тоже неприятна эта тема.

Джордж нахмурился.

— Как раз сегодня утром Вольфе заезжал дать мне отчет. Похоже, там обнаружилось что-то новое.

Кэбот поднялся.

— И что же?

Лилли поразило, как виновато прозвучал его голос — для того, кто мог бы предположить, что она может быть в числе подозреваемых.

— Вольфе поговорил со всеми, кто мог быть свидетелем преступления. И, похоже, повторялись одни и те же имена: Лин Йонг и Роберт Братчетт. И еще, должен я с сожалением добавить, среди подозреваемых все еще остается мой собственный конюх.

— Ну не мистер же Бергамини! — воскликнула Эмили.

Грант задумчиво покачал головой.

— Интересно. — Он посмотрел в ее сторону. Или же на Кэбота? — Хотя и неудивительно.

Лилли показалось, что у нее кровь застыла в жилах. Она не могла вдохнуть. Никто из них, кроме Джорджа и Эмили, не знал, что ее отец был здесь и отбыл в большой спешке. И милая наивность Эмили не располагала к тому, чтобы она могла кого-нибудь заподозрить. А кроме Джона Кэбота, кажется, никто не помнил об истории в Новом Орлеане.

Кэбот смотрел прямо перед собой, словно у него были свои причины не одобрять эту тему.

Грант дружелюбно улыбнулся.

— Во всех троих подозреваемых на сегодня мы можем проследить общую черту — генетическое происхождение из Африки, Азии и Южной Европы, которая настолько далеко на юге, что близка к Африке и Ближнему Востоку. Нельзя ожидать от них тех же моральных свойств, Джордж, что от нас с вами. Или Кэбота. Или от вашей очаровательной племянницы.

Лилли заметила промельк нерешительности перед тем, как он включил ее в перечень следующим кивком головы.

— Или от нашего прекрасного стрелка, прелестной мисс Бартелеми.

Кэбот окинул ее беглым взглядом.

— Похоже, французов тоже скоро попросят перестать размножаться.

Грант ощетинился.

Вандербильт медленно, как будто у него одеревенела спина, повернулся к ним.

— Если я правильно понял ваши предположения…

— О том, что некоторые человеческие расы просто состоят из выродившихся людей выродившихся наций, особенно более темных оттенков — так это уже доказано. Со склонностью к воровству. К насилию. К убийству.

— Господи боже, — взорвался Кэбот. — Да это же вы цитируете нам Фрэнсиса Уолкера, это их псевдонаука. Позвольте посоветовать вам предоставить президенту MIT учить вас счету, или чему там еще, и пойти со своей наукой куда-нибудь еще.

— Ну, знаете, Кэбот, придержите свой нрав.

— Мой нрав не самое страшное. И он обычно не выдерживает идиотизма.

При виде ярости Гранта Лилли подобралась — и увидела, что Джордж сделал то же самое, словно ожидал, что дальше в ход пойдут кулаки.

Но вместо этого Грант лишь разгладил свои усы. И улыбнулся.

— Я не думаю, что подобное поведение достойно джентльмена. Научная терминология, — он подчеркнул оба слова, — не должна вызывать разговоров на повышенных тонах.

— Научная болтология, — огрызнулся Кэбот. Его лицо густо, опасно покраснело.

— Это биологический детерминизм, ничего более. Мы, автохтонные викинги, так называемые homo europeus, во время тяжелых зим в степях и лесах Северной Европы изжили в себе дефективные гены и породили расу людей, отличающуюся жизненной силой, трудолюбием и разумностью.

— И вы, Грант, ее наилучший представитель? Вот к чему вело все это — к вашему эго?

— Мы — это всего лишь то, что предназначено нам нашими генами. И никакое образование, никакие сентиментальные рассуждения социальных служащих, никакая религиозная жалость к бедным и слабым этого не изменят.

— Нет. — На сей раз это был голос Джорджа, и он прозвучал так резко, как Лилли никогда еще не слышала от него — как будто это слово было пощечиной. — Вы не правы. А ваши идеи недемократичны.

— Но вы сами, Вандербильт, являете превосходный пример — ваше голландское происхождение, трудолюбие и ум вашего деда, вся та генетика, что получила развитие в вашей семье, зарабатывая — и заслуживая — ее состояние.

Лилли напряженно затаила дыхание.

Подняв с земли палку, Джордж швырнул ее с такой силой, что от неожиданности все на секунду замерли на местах — кроме Седрика, который пустился за ней.

— Я вот что скажу, Грант: у меня нет и никогда не было никакого желания изгонять из Билтмора гостя. Особенно одного из национальных лидеров по охране природы. Человека, с которым у меня много общих друзей.

В горном воздухе отчетливо повисло но.

— Так что, возможно, по следам сегодняшней беседы нам стоит прийти к согласию в отношении трех вещей.

— И это?

Джордж начал загибать пальцы.

— Первое, что нападение на мистера Берковича — это ужасно. Второе — что преступник должен быть найден.

— Безусловно. А последнее?

— Что, возможно, вызывающая восхищение забота об охране природы, которой вы посвящаете себя, в будущем составит лучшую тему наших бесед.

— Единственная цель всей моей работы, — невозмутимо заметил Грант, — это сохранение всего хорошего. И предоставление возможности процветания всему наилучшему.

Отвернувшись, Кэбот сердито вскочил на свою лошадь.

— И при этом неважно, что — или, вернее, кого — вы истребите по пути. — Он пустил своего жеребца в галоп и остановился подождать остальных только на дальнем краю поля.

Грант прокашлялся, его тон остался невозмутимым и ровным. Лилли представила себе масло, льющееся с кончиков его усов.

— Но, конечно же, я буду следовать всем требованиям нашего любезного и гостеприимного хозяина.

Никто не проронил больше ни слова. А Джордж, как заметила Лилли, вперил сердитый взгляд в Синие горы впереди.

Лилли была рада, когда железные подковы коней зацокали по кирпичам — это скрывало напряженное молчание, в котором они доехали до самого парадного входа в дом.

Конюх, Марко Бергамини, потянулся к поводьям лошадей. Она не хотела смотреть ему в глаза, но, спешившись, оказалась с ним прямо лицом к лицу.

Его глаза горели. Буквально взрывались.

Как будто, подумала она, какая-то ярость лишала его покоя. И как будто эта ярость была направлена на нее.

Принимая у нее поводья, он сделал шаг влево от лошади, поближе к Лилли.

— Вы, — сказал он так тихо, что никто больше не мог расслышать, — вы из Нового Орлеана.

Ей стало трудно дышать. Значит, ее воспоминания в тот день, когда Джордж нанял Бергамини, были правдой. Этот итальянец и его маленький брат были частью той ночи факелов и смерти. И, как ни невероятно, находились под самым ее окном.

Значит, этот итальянец мог знать, кто она. И что мог организовать ее отец.

И мог скоро начать мстить.

Тогда, возможно, ей придется принять вызов.

Сол только потянулся за скребницей, и тут она вошла и скользнула к нему с какой-то своей тайной, манящей целью. Бросив скребницу, он схватил ветошь и стал втирать масло в потрескавшуюся кожу старого седла. Втирать изо всех сил.

Сол и представить не мог, что нужно от него дочери Мориса Бартелеми, зачем она явилась сюда совсем одна. И точно так же он не имел представления, узнала ли она в нем одного из тех сицилийцев, которых обвинили в убийстве Хеннесси, и одного из тех, кто убежал из тюрьмы в ночь линчевания и беспорядков. Он проследил за ее взглядом.

Лилли лениво озирала седельную, словно в ее распоряжении был весь день, чтобы стоять тут и наблюдать за ним. Как будто она — одна из длинных рук ее отца. Ну, разве что более красивая — и, может, в той же мере смертельная.

С полки, где лежало седельное мыло, она взяла лист бумаги. Он потянулся, чтобы забрать его у нее.

Она приподняла брови.

— Марко, это твоя работа? Этот рисунок здания?

Он помедлил. Сомневаясь, может ли доверять ей. Скорее всего, нет. Но он мог сказать правду хотя бы в этом:

— Да.

— Я узнаю дизайн и пропорции, когда вижу их. — Она рассматривала его, еще выше поднимая брови, как будто он был бродячей кошкой, научившейся рисовать. — Это и в самом деле очень хорошо. Ты много раз это рисовал?

Снова помедлив, он подошел к другой полке, куда складывал остальные рисунки.

Она пролистала их.

— Невероятно. Ты не возражаешь, если я покажу это Джорджу? — Это было скорее утверждение, чем вопрос.

Да, он возражал. Но он подумал о Нико, там, в пансионе, забившемся в уголок на кухне, где хозяйка чистит картошку, с личиком, искаженным от беспокойства, терзавшим его целыми днями — и годами. Сол не мог рисковать своим положением здесь, не мог снова потерять Нико.

Ничего не отвечая, он взглянул на нее. Что толку отвечать, если тебя не спрашивают.

Она свернула листы и засунула их под мышку.

— Ну вот. Но что я хотела узнать на самом деле… — Ее голос сорвался и затих. — Это как оно там, на Сицилии. — Но ее тон говорил, что она хочет узнать не только это.

Ее, судя по всему, интересовало не то, о чем она спрашивала. Но он все же представил себе Сицилию, словно снова оказался там — районы Палермо, нависающие на утесах над морем, и те, что спускаются террасами вниз с холмов, виноградники над лазурным заливом.

Продолжая смазывать и натирать седло, не отрывая глаз от его выпуклостей и изгибов, Сол медленно, ожидая подвоха, заговорил:

— Палермо красивее всего на расстоянии. Склоны холмов, виноградники. А внизу синее — ярко-голубое — море. А на горах церкви, мечети, площади. Улицы вьются.

— Церкви и мечети?

— Да, захватчики приходили. Им нравилось, что это остров. Удобно. Погода. Хорошо жить. Власть — над морем. Было много захватчиков — финикийцы, греки, римляне, племена варваров, арабы и испанцы, французы.

— Как интересно. Но если Сицилию столько раз завоевывали, значит, ваш народ вряд ли можно назвать мародерами и негодяями, как о нем говорят.

Не обращая внимания на ее замечание, он продолжал натирать седло. Его лицо будет спокойно, как мрамор Микеланджело. Он не покажет ей, как боится, что она знает, кто он — что он знает про ее отца и что приехал сюда с репортером, чтобы разоблачить.

Она подошла поближе. От нее пахло магнолиями. Голос был нежен, как их лепестки. Глаза следили за его работой.

— Расскажи мне еще о своей стране.

Эта просьба не имела отношения к Новому Орлеану. Может, она и не знает, кто он такой. Может, и не догадывается, что он знает, кто она, дочь своего отца — и, значит, как безрассудно было с ее стороны встречаться с ним лицом к лицу наедине.

Он взглянул ей в глаза, и она подвинулась к нему еще ближе.

— Здания рушатся. Новая Италия объединена, у нее центр на севере, там — как это говорится? — возрождение. Север богат, его не интересуют византийские мозаики, которые осыпаются, когда падают готические арки.

— Византийские, — повторила она, как будто ей нравились перекаты слова у нее на губах. Она медленно, изящно облизнула губы.

Он вдруг понял, что мог бы поцеловать их. Мог притянуть ее к себе и поцеловать эти губы. Она хотела этого — он видел, — по крайней мере, какая-то часть ее этого хотела. Он смотрел на нее, дрожа всем телом. В какую бы опасную игру она ни играла, он не мог позволить себе принять эту игру.

Снова сосредоточившись на седле — оно уже сияло, как медь, — он заставил себя успокоиться.

— Для севера страны Сицилия только помеха, остров неприятностей, который сапог Италии должен отшвырнуть подальше.

Она провела пальцем по краю луки седла.

— А что же женщины?

— Как правило, они выживают, как могут.

— А ты?..

Вот оно. Вопрос про смерть Хеннесси.

Она качнула длинную подвеску шпоры, свисавшую с бронзового крюка.

— Ты оставил в Палермо одинокую женщину?

Сол медленно выпрямился. Запах кожи и магнолий витал в воздухе.

Одинокую женщину.

Иногда в их пансионе, перед сном, Нико еще лепетал: «Мама. Мама умерла». И Сол целовал его в щечку и шептал: «Хорошо. Это полное предложение». Потому что за всем этим стояло слишком многое, чтобы даже начать говорить об этом.

— Нашу мать, — сказал теперь Сол, не поднимая глаз. — Мою и моего младшего брата. Она умерла. Вот почему Ни… Карло должен был приехать со мной в эту страну. — Он не посмотрел ей в глаза, чтобы проверить, заметила ли она его оговорку с именем брата.

— Мне… очень жаль, — произнесла дочь Мориса Бартелеми, — что такое случилось с вашей мамой. — И это было искренне. Они помолчали. И еще более мягко она спросила: — А девушка у тебя есть?

Сол представил себе Анджелину на рынке. Красные уличные маркизы. Пурпурные, черные и зеленые гроздья винограда на прилавке поднимаются от пояса до ее груди.

Сальваторе, возвращайся ко мне.

Какое-то время Сол не мог ничего сказать. И даже не мог пошевельнуться.

— Она была, — прошептала Лилли Бартелеми.

— Да, — он снова повернулся к седлу. — Но она вышла замуж за моего друга.

— О… Как ужасно… тяжело.

Он заставил себя приподнять плечо.

— Пять лет. Слишком долгое ожидание для красивой женщины.

Пять лет.

Она вытянула это у него. Он сам преподнес ей эту информацию на ладони. Как полный дурак. Теперь у нее есть доказательство, что он находился в стране, когда убили Хеннесси. И доказательство, что он соврал про три года МакНейми и Вандербильту в тот день, когда его наняли. Может, это и была ее цель — поймать его на лжи. Раскопать, кто он такой. Что он знает.

Схватив скребницу и отодвинув дверь в ближайшее стойло, Сол зашел туда. Каждое стойло отделялось дубовыми перегородками, зарешеченными сверху коваными железными конструкциями и выкрашенными блестящей черной краской. Направив всю энергию, влекущую его приблизиться к Лилли Бартелеми и прижаться к ней, он начал круговыми движениями водить скребницей по шее кобылы.

— А твой дом? — спросила она. — Какой он?

Кто знает, что она сейчас-то хотела из него вытянуть.

— Стены покрыты штукатуркой. — Облупившейся, мог бы добавить он. — А крыша — красной черепицей. — Из которой осыпалось столько же, сколько еще осталось — какую-то сдуло штормами, какую-то стащили воры. Но этого он тоже вслух не сказал.

Она подошла к стойлу, схватилась за два прута кованой решетки и заглянула внутрь.

— Звучит просто прелестно.

— Да, — согласился он.

Потому что это было то, что она хотела услышать. Но это не было прелестно.

Он несколько минут проработал в тишине, прерываемой только звуками чав-чав-чав, с которыми лошадь перетирала зубами зерно, и шурх-шурх-шурх скребницы по ее шкуре. Да иногда чуть более громким стуком копыта какой-то из лошадей по деревянным настилам, закрывавшим кирпичи.

Дочь Мориса Бартелеми провела пальцем в перчатке вдоль одного из кованых прутьев. Ласково.

— Я вот думаю, Марко…

Все его тело напряглось, круговые движения стали резкими. Кобыла повернула к нему морду, как бы спрашивая, в чем дело, почему он трет ее с такой силой. Извиняясь, он погладил ее по носу и перешел к крупу.

— Я все думаю насчет того убийства.

Которое случилось в Новом Орлеане или которое произошло здесь? — едва не спросил он.

— Знаешь, Марко, некоторые люди считают, что это сделал ты.

Его сердце забилось где-то в глотке. Руки так вспотели, что он с трудом удерживал гладкую деревянную ручку. Он повернулся к ней, уронив обе руки. По выражению ее лица он понял, что его собственное лицо помрачнело.

Его голос понизился до шепота, медленного и хриплого.

— Но это не я.

Она медленно отпустила прутья решетки. Подошла так близко, что он ощутил тепло ее тела здесь, в прохладном стойле. Она подняла к нему лицо и стояла так, приоткрыв губы.

Он смотрел на нее, опустив голову. Прижав руки к бокам. Желая притянуть ее к себе.

Но не мог заставить себя шевельнуться.

— Может быть, Марко Бергамини, я должна сказать тебе, что я точно про тебя знаю.

Он ждал. Дрожа.

— Я знаю, — она была так близко, что ее щека почти прижималась к его, что ее губы касались его уха, — что ты, при всей своей силе, никогда не причинишь никому вреда.

Ее правая рука скользнула по завиткам волос у него на затылке. На секунду ее лицо оказалось совсем близко.

Но потом она медленно отстранилась, не отводя от него взгляда. И вышла из стойла. И ушла, оставив запах магнолий, тут, среди кожи, и сена, и пота, ручьями стекавшего по спине Сола.

Беспокоясь о Дирге со времени их разговора в Билтморе, Керри все время приглядывалась, ожидая, что он таится где-то неподалеку: в тени коптильни, в зарослях каштанов у водопада, в темных улочках города. Потому что что-то в нем изменилось — то ли сказались удары приехавших миллионеров по его гордости, то ли ее возвращение из Нью-Йорка, но он стал другим.

Словно дикий кабан с охотничьим ножом, вонзенным в грудь, Дирг Тейт был ранен чем-то в самую глубину своей души. И эта боль грозила прорваться наружу скорее рычанием, нежели тихим стоном.

А еще она знала, что, несмотря на его рост и силу, в нем было что-то детское, какая-то пугливость. И это было его самым уязвимым местом: его могли использовать как чей-то рупор. Чью-то пешку.

Теперь он избегал Керри. Буянил по всему городу в тавернах и на всех углах. До нее доходили рассказы об этом.

Дирг Тейт нарывается на драки.

Говорит, вы с ним все собираетесь зажить однажды своим домом.

Но пока он держал ее на длинном поводке.

Во время нападения на станции его не было в городе. Это можно было доказать. Но он казался отравленным каким-то странным страхом и яростью, которых не было в нем раньше.

Этим утром, когда у нее был выходной, она собрала яйца и перестелила отцу постель. Накормила его овсянкой с сушеной жимолостью для сладости — сиропа больше не было. Сегодня его глаза были не в фокусе, а разум, казалось, ушел куда-то в другой мир, но она все равно напоила его чаем с корой кизила от боли. Меняя отцовскую рубаху на чистую, Керри решила, что должна поговорить с Диргом. При встрече она сумеет разглядеть отблески правды в его лице.

— Почему все же, — спросил Джарси, когда она сказала, что пойдет на ферму Тейта, — ты так и не вышла за него замуж? Он же глаз с тебя не сводил, до того как ты уехала в Нью-Йорк.

Талли посмотрела на него с превосходством.

— Нельзя выходить замуж за каждого, кто не сводит с тебя глаз.

— Моя сестренка умна не по годам, — улыбнулась Керри.

Она оставила близнецов натягивать беличьи шкурки, которые они выдубили, на банджо, сделанное из щепок. Старое банджо, которое изготовил еще отец, растрескалось после многих лет активного использования.

— Мистер Братчетт говорил, это должно быть туже, — настаивала Талли.

— Если натянуть туже, оно треснет.

— Не треснет, если делать все правильно. Вот как я.

По крайней мере, они были заняты.

Керри с усилием взобралась на последний холм по дороге. Утомление от работы в Билтморе и заботы об отце буквально валили ее с ног в те несколько часов, что ей удавалось вырвать для сна. Но сегодня желание получить ответы пересилило потребность в отдыхе.

Енот, метнувшись из-под ног, застыл в нескольких шагах от нее на берегу ручья.

— Почему это ты не спишь среди бела дня? — спросила у него Керри. Зверек поднял передние лапки, а потом, опустившись на все четыре, побежал за ней. — Беги лучше своей дорогой, малыш. Там, куда я иду, тебе делать нечего.

По старой привычке она шла по лесу совершенно бесшумно, осторожно ступая на мягкую, влажную землю, а не на сухие листья.

Хижина Тейта стояла впереди, на полянке, окруженная кленами и несколькими хозяйственными постройками — коптильней, стойлом, курятником и туалетом. На всех четырех столбах крыльца хижины к бревнам были прибиты шкурки енотов, с головами, хвостами и всем прочим, как будто зверьки карабкались на крышу; всего их было восемь. Точно каменные львы, подумала Керри, по обеим сторонам парадного входа в Билтмор — бесполезное украшение. Вроде приветствия. И людского стремления продемонстрировать благополучие и богатство. И неважно, есть оно на самом деле или нет.

От задней двери хижины тянулась тропинка вдоль заросшего тиной ручья. Оттуда и доносилось лязганье металла по камню.

Керри тихо пошла на звук, и из-за куста дикого лавра увидела Дирга, стоящего к ней спиной. Он что-то чинил, наклонившись над конструкцией из витых медных труб, патрубков и бочки.

Когда она подошла ближе, он поднял голову. Резкий кивок обозначал приветствие у горных людей.

— Мне надо знать, — сказала она. Потому что не было никакого смысла ходить вокруг да около. — Что с тобой происходит? Все только и говорят, как ты буянишь. И что говоришь. Это не похоже на того человека, какого я помню.

Он ничего не ответил, только дернул челюстью.

По его лицу она видела, что права — там, по образу немногословного горца, промелькнул отблеск страха. И еще довольно заметный вызов. Она почувствовала, как будто на нее навели прицел ружья. Может, она и не была единственной целью его чувств, но здесь стояла только она.

Она расставила ноги чуть пошире.

— Ты же знаешь, меня тебе не напугать.

Он несколько секунд мрачно смотрел на нее, а потом отвел глаза.

— Как по мне, лучший способ причинить себе вред — вести себя так, словно ничто не может тебе повредить.

Они снова уставились друг на друга. Это могло быть угрозой. Или предупреждением.

Внезапно со стороны тропы послышались голоса и топот копыт.

Дирг взглянул на нее, как на предательницу.

— Ты привела с собой людей?

Керри покачала головой.

— Только близнецы знали, куда я иду.

Сквозь шум и переливы воды в ручье она могла расслышать и мужские, и женские голоса.

Схватив стоявший у пня винчестер, Дирг мотнул головой в сторону спиралей, труб и бочки. Керри кивнула. Этим чужакам, богатым пришельцам с Севера, незачем было видеть дистиллятор. Не обменявшись ни словом, Керри с Диргом вместе взобрались повыше на холм, откуда им было лучше слышно, но где их самих видно не было.

Теперь скрип седел, с которых слезали, слышался от самой хижины.

Керри посмотрела туда, слегка раздвинув листья кустов. Шкуры стоящих там лошадей блестели под золотыми лучами послеполуденного солнца. Это были лошади из Билтмора. И люди тоже — Джордж Вандербильт и четверо его гостей.

Что им здесь делать?

— Но зачем мы опять, — спросила племянница, — беспокоим этих людей?

Подруга племянницы махнула рукой в перчатке в сторону хижины.

— А может, они захотят составить нам компанию прокатиться обратно к дому, чтобы полюбоваться работами Рембрандта и Сарджента.

Джон Кэбот нахмурился. Может, это проявление снобизма. А может, реакция на запах дыма и жженого сахара. В любом случае, его гримаса стала более явной, когда Грант постучал в дверь хижины.

— Чья, ты сказал, — спросила племянница, — это хижина? Или мы это знаем?

Но Вандербильт, которому явно было не по себе, не ответил. Слышался только легкий свист ветра в кронах сосен да отдаленный шум водопада.

Грант постучал снова, на сей раз концом рукоятки хлыста.

Дверь хижины приоткрылась. Всего на несколько сантиметров, и сквозь щель высунулось дуло ружья.

Пуля просвистела чуть выше головы Гранта, и срикошетила о ствол белого дуба позади него.

— Господи! — вскричал Грант, отскакивая назад. Казалось, он сейчас упадет в обморок.

Керри ощутила в воздухе кисловатый запах пороха. И странную, внезапно охватившую все вокруг тишину, как будто горы впитывали в себя выстрел.

— Как я говорил ранее, — произнес Вандербильт, — к жителям гор нужно приближаться очень медленно. И осторожно.

Грант отвернулся от двери.

— Ради бога, не надо стрелять.

В щели появился глаз и часть лба.

Казалось, Дирг был и напряжен, и позабавлен, наблюдая за всем этим. Правой рукой он приподнял винчестер так, что палец лег на спусковой крючок. Керри знала, что он был быстрым, как ягуар. Почти самый младший из двенадцати детей, он рос с чувством, что должен быть каким-то иным, нежели самый большой, сильный и лучший.

Покачав головой, Керри протянула руку и направила дуло винчестера вниз, к земле.

— Вы что, от правительства? — послышался голос из-за двери.

— Могу заверить вас, мой друг, что ответ будет отрицательным.

— Так, черт, это значит нет?

— Да. То есть нет, я совершенно точно не от правительства.

Мальчик высунул из двери всю голову, но остальное тело все еще оставалось скрыто толстой сосновой дверью.

— Чертовски забавно вы говорите.

Дирг резко, грубо свистнул, звук пронесся между деревьев, и мальчик обернулся.

— А ну-ка погодите.

Кэбот вытащил из кармана нечто, напоминающее толстый портсигар, раздвинул его дно, сложенное гармошкой, с линзами на одном конце, и всунул туда небольшой цилиндр, который, как предположила Керри, был пленкой. Только у туристов с Севера мог быть такой портативный кодак, и Керри было неприятно, что он собирается использовать его тут.

Эмили улыбнулась ему милой улыбкой.

— Господи. Его можно заряжать при свете.

Кэбот кивнул, не отвлекаясь от намотки черной бумаги на бронзовую втулку. Подняв кодак на уровень глаз, он навел линзу на шкурки енотов, поправил пленку, навел камеру на другие строения.

Керри глубоко вдохнула и задержала дыхание, чтобы суметь промолчать.

Мальчик поднял вверх руку.

— Дайте я сперва кой-что проверю, если вы в силах удержать свои портки. Что всё в порядке.

— Портки, — пробормотал Джон Кэбот. И, понизив голос, сказал Вандербильту:

— Это потрясающе — как их местная речь связана с Елизаветинской Англией, Шотландией и Ирландией, так же как и с Африкой, что характерно. Речь, конструкции домов, методы земледелия, музыкальные инструменты — все это практически не отличается от более ранней эры там, за океаном. Как будто капсула времени здесь, в глубинах Голубых гор.

Практически не отличается.

Как будто она и ее народ были стаей недавно открытых Чарльзом Дарвином человекообразных обезьян, которые еще не до конца освоили умение перемещаться на двух ногах.

Керри хотелось ударить его — их всех — по их сытым, поглотившим обед из семи блюд, лицам.

Мальчик, ухмыляясь, распахнул дверь.

— Я тут пораскинул: Дирг-то велел мне сидеть тихо, а то он шкуру с меня живьем сдерет. Так что будем надеяться, вы таки не из правительства, чтоб испортить его работу. Он-то стреляет получше меня.

— Да уж. Будем надеяться.

Керри поморщилась, глядя, как они обмениваются взглядами. Какое они имеют право думать, что понимают ее мир, проведя в нем всего лишь несколько дней? Да и те — запершись в своем дорогом отеле или в замке.

— Как раз напротив, юный Тейт, — заявил Грант. — Мы явились сюда, чтобы предложить свою помощь.

Дверь, которая начала было закрываться, снова распахнулась.

— Мы тут не ищем помощи у чужаков.

— Та самая яростная независимость, что вы упоминали, — снова, понизив голос, обратился Кэбот к Вандербильту. Но Керри слышала каждое слово. — Вокруг них происходит промышленная революция, но тут, даже для тех, кто понимает, что в других местах горячая вода льется из крана, а свет зажигается от выключателя, всего этого не существует. Это просто непостижимо: такое стремление оставаться в стороне от мировой цивилизации.

Керри прикусила губу. Высокомерие того, кто мнит себя понимающим.

Грант отсалютовал мальчишке, коснувшись своей шляпы.

— Ну что ж, прощайте, молодой человек.

— Да как яйца отстрелить, — ответил тот, широко улыбаясь.

Грант побледнел.

Дирг появился из-за деревьев, держа в руке свой винчестер.

Вандербильт выступил вперед.

— Мистер Тейт, мои гости выразили желание ближе познакомиться с культурными традициями в окрестностях Билтмора. Но, будьте, пожалуйста, уверены, что вы совершенно не обязаны показывать нам свои владения. Если вы предпочитаете, чтобы мы ушли…

Грант, оставивший свою лошадь рядом с лошадью Кэбота, направился в сторону сосен справа от хижины.

— Грант, — голос Вандербильта прозвучал, как резкое замечание. — Нас не приглашали разгуливать по владениям мистера Тейта.

Дирг шагнул вперед, поднимая ружье, и Керри положила руку ему на спину. Он помедлил. Похоже, что-то обдумал. Перевел взгляд на Вандербильта. Ружье снова опустилось вниз.

— Мистер Тейт, — сказал Вандербильт. — Это ваш выбор — показать нам что-нибудь или нет. Безо всяких, — они с Диргом обменялись взглядами, — последствий.

Эти слова, судя по всему, относились к чему-то конкретному. И Дирг это понял. Потому что, к изумлению Керри, он повернулся на каблуках своих заляпанных грязью сапог.

— Да какого черта. Теперь неважно, что вы там увидите. — И он направился вниз по тропе. Рявкнув через плечо: — Идите за мной.

— Я не привык, чтобы мной распоряжались, — заявил Грант дамам. — Особенно те, кто даже не в состоянии выговорить распоряжались.

Оцепенев от ярости, Керри вышла на тропу позади них. Только Джон Кэбот, идущий самым последним, записывал что-то, но, услышав за собой шорох листьев, обернулся. Опешив, он коснулся рукой шляпы.

Их взгляды встретились.

— Ах, вот что, — произнес Грант, когда все добрались до полянки. — Лунный свет. Известный также как Белая молния. Доход, который правительство давно мечтает обложить налогом.

Приоткрыв кран на одном конце медной спирали, Дирг подставил под капающую прозрачную жидкость жестяной стаканчик.

— Никаких фотографий, — приказал он, увидев, что Кэбот поднимает кодак.

Дирг протянул стакан Гранту — точно вызов.

Грант махнул рукой в сторону остальных.

— В конце концов, есть причина, по которой правительство хочет упорядочить производство спиртного в ржавых металлических горшках и трубах. Я читал, от этого можно ослепнуть.

Он говорил, как будто Дирг Тейт был глухим. Или слишком тупым, чтобы понимать слова. У Керри запылало в груди.

Грант поднес стакан к губам, но потом взмахнул рукой, как будто говорил тост.

— Нет, благодарю вас, мой друг.

Наполовину повернувшись к остальным, он вернул стакан Диргу. Заметив позади всех Керри, он в удивлении раскрыл рот.

— Ах, — сказал он. — Видение красоты среди дикости.

Керри в отвращении промолчала.

Джон Кэбот переводил взгляд с Гранта на Керри и обратно.

В нескольких метрах от них Лилли Бартелеми, подруга племянницы, попыталась, отвернув голову, проскользнуть мимо перегонного аппарата.

Но Дирг преградил ей путь, вытянув руку со стаканом.

Подруга племянницы замерла. И уставилась на Дирга.

— Думаю, что хотела бы это попробовать, — холодно заявила Лилли Бартелеми. — Я столько слышала об этой самодельной браге.

Она выхватила у него стакан и поднесла к губам.

— C’est bon, — проговорила она хрипловатым голосом, облизывая губы. — Очень… крепко. — Она сделала паузу. Взглянула Диргу Тейту в лицо. Ее слова повисли в воздухе. Пальцы выпустили стакан. — Merci, — прошептала она.

У Керри перехватило дыхание. То, что она только что видела, что-то значило. Но вот что именно, она понятия не имела.

Все направились по тропинке назад, к лошадям. Керри, онемев, пошла следом. То, что Дирг позволил этим незнакомцам стучать в его дверь, расхаживать по его земле, даже увидеть его перегонку — все это было совершенно непонятно.

Мэдисон Грант шел рядом с Диргом. Совершенно по-приятельски. Как будто они были знакомы. Подняв голову, Грант что-то сказал Диргу, но Керри не расслышала, что именно.

Все сели на коней и потрусили вперед, а Джон Кэбот с Вандербильтом задержались. Керри чувствовала на себе взгляд Кэбота. Чувствовала, что он хочет что-то сказать.

Наклонившись с седла, Вандербильт протянул руку к Диргу.

— Пожалуйста, извините, что мы нарушили ваш покой. Я прекрасно понимаю, что земля все еще остается вашей до конца этого года. Я бы хотел, чтобы вы знали — я уважаю это. И я рад, мистер Тейт, что мы с вами сумели наконец прийти к соглашению.

Керри в изумлении уставилась на Дирга.

Джон Кэбот подъехал к ней на своей лошади. И наклонился, как будто хотел что-то тихо сказать.

Но Керри, сжав кулаки, шагнула мимо него в сторону Дирга.

— Ты продал? — Она едва успевала выговаривать слова. — Так вот почему тебе плевать, что там увидят Вандербильт и его люди — потому что это все равно, что его. Господи, Дирг. Ты говорил, что ты, Братчетт и я — мы последние. Говорил, что не продашь никогда. Даже если тебе предложат миллионы.

Одним движением Дирг вскинул ружье и выпалил поверх голов. Эхо разнеслось над макушками деревьев.

Она поняла, что это и был его ответ. Все, что он мог сейчас ей сказать. Словно звук вылетающей из ствола пули был отзвуком его потери. Пуля, летевшая в голубое небо, но бессильно упавшая сквозь ветви сосен на землю. Человек, у которого скоро будет куча денег, но который изгнан из собственного дома.

Он поднялся на крыльцо и с такой силой захлопнул за собой дверь, что от бревен косяка там и тут отвалились кусочки глины. Керри осталась стоять одна возле хижины.

Она так и не заметила, когда же уехал Джон Кэбот, так и не сумевший поговорить с ней.

Солнце начало спускаться за горы. Керри обхватила себя руками. Ей вдруг стало очень холодно. И очень одиноко.

Керри говорила себе, что сыграет сегодня вечером на скрипке, чтобы успокоить близнецов, которых весь день гоняли то беспокойный Джонни Мак, то бестолковые, жадные куры, то Мальволио, который часами ревел, пока они пытались натянуть выдубленные шкурки на свои основы для банджо. Но правда была в том, что больше ей надо было поиграть для себя.

Она годами не брала в руки смычок. Отец научил ее играть на скрипке, когда она была так мала, что едва могла стоять. Сейчас же она перебирала струны с отчаянным желанием как-то собрать вместе свою жизнь, обернув предательство звуками музыки.

Все песни, которые она играла, были длинными и скорбными. Песни, которые переходили из десятилетия в десятилетие — возможно, веками. Песни горя, жалости и потери.

Она продолжала играть, даже когда близнецы уснули. Их руки были воспалены, но лица спокойны, чуть ли не впервые после ее возвращения домой. Она играла, а отец лежал, глядя на потолочные балки хижины, как будто там перед ним проносились сцены из его жизни.

А может, подумала Керри с уколом жалости, он видит там свой конец.

Она уже вешала скрипку на место на стене, когда ее остановил какой-то шорох. Тихий шелест, послышавшийся изнутри скрипки.

Перевернув, она встряхнула ее. Прямоугольный кусок бумаги вывалился из-под струн, но из-за своего размера застрял в отверстии.

Потряхивая скрипку, Керри пальцами, как пинцетом, зацепила и вытащила бумажку. С одной стороны она была пуста. Так что, возможно, попала туда просто случайно.

Но на другой стороне была поблекшая фотография, с которой на нее смотрели двое мужчин. Они обнимали друг друга за плечи. На них была помятая военная форма. А за ними — американский флаг. Даже в размытом черно-белом цвете Керри поняла, что их форма была синей.

Два солдата. Два друга.

Человек рядом с ее гораздо более молодым отцом был Роберт Братчетт.

Повернувшись к кровати, где лежал отец, она подняла фотографию. Его глаза скользнули по картинке и дальше, за пределы хижины, и Керри увидела в них отблеск узнавания. Она молча подошла к нему.

— Папа? — спросила она ласковее, чем разговаривала с ним все время после своего возвращения.

Он смог лишь приподнять одну руку на несколько сантиметров от постели, но потянулся к старой фотографии. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать. Но не сумел произнести ни слова.

Вместо этого у него по щеке скатилась слеза. И он отвернулся к стене.

С визита в хижину Дирга прошла неделя, но Керри продолжала чувствовать себя униженной и преданной. Они с Братчеттом остались одни, два маленьких островка независимости в подступающем океане богатства, и долго им было не продержаться. На этой неделе свой выходной она провела, как всегда, на ферме, но еще решила сходить с близнецами на кладбище Риверсайд.

На кладбище Керри заметила итальянцев. Старший шел тихо и медленно, поглядывая то налево, то направо.

Как лиса, что принюхивается к собакам, подумала Керри.

Он вел брата за руку, и тому, чтобы не отставать, приходилось больше прихрамывать на больную ногу.

Направив Талли и Джарси по склону холма, Керри наблюдала, как итальянцы, наклоняя головы, перемещаются от могилы к могиле.

— Мамина могила ужасно далеко от фермы, — голос Талли дрожал от утомления.

Джарси, упираясь руками в колени, помогал себе взбираться на очередной холм. Кладбище Риверсайд напоминало домотканое одеяло, которое кто-то приподнял в центре и оставил так, и его жесткие складки легли вокруг вершины.

— Небось Керри устала больше нашего, и она пошла сюда в свой выходной.

Талли сморщилась на замечание. Дружески приобняв их за плечи, Керри приняла замечание брата за то, чем оно и являлось, — добросердечное сочувствие, а заодно и желание показать себя лучшим.

Талли, чье лицо было по-прежнему недовольным, спросила:

— Керри, а помнишь, он хотел бы вернуться назад — чтобы все было по-другому.

Керри не надо было спрашивать, кто это он. Она сделала выдох ртом.

— Думаю, никто из нас, кому больше тринадцати, не отказался бы сделать что-то лучше, чем сделал.

— А я думаю, — вставил Джарси, — он старается показать нам, что изменился.

Талли скрестила руки на груди.

— Ты вечно его защищаешь. Всякий раз.

— Он всякий раз нуждается в защите, — просто ответил Джарси.

Все трое остановились перед простым камнем без даты, с одним только именем. Мисси Мюррей МакГрегор. И даже это стоило им козы, позволить себе лишиться которой они не могли.

Джарси нахмурился.

— Как это вышло, что она не хотела лежать на ферме, с папиной родней?

— Потому что… — Керри помедлила. — Мамина родня была из Эшвилла. — Она указала на камни рядом, с фамилией Мюррей.

И поскольку близнецам было всего тринадцать и они только вступали в яростный возраст взросления, она не стала выливать на них правду: что мама ко времени своей смерти была сыта по горло и фермой, и этой уединенной жизнью. И ее последней роскошью — первой за многие годы — было желание быть похороненной в городе, где ее девичья фамилия стала лишним расходом при заказе камня. По крайней мере, хоть в смерти она сказала свое слово.

Талли все еще продолжала кукситься:

— Чего же он раньше-то не мог бросить свое пьянство? Керри лучше нашего помнит, как это было ужасно. И как это огорчало, — с полными слез глазами она кивнула в сторону камня. — Вот ее.

У Керри не нашлось никаких слов для ответа. Она опустилась на колени и смела с камня упавшие листья.

Словно видя перед собой все те сцены, которые она по малолетству не могла помнить, Талли продолжала смотреть в сторону.

— Думаю, мама иногда просто ненавидела его за это. И еще все эти погибшие малыши — наверное, тоска просто поедала ее.

Никто из них не произнес слова недоношенные. Но все трое опустили глаза к могильному камню. Добрые полдюжины братиков и сестричек, рожденных синими, бездыханными. Мама хотела, чтобы на ее камне, когда она умрет, было написано и ее дети, но, когда время пришло, отец смог позволить себе заказать только ее имя.

— И, — добавил он, еле ворочая языком, потому что пил без просыху три дня подряд после ее смерти, — как это, к черту, будет выглядеть, это и ее дети, когда вы, все трое, черт побери, живы к черту живехоньки?

Керри обернулась к Талли. Выражение ее лица было скорбным.

— Она любила его достаточно, чтобы ненавидеть его пьянство. Потому что, когда он напивался, он переставал быть собой.

Талли опустилась и провела пальцем по имени матери.

— Я еще думаю, она и себя тоже порядком ненавидела за то, что вела себя, как будто ничего не случилось, когда он бесился или стрелял в потолок. А ты, Керри, — ты уже простила его?

Керри взяла сестричку за руку. Она хотела бы суметь выговорить — Я пытаюсь, — хотя бы ради Джарси. Но даже это не было бы правдой.

Она оглядела зелено-коричневый пейзаж кладбища — восковые зеленые листья рододендронов уже начали сморщиваться от заморозков.

Но хотя бы итальянцев было не видно. Она облегченно выдохнула. Вполне возможно, они не хотели ничего дурного. Но что бы из прошлого ни привело их сюда, ни вынудило сменить имена, ни заставляло бы старшего подскакивать всякий раз, как отворялась дверь поезда, лучше держать близнецов подальше от неприятностей.

Ciao.

Итальянцы появились из-за гряды мраморных монументов. Маленький Карло держался за братом, как тень.

— И долго вы тут стояли? — спокойно спросила Керри. Не то чтобы она обвиняла их в шпионстве. Но она все равно должна была защищать Талли и Джарси.

Оба близнеца подбежали к маленькому Карло. Талли так крепко пожимала его маленькую ручонку, что даже ее тело подрагивало.

Марко Бергамини — или как там его звали на самом деле — откинул голову назад.

— Я ищу одного человека, может, он тут. Человека, который, — он помолчал, подыскивая слово, — одной ночью унес моего брата.

— Унес твоего брата? — хором переспросили близнецы.

— Когда думали, что я умер. В другом месте, далеко отсюда. — И под изучающим взглядом Керри добавил: — В Новом Орлеане.

Джарси повернулся к нему.

— Я думал, вы из Пенсильвании.

Бергамини затоптался с ноги на ногу.

— До Пенсильвании, до работ на каменоломне, мы жили с братом в Новом Орлеане. — Он печально улыбнулся. — А до того в Италии. Во Флоренции. И в Палермо.

Керри заметила его неуверенность. Его смущение. Но в нем было что-то еще, какой-то надлом, из-за которого он не мог так уж гладко плести свою ложь. Как будто он был вот-вот готов выложить ей правду — или хотя бы часть ее.

— Я спрашивал в городе, когда… Когда у меня есть день без работы. Я спрашивал про человека, Чернойя. Если он приезжал сюда, как я слышал. Если он все еще живет тут. — Он покачал головой.

Талли широко раскрыла глаза.

— Так вы что, собирались стучать в каждую дверь тут, в Голубых горах?

— Si.

Джарси взмахнул рукой в сторону кладбища.

— Если вы ищете его здесь, выходит, вы даже не уверены, что этот Чернойя все еще жив-здоров?

Талли шлепнула его.

— Не смей говорить такие гадости людям прямо в глаза, Джарс.

Керри уже заметила резкость этих слов, отраженную в глазах Марко Бергамини.

Он покачал головой.

— Non so lo. Да, может, он и умер. Но все же… — Он взвешивал, сказать им или нет. — У этого человека могли быть причины сменить свое имя.

— Как вы? — спросила Керри, но более вежливо, чем сделала это в поезде.

Снова помедлив, он поднял голову. А потом чуть-чуть опустил ее. Кивок. Но почти незаметный. Но она поняла, что это было признание.

Керри оглядела весь холм, испещренный могильными камнями. И остановила взгляд на могиле матери. Мисси Мюррей МакГрегор.

— А вы знаете какие-нибудь из имен, которые он мог бы использовать? Например, девичью фамилию его матери? А может, в итальянском есть имена, которые для него что-то значат?

— Да, что-то вроде профессии. У нас, на Сицилии, много таких фамилий: Абате, от «священник»; Агрикола, от «фермер»; Каволло, от «всадник».

— А Бергамини? — спросила Керри.

— Что? — он моргнул.

— Ваша фамилия. — Ну, та, которую вы используете. — Бергамини — это от профессии?

— А. Наша фамилия. Моя и Карло. Бергамини. Да, она тоже. От бергамино, «пастух», или, как можно сказать тут, молочник. Grazie. Я подумаю. И напишу в Палермо, спрошу.

Не произнося больше ни слова, Бергамини шел рядом с ними вдоль реки, текущей в сторону города. Джарси подобрал на берегу клочок бумаги, промокший и мятый, который ветер принес ему под ноги.

Талли мотнула головой.

— Чего это ты весь сморщился, как сушеная свекла?

Джарси протянул ей листок.

ЗНАЙТЕ СВОИ ПРАВА!

Не дайте украсть иностранным ворам

вашу РАБОТУ,

ваш ДОМ

И вашу СЕМЬЮ

Листовку иллюстрировали четыре карикатуры, по одной в каждом углу. Слева сверху сгорбился скалящийся человек с бритой головой и тонкой длинной косичкой, спускающейся по голой спине. На лбу у него было написано Зараза. Сверху справа скорчился человек со звездой Давида, нарисованной на голой руке, в ермолке, на которой было написано Ложь, и с зажатой в руке пачкой денег.

И, подумала Керри, с торчащим из кармана репортерским блокнотом. Как будто Арон Беркович был чем-то виноват в собственной смерти.

Слева внизу был человек, кожа которого была черна, как чернила, со вздутыми мускулами, держащий в правой руке нож, на лезвии которого было написано Насилие. А справа внизу был человек с небритым лицом и копной черных кудрей. У него на лице выделялись густые черные брови, огромные черные усы и злобная ухмылка, а поперек оскаленных зубов было написано Анархия.

Внизу в центре, как подпись, были выведены буквы: ЛНА.

Где она видела это раньше?

В ее голове всплыл образ. Телеграмма, сообщение на которой она зачеркнула, чтобы использовать бумагу для письма, в котором просила учебники для близнецов.

Телеграмма, которую прислали Мэдисону Гранту. Что-то насчет растущего влияния ЛНА, особенно среди образованных людей. И странная фраза насчет петуха, рейхсадлера, что бы это ни было, и лысого орла. И последняя фраза, которая особенно ей запомнилась.

Продолжайте распространять сообщение: если мы будем так продолжать, нация погибнет.

Значит, Мэдисон Грант каким-то образом связан с этими листовками.

— А это, — прошептал Джарси, — тут нарисованы обезьяны или обычные люди?

Керри обхватила его рукой за плечи.

— В этом все и дело… Мне жаль, что нам всем пришлось это увидеть.

Потянув за листок, чтобы забрать его, Керри рискнула взглянуть, хотя бы мельком, на лица двух итальянцев. Ведь только несколько минут назад она сама пыталась защитить от них близнецов.

Она начала мять листовку. Но Бергамини остановил ее.

Он провел пальцем по нижнему правому рисунку.

— Мои волосы. Неплохо было бы постричь.

Она облегченно рассмеялась. Забрав у него листовку, она порвала ее на мелкие кусочки и подбросила их в воздух.

Маленький Карло, подняв обе ручки, закружился на месте, закинув голову и ловя кружащуюся вокруг него белую метель.

— Evviva! — кричал он, воображая падающий снег.

Джарси посадил малыша на свои тощие плечи.

— Плохая бумажка вся улетела.

Керри улыбнулась на Карло, который сидел, обхватив голову Джарси. Но какой-то шум на улице, мимо которой они шли, заставил ее взглянуть налево.

Дирг Тейт в серой шляпе и красной домотканой рубахе заворачивал за угол, держа в одной руке увесистую пачку бумаги. И там, на углу, прикрепленная к фонарному столбу, висела одна из листовок, трепыхаясь на ветру.

— Не вся улетела, — пробормотала Керри, глядя на маленького Карло. Малыш хихикал, сидя у Джарси на плечах. — Совсем не вся.

У Керри было отчетливое ощущение, что за ней наблюдают. Но всякий раз, оборачиваясь, она никого не замечала.

Если бы она не пообещала сама себе, что они попробуют купить в аптеке на улице Хейвуд лекарство для отца, она бы сейчас отправилась вместе с близнецами домой. Но стоящее перед ней лицо отца, обтянутое кожей, боль в его глазах заставляли ее идти через город.

ЛНА, размышляла она. Что же это может означать?

Джарси коснулся ее руки.

— У меня так бурчит в животе, что я вообще ничего больше не слышу.

Талли окинула его презрительным взглядом.

— А тетя Рема говорит, мяукают только помойные кошки.

Джарси нахмурился и застыл на месте.

— И ты позволяешь ей говорить такое про меня?

Керри подтолкнула его вперед.

— Ну-ка, пожалуйста, давайте без разборок между собой.

Улицы Эшвилла разбегались вверх и вниз, так что магазины казались собравшимися в кучку, навес к навесу, кирпичная стена к стене, чтобы не растекаться по ложбинам. Находящийся всего в трех милях от разрозненных строений Перекрестка Билтмор, Эшвилл был больше и основательнее, но все равно — это был небольшой городок, который не мог дотянуться даже до следующего холма.

Впереди, выше, по Еловой улице, ехал джентльмен на вороной лошади. Когда он наклонился поправить упряжь, ему на лоб упала прядь светлых волос.

— Смотрите! — показал Джарси. — Это один из тех богатых, со станции.

Талли наморщила нос.

— Тетя Рема сказала, это он устроил там скандал, обозвав нашу Керри деревенской пастушкой. Не буду я с ним здороваться.

В воздухе пахло дымом кленовых дров и смолой из соседнего леса. Керри никогда не могла рассуждать здраво, чувствуя этот запах.

Остановив лошадь прямо перед ними, Кэбот поднес руку к полям своей шляпы.

— Добрый день. — При всем своем городском лоске он, казалось, был в растерянности, не зная, что сказать дальше. — Я надеюсь, вы все в добром здравии.

Джарси шаркнул правой ногой.

— Могло бы быть и получше.

Керри взглянула на него.

— У нас все хорошо, — ровно ответила она. — И у вас, надеюсь, тоже.

— Я вот выехал покататься. Просто так… не чтобы увидеть что-то… или кого-то… — Слова сначала казались слишком торопливыми, а потом — замедленными. Как будто, подумала она, он определенно искал что-то — или кого-то.

— Очень мило, — ответила она, не стремясь ему помочь.

Она снова вспомнила, как он исчез позади станции. И он так и не рассказал полиции, что встречался раньше с Ароном Берковичем. И что он, возможно, был влюблен в ту же женщину, что и убитый репортер.

Кэбот кашлянул.

— Ну, вот.

— Без сомнений, мистер Кэбот, ваши друзья ждут вас в Билтморе.

Он слегка поерзал в седле, как будто хотел сказать что-то, но не знал, с чего начать.

— А говорят, — внезапно ляпнул Джарси, — что у мистера Вандербильта там каретная с целой кучей колясок. Вот если наша крыша все-таки провалится, может, джентльмен сможет замолвить словечко, чтоб нас пустили переночевать в какой-нибудь пустой сарай?

Керри изо всех сил пыталась встретиться взглядом с Джарси, чтоб он увидел ярость в ее глазах. Но он теперь болтал напрямую с Джоном Кэботом.

— Ну и папу мы б тоже, ясно, взяли. Привезли бы прям на спине Мальволио. Мы б легли там все вчетвером и никому бы не помешали.

Чувство унижения буквально затопило Керри.

Взглянув, наконец, на сестру, Джарси запнулся.

— А что? Керри, я что, не должен был это говорить? Керри, не злись.

Кэбот перевел взгляд на нее.

— Крыша. Она действительно может рухнуть?

У Керри дрожали щеки.

— Извините, но нам надо возвращаться домой. — Схватив обеими руками руки близнецов, хотя они и были уже слишком большими для этого, она решительно зашагала вперед.

Кэбот, помедлив, снова поднес руку в перчатке к полям шляпы.

Они успели взобраться на вершину очередного холма, когда Керри обернулась к близнецам. Оба явно боялись заговорить. Она уперла руки в боки.

Джарси отважился спросить:

— А разве не надо было сказать ему про крышу?

Талли тоже заговорила — робко, потому что знала, что на громкий голос сестра может снова сорваться.

— Но мы же не хотим все остаться на улице, без друзей, как та девочка из нашей книжки?

— Мы не останемся без друзей. И без дома тоже.

— Но крыша… — попытался Джарси.

— Значит, если придется, будем спать в хлеву. Мальволио потеснится.

Оба близнеца, кажется, почувствовали, что сейчас не стоит упоминать о том, как зимой дует ветер сквозь щели в стенах хлева. Керри опустила руки им на плечи — отчасти, чтобы утешить, а отчасти — чтобы дать понять, что им пока стоит помолчать.

Так, молча, они прошли мимо самых главных, самых элегантных магазинов на Паттон авеню. По сравнению с Паттон улица Хейвуд была гораздо тише, когда-то полосатые маркизы над витринами выцвели, а сами витрины были гораздо более тусклыми. Но Керри тут было приятнее, как в том уголке в классе, где сидели любители чтения.

На витринах стояли кастрюли и гладильные доски, красные ящики, тома Чарльза Диккенса и Артура Конан-Дойла в кожаных переплетах. Но ни одна из них не могла сравниться блеском и роскошью с магазинами вроде «Бон Марше» на Паттон авеню.

Как будто местные хозяева, подумала Керри, предпочитают, обслужив очередного покупателя, расслабленно прочитать несколько глав хорошего романа да глотнуть доброго винца перед тем, как снова вернуться к кассовому аппарату.

Они зашли в аптеку на углу. Керри вытащила из внутреннего кармана юбки несколько банкнот.

— Наличные, — обрадовалась Талли. — Тебе в Билтморе заплатили. — И тут же, испуганно взглянув на сестру, торопливо добавила: — Конечно, ты их заработала.

Оба близнеца взяли со стойки по зеленому полосатому леденцу за пенни.

— Как будто вы даже думаете вместе, — удивленно пробормотала Керри. И обратилась к аптекарю: — Как вы думаете, вот этот охлаждающий тоник, он действительно помогает?

Аптекарь взял в руки бутылку темного стекла.

— Могу поклясться. От сердечных перебоев. От водянки. От болей в печени. — Реклама охлаждающего тоника Грувса была везде, даже на страницах журналов в Нью-Йорке.

— Но он и вправду может что-то вылечить?

Аптекарь моргнул.

— Даже если не может, он заставляет больного думать, что может, а ведь зачастую это почти то же самое.

Керри купила тоник. Передавая ей сдачу, аптекарь пододвинул им два стакана с пенящейся коричневой жидкостью.

— От компании, бесплатно, — сказал он близнецам. — Образец.

— Кока-кола, — взглянула Талли на него восторженным взглядом. — Я никогда еще ее не пробовала.

Он улыбнулся в ответ.

— Вот и попробуйте. — И близнецы осушили свои стаканы.

— Ну, напробовались, — сказала им Керри, — а теперь давайте быстро домой.

Идти по улице вниз было гораздо быстрее. Но что-то тут, на улице, было не так. Как-то слишком тихо, как будто после шторма. Керри замедлила шаг.

— Это же магазин мистера Лина. Хейвуд, 55. Но…

Талли громко присвистнула.

— Вся улица в битом стекле.

Джарси помчался вперед. Перед самим магазином он замер.

— Боже. А что такое Желтое дело?

Керри и Талли подошли к нему. Буквы, написанные яркой охрой, разбегались по торчащим осколкам разбитой витрины.

Керри попыталась прочесть их.

— Кажется, это Зло, а не Дело. — Она втянула воздух.

— Ну и что это за желтое зло? И почему там написано з-е-л-о?

Казалось, вся Хейвуд авеню застыла во времени, как фотография. Все остальные улицы продолжали деловито гудеть, а эта так и оставалась замершей.

Керри коснулась пальцем краски. Она была еще сырой, пачкалась.

— Я бы сказала, что тот, кто это сделал, умеет думать не лучше, чем он умеет писать.

— Так что он вообще хотел сказать-то?

Внутри магазина что-то пошевелилось. Там был человек. Закатанные рукава рубашки, испачканная краской рука. Его лицо вдруг повернулось к разбитому окну.

— Да, — сказала окаменевшая от ярости Керри, — он имел в виду Желтое Зло.

И она увидела Джона Кэбота.

Керри не хватало воздуха. Ни она, ни Джон Кэбот не двигались по обе стороны разбитой витрины.

— Так что же это за зло, — хотел знать Джарси.

Позади Кэбота Керри разглядела опрокинутый набок шкаф с полками, раскиданные по полу банки, мешки и пакеты. Картофель, свекла, коричневый сахар и свертки мешковины валялись в одной куче.

Она снова взглянула на Кэбота.

— Это такое слово, очень недоброе, которое говорят дурные люди.

— Но что это значит?

— Зло в этом смысле означает опасность, — это все, что она смогла выговорить.

Талли указала на часть оконного стекла, все еще торчащую в раме. Там крупными, едва различимыми буквами было написано еще одно слово — и снова с ошибкой. — У-бой-ца, — медленно прочитала она и повернулась с широко распахнутыми глазами. — Кто это, Керри? Убийца что, тут?

В глубине лавки захрустело стекло.

Отшвырнув ногой с дороги куль муки, появился Лин Йонг. Он посмотрел на облачко белого снега, медленно оседавшее на пол, где осколки стекла блестели, словно лед.

— Все, все разрушено.

Кэбот отвел взгляд от Керри и повернулся к владельцу лавки.

— Даже не знаю, что тут сказать. — Он снова оглядел разбитую витрину, намалеванные грязные слова. — Чтобы все это казалось как-то менее ужасно.

Сквозь остатки окна Лин разглядел Керри с близнецами. Его глаза были настолько темно-карими, что казались черными — и бездонными. Керри показалось, что она падает в какую-то бездну отчаяния.

Не говоря ни слова, Керри зашла в открытую дверь и протянула руку. За ней, оглядывая разоренную лавку широко раскрытыми глазами, последовали близнецы.

Из-за бочки, единственного вертикального предмета, оставшегося в лавке, появилась девочка примерно лет трех. Шаркая слишком большими для нее башмаками, она подошла к отцу и взяла его за руку.

Талли уставилась на нее. Она подняла руку, словно хотела коснуться темных волос, сбегавших по спине девочки.

— Наша лавка, — сказала девочка с отчаяньем, слишком большим для ее маленького тельца. — Они пришли в нашу лавку.

Слова ребенка повисли в воздухе, все еще мутном от муки и сахара. Керри ощущала на языке их вкус.

— Это Жень, моя дочь, — сказал Лин Йонг, кладя руку на плечо девочки. Он указал на рисунки, висевшие на стене. На некоторых были старательно выписанные буквы ее имени: Ж-Е-Н-Ь.

Джарси в сомнении наклонил голову.

— Тут буква Ж, но она произносит ее не так — больше похоже на ДЖ. — В этом был весь Джарси — оказаться посреди хаоса и обнаружить там своего рода якорь, отвлечься на то, как надо писать какое-то слово.

Жень переводила взгляд с одного из них на другого, ее темные глаза были насторожены, изучая незнакомцев в ожидании подвоха.

Керри разглядывала лавку.

— Как же вы?.. — Она хотела спросить выживете? Как вы прокормите свою дочь? Как вы сможете открыться снова?

И все это повисло в воздухе в тумане из сахара и муки.

— В последнее время я развожу телеграммы на телеграфе — вы же видели. Только рано с утра. И поздно. Когда лавка закрыта. Но этой работы недостаточно.

Керри проследила за взглядом Лина в сторону окна. Табличка Закрыто, казалось, заслоняла торчащие осколки стекла, которые больше не создавали никакой границы между открытым и закрытым.

— Они даже ничего не взяли.

Она услышала свои слова так, как они прозвучали — довольно участливо. Но она, видит Бог, должна была подумать и о Талли с Джарси — дети с утра ничего не ели, а тут весь пол был завален едой. Овсянка, корица, белые круглые лепешки, словно луна, — все засыпанные острыми осколками битого стекла. Все теперь несъедобное.

Джон Кэбот, нагнувшись, собирал крупные осколки в жестяной совок. На какой-то момент это был единственный звук в лавке — блям-блям-блям — звук битого стекла.

Пройдя по помещению, Керри отыскала метлу. Самодельная, отметила она, такая же, как делали они сами, с березовым суком вместо ручки и широким пуком жесткой соломы и кукурузных листьев, туго перевязанным бечевкой. Керри начала мести пол.

Близнецы продолжали глазеть на разоренную лавку. Но, встретившись взглядом с Керри, они заспешили отыскать совки и соломенные корзинки и начать собирать мусор и более крупные осколки.

Шаркая сквозь мусор, Жень присоединилась к близнецам: раздавленная лепешка с отпечатком ноги на лунной поверхности, кукла с разбитой головкой и вспоротым плюшевым тельцем. Керри увидела, что Талли, прикусив губу, не может отвести взгляд от куклы. Она закусила губу еще сильнее и начала мести еще яростней, чтобы удержать слезы.

Керри подняла лепешку с отпечатком и стала разглядывать его. Мягкие края, намек на ручные швы. Совершенно симметричный большой палец, не скажешь, правый это башмак или левый. Самодельный башмак. Значит, кто-то местный. Ну, или, по крайней мере, кто-то в башмаках жителя гор.

Керри нагнулась за листком испачканной белой бумаги и перевернула его. Но другая сторона не была белой.

Это снова была листовка, та самая, с четырьмя карикатурами и предупреждением. Когда подошел Лин, Керри бросила ее так быстро, как будто бумага ударила ее током мистера Эдисона.

Листовка невероятно медленно спланировала обратно на пол.

И приземлилась рисунками вверх.

Лин только мотнул головой в ее сторону.

— Я это уже видел. В городе.

— ЛНА, — пробормотала Керри, не собираясь произносить это вслух.

Ей показалось, что на листовке под ногами появились капли крови. Кэбот нагнулся над ней, читая.

Его губы шевельнулись, выговаривая ЛНА.

— Интересно… Лига Национальных… — Он, кажется, не заметил, что сильно порезал несколько пальцев на правой руке.

Подняв куклу с разбитой фарфоровой головкой, Керри вытащила нож, который носила в ботинке, и отрезала юбочку куклы от ее растерзанного тельца. Проведя ножом вдоль муслиновой ткани юбочки, Керри опустилась рядом с Кэботом на колени, держа в руке полоску ткани.

Взяв его правую руку, она сжала кровоточащие пальцы, чтобы остановить кровь.

Встряхнув еще раз полоску ткани, чтобы избавиться ото всех остатков дерева или фарфора, она перебинтовала руку.

— Когда вы вернетесь, ее все равно надо будет как следует промыть, но до тех пор это не даст ей испачкать кровью вашу рубашку.

Кэбот поднял на нее глаза.

— Вы хорошо перевязываете.

— У пастушек, — отрезала она, — много талантов.

Кэбот растерянно заморгал.

Но прежде чем он успел ответить, Керри указала на листовку.

— Вы узнали эти буквы, ЛНА?

Кэбот поднял листовку перебинтованной рукой.

— Когда я несколько лет назад был в Париже, еще до… — По его лицу снова скользнуло это выражение ярости и вызова — а может, и боли, которую он пытался скрыть. — Мы с друзьями как-то были в гостях у семейства Ротшильдов, живущих там.

Керри слыхала это имя в Нью-Йорке. Что-то связанное с банками. Или со светской жизнью. Или все вместе.

— Ротшильдов — и еврейскую общину в Париже — уже несколько раз оскорбляла разными способами, как я понял, достаточно недавно организованная группа. Ею управляет националист Эдуард Драмонт, он организует беспорядки, погромы и всяческую пропаганду. Они называли себя Лигой Национального Антисемитизма Франции.

Керри коснулась пальцем листовки.

— ЛНА.

— Да. Хотя почему мы видим это здесь…

Она помедлила, прикидывая, насколько может довериться Кэботу.

— Возможно, вам следует знать — некто из вашей компании в Билтморе получил телеграмму, подписанную этими инициалами, ЛНА.

— Грант.

Она кивнула, не упустив, как быстро он понял, кого именно из гостей Билтмора она имела в виду. — Там было написано, что они набирают силу среди образованных.

— Это подходит ЛНА. Ее корни кроются в определенных частях высших кругов.

— Но как Грант может быть связан с группой во Франции?

— Взгляды, которые пропагандирует ЛНА, находят определенный отклик и здесь — в Гарварде, Йеле, Стэнфорде, в частных клубах. Люди противятся переменам, которые наблюдают. Вы же должны были сами видеть в Нью-Йорке: пройти по улицам наших городов теперь иногда — все равно что совершить кругосветное путешествие.

Керри оглядывалась вокруг в поисках, что еще подлежало спасению.

— Языки, запахи, пища — да даже то, как звучат молитвы.

— Да. И некоторых это пугает. И некоторые реагируют вот так. — Он сделал движение головой в сторону разбитого окна. Теперь он держал листовку в руках. — Ну, или сами пытаются напугать других.

Керри поднялась и снова принялась мести сердитыми резкими движениями.

Лин подошел и встал перед ней. Положил руку на ручку метлы, чтобы остановить ее движение. Но тихо. Как человек, которому неприятно любое проявление силы, даже если это просто нажим на ручку метлы.

Керри подняла взгляд.

Лин повернулся к Кэботу и близнецам, которые собирали осколки.

— Мы с Жень очень вам благодарны.

Джарси выпрямился, надул грудь.

— Мы тут не любим хулиганов.

— Особенно, — добавила Талли, кивая головой на пятна охры, — тех, которые неграмотные.

Уголок рта Джона Кэбота приподнялся в грустной улыбке. Его взгляд поймал взгляд Керри и задержался на нем.

У Керри пробежала по спине дрожь.

У Лилли Бартелеми никогда не дрожали руки. Но сейчас, когда она сжимала в них конверт, они просто тряслись.

Скрывшись в пустой комнате для завтраков Билтмора и закрыв за собой дверь, она сделала несколько глубоких вдохов, чтобы унять нервы. На блюде изящным полукругом были выложены сыры — бри, горгонзола, грюйер, рокфор. Рядом стояла мадера и доска с фруктами.

У нее свело желудок. На какой-то момент ей представилось, как ее нутро нелепо дергается, и его надо успокоить так, как этот конюх Бергамини успокаивал лошадь, на которой она ездила утром. Она опять задержалась в стойле, чтобы поболтать с ним, пока он работал. Он тоже говорил с ней — на сей раз больше, чем в предыдущий раз, — но старался при этом не стоять на одном месте. И не смотреть ей в глаза. Кроме одного момента, одного важного момента, когда она потянулась к его рисунку, лежащему возле лошадиной щетки, одновременно с ним. И он обернулся к ней лицом.

И в этот момент она испугалась. Потому что она-то хотела лишь пококетничать с ним, чтобы застить ему глаза — убрать ту ярость, какую он мог испытывать к ней потому, что она приехала из Нового Орлеана, ее отец был богат, и итальянцы из тех мест не любили таких, как она.

Но она намеревалась полностью контролировать ситуацию. А этим утром, глядя ему в лицо и держа в руках рисунок здания, она не ощущала никакого контроля.

Mon Dieu, обругала она сама себя. Это же сицилиец, прости господи. И он угрожает ей ее же оружием. Темные курчавые волосы, темные глаза, выступивший на груди пот. Такое нежное обращение с маленьким братом, такое ласковое — с лошадьми, и тут же, через секунду, нечто дикое и необузданное в обращенном на нее взгляде. У нее перехватило дыхание, все ее планы сбились.

Merde. Лилли, сосредоточься.

От таких мыслей об этом сицилийце добра ждать не приходится. Она и так уже слишком рискует, приходя в конюшни и болтая с ним. Стоя к нему слишком близко.

Господи, Лилли, ну прекрати. Этот человек вообще не принадлежит к ее миру. И никогда не будет принадлежать.

Если бы газетам дали волю, имя ее отца уже было бы связано с линчем и беспорядками, хотя он ни на минуту не покидал своего кабинета там, на верфи. Хотя репортеры поджидали его у ворот дома.

— Хотя, очевидно же, mon pere, — сказала она ему на следующее утро, когда улицы Нового Орлеана все еще были залиты кровью. — Тебя не в чем обвинить.

Он только потрепал ее по голове, как ребенка, хотя ей тогда было уже четырнадцать.

— Сильный человек не дает прессе вертеть им, как им вздумается, — сказал он.

Что, в общем-то, не отвечало на вопрос, который она так и не задала.

В печати так и не появилось ничего, что могло бы связывать семью Бартелеми с линчем. Что она, в свои четырнадцать, сочла доказательством того, что ее отец не был ни в чем виноват.

И продолжала верить в это годы спустя, даже просыпаясь время от времени в кошмарах, где перед ней представала та жуткая ночь. Она продолжала верить ему, когда, неделю назад, он прислал телеграмму, предлагая встретиться в Эшвилле — она верила, что он едет туда лишь повидаться с дочерью и подышать свежим воздухом. Пока в «Бэттери Парк» не пришла телеграмма от его подчиненных, очевидно, сообщавшая ему, что New York Times послала репортера не только в Новый Орлеан, но и сюда, в Эшвилл, зная, что он здесь. Даже тогда, узнав, что он сбежал, не попрощавшись с ней и делая все возможное, чтобы защитить семейное имя, она продолжала верить в невиновность своего отца — неправедно оклеветанного человека.

Она поморщилась, глядя на себя в зеркало — и была потрясена, как быстро ее прелестные черты могут исказиться и стать почти уродливыми. Убедительная причина не морщиться.

Проведя пальцем по волнистым линиям почтового штампа, гасящего марку, и по краю конверта, Лилли подумала, что, торопливо вскрывая конверт, порвала и само письмо.

Там, дома, в Новом Орлеане, она получила бы выговор от отца за то, что, как простолюдинка, не пользуется серебряным ножом для писем, который принес бы ей дворецкий.

Их дворецкого в Новом Орлеане отец называл Бринкли. Хотя его настоящее имя было Том Браун, и он был сыном рабов. Но отец Лилли верил в силу воображения и в магию имен — и в их значимость.

Их банкир советовал, что режим экономии, включающий и увольнение дворецкого, был бы разумен в разгар катастрофы 93-го года. И, деликатно добавлял он, после всех неприятностей — банкир избегал таких слов, как следствие или расследования на верфи Бартелеми в связи с беспорядками среди иностранцев в 91-м году в Новом Орлеане.

Лилли слышала, как отец возмутился: У Бартелеми всегда были дворецкие. Невзирая на финансовые сложности и на то, что Лилли с матерью переехали в Нью-Йорк. И Бринкли, дворецкий, остался с отцом в особняке в Новом Орлеане. Хотя там, кажется, сейчас не было даже повара.

Лилли вытащила из рваного конверта сложенный лист бумаги. И снова заставила себя перечитать криво нацарапанную надпись.

Надо поговорить. Скоро.

И снова — всего лишь от этой кучки слов — Лилли едва могла вдохнуть.

Что, если она все испортила, отказываясь даже признавать, что получила эту записку? Она так и видела, как в нем назревает ярость. Готовая вырваться.

Но это же он запорол все дело. Это он виноват, что она теперь лежит ночами без сна, слушая свистки поезда и крики о помощи. Это его вина.

— Merde, — Лилли скомкала письмо и швырнула его через всю комнату.

Дверь распахнулась еще до того, как Лилли услышала звук шагов, и в комнату скользнула Эмили. Она сменила платье для прогулок на бледно-зеленый наряд, расшитый бабочками, крылышки которых трепетали при каждом движении юбки.

— Это от Уорта, — вырвалось у Лилли. Первое, что пришло ей на ум. Парижский дизайнер, у которого Эмили заказала платье, всегда был надежной темой. Но одна из ножек Эмили уже стояла совсем рядом со скомканным письмом. Слишком близко, чтобы можно было не беспокоиться.

— Господи, Лил, с кем это ты тут прячешься? Я слышала, как ты что-то сказала до того, как я вошла.

Лилли сделала рукой жест, обводящий комнату.

— Как видишь, никаких заговорщиков. Ну, разве что кто-то прячется там, за окном, — и она указала на окна, выходящие в Олений парк.

Если бы только Эмили прошла через комнату, чтобы полюбоваться видом.

Но Эмили вместо этого сделала вид, что кого-то ищет в комнате.

— Как, и никакого прелестного герцога? И никаких тайных негодяев, ищущих твоего расположения? — Она повернулась, и письмо зашуршало под носком ее атласной туфельки.

Лилли собралась с силами, чтобы заставить себя стоять спокойно. И небрежно потянулась к письму.

Эмили тоже нагнулась к нему.

— Вуаля! Записка от тайного обожателя!

Лилли дернулась за письмом.

Но Эмили схватила его раньше, чем подруга успела его коснуться.

— О, нет. Как твоя ближайшая подруга, я имею право узнать, что же вынуждает тебя не спать вот уже неделю. И на кого сейчас направлена вся твоя французская ярость.

Эмили метнулась в сторону, подняв высоко над головой правую руку с зажатым в ней письмом. Приглядевшись, она сморщила нос на почерк:

— Фу, какая гадость. Из всех наших знакомых я не знаю никого с таким жутким почерком.

Лилли в отчаянии кинулась вперед. И в этом рывке оттолкнула подругу к стене.

Эмили Вандербильт Слоан сползла по тисненым вручную кожаным обоям на пол. На ее лице появилось сложное сочетание изумления и замешательства.

Какое-то время подруги смотрели друг на друга.

Таким манером я не только окажусь в центре скандального циклона, я начну бить кулаками тех, кто встанет у меня на пути.

Лилли протянула подруге руку.

— Пожалуйста, прости меня.

Игнорируя это предложение помощи, Эмили сунула письмо в руку Лилли, поднялась с пола и прошла мимо нее к окну. После чего заговорила таким холодным тоном, какого Лилли никогда от нее не слышала.

— Я больше не позволю себе вмешиваться в твои личные дела.

Лилли замотала головой.

— Прости. Я даже в школе не могла выносить, когда другие девочки выясняли, в кого я на сей раз влюбилась.

Пусть лучше Эмили думает, что Лилли отказывается делиться с ней своими романтическими увлечениями, чем заподозрит о ее настоящих отношениях с автором записки.

Лилли заставила себя склонить голову в смущенном, крайне неестественном для себя жесте.

— Ты же сама заметила, что это не почерк образованного человека.

Эмили повернулась к ней, не сходя с места и скрестив руки на груди. Но ее лицо уже смягчалось.

— Правильно ли я понимаю, что этот твой тайный воздыхатель… не джентльмен нашего круга?

Лилли позволила себе покраснеть. А когда ее мысли вернулись к конюшне, румянец стал еще гуще.

— Боже, Лилс. Я могу поверить, что у тебя есть поклонник из, скажем так, более плебейского круга. Но это так неромантично. Так рискованно. Так волнующе.

Явно позабыв про письмо, которое Лилли спрятала за спину, Эмили пробежала по комнате.

— Ну, дай-ка угадаю. Если бы я не видала этих каракулей, я бы предположила, что на сегодняшний день все тайные записочки ты получала от моего дяди Джорджа. Хотя моему милому дядюшке, благослови его Бог, всегда не хватало смелости в отношениях с женщинами, чтобы писать тебе тайные записки на этой стадии знакомства. Или это от мистера Мэдисона Гранта — а, кажется, тут я угадала! Ну что ж, по крайней мере, есть к чему присмотреться. Или от мистера Кэбота.

Постукивая по губам кончиком пальца, Эмили обошла подругу, как детектив подозреваемого.

— Но все равно, у нас осталась проблема неопытной руки — этого жуткого почерка. Который вряд ли может принадлежать кому-либо из этих джентльменов.

Лилли выдавила девичью улыбку в ответ на этот продолжающийся допрос.

— А, смотри-ка, ты снова покраснела. Да уж, Лилс, с тобой у нас какой-то непрекращающийся поток возможностей. Точно: это служащий в офисе там, в «Бэттери Парк». Он строит тебе глазки всякий раз, как мы проходим мимо, и вечно изобретает предлог заговорить с тобой.

Затаив дыхание, Лилли захлопала глазами, как, по ее представлению, делали другие женщины, испытывая смущение. И позволила волне паники, поднявшейся у нее внутри, ударить в лицо.

— Но нет. Не подходит. У него наверняка должен быть почерк получше. Каждый, кто говорит по-английски, по-французски и по-итальянски, как он… — Эмили внезапно замолчала. Изменилась в лице. — Итальянский. Итальянец моего дяди Джорджа? Новый конюх?

Лилли отвернулась. Это было плохо — да просто ужасно. Но все же лучше, чем если бы Эмили добралась до гораздо более опасной истины.

Эмили тяжело опустилась на стул.

— Итальянец.

Повернувшись к ней, Лилли обнаружила, что у подруги больше не было игривой улыбочки, сиявшей всего лишь секунду назад. Ее сменило выражение недоверия и неуверенности.

И чего-то еще, очень неясного.

Лилли внезапно поняла, что именно видит на помрачневшем лице подруги. И что теперь слишком поздно исправлять ту ложь, которой она пыталась прикрыть истину.

Неодобрение. Яростное и мрачное.

Эмили думала, что раскрыла отношения Лилли с итальянцем, с подозреваемым в убийстве, ни больше ни меньше, и — что было еще хуже — с конюхом.

Кокетство — это одно, но у Лилли Бартелеми дело всегда заходило слишком далеко.

И на сей раз, как ясно доказало ей лицо Эмили, Лилли удалось сильно переступить границы подобающего поведения.

Держа на весу поднос с булочками и бисквитами, Керри замерла на пороге комнаты для завтрака, увидев, как племянница Джорджа Вандербильта убегает от своей подруги. Обе дамы явно только что поссорились. Керри неуверенно медлила у приоткрытой двери, думая, не лучше ли сделать вид, что ничего не видела.

От необходимости принимать решение ее спас лакей, Монкриф, спускающийся по центральной лестнице. Еще с самого верху он закричал ей:

— А где та мелкая американская девица с болот?

Керри торопливо отступила от двери, пробежала по коридору для слуг от комнаты для завтраков, через банкетный зал, поставила поднос на столик и прибежала к подножию лестницы прежде, чем кто-нибудь успел пожаловаться на шум.

На площадке второго этажа появилась миссис Смит.

— Я не позволю, чтобы мой штат вопил, как пораженный… — И воззрилась наверх суровым взглядом.

— Видишь, она собиралась сказать, как пьяный в доску шотландец.

Пропуская трех маляров, миссис Смит погрозила Монкрифу толстым пальцем.

— Как будто мало того, что тут целыми днями таскается целая армия рабочих, а лестницы для слуг засыпаны опилками, и все эти рабочие и слуги вынуждены пользоваться главной лестницей вместе с мистером Вандербильтом и его гостями. Такое, конечно, возможно только в колониях.

Керри взглянула на нее с сочувствием.

— Миссис Смит, вы делаете все возможное, чтобы сохранить традиции.

— Ну да, а хозяин все еще в поисках жены, чтобы та могла принять бразды правления, — покачала головой миссис Смит.

— Ай, ну это ненадолго, благослови его Бог, — шотландское рычание в акценте Монкрифа отразилось от каменных стен.

Миссис Смит вскинула руки, потом прижала палец к губам.

— Скройся с моих глаз, пока я не выгнала твою грубую рожу из этого дома. И не ори ты больше! — Она поджала губы, пытаясь подобрать для него подходящее определение. — Шотландец, — сплюнула она наконец и скрылась прочь.

В трех этажах от нее Керри с Монкрифом обменялись взглядами, говорящими, что они-то оба знают, что самый громкий голос на этой лестнице принадлежал самой миссис Смит. Монкриф подмигнул.

С улицы ворвались Джордж Вандербильт и Седрик, парадная дверь захлопнулась за ними с такой силой, что эхо разнеслось по всему главному залу.

Джон Кэбот поднялся со своего кресла в зимнем саду, где он, судя по всему, что-то читал. Мэдисон Грант появился у двери, ведущей в бильярдную.

Из комнаты для завтраков внезапно появилась Лилли Бартелеми, которая торопливо прошла в зимний сад с дальней его стороны. Она засовывала под пояс юбки листок бумаги.

— Ах, — Джордж Вандербильт сделал шаг к Керри, которая как раз подняла поднос со столика. — Какая прекрасная идея в этот сырой ноябрьский день подать чай в зимнем саду.

Зайдя в помещение под стеклянным куполом, Керри разложила серебряные приборы на столике у фонтана: чай, сахар и сливки возле горки булочек слева и сливочных бисквитов справа — Пьер и Рема провели свою линию фронта даже по этому блюду.

Лилли Бартелеми взяла со своей тарелки шоколадный круассан, запах которого окутал Керри. Сделав над собой усилие, она удержалась от того, чтобы устремить на блюдо голодный взгляд.

— Ах, господи, как же я буду скучать по Билтмору.

Приподняв свою чашку в некоем подобии тоста, Вандербильт произнес:

— Тогда вы должны вернуться сюда снова. Все вы. В новом году.

Лилли Бартелеми прижала руку к груди.

— Как это мило.

Она поднялась полюбоваться гравюрой, висевшей на уровне глаз. Когда Керри проходила мимо, эта женщина подняла чашку чая практически к губам, отхлебнула из нее — и выплеснула на себя чай. Хотя Керри даже не коснулась ее.

— Какая жалость, — произнесла она, проводя рукой по шелку платья.

Вандербильт тут же обернулся к ней.

— Мне очень жаль. Что-то случилось?

Она улыбнулась Керри милостивой улыбкой.

— Пожалуйста, не сердитесь на нее. Это может случиться с каждым — всего лишь случайная неловкость, ничего больше. Мы сейчас все исправим и забудем об этом.

Прежде чем Керри успела сказать, что даже не касалась гостьи мистера Вандербильта, ее выволокли в коридор, а дверь за ними закрылась.

Лилли Бартелеми вытащила из-за пояса кусок бумаги.

— Я хотела бы спросить у тебя кое о чем.

Керри втянула воздух и задержала дыхание. Вместе с выдохом могли бы вырваться всякие слова, которые могли бы завершить ее работу здесь, а ей надо было кормить близнецов. Она опустила глаза на юбку дамы.

— Вашему платью, похоже, нанесен не слишком большой урон, которого я не причиняла.

Лилли Бартелеми приподняла бровь.

— А ты дерзкая.

— Ну, если под дерзостью понимать откровенность.

— Тогда я тоже буду с тобой откровенна. Может, ты сможешь объяснить мне, почему ты так побледнела, когда увидела, что мне передали письмо?

Керри помолчала, обдумывая, что сказать. Это было похоже на то, как отделять репу от перепутавшейся с ней ботвы.

— Мне показалось, что я узнала почерк одного моего старого знакомого.

Лилли Бартелеми смерила ее взглядом.

— И?

— И это меня удивило.

— Я имела в виду, что ты об этом подумала?

Керри ответила ей твердым взглядом.

— Вы должны понимать, почему я не спешу с ответом.

Лилли Бартелеми скрестила руки на груди и, казалось, размышляла, что сказать дальше.

— Если по совершенной случайности тот почерк, что ты увидела, и в самом деле принадлежал бы этому твоему знакомому — что, конечно, было бы очень странно, — я бы хотела спросить вот что: ему можно доверять?

— Было время, когда я, не задумываясь, ответила бы — да.

— А теперь?

— А теперь… с ним что-то происходит, и я не узнаю его.

— Ясно. Будем честны — как женщина с женщиной, которые знают, каково это, когда их преследуют мужчины.

Керри, не отвечая, ждала.

— Я отлично понимаю, что наше положение в жизни различно. Но позволь мне быть откровенной — ты красавица. И ты на удивление образованна для… жительницы гор.

— На удивление?

Лилли Бартелеми продолжила, не смутившись:

— Без сомнений, тебе знакомо, что значит получать непрошенные — и часто нежеланные — знаки внимания от мужчин, с которыми едва знакома. Ну же?

Керри только слегка наклонила голову.

— В любом случае, я прошу, чтобы ты ничего никому не говорила про эти письма. — Тут женщина осеклась, словно слишком поздно поняла, что использовала множественное число. Она подошла поближе. — Уверяю тебя, получать эти послания для меня просто отвратительно.

— Это я вижу.

Казалось, Лилли Бартелеми утомил этот разговор. Она нахмурилась.

— Можешь идти.

Вместо реверанса Керри только кивнула и ушла по коридору для слуг.

Керри быстро шагала в библиотеку. Сенбернар трусил рядом с ней. У нее было совсем немного времени, прежде чем ее хватятся. Она провела пальцами по первым изданиям, лежащим в полуразобранном ящике — Диккенс, Остин и Элиот.

Но времени было мало.

До того как она увидела разгромленной лавку Лина, она еще могла уговаривать себя, что упоминание Грантом в той телеграмме лысого орла, какого-то петуха и рейхсадлера — что бы там ни значило это немецкое слово — относилось просто к птицам, находящимся на грани исчезновения, или к породам, которые он хотел использовать в своем новом проекте — зоопарке в Бронксе. Все слуги, которые прислуживали за ужином, чаем или хотя бы даже только принимали пальто у гостей Джорджа Вандербильта, были наслышаны о заботе Гранта об охране природы. Но листовка, засыпанная битым стеклом на полу разоренной лавки Лина, вероятно, была выпущена ЛНА, группой, упомянутой в телеграмме Гранта. Так что телеграмма должна была относиться к чему-то гораздо более преступному, чем забота о птицах.

Керри сняла с полки стопку журналов Atlantic Monthly, которые сама же протирала и расставляла. Мисс Хопсон тоже выписывала этот журнал. Она говорила про него — фотография современной американской культуры. Тот факт, что и Вандербильт считал их достойными хранения и переплетения в качественную кожу, только подтверждал эти слова.

Значит, в нем, как в любом периодическом издании, может найтись что-то про взгляды, которые распространяют Мэдисон Грант и его сообщники…

С бьющимся сердцем она пролистывала журналы один за другим, ища упоминание о Лиге Национального Антисемитизма или хотя бы о чем-нибудь, отдаленно подходящим под аббревиатуру ЛНА. Она, конечно, могла бы спросить Джона Кэбота, что он думает об упоминании лысого орла или петуха в телеграмме Гранта, но почему-то ей хотелось сначала самой отыскать хоть какую-нибудь подсказку.

Она один за другим просматривала комментарии Гровера Кливленда. О перенасыщенности городов Америки — о переполнении канализации и зловонных улицах. О нищете многоквартирных домов. О преступных баронах и их роскошных домах.

Имя Вандербильтов всплывало часто. Их железные дороги. Владения в Ньюпорте и Нью-Йорке. И даже несколько упоминаний Билтмора.

Одна статья была про нарастающее недоверие к евреям и иммигрантам в Европе и США; Керри быстро просмотрела ее, зацепив взглядом образы национальной гордости в Англии (роза, крест Святого Георгия, Берберийский лев), Германии (доспехи и черный орел) и Франции (среди прочего — лилии). Но ни в одной из этих статей не упоминалась Лига Национального Антисемитизма. В нескольких, впрочем, говорилось о нарастающем националистическом рвении не только в Соединенных Штатах, но и во всем мире.

Торопясь, Керри закончила листать последние выпуски. Но так ничего и не нашла про ЛНА. Она уже слышала голоса, кто-то из гостей шел по главному залу в сторону большой лестницы. Что означало, они идут переодеваться к ужину. И что она очень скоро понадобится в раздаточной.

В номере «Архитектуры Америки» все еще торчала закладка. Керри быстро взяла журнал и раскрыла на заложенной статье.

Хотя с листовками, скорее всего, был связан именно Грант, и именно его связь с нападением она и хотела обнаружить, тем не менее казалось разумным узнать все что можно и про Джона Кэбота. До того как она убедит себя, что он не может быть ни в чем замешан только лишь потому, что в его присутствии у нее перехватывало дыхание.

Она скользила взглядом по строчкам, быстро отмечая, что дом на Луизбург Сквер в Бикон Хилле принадлежит семье Кэбот, ветви потомков Джона Куинси Адамса. Статья отмечала форму кровли, прекрасно отполированные полы на деревянных сваях, мраморную мозаику и панели из темного дерева. На одной из фотографий красовался серебряный чайный сервиз, изготовленный ювелиром Полем Ревиром, который был более известен своим участием в ночной гонке в Лексингтоне и Конкорде. На другой был изображен кабинет, который, как гласила надпись, был выкрашен в яркий желто-золотой цвет, выбранный для комнаты другом семьи Генри Лонгфелло, чей дом в Кембридже был такого же цвета.

Джон Куинси Кэбот мог с успехом вообще происходить с другой планеты, чем с той, где проистекала жизнь Керри. Такому человеку должно было быть привычно не давать никому встать у него на пути.

Был влюблен в ту же женщину, что и Беркович, сказал Мэдисон Грант.

Голубая кровь. Возможно, еще и ледяная кровь. Хотя после попыток Кэбота как-то помочь в разоренной лавке Лин Йонга поверить в это стало уже труднее.

Керри снова пролистала страницы: каталог богатства и привилегий. Она захлопнула журнал с бо́льшим раздражением, чем собиралась, и уже хотела поставить его на место, когда на верхнем ярусе библиотеки хлопнула дверь. Обернувшись, она обнаружила, что Вандербильт, уже одетый к ужину во фрак, появился из-за камина на балконе второго этажа.

— Я… — начала она. Не должна была читать ваши книги, и это был единственный вариант окончания этой фразы. Ну и — понятия не имела, что за камином есть дверь.

Словно прочитав ее мысли, он кивнул головой.

— Это одно из самых любимых мной творений Ханта. Я могу выскользнуть из своей будущей спальни и за секунду оказаться в своей любимой комнате, не встречаясь со слугами. — Покраснев, он добавил: — Ну и еще бывает, что мне не хочется обсуждать вечернее меню с превосходнейшей миссис Смит до того, как я немного почитаю с утра.

— Понимаю.

Какая невообразимая роскошь, хотелось сказать ей. Первым делом с утра немного почитать — никаких звонков, зовущих тебя, никаких голодных детей, никаких разжиганий огня.

Он торопливо спустился по витой лесенке, ведущей с балкона вниз.

— Вы читали статью, которую я отметил. Про дом Кэботов.

Ей ничего не оставалось, кроме как кивнуть.

— Я рад, что вы прочли ее. Но в статье нет ничего о том, что произошло позже и почему мы должны испытывать сочувствие к нему.

— Сочувствие? — Это было не то слово, что приходило ей на ум после картинок из «Архитектуры Америки».

— Я познакомился с ним в Мэне тем же летом, когда вышла эта статья. Он тогда успешно работал у Джейкоба Райса.

Вандербильт, должно быть, заметил, что ей это ни о чем не говорит.

— Он написал книгу «О жизни другой половины». Ее широко обсуждали.

— Боюсь, что не так широко — в моем мире.

Отдать ему должное, он покраснел.

— Она была посвящена нищете в арендных домах Нью-Йорка.

— А теперь, — дополнила Керри, — мистер Кэбот изучает нищету в Аппалачских горах. Возможно, уже для своей собственной книги.

Джордж Вандербильт медленно улыбнулся ей.

— Вас не должно удивлять, что я был увлечен мистером Кэботом, он во многом похож на меня — вырос в достатке, но увлекся, — он посмотрел на огонь камина и снова на нее, — вопросами помощи неимущим.

Неимущим.

Керри ощутила удар по собственной гордости. Ее народ. Ее мир. Но это было так.

Лицо Вандербильта сосредоточенно напряглось. Как бы неловко это ни выглядело, но он пытался говорить от души — через все пропасти, разделяющие их.

— Так что мы с Джоном Кэботом уже изначально были связаны нашими филантропическими интересами. Попытками воздействовать на нищету. — Он сделал жест в сторону «Архитектуры Америки». — Нельзя не восхищаться достоинством, с которым держится Джон. С учетом… всего.

Из того, что Керри успела прочесть на этих страницах, ей было трудно вообразить, почему Джону Кэботу могло бы быть трудно держаться с достоинством. Он вырос, как принц, в Бикон Хилл, Бостон. Проводил время с Вандербильтами. Возможно, никогда в жизни не проигрывал больше, чем партию в карты.

Внезапно бросив взгляд на часы над каминной доской, Вандербильт повернулся.

— Но я совершенно забыл про время. Мне надо присоединиться к гостям. Поговорим в другой раз? — И исчез в дверях, ведущих на крокетную площадку. Седрик последовал за ним.

Оставшись в библиотеке одна, Керри запрокинула голову и уставилась на потолок. Все внешние и несколько внутренних секций картины Пеллегрини уже висели на своих местах, остальные еще ожидали своей очереди.

Может быть, ее первое впечатление, что Джон Кэбот холодный и надменный, было ошибочно? Ей случалось быть чересчур импульсивной в своих суждениях. Может быть, она сложила увиденные кусочки из его жизни во что-то, что не являлось полной картиной.

Но все равно — он продолжал оставаться человеком, не имеющим понятия о жизни, которую вела она: борьба, потери, долгие, изматывающие часы работы и одновременно необходимость посмеяться с близнецами и невозможность показать им постоянно снедающее ее изнутри беспокойство.

В библиотеку заглянула миссис Смит.

— А, Керри, вот ты где — все еще разбираешь книги. Да уж, тут работы надолго. Поди загляни в обсерваторию и биллиардную, забери напитки, которые остались после гостей. А то тут каждый день выливается столько бренди, можно ковчег залить. Да снеси в кладовую.

Керри отправилась сначала по главной, а потом по маленькой винтовой лестнице в обсерваторию Вандербильта на самом верхнем этаже, где владелец дома, или изредка кто-то из его гостей, мог провести время в одиночестве. Читая. Размышляя. Высоко над суетой и возней всего остального дома, часть которого все еще находилась в процессе строительства.

Сейчас в обсерватории было пусто, только в окне, которое кто-то оставил открытым, выл холодный горный ветер. Подойдя к окну, Керри высунулась и глянула вниз с высоты четвертого этажа. И почувствовала, что земля внизу под ней закружилась.

Керри отпрянула от окна, захлопнула его и постояла, унимая головокружение. Упасть с такой высоты. Если сможет, она больше не будет ходить сюда.

Больше не глядя в окно, Керри прошла по комнате, собирая на поднос пустые стаканы. Быстро спустившись по лестнице, Керри пробежала по главному залу, через зимний сад, в биллиардную. Оглядевшись вокруг, она обнаружила, что все было в порядке, кроме еще двух оставленных стаканов, которые она тоже поставила на поднос. В комнате, несмотря на горевший в камине огонь, было зверски холодно.

Из коридора послышался звук приближающихся шагов, и тут же Керри заметила на решетке камина что-то светящееся. Быстро подойдя, она схватила это голой рукой. Ткань уже начинала тлеть. Белый хлопок. Рукав. Похоже на мужскую рубашку.

Ткань рубашки, другой рукав которой уже горел ярким пламенем, расправилась, и Керри увидела какую-то полосу на рукаве. Что-то вроде краски — краски цвета охры.

Цвета тех слов, злобных, еще влажных, что были написаны на остатках стекла в витрине лавки Лина.

Это могло только значить — либо это была рубашка Джона Кэбота, либо она принадлежала еще кому-то, кто побывал там раньше. Возможно, Мэдисону Гранту.

А дверная ручка уже поворачивалась.

Даже если Керри успела швырнуть пылающую рубашку обратно в камин до того, как Мэдисон Грант распахнул дверь, она не успела вовремя сделать лицо бесстрастным.

Его взгляд метнулся к камину, потом остановился на ней.

— Ну что ж. Мне посчастливилось застать вас в одиночестве. — Он начал приближаться к ней, вытянув руку. Она попятилась.

Звеня привязанной на талии связкой ключей, на пороге возникла миссис Смит.

— Керри, душечка, — и замерла, увидев Гранта. Ее голос стал резким. — Простите, сэр, но персонал нужен мне внизу.

От осуждения в ее голосе иной джентльмен покраснел бы. Но Грант лишь милостиво улыбнулся домоправительнице.

— Конечно же.

Торопливо проходя мимо, Керри отвела глаза.

Во время ужина, под постукивание серебряных приборов и игру струнного квартета, Грант то и дело косился в сторону буфетной в дальнем конце банкетного зала — судя по всему, искал Керри. Выгружая блюда из кухонного лифта и передавая их лакеям, Керри видела, как он всякий раз оборачивался, когда раскрывалась дверь служебного входа, но ей самой весь вечер удавалось не попадать в поле его зрения.

Сегодня она была рада своему месту в самом низу социальной иерархии в Билтморе — оно позволяло ей оставаться скрытой, в буквальном смысле слова, от предложений и требований всех этих людей, которые меняли за день наряды столько же раз, сколько блюд им подавали за ужином. И сегодня ее положение охраняло ее от собственного потока эмоций, от всех вопросов о доверии, на которые она пока не могла отыскать ответов.

Когда дверь в буфетную распахивалась и закрывалась, она на секунду видела блеск бриллиантов, белое кружево мужских воротников, длинные нити жемчуга на дамах. В дверную щель доносились обрывки разговоров. Кусочки дорожных наблюдений. Крохи кокетства. Отголоски расспросов про леса Билтмора.

— В нашем банкетном зале такая акустика, — сказала миссис Смит, когда они накрывали стол к ужину, гордо, как будто бы сама проектировала этот дом. — Кто-то может прошептать что-то на одном конце стола, и его услышат на другом. Стоит об этом помнить.

Что объясняло, почему все сидящие за столом несколько раз за время ужина замолкали, чтобы послушать Мэдисона Гранта.

— Винторогая антилопа, или винторог, — рассказывал он, — на самом деле является представителем парнокопытных, а не антилоп, хотя ее зачастую называют именно так. Мы в клубе «Бун и Крокетт» считаем, что винтороги находятся на грани исчезновения. Наша задача — спасти их и их среду обитания. Без срочного вмешательства они не только не смогут процветать, они не смогут существовать.

Немного позже голос Гранта снова заглушил все остальные голоса.

— И они пришли из Восточной Европы, из России. Так что вопрос ограничения их иммиграции является ключевым. Одна зараза, которую они несут, угрожает…

Электрические и механические подъемники гудели и постукивали, когда Керри выгружала тарелки с мускатным коблером Ремы, покрытым взбитыми сливками Пьера, на серебряные подносы. Но она весь вечер продолжала слышать слова Гранта, сказанные той ночью на станции и тем днем на балконе.

Очередной газетчик оказался евреем. Как удивительно, не правда ли?

Исчезновение… Порода…

Слова, сказанные в тот или иной момент, задавали ритм всему вечеру, даже когда она отмывала кастрюли после ужина, когда шла домой в темноте.

Как удивительно, не правда ли? Нашествие… Зараза… Исчезновение… Удивительно.

Как будто под словом удивительно Грант имел в виду беспокойно. Как будто сам Грант хотел бы увидеть, как Берковичу укажут на место.

Или, может, и вовсе уберут его с дороги. Так, чтобы репутация Мэдисона Гранта не пострадала от того, что репортер мог узнать о нем.

На следующее утро миссис Смит велела Керри присоединиться к остальным слугам у двери.

— Такое печальное зрелище, когда тут, в Америке, слуги выходят проводить гостя, даже в самых лучших домах. Там, у нас дома, слуги выстраиваются в ряд как положено. И это правильно.

Керри заняла свое место на улице у входной двери, выходящей на эспланаду.

Отряхивая свой цилиндр, Мэдисон Грант обернулся.

— Последний взгляд на ваш прекрасный холл, Вандербильт. Я буду ждать, — он столкнулся с Керри, обернулся и слегка кивнул ей, — скорого возвращения сюда. — И с выражением заглянул ей в глаза.

Эмили Слоан улыбнулась Керри, проходя с подругой мимо нее, обе очень элегантны в платьях с туго затянутыми талиями, образующих острую букву «V». Перья на их шляпах покачнулись, когда Эмили наклонила голову к подруге, говоря что-то, ее глаза метнулись в сторону стойла, где собрались все конюхи.

Но взгляд Марко Бергамини был прикован к Лилли Бартелеми. Даже на ноябрьском морозце рукава его рубахи были закатаны до локтей, волосатые руки мускулисты — и странно напряжены. Как будто он изо всех сил старался не шевелиться.

Но Лилли Бартелеми, казалось, вовсе не замечала направленного на нее взгляда. Керри тоже не позволяла себе озираться в поисках Джона Кэбота.

Грант, сундуки которого из «Бэттери Парк» были уже погружены, стоял и болтал с хозяином.

— Я надеюсь, Джордж, в расследовании нападения наметился какой-нибудь прогресс.

Они вместе прошли к дальней стороне коляски.

— Как грустно, — вздохнула миссис Смит, — что все гости уезжают. Теперь единственным развлечением останется следить, чтобы лакеи курили не в доме, а на улице.

Она сказала — все гости.

Уже сидевшие в коляске дамы поправляли свои шелка и кружева. Но никто не выбегал из дома, чтобы вскочить туда в последний момент.

Выходит, Джон Кэбот тоже уезжает, не сказав ей ни слова на прощание. Не то чтобы он должен был быть любезен с Керри. Они всего лишь несколько часов убирали вместе разоренную лавку. Это не делает их близкими друзьями. И отнюдь не отвечает на все ее вопросы относительно него.

Керри держала руки сжатыми перед собой. Она сотрет пальцы до кости, стирая то, что поручит ей миссис Смит. Она вернется домой и примет у близнецов вечернюю вахту по уходу за отцом.

Так что к закату дня она больше не будет думать о Джоне Кэботе.

Марко Бергамини с плотно сжатой челюстью взобрался на козлы коляски и щелкнул поводьями. Лошади, запряженные в масть, безупречно в ногу тронулись с места. Их шкуры блестели под утренним солнцем, они даже близко не были похожи на лошадей, вольно носившихся по холмам и долинам.

Коляска покатила прочь по правой стороне эспланады. Как ни странно, на другой ее стороне не оказалось Вандербильта.

Откуда-то сзади Керри ощутила запах сосновой хвои.

— Джордж сказал, пришло время срезать ветки для венков на двери. И повесить их на шеи двум этим мраморным львам.

Обернувшись, Керри обнаружила стоящего рядом с ней Джона Кэбота. С его руки свисал еловый венок.

— Он настаивал, что, когда он вернется, проводив гостей до станции, мы с ним попытаемся это сделать.

Керри заставила себя отвести взгляд и посмотрела на горные вершины.

— А я думала, вы уехали со всеми остальными.

— Да, у меня был такой план. Но мне совершенно некуда ехать на праздники, и Джордж был так любезен, что предложил мне остаться.

Был влюблен в ту же женщину, что и репортер, напомнил ей голос у нее в голове.

Может, это просто слова из ненадежного источника. И все равно, про Джона Кэбота существует слишком много вопросов без ответов. И пропасть между ними слишком велика. Тем больше причин придержать ее импульсивную натуру.

— Я рада. В смысле, за вас, что вы остались. — Быстро отвернувшись, Керри проскользнула в двери.

Откуда-то с черной лестницы, ведущей в кухню, кто-то окликал ее по имени. Во всю силу легких. С ощутимым шотландским акцентом.

Спотыкаясь и натыкаясь на дверные косяки, со служебной лестницы влетел Монкриф.

— Керри, детка. Новости. Прости, но…

— Отец, — вскинула она голову.

— Нет, прости, не это. Не знаю, о чем я думал, так пугая тебя. В смысле, про твой дом. Пришел твой брат с новостями. Никто не пострадал, но крыша… она совсем провалилась.

Керри с близнецами пришлось проработать весь остальной день и бо́льшую часть ночи. Крыша рухнула между очагом и единственной кроватью, где лежал их отец. Впрочем, он все это время был без сознания.

— Прошу вас, — сказала Керри Монкрифу и миссис Смит перед тем, как уйти, — не говорите никому про нашу крышу. — Потому что если бы Джон Кэбот, ну, или сам Джордж Вандербильт, или все остальные, узнав об этом, захотели бы помочь, она умерла бы от стыда, когда они увидели бы и рухнувшую крышу, и саму хижину. А если они, узнав, решили бы ничего не предпринимать, ей тоже лучше об этом не знать.

Близнецам же она сказала:

— Никто из вас не скажет ни слова Братчеттам до тех пор, пока мы все не починим. Мы и так у них в долгу.

Крышу было уже бесполезно латать или подпирать заново, вес снега и льда был слишком тяжел для прогнивших балок и бревен. Снег лежал ярко-белыми кучками на полу, на кресле-качалке, которое отец сделал для матери перед рождением близнецов, в изножье отцовской кровати.

Они завернули больного в одеяла и перенесли его на одном из них, растянув его, как носилки, в хлев. Ромео не отходил от хозяина, и в хлеву снова лег у его ног, растянувшись во всю длину. Керри вместе с Джарси перетащила печурку и пропилила в стене дыру, чтобы вывести наружу трубу.

Хотя всех щелей между досками было бы достаточно, чтобы выпускать дым наружу. И впускать внутрь зимний холод.

Они набили тюфяк сухой сосновой хвоей, которую выкопали из-подо льда, и устроили на нем отца.

— Это самый лучший запах, — заявил Джарси.

Они спасли все, что могли: сначала учебники — которые, к счастью, были сложены вдоль дальней стены и уцелели, — потом стол, три стула, чугунную сковороду. И под конец скрипку, смычок и два новых банджо, висевшие на крючках на стене.

Когда они проходили мимо остававшейся в хижине кровати, Керри нагнулась и подняла клочок бумаги, пожелтевший от старости. На одной его стороне был рисунок — женщина. Должно быть, он выпал откуда-то из-под досок кровати и тюфяка. У Керри замерло сердце.

Она узнала это лицо. Никаких фотографий не осталось, и это, должно быть, было единственное уцелевшее изображение Мисси Мюррей МакГрегор, рисунок, который Джонни Мак, ее муж, сделал много лет назад. На этом рисунке она стояла, улыбаясь, еще юная, не побитая ни жизнью, ни собственным замужеством. Она держала в руках корзину с яйцами, с одной стороны из корзины торчал букет диких цветов. Позади, на земле, копошились пара цыплят и петух, должно быть, один из предшественников Короля Лира.

Не сказав ни слова и подождав, когда они все окажутся в хлеву и печь будет растоплена, Керри показала рисунок близнецам. Им не надо было объяснять, кто там изображен.

Положив рисунок между собой, близнецы заснули прямо на одеяле, лежащем на полу без всякого матраса или тюфяка.

— Завтра мы наберем еще хвои, — начала было Керри, но и сама заснула, не докончив фразу. Близнецы уже посапывали.

На восходе следующего дня пришла Рема, которая сказала, что теперь будет проводить больше времени, присматривая за Джонни.

— У миссис Смит там теперь целая армия поваров. Они, конечно, не так хороши, так что я не потеряю свое место, — подмигнула она. — Но сейчас, когда мистеру Вандербильту на голову свалится все его семейство из Нью-Йорка, они только и будут лопать эту накрученную французистую еду всю следующую неделю. Сам-то мистер Вандербильт, он всегда захочет мои бисквиты, а не эти их круассаны, но зато у меня будет время помочь вам тут немножко.

Она оглядела хлев, как будто в нем не воняло навозом, а под ногами не хрустела солома.

— Ну что ж. Тут, на балках, можно повесить одеяла, они защитят от ветра. Будет уютно. Печурка. Стол. Стулья. Есть все, что нужно.

— И папина любимая скрипка, и другие инструменты, — заметил Джарси.

Рема поцеловала его в макушку.

— Сразу понятно, кто все это принес.

Они с Керри переглянулись. Груз, который несла Керри — забота об отце, воспитание близнецов, работа день и ночь, тоска по жизни, которую ей пришлось бросить, — стал еще тяжелее после обрушения крыши и переезда в хлев. Сейчас ей казалось, что даже ее грудная клетка сгибается под тяжестью этой ноши.

Но взгляд Ремы поддерживал ее. Помогал дышать.

Поскольку Рема осталась присматривать за Джонни Маком, Керри позволила близнецам пойти с ней. Они с Талли и Джарси полускатились, полупробрались по снегу обратно в Билтмор — как раз вовремя, чтобы Керри успела переодеться в черное платье и белый передник, которые она ненавидела. Весь дом пах хвоей, корицей и гвоздикой. На нижнем этаже были затоплены все камины.

Откуда-то с подъездной дороги донесся звон бубенцов, и упряжка клейдесдали-тяжеловозов мерно подтрусила к главным воротам, рассыпая снежные искры при каждом движении копыт. Из окна Билтмора Керри разглядела поклажу на санях — огромную ель дивной красоты.

Талли, Джарси и дети всех тех, кто работал в поместье, на ферме и в лесу, играли в снежки на дальнем конце эспланады. Теперь же они остановились и глазели на ель — Керри с улыбкой заметила, что головы близнецов были повернуты под одинаковым углом.

Какое счастье быть молодым, подумала Керри. Не завидовать всему блеску Билтмора, всем этим бесконечным комнатам. Не беспокоиться, что ты будешь есть завтра, где будешь спать. Просто наслаждаться моментом, снегом, звоном бубенцов, красотой.

Керри попыталась вспомнить, была ли сама когда-то настолько молодой.

И, к своему собственному удивлению, обнаружила, что улыбается. Это все снег. И близнецы. И запах хвои. Все это помогло ей забыться на несколько блаженных минут.

Чарльз МакНейми сделал жест в сторону Вандербильта, стоявшего среди слуг, вышедших посмотреть на привезенную ель.

— Это с фермы Дугласов. Один из тех больших участков, что были куплены первыми.

Керри, стоявшая возле Вандербильта, не собиралась ничего говорить вслух.

— Это мои соседи.

Но оба мужчины обернулись на нее, наблюдающую за приближающимися санями с новогодним деревом.

Тогда она тоже посмотрела прямо на них.

— Дугласы были моими соседями.

Помедлив, МакНейми кивнул.

— Она права. Я сам, естественно, не могу вспомнить расположение всех ферм, не глядя в свои записи, — там десятки тысяч акров. Но первые и последние запоминаются лучше. Я припоминаю, что земля МакГрегоров граничила с дорогой к Дугласам.

— Граничит, — поправила Керри с улыбкой, чтобы это не прозвучало грубо. — Простите, мистер МакНейми, но надо использовать настоящее время. Моя ферма все еще граничит с бывшей землей Дугласов.

Мужчины переглянулись — какими-то странными взглядами, подумала Керри.

Вандербильт нарушил молчание, переключившись на сани, подъезжающие к ним по длинной дорожке. Лошади трясли головами, трое мужчин на козлах сияли обветренными лицами.

— Я рад, что Кэбот смог остаться подольше.

— Бедняга, — добавил МакНейми.

Припомнив дворец на Луизбург Сквер в Бостоне, описанный в «Архитектуре Америки», Керри подняла голову. Но сейчас некогда было спрашивать у МакНейми, почему он называет беднягой владельца этого дома.

Кони как по команде замерли перед ступенями лестницы. Все смеялись и болтали, бубенцы на санях продолжали звенеть, потому что лошади мотали головами, собралась толпа помощников, чтобы развязывать дерево.

С покрасневшими от мороза щеками Джон Кэбот спрыгнул с козел, где сидел между Марко Бергамини и Робертом Братчеттом. В руках у него была охапка всевозможных вечнозеленых веток — белая сосна, падуб, ель. Он неловко протянул руку Вандербильту и затем МакНейми.

Обернувшись к Керри, он вытащил из кучи ветку бальзамина и протянул ей.

— Может, пойдет льву на шею? — Проваливаясь по колено в снегу, он намотал другую ветку на шею второму мраморному льву и обернулся. — Что скажете, миссис Смит?

Домоправительница одобрительно кивнула.

— Думаю, мистер Кэбот, что у вас, сэр, наметанный глаз.

Он взглянул на Керри такими сияющими глазами, каких она у него не видела.

— Тот хребет наверху — это же недалеко от вашей фермы, верно? Вашей, и Талли, и Джарси?

— Да. И…

— Да?

— Вы помните, как их зовут…

— Они же ваша семья. — Он стоял и явно хотел сказать что-то еще. Но, похоже, передумав, вытянул руку в сторону гор. — Там так красиво в снегу. Эти виды. Ели и падубы. На купленных Джорджем участках, где еще остались леса.

Ее сердце сжалось от описания этой картины.

— Вот именно поэтому я никогда не смогу продать свою землю. Я раньше сотру руки в кровь до костей.

Она увидела, как его глаза, расширившись, замерли на ней — даже, подумала она, слишком уж замерли. Как будто он решил больше ничего вокруг не видеть.

— Я подумал, — предположил он, — что, может быть, вы могли бы как-нибудь показать мне вашу ферму. Я знаю, что сейчас, перед самым Рождеством, миссис Смит нагружает вас работой до позднего вечера. Но если у вас будет несколько свободных часов, может быть, вы с братом и сестрой все же покажете ее мне?

Он на удивление много знал о ее жизни. Она вытащила очередной кусок бечевы, которой ель была привязана к саням, и, подняв бровь, взглянула на него.

— И вы, мистер Кэбот, сможете исследовать очередные особенности жизни диких горцев?

— Ну что ж. Все честно, — улыбнулся он, и прядь волос упала ему на лоб. — Я не буду притворяться, что понимаю жизнь этих гор так же, как и вы. Но могу вам сказать, что они притягивают меня. Я не могу объяснить это. Но у меня такое чувство, будто я вернулся домой.

Керри повернулась к нему, все еще держа в руках бечеву. И ее улыбка на сей раз была искренней.

— Вообще-то, мистер Кэбот, сейчас вы все отлично объяснили.

Все, кто только мог, включая рабочих с фермы, нескольких членов лесной команды и самого владельца Билтмора, собрались, чтобы занести огромное дерево в дом и протащить его через весь нижний этаж в банкетный зал. Все дети вертелись вокруг, радостно вереща, подбирая упавшие колючие веточки и засовывая их друг другу за уши и за шиворот.

— Честно сказать, слишком уж много тут народу, — ворчала миссис Смит, но тихонько, себе под нос, чтобы ее не услышал Джордж Вандербильт. — И все это на мою голову.

Кто-то, пахнущий табаком и жженым сахаром, протиснулся и встал рядом с Керри, ухватившись за ствол ели.

Дирг. Она сама удивилась, почувствовав одновременно и радость — привычную за все годы, — и внутреннюю неловкость.

— Давненько мы с тобой не виделись.

— Я тебя видал иногда. Издалека. Когда ты меня не видала.

— Ну, вообще-то я тоже как-то раз видела тебя издалека. Когда шла по Эшвиллу. И там еще была такая жуткая листовка на фонарном столбе.

Они оба шагали сбоку от ели, но он сумел окинуть ее взглядом, полным кремня и пороха.

А потом этот взгляд скользнул к Марко Бергамини. И обратно.

Неужели Дирг видел, как они тогда шли вместе по кладбищу, и сделал для себя какие-то выводы?

В дальнем конце зала, напротив трех каминов, Дирг и Роберт Братчетт прислонили к стене длинные деревянные лестницы и взобрались на них. Итальянец подал им снизу концы длинной веревки, середина которой обматывала верхушку ели.

Когда те, кто были снизу, приподняли и установили ствол ели в жестяное ведро с водой, те, сверху, начали тянуть, выравнивая верхушку дерева, пока та не встала ровно. Дети, собравшись внизу в полукруг, глазели на гигантское дерево, закинув головы и хлопая в ладоши. Вдруг Талли начала петь, чистым и ясным, как зимний воздух, голоском, и остальные подхватили:

— Ах, Рождество, ах, Рождество…

Неподалеку от Керри Братчетт продолжал руководить укреплением дерева.

— Потянуть, закрепить, дать эту веревку мне. Вон ту затянуть потуже. Ослабить этот конец, прежде чем отрезать.

Дирг сделал гримасу.

— Небось, я и сам вижу, что будет держаться, что нет, — гавкнул он с лестницы.

Детское пение сбилось.

— Чуть выше, — указал Братчетт. — Вот так. Теперь еще три такие. Но не больше, чтобы их не было видно снизу. Хорошо. Привяжите вон те концы, что у органа. Должно держаться.

— Buono. — Марко Бергамини отошел назад, чтобы оглядеть сделанное. — Sembra buono.

Дирг спрыгнул примерно с четверти высоты лестницы, приземлившись возле него.

— А как насчет говорить по-английски, Джепетто?

Весь зал затих. Все молчали. Дирг стоял, напрягшись и слегка опустив голову, как бык, готовый к схватке. Мне тут ваших уже и так хватает. — На его губах кипела слюна, и он стер ее рукавом рубахи.

Итальянец, приподняв бровь, молчал.

— Вы понаехали сюда, и вам тут платят за ломку камня побольше, чем мне за то, что я ломаю спину в грязи.

— Я только приехал, — заметил Бергамини. Но Дирг не слушал.

Было похоже, подумала Керри, как будто невидимая рука управляет Диргом, словно большой куклой. Как будто какая-то чужая сила заставляет его двигаться, путает слова.

— Вы понаехали сюда со всей своей заразой, шныряете кругом, пугаете добропорядочных граждан. И не думай, что я не знаю, куда ты нацелился.

МакНейми кашлянул.

— Мистер Тейт, верно? Возможно, небольшой перерыв…

Керри, скользнув вперед, положила руку Диргу на плечо.

— Эй. Что на тебя нашло?

Он отшатнулся, как будто ее рука была раскаленными в одном из каминов у дальней стены щипцами.

— Не думай, что люди не видят, что у вас тут происходит.

Джордж Вандербильт выступил вперед.

— Мистер Тейт. Полагаю, вам лучше уйти. Сейчас же.

Нахмурившись, Дирг направился в сторону главного выхода.

— Эй, давай-ка через кухонный выход, мистер! — крикнула ему вслед миссис Смит. — Еще не хватало, чтобы мне рабочие таскали грязь туда, где ходят гости мистера Вандербильта.

Дирг развернулся, сжав кулаки, и толпа подвинулась ближе к дереву. Кто-то из детей, прижимаясь к отцу, работнику фермы, захныкал.

От шагов Дирга, вылетевшего из боковой двери на лестницу вниз, на кухню, задрожал весь зал. Когда отголоски его шагов по лестнице затихли внизу, все молчали еще несколько секунд.

Наклонив голову, чтобы видеть самую верхушку дерева, Вандербильт нарочно заговорил по-итальянски:

— Buono. Sembra buono. Не просто хорошо, великолепно. А теперь, миссис Смит, не могли бы вы принести нам всем этого пряного сидра, пока мы будем наряжать первую елку Билтмора.

Миссис Смит появилась из комнаты для завтраков с огромным подносом в руках, воздух в зале наполнился ароматом корицы и гвоздики, яблок и жженого сахара, смешивающихся с запахом кленовых поленьев, тлеющих в каминах, и запахом еловой хвои.

Откуда-то снизу послышался грохот, как будто кто-то сшиб на пол целую кучу медных кастрюль.

Дирг, поняла Керри. Пробивает себе путь через кухню. И внутри у него бурлит что-то страшно злобное и яростное.

Керри соскользнула с длинноногого гнедого — миссис Смит настояла, чтобы она взяла его для поездки по делам в город. Взяв коня под уздцы, Керри подвела его к зданию станции. Она не была такой уж хорошей наездницей. Мальволио, их мул, был упрям ровно в той мере, как говорят об этой породе, и даже заставить его идти в нужном направлении было непростой задачей. Но этот мерин казался вполне покладистым, охотно шел, куда она просила, и, казалось, был просто рад оказаться на свежем зимнем воздухе — так же, как и она сама. Она привязала его к сосне на солнышке.

Когда она оказалась на станции, в голове снова всплыла давняя история. Как в одном из этих фильмов мистера Эдисона, картинки сменяли одна другую рывками и вспышками, но она увидела все, как было: смятые кусты возле места, где висел костыль, застывшее тело репортера, его филактерии — маленькие черные коробочки для молитвы, — валяющиеся там же в грязи… А перед тем — то, как он обернулся на своем сиденье в вагоне, чтобы поговорить с ней. Его лицо, такое оживленное, целеустремленное, исполненное мужества, когда он говорил про газеты и демократию…

Расшвыривая снег по дороге, Керри замедлила шаг, подходя к окну «Вестерн Юнион». Фарнсуорт, телеграфист, наверняка лучше всех знал, кто где находится в Бесте — теперь Перекресток Билтмор, — поскольку сидел тут, в самой деловой части поселка, и слушал больше, чем говорил. А ей надо было успеть отыскать Дирга за то небольшое время, пока будет готов заказ миссис Смит. В поселке говорили, что они с братом уехали с фермы.

Расшвыривая снег, она снова подумала о том, что увидела тем вечером на земле. Филактерии. Символ веры и происхождения репортера. Маленькие черные коробочки, которые исчезли… куда? Они сейчас в полиции?

Керри подошла к окну.

— Мистер Фарнсуорт?

Металлическая ручка аппарата на его столе продолжала отстукивать сообщение. Не поправляя сползшие с носа круглые очки, он взглянул на нее, не поднимая головы, будто демонстрируя, что он занят.

— Я думала, не могли бы вы подсказать мне, где я могу найти Дирга Тейта?

Фарнсуорт не отрывал глаз от металлической ручки.

— Я что, похож на человека, которому платят за ответы на посторонние вопросы?

— Как часть вашей работы, наверное, нет. Но я спросила вас как жителя поселка.

— Если спрашивать меня, то пусть поселок идет к черту. Это поможет?

Рядом с Фарнсуортом на столе в рамке был щит, который Керри видела и раньше. Но теперь она к нему пригляделась. В его обрамлении были французские лилии, а в самом центре щита красовался силуэт, похожий на ее собственного Короля Лира, гордо царящего над своими курами на закате.

Петух.

— Галльский петух? — это была лишь догадка, импульс, вспыхнувшее воспоминание о том, что она видела эти лилии в статье Atlantic Monthly, где говорилось о символах национальной гордости, включая французские. Но вслух она произнесла это еще до того, как ей пришло в голову, что в разговорах с Фарнсуортом стоит быть осторожнее.

Телеграфист поднял голову. Прищурился.

— Эдвард Фарнсуорт, — продолжала она. — Не очень-то французское имя.

Губы Фарнсуорта так и не открылись, но уголок рта приподнялся в подобии улыбки. Как будто гроссмейстер наконец встретил достойного противника.

— Так, значит, Лига Национального Антисемитизма…

С его губ свисала незажженная сигарета — так же, как в ночь нападения.

— Какого черта ты пытаешься у меня выспросить?

— В тот вечер, когда произошло убийство, вы тоже исчезали, как раз перед тем, как репортер — еврейский репортер — был убит.

Фарнсуорт приподнял бровь, как бы прикидывая, посмеет ли она продолжать.

У Керри сжалось все внутри.

Начальник станции, стоявший в нескольких метрах, подошел к ним поближе и покачал головой на телеграфиста.

— Фарнсуорт в последнее время просто козел какой-то. Даже больше, чем обычно.

Телеграфист поджал губы в тонкую линию и посмотрел на Керри в упор. Она не могла разглядеть в этом взгляде ничего. Ни вины. Ни попыток все отрицать. Разве что… Что это могло быть? Своего рода гордость. И, может быть, злость. И вызов.

— Так вышло, Керри, — заметил начальник станции, — что я могу ответить на твой вопрос. Сам-то я не видал Дирга с того дня, как он вернулся из Уитнела — на следующий день после нападения он приехал на поезде. Но я слыхал, что братья Тейт поселились в пансионе, Спурс, 48, там, в Эшвилле. Я и сам там жил, когда только приехал сюда, потому и знаю. Его держит миссис Рейнольдс.

— Спасибо. Вы так любезны. — Керри взглянула на солнце. Ей придется гнать гнедого вскачь, если она хочет успеть доехать три мили от поселка до Спурс-стрит, быстро поговорить с Диргом — если его удастся найти, — забрать заказы Билтмора и вернуться за то время, что отвела на это миссис Смит. И до наступления темноты. От мысли о Дирге и темноте Керри стало не по себе.

Но точно такое же чувство она испытывала при воспоминании об Эдварде Фарнсуорте и его щите.

Фарнсуорт. Теперь к образам, мечущимся у нее в голове, добавились новые: телеграфист обходит здание станции. Снимает костыль с крюков. Поднимает его высоко над головой. И одним мощным ударом обрушивает на репортера.

— Да, он здесь, — объявила миссис Рейнольдс. — Как ни странно. Потому что он бывает нечасто. — Она неодобрительно наморщила нос. Прищурилась на Керри. — Вы можете увидеться с ним вот здесь, в салоне, — она указала налево, в сторону комнаты с большим количеством стульев и лампами в абажурах. — Или можете подняться к нему в комнату, на третий этаж. В зависимости…

От того, насколько вы приличная женщина, осталось невысказанным. Но Керри ясно это расслышала.

Как же прекрасно принадлежать к классу людей, от которых не ждут ничего хорошего. Можно поступать как угодно — все равно от тебя никто ничего не ждет.

— Я только на несколько минут. Так что я поднимусь.

Хозяйка ухмыльнулась. Но Керри уже взбегала бегом по лестнице со всей скоростью, какую позволяла узкая юбка.

Дирг открыл на первый же стук — явно ожидая кого-то еще. При виде Керри у него округлились глаза.

И в них мелькнул страх, подумала Керри, до того, как туда вернулось упрямство.

Он отступил, позволяя ей зайти и ничего не сказав в качестве приветствия. Его лицо закрылось, словно защищаясь. Отгораживаясь стеной.

Он указал на стул. Но сам остался стоять. Так что Керри тоже не села.

— Я тебя долго не задержу, Дирг.

Он скрестил руки на широкой груди.

— Я рада тебя видеть, — начала она. Хотя, если честно, она бы лучше грызла ржавые гвозди, чем задавала ему сейчас неудобные вопросы.

Его голос прозвучал хрипло, выдавая больше эмоций, чем он хотел показать.

— Я тоже рад тебя видеть.

— Дирг, я не собираюсь осуждать твое решение продать землю. Я знаю не хуже других, как с ней стало трудно. Особенно теперь, когда нас осталось так мало.

Его лицо слегка расслабилось. Он снова указал ей на стул, и на сей раз они оба сели.

Керри обежала глазами комнату. Узкая кровать в железной раме, деревянный комод, армейский топчан в углу — наверняка для Джерома, который сейчас в школе. Дирг не многое взял из дома — прялка его матери, маслобойка и ткацкий станок наверняка остались тем рабочим, которые будут разбирать хижину теперь, когда земля стала частью Билтмора. Но он принес оружие — старая винтовка его прадедушки висела над кроватью, винчестер стоял у стены рядом с дверью, а пистолет лежал на маленьком столике. Как будто он был готов к какому-то нападению, которое могло в любой момент случиться у его дверей.

Ее глаза вернулись от двери и ружей к нему.

— Этот мир больше не безопасен, — сказал он.

— А когда-нибудь был?

Его лицо, красивое и грубое, сморщилось, как будто он хотел заплакать.

— Раньше все было хорошо. Непросто. Но хорошо. А сейчас только посмотри. Ты, я, наша земля. Нас выпихнули. И кто же? Какие-то богатые янки. Думают, могут населить половину Синих гор. И кучка иностранцев, что понаехала сюда со своими грязными преступлениями.

— Ты это про убийство?

Он отвернулся.

— Не только.

— А что еще?

— Они явились сюда, чтобы вредить. — Янтарный взгляд его глаз на секунду смягчился. — Тебе нужна защита. — Он протянул большую, мозолистую руку, коснулся ее колена — но тут же отвернулся.

— Да нет, Дирг. Не нужна. Со мной все в порядке.

Секунду он смотрел на нее. Потом стиснул челюсть. Его глаза, которые только что были теплыми, снова стали ледяными. Вызывающими.

— Можешь не верить, как хочешь, Керри МакГрегор. Сама все увидишь. Эта страна недолго еще останется нашей. Они ее займут.

— Да кто они?

— Да все эти, кто и приезжать сюда не должен был — все чужаки. Итальяшки. Евреи. Цветные. Да все они.

Керри вспомнила совет тети Ремы и досчитала до десяти.

— А это не связано с тем, что ты ощущаешь, что это тебя вышвырнули?

— Вот погоди. Если так будет продолжаться, пропала вся чертова гонка.

— Да о какой гонке мы говорим?

— Не гонка. Вся белая раса может исчезнуть с лица земли. Тут. Во Франции. В Германии. Везде. Есть исследования — научные — это доказано. Только вопрос времени. От нас ничего не останется. Если что-то не изменить. И быстро.

Белая раса. Керри моргнула, и перед ней снова всплыла телеграмма Мэдисона Гранта: Галльский петух. Часть рисунка на щите в офисе Фарнсуорта, символ французской гордости. Reichsadler, должно быть, — это какое-то немецкое слово; она понятия не имела, что это значит, но наверняка какой-то символ немецкой гордости. А лысый орел должен был обозначать Соединенные Штаты, а не какие-то попытки Гранта спасти дикую природу.

И последние слова телеграммы: вся раса погибнет, если мы будем так продолжать. То есть пославший телеграмму использовал слово race в двойном значении: гонка, которую почти проиграли, но и ясная отсылка на национализм и цвет кожи.

— Господи, Дирг. Как же Мэдисону Гранту, Фарнсуорту и всем прочим удалось так заразить тебя этим?

Он вытащил из кармана часы и положил себе на ногу. Керри показалось, что их секундная стрелка буквально дрожит на всю комнату.

— А, Керри МакГрегор и ее знаменитая приметливость, да?

— Дирг. Я же знаю тебя. — Они встретились взглядами, и на секунду она видела только старые школьные парты, венки из незабудок, босые ноги в ледяной воде ручья. — Ты же только повторяешь все это. Это не твои слова — не того мальчика и юноши, которого я знала.

Ее глаза снова обежали комнату, на сей раз задержавшись на столе слева. В прошлый раз она заметила там только пистолет, но теперь увидела рядом с ним стопку бумаги. Отпечатанную грубым шрифтом, с карикатурами.

Керри взяла одну листовку.

— Человек вроде Мэдисона Гранта может казаться очень умным, образованным и обходительным, но он втянет тебя в неприятности. И причинит тебе целое море зла.

Дирг кинул на нее взгляд, полный ярости. Он просто излучал злость.

И смущение, подумала Керри. Мир так быстро меняется, а он весь остался где-то позади — земля дрожит у него под ногами, пока он просто пытается выстоять.

— Дирг, это ты разорил лавку Лин Йонга?

Он резко поднялся и подошел к двери. Провел рукой по дулу своего винчестера. Его способ показать, что разговор окончен.

— Дирг, это канун Рождества. Мы с тобой знаем друг друга всю жизнь. Мы…

— Были чертовски важны друг для друга, — закончил он за нее. Его голос снова охрип.

Он открыл дверь. Чтобы она ушла.

— Счастливого Рождества, Керри МакГрегор, — сказал он.

Она все ждала, пытаясь поймать его взгляд, чтобы убедиться, что он действительно хочет, чтобы она ушла вот так. Была выгнана.

Она зажмурилась, пытаясь вытеснить сладкие воспоминания: танцы где-то в конюшне, поцелуи у водопадов украдкой.

Когда она открыла глаза, его губы над напряженной челюстью были плотно сжаты, чтоб удержать слова, которые он не мог — или не хотел — говорить. На секунду его глаза снова смягчились, а рука поднялась, как будто он хотел коснуться ее лица. Но тут же упала вновь. А глаза он отвел в сторону.

— Счастливого Рождества, Дирг Тейт, — прошептала она. И ушла.

Лебланк уставился на телеграфиста, невзрачного человечка с облезлой бороденкой по ту сторону стекла — и зубы у него в пятнах, словно собачья моча на снегу.

— Вы меня слышали. Телеграмма в Новый Орлеан. И я не собираюсь торчать тут весь день.

Кучер в ливрее, стоявший возле саней рядом с платформой, притоптывал ногами, чтобы согреться. В ливрее. Здесь. В этих богом забытых местах. Откуда что взялось?

Телеграфисту, похоже, не понравился нагоняй от постороннего. Черт бы побрал этих провинциальных идиотов — да и весь этот треклятый городишко. Теперь он нарочито медленно уселся перед своей машинкой.

— Вы хотите послать телеграмму… Кому, вы сказали, в Новом Орлеане?

— Мистер Морис Бартелеми.

— По буквам, пожалуйста.

Лебланк произнес по буквам.

— Кто отправитель?

— Л-Е-Б-Л-А-Н-К.

Молчание.

— И что вы хотите… сообщить?

— Добрался сюда от каменоломен Пенн. Точка. Преследую Катафальмо. Точка.

— И это все?

— Это все, что, к черту, необходимо.

— Ну, поскольку сейчас канун Рождества, большинство моих клиентов сегодня добавляют поздравления с этим чертовым праздником.

Лебланк фыркнул.

— Чтоб я дополнительно заплатил за Поздравляю с чертовым Рождеством? Я что, должен потратить лишние деньги в каких-то богом забытых горах в сотнях миль от минимальной цивилизации?

— Я так понимаю, сэр, поздравлений не будет.

Кучер, лакей или кто он там был в этой своей нелепой ливрее, заметил Лебланк, выглядел так, словно сошел со страниц книги чертовых сказок. Шляпа натянута на глаза, воротник поднят. Золотое шитье на красном камзоле.

— Да он прямо как охранник Букингемского дворца. Здесь, в этом захолустье.

Телеграфист как будто собрался обидеться, но потом передумал.

— Джордж Вандербильт сегодня велел всем нарядиться. У него тут дом, вот только что достроили. А ближайшим поездом прибывает все его семейство. — Он кивнул в сторону худого мужчины с аккуратно подстриженными усиками, который остановился что-то сказать парню в ливрее. — Да вот и он сам, Вандербильт, собственной персоной.

Лебланк покосился на грязную обочину дороги и выдохнул облачко пара.

— Ну и. Есть у вас тут гостиница для человека со вкусом? А то я вижу только сосны и снег.

— Вам надо было сойти на следующей станции, в Эшвилле. Или еще через три мили, в Кенилворте. Гостиница «Бэттери Парк». И еще всякие. — Он указал на дорогу, ведущую на восток.

— Так что мне теперь, тащиться три мили по снегу? Я приехал, чтобы задержать опасного преступника, а мне говорят, что я теперь должен идти три мили до приличного отеля?

По другую сторону стекла, которое уже давненько не мыли, Фарнсуорт поднял безразличный взгляд от металлической ручки.

— Я что, похож на человека, которому платят за то, чтоб он отправлял телеграммы для всяких грубых чужаков, да еще решал их проблемы?

Лебланк окинул его взглядом.

— К счастью для нас обоих, мне-то платят достаточно, чтоб я был грубым и получал все нужные мне ответы. — Вытащив из нагрудного кармана стопку купюр, он отделил две и просунул их в щелку между стеклом и узкой деревянной полкой.

Телеграфист молча убрал деньги в карман.

— В квартале отсюда есть конюшня, — мотнул он головой на запад. — Ну, если там еще кто-то будет в это время, да еще накануне Рождества. Так что за преступника вы ловите?

Детектив помолчал, усиливая эффект. После чего произнес медленно, по слогам, словно перекатывая буквы во рту и пробуя их на вкус.

— У-бий-цу.

Телеграфист прищурился.

— И в чьем же убийстве его подозревают?

— Не подозревают. Жертва сама назвала имена своих убийц перед смертью.

— Вот так прямо назвала по имени, да?

— Ну, скажем так, опознала преступников. И этому удалось убежать.

Фарнсуорт скрестил руки на груди.

— Это хоть в каком году было-то?

— Случилось все в девяностом. А в девяносто первом негодяй выскользнул из рук правосудия.

— Погодите. Так вы что — ловите этого парня уже четыре-пять лет?

— Типа того, да.

— То есть парень водит вас за нос добрую половину десятилетия.

Лебланк ответил, цедя слова:

— Детективы Пинкертона не дают водить себя за нос.

— Я просто удивлен, что вы до сих пор его не поймали.

— Болван, — пробурчал детектив, отходя от окна.

Фарнсуорт дважды щелкнул металлической ручкой своего аппарата.

— Пришло сообщение, — сказал он вслед.

Но тут затряслась земля, ветки кустов задрожали, роняя вниз комья снега. По долине разнесся свисток паровоза, отражающийся эхом от окрестных гор.

Когда Лебланк вернулся на станцию на второпях нанятой лошади, со смятой попоной под седлом и загребающей снег передними ногами, поезд уже разгружали. Сквозь клубы пара он смог разглядеть только нечто, напоминающее стоящих на задних лапах медведей. Но в тусклом свете фонаря уже стало видно, что это были дамы, с головы до ног закутанные в меха.

Из любопытства — что, черт побери, и было его работой — Лебланк подогнал лошадь поближе, туда, где он мог и видеть, и слышать все.

Самая старшая из дам протянула руку Вандербильту.

— Джордж, дорогой. Мы все ждем не дождемся, чтобы увидеть Билтмор во всей красе, сынок.

Вандербильт поцеловал ее в щеку.

— Мама, одна из спален убрана специально для вас. Как я рад снова вас видеть.

Кучер в ливрее — или кто он там был — присоединился к остальным, выгружающим сундуки и шляпные коробки из поезда на вторые и третьи сани, подтянувшиеся к первым.

Закутанные в меха Вандербильты, опираясь на руки слуг, расселись в первые и вторые сани, а горы сундуков загрузили в третьи.

Другая дама, помоложе, лет сорока, огляделась вокруг.

— О господи. Джордж, как же это далеко. Как вы можете переносить такую изоляцию от общества?

Лебланк не расслышал, что пробормотал Вандербильт в ответ — но судя по тону, что-то скучно-нейтральное и вежливое.

— Но все же уехать из Нью-Йорка — такое облегчение, — ответила дама. — Правда, Джордж, три четверти города теперь сплошные иностранцы. Господи, этот их гуляш, чеснок, эти свиньи, куры и толпы детей, половина из них заразные. А запах! Полное, полное отсутствие всяческой гигиены.

Пока слуга в своей нелепой ливрее помогал ей забраться в сани, она замолчала, а потом обратилась к остальным:

— Этот загадочный дом Джорджа еще окажется чудесным убежищем. Хотя бы ради этого чистого, неотравленного воздуха.

Должно быть, рука слуги соскользнула, и дама едва не рухнула в снег. Но он вовремя опомнился и успел поддержать ее.

Сани тронулись, Вандербильты, их меха и сундуки, покачиваясь, двинулись в сторону просвета между деревьев, будто в высокую входную арку.

— Только зря потратил чертово время, глядя на все это, — пробормотал Лебланк. Он погнал лошадь трусцой, расшвыривая снег при каждом шаге и направляясь в сторону, которую указал ему этот дурак-телеграфист.

Хватило одной фразы, сказанной шепотом от дверей, — и у Керри задрожали руки, причем она заметила это не потому, что опустила глаза, а потому, что увидела отблески серебра в огне камина. Золотые, красные, зеленые искры, которые отбрасывали края подноса, зажатого в ее трясущихся руках.

Талли и Джарси разрешили провести эту ночь в Билтморе, в пустой комнате для слуг вместе с Керри, которая должна была работать допоздна. Элла Братчетт в очередной раз предложила присмотреть за Джонни Маком в их отсутствие.

Керри придержала ее за руку.

— Позволь, я заплачу тебе за это время.

— Если люди гор не будут помогать друг другу — особенно мы, те две последние фермы, которые еще не выкупили, — да еще при том, что вы сейчас живете в хлеву, значит, мир окончательно превратился в преисподнюю, и мы все вместе с ним.

— Ну, пожалуйста. Только так я смогу спокойно остаться в Билтморе.

— Поговорим об этом после. Я только рада, что Рема наконец проговорилась мне про вашу крышу и мы узнали, что вам надо помочь. Идите спокойно.

Не говоря ничего про деньги, Роберт Братчетт покачал головой.

— Нам с Джонни Маком надо кое-что обсудить и выяснить. Я останусь с Эллой, и мы всласть поболтаем.

Керри с трудом сглотнула. А потом взяла в руки фотографию отца и Братчетта в военной форме солдат Конфедерации, которая лежала на их единственном столе.

— Это было спрятано в его скрипке.

Братчетт приподнял бровь.

— Вот как? — Он не сделал попытки рассмотреть поближе, как будто изображение и без того было запечатлено в его памяти. У Эллы напряглись плечи, словно она пыталась скрыть какие-то сильные эмоции.

Наступившая тишина как будто вибрировала от чего-то невысказанного.

— Никто из вас не хочет рассказать мне что-нибудь об этой фотографии? Или о том, почему она так волнует его? — Она поглядела на отца, который весь день был без сознания. — Ну, в смысле, кроме воспоминаний о войне?

Глаза Роберта Братчетта не отрывались от неподвижного тела ее отца. — Ты же знаешь, не все тут, в горах, сражались на той стороне.

— Мы знаем, что он был за Конфедерацию. Но он сам особо не распространялся об этом.

— Нет. И не стал бы.

— А в этой фотографии есть что-то, что отец мог бы связать с нападением на станции? Так странно, что он…

Она явно коснулась какой-то тайны своим вопросом, потому что гости быстро переглянулись.

Элла Братчетт наконец произнесла:

— Дай лучше сперва Роберту переговорить с твоим папой, если в эти дни будет такая возможность. Может, они сумеют что-то выяснить. И тогда ты потом сможешь спросить все, что хочешь.

И вот близнецы с сияющими, умытыми до скрипа личиками стояли, заглядывая в зал, ведущий в бильярдную. Миссис Смит велела им держаться подальше от коридоров и лестниц, когда начнет прибывать поток гостей.

Керри страшно нервничала из-за того, что́ близнецы могут сказать или сделать. Но руки у нее задрожали не поэтому. А потому, что минуту назад сказал ей Марко Бергамини. Стаканы с горячим какао постукивали о серебро подноса.

Клейдесдали, снова запряженные в сани, вернулись, позвякивая в падающем снегу своими серебряными колокольчиками. Они везли укутанных в пледы гостей в шубах и цилиндрах, а также их багаж.

Все конюхи и лакеи были заняты помощью пассажирам и разгрузкой их вещей. Керри стояла сбоку со стаканами горячего какао на подносе в одной руке и блюдом дымящихся круассанов Пьера — в другой. В последнюю минуту Рема настояла на том, чтобы добавить в какао больше сливок, что вызвало очередные баталии внизу, на кухне.

— Потому что, — торжествующе нанесла Рема последний удар, — со всеми этими причитаниями насчет призовых молочных коров мистера Вандербильта, сливки должны сами сказать свое слово.

Улыбнувшись про себя, Керри протянула поднос гостям.

— Неприятности, — шепнул ей Марко, протаскивающий мимо нее в сторону грузового лифта один из сундуков.

— О? — она повернулась к нему, едва не выплеснув какао на Джорджа Вандербильта, который выскочил из первых саней, едва они затормозили и остановились под перезвон бубенцов.

В следующий проход с очередным сундуком Марко добавил:

— Я должен кое в чем признаться.

И это все слова, которыми они успели обменяться. Но его глаза были темными и жесткими.

Сердце Керри забилось где-то в глотке. Если это было признание в убийстве репортера, она предпочла бы не слышать его, а оставаться под завесой лжи. Что бы там ни было у итальянцев в их мутном прошлом, сейчас она им доверяла и не хотела бы, чтобы это изменилось.

Джон Кэбот в нескольких метрах от нее помогал встречать гостей.

— Я только поздороваюсь, — сказал он Вандербильту.

— Ну что вы! Мы будем рады, если вы останетесь с нами, сколько вам будет угодно. Я совсем не хочу, чтобы вы сидели в отеле в одиночестве на Рождество.

— Я только поприветствую вашу матушку и всех остальных. Но это семейный праздник, — он похлопал Вандербильта по плечу. — А из моего окна открывается потрясающий вид на горы, засыпанные снегом.

— Тогда хотя бы возвращайтесь завтра днем, ко времени вручения подарков детям всех служащих, ладно? — В глазах Вандербильта снова мелькнула робость. — Мне кажется, вам это будет особенно приятно.

— Хорошо. Спасибо. — Кэбот мельком взглянул на Керри, а потом отвернулся.

Поставив поднос с пустыми стаканами в электрический подъемник, Керри достала из механического другой поднос, с глинтвейном в чашках с монограммами «V». Талли и Джарси сновали вокруг, как молодые угри, миссис Смит то и дело посылала их то на кухню, то в кладовую, то на третий, гораздо более шумный, подъемник.

— Ты видела все эти меха, Керри, а? — спросила Талли. — Прямо чудо, что в лесу вообще осталась хоть одна живая лиса.

— Я думаю, Талс, что это не лисы.

— Я едва сдерживаюсь, чтоб не подойти и не погладить.

Керри, смеясь, сморщила нос.

— Давай ты не будешь этого делать. Я должна быть уверена.

Джарси увернулся от нее, когда девушка повернулась, держа в руках поднос с глинтвейном.

— Этот человек, Кэбот, — тот, что с печалью в глазах, — почему он еще тут, когда все его друзья уже пару недель как уехали?

— Не знаю. Ну, разве что… Может, не у каждого есть семья.

Джарси, представив себе такое, едва не заплакал.

Может, она перестаралась, уча близнецов сочувствию к ближним — оба были слишком уж мягкосердечны, а в этом мире такое небезопасно.

Пока Керри озиралась в поисках лакея, чтобы передать ему поднос, к ней подошла миссис Смит.

— Мистер Вандербильт уверял меня, что ему ничуть не важно, будет ли обслуживать гостей лакей или судомойка, но я сама с трудом могу это вынести. — Она мрачно затрясла головой. — Но нам не хватает двух лакеев, да еще это грязное чудище там внизу вырвалось из подвала. И мы сумели поймать его только за кладовой, этого Седрика. Полный хаос, все, как нравится американцам. — Она вздохнула. — Так что, Керри, мне придется послать тебя туда, наверх, где, прости господи, отнюдь не место кухонной прислуге.

Керри осторожно спустилась в зимний сад. Пальмовые листья раскачивались вслед фланирующим гостям. В воздухе снова пахло корицей, гвоздикой и яблоками — от принесенного ею глинтвейна, — и еще орхидеями, которые обрамляли фонтан.

Гости осматривались, осыпая Вандербильта вопросами.

Покажи, где же ты решил повесить маминого Джона Сингера Сарджента.

Просто чудо, Джордж, что тебе удалось отыскать приличных рабочих в такой дали от цивилизации. Ты говорил, что привез из Англии далеко не всех. Да даже подобрать толковый персонал…

Сам факт, что все они, похоже, даже относительно недавно мылись…

При этих словах Керри дернулась, повернулась, и ее поднос опасно накренился.

Но тут же под него скользнула чья-то рука. И успела поймать.

Джон Кэбот смотрел прямо на нее. Прямо в глаза.

— Держитесь, — прошептал он.

Керри выпрямила спину.

— Спасибо.

Она свернула налево, чтобы предложить глинтвейн старшему брату Вандербильта, который стоял, закинув голову и любуясь стеклянным куполом наверху.

— Хант снова превзошел себя. Не могу представить, Джордж, сколько же ты потратил на все это из своей доли наследства. Меня до сих пор потрясает, что ты выбрал такое отдаленное место, что пришлось специально построить сюда железнодорожную ветку. И так близко к местному населению, которое, скажем прямо…

— Вообще-то, Фредерик, — перебил его Вандербильт, — местная публика кажется мне очень приятной. Они теплые и самодостаточные. А как они поют в церкви! И сами мастерят скрипки и банджо. И как они шутят!

Кэбот приподнял свой глинтвейн:

— За их интеллигентность.

Все обернулись к Кэботу, и он на секунду так и застыл с поднятой рукой.

Правый ус Вандербильта слегка приподнялся в полуусмешке.

— Кэбот изучает Западные Аппалачи. Управляющий в гостинице «Бэттери Парк» жаловался мне, что он допоздна стучит на своем ремингтоне, так что соседи жалуются на ночной шум.

— Да уж, меня не назовешь приятным постояльцем, — признался Кэбот. — Слава богу, что в Билтморе успели закончить комнаты для гостей раньше, чем меня выгнали на снег.

Эмили Слоан, находящаяся теперь под защитой всей своей семьи, тоже подала голос:

— А Джордж рассказывал вам про убийство, которое случилось здесь, у нас? Мы даже пытались сами его разгадать.

Одна из сестер Вандербильта сморщила нос.

— Господи, я и забыла. Мы же даже читали об этом в газетах — конечно, о нем писали из-за Джорджа и Билтмора. Этот несчастный Беркович. Даже при том что он был еврей, я не уверена, что это повод его убивать.

— Я совершенно убежден, — пробормотал Кэбот в свою чашку, — что это не повод.

— Я так понимаю, — заметил Фредерик Вандербильт, — что его, кажется, прислала Times, чтобы покопаться в каких-то рабочих беспорядках.

Еще кто-то из братьев Вандербильта встревоженно добавил:

— Господи, мне казалось, наши люди занимаются этим — этими рабочими беспорядками.

Фредерик Вандербильт покачал головой.

— Успокойся, Вилли. Это не сталь и не железные дороги. Это как-то связано с Новым Орлеаном. Давняя история. Times решила, что она осталась недосказанной. И послала Берковича сюда что-то раскопать. Ты же знаешь этих газетных писак — и их неестественное пристрастие к мелодраме и зарытым тайнам.

— Но почему сюда, ради всего святого, — спросила мать Эмили Слоан. — В эту глушь за пределами цивилизации? — Она огляделась вокруг, словно в поисках пещерного человека в обрывках шкур.

Джон Кэбот метнул на Керри быстрый взгляд и тут же отвернулся.

Тут что-то есть, подумала Керри. Он знает — или подозревает — что-то, о чем никому не говорит.

Теперь бокал поднял Фредерик Вандербильт.

— О чем мы пока не говорили, так это о том, что, помимо безусловной красоты Голубых гор, Джордж много делает для местного населения. Высокий прилив подымает все суда, и сам факт возникновения Билтмора несет с собой массу новых возможностей для отсталого населения в их жалких лачужках.

— Отсталого? — вырвалось у Керри прежде, чем она успела прикусить язык. — Жалких лачужках?

Все руки замерли, не донеся глинтвейн до ртов. Все глаза обернулись на Керри.

— Ну знаешь, Джордж, — с вызовом бросила мать Эмили, не заботясь о том, чтобы понизить голос. — Ты же, конечно, отчитаешь свою горничную за такое поведение?

— Вообще-то, Фредерик, я считаю, — сказал, не колеблясь, Джордж Вандербильт, — если бы ты нашел время задержаться в Билтморе подольше, ты бы увидел то, что вижу я: прекрасные пейзажи и талантливых, умелых людей, которые передают свои умения из поколения в поколение.

Вместо ответа Фредерик фыркнул, скользнув глазами мимо Керри.

— Я рад был услышать, Кэбот, что вы нашли здесь почву для своих исследований.

Джон Кэбот натужно усмехнулся.

— Осторожнее. Я мог бы многое рассказать о том, каким образом этим горам и этим людям удалось изумить и… впечатлить меня.

И взглянул на Керри.

Она стояла, высоко подняв подбородок. И глядя прямо перед собой.

— Я лично, — сказала одна из сестер, следуя за хозяином по направлению к банкетному залу, — хотела бы побольше услышать про это жуткое, неразрешимое, загадочное убийство.

При этих словах Керри, обходя пальму с подносом с пустыми чашками, обнаружила скорчившегося, практически спрятавшегося за дверью в бильярдную Марко Бергамини.

Который, похоже, поджидал именно ее.

Чтобы сделать признание, которое ей было совсем ни к чему.

Со сжавшимся от страха желудком Керри подала ему знак следовать за ней и торопливо направилась в сторону подъемников.

Со словами убийство и признание, продолжавшими звучать в ее голове.

Сол, стараясь не дышать и оставаться незамеченным, ждал у входа в буфетную, пока Керри разгружала подъемники. Запеченная индейка, утыканная розмарином, возвышалась на блюде в шалфее и масле. Но жажда поделиться с кем-то правдой совершенно отбила у него все остатки аппетита.

Хотя бы Лебланк не узнал его там, на станции. Когда новый дворецкий, Харви, сообщил конюхам, что им придется надеть ливреи, чтобы встречать на станции семью мистера Вандербильта, Сол страшно разозлился. Но низко сидящая шляпа, высокий воротник и перчатки — ну и работа, заставившая его стоять к Лебланку спиной, — оказались спасением.

Лебланк. Сволочь. Только он мог объявиться в канун Рождества. За четыре года охоты за Солом у него только челюсти отвисли сильней да борода стала поострее.

Керри кивнула ему головой.

— Прости, я даже на минутку не могу остановиться, чтобы послушать. Еще семь перемен и уборка, и потом я найду тебя. Ну, или, если хочешь, держись поближе, может, получится урвать минутку.

Сквозь дверь для слуг в конце банкетного зала, которая то распахивалась, то захлопывалась, Сол видел все семейство, всех этих Вандербильтов, Слоанов, Шепердов, Баркеров и Киссэмов, переливающихся в шелках и драгоценностях, собравшихся за большим банкетным столом. Похоже, их там было тридцать или сорок. Позади Сола в уголке примостился Нико, глядящий на брата своими огромными глазами и прихлебывающий какао, которое дала ему миссис Смит.

Я верю тебе, говорили эти глаза. Mi fido di te.

Но эта вера не всегда в прошлом шла им на пользу.

Сол заставил себя сделать вдох и выдох. Масло, шалфей, розмарин. Свежесрезанная тепличная зелень. Огромная ель, которую они везли на санях. Запах мокрой, грязной шерсти от Седрика, который, наклонив большую лохматую голову, с надеждой расположился возле закрытой собачьей дверцы, полностью перекрыв проход в соседнюю комнату.

Мимо пробежал Монкриф с компотом из абрикосовых консервов.

— Мои ноги будут выть, как волынка, если я вообще смогу согнуть колени.

Нико подскочил в своем уголке, когда из подъемника показалось что-то красное и белое, с огромными клешнями.

— Это лобстер, — сказала ему Керри. — Там больше масла, чем мяса, но богатые люди уверяют друг друга, что просто обожают его.

Под звуки играющего в углу зала струнного квартета рождественский ужин шел своим чередом, от перемены к перемене. Сол все выискивал возможность поговорить с Керри наедине. Конечно, он мог бы исчезнуть, не исповедуясь. Но он хотел, чтобы кто-то узнал правду.

Прислуживающие за столом лакеи тоже исполняли своего рода танец — изящный и ритмичный, плавный пробег, не покачнувшись, не споткнувшись, наклон над левым плечом каждого гостя, разворот на три четверти. Музыканты в конце зала переходили от песни к песне — «Напев Ковентри», «Три корабля увидел я», «Падуб и плющ», а перезвон серебра по фарфору создавал фон.

Но сердце Сола тяжело стучало в груди. У них с Нико осталось совсем немного времени, чтобы скрыться от Лебланка. Если он только что прибыл в город, а сегодня и завтра, в Рождество, все будет тихо, то у них есть полтора дня, чтобы придумать новый план и исчезнуть. Но им нужна помощь, чтобы узнать, куда и как можно уйти в этих горах. Отчасти поэтому он должен был сказать Керри МакГрегор правду. Чтобы узнать, что она может посоветовать.

Похожие в своих черных жилетах на дрессированных пуделей, которых Сол как-то однажды видел на улице во Флоренции, лакеи одновременно наклонялись, чтобы подлить гостям вина — похоже, для каждого блюда разного, — а затем, выпрямляясь, синхронно передвигались по кругу.

Сол чувствовал, что его завораживает свет, фигурные края тарелок, блестящие в свете канделябров и трех ревущих каминов, все эти бриллианты, изумруды и сапфиры на шеях, ушах и талиях. В пансионе во Флоренции он, конечно, видел богатых туристов со всех концов света, но там не было ничего подобного.

Ветви рождественской ели склонялись под тяжестью гирлянд, оранжерейных цветов, бархатных бантов и позолоченных игрушек. А у ее подножия лежала гора подарков, просто сотни, и деревянная лошадка-качалка, и белая кукольная карета, и армия игрушечных солдатиков, и кукла с кудрями, торчащими из-под зеленого чепчика, в перчатках и с зонтиком.

Сол старался не вспоминать лицо своей матери с седыми прядями волос, выбившимися из-под потрепанной зеленой косынки, штукатурку, осыпающуюся со стены на пол у нее за спиной. Помотав головой, чтобы отогнать это видение, Сол обернулся. Может, им с Нико все же стоит уйти, не исповедуясь. Не дожидаясь, чтобы местный житель вроде Керри МакГрегор посоветовал им, чужакам, ничего не знающим об этой долине среди Голубых гор, где можно спрятаться. Это если она вообще захочет им помочь.

Лакеи метались по буфетной, Керри едва успевала подавать им новые блюда. Сол пытался перебирать в уме все возможные места в поселке, где можно спрятаться, и не находил ничего подходящего.

— Наша фамилия, — небрежно произнес он с расстояния в несколько метров. Керри и один из лакеев, ждущий фарфоровую супницу, с изумлением посмотрели на него. — Бергамини. Наша фамилия. Я надеюсь, вы помните, как нас зовут. Если вас кто-нибудь спросит — ну, или если вам интересно.

Керри дернула головой. Сол видел, что это его замечание показалось ей странным, бессмысленным. Но Керри МакГрегор все запоминала. И позже она догадается.

Сол решил выждать шанс сказать ей больше. Но в то же время положил руку на плечо Нико, чтобы дать понять брату — все в порядке.

Что на самом деле было не так. И Нико очень скоро узнает, что им снова нужно прятаться.

— Черепаховый суп, — сказала Керри через плечо. — Вот после него, или, может, после перемены с лососем, или после седла барашка, или после заливного из перепелок, а может, только после кофе с бисквитами и коньяка — господи Иисусе — вот, может быть, тогда у меня будет тридцать секунд выслушать тебя. Я правда хочу.

Но он видел, что ей не хочется. Что она боится того, что может услышать. Но она все равно это сказала, она добрая. И именно из-за этой доброты он рискнул прийти сюда сегодня вместе с Нико. Эта доброта, возможно, была тем единственным, что поможет ему не разлучаться с Нико.

Тыльной стороной ладони она отбросила с лица волосы.

— Прости, что все так…

Внезапно какой-то шум в главном зале резко прервал звуки скрипок и виолончели. Какой-то человек ворвался в дверь мимо возмущенной миссис Смит.

Его черное пальто было в снегу, поднятый ворот скрывал нижнюю часть лица. Обернувшись через плечо, он яростно шевелил бровями на преследующую его домоправительницу. Она же, с поднятыми руками, со ртом, раскрытым как буква «О», была в ужасе от такого вторжения.

На какой-то момент Сол застыл на месте у дверной щели. И перестал дышать.

— Я отвлеку мистера Вандербильта всего на несколько минут, — обходя миссис Смит, бросившуюся ему наперерез, Лебланк растопырил локти, как копья на колеснице, чтобы удержать ее на расстоянии.

— Но это же рождественский праздник!

— Вот именно! Я и так сколько времени убил, идя по неверным следам. А уж на сей раз я ради чьего-то удобства ждать не буду. Я нашел, кого искал.

Джордж Вандербильт поднялся со своего места посреди неловко затихшего стола.

— Все это, безусловно, совершенно необычно.

У миссис Смит вспыхнули щеки.

— Я уж его и так и эдак не пускала, но его невозможно остановить.

Человек в пальто выхватил значок.

— Детективное агентство Пинкертона. Возможно, вы о нас слышали.

Ухмылка на его лице ясно говорила, что он заранее знал ответ: служащие Пинкертона были легендой. Сыщики, которые ловили убийц и грабителей банков, усмиряли забастовки и оскорбляли рабочих. Детективы, которые всегда находили то, что требовалось их клиентам.

— Зовут меня Лебланк. Нанят очень известной семьей из Нового Орлеана. Выслеживаю убийцу.

Сол не задержался на месте, чтобы увидеть, как при упоминании Нового Орлеана Керри обернулась к тому месту, где он стоял. Но она, казалось, ничего не упустила. Он не сомневался, что она помнит, как в тот день на кладбище он упомянул место, где когда-то жил. Она уже сложила вместе его поддельное имя и сегодняшние слова Мне надо кое в чем признаться с остальной картиной.

Картиной, которая теперь включала слово убийца. Вкупе с его собственным лицом.

Керри заметила, что дверь позади нее закрылась в ту минуту, как в дальнем конце зала струнный квартет снова заиграл «Ночь тиха». И поняла, даже не повернув головы, что маленький Нико больше не сидит в своем уголке. Что итальянцы сбежали. Наклонив голову в сторону удаляющихся шагов, Седрик тихонько заскулил и поднял грязную лапу, как бы собираясь задать вопрос.

Пинкертон. Зашумели голоса вокруг стола. Хватает же наглости.

Вы знаете, это Пинкертоны поймали Джесси Джеймса.

Ну да, мы и сами их нанимали. Они находят зачинщиков забастовки лучше любой гончей.

— Но на кого, бога ради, — спросил Джордж Вандербильт, — охотится человек Пинкертона здесь, в Билтморе?

Керри не упустила, что на лицах как минимум двоих из сидевших за столом Вандербильта промелькнул страх, что они, как бы защищаясь, отодвинулись от стола. А может, это просто было в натуре того делового мира, где жили эти люди. Злобного. Всеядного. Где можно было получить удар кинжалом из-под любого плаща.

Керри заставила себя смотреть прямо перед собой.

Пришелец, лицо которого напоминало одного из злобных великанов из книжки сказок близнецов, рванулся вперед.

— Я постараюсь побыстрее, раз уж у вас тут вся семья.

— Есть и другой вариант, — небрежно предложил Вандербильт. — Вы придете через пару дней, после Рождества, и спокойно мне все объясните.

Но человек Пинкертона проигнорировал это предложение.

— У меня есть приказ взять человека, которого я выслеживал годы. И хороший резон считать, что он не просто где-то в этих горах, но именно, — и он обернулся, подчеркивая слова, — здесь.

Говоря это, он яростно вертел головой по сторонам, налево и направо, как бы демонстрируя свои инстинкты хищника. Из-за стола донеслась очередная волна разговоров гостей.

Как Керри заметила сквозь щелку в двери, бо́льшая часть семейства была скорее позабавлена, чем озабочена, как будто бы это было очередное развлечение во время трапезы. И только те двое, которые явно обеспокоились при появлении детектива, продолжали оттягивать свои воротнички, как будто им внезапно стало трудно дышать.

Седрик позади нее плотнее привалился к дверям. И снова заскулил. И снова задрал грязную лапу. Просился.

— Потерпи, — прошептала Керри. — Получишь объедки.

— Лебланк, — подсказала домоправительница своему хозяину. — Его имя — Том Лебланк. Это я успела выяснить до того, как он прорвался мимо меня. Беспокоить семью в канун Рождества. Что же, позвольте спросить, будет следующим после такого?

Вандербильт поднял руку.

— Миссис Смит, никто вас не винит. Мистер Лебланк, я, кажется, понимаю все ваше желание закончить тут поскорее и вернуться домой в…

— Новый Орлеан, — загремел Лебланк. — Туда мне скоро не вернуться. Но сперва я должен поймать верткого итальяшку. По имени Сол Катафальмо.

Обернувшись назад в надежде, что близнецы не слышали этого имени, Керри заметила выражение лица Талли у двери в буфетную, и Джарси, стоявшего сразу за ней: широко распахнутые глаза и два одинаковых выражения непонимания при этом заявлении — и незнакомом имени.

Снова повернувшись к залу, Керри успела заметить на лице Джорджа Вандербильта промельк чего-то — движение брови, странное выражение глаз, — которое тут же исчезло.

Вандербильт приподнял бокал с вином, струнный квартет заиграл «Желаем счастья, господа».

— И что же, охота на него действительно должна непременно завершиться в канун Рождества? Позвольте, мистер Лебланк…

— Канун Рождества и четыре чертовых года до сего дня, — взревел детектив.

Струнный квартет замер, послышался визг скрипичного смычка.

— Мистер Лебланк, здесь дамы. Ваши выражения. Что именно заняло четыре года?

Лебланк замолчал, повисла пауза. В тишине раздавалось только потрескивание всех трех каминов.

Понизив голос, так что сидевшие в дальнем конце стола вынуждены были потянуться к нему, Лебланк сказал:

— Ну что ж, тогда я вам расскажу.

Шипение и треск поленьев. Гости с широко раскрытыми, уставленными на детектива глазами. Блеск их бриллиантов.

— Значит, так. Я преследую итальяшку за убийство шефа полиции Нового Орлеана в 1890 году. Там были свидетели, они описывали человека, чертовски похожего на Катафальмо. Я обыщу ваш дом и ваши конюшни. — Он взмахнул толстой рукой. — А еще у меня есть сведения из достоверного источника, который знаком с этим поместьем, что есть причины связывать Катафальмо с этим вашим убийством тут в октябре.

Потом Керри уже не была уверена, действительно ли она встретилась взглядом с Джорджем Вандербильтом или ей это показалось. Но в эту долю секунды она поняла, что приняла решение.

— Седрик, — позвала она, приоткрывая заслонку. — Твой ужин.

От визга сестер Джорджа все повскакивали из-за стола. Сенбернар ворвался в зал, отряхнулся, раскидывая комья грязи со своей шерсти, и ринулся на поиски хозяина. Серебро звенело, бокалы опрокидывались, а счастливый Седрик в восторге подбежал к хозяину и плюхнул на стол грязные лапы.

То ли от толчка собачьего тела, то ли лакей, несший супницу с черепаховым супом, просто споткнулся, но суп внезапно полетел прямо на гостей, сидевших слева от Джорджа Вандербильта, — кому-то промочило все платье, забрызгало тиару или две, плеснуло на манишку фрака Фредерика Вандербильта, отчего его грудь стала густо-желатиново-зеленой.

Керри с удовлетворением отметила, что это именно он говорил про жалкие лачуги.

Мать Джорджа призывала всех успокоиться и сесть по местам. Брызги, если не целые потеки зеленой жидкости успели испачкать по крайней мере полдюжины гостей.

Лебланк с отвращением смотрел на часы, которые вытащил из кармана пиджака.

Джордж Вандербильт оглядел свое погруженное в хаос семейство, вытирающее усыпанные камнями корсеты и узкие фраки. Кто-то старался отойти от стола подальше.

— Конечно же, я позабочусь о том, чтобы всё вычистили. А что не удастся отчистить, я заменю.

Миссис Смит, едва ли не в обмороке, появилась из дверей буфетной.

— Говорят, это чудовище, которое… Господи, да это хуже любой катастрофы. — Она замахала ближайшему лакею. — Давай-ка, дружок, скорей. Тащи этот меховой мешок на лапах вниз да запри там. Господи, что он только натворил.

Войдя в зал, Керри слегка кашлянула. Она, как всегда, действовала импульсивно — в данном случае, чтобы дать Бергамини побольше времени. Но что, если из-за этого ее уволят и близнецам придется голодать?

— Мистер Вандербильт, простите, это моя…

Но Вандербильт только поднял руку.

— Это только моя вина. Надо было как следует воспитывать собаку. — Но во взгляде, которым они обменялись, Керри уловила намек на улыбку.

Он повернулся к Лебланку.

— Что касается вас, сэр. Могу сказать, что мы несколько месяцев назад наняли буквально сотни людей из Италии. Они добывали камни для Билтмора, обтесывали и опиливали их. Естественно, я не знаю их всех по именам. Но с тех пор большинство из них вернулось в свою страну. Могу лишь заверить вас, что в настоящий момент у меня в поместье нет человека с таким именем.

Лебланк с мрачной ухмылкой оглядел стол.

— Убийство. В Новом Орлеане. И, может, еще одно прямо тут. Так что я просто обыщу ваш дом и конюшни.

Гости смотрели на него, отвлекшись от своих залитых драгоценностей, испорченных платьев и фраков.

С дальнего конца стола послышался неуверенный голос — чуть громче шепота.

— Дядя Джордж? Насчет итальянца…

Эмили Слоан, с белым, как призрак, лицом, встала, слегка покачнувшись.

— Да?

— Того итальянца, который служит конюхом. Это про него говорит мистер Лебланк?

Керри в ужасе смотрела на нее. Эмили Вандербильт Слоан, которая была здесь осенью, когда нанимали Марко Бергамини. Которая знала не только то, что он находился тут, но и то, что он был связан со смертью на станции, по крайней мере по мнению нескольких человек.

И вот эта Эмили Вандербильт Слоан, выпрямившись во всех своих бриллиантах и шелках, залитых черепаховым супом, собиралась сообщить Лебланку, что он пришел по адресу.

Сол с Нико на спине мчался через конюшенный двор, освещенный лишь лампочками, висевшими на дверях, да светом свежевыпавшего снега. Он рассчитывал, что кирпичи двора будут чистыми, после того как он сам убрал снег и подмел там только сегодня утром. Но теперь каждый шаг оставлял следы, ведущие от основного дома.

Нога Сола, наступив на щель между кирпичами, скользнула. Нико схватился за его шею обеими руками, как будто от этого зависела жизнь их обоих — как оно и было на самом деле.

Теперь некогда переживать из-за следов. Некогда спрашивать, где лучше спрятаться. Некогда объяснять кому-либо, почему у них есть причины скрываться.

Он думал, что признание Керри МакГрегор сможет стать им защитой, если они с Нико снова попадут под лавину обвинений. Хотя бы один человек будет на их стороне. Но теперь он клял себя за то, что не догадался — Лебланк найдет дорогу даже в частное имение. Без всяких разрешений. В канун Рождества.

Stupido. Cosi dannatamente stupido. Как, как он мог быть таким чертовым идиотом?

Поскальзываясь, спотыкаясь и проклиная себя на бегу, Сол пронес Нико сквозь конюшню, из дальних двойных дверей, в сторону леса. Без всякого представления, куда они направляются. Ему только хотелось оказаться как можно дальше от Лебланка. От Сола зависело, выживет ли Нико.

Продираясь сквозь густой лес, Сол думал, что Лебланк попытается догнать его верхом. И чем больше горного лавра, замерзших ручьев, черничных кустов будет между ними, тем лучше.

Они бежали, стряхивая снег с сосновых ветвей. Нико, еле переводя дыхание, все сильнее хватался за его шею.

Сол должен был быстро придумать, где бы им спрятаться, не слишком уж далеко. Бежать по льду и снегу было трудно, а с восьмилетним малышом на плечах Сол уже начинал задыхаться… Но башни Билтмора все еще виднелись позади них.

Нико прижался к шее Сола холодной щекой, и все было понятно: он ему верил. Что Сол спасет их обоих, они будут целы и невредимы. Что в другом месте им не придется больше жить с поддельными именами, бояться всех незнакомцев и думать, кто может захотеть прогнать иностранцев и что лучше сделать, чтобы они убрались восвояси.

Доверие, печально подумал Сол, которого я ничем не заслужил.

Легкие жгло огнем. Сол покрепче подхватил по бокам ноги брата и побежал дальше.

Керри не отрываясь смотрела на Эмили Слоан. Молилась, чтобы та внезапно утратила дар речи. Или забилась в неожиданных судорогах. Что угодно, только чтоб та не продолжила говорить.

Девушка подошла к детективу.

— У дяди Джорджа был один итальянец на службе, мистер Лебланк. Он служил в конюшне. Но он вчера уехал. Я сама видела. И слышала, что он говорит, что собирается на станцию. Уезжает из города. Хотя я, естественно, не следила за ним, уехал ли он на самом деле.

И она рассмеялась так непринужденно, как будто с детства выступала на сцене. Ее смех убедил детектива, что ее словам можно доверять, что у этой юной наследницы не может быть никакого мотива для лжи.

Обернувшись, Керри увидела, что оба близнеца подались вперед. Она протянула руки им обоим, и они схватились за них.

И вот теперь, спустя пару часов, Керри стояла у выхода со двора, прислушиваясь к хрусту веток, звуку шагов, голосам из тени — хоть к чему-нибудь. Но слышала только, как позвякивают по крыше конюшни заледеневшие хлопья снега. Беглецы наверняка должны быть уже далеко.

Где-то в конюшне заржала лошадь. И снова тишина, только шелест снега.

Позади нее послышались мужские шаги.

Керри развернулась, одновременно хватая стоящую у стены лопату.

Кэбот тихо вышел из дверей каретной.

— Я уже должен был бы вернуться в «Бэттери Парк», как и собирался.

Керри медленно опустила лопату.

— Признаться, я медлил с отъездом из поместья — возможно, мне не хотелось находиться в отеле одному. И тут я увидел, как Бергамини выскочил из кухонного выхода с братом на плечах…

Керри была благодарна ему за молчание. Если у него и были вопросы к ней, у нее все равно не нашлось бы ответов. Она была против Лебланка чисто инстинктивно. А инстинкты не всегда ведут по верному пути.

Со стороны подъездной дороги послышался цокот стали по камню, конский галоп. Что означало — Лебланк уезжает. Или же направляется куда-то вглубь поместья.

Опустив голову, Керри осматривала двор. Восточная стена закруглялась к северу, где высокие двери конюшни были открыты и в проеме виднелись стойла. Ничего не говоря, Кэбот проследил за ее взглядом, скользя по тем же засыпанным снегом поверхностям.

— Единственный вариант. Он оставил Карло где-то здесь, — сказал Кэбот, посмотрев на нее.

— Должен был. Если хотел куда-то успеть.

Кэбот отвернулся.

— Владелец «Бон Марше» говорил Джорджу, что беспокоится — вроде бы люди хотят выяснить, кто же виноват в смерти репортера на станции. И детектив, который охотится на Бергамини, тут не поможет.

При слове люди Керри поежилась, в голове мелькнуло какое-то отдаленное воспоминание — лицо отца посреди толпы, поднятые кулаки, мужские крики, топоры, вскинутые над головами, словно оружие. Прикрыв глаза, она попыталась вспомнить как можно больше, но не смогла.

В конюшне очертания следов на снегу исчезли. Но уже нетрудно было догадаться, в какую сторону они вели. Оставаться где-то неподалеку от главного здания Билтмора было небезопасно. А дальняя двойная дверь, выходящая в задний лес, была приоткрыта.

Керри снова подумала, что, возможно, Джону Кэботу доверять не стоит. Но близнецы были где-то в доме, Рема дежурила в хижине, и других помощников у нее не было. Кроме, возможно, самого Джорджа Вандербильта, который, как ни странно, ничуть не был обеспокоен и даже, возможно, одобрял ее диверсию с Седриком в банкетном зале, отвлекшую всех от поисков убийцы.

Оторвав взгляд от Кэбота, Керри подошла к северным дверям конюшни, открывающимся на поляну и дальше в лес. Мелкая ледяная снежная крошка превратилась в крупные хлопья, небо посветлело и стало почти белым. Температура падала, ветер, врывающийся в приоткрытую дверь конюшни, яростно завывал.

И там, уже почти исчезнувшие под снегом, были следы. Идущие в лес. В бурю.

— Если мы поторопимся… — начала Керри.

Но буквально у них на глазах в тусклом свете единственного фонаря следы очень быстро заносило снегом.

Сняв с крюка на стене конюшни один из фонарей, Керри, приготовившись к удару холода, вышла и попыталась пойти по тем следам, которые она еще могла различить — сломанные ветки, упавшие листья, край следа ботинка на тропе. Кэбот, не отставая, следовал за ней.

Но, вглядевшись в снегопад, она покачала головой.

— Я не смогу проследить их среди такого. Последние следы заметет через несколько минут.

Они повернули назад. Кэбот шел рядом с ней.

Керри заглянула в подвальную комнату, которую ей с близнецами выделили на время праздников. Она убедилась, что они давно мирно спят. Она тоже была измотана. Уже через несколько часов, на рассвете, они с близнецами пойдут по снегу домой, чтобы провести рождественское утро с отцом — в каком бы состоянии они его ни застали.

— Спасибо, — полуобернувшись, сказала она, — что искали вместе со мной.

Но Джон Кэбот коснулся ее руки.

— Уже больше полуночи, так что… Рождество наступило.

Она моргнула. Подняла к нему лицо.

— Ну да. Да.

— Возможно, это не самое счастливое наше Рождество. — В его лице снова проступила печаль. — Но я желаю вам перемен к лучшему. И покоя.

Она стояла, замерев, и ее пальцы продолжали касаться его руки. Что-то пробежало между ними — как удар молнии. И что-то еще, другое, более надежное, более глубокое. Разделенная грусть, и потеря, и боль, которые каким-то образом даже в такой неподходящий для этого день, как Рождество, кажутся странно уместными. Как будто среди радости есть место для грусти, потери и боли — и отчасти именно они делают ее настоящей.

Все слуги и весь клан Вандербильтов собрался посмотреть, как владелец Билтмора раздает подарки. Мысли Керри метались то к итальянцам где-то там в снегу, то к отцу, который так и не приходил в сознание рождественским утром, даже когда они с Талли меняли ему постель. Они собрали в лесу как можно больше веток для растопки и набили печку доверху, хотя в хлеву все равно было так холодно, что лишь немного тепла сохранялось только возле отцовской кровати, стоявшей так близко к печке, что одеяла едва не загорались. Керри перевесила одеяла на стенах, чтобы потщательнее перекрыть доступ северному ветру. Они тихо пели старинные аппалачские песнопения, пытаясь влить отцу в губы немного теплого настоя сосновых игл.

— Это от воспаления, — сказала Керри близнецам. — И ему нужно больше пить.

Скрипка на стене, казалось, так и просила, чтобы в Рождество ее взяли в руки, и Керри сыграла на ней все протяжные куплеты «Зеленых рукавов», а Джарси подыграл ей на одном из самодельных банджо из беличьей шкурки; Талли просто подпевала. Джарси низко опускал голову, чтобы никто не видел слез мужчины гор. Талли знала все слова песни и то, что это был древний английский напев, и ее тихое сопрано плыло в тишине хлева.

При звуках песни у отца дрогнули веки, но больше он не шевельнулся.

Теперь же Талли и Джарси сидели среди остальных детишек работников поместья и открывали выбранные для них подарки. Но Керри смотрела в основном на владельца поместья, который с сияющими глазами раздавал детям подарки, специально выбирая их для каждого.

— Не думаю, — послышался голос позади нее, — что когда-либо видел Джорджа таким счастливым.

Это сказал Джон Кэбот, он стоял, прислонившись к дверному косяку.

Керри смотрела, как владелец Билтмора вручал очередному ребенку подарок — куклу в зеленом бархатном платье с зеленым зонтиком. Девочка, утратив дар речи, только моргала, любуясь фарфоровым личиком, а потом подняла взгляд на владельца замка, чьи глаза сияли.

— Даже больше, — согласилась Керри, — чем когда он проводит время со своими книгами и картинами. Почти так же, как когда он бывает в горах.

Они с Кэботом обменялись улыбками. И она была признательна за то, что в его лице вместе с улыбкой читалась печаль, точно так же, как и в ее улыбке.

Она как-то восхищалась эстампами CurrierIves в доме у подруги из Барнарда. Но какая-то ее часть все же подозревала, что даже у людей из этих саней и сияющих домов с литографии все равно есть свои секреты, тревоги и болезни.

Возможно, именно потому и было так трудно в эти дни слышать постоянный радостный перезвон бубенцов на санях. В иное время, может быть, они заглушили бы все остальное.

Закончив работу в холодных комнатах, Керри поднялась по задней лестнице. Струнный квартет переместился из банкетного зала в зимний сад, и она могла проскользнуть незамеченной в тенях в задней части дома.

Наверняка сегодня никому не придет в голову пойти в библиотеку. От кленовых поленьев в камине вздымались последние струйки дыма.

Вытащив из очередного нераспакованного ящика «Николаса Никльби» и «Мидлмарч Элиота», Керри подтащила одно из кресел поближе к тлеющим углям. Не раскрывая книг, она понюхала их. Вдохнула запах кожаных переплетов, погладила плотные корешки. Она читала обе эти книги еще в Нью-Йорке и теперь чувствовала, как будто их персонажи окружили ее, как старые друзья.

Ноги ныли. Она закрыла глаза. Из зимнего сада доносилась игра струнного квартета, она плыла по дому, отражаясь от мраморных полов и каменных стен.

В нескольких метрах от нее послышался один-единственный шаг.

Керри резко выпрямилась в кресле.

Справа от камина, в тени, стоял Джон Кэбот. Может быть, он стоял здесь уже давно, но Керри слишком устала, чтобы заметить его.

— Простите. Я напугал вас.

Она поднялась.

— Я могу уйти.

— Нет. То есть останьтесь, пожалуйста. — Он стоял боком к огню, который освещал его в профиль. — Джордж говорил, что дал вам полный доступ к библиотеке. В то немногое свободное время, которое может у вас появиться.

— Все же мне надо идти. — Она уже поднималась, когда увидела, что он держит в руках выпуск «Архитектуры Америки». С коричневой закладкой.

— Кто-то оставил его тут, — как будто внезапно забыв о ее присутствии, Кэбот заложил два пальца правой руки за лацкан пиджака. Она видела, как он делал так еще в Нью-Йорке.

— Там статья про ваш семейный дом в Бикон Хилле.

— Бывший дом.

Она ждала, чтобы он заговорил дальше.

Джон Кэбот положил журнал, пристально глядя на языки пламени, и засунул руки в карманы.

— Я думал — позволите ли вы мне рассказать историю, которая случилась после публикации этой статьи.

— Конечно, — Керри видела, что уголки его глаз были напряжены от скрываемой боли.

— Я не делюсь с малознакомыми людьми подробностями своей жизни — с теми, кому мне нет убедительных причин доверять. Я полагаю, с моей стороны не слишком… Простите, если я скажу, что вы вызываете у меня полное доверие.

— Думаю, — сказала она мягко, — что могу вам это извинить.

— Почему-то мне кажется нечестным не рассказать это вам. — Он помолчал. Потом кивнул в сторону «Архитектуры Америки». — Это случилось вскоре после выхода этой статьи. Мои родители и сестра Аделаида утонули в конце лета в Нантукете во время крушения яхты. А я как раз только вернулся в Гарвард на последний год обучения.

— Это… — со сжавшимся горлом она пыталась подыскать слова. — Это, должно быть, было совершенно ужасно.

Его взгляд не отрывался от огня.

— Думаю, что я находился в каком-то помрачении, и со стороны казалось, что я хорошо справился с этим горем. Но, вынужден сказать, на самом деле это было не так. Когда юристы разобрались с наследством, стало ясно, что отец был в долгах. Я в одночасье стал единственным наследником — и единственным должником. Дом был продан спустя лишь несколько месяцев, — он кивнул в сторону раскрытого Керри журнала, — после выхода этой статьи.

Керри тоже перевела взгляд на огонь. Даже здесь, возле камина, ей внезапно стало холодно.

— Мне очень, очень жаль.

— Я огородил свою жизнь стеной. Даже не столько, чтобы отогнать других, сколько чтобы мне самому было на что опираться. Но вы, без сомнения, и так уже догадались об этом.

Седрик, который умел отыскать Кэбота, где бы он ни находился, встал и подлез прямо под левую руку Керри. Перебирая пальцами шелковистые уши, Керри не поднимала глаз от углей.

— Иногда я замечаю какие-то мелочи, которых не видят другие. Но порой случается, что я совершенно неправильно складываю вместе эти фрагменты.

Она поймала его взгляд. Горе так явно читалось на его лице, что она не в силах была отвести глаза.

— Потерять сразу всю свою семью…

Он отступил на шаг и потянулся за кочергой, чтобы помешать угли.

— Вы показались мне человеком, полным сочувствия. Подозреваю, вам тоже пришлось пережить свою долю потерь. Думаю, всем, кто умеет сочувствовать, пришлось…

Он обернулся. Они посмотрели друг на друга в мерцающем свете углей.

— Утраты меняют нас. Я стал гораздо менее жизнерадостным человеком. С которым, боюсь, не так приятно общаться. — Уголок его рта попытался приподняться в улыбке. — Но, надеюсь, утратив состояние, я стал добрее и научился лучше сочувствовать другим.

Она подождала, прежде чем ответить.

— Можно я спрошу: вот этот знак, который вы делаете… — она прижала к груди два пальца левой руки.

— Это мама. Будто невысказанное «люблю тебя» в ситуации, когда нельзя разговаривать. Или когда слов недостаточно. Когда мы были маленькими, она укладывала нас спать. Отправляла в школу. И все с этим знаком. — Он посмотрел ей в глаза. — Мы показывали его друг другу, когда кто-нибудь уезжал. И тогда, в Нантукете, тоже. Когда она садилась на паром из Кейп-Кода.

Перед глазами Керри встала картина: улыбающаяся мать на палубе парома, два пальца правой руки прижаты к сердцу, и она машет на прощание сыну, возвращающемуся в колледж. А через несколько дней вместе с мужем и дочерью пропадает где-то в море.

Когда он снова заговорил, его голос звучал совсем тихо.

— А вы? Я думаю, ваша жизнь тоже не была легкой.

Она снова посмотрела на огонь.

— Каждый божий день, исключая последние два года, главный вопрос моей жизни заключался в том, будет ли наша следующая еда поймана, найдена, освежевана или выкопана из земли. Я не знала, как человек может прожить зиму, не промерзая до костей, не лежать в темноте без сна, слушая, как ветер дует сквозь стены, забираясь под одеяла и солому.

Она подняла на него взгляд.

— Я провела два года в Барнарде, на стипендии — это сумела организовать наша бывшая учительница, которая как-то преподавала тут. И я вернулась только этой осенью, когда мой отец тяжело заболел, а тетя, которая смотрела за братом и сестрой, начала работать здесь, в Билтморе. — По крайней мере, сухо подумала она, теперь я могу выговорить это, не подавившись.

Она покачала головой.

— Если честно, до того как я вернулась, я не понимала, как же мы отчаянно бедны. Хотелось бы мне, как и вам, сказать, что я от этого стала лучше…

— Но, безусловно, ваше образование… — мягко проговорил Кэбот, кивая на книги, которые она продолжала прижимать к груди.

— Да, это большой подарок. Но и проклятие тоже. Я узнала зависть, с которой раньше была незнакома. Узнала, что существует другой, большой мир. И это меня мучает. Не все время, но зависть сует свою мерзкую голову в мою жизнь.

— Вернуться в вашей ситуации… Не сомневаюсь, что это было очень тяжело. — Он перевел взгляд на высокие окна, за которыми зимняя луна освещала падубы. — И все же… простите, если я романтизирую эти горы, но в них есть что-то, что так и притягивает — и должно звать обратно. Даже если ты не хочешь возвращаться.

— Это правда, — тихо сказала она. — Именно так.

Его глаза пристально посмотрели на девушку.

— Если я позволю себе быть невероятно назойливым…

В напряженной тишине Кэбот ждал ответа. Керри робко обернулась.

— Я думал, могу ли я спросить вас о вашей… дружбе… с Мэдисоном Грантом.

Керри не была бы потрясена больше, даже если бы он спросил у нее рецепт мыла из золы.

— Моей дружбе с Мэдисоном Грантом?

— Он… интересовался вами.

Керри представилось лицо Гранта, когда он предлагал ей помощь на станции, в «Бэттери Парке», когда подходил к ней на веранде, проводил ладонью по ее руке. Но Керри думала, этого не замечал никто, кроме нее. И миссис Смит.

Кэбот взглянул на нее и отвернулся.

— Меня это беспокоило.

Керри вспомнила то, что считала его грубостью — резкость на станции, упреки Гранту за кокетство с деревенской пастушкой, то, что он запомнил ее имя.

— То, что он считал вас невинной юной девушкой, которую можно…

— Соблазнить?

— Ну да. Простите.

— Как вы могли заметить, мы, женщины гор, отчаянно упрямы, — она вгляделась в лицо Кэбота. — Но мистер Грант сказал мне еще одну вещь. Что Арон Беркович и тот, кто напал на него, были влюблены в одну и ту же женщину. Думаю, это мисс Бартелеми. Которая могла каким-то образом знать их обоих еще до приезда сюда.

— Тот, кто напал на него?.. Господи. Вы думаете, что это я. — Кэбот отвернулся. — Я мог бы быть подозреваемым по ряду причин. Но я никогда бы не мог совершить убийство из-за влюбленности в Лилли Бартелеми.

Угли трещали в камине, откуда-то из галереи доносилась музыка струнного квартета, который теперь играл Штрауса. Джон Кэбот осторожно вынул у нее из рук книги и положил их на шахматный столик возле камина.

После чего протянул ей руку.

— Я подумал… Можно пригласить вас на танец?

Едва прозвучали эти слова, она заметила в его лице неуверенность.

— Это… это вальс. Я не знаю, знаете ли вы…

Она улыбнулась ему.

— Да, я училась. В Нью-Йорке. Некоторые из моих друзей изучали всю эту ерунду. — Она уже почти вложила свои руки в его, протянутые к ней, как вдруг помедлила. — Но если кто-нибудь зайдет?

— То сможет найти себе пару и присоединиться к нам. — Он шагнул ближе, его смокинг пах древесным дымом, кожаными переплетами книг и свежим воздухом. И самую малость Седриком.

Держа ее за руку, он распахнул двойные створки дверей, ведущих из библиотеки на внешнюю террасу. Снежинки сверкали в лунном свете, как осыпающееся конфетти.

Под удаленные переливы квартета они вышли наружу, подняли лица к ярким снежинкам. Вальсируя, они закружились под падающим снегом.

Когда они остановили свое кружение, Керри шагнула ближе к Джону Кэботу. И позволила себе утонуть в поцелуе.

Ее окружили звуки и ощущения, которые лишь углубляли восприятие поцелуя, — мягкий шелест снега по навесу веранды, перешептывание ветвей глицинии, отдаленные перепевы скрипок. Низкое мычание коровы откуда-то из дальнего конца долины. Ей казалось, будто она спрыгнула с одного из горных утесов и обнаружила, что может скользить в воздушных потоках. Она подвинулась ближе, глубже уходя в поцелуй, и крепко обхватила его руками за шею.

Медленно, медленно она откинула голову назад — только чтобы увидеть его лицо. Увидеть невыразимую нежность в ярком, направленном на нее одну взгляде.

Стоя так и прислушиваясь к ударам своего сердца, Керри внезапно напряглась.

— Марко Бергамини, — прошептала она. Казалось бы, это был неудачный момент для упоминания другого мужчины. Но слова уже вырвались наружу. — Это от bergamino.

Кэбот отступил на шаг. Его лицо было озадаченным — но не сердитым. Он ждал, чтобы она объяснила.

— Это долгая история. А Лебланк наверняка… Но если они были в лесу, пока он тут все обыскивал…

— Боюсь, что не могу пока вас понять…

— Думаю, что знаю место, где надо их поискать.

Лебланк прищурился, глядя в ночное небо. Всего минуту назад оттуда мягко падали снежинки, опускаясь на него и на его лошадь, пока они трусили по поместью. Но теперь снежинки стали падать с более резким, льдистым звуком, словно сообразуясь с его настроением. По крайней мере, Катафальмо и этот его брат-уродец не могли уйти далеко — если только, конечно, не уехали из города на поезде, как сказала эта плутовка, племянница Вандербильта. Но если они где-то здесь, то, заснув на улице в такую погоду, они наверняка замерзнут до смерти.

Эта последняя возможность взбодрила его — по крайней мере, его работа будет не напрасной. Если уж он не сможет притащить в Новый Орлеан самого Катафальмо, то привезет туда копию заключения коронера.

У Лебланка не было причин не верить Джорджу Вандербильту, который ничего не выигрывал, вмешиваясь в эту историю. Но он все равно ему не верил. Что-то в этом человеке — то ли мягкость в его глазах, то ли еще что — делало его одним из тех, кто мог приютить беженца с какой-нибудь жалостливой историей и инвалидом в виде довеска.

Имение Вандербильта было слишком большим, чтобы вот так запросто объехать его целиком в поисках преступника — около сотни тысяч акров, может, даже и больше. Но мороз, а теперь еще и дождь со снегом заметно сократили Лебланку зону поиска. Если эти итальяшки еще в поместье, они должны будут спрятаться в каком-нибудь помещении. Пока он только мельком обыскал чертов дом, который был не меньше иного замка, да конюшни размером с большой дом. Катафальмо, как и все преступники, которых ловил Лебланк, должен был постараться сбежать как можно дальше от преследования.

Только потому, что племянница Вандербильта казалась такой невинной и глуповатой, Лебланк все же решил проверить станцию, где, по ее словам, она видела итальянца по пути из города. Но и смотритель, и телеграфист, посмотрев на него, как бараны на новые ворота, в один голос заявили, что в последнее время не видели тут макаронников.

Телеграфист, Фарнсуорт, сказал немного больше, когда Лебланк сунул ему очередную купюру, но это все касалось только того, что в последние годы, с тех пор как Вандербильт строит тут дом, тут развелось слишком много макаронников. И да, один из них, тот, что с хромым мальчишкой, болтался тут на станции в ту ночь, когда случилось убийство, которое до сих пор не раскрыто.

— Вот и хорошо, и надо, чтоб они все валили отсюда, — заявил телеграфист, делая долгую затяжку сигаретой и выпуская дым с другой стороны окна своего офиса. — Разрази гром, если нам тут нужны еще и итальяшки. Да вся страна пойдет к чертям. Только добрые гены зря подвергают опасности.

Лебланк, подмигнув, повторил с ухмылкой:

— Подвергают? — Забавное слово для какого-то задрипанного служащего в захолустном городишке. Где он только мог такого понабраться?

Вернувшись в поместье, где он обыскал оранжерею и свинарник, отчего его ботинки провоняли насквозь, Лебланк направил свою лошадь к самой лучшей цели на сегодня. Он вытащил из постели садовника по имени Биддл, чтобы спросить у него, какие еще строения есть в поместье, и тот, увидев значок Пинкертона, ворча, подчинился, после чего рухнул досыпать.

Хлев. В этом был прямой смысл. Там теплее, чем во всех прочих строениях. Он дальше от дома, чем конюшни и оранжереи. И итальяшки будут чувствовать себя там как дома — примитивные, сами-то как скоты.

И вот Лебланк, держа фонарь, осадил лошадь в нападавшей с неба слякоти и вглядывался в скотный двор с ближнего холма. Башенка с часами над главным входом была едва различима в тусклом свете луны, который отражался от покрытых снегом крыш и полей внизу.

Он сплюнул в сторону. Это сколько же надо денег, чтобы построить башню с часами для коров? Конечно, именно богатые люди платили Лебланку за работу, позволяя ему процветать, занимаясь своей профессией, — но иногда они казались ему невыносимыми.

Лебланк направил своего коня вокруг фермы, где сейчас, после полуночи, было совсем тихо. Держа в руке фонарь, он вытянул ее вперед и в сторону, разглядывая следы на снегу. Даже притом что снег был ему непривычен, он понимал, что человек с ребенком-инвалидом, прошедший весь путь от главного здания, непременно оставит за собой какие-то признаки, если уж не сами следы того, что он тут проходил. По сути, прикинул он, чувствуя, как холод начинает пробирать его до самых костей, которые заныли, человек и сильно хромающий ребенок вообще, скорее всего, досюда бы не добрались.

Но он все же поищет. Быстренько. Прежде чем его ноги окончательно превратятся в ледышки.

Спешившись у входа на ферму, Лебланк привязал лошадь к столбику прямо у башни и распахнул большую входную дверь. Стараясь не вдыхать запах сена — он ненавидел всевозможные фермы, а уж необходимость шарить в вонючем хлеву в Рождественскую ночь выглядела особенной издевкой.

Он встал и прислушался: все тихо, кроме дыхания и топтания коров да шороха мышей. Слух у Лебланка был, если на то пошло, даже острее, чем зрение. Здесь, в хлеву, никто не прятался.

Не глядя на лошадь, которая, увидев его, подняла голову, словно надеялась, что это знак скорого отъезда, Лебланк снова обошел вокруг хлева. Закрытые контейнеры с написанным на боках словом Билтмор стояли неподалеку в ряд. Чувствуя себя с каждой минутой все более замерзшим, злым и усталым, Лебланк проверил их все: ничего, кроме пустых серебристых канистр. И никаких следов.

В отдалении, в северо-западном углу фермы, отдельно стоял ящик с сеном. Он подошел к нему, уже не чувствуя собственных ног. А им с кобылой еще надо возвращаться в Эшвилл, чтобы поспать хоть несколько часов до рассвета.

Но на всякий случай, потому что он был тщательным работником, он взял вилы, стоявшие прислоненными к стене хлева. Первые он воткнул в сено с такой силой, что их зубья вонзились в сено на всю глубину. Вторые он воткнул еще глубже — они вошли вглубь по самую рукоятку. Как он и думал — ни звука. Вообще ничего.

Так что Катафальмо и его братцу, где бы они сейчас ни находились, лучше самим сдохнуть от холода. Потому что уж завтра, когда Лебланк наконец найдет их — а он, черт побери, непременно найдет их, — он уж заставит их пожалеть, что они обошлись ему не только в четыре года поисков, но и сейчас, под самый конец — а Лебланк знал, что он близок, — в целую бессонную ночь и еще немного — в отмороженные кончики пальцев.

Лебланк вернулся ко входу. Шевеля замерзшими пальцами рук, он отвязал лошадь, вскочил на нее и направился в сторону подъездной тропы. В тусклом круге света, который отбрасывал его фонарь, он не видел гор, но знал, что они поблизости, и они действовали ему на нервы, окружая и громоздясь над ним, как все горы.

Проезжая мимо башни с часами, он сделал гримасу — башня с часами в чертовом хлеву. Он решил, что, как бы он ни ненавидел преступных ублюдков, поимке которых посвящал все свои дни, как бы терпеть не мог всех этих итальяшек, горы и фермы, все же больше их всех он ненавидел богатых людей.

Сол услышал шум, треск и скрип подъезжающей повозки. Но время дня было совсем неподходящим.

Ферма Билтмора ожила еще утром, до рассвета, когда в темноте прибыла команда местных людей, зажгла фонари и начала двигать вещи и собирать жестяные подойники. Они с Нико лежали, зарывшись, на сеновале над хлевом, который находился под холмом, через поляну от главного здания, в дальнем конце поместья, возле Французской реки.

Сначала, убежав из конюшни, они спрятались в оранжерее в зарослях пальм и орхидей, но только на несколько часов, вечером, до Рождества. Сол понимал, что Лебланк скоро обыщет все вокруг, так что, когда стало темно — наверное, уже после полуночи, — они пробрались по лесу к дальнему пастбищу и спрятались, чтобы согреться, под открытым сенным навесом. Он был открыт с одной стороны, но с трех остальных все же защищал от ветра. Они забрались под сложенное там сено и прижались друг к другу, чтобы если не согреться, то хотя бы выжить. Внизу, под холмом, из-под навеса виднелась ферма.

— Там, позади, стоит ящик с сеном, — сказал Сол Нико. — Мы спрячемся там, если он придет искать…

И тут, в тишине, они оба услышали хруст шагов лошади Лебланка по ледяной корке на снегу, еще до того как увидели свет его фонаря. Пока Лебланк обыскивал ферму, они оставались, где были. Они видели, как он исчез в хлеву, как появился оттуда с фонарем, как ходил вокруг. Когда он метнул в ящик с сеном две пары вил, они испуганно переглянулись.

Когда Лебланк снова взобрался на свою лошадь, стоящую по щиколотки в снегу, и скрылся из виду, Сол с Нико забрались внутрь. Сол теперь тоже хромал, не чувствуя ног после того, как просидел столько времени, не шевелясь, в холодном лесу, и он нес Нико, который от холода почти засыпал. Только коровы и их блаженное тепло смогли их согреть. Это, и то, что они вместе зарылись глубоко в сено на сеновале.

Перед рассветом, когда ему показалось, что кто-то из рабочих поднимается на сеновал, Сол выбрался через верхнее окошко башенки с часами и вместе с Нико, уцепившимся за его шею, перелез на растущий рядом клен. Когда все рабочие, закончив утреннюю дойку, ушли, они снова вернулись в хлев. В Рождество и сегодня, на следующий день, коров, конечно, все равно надо было доить, кормить и мыть, но вся остальная работа в хлеву была ради праздников прекращена, и теперь коровы тихо ждали времени вечерней дойки.

Был полдень, и все телеги давно уехали, развозя молоко джерсийских коров в главное здание, семьям работников и остатки — в городскую больницу, в качестве подарка от Билтмора. Со времени работы в конюшне Сол знал все эти детали распорядка дня фермы.

Так что никакая телега не должна была в это время громыхать и кататься по скотному двору.

У Сола не было оружия, и он потянулся за вилами. Конечно, это не поможет против пистолета Лебланка, но от беспомощности он готов был хвататься за что угодно. Выглянув из-за кучи сена, Сол поглядел во двор, но сумел увидеть только макушку головы клейдесдали.

Они с Нико почти ничего не ели со вчерашнего вечера — кроме ломтика сыра и корки хлеба, которые оставил кто-то из рабочих. И еще выпили молока.

Но зато им все же удалось хоть как-то спрятаться.

— Мистер Бергамини, — послышался детский голос, или нет, это был уже почти мужской голос. Сол подполз ближе. Джарси МакГрегор поднес большие, сложенные рупором ладони к детскому рту. — Мистер Бергамини? Вы тут? Керри сказала, что да.

— Надо спешить! — закричала его сестра, Талли. Такой громкий крик у такой piccolo ragazza, маленькой девочки.

Сидевшая на козлах Керри, прикрыв рукой, как козырьком, глаза, посмотрела наверх, на сеновал — как будто она могла разглядеть их там сквозь щели между досками.

Нико сделал Солу знак, что им надо спуститься вниз.

— Mi fido de te, — тихо сказал Сол, повторяя слова самого Нико. Я тебе верю.

Сол подхватил Нико под локоть, и они вместе спустились по ступенькам с сеновала и появились перед телегой. Сено торчало у них из волос и цеплялось к одежде.

Талли приветственно подняла руку.

— Думаю, особого выбора у вас нет, но мы правда рады, что это мы вас нашли.

— Мистер Вандербильт сам разрешил нам взять эту телегу, — прошептал Джарси, как будто разговор в полный голос мог помешать ему выполнять свою миссию.

Керри наклонилась с козел.

— Мистер Бергамини из пастухов и молочников Бергамини, я рада, что вы с Карло целы.

— Спасибо, что вы подумали об… — он указал рукой на хлев. — Об этом. — Он пожал ей руку. — Меня зовут Сол. Сальваторе Катафальмо. А это Нико, мой брат.

Порывшись в телеге, она приподняла лошадиную попону, чтобы показать, что они привезли.

— Я почти уверена, что мистер Вандербильт знает, зачем я попросила взять телегу. Он не спросил, куда я поеду на ней, — так что, если его будут об этом спрашивать, он скажет, что не знает.

— Я хотел бы рассказать вам всю правду. Про Новый Орлеан. — По тому, как дернулись ее плечи, он увидел, что она не уверена в том, что хочет знать эту правду. Что она решила помочь ему, опираясь только на свои инстинкты.

— Спасибо. Это потом. Сейчас, как Талли и сказала, нам надо спешить. — Она засунула в лепешки жареного в масле с тимьяном цыпленка и протянула их сначала Нико, потом Солу. — Мы привезли еще много. Пока я смогла улизнуть, чтобы меня не видела миссис Смит, у Ремы было время кое-что собрать. — Она подмигнула им обоим. — Рема не выпустила бы нас без этого за порог кухни. — Она приподняла угол скатерти, показав еще дымящийся черничный пирог.

Сол, онемевший от надежды, которую он боялся облекать в слова, не задавал никаких вопросов.

Джарси, с рыжей прядью, упавшей на глаза, шагнул вперед.

— Похоже, нам надо снова знакомиться. Рад познакомиться с вами, мистер Сальваторе Катафальмо. — Он ухмыльнулся, перекатывая на языке это имя. — И с тобой тоже, Нико.

Прежде чем Сол успел ответить, Нико, откусив большой кусок пирога, произнес шепотом, с вымазанным черникой ртом и полными слез глазами:

— Grazie. Grazie mille.

Взглянув на Сола, Нико сказал всем МакГрегорам так тихо, что близнецам пришлось наклониться к нему, чтобы расслышать:

— Мы вам верим.

Керри тихонько выскользнула из парадной двери Билтмора в белоснежный мир. Миссис Смит позеленела бы, увидев, что служанка выходит из парадной двери, но Керри было все равно.

После Рождества прошло несколько дней. За это время Керри уже дважды пробиралась в коровник с запасом еды, оба раза уже в темноте, когда все рабочие уходили. Сегодня, в воскресенье, у нее был выходной — по крайней мере, в Билтморе. Она провела его в уходе за отцом, как и все прочие ночи на неделе до самого утра. Это была своего рода проверка — как мало сна нужно человеку, чтобы он все еще мог функционировать. Но где-то, и где-то уже совсем недалеко, таился тот момент, когда волна переутомления, постоянно плещущаяся вокруг, поднимется выше головы, обрушится и смоет ее.

Сегодняшний день она провела с Талли и Джарси. Это всегда улучшало ей настроение, и она повернулась, чтобы посмотреть на медные крыши и шпили Билтмора, бросающие отблески на снег.

Два садовника, расчищающие дорожки от снега, выпрямились, чтобы помахать ей. Гости еще не вставали, Джордж Вандербильт наверняка сидел в своей обсерватории на самом верхнем этаже дома, слуги ходили на цыпочках — и Билтмор застыл, погруженный в тишину, если не считать шуршания лопат по снегу.

На улице Керри было на удивление тепло, даже несмотря на то, что она оставила пальто отца близнецам. Как будто те мгновения, что она провела с Джоном Кэботом в Рождественскую ночь, все еще ускоряли бег крови во всем ее теле.

И именно поэтому, строго сказала она себе сейчас, при ясном свете дня, она должна быть начеку.

Несмотря на весь глубокий водоворот ощущений той ночи и несмотря на его историю, о которой она узнала, основания для опасений все еще присутствовали. Например, само клише — горничная, влюбленная в симпатичного джентльмена, которая поверила, что и он любит ее, обнаружила вскоре, что стала для него всего лишь забавой. Конечно, Джон Кэбот казался совершенно искренним, но не то же ли самое говорят все брошенные девушки, оглядываясь на историю своей любви? И он откуда-то знал Арона Берковича до того вечера на платформе, но ничего не сказал об этом Вольфе. Для человека, который якобы так ценил чистоту сердца, в том, что он утаил сведения о знакомстве с жертвой убийства, было что-то неправильное.

Она не должна позволить его привлекательности или своей симпатии к нему снести ее с ног, как потоком. Она должна сохранять осторожность.

Керри углубилась в лес, в густой снег. Хоть она и натерла свои ботинки воском, чтобы они не промокали, чулки все равно были уже мокрыми.

Талли и Джарси в хлеву не спали и уже были одеты. Талли аккуратно причесана, Джарси всклокочен. Втроем они сменили отцу постель, и, когда все было закончено, в воздухе запахло сосновой хвоей.

Керри поцеловала близнецов в макушки.

— Ну как? Он что-нибудь говорил?

Близнецы переглянулись.

— Так, вы, двое? Что такое?

Джарси нахмурился, взглянул на Талли, потом на отца, который слегка шевельнулся.

— Он сказал не рассказывать.

— Джарс, мне все равно. У меня не будет секретов от Керри.

Керри уперла руки в боки.

— Что бы там ни было, думаю, я должна знать об этом.

Джарси вздохнул и скрестил руки на груди, но продолжал молчать.

Керри сосредоточилась на сестренке, которая несла любую ответственность, как солдат несет свой мешок. У Талли не было привычки уклоняться от обязанностей.

— Он сказал достаточно для того, чтобы Джарси передал сообщение, — вырвалось у нее.

— Сообщение?

— Ну, что-то вроде письма. Он отнес в Билтмор.

— В Билтмор. — Керри уставилась на брата. — И не сказал мне ни слова?

Джарси надулся.

— Сказал, чтоб я доставил прямо мистеру Джорджу Вандербильту. Сказал, чтобы я тебе не говорил.

Керри сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— А что именно было в том письме?

— Без понятия. Оно было плотно сложено. Сказал, чтоб я не открывал.

— Да где же он взял бумагу и ручку?

— И это без понятия. По мне, это было что-то вроде такой красивой бумаги, может, кто-то дал ему ее. Я только знаю, что он велел мне отнести это туда.

Керри обернулась к отцу. Его глаза были открыты, дыхание было частым и прерывистым.

— Ну что ж. Не хочешь ли рассказать мне про письмо, которое ты попросил Джарси передать?

Если он и услышал ее, его лицо оставалось бесстрастным.

— Или, может, хочешь сказать мне про ту фотографию, где вы с Робертом Братчеттом? Ты поэтому так разозлился, когда он заходил?

Никаких движений. Отец только снова закрыл глаза.

Талли дернула Керри за рукав.

— Он все время то просыпается, то засыпает. Тетя Рема придет подежурить с ним, чтобы мы все втроем могли сходить в часовню.

Продолжая беспокоиться, Керри чмокнула Рему в щеку, когда та пришла, и вместе с близнецами вышла на улицу. Захватив две удочки и острогу, они незаметно проскользнули мимо клироса вглубь часовни. Их методистская церковь стояла так близко на берегу ручья, что весной, когда он разливался, маленькое квадратное строение заливало выше фундамента, до самой кафедры. Священник из Черных гор должен был прийти позже, так что они только послушали гимны, одновременно и радостные, и печальные. Сегодня никто не играл ни на каких инструментах, присутствовало лишь немного потрепанных людей из паствы, вымокших в снегу по дороге. Пузатая печурка шипела, рассыпая искры; пение вздымалось к высоким самодельным потолочным балкам. Тут звучали голоса, полные боли и надежды, голоса людей, знавших, что отчаяние — это жизнь, а жизнь — это отчаяние, и благодать дается тем, кто готов принять ее.

Керри перестала петь и прислушалась к бульканью ручья, едва различимому из-за звуков музыки. Этот ручей никогда не пересыхал, а вот небесные блага, напротив, казались гораздо менее надежны — по крайней мере ей, спящей не более четырех часов в день между службой в замке американских владык днем и заботой об умирающем отце по ночам.

Выйдя через заднюю дверь, пока музыка все еще звучала и переливалась внутри, Керри с близнецами прошли по берегу выше по течению. Много лет назад индейцы чироки построили запруды в горных ручьях, включая этот, некое подобие «V» из камней, сложенных в реке, широким концом вверх по течению. Запруда была устроена так, чтобы загонять форель в узкий конец, где ее легче было поймать. Размотав свои лески из плетеной конской гривы, натертой воском, Талли и Джарси начали копаться под снегом в мягкой почве на берегу ручья в поисках червей. Талли достала свинцовую пулю, которую она расплавила и продырявила, чтобы сделать грузило.

Керри посмотрела на них, а потом пошла по краю запруды.

Джарси усмехнулся.

— Тут уж как повезет. Вода-то ледяная, если свалишься. Хотя ты, конечно, раньше била ту форель не моргнув. Но два года без практики…

Отведя руку назад, Керри направила острогу, сделанную из лезвия ножа, привязанного полосками беличьей шкуры к деревянной рукояти, и запустила ее.

Вернувшись к хлеву, они втроем почистили и разделали пойманную рыбу, обваляли кусочки филе в кукурузной муке и молотом перце, и пожарили на жаровне на улице.

Талли, ходившая в курятник, ворвалась в дверь со всей подростковой яростью.

— Сегодня утром неслась только Гонерилья. А этот Король Лир только копошится там, как будто так и надо, а это все из-за него!

Керри дернула ее за косичку.

— Ну, так сделаем печеную кукурузу — туда не нужны яйца. А куры снесут яйца завтра.

Талли скривила рот.

— А на лице у тебя написано другое — как будто ты боишься, что они не станут больше нестись.

Керри попыталась рассмеяться.

— А ты не смотри на мое лицо, и мы обе сделаем вид, что верим, что они завтра снесутся.

Они выстирали грязное белье, кипятя его в большом железном котле на костре во дворе — тыкая и перемешивая длинным веслом. Им пришлось несколько раз сходить за водой к ручью. Руки Керри покраснели от горячей воды и щелока, волосы распушились от пара.

Склоняясь над котлом, она думала про обитателей Билтмора.

Лилли Бартелеми бледнела всякий раз, как итальянский конюх проходил поблизости. Она получила письмо, написанное почерком Дирга, — и у нее задрожали руки.

Мэдисон Грант со всем своим лоском богатства и воспитания — и его злоба. Те гадости, которые он выплевывал в сторону иммигрантов, евреев и кто знает, кого еще.

Дирг и его отвращение к пришельцам, его взрыв у рождественской ели. Он явно находится под чьим-то влиянием — судя по всему, Гранта. Или Фарнсуорта. Или обоих. Кого-то, кто нагнетает его страхи.

Изначальные попытки Сола скрыть все, что могло связывать его с Новым Орлеаном, а потом этот побег от сыщика Пинкертона.

Даже Джон Кэбот: часть его истории теперь имеет смысл — семейная трагедия, злость на попытки Гранта флиртовать с Керри. Но он скрывал правду — то, что он каким-то образом был знаком с убитым репортером.

Она все еще возилась с дымящимся щелоком, когда от полузамерзшего водопада послышался звон подков, скрип седел и негромкое звучание голосов. В просвете поляны появилось трое всадников.

Первым ехал Джордж Вандербильт, рядом с ним — его управляющий, Чарльз МакНейми. Который уже много лет — даже еще до отъезда Керри в Нью-Йорк — пытался купить землю МакГрегоров. Одного его появления хватило, чтобы ей захотелось схватить дробовик.

Она почти не расслышала слов МакНейми. Потому что позади него ехал Джон Кэбот. И ему, казалось, было стыдно находиться тут вместе с ними.

Но он все равно стал частью этого непрошеного визита. Этого вторжения.

— Мы приехали обсудить дела с вашим отцом, — заявил МакНейми.

Сквозь всю свою ярость и непонимание Керри сумела увидеть, что он улыбался, и его непринужденные манеры говорили о том, что он рассчитывал на теплый прием. Он уже приподнимался в седле, готовясь спешиться.

Она откинула с лица завитки волос.

— Наш отец сегодня не в состоянии принять посетителей. И я не могу представить себе, о каких таких делах он вообще мог бы говорить с вами.

Вандербильт казался смущенным. МакНейми — непоколебимо уверенным.

А Кэбот… Он казался несчастным. Приехав сюда с этими людьми, он невольно стал их союзником.

— Не могу вообразить себе, — слышала Керри свои слова, произносимые хриплым, незнакомым ей самой голосом, — что могло бы послужить причиной для вашего визита.

МакНейми протянул ей бумагу с гербом Вандербильта сверху и несколькими строчками, написанными размашистым почерком ниже на странице. Этот герб, с большой центральной «V» и переплетенными листьями, заметила она, заметно отличался от того, в офисе телеграфиста, с французскими лилиями и галльским петухом, про который она тоже сначала подумала, что он имеет отношение к Вандербильтам.

Но МакНейми указывал на то, что было ниже, на размашистый почерк. На те несколько крупно написанных слов, нацарапанных, похоже, чем-то вроде угля.

Даже еще до того, как она разобрала расплывающиеся линии, Керри поняла, о чем это письмо. У нее свело желудок, когда она прочитала вслух близнецам, не сводящим с нее взглядов: Готов обсудить продажу фермы.

Выехав из Нью-Йорка с его ледяным зимним дождем, Лилли в каком-то оцепенении не замечала названий всех этих деревушек, которые миновал поезд, взбираясь в горы, да они ее и не волновали — ей было совершенно не до того. Она машинально разглаживала коричневый шелк своего дорожного платья, узкого в талии и спадающего бронзовым колоколом ниже линии бедер. Но то, как хорошо она выглядела в этом платье, тоже совершенно ее не волновало.

Единственная часть этого путешествия, которой она боялась, было прибытие на станцию Билтмор, где умер репортер.

Она отказывалась даже в мыслях произносить слова: был убит. Ну и само слово убийство, конечно, тоже.

— Знаете, — произнес у нее за спиной мужской голос. — Вы всю дорогу какая-то притихшая и рассеянная. Не очень-то похоже на вас, мисс Бартелеми, если позволите заметить.

Мэдисон Грант. Как же она его ненавидела. Это было второе, чего она боялась, собираясь в поездку, — необходимости ехать вместе с ним.

Она слабо улыбнулась ему, надеясь, что он не заметит отвращения в ее лице.

— Вот как, мистер Грант? Но, без сомнения, несколько недель в Билтморе исцелят меня. Этот пейзаж. Эта красота. — Она видела, что Грант наблюдает за ней со своего кресла, пока она смотрит в окно. Поезд стал в очередной раз поворачивать, и хрустальный шандельер посередине вагона закачался.

Колеса внизу отсчитывали время — все эти минуты, пока Грант пялился на нее, проходили без толку. Потому что ей-то хотелось открыть письмо.

И, откровенно говоря, пейзаж вокруг в это время года можно было считать красивым только в том случае, если вам нравятся голые серебристые ветви да сосны, растущие прямо на камнях. Лиллиан Бартелеми, рожденная и выросшая в Новом Орлеане, не считала красивыми эти виды.

Хотя она должна стараться разглядеть в них эту красоту. То, что ее пригласили в Билтмор, означало, что Джордж хочет ее видеть. При всем его интересе к искусству, филантропии и сельскому хозяйству он все же должен был чувствовать достаточно влечения к ней, чтобы сразу после Нового года прислать ей приглашение присоединиться к небольшой компании друзей в Голубых горах.

А вот Мэдисону Гранту, как она слышала в светских сплетнях, такого приглашения не прислали. Он, скорее всего, сам напросился, дав понять, что хочет лучше изучить леса Билтмора в качестве одного из лидеров «Охраны земель Америки». Грант имел неплохие связи в тех же социальных и интеллектуальных кругах, что и Джордж, и, если бы ему грубо отказали от визита в Билтмор, это сразу стало бы главной темой светских разговоров — чего, как Лилли точно было известно, Джордж старался любой ценой избегать. Если учесть тот факт, в какой дали от Нью-Йорка он выстроил этот дом.

— Да уж.

Голос Гранта звучал, как и голос любого американца, который пытается казаться англичанином, — претенциозно. Она оборвала его, быстро повернувшись к окну:

— Потрясающе красиво. — Лилли произнесла это вслух, ради Джорджа стараясь действительно так думать.

— Несомненно. Хотя, в духе моей работы, должен отметить факт истощения природных ресурсов. Местные люди предпочитают доводить свои земли до истощения.

Лилли не была общественным деятелем, но про себя подумала, что, может быть, у них вовсе нет предпочтений — это Мэдисону Гранту никогда в жизни не приходилось рубить дерево или сажать что-либо ради пропитания. Продолжая смотреть в окно, она начала пальцем открывать край конверта.

Грант продолжал что-то бубнить.

— Покупка Джорджем этой земли сможет восполнить нехватку и истощение путем направленного, разумного лесничества, и, более того…

Она тихонько вытащила письмо из конверта. Ее пальцы пробежали по листку, будто она могла прочесть ими то, что там было написано.

Грант, похоже, сменил тему, перейдя от своих драгоценных хвойных к балу-маскараду миссис Астор. Да он заткнется когда-нибудь? Одно дело выносить приставания мужчин, от которых ей могла бы быть какая-то польза. Но человек, который не сделает ей ничего хорошего…

— Вы, мистер Грант, выпускник Йеля. С вашими огромными связями, не говоря уж о вашей работе по спасению американских бизонов и винторогих антилоп, вы должны быть невероятно занятым человеком. — Словно кость, брошенная голодной собаке, лесть должна была на какое-то время утихомирить его, чтобы замолчал.

— Кажется, мисс Бартелеми, я видел вас несколько раз в Мет в этом зимнем сезоне. Хотя, к своему удивлению, ни разу — в обществе вашего друга Вандербильта.

Лилли смерила его взглядом. И не ответила на вопрос в его намеке.

— Хотя, — продолжал он, — он сделал нам обоим честь, снова пригласив в Билтмор.

Она так и не выдала Мэдисону Гранту своего разочарования Джорджем, который, известный тем, что посещал оперу иногда четырежды в неделю, не предложил ей сопроводить ее туда ни разу за этот сезон. Но все же она сейчас ехала в его личном вагоне, его племянница Эмили спала в кресле в дальнем углу, и на сей раз они остановятся прямо в его доме, потому что официальное открытие Билтмора уже состоялось.

— Что, — заметила Эмили на станции только этим утром, — гораздо больше всего того, чего удалось добиться любой другой молодой женщине из нашего круга.

Грант взял журнал со столика слева от него.

— Я сам очень люблю оперу.

— Да, — согласилась она, продолжая его игнорировать.

Сама она оперу ненавидела. Во-первых, это в помещении. Во-вторых, там собирались все те, кого волнуют эти светские правила. Единственный риск, которому она там подвергалась, было отклониться слишком далеко на своем кресле в ложе и не увидеть своего имени в какой-нибудь колонке типа «Светская хроника» в New York Times в качестве одной из перечисленных светских персон.

Ну, и во время высоких нот ей всегда хотелось визжать.

Мэдисон Грант начал перелистывать Harper’s. Отвернувшись к окну, Лилли опустила глаза. Но ей не удалось разглядеть что-то большее, чем все тот же почти нечитаемый почерк, что и на прошлых письмах. Грант же — это просто невозможно — вскочил со своего места и направился к ней, держа в руках раскрытый журнал.

— Вас может очень даже заинтересовать эта статья про хлопковые фабрики в Аппалачском Пьемонте.

Она окинула его самой слабой из возможных улыбок, вежливой версией того, что ей хотелось вскочить с ногами на сиденье и завизжать ему прямо в ухо: Какого черта я должна интересоваться этим? Но он, судя по всему, был из тех людей, которые не считывают смысла улыбок.

Он подсунул журнал так близко к ее лицу, что ей пришлось слегка оттолкнуть его, чтобы разглядеть. Появились фотографии маленьких детей на фоне гигантских катушек. Вместо того чтобы просмотреть статью, Лилли пробежала взглядом по заголовкам — одновременно перевернув свое письмо написанным вниз.

— Потрясающе. — Несмотря ни на что, картинки вызвали у нее интерес. — Какие юные эти работники. Просто совсем дети.

— Некоторые задаются вопросом, не произошли ли они от генетических производителей, которые могли бы работать лучше. Возможно, нет. Но подобные фабрики могли бы стать весьма достойной альтернативой трущобам.

Лилли уже хотела оттолкнуть эту мерзость. Но одна из наиболее неприятных фотографий — крошечные девочки с косичками карабкаются на машину, на фоне которой кажутся лилипутами, — привлекла ее внимание. А потом она увидела подпись.

— Фото Джона Кэбота!

— Предваряющее, как можно предположить, ту книгу, над которой он в данный момент работает.

— Я с огромным удовольствием одолжу у вас этот журнал, мистер Грант. Как только закончу просматривать мою собственную корреспонденцию.

— Конечно, — он бросил журнал на столик перед ней. — Не торопитесь возвращать его мне, я уже имел возможность ознакомиться с ним.

Дождавшись, когда он вернется в свое темно-красное кресло, она просмотрела письмо. Когда она уехала из Билтмора перед праздниками, подобные письма перестали приходить. Но, едва она вышла из дома своей матери на Парк авеню, чтобы сесть в карету Слоанов, направляющуюся на Центральный вокзал, дворецкий вручил ей вот это. Надеясь, что эта жуткая вещь может исчезнуть сама собой, растворившись в вокзальном дыму, если она представит себе, что ее вовсе нет в сумочке… Лилли даже не пыталась до сих пор взглянуть на нее.

Но теперь… Лилли проглядела письмо. И опять — всего лишь несколько слов.

Угроза, на которую он намекал — шантаж, — была совершенно очевидной.

Лилли прижала руку к горлу.

В дальнем конце зала, у каминов, которые все горели, трое музыкантов исполняли классическую музыку. Виолончелист и флейтист покачивали головами в такт звукам мелодии Штрауса, одного из тех композиторов, которых Керри научилась отличать за время, проведенное в Нью-Йорке. Скрипач же, которому раньше принадлежала ферма неподалеку от МакГрегоров, крепко сжимал смычок, словно боялся, что тот в любую минуту может вместо сложной, тщательно отрепетированной классической партии сорваться во что-то залихватское, типа: «Дорогие дамы, заходите в гости».

Пока Керри разгружала подъемники, переставляя блюда на серебряные подносы лакеев, Монкриф отпускал всякого рода комментарии, пересыпанные шотландскими словечками.

— Они там все нафуфырены — как по мне, так чересчур. А уж у одного там чуть не приступ ярости, с мою руку длиной.

Керри поставила ему на поднос шарлотку по-русски.

— У которого?

— Да у этого, что все бьется за охрану. Без понятия, как там его зовут. У него такая блеклая вздутая морда, будто призрака отравили.

Керри рассмеялась.

— Я вообще почти не понимаю, что ты говоришь. Но знаю, про кого — это Мэдисон Грант.

— Ну он же правда бледный. Готов поспорить — он что-то мутит. Готовит неприятности.

Со своей стороны, Керри тоже заметила, что Грант все время касается чего-то, слегка выпирающего в кармане его пиджака. Готовит неприятности казалось верным замечанием.

После ужина ее подозвала миссис Смит.

— Они там решили пойти в… зал боулинга, — она произнесла эти слова с таким выражением, словно говорила о лондонской клоаке — части города, которую лучше не упоминать. — Ну, и поскольку этот шотландец, что притворяется лакеем, нужен им, чтобы выставлять кегли, как мне объяснили, а все остальные слуги сейчас заняты в дубовом зале, я бы хотела, чтобы ты отнесла портвейн тем гостям, что решили… — она фыркнула, — поиграть в кегли.

Монкриф суетился, собирая кегли, валяющиеся вокруг двух параллельных дорожек. Керри пришлось остановиться на пороге, пока он смог организовать ей столик, куда поставить поднос с портвейном — что дало ей время понаблюдать за гостями.

Здесь находились и Лилли Бартелеми, и племянница Вандербильта, Эмили. Они были одеты в более простые платья, чем во время ужина, и часть драгоценностей тоже сняли.

Джон Кэбот обернулся к Керри, когда она вошла, и они встретились глазами. Когда Керри через несколько секунд отвела взгляд, Лилли Бартелеми склонила голову набок. Под углом, который говорил, что она все заметила.

Кэбот внимательно осмотрел мяч. Затем, осторожно вставив три пальца в отверстия, он запустил его, и все кегли разлетелись по сторонам.

Монкриф подпрыгнул и пролетел больше метра почти горизонтально, успев поймать одну кеглю до того, как рухнул вместе с ней на пол.

— Та-дара-дам! Отличный удар, сэр!

Мэдисон Грант взял с подноса Керри бокал портвейна.

— Так же жесток с кеглями, как был когда-то с телами на футбольном поле.

— Mon Dieu, — проговорила Лилли Бартелеми. — Ну хватит уже о футболе. — Подойдя к левой дорожке, она запустила мяч, который промчался сквозь кегли, оставив стоящей только одну.

Грант приподнял бокал в шутливом салюте.

— Спорт, достойный мужчин. Я имею в виду не только футбол, но и боулинг, когда на дорожку выходит мисс Бартелеми.

Она проигнорировала это замечание.

— Футбол, — заявила Эмили Слоан, — не будет так популярен, ну, кроме разве нескольких мест. И ненадолго. Вот увидите.

Грант покачал головой.

— Я только скажу: когда видишь такого игрока, как Кэбот, скачущего с грацией газели поверх груд поверженных тел, вот это было красиво. Хотя я забыл — ах, как неловко с моей стороны. — Он обернулся к остальным. — Кэбот предпочитает не обсуждать этот конкретный матч Гарвард — Йель. Как я припоминаю, из-за какой-то особенной жестокости одного из игроков.

Лилли Бартелеми только отмахнулась:

— Да что там обсуждать, кроме прорыва одного из форвардов.

В наступившей пугающей тишине она изящно прижала руку к груди.

— Ну, в смысле, кажется, я что-то такое читала. Ясно же, что сама я спортом не увлекаюсь.

У входа в зал боулинга появилась возмущенная миссис Смит.

— К вам снова мистер Лебланк, сэр. — Она понизила голос, из которого исчезла вся благообразность и появился ливерпульский акцент, что показывало, насколько она была обеспокоена. — Я говорила ему, что его не приглашали, говорила. Но он, этот меншшш, снова прорвался сюда. Можно подумать!

Керри прислонилась к холодной каменной стене зала, когда мимо миссис Смит прорвался Лебланк. Он не стал терять время на приветствия.

— Вопреки моим собственным суждениям, я проверил ведущий из города след, и этот чертов след никуда меня не привел. — Он смерил Эмили Слоан возмущенным взглядом. — И теперь я больше, чем раньше, убежден, что существует связь между преступником, сбежавшим от правосудия в Новом Орлеане, и тем, что произошло здесь, и эта связь — Катафальмо. Ну и, поскольку местная полиция — кучка тупоголовых идиотов, кто из вас здесь хочет предоставить мне официальную версию Билтмора об убийстве на станции?

Керри упорно смотрела прямо перед собой, на стену напротив. Она почувствовала, что справа от нее Лилли Бартелеми как-то подобралась. Напряглась, словно бы защищаясь.

Вандербильт для начала окинул Лебланка холодным взором. После чего протянул ему бокал портвейна с подноса Керри.

— Давайте договоримся, Лебланк, что это последний раз, когда вы врываетесь в мой дом без приглашения, хорошо?

Верхняя губа Лебланка начала было приподниматься в усмешке. Но потом он обежал взглядом зал для боулинга и, словно внезапно вспомнив о размерах Билтмора — и влиянии его владельца — выпрямил рот.

— Ладно.

Джордж Вандербильт кратко пересказал, что произошло.

Когда он закончил, вперед выступил Мэдисон Грант.

— Мистер Лебланк, вот вы упоминали об итальянце. Вы правы.

— О боже, — пробормотал Кэбот. — Все сначала.

Рука Гранта снова ощупала квадратный предмет в кармане пиджака. Он не снял его, как прочие джентльмены, игравшие в боулинг в одних рубашках, и у него на лбу выступили капли пота.

— Этот человек скрылся из виду, как я понимаю, буквально за минуты до того, как произошло нападение.

Кэбот подошел к правой дорожке.

— Ну, если это критерий, то можно точно так же подозревать и меня.

Эмили Слоан прижала мяч к груди, но не подходила к дорожке.

— Мистер Кэбот, никто вас не подозревает.

Кэбот взглянул на Керри, которая отошла наполнить бокал Вандербильта.

Грант метнул мяч по правой дорожке — так плохо, что Монкрифу пришлось подпрыгнуть, чтобы мяч не попал ему по ногам.

— Я полагаю, — сказал он, оборачиваясь, — все мы видим, что общего есть у всех подозреваемых, верно?

Грохот и звон мяча и падающих кеглей. Даже Монкриф не пошевелился.

— Ну что ж, — сказал Грант. — Если никто больше не хочет, то я скажу сам.

Эмили Слоан затопала каблучками по деревянному полу.

— Ну только не это, не начинайте сначала.

— Будем честны: мы все знаем о склонности определенных рас к преступности.

Вандербильт взял бокал портвейна, но лишь покачивал его в руке.

— Все ли мы это знаем?

— Все лучшие умы евгеники во всех университетах сходятся в этом. И Америка в настоящий момент возглавляет усилия по поддержанию учения о превосходстве рас.

Кэбот приподнял мяч, и на мгновение Керри показалось, что он сейчас швырнет его в Гранта. Но вместо этого он сунул его ему.

— Признаюсь, я изменил свое о вас мнение. Вы не просто глупый, надутый, невежественный человек. Вы смертельно невежественны.

Лебланк сделал несколько шагов вперед.

— Слушайте, я тут преступление раскрываю.

Словно бы ничего не слыша, Грант взял мяч.

— Мы же не позволим религиозным или прочим ошибочным сантиментам затмить наши достижения в области расового и социального прогресса?

— Таким, как, — предположил Кэбот, — помощь голодающим, пострадавшим, беженцам, приехавшим в страну?

У Гранта обвисли плечи. Да он слабый, подумала Керри, за всей своей лакировкой. Как горная глина, которая, не будучи обожжена, сможет сохраниться только в тени.

— Я могу отослать вас, Кэбот, к нашим коллегам в Германии, которые очень помогли нам в нашей прорывной работе.

— Честно говоря, — перебил Лебланк. — Мне это все неинтересно. Мне надо поймать убийцу.

Грант выпрямился, снова поглаживая пальцами квадратные очертания какого-то предмета в кармане своего пиджака.

— А я вот подумала… — услышала Керри свои слова еще до того, как поняла, что произнесла их.

Все обернулись и уставились на нее, как будто одна из кеглей для боулинга внезапно заговорила.

— Если мисс МакГрегор, — вмешался Кэбот, — хочет что-то сказать…

— Ну, конечно, — фыркнул Лебланк. — Чего ж не потратить мое время? Конечно, пусть судомойка высказывается.

Но Вандербильт обернулся к ней.

— Разумеется, если вы хотели бы что-то добавить…

Керри расправила плечи.

— Я не очень много знаю о новой науке про отпечатки пальцев. Тем не менее… — Все недоверчиво заморгали — как это, какая-то судомойка проявляет перед ними свои научные познания, — но эти реплики сбили ее лишь на секунду. — Мы проходили это во время одного из курсов в Барнарде — эта наука стала значительной помощью в полицейской работе. Очень жаль, что работа с отпечатками пальцев не получила пока большого распространения, потому что филактерии — черные коробочки, которые используются для молитвы, — найденные на месте преступления, могли бы что-то подсказать нам.

Лебланк нахмурился.

— Так. Ну и что?

Вандербильт высказался более вежливо.

— Но если они принадлежали собственно жертве, то, как мне кажется, от них не могло бы быть большой помощи.

Джон Кэбот вытянул голову вперед.

— Думаю, она имела в виду нечто большее.

Керри взглянула на Гранта, чья рука снова скользнула по квадратному выступу в кармане. С ее стороны это была всего лишь догадка, основанная только на квадратности очертаний того, что непрерывно теребили его пальцы, и его постоянных упоминаний, что репортер был евреем, — но, может быть, все равно стоило рискнуть.

Она обратилась к Вандербильту:

— Конечно, вы правы, и отпечатки мистера Берковича, несомненно, там будут присутствовать. Но также там будут и отпечатки того, кто забрал их с места преступления. Эти отпечатки необязательно будут принадлежать убийце, но это интересный вопрос — зачем кому-то понадобилось забирать вещи, указывающие на происхождение жертвы и на ее религию.

В наступившей тишине, которая казалась опасной — почти взрывоопасной, подумала Керри, — никто из гостей даже не переглянулся.

Керри же посмотрела на Мэдисона Гранта, продолжая при этом обращаться к Вандербильту.

— И, поскольку один из ваших гостей был так догадлив, что захватил эти филактерии сегодня с собой, возможно, он сам сможет ответить на этот вопрос.

Все, как один, обернулись к Мэдисону Гранту. Он застыл на месте, держа в руках мяч для боулинга. Его лицо быстро теряло цвет, казалось, он вот-вот выронит мяч.

Он медленно опустил его. Керри видела, как в его прищуренных глазах мелькают быстрые вычисления. Все продолжали смотреть на его левый карман.

Наконец по его лицу скользнула легкая улыбка.

— Смотрите-ка, Лебланк, какая помощь всем силам Пинкертона есть у нас тут, среди кухонной обслуги в Билтморе. Она совершенно права в том, что я сегодня принес это сюда, чтобы показать Вандербильту. Хотя, признаться, я совершенно позабыл об этом — до сего момента. — Он обернулся к Керри, и сияющая улыбка на губах полностью противоречила сдерживаемой ярости во взгляде. — Позвольте мне поблагодарить вас за это напоминание.

И он вытащил из своего кармана два филактерия.

Разбитых, заметила Керри. Как будто кто-то лупил по ним кувалдой. Как будто Грант вымещал на них свою ярость.

Так же, как кто-то бил железнодорожным костылем по голове репортера.

Грант протянул их Вандербильту, который повертел коробочки в руках.

— Господи, Грант. Похоже, вы нарочно их разбили.

Лебланк протолкнулся поближе.

— Да уж им досталось, как я погляжу. А девица-то права — кое-где в мире, скажем, вот в Аргентине — эти отпечатки помогли раскрыть преступление. Если их найти, так они могут изменить всю игру. Сличить отпечатки с костыля, например — и presto, убийство и раскрыто.

— Интересно, — заметил Мэдисон Грант, — что вы ассоциативно связали с убийством итальянское слово presto. Очень уместно.

Лебланк обернулся к Гранту:

— Вот и я так думаю. Хотя должен сказать: чертовски странно, что эти штуки оказались у вас. Вам кто-нибудь говорил, что нельзя брать вещи с места преступления?

Джон Кэбот бросил в сторону Кэрри вопросительный взгляд — словно пытаясь понять, откуда она узнала. Лебланк повернулся к нему.

— А вы, мистер Джон Куинси Кэбот? Я тут кое-что немного про вас проверил. Вы с этим Берковичем учились в Гарварде в одно и то же чертово время.

Зал боулинга снова замер.

— Да, — тихо произнес Кэбот.

— Но, — заявил Лебланк, — вы почему-то не сказали об этом, когда этот идиот-шериф спрашивал, знает ли кто-то покойного или обладает какой-нибудь информацией — любой? — Он громко выдохнул. — Это даже вообще не мое дело, это ваше убийство на станции, но я и то могу сказать вам, что там вокруг нагромоздили кучу вранья. Куча людей не сообщила то, что знала.

Керри заметила, что глаза Джона Кэбота снова стали жесткими, и отвернулась.

Лебланк, засунув руки в карманы, оглядел комнату, останавливаясь взглядом на каждом из присутствующих.

— В нашей детективной работе бывает… — Никто не шевелился. — Все думаешь, что ничего не выходит, и вдруг… presto. — Он поглядел на Гранта. — Внезапно кое-что встает прямо на место.

Грант, казалось, весь сжался и прищурил глаза. Как гремучая змея, подумала Керри, перед броском.

Взгляд Лебланка скользил уже по остальным гостям.

Кроме, как заметила Керри, Лилли Бартелеми, которая стояла в отдалении.

Она подняла подбородок.

— Пока достаточно, Лебланк, — сказала она ледяным тоном, но так, как будто была как-то связана с этим человеком или имела над ним власть.

Сделав выдох, словно для того чтобы удержать равновесие, она взглянула в сторону Вандербильта — как будто только сейчас поняла, что из-за раздражения на Лебланка утратила осторожность и выдала свою связь с ним.

Джордж Вандербильт в самом деле обернулся и с удивлением посмотрел на нее. Но ничего не сказал.

Лебланк, проведя рукой по черному треугольнику бороды, раскрыл рот, словно собираясь возразить. Но, тут же закрыв его, повернулся на каблуках и вышел прочь.

— Лилс? — изумленно спросила Эмили. — Но ты же не можешь быть знакома с этим Лебланком?

Лилли ощущала на себе их взгляды, как пудовые грузы. Она слишком сильно раскрылась.

— Простите, — сказала она. — У меня, кажется, разболелась голова.

Они решили, что она уйдет в свою комнату, обставленную мебелью Чиппендейл, с двумя картинами Ренуара. Только сегодня утром она выражала Джорджу свое восхищение ими. Но если честно, все, что она там видела, так это унылую девицу с апельсином.

Словно морское создание, стремящееся к воде, она шмыгнула в закрытое помещение бассейна дальше по коридору и разорвала шелковые чулки, стаскивая их с ног. Задрав юбки, она опустилась на край бассейна, болтая босыми ногами в воде. Которая, господи боже, и правда была теплой. Это было до удивления чувственно.

Что заставило ее вспомнить об итальянце. О силе его рук, когда он носил седла из седельной. О том, что когда он находился рядом с ней, то старался чем-нибудь занять руки — чистил, натирал маслом, растягивал, застегивал, часто повторяя только что сделанную работу. Огонь, тлеющий в его глазах. То, как напрягались мускулы его рук, когда он подходил к ней.

Она выгнула ступни в воде.

Просто потрясающе, как в Билтморе заботятся о каждом желании и капризе гостей. Кроме спокойствия души.

Лилли вздохнула. Если она и выглядит неприлично со своей задранной юбкой и голыми до лодыжек ногами, то… пусть так и будет. У нее красивые лодыжки. А если еще удастся распустить завязки корсета, это вообще будет прогресс.

Посидев какое-то время в одиночестве, она почувствовала, что ее спина расслабляется. И в это время от дальнего конца бассейна, через коридор, до нее донеслись звуки, отражающиеся от каменных стен. Из гимнастического зала.

Поднявшись, Лилли прошлепала к двери и заглянула туда: висящие канаты, аккуратно выложенные вдоль стены гири, брусья. Но пользоваться всем этим могли только гости-мужчины.

Мэдисон Грант, в рубашке без рукавов, обернулся, не замечая ее. Его руки были бледны и бесформенны, круглый живот свисал, как непропеченное тесто. Он поднимал с пола штангу с утяжеляющими дисками.

— Просто физика, — бормотал он себе под нос, стараясь поднять ее над головой. — Правильный угол важнее простой мышечной силы.

Мимо широко раскрытых дверей основного входа в зал мелькнула служанка, Керри.

— А! — закричал Грант. — Керри!

Шмыгнув в зал бассейна, Керри прижалась спиной к стене.

Горничная и Лилли долго в молчании смотрели друг на друга. Лилли изучала ее: рыжие волосы, убранные под форменный чепец, круто вьющиеся локоны вокруг лица. Загорелые щеки, даже сейчас, зимой. Грубые руки — потрескавшаяся на косточках, почти кровоточащая кожа — крепко сжимают бутылку портвейна и стакан.

Не сказав ни слова, служанка шагнула вперед, наполнила стакан и протянула его Лилли.

— Хм. Как вовремя вы появились, чтобы наполнить мой стакан. — Они продолжали смотреть друг на друга. — Надо сказать, заварили вы кашу. Персонал принимает участие в общем разговоре. Это что, у вас тут, в Аппалачах, так принято?

Лицо девушки было бесстрастным. Не из пугливых, вынуждена была признать Лилли.

Лилли наклонилась ближе.

— Говоря откровенно, я наслаждалась этой историей с Грантом, пойманным с филактериями в руках.

— Керри! — отразился от каменных стен гимнастического зала вопль Гранта.

Легким кивком Лилли ответила на выражение глаз служанки. Подошла к выходу из бассейного зала и крикнула через коридор в гимназиум: — Мистер Грант? Вы кого-то ищете?

— Ах, — он остановился, запыхавшись, немного не дойдя до входа в бассейн. — Мисс Бартелеми. Какой сюрприз.

— Ну конечно.

Глаза Гранта перебегали от Лилли к горничной, все еще стоявшей, прижавшись спиной к стене. Он только сейчас увидел ее.

Горничная покраснела до лилового цвета, что совсем не шло к ее цвету волос. Но ее глаза яростно горели. Возможно, Лилли ее все же недооценивала.

— Итак, мистер Грант, — Лилли подняла бровь. Такой изгиб этой брови повергал в страх и ставил на место мужчин и более значимых, чем этот жалкий нью-йоркский адвокатишко.

Она была из Нового Орлеана, она была француженка. Две прекрасных причины не слишком изумляться тому, что кто-то пытается флиртовать с хорошенькой горничной на отдыхе в имении друга. Но все же… Она была непривычна сталкиваться с такими фактами. Возможно, потому, что все мужчины вокруг нее видели только ее.

Грант изобразил улыбку, исполненную лоска и спокойствия — и денег.

— Мисс Бартелеми, должен заметить вам, как приятно в эту эру мужеподобных нарядов для велосипеда и юбок для прогулок лицезреть такие элегантные дамские вечерние наряды — даже для боулинга.

Рефлексивно, хоть и поняв всю его игру, Лилли разгладила юбку. К завтраку она наряжалась в чудо из кружевных оборок, платье, созданное, чтобы на него оборачивались, хоть и с очень скромным декольте. Платье же к ужину, по контрасту, имело декольте вовсе не скромное. Она собиралась по максимуму использовать время в обществе Джорджа Вандербильта.

— Наш хозяин, — добавил Грант, — человек гораздо более сложный, чем большинство, вы согласны?

Вместо ответа Лилли выгнула другую бровь.

— Ему нужна жена, которая скорее захочет мирно читать у огня в отдаленном уголке Голубого хребта, нежели блистать в вальсе до рассвета под звуки «Голубого Дуная». Вы согласны?

Горничная тихонько шагнула в сторону двери. Но Грант протянул руку в ее сторону.

— Месье, — заметила Лилли. — Не всегда можно брать все, что захочется.

Поправив лацкан, Грант кашлянул. После чего вынул из кармана пиджака телеграмму, которую протянул горничной.

— Это немного раньше принес этот человек, Лин. Хотя, должен признаться, до этого момента я совершенно о ней забыл.

Горничная подняла голову.

— Так же, как о филактериях?

Лилли рассмеялась.

Когда горничная взяла у него телеграмму, ее любопытство — или, судя по выражению лица, ее ужас, — одержало над ней верх. Она раскрыла телеграмму.

Лилли как бы невзначай взглянула через ее плечо и прочла.

Ваша стипендия скоро будет перераспределена. вы можете подтвердить совету попечителей свое возвращение?

Смяв телеграмму в кулаке, служанка выбежала из зала, все еще держа в руке бутылку портвейна.

Грант проводил ее глазами.

Лилли подождала, чтобы он снова повернулся к ней.

— Крошечное воспоминание моего детства, мистер Грант. Как-то, будучи еще девочкой, я стояла возле верфи моего отца в Новом Орлеане и смотрела, как акула плавает кругами вокруг раненой рыбы, выброшенной обратно в море. И я помню, мистер Грант, что мне хотелось прыгнуть с верфи, чтобы спасти несчастную рыбку, какой бы мелкой она ни была.

Какое-то время они оба молчали, даже не шевелясь.

— Интересно, — наконец заметил он, — что полиция до сих пор не обнаружила вашей связи с Ароном Берковичем.

Пульс Лилли замер до тишайшего трепетания.

Грант знал. Она видела в его глазах вызов. Триумф. Лилли не могла дышать.

— Мистер Грант, я понятия не имею, о чем вы.

— Да что вы, мисс Бартелеми? Мой друг в Нью-Йорке, который работает юристом в Times, недавно ответил на мое письмо. Он рассказал мне, что репортеры были отправлены и в Новый Орлеан, и сюда, в Эшвилл, чтобы обсудить с одним бизнесменом из Луизианы то, что они узнали, и прочую весьма любопытную информацию. А если уж даже я знаю об этом, то, полагаю, кому-нибудь в полиции уже тоже должно быть это известно. Вы так не считаете?

Лилли наблюдала, как Эмили улыбается Джону Кэботу из-под ресниц — прелестно заиндевевших в этот туманный день конца зимы. Под копытами коней похрустывал медово-коричневый настил Оленьего парка Билтмора.

Но в лице Джона Кэбота было меньше теплоты, чем в фигурках Санта-Клаусов, что стояли на каминных полках в банкетном зале. Лилли подъехала поближе к подруге.

— Не горюй, cherie. Нельзя не признать, он красавчик. Но к этому не прилагается приличного дохода.

Эмили вздохнула.

— Да если бы я могла заставить себя кокетничать с приличным доходом, к которому прилагается лицо, похожее на пудинг. Ладно. — Она потрепала своего мерина. — По крайней мере, конюх сегодня дал мне красивого коня.

— Какой же он трудяга, — скорчила гримаску Лилли.

— Только для тех, кто сам не хочет работать.

— А. Ну да. Тоже верно.

— А я заметила, что тот конюх, который потом пропал, — Эмили искоса взглянула на Лилли, — довольно много знал про твои… предпочтения.

Лилли застыла в напряженном молчании, стараясь сохранять непроницаемое лицо. Эмили никак не могла знать, сколько раз Лилли заходила прошлой осенью в стойла, чтобы поговорить с итальянцем. Если только слуги не наболтали ей.

— В смысле, каких лошадей надо седлать для тебя. — Но лицо Эмили говорило о большем.

Лилли отвернулась.

— Он всегда седлал мне самых нервных гунтеров Джорджа.

— Да. Наверное, он чувствовал, что ты любишь рисковать.

Лилли рассмеялась. Это прозвучало фальшиво даже для нее самой.

— Ну да, или же он пытался помочь мне поскорее свернуть шею. — Она прикрыла глаза рукой, заслоняясь от солнца. — И где же этот твой дядюшка?

— Лилс.

Лилли повернулась в седле, подняв правое колено почти до самой лошадиной шеи.

— Лилс, это же хорошо, что тот итальянец пропал — ну, для тебя же самой. Нет, можешь не отвечать мне. Просто скажи вот что — тебе правда интересно с моим дядей? Только честно.

— Я… — Лилли медленно и осторожно подбирала слова. — В твоем дяде Джордже есть нечто такое, что я редко встречала в мужчинах нашего класса.

— Да?

— Всепоглощающая доброта.

Эмили просияла.

— Да, верно. Так оно и есть.

Другое дело, подумала Лилли, что вся эта доброта только сбивала ее с толку. И слегка наводила скуку. Все это постоянство, вся эта полная предсказуемость.

Но, безусловно, доброта в человеке — это то, что делает его приятным и притягательным для тех, кто находится рядом.

— Лилс, ты же знаешь, о чем поговаривают, не так ли?

Лилли застыла.

— Про… Новый Орлеан?

— Я имела в виду — что Джордж пригласил тебя в Билтмор. Все светские колонки буквально разрываются в предвкушении предстоящей помолвки.

Лилли опустила глаза. Милая, верная Эмили: она заслуживала скромного ответа. Добрый, доверчивый Джордж: он заслуживал благодарности.

Подняв глаза, она заставила себя улыбнуться подруге.

— Похоже, светские колонки знают о моей жизни больше, чем я сама.

Джон Кэбот подскакал к ним и спрыгнул с коня.

— У Вандербильта просто замечательные лошади.

— Именно так. — Лилли развернулась к подножию следующего холма. — Кажется, вон там, у реки, собралась лесная команда?

Кэбот кивнул головой.

— Да, черные и белые — все вместе. Работают бок о бок, в одной команде. Такое здесь не часто встретишь.

— Да и в Нью-Йорке тоже, — добавила Эмили.

По рукам Лилли пробежал холодок. Здоровенный Дирг Тейт, стоявший с краю дальней кучки белых, смотрел на нее в упор. Она где-то слышала, что он больше не работает в Билтморе и наконец продал Джорджу ферму. Но сейчас он был здесь, в поместье.

Направив лошадь в их сторону, Грант провел рукой по подбородку.

— Вон тот человек, кажется, смотрит на вас, мисс Бартелеми. Очень пристально.

Она видела, как он бегал за горничной в гимнастическом зале, он не посмеет обличать Лилли перед всеми. Она вскинула голову.

— А что, это так удивительно, что на меня смотрят мужчины?

— Ах. Какое верное замечание.

Она отчаянно попыталась сменить тему.

— Мистер Кэбот, вы сегодня ужасно тихий. Вы настолько погружены в свое глубокое изучение народа гор?

— Несомненно, — ответил он, окидывая ее бесстрастным взглядом.

— Керри МакГрегор должна представлять особенно интересный случай. Отчасти — образованная дама. Отчасти — дубильщица шкур и свинарка. Отчасти — скромная горничная. Отчасти — дикарка.

Эмили резко втянула воздух.

— Лилс, перестань.

— Согласен, — наконец ответил Кэбот. — Она и в самом деле очень одаренная женщина.

На вершине холма показался Джордж Вандербильт.

— Может быть, — прошептала Лилли Эмили, — я попробую увлечь Джорджа в сторону от группы рабочих. Конечно, ненадолго.

Эмили явно усомнилась.

— А ты не боишься, что он почувствует себя в ловушке?

— Ну конечно, самое главное заключается в том, чтобы позволить лисе думать, что она на самом деле охотник.

Лилли пустила свою кобылу в галоп. Поравнявшись с Джорджем, она осадила лошадь.

— Вы будете рады узнать, что мы откладывали все самые интересные разговоры до вашего появления.

Он улыбнулся — эти милые, дружелюбные карие глаза. Почти как у его сенбернара.

— Прошу простить мою задержку. Пришлось кое-чем заняться в конюшне. Нам немного не хватает рабочих рук.

Лилли не собиралась затрагивать эту тему, но она не ожидала, что он заговорит про конюшни. Вопрос у нее вырвался сам:

— Я как раз хотела узнать, куда исчез этот итальянец, ваш конюх?

— Да, конечно… Бергамини.

Лилли услышала неуверенность. Как будто Джордж точно знал, что это не настоящее имя конюха.

Сальваторе, подумала Лилли, слыша в голове имя, которое он доверил ей. Доверил, и тут же, в ту же минуту — пусть на секунду, но она все равно это видела — засомневался, может ли он полностью доверять ей. Она снова ощутила его грубую щеку возле своей, когда шептала его имя в последний раз, когда находилась с ним наедине. Его руку в изгибе своей спины. Тот последний раз, когда они были вместе, был первым, когда он не занимал руки седлами и охапками сена. Пусть даже лишь на мгновения.

Джордж нахмурился, по его лицу скользнула тень тревоги.

— Конечно, вы интересуетесь им, вы же из Нового Орлеана.

Она видела, что он верит, что ее мотивы чисты, как изморозь, выпавшая сегодня по краям полей. Даже если он и заметил какой-то обмен взглядами между ней и Солом, он наверняка убедил себя, что все это ему только показалось.

— Да, я из Нового Орлеана. Мы надежные. — Нажав левой ногой, она повернула кобылу так, чтобы Джордж не видел ее лица. Пора сменить тему. — А интересно, который из наших двух гунтеров легче на ногу?

— Ну… — начал он.

— И еще интересно, как мы можем это проверить. — Откинув голову, Лилли улыбнулась ему. Приподнялась в седле, плотно надавила правой ногой на луку седла. И тут же помчалась вперед.

Обернувшись, она увидела, как Джордж неуверенно смотрит ей вслед. Следующий взгляд — и он уже преследовал ее, подстегивая своего коня.

Склонившись к лошади, Лилли направила ее к выломанной доске в изгороди, надеясь — но не будучи полностью уверенной, — что они смогут проскочить сквозь нее.

Джордж Вандербильт преследовал ее. Причем буквально.

По мере приближения к забору ее пульс все замедлялся, скрещенные доски казались на фоне поля огромными деревянными стежками. Лилли почувствовала, как кобыла подбирается, концентрируя силу всех мышц в задних ногах, и взлетает в воздух. Выше. И выше. В какой-то момент сила земного притяжения перестала действовать на них. Они больше не были подвержены ее законам и ограничениям.

В этот момент осталось лишь посмотреть, куда и как они приземлятся.

И если бы Джон Кэбот и его кодак смогли бы запечатлеть этот момент, то получилась бы идеальная иллюстрация ее настоящей жизни. Безупречно одета, изящная, парящая. И все отлично продумавшая.

И в зависимости от того, какие ее секреты могут выйти на свет, возможно, вот-вот готовая упасть на землю никчемным ворохом.

Сосредоточившись на передних ногах кобылы в момент, когда они снова должны были коснуться земли, Лилли обернулась лишь один раз — и обнаружила позади себя Джорджа Вандербильта.

Как странно, подумала она, что во время скачки она видела не доброе лицо Джорджа. Вместо этого перед ее внутренним взором предстал итальянец. С каждым скачком кобылы ее мысли путались в вихре сочувствия и самолюбования. И, помоги ей Бог, страсти.

Оберегая платье от шипящих кастрюль и жирного теста, Лилли зашла в кухню, стараясь казаться легкой и беззаботной. Но при этом властной.

— Здравствуйте, миссис Смит.

— Мисс Бартелеми!

В голосе домоправительницы прозвучало то, что Лилли и так отлично знала: здесь, внизу, ей было не место. Она не была хозяйкой Билтмора — по крайней мере, пока.

Но все же домоправительница не могла указывать гостям Джорджа. Особенно теперь, когда все слуги лучше других знали, что их хозяин, возможно, влюблен в наследницу из Нового Орлеана.

Наследница. Это звучало гораздо лучше того, о чем, возможно, тоже перешептывались здесь, в нижних помещениях. Например, о том, что ее часто видели дружески и долго беседующей в конюшнях с итальянцем.

Или о том, что, как легко могли узнать слуги, у нее в Новом Орлеане было какое-то кровавое прошлое.

Или о том, что она могла быть как-то связана с убийством на станции.

Лилли заставила себя встряхнуться. Она становится трусливой и подозрительной, а ни то, ни другое ей не свойственно.

— Я просто заглянула сюда, вниз, узнать, может, я смогу найти тут эту судомойку… Как же ее звали? Кажется, Керри.

Миссис Смит наклонила голову.

— Она в том зале, отмывает сковороды, наша Керри. Будет так ужасно, если вы испортите там свое чудесное шелковое платье.

Из зоны разделки теста доносилась перебранка голосов — мужского, с французским акцентом, и женского, с резким горным говором.

— Я говорил, я тысячу раз тебе говорил, меренгу надо взбивать до тех пор, пока она не будет стоять, как башня.

— Да мне плевать было на твою меренгу, пока я не увидела, как она провалилась и начала кататься, как опоссум, что старается укрыться от охотников.

Миссис Смит поморщилась.

— Извините наших поваров. У нас пока есть несколько разногласий, но мы работаем над этим.

— Конечно. — Лилли, воспользовавшись шансом, проскользнула мимо домоправительницы. — Я даже и не думала упоминать мистеру Вандербильту о беспорядках здесь, внизу. Особенно учитывая то, в каком безупречном порядке вы держите весь остальной дом, миссис Смит.

Лилли увидела, что это успокоило миссис Смит, и она не последовала за ней в следующее помещение, но ушла в зону разделки теста, и громкость ссорящихся голосов там тут же усилилась.

Судомойка, Керри, стояла возле раковины, выпрямив спину. Рыжие волосы завивались штопором у нее на висках. По ее сжатой челюсти Лилли поняла, что та уже догадалась, что привело гостью сюда, вниз — бриллианты так бессовестно сияли здесь, среди пара и тумана от кипящих котлов.

— Итальянцы, — вырвалось у Лилли, прежде чем она успела как следует разложить свои карты, как при игре в вист. Она пожалела о своей торопливости, но делать было нечего. — Мистер Бергамини и его брат. Я хотела узнать, в безопасности ли они.

Судомойка повернулась к ней от раковины, вытирая свои распаренные руки о юбку. Казалось, она изучает лицо Лилли. Выжидая чего-то.

Лилли внутренне сжалась при мысли о том, что могло выразить ее лицо. Это может сделать ее беззащитной перед служанкой. Особенно если вспомнить о том, что эта Керри МакГрегор видела и узнала почерк на письме, которое она получила от Тейта.

Несмотря на разворот своих плеч, который всегда был царственным, и на предупреждающе приподнятые брови, Лилли подозревала, что горничная может заметить, что она нервничает.

Судомойка Керри медленно моргнула, что, кажется, было подтверждением — она решила не озвучивать свои мысли.

Лилли встретилась с ней взглядом. В нем было понимание. Все то, что служанка могла подозревать.

Смех, сорвавшийся с губ Лилли, прозвучал на секунду позже и на октаву вынужденней, чем следовало.

— Конечно, это смешно, что я вообще об этом беспокоюсь. Но, когда они так внезапно исчезли, я волновалась.

Тишина. С нарастающим беспокойством Лилли подумала, что судомойка оценивает ее.

И наконец:

— В настоящий момент они в безопасности. Но я не могу сказать, как долго это продлится.

Лилли узнала больше, чем хотела спросить. Хотя это могло выдать ее еще сильнее.

Из разделочной, где два голоса вели битву при меренге, донеслись крики.

— Да никогда! — кричала горная женщина. — Ни в жизни я не поверю, что это он пришел и сделал такое. Никогда. И этот его несчастный братик. Что стало…

Раздались звуки шагов по кафельному полу.

Лилли и служанка разом обернулись и увидели пожилую рыжеволосую женщину, повариху с лицом цвета эскарго, ворвавшуюся в комнату и потребовавшую у судомойки, полностью игнорируя Лилли:

— Керри, ты должна узнать, правда ли это. Этот лакей, Монкриф, только что пришел сверху, говоря, что этот жуткий человек, похожий на гончую, весь такой мордатый…

— Лебланк? — Керри в ужасе раскрыла глаза.

— Монкриф говорит, он снова тут. Не в доме. Где-то в поместье.

Вечер прошел для Керри как в тумане. Ужин в Билтморе тянулся бесконечно, казалось, время вовсе остановилось. Проходя мимо часов в столовой для слуг, она изумилась, что маятник качался — как будто это была какая-то шутка. Но время все же двигалось.

Как раз только сегодня, еще этим вечером, под звуки виолончели в гобеленовой галерее и звона серебра по серебру, она начала было думать, что жизнь в Билтморе практически стабильна. Он все еще казался ей чуждым, слишком ограниченным в своем мраморе и стекле, но в нем присутствовали собственные ритмы — шорох шелков, звон хрусталя, возня горничных в дальних комнатах.

— Бог ты мой, — ахнула миссис Смит, когда Керри врезалась в стену. — Только не говори, что ты тоже накачалась.

— Я не пьяная, — заверила ее Керри. — Просто неловкая. — Она не могла сказать ей правду — что все ее мысли заняты итальянцами в коровьем хлеву. А она даже не может предупредить их, боясь, что Лебланк, следящий за всеми, сможет выследить, куда она направляется.

Только уже подав кофе и коньяк, Керри выскользнула из ворот каретной подышать. Ночной воздух был полон запахами талого снега и влажной земли.

Как все остальные в поместье — как все в окрестных горах, — она еще с осени мучилась вопросами, гадая, чьему смеху можно верить, а чья улыбка — только прикрытие, где под старой шкурой прячется гремучая змея.

Может, очередной визит Лебланка в поместье не более чем слухи.

Может, как и работа Пеллегрини, наконец завершенная на потолке в библиотеке, все они наконец вышли из тьмы и движутся к свету — к открытию правды о том, что же произошло прошлой осенью.

Еще этим утром все звучало как-то бодрее — и разговоры мужчин в дальнем конце зала, и потрескиванье поленьев в очаге, и тихий рокот голосов, как переливы ручья по камням.

Она ощутила это настроение даже раньше, уже на лестнице — перестук женских каблучков по ступеням, консоль, которая, казалось, парила в воздухе четырьмя этажами выше.

— Керри, — прошептал Джон Кэбот, когда она проходила мимо. — Нам надо поговорить. Это… важно.

И его голос — тугой, как натянутая тетива, — тоже подтверждал это.

Чуть замедлившись, она совсем немного наклонила голову. Некое подобие кивка. Но он смог разглядеть его.

Но и кто-то другой тоже мог. Это был риск, о котором она еще пожалеет.

Мимо прошла Лилли Бартелеми. Внимательно глядя на них.

Подняв подбородок повыше, Керри встретилась с ней взглядом.

Но сейчас, пусть даже всего на несколько украденных минут, Керри была одна — и могла собраться и подготовиться услышать то, что считал важным Джон Кэбот. Только она и ее горы. Земля пахла раскрывающимися барашками папоротников, кровохлебкой и разнообразными мхами.

Туман, как тонкий шелк, стелился над эспланадой, окутывал главную башню дома, цеплялся за ее шпили. Мир трепетал в лучах электрического света, льющегося из окон Билтмора.

Внимание Керри привлекли темные очертания беседки у подножия холма в дальнем конце лужайки. Неужели всего несколько месяцев назад она стояла там почти в такой же день — туман и синие складки горного хребта вокруг?

Всего несколько месяцев. Целую жизнь назад.

Изнутри донеслись новые переливы струнного квартета, который на прошлой неделе приехал из Нью-Йорка. Виолончель солировала, звучал очередной медленный вальс.

Внезапно высокие двери у нее за спиной распахнулись. Шаги по камням — резкие, громкие, потому что он был высоким, и подковки на его каблуках не были стерты от многолетней ходьбы по мокрой земле, как у Керри. Каждый шаг отделялся паузой, словно бы спрашивая разрешения присоединиться к ней.

Обернувшись, она встретилась взглядом с Джоном Кэботом.

Он последовал за ней наружу, выждав достаточно времени, чтобы другим не было понятно, куда он отправился.

Но даже и в этом случае кое-кто мог бы догадаться.

Он сделал еще шаг и встал сзади Керри.

Она теснее сжала сложенные на груди руки.

— Мне нужно знать, кому я могу доверять.

— Нам всем нужно. — Его голос был тихим, едва слышным за звуками квартета и самозабвенным, громким хором древесных лягушек, поселившихся в садовом пруду неподалеку.

— Они только проснулись от зимней спячки, эти древесные лягушки, — проговорила она. — Иногда они начинают подавать голос, когда снег еще лежит в долинах и на вершинах, вот как сейчас.

— О чем… они кричат?

Керри не ответила. Наверняка даже в Бостоне живые существа так отчаянно зовут друг друга только по одной-единственной причине.

— Керри, есть новости. — Он сделал шаг, так, чтобы увидеть ее лицо. — Но прежде чем я скажу, мне нужно, чтобы ты знала. — Он протянул руку, словно собираясь коснуться ее лица, но сдержался. — Я на твоей стороне.

Она слышала поддержку в его голосе — тихую, но очевидную.

Но не могла взглянуть ему в глаза — пока не могла. Потому что он не поймет смятения в ее глазах, вызванного его словами.

На твоей стороне.

Живя в двух мирах, как сейчас, она стала похожа на тряпичную куклу, которую когда-то сделала для Талли. Две гончие ее отца — включая Меркуцио, который умер много лет назад, — одновременно обнаружили куклу, и каждый ухватил зубами ее за руку. Вот чем она стала в эти дни, все швы трещали и рвались.

На моей стороне? — хотелось спросить ей. На какой именно стороне?

Вместо этого она плотнее сжала руки, но подняла лицо.

Вокруг нее возвышались горы, полные жизни, готовой снова вырваться наружу влажной, радостной зеленью. И здесь был он — часть этого нового, трепещущего, звенящего. Часть всех вопросов. Часть рывка, раздирающего по швам.

— Керри, мне надо, чтобы ты еще знала… — Казалось, он ждет ее.

Она обернулась.

— Я знал Арона Берковича. До того дня на станции.

— Да, — сказала она. Говорить Я поняла это по вашим лицам теперь было бесполезно. — Хотя в свое время ты не сказал об этом. И от этого я все время сомневалась, можно ли тебе верить.

— Считай это трусостью. Тем, что я стыдился своего прошлого. И то и другое будет справедливо. — Он выдохнул. — Когда мы учились в Гарварде, наши интересы пересекались не только в области классики и политики, но и…

— Вы были влюблены, — ее голос сел. — В одну и ту же женщину.

— Думаю, он был влюблен. В девушку из старого рода на Браттл-стрит в Кембридже. Но с моей стороны не было ничего настолько же благородного. — Он ждал, прежде чем продолжить, чтобы Керри снова взглянула ему в глаза. — Я уже говорил, я был озлоблен и отчаян после гибели моей семьи. И я стал ухаживать за ней, той девушкой, которую он любил, лишь потому, что, возможно, мне нравилось это ощущение власти, то, что я могу привлечь к себе ее внимание. Но она была мне неинтересна. И это было…

— Жестоко.

— Да. И по отношению к ней и к Берковичу. Думаю, в то время я был просто глух. Я был готов разбивать что угодно только для того, чтобы увидеть, почувствую я что-нибудь или нет. Что-нибудь. Что угодно. Возможно, я не причинил этой девушке никакого вреда. Когда я перестал за ней ухаживать, она пришла в себя и вышла замуж еще за одного нашего сокурсника. Но я разрушил веру Берковича в нее и в меня — и то будущее, которое могло бы у них быть.

Он вздохнул.

— Я должен был сразу рассказать об этом в полиции. Но мне было стыдно. А потом, чем дольше я ждал, тем больше боялся, что могут подумать, что я…

— Не вызываете доверия. Да. Так оно и было.

— Тогда я не подумал, что умолчание может так много значить. Но теперь… Я пойду в тюрьму. Чтобы указать на других подозреваемых, включая себя самого, которых полиция упустила из поля зрения.

С головой, наполненной криками лягушек, Керри представила себе спрятавшихся под сеном братьев. Она повернулась в сторону коровника, как будто могла разглядеть их сквозь само здание Билтмора, Олений парк и лес.

— Керри, я должен сообщить что-то важное. Лебланк, кажется, получил наводку о том, где прятались братья Бергамини.

Она резко обернулась к нему.

— Нет. Они?..

— Их нашли, Керри. Они арестованы.

Сол в камере стиснул прут решетки. Другой рукой он обнимал брата за дрожащие плечи. Нико жался к нему, как будто та сила, которую он ощущал в своем брате, могла проникнуть сквозь влажную кожу и промокшую насквозь одежду. Сол взял с койки брошенное туда тонкое одеяло и плотно завернул в него Нико.

— Надо тебя согреть.

В бетонной, холодной тишине зазвучали слова его матери: Умоляю тебя, сын мой, защити нашего маленького Нико.

— Я стараюсь, — сказал Сол в тишину. — И я не перестану стараться.

Лебланк явился в коровник под проливным дождем в сопровождении Вольфе. Сквозь щели в стенках Сол видел, как он поднимал ворот своего черного пальто.

— Лучше выходите подобру-поздорову! — крикнул Вольфе. — Не могу сказать, что хотел бы покалечить ребенка.

Лебланк устроил целое представление, целясь из своего револьвера в сторону коровника.

— Подумаешь, итальяшка. Невелика потеря.

Постоянный шорох беспокойства за Нико, который всегда жил в груди Сола, усилился до всепоглощающего рева.

Здесь, в тюрьме, Сол видел в нескольких метрах от себя уже не Вольфе, а просто очень пожилого человека. Стальные глаза. Сгорбился над письменным столом красного дерева, как будто его размер отражал внутреннюю силу.

— Откуда мне знать, — требовал от него Морис Бартелеми в тот день, четыре года назад. — Что не ты — убийца Хеннесси? Откуда мне знать, что это не тебя видел наш доблестный шеф в той аллее, где его застрелили? Откуда мне знать, что ты — не тот итальяшка, о котором он говорил перед своим последним вздохом?

Сол мог бы сказать ему, что на самом деле Хеннесси в той аллее видел его собственное лицо — и Франка Чернойя. Но у него было более важное дело.

— Мой брат, он пропал. Прошлой ночью. Во время бунта.

Человек закурил сигару.

— Вы, итальяшки, даже друг другу не верите.

Несмотря на прошедшие годы, Сол все еще чувствовал то возмущение, от которого затрясся всем телом.

— Мой брат совсем маленький.

И ему страшно.

Человек пожевал кончик сигары.

— Comme c’est triste, как говорят в нашей семье. Какая жалость. — Его голос был полон сарказма.

Где-то позади Сола хлопнула дверь, послышались тяжелые шаги приближающегося человека.

— Мистер Бартелеми, мне передали, этого парня надо забирать.

— Верно, Лебланк. Эта мартышка, похоже, считает, что именно я, представьте, могу каким-то образом отвечать за злополучные беспорядки, случившиеся в городе ночью. — Он сделал глоток виски. — Можете себе представить? — Бартелеми хрипло рассмеялся, как будто виски или собственные слова застряли у него в горле.

Сол не говорил ничего подобного. И до этого момента даже ничего такого не думал. Он пришел сюда, к человеку, которому принадлежало большинство верфей, только потому, что думал, что тот поможет отыскать Нико.

И вот сейчас, внезапно, здесь, в этой тюремной камере, обрывки мыслей замельтешили в голове Сола, складываясь в единое целое так же, как фрагменты картины, которые вешали на потолке в библиотеке Билтмора. Только тут вместо обнаженной руки с фонарем познания перед Солом возник образ руки человека в белой рубашке, с жемчужной запонкой на манжете, простирающейся в сторону туши Лебланка.

Дернувшись в сторону, Сол подскочил к двери и обернулся.

— В этой стране нет королей.

Верхняя губа Бартелеми расплылась в ухмылке.

— Ты, жалкая мартышка, даже не понимаешь, что проиграл.

Сол топнул ногой.

— Мой брат, Нико. Я никуда не уйду, пока не найду его.

— Comme c’est triste. Ужасно. У толпы нет привычки уважать отдельные личности, включая мелких итальяшек. Я не могу отвечать за настроение толпы сегодня утром. Но я готов поспорить, Катафальмо, что, коль скоро ты был одним из тех, кого поймали, то тебя-то они в лицо признают.

Все больше кусочков вставали на свои места, и Сол чувствовал, как в нем вспыхивает ярость.

В его памяти пронеслась та самая аллея: его с Чернойей послали к Хеннесси в качестве переговорщиков. Не угрожать ему. И уж точно не убивать его. Сол даже не был вооружен, а у Чернойи был только нож, на случай, если их схватят. Они шли напомнить Хеннесси, что итальянцы Нового Орлеана не позволят разделить себя на несколько враждующих семейств. Что они требуют честного отношения.

И потом, едва они только подошли к шефу полиции, раздался выстрел. Стреляли сзади, из-за спины всех троих, потому что шеф стоял к ним спиной. И, обернувшись, увидел перед собой двух итальянцев, пораженных ужасом.

Сол наклонился над шефом. Увидел, куда попала пуля, и понял, что шефу осталось жить лишь несколько минут. Услышал, как по улице кто-то бежит. Кто-то окликает шефа по имени. Будто специально искал его спустя секунды после выстрелов. Этот кто-то станет лжесвидетелем.

Сол и Чернойя пустились бежать в противоположный конец аллеи. Но их заметили, когда они перелезали через стену. Но Сол и без этого понял, что теперь все итальянцы Нового Орлеана все равно будут виноваты.

Потом последовало суматошное перечисление всех подозреваемых, многократное повторение якобы последних слов Хеннесси: Итальяшки.

Город захлестнула волна ненависти к сицилийцам. Арестовали девятнадцать итальянцев. Расследование, суд. Отсутствие твердых доказательств. Оправдание. Толпа, собравшаяся, чтобы добиться справедливости. Она врывается в тюрьму. Крики: Выдайте итальяшек! Итальянцы, нашпигованные пулями, вертящиеся на крюках, как мясные туши на рынке.

Восемь человек спаслось.

И вот теперь, в сырой камере в Каролине, на ледяном каменном полу, вся эта история наконец обрела смысл.

— Это Бартелеми, — сказал Сол Нико, хотя его брат забылся неспокойным сном. — Это он заказал убийство Хеннесси. Он знал, кого сочтут виновным. И эта история поможет ему полностью контролировать верфи.

Должно быть, Бартелеми еще тогда разглядел в лице Сола зачатки этого понимания. Глаза его сузились в щелки.

— Этот чесночник, — сказал он Лебланку, — и без того отнял у нас достаточно времени.

И достаточно пожил на этом свете, сказано не было, но и без того ощущалось в воздухе.

Рука Лебланка, лежащая на рукоятке револьвера, при словах босса напряглась. Выскочив из кабинета Бартелеми, Сол бросился вниз, перескакивая через четыре ступеньки, над головой у него просвистела пуля.

Перебегая из тени в тень, он добрался до верфи. Телохранитель снова выстрелил, пуля чиркнула мимо уха.

Солу наконец удалось скрыться от него возле «Кафе дю Монд», где он спрятался до наступления темноты в одном из складских помещений, полном цикория, кофе и сахарной пудры.

В сумерках, когда кафе засветилось золотым светом и воздух наполнился смехом и облаками сахарной взвеси, Сол проскользнул сквозь толпу в так называемое Маленькое Палермо. Он бежал по лестницам, нырял в темные проходы, спрашивая у каждого встречного: маленький мальчик, потерялся в беспорядках — Нико, мой брат. Он пропал. Вы не видели его?

Но двери захлопывались, а люди скрывались в домах, прячась от толпы, которая все еще бурлила на улицах.

Наконец какая-то старуха, скрюченная, как пастуший посох, приоткрыла дверь на узенькую щелку — а потом, после вопроса Сола, еще чуть-чуть.

— Старуха — самая беззащитная в любой толпе, но и самая храбрая. Что может мне сделать эта толпа? Оборвать мою жизнь — так я и без того уже недалеко? Напугать? А то я не видела ни голода, ни смерти. Я-то надеялась, что смогу остановить ту толпу.

Она покачала головой.

— Это Джон Паркер завел толпу, чтобы люди кричали, махали кулаками, тащили невинных людей на улицы. Меня сшибли с ног. Топтали ногами, вот что это за толпа.

— Si, да, а мальчик?

— Я видела, мальчик плакал, кричал, mio fratello, мой брат. Сшибли с ног. Он повредил ногу. Другой человек — один из наших — подхватил его и побежал. В сторону депо.

Старуха притянула к себе Сола так близко, что их лица почти соприкоснулись.

— Dio ti benedica. Да поможет тебе Бог в твоих поисках.

Покрытый угольной пылью, Сол часами обыскивал вагон за вагоном. И наконец нашел своего брата скорчившимся за бочками рома и мадеры вместе с Чернойей, который на следующий день ушел искать работу на каменоломнях. Уже позже Сол узнал от другого сицилийца, что Чернойя уехал в какое-то имение в Северной Каролине, куда нанимали итальянцев, чтобы обшивать мрамором здание с башнями, о существовании которого еще где-то, кроме его памяти, снов и листа бумаги в кофейных пятнах, Сол до тех пор и не подозревал.

У Сола в голове сложился его собственный Пеллегрини — вся картина целиком. Почему человек с богатством и властью так и не отказался от поисков такого ничтожества, как Сальваторе Катафальмо. Да потому, что Сол понял, кто же стоял за убийством шефа полиции Хеннесси. А уж поверит ли кто-нибудь нищему сицилийцу? Этот вопрос Бартелеми не желал оставлять на волю судьбы. И более сильные люди, нежели Наполеон Нового Орлеана, в конце концов гибли из-за менее серьезных обстоятельств.

Уже уносясь вдаль в вагоне, направляющемся на Север, Сол видел лицо, стоящее за судами Линча, — и это был не столько Джон Паркер, рупор протеста, который возглавлял и направлял толпу, сколько сам Морис Бартелеми, блюститель прилива импорта-экспорта, который обогащал соленую кровь портовой жизни.

Бартелеми, чьими главными конкурентами были две могущественные итальянские семьи, Провезано и Матранга, которые тоже боролись за контроль над верфями.

Человек, который выиграл бы больше всех, если Новый Орлеан вдруг возненавидит итальянскую часть своего населения и перестанет ей верить.

Бартелеми, который теперь станет главным в порту, если сумеет остаться вне подозрений. Если Сальваторе Катафальмо и кого угодно другого, кто мог бы указать на него, найдут и заставят замолчать.

Морис Бартелеми, на чьей дочери мог бы отыграться Сол. Он думал об этом еще тогда, когда она была для него всего лишь именем, всего лишь отпрыском человека, повинного в стольких смертях. Он хотел ненавидеть ее так же, как и ее отца.

Все кокетство этой дочери, скорее всего, было дикой и опасной игрой, чтобы отвлечь Сола и управлять им — по крайней мере, сначала. Но скоро оно стало чем-то иным, причем для них обоих — смертельная петля, зыбучие пески.

В двери камеры брякнул ключ. Нико теснее прижался к нему, Сол крепче обхватил братишку рукой. В тесную камеру зашел Вольфе. Его лицо, сморщенное и напряженное, противоречило его попыткам вести непринужденный разговор.

Вольфе дернул головой в сторону Нико.

— Там горожане возмущаются, что нехорошо это, держать ребенка в тюрьме. Так что я сейчас заберу мальчишку.

— Нет, — Сол обхватил Нико обеими руками. Мальчик зарылся лицом в его грудь.

— Да не бойся. Мы его устроим. К кому-нибудь в дом.

— Мы вам не дадимся.

Снаружи камеры появился ухмыляющийся Лебланк.

— Хорошо, что я еще не уехал. Всегда готов помочь, даже когда поймал своего. — Он направил револьвер Солу в нос. — Я-то повезу в Новый Орлеан на суд не восьмилетнего мальчонку — ну, это если они тут не привлекут тебя за убийство. Тебя, Катафальмо. Только тебя.

Игнорируя Лебланка, Сол обратился к Вольфе:

— Умоляю вас. Моему брату будет страшно. Нико привык только ко мне.

Вольфе обхватил Нико поперек туловища. И потянул.

Руки Сола были сильнее, чем у Вольфе, он крепко держал брата.

— Пожалуйста, выслушайте. Пожалуйста. Мой брат не может ходить. Ему нужна помощь. Не разлучайте нас!

Нико обхватил лицо Сола.

— Ti amo.

Лебланк прыгнул вперед и дал Солу в челюсть.

Покачнувшись от боли, Сол не выпустил брата.

— Без меня он не будет есть. Пожалуйста…

Лебланк снова поднял револьвер. Но на сей раз прицелился в голову Нико.

Сол видел, как лицо Нико поворачивается к мушке пистолета, как замирает его тело. Он не отрывал глаз от Сола.

— Mi fido di te, — прошептал он. Я тебе верю.

— Лучше отпусти парнишку, — сплюнул Лебланк. — А то моя следующая пуля полетит прямо ему в башку.

Взволнованная Керри стояла над постелью отца.

С другой стороны тюфяка на нее смотрели Талли и Джарси, пытаясь понять, что они должны чувствовать. Но сама Керри не чувствовала ничего. Кроме острых, рваных краев дыры в том месте, где она должна была бы испытывать горе.

Она должна была сейчас находиться в городе, у тюрьмы, чтобы помочь Катафальмо. Она представляла себе маленького Нико, в котором костей было больше, чем плоти, дрожащим на холодном полу.

Или же она должна была быть в Барнарде, где профессор английской литературы рассказывал бы про поэтов романтизма и их способы передачи эмоций, а она, Керри, записывала бы каждое его слово. Думая о людях, которые выражали свою скорбь, ярость и страсть только в стихах да в движении смычка по струнам.

Но вместо всего этого она стояла здесь, глядя на человека, лежащего без сознания и только время от времени испускающего тихие стоны. Ее отец, который уморил ее мать. Который принес столько вреда.

Керри подняла взгляд от его серого, измученного лица и посмотрела на близнецов. Их глаза были зеркальным отражением, две пары сплошной синей боли.

— Вы сказали, когда прибежали за мной, что в нем что-то изменилось?

— Ему стало лучше, — сказала Талли. — Он сидел. И даже смог сказать: «Позовите сестру».

— Он метался, — добавил Джарси. — И даже хотел сам встать.

Керри протянула к ним руку.

— Я вам верю. Конец… — Она осеклась. В конце концов, она не могла знать наверняка. — Стадии болезни бывают разными. Вы правильно сделали, что позвали меня.

Хруст веток под ногами и неясный шум голосов заставили их всех обернуться в сторону двери.

В хлеву не было окон, и Керри быстро подошла к двери, чтобы посмотреть, кто идет. Позади нее зарычал Ромео, вздыбив шерсть.

Керри протянула руку к правому ботинку. Нож был на месте.

Джарси встал рядом с ней у двери, расставив ноги, как истинный горец, какого только мог изобразить тринадцатилетний мальчик. Он опустил взгляд на ее руку.

— Ты всегда могла попасть в форель в ручье с доброго десятка метров.

Это было преувеличением, но оно успокаивало их обоих.

Снова хруст веток под ногами, из-за уступа, там, где тропа уходила вниз, к водопаду. Тихое фырканье лошади.

И внезапно — приглушенное детское всхлипывание.

Керри с братом переглянулись. Встревоженная Талли, широко раскрыв глаза, присоединилась к ним у двери.

На повороте тропы показался Роберт Братчетт на своей древней лошади. И прямо перед ним, на той же лошади, скорчившись, сидел малыш Нико. Ладонь неподвижной левой руки Братчетта ласково легла ему на плечо. Нико сжался еще сильнее и заплакал.

Но самым странным было то, что Братчетт спрыгнул с лошади, снял малыша, посадил его на плечи и, придерживая здоровой рукой, понес прямо в хлев. Кивнув по пути троим МакГрегорам, он не останавливался, пока не подошел к постели их отца.

Глаза Джонни МакГрегора широко раскрылись.

Он был в сознании в первый раз с того времени, как Керри, запыхавшись, пришла домой из Билтмора, как будто само присутствие Братчетта и их общее прошлое сорвало завесу с разума умирающего. И сделало это отнюдь не ласково.

— Джонни Мак, — сказал Братчетт. Его голос словно бы распахнул какую-то тайную дверь. Керри в изумлении увидела, что глаза ее отца наполнились слезами, и он приподнял правую руку на несколько сантиметров от тюфяка.

— Бобби Братч, — прохрипел он.

Осторожно опустив Нико на пол, Братчетт схватил своей здоровой рукой поднятую ему навстречу руку и сжал ее.

— Нам нужно куда-то спрятать этого мальчика, Джонни. Мы с Эллой можем приносить пищу, но ты лучше других знаешь, что у нас небезопасно.

Керри видела, что между ними что-то происходило. Джонни Мак прикрыл глаза, как будто не хотел видеть чего-то.

— Знаю, — сказал он.

— Я так считаю, — продолжал Братчетт. — Что ты должен кое-что не только мне, но и всему миру в целом.

— Да, — только и ответил Джонни Мак голосом сухим и слабым, как пыль. Но все же он сумел снова повторить это слово: — Да.

Несколько часов Керри провела, устраивая Нико вместе с близнецами, которые соорудили ему тюфячок рядом со своими, возле стойла Мальволио, и показали мальчику, как гладить мула по мягкому носу, чтобы он жмурился. Она заварила мятный чай и с ложки напоила и накормила отца протертой кукурузой.

Потом Керри поднесла к его лицу фотографию. И ласково — ласковее всего, что она делала с самого своего возвращения домой — приподняла ему голову, чтобы он лучше видел.

Он улыбнулся — странной, далекой улыбкой.

— Бобби Братч, — прошептал он. После чего его голова снова откинулась назад.

Следующим утром измученная Керри пробиралась по лесу обратно в Билтмор. В ее сознании всплывал лишь Мэдисон Грант в его безупречно отглаженных костюмах, с безупречно прилизанными волосами. Будто он каким-то образом стоял за всем этим: за нападением на станции, за тем, что в нем обвинили невинного человека, что ребенка разлучили с братом и он теперь скрывался в ее хлеву.

Не зная, что и как ей теперь делать, Керри сначала заглянула к поварам. Рема стояла перед выставленными в ряды стеклянными банками, наполненными чем-то зеленым.

— Заявляю, что могу уважать человека, который выращивает добрую окру.

Керри не стала указывать ей, что Вандербильт не сам поливает свои поля и не сам консервирует свой урожай, а просто отвлеченно кивнула. И поднялась наверх. Там она услышала голос Гранта, доносящийся из бильярдной, стук шаров и запах сигарного дыма, просачивающийся в холл.

Что означало — у нее есть несколько минут, чтобы заглянуть в его гостевую спальню.

У Керри не было никаких доказательств участия Гранта в убийстве на станции, только глубокое внутреннее ощущение. Может, они и появились бы, если бы она могла проследить за ним, словно охотясь на дикого кабана, или засыпать его вопросами, как должен был бы сделать полицейский. Но для кухонной девушки, которая в данный момент должна была чистить картошку, это было невозможно.

Она быстро пошла — стараясь не бежать, потому что это могло привлечь ненужное внимание — обратно, в сторону лестницы для слуг. Поднявшись на второй этаж холостяцкого крыла, она оглядела весь коридор. Кухонная прислуга вообще не должна была находиться здесь ни под каким предлогом, но она быстро справится. И ее не заметят.

На двери каждой гостевой спальни в Билтморе была прикреплена специальная медная дощечка, куда вставлялась карточка с именем гостя, так что Керри понадобилось несколько секунд, чтобы найти нужную комнату. Грант оставил свой пиджак в кресле возле камина. Клетчатый твид. С бьющимся сердцем Керри один за другим обшарила его карманы. Ничего — старый билет на поезд, чек из «Бон Марше», обрывок бумаги, исписанный словами, которые она не разобрала.

Керри оглядела комнату. Все было на своих местах. Письменный прибор на маленьком столике слева. Подойдя, Керри пролистала страницы — листы были помечены монограммой Вандербильта, но все были чистыми.

Кроме.

На верхнем листе отчетливо проступали отпечатки букв, написанных на листе, лежащем сверху. Керри взяла лист и подошла с ним к окну.

Она разобрала букву Ф. Никакого приветствия, просто слово, начинающееся с Ф.

Снаружи послышались шаги по мраморному полу. С бьющимся сердцем она прищурилась, разглядывая отпечатки слов.

Ф… Фамилия… нет. Ферма?

Шаги остановились перед дверью. Раздалось металлическое щелканье поворачиваемой ручки.

А может, это имя? Ну, например… Фарнсуорт?

Или кто-то еще, на кого Грант оказывает свое влияние. Еще один кусочек загадки ЛНА?

Керри скомкала бумажный лист. И засунула в карман передника как раз в тот момент, когда дверь распахнулась.

Лицо Мэдисона Гранта расплылось в гладкой, безжалостной улыбке.

— Керри. Как… любопытно увидеть вас здесь. В холостяцком крыле. У меня сложилось впечатление, что гостям мужского пола оказывают услуги только камердинеры и лакеи. Но, возможно, эти правила успели сменить, к моей искренней радости.

Они стояли, меряя друг друга взглядами. Потом одна его рука протянулась назад и нажала кнопку на дверной ручке. Заперла ее. Он захлопнул дверь пинком ноги. И двинулся вперед.

Она почувствовала, что не может дышать.

Но осталась стоять на месте. Он подошел ближе.

Он кинул взгляд на письменный прибор, и его лицо заметно расслабилось. Возможно, Грант успокоился, что не оставил там письма.

Отступив назад, Керри ощутила у себя за плечами каминную полку. Бежать было некуда.

Он не был сильным, мускулистым мужчиной. Но это был человек, которому было что терять. А в отчаянии люди становятся опасны, как загнанные кабаны.

Она стиснула рукой спинку кресла, на котором висел его твидовый пиджак, тот самый, что был на нем, когда она приходила наниматься на работу в «Бэттери Парк». Перед ней снова мелькнула эта сцена: Грант в твидовом пиджаке в лобби гостиницы, и служащий, который говорит ему: Мы рады снова видеть вас в этом сезоне, мистер Грант!

— Вы были тут и раньше этой осени, — сказала она. — Прошлой осенью вы приехали в Эшвилл не впервые. Вы уже приезжали сюда, чтобы разносить свои злобные, мерзкие идеи. Как только в наши края протянули ветку железной дороги, сюда начали приезжать богатые люди, так что никто не заметил вашего приезда, а вы делали свое дело среди местных, которые были сердиты и напуганы из-за всех перемен и только и искали, кого бы в этом обвинить.

Его улыбка не дрогнула. Даже когда он прижал ее к стене возле камина. И прижался к ней всем телом, так, что ее позвоночник едва не раздавило о стену.

— Понятия не имею, — сказал он ей прямо в ухо, — о чем ты.

Внутренне сжавшись от отвращения, она подняла вверх правую ногу и потянулась рукой к лодыжке. Его руки шарили по ее телу. Но она не сопротивлялась. Пока.

Он целовал ее шею так, словно хотел перегрызть ей глотку, хищно, словно убивая, мотал головой с такой силой, что ее позвонки трещали.

Керри опустила руку еще ниже, подняла подол юбки. Пальцы уже почти касались рукоятки ножа. Еще сантиметр-другой… Если бы его отвлечь, хотя бы на секунду, она дотянулась бы ниже и достала его.

Ее голос с трудом вырвался из сплющенной грудной клетки.

— Это вы стояли за всем этим: и листовки с пропагандой ненависти, и группа во Франции, и люди, с которыми вы тут общались, и страх, который вы раздували.

Он немного подался назад, его глаза триумфально горели. Охотник, поймавший оленя в свои сети.

Медленно, пользуясь тем, что он слегка отстранился, она сумела поднять ногу достаточно высоко, чтобы двумя пальцами вытащить нож из ботинка.

— Так что, — спросила она, — вы сами убили Берковича или наняли для этого Фарнсуорта?

Его губы расплылись в ухмылке.

— Так значит, ты выбрала в убийцы меня, верно?

Она не была уверена, что это правильный ответ — Грант, убивающий репортера из ненависти или страха того, что репортер может знать нечто, что может испортить репутацию Гранта в обществе. Несмотря на свое положение и лоск, Мэдисон Грант, наверное, мог бы напасть на кого-то в припадке ярости, так же, как он раздавил филактерии — и ей надо было увидеть его реакцию. Ее рука теперь уже крепко обхватила рукоять ножа.

— У него что, была какая-то обличающая информация про вас и ЛНА — возможно, нечто, что могло бы испортить ваш публичный имидж, если бы в обществе узнали, какой вы негодяй? — Она начала заносить правую руку.

Он приподнял бровь.

— И что же, позвольте спросить, кухонная служаночка знает про ЛНА?

Ее правая рука была почти в нужной позиции для четкого удара.

Но тут он прижал обе ее руки к бокам.

— Никто, ясно тебе, никто не поверит слову хорошенькой служаночки, нищенки, против слова человека из Лиги плюща, из знатной нью-йоркской семьи. Только попробуй, и, клянусь тебе, я тебя уничтожу. — Он снова резко прижался к ней, и ее позвоночник очередной раз ударился о стену.

От этого удара ее рука ослабла, и нож выпал куда-то на ковер.

Не заметив этого, Грант наклонился к ее юбкам и задрал их. Керри попыталась увернуться от него, одновременно потянувшись за ножом, который он не видел.

Но Грант еще крепче схватил ее.

— Ах ты, шлюшка.

Как и в игре в боулинге, Грант знал нужные приемы. Обхватив Керри за талию, он заломил ей руку за спину с такой силой, что она решила, что та сломалась, и зашептал ей на ухо.

— Ты, конечно, понимаешь, что если ты позовешь на помощь, то все узнают, что ты рыскала в холостяцком крыле — на свою голову. Сама, по собственной воле и страсти явилась в спальню к гостю. Какой неприличный конец работы для бедной девушки с гор.

Керри, сжав пальцы завернутой за спину руки, вонзила ногти во внутреннюю сторону его запястья. Хватка Гранта ослабла ровно на то мгновение, которое понадобилось ей для того, чтобы, дернувшись на пару метров в сторону, метнуться за ножом, пока Грант попытался заблокировать ей ход к двери. Схватив нож, она отскочила в дальний конец комнаты и взмахнула лезвием, чтобы теперь он увидел его.

— Ах, ну что ж, полагаю, нет ничего удивительного, что трущобное отребье умеет драться. — Казалось, он был позабавлен — и ничуть не опасался ни ее, ни ее оружия.

Керри решила использовать свой единственный шанс, когда он кинется на нее. Всего доля секунды, чтобы метнуть нож в цель.

Он начал двигаться к ней. Она занесла руку.

Но тут раздался стук в дверь, от которого они оба замерли на месте и обернулись в сторону двери.

— Там у вас все в порядке, а? — послышался голос с другой стороны.

Керри повернулась обратно первой и метнула нож.

Мэдисон Грант испустил вопль, от которого кровь стыла в жилах.

Джарси был прав: по крайней мере иногда ей удавалось подбить форель в ручье.

Не сводя с него глаз, Керри быстро подошла и отперла дверь. Монкриф, лакей, тут же широко распахнул ее.

— Черт побери.

Керри, с всклокоченными волосами, выбившимися из-под чепца, который и сам держался на одной шпильке, подбежала к противоположной стене и вытащила свой нож, торчащий там в волоске от правого бедра Мэдисона Гранта. Он стоял на месте, замерев, с совершенно белым лицом.

— Благодарите Монкрифа, — сказала Керри, подходя к лакею и оборачиваясь на Гранта через плечо. — Только потому, что он появился, я не стала целиться прямо в вас.

После того как увезли его брата, Сол несколько часов раздумывал, что же делать. Вышедшие из толпы Роберт и Элла Братчетты предложили приютить Нико на ночь. Им Сол доверял.

Но он видел лицо своего брата — на нем был написан не просто ужас.

Глаза Нико стали пустыми и бессмысленными, точно такими, как в ту ночь после суда Линча, когда Солу удалось наконец отыскать его. Разум Нико явно переместился туда, где он не боялся, не испытывал боли, ничего не чувствовал. А еще, как знал Сол, не ел и не разговаривал. И для того, чтобы Нико выжил, Солу надо было выбраться на свободу.

Лебланк заметил, что он смотрит на решетку.

— Что, мартышка, думаешь перегрызть ее своими острыми зубками? — Он обернулся к Вольфе. — На твоем месте я бы за ним следил.

Вольфе поморщился.

— А то я своей работы не знаю.

— Да очевидно, что нет. Уж сколько месяцев, как у вас на станции произошло убийство, а убийца все еще гуляет — ну, если только это не Катафальмо, и в этом случае я сделал за тебя твою работу. По сути, я не могу доверить несчастному заштатному копу вроде тебя даже такую простую вещь, как охрана итальяшки этой ночью. Так что, Вольфе, я сам останусь здесь ночевать. А завтра отвезу Катафальмо обратно в Новый Орлеан, в суд.

— А мне казалось, он и все остальные уже были в суде четыре года назад, и их там оправдали.

Лебланк оглядел Сола сверху донизу. И пожал плечами.

— Меня наняли, чтобы привезти его. Я это и делаю. Потому что хоть кто-то из нас умеет делать свою работу. А уж что там с ним будет, не мое дело.

Вольфе встретился глазами с пленником, но обратился к детективу, даже не поворачивая головы:

— Нет. Думаю, это не так.

Сол знал, что никакого второго суда не будет. Судя по выражению лица местного властителя закона, он понял, что Вольфе тоже это знает.

Лебланк устроил целое представление, придвигая одну из тюремных узких коек к камере Сола. Мрачный Вольфе достал для себя и Лебланка несколько ломтей соленой оленины и прозрачную жидкость, которую назвал просто «домашняя выгонка», протягивая Лебланку жестяной стаканчик.

— Ну, малыш, — поев, обратился Лебланк к Вольфе, — пришло время показать тебе, как надо работать.

Засунув металлический поднос с едой под металлическую заслонку в изножье двери в камеру Сола, Вольфе ничего не ответил. Просто стоял, не шевелясь, возле камеры, пока Сол забирал поднос.

Глаза Вольфе были опущены к подносу. Сол тоже посмотрел туда. Там стоял жестяной стакан с водой. Тонкий ломтик оленины, в основном жилы, судя по виду. Железная ложка. Ни вилки. Ни ножа. Надо думать, потому, что и то и другое можно было считать оружием.

Но под полями тарелки лежали два длинных тонких гвоздя, один из которых был слегка загнут на конце.

Взгляд Сола метнулся к глазам Вольфе, но тот, взглянув на него лишь на секунду, уже отворачивался.

— Иди к черту спать, Катафальмо, — сказал Вольфе. — Видит бог, это не помешает перед твоим путешествием.

Сол не стал есть. Но заставил себя проглотить воду. И заставил себя лечь на свою койку и натянуть до подбородка грубое шерстяное одеяло. И пролежать так. Несколько часов.

Конечно, гвозди могли быть ловушкой, частью плана Вольфе, чтобы показать, что местный блюститель закона может поймать пленника при попытке к бегству. Но это был единственный шанс Сола — так что им стоило воспользоваться, даже если он рискует получить пулю в спину.

Он дождался, пока камеру не осветил лунный свет. Храп Лебланка то гремел, то затихал.

Сол не много знал про замки́, хотя однажды, много лет назад, он и вскрыл один, на сундуке, принадлежащем профессору из Оксфорда, который остановился в пансионе. Тогда Солом руководила старая кухарка пансиона, которая в молодости явно вела другую жизнь. Она подсказывала шепотом ему на ухо, куда втыкать и как поворачивать ледокол и тонкий разделочный нож, которые принесла ему из кухни. Профессор, потерявший свои очки и ключи от сундука в первый же день, дал им обоим в награду по полкроны.

Теперь Сол осторожно взялся за гвозди. Нельзя, чтобы они звякали внутри замка. Вот уже полчаса, как он тыкал и вертел ими, используя прямой как упор и осторожно поворачивая согнутый. Его спина и шея ныли от напряжения. По лицу, несмотря на холод, идущий от каменных стен и пола, текли струи пота. Попытка за попыткой. И ничего.

И вдруг наконец защелка отскочила. Петли повернулись.

Убрав гвозди в карман, Сол выскользнул из двери камеры и прокрался мимо спящего Лебланка. Глянув в сторону, где в своем кресле у стены, сгорбившись и положив голову на стол, сидел Вольфе, Сол подумал, что, кажется, голова шерифа слегка шевельнулась. Но он не стал останавливаться, чтобы проверить это.

Он не имел представления, куда идти, чтобы найти Нико. Только помнил, что Керри МакГрегор как-то упоминала, что Братчетты — ближайшие ее соседи и что они помогают ей ухаживать за отцом. Но Сол только в общих чертах знал, в какую сторону уходит Керри по вечерам, возвращаясь домой, — на север от конюшен и дальше в горы.

На улице он старался держаться подальше от света фонарей, в тени. Сначала его будут искать в поместье Билтмора. Но именно там ему надо начинать свои поиски пути к Нико.

Лилли тихо стояла, прислушиваясь, в помещении возле лошадиных стойл, рядом с дверью, ведущей в коридор конюшни возле седельной комнаты. Ее голос отразился эхом от гладких кирпичей:

— Вы кого-то ищете?

С другой стороны двери послышались шаги — медленные, отчетливые. Дверь распахнулась, внутрь зашел человек.

— Меня зовут Лебланк. Впрочем, вы отлично знаете, кто я. — Пауза. — Теперь из Детективного агентства Пинкертона.

— Bien sur. Но вы все еще работаете на моего отца или нет?

Пауза.

— Только он теперь предпочитает делать это через Пинкертона. Привлекает меньше внимания.

— С каких это пор, мистер Лебланк, мой отец хочет привлекать к себе меньше внимания? Привлекать к себе внимание — наша фамильная слабость. Но что вы сейчас здесь делаете, мистер Лебланк? — Если надо, она может притворяться тупой.

— Этот итальяшка, которого мне велел найти ваш папа — и я, черт побери, поймал его, — прошлой ночью сбежал из этой жестяной коробки, которую местные называют тюрьмой.

Сердце Лилли тревожно замедлило свой ход.

— Вы говорите — сбежал? Mon Dieu. Как вам так не повезло. Я знаю, вы так надеялись проявить свою компетентность.

Уже начавший отворачиваться, Лебланк уставился на нее. В его покрасневшем лице и прищуренных глазах ясно читались все те грубые и злобные слова, которые он не мог позволить себе высказать дочери Мориса Бартелеми.

— Знаете, — сказала она, — моя подруга Эмили — племянница мистера Вандербильта — рассказывала мне о вашем визите сюда в Рождество.

— Итальянская сволочь. Но я, черт возьми, снова его поймаю. И он заплатит мне за все.

Шагнув вправо, Лилли натолкнулась на растяжку для подпруг и со звоном уронила ее на пол.

— Ой, какая я неловкая. А вы что, хотите зайти туда, в стойла?

Она попыталась поднять растяжку.

— Господи, какая она тяжелая. — Слова, выражающие беспомощность, с трудом сходили с ее губ, но отчаянные времена побуждают к отчаянным действиям. Даже если это означает изобразить слабость, которой она в жизни не испытывала. — Мистер Лебланк, ну что же вы мне не поможете?

Голос Лебланка слегка смягчился.

— Буду рад. Но где же все эти чертовы конюхи, которые должны помогать даме?

— Я уверена, тут должен кто-то быть; может, они отошли в каретную, это с другой стороны, а может, чистят двор. Но, конечно, как вы заметили, мистер Вандербильт из-за вашей работы недавно лишился одного из своих конюхов.

Вытянув руку, она схватила детектива за лацкан пальто и притянула поближе. Положила ладонь свободной руки ему на грудь. Увидела, как в его глазах зажегся голод. Ощутила прилив своей власти.

— Мистер Лебланк, как уроженцы Нового Орлеана, будем честны друг с другом. Я должна вам кое-что сказать.

Пульс Лилли замедлился до тишайшего трепета. Вообще почти не стучал.

Где-то здесь, в лесах, или в полях, или в аллеях поселка находился человек, за поимку которого ее отец уже четыре года платил детективам. Но он еще не мог уйти далеко. И Лебланк, едва обнаружив его побег, будет искать его именно тут.

Ясно было одно — чем дольше Лебланк останется здесь, тем дальше сможет убежать Сол. А если она и научилась чему-то у Наполеона Нового Орлеана, так это тому, что некоторых людей можно заставить делать то, чего они делать не намеревались.

Лилли была уверена, что ее лицо стало белым, как перламутр. Но этот Лебланк не сможет заметить на нем страха — или услышать его.

Лилли наклонилась к детективу.

— Comme c’est triste. — Ее голос прозвучал мягко. Спокойно. Соблазнительно. — Мистер Лебланк, я должна признаться. — Она подняла одну руку к своей талии, чуть ниже груди. — Я говорю это вам только потому, что уверена — вам я могу доверять. Потому что чувствую — вы знаете, что такое быть увлеченным страстью. — Она вгляделась в лицо этого человека, похожее на морду гончей — маленькие, заплывшие глазки, брыли, свисающие ниже линии челюсти. Никто не мог выглядеть менее похожим на человека, увлеченного страстью.

Его ладонь неловко коснулась ее талии.

— Лиллиан! — раздался крик со стороны каретной в дальнем конце двора. — Лилли, ты здесь?

Эмили. Которая с легкостью могла уничтожить и сцену, и шансы Сола на спасение.

Прижав палец к губам, Лилли драматически вздохнула. Опустила глаза.

— Прежде чем меня обнаружат, я признаюсь вам, мистер Лебланк, в том, чего не знает никто.

Шаги Эмили приближались и звучали уже совсем близко с другой стороны слегка приоткрытой двери. Еще шаг, и она сможет услышать их.

Лилли повернулась к дверям спиной. Эмили не поймет, что Лилли слышала ее приближение.

— Мистер Лебланк, я признаюсь вам в своем огорчении. Умоляю вас, сжальтесь над итальянцем, который сейчас прячется в этом доме. Если вы, мистер Лебланк, хоть когда-нибудь были безумно, страстно влюблены, сжальтесь, пожалейте моего любимого.

Вскрик Эмили с другой стороны двери сказал ей, что она все слышала.

Момент ошеломленного недоверия. И вот Эмили, распахнув дверь, шагнула вперед.

— Лилли, боже мой, как ты могла? Да еще вот так разболтать об этом первому встречному!

Лебланк, поначалу сконфуженный, пришел в себя. Схватившись за ворот, словно ему было трудно дышать, он, ухмыляясь, переводил взгляд с одной девушки на другую. Эмили пылала негодованием.

Милая и доверчивая Эмили, как угадала Лилли, никогда бы не устроила подобной сцены, если бы знала, что Лилли притворяется. Лилли слушала ее, склонив голову — в позе, которой не принимала никогда в жизни. Когда она наконец подняла глаза, то взглянула на Лебланка.

— Умоляю вас, сэр, не проводить обыска в подвалах дома… — Ее рука взметнулась к раскрытому рту. — Mon Dieu! Лучше бы я молчала!

Лебланк фыркнул.

— Я могу пообещать вам вот что: я не буду докладывать об этом вашему папе. Но помешать мне снова поймать Катафальмо и привлечь его к законному ответу… — Он приподнял шляпу. — Это моя работа, черт побери. Желаю всего наилучшего, мисс Бартелеми.

Лилли отсчитывала его удаляющиеся шаги. Она знала, что через минуту ей придется повернуться, взглянуть в лицо Эмили и начать настаивать на том, что солгала. И ее ложь должна быть очень убедительна. Потому что ни одна девушка их социального круга не принесет на гильотину свою репутацию даже ради истины. Именно поэтому Лебланк не стал медлить, а бросился обыскивать пустые подвалы.

Лилли ощутила легкое головокружение. Она использовала призрак скандала вокруг себя, чтобы спасти человека. Если уж она и станет в чьем-то представлении шлюхой, то, по крайней мере, такой, которой хватает храбрости идти с высоко поднятой головой.

— Давай прогуляемся, — предложила Лилли утратившей дар речи подруге. — И поговорим.

Но прежде чем они успели перейти двор, из двери каретной выскочила эта горничная, Керри, с ужасно красным лицом. И в рваной юбке.

И, пресвятая Богородица, ее чепец болтался на левой стороне головы, передник был жутко помят, а рыжие волосы всклокочены, как будто она дралась с кем-то, как уличная потаскуха.

Горничная, тяжело дыша, встретилась с Лилли взглядом.

Эмили, добрая душа, кинулась к ней.

— Керри, с вами все в порядке?

Но горничная не отводила взгляда от Лилли. Как будто она могла доверить ей, Лилли Бартелеми, то, о чем нельзя сказать вслух.

Лилли пробормотала одно-единственное слово, и это не звучало как вопрос. Грант. И добавила два других, потому что их нельзя было не сказать. Сукин сын.

Но прежде чем все они успели пошевелиться, из дверей внизу, ведущих на двор из кухни, выскочила миссис Смит. Домоправительница, так озабоченная приличиями, всегда так переживавшая насчет американского презрения к правилам культуры… бежала. А следом за ней бежала уменьшенная копия Керри.

— Папа! — закричала эта копия. — Керри, там папа! С ним сейчас Рема и Джарси, но Рема говорит, он совершенно точно скоро умрет. И он зовет тебя!

Керри выпрямилась, держа остатки теплого виски с медом, которое подносила к губам отца. Виски принесло этому человеку немало вреда за всю его жизнь, и у нее скручивало желудок от всех воспоминаний, нахлынувших от этого густого сладковатого запаха. Но, может, сейчас виски поможет ему не так сильно мучиться, расставаясь с жизнью.

Рема положила руку ей на плечо.

— Ты сделала для папы все, что могла. А то, что нужно ему сейчас, мы дать уже не в силах.

Робко, словно боясь нарушить тишину, Талли протянула руку за смычком. А потом протянула брату скрипку. Джарси стал играть на ней лучше, чем Керри. Как и отец, своей игрой Джарси срывал с сердец все покровы, оставляя их открытыми для печальных напевов.

В углу, возле печурки, под одеялом свернулся в клубочек Нико. Рема наклонилась и протянула малышу бисквит. Керри почувствовала запах ветчины и печеных яблок, которые Рема, должно быть, принесла с собой и засунула внутрь бисквита.

— Grazie, — прошептал мальчик. — Grazie mille.

— С Божьей помощью, ручей не разольется, и мы найдем твоего старшего брата, милый, — сказала Рема, гладя его по голове. — Ты не переживай.

Нико заморгал, глядя на нее. Потом решил, что это, должно быть, утешение. И слабо улыбнулся, откусывая бисквит. А потом потянулся и поцеловал Рему в щеку, отчего глаза старой женщины наполнились слезами.

Начав очень тихо, голоса близнецов слились воедино, в одном ключе, а затем разделились, соблюдая гармонию. Это было завораживающе.

Керри, прислонившись к стене стойла, слушала, закрыв глаза. Позади нее раздались знакомые шаги. Они медленно, осторожно приближались. Роберт Братчетт. И Элла вслед за ним.

Спасибо, беззвучно выговорила Керри, сама поражаясь слезам, застилающим глаза, — просто за то, что они пришли. За то, что были рядом в горе и бедах.

Она подождала, прослушав еще несколько куплетов песни. Но ей все же надо было задать этот вопрос. Она наклонилась к Роберту.

— Пожалуйста, расскажите мне. Про ту фотографию.

Вздрогнув, он обернулся к ней. Прозвучало еще несколько строк песни.

Он приподнял бровь. Сделав несколько шагов, вышел за дверь, маня ее за собой. Провел тыльной стороной правой руки по лбу. Наклонил голову поближе к ней и прошептал:

— Мы оба пошли волонтерами в армию, в армию Конфедерации.

— Большинство парней с гор не пошли — ни за какую из сторон. Никто не чувствовал себя настолько связанным ни с федеральным правительством Севера, ни с этой горсткой рабовладельцев, которые даже грязь под ногтями не чистили. Но мы с твоим отцом пошли. И попали в одну часть. И оба прошли все испытания и вернулись вместе домой.

Керри прислонилась к двери хлева, чтобы не упасть.

— А после войны все смешалось. Шайки, в основном из тех, кто вернулся из армии Конфедерации, рыскали тут по ночам. Терроризировали всех.

Керри стиснула веревочную ручку двери, музыка позади них все плыла, и слова Братчетта плыли тоже, где-то поверх нее.

— А папа?

— Нет, твой папа не был среди тех, кто нападал по ночам. Мы с ним так и остались друзьями. И наши жены тоже.

Затаив дыхание, она ждала, что же последует за этим.

— Но однажды ночью налетчики пришли к нему и попытались взять его с собой и отправиться в мой дом. А он не пошел.

Братчетт снова провел здоровой рукой по лбу и глазам. Керри видела, что он не хочет продолжать. Пусть старинная песня скажет все вместо них. Но она не могла позволить ему отвернуться.

— Твой папа не поехал с ними, но и не попытался остановить их. Потом он говорил мне, что они были пьяны, им было скучно, и они искали, к кому бы привязаться. Короче, он испугался. Они ушли с вашей фермы, приехали ко мне. Я дал им бой, ну, как только смог. Я был один, а их, может, человек семь.

Глаза Керри опустились на его руку.

— Одно было хорошо — что Элла осталась в ту ночь ночевать у своей кузины в Черных горах. Не знаю, что стало бы с ней, будь она дома. Мне бы пришлось убить одного-двоих, и они бы наверняка меня вздернули. А так они только спалили хижину, бросив меня там, считая мертвым.

— Спалили, — повторила Керри.

— До самой земли. Твоему отцу было неловко. Настолько, что он помог мне отстроить ее заново, — и в три руки мы справились. — Он грустно улыбнулся. — Он думал, что, может, все же мог бы остановить их тогда.

Роберт Братчетт посмотрел в глаза Керри.

— Может, оно так и было. Они, конечно, может, и были так накручены, что отвесили бы ему пару тумаков, но, вполне возможно, все же послушали бы его. Люди уважали твоего папу — ну, еще тогда.

Керри, услышав это еще тогда, знала, что это не насмешка. Это правда. Бо́льшую часть жизни отца все вокруг считали его просто пьяницей. Который своей игрой на скрипке мог заставить звезды сойти с небес.

— Так что твой отец переживал, что не попытался остановить этих мерзавцев. Может, он мог бы остановить Тейта.

У Керри открылся рот. Но звук вышел оттуда не сразу.

— Тейта?

— Отца Дирга. Тогда он был заводилой. Их стая вечно искала, к кому прицепиться. Похоже, чем бедней они становились, чем больше земли или женщин теряли, тем сильнее искали неприятностей на свою голову.

— Тейт, — повторила она, снова видя перед собой глаза отца и тот ужас в них, тогда, еще в хижине, когда он спрашивал про нападение на станции. Но с ним не был связан никто из Тейтов — отец Дирга был давно мертв, а самого Дирга даже не было в городе.

— Керри, я знаю, у твоего папы были свои демоны — и адский характер. Но я всегда думал, что, может быть, отчасти это вина заставляла его так громко безобразничать — за тот момент, когда он повел себя слишком тихо.

От порыва ветра кусты вокруг задрожали, их ветки застучали по стенам хлева. Керри и Роберт молча стояли рядом.

Потом Братчетт повернулся и вернулся внутрь, к стойлу и человеку, лежащему там, чье дыхание было уже едва различимым. Керри видела, как Роберт наклонился и взял Джонни Мака за руку. Из-под кровати заскулил Ромео.

Она зашла вслед за Братчеттом, и звуки скрипки и голоса близнецов потекли вокруг нее, словно ручей, бегущий сразу за углом старой часовни.

Не то чтобы она поверила словам из песни… Но просто стоять и слушать их было утешением. Чувствовать, как музыка плывет вокруг, поддерживая ее. В ней вдруг словно раскрылись шлюзы, и наконец хлынули слезы. И та ее часть, которая все эти годы каменела в противостоянии отцу, теперь окончательно разбилась — пусть даже не в прощении, нет, но в чистой, неомраченной жалости.

Теперь, кроме Нико, ничего для него не существовало.

Сол сжался, прислушиваясь к ритмичным ударам копыт по щебню подъездной дороги. Выглядывая из-за завеси рододендронов, он следил за приближением всадника. Но это был стройный, хорошо одетый человек, а его лошадь высоко держала хвост и гордо выгибала шею — арабский скакун, Сол видел это даже издалека. Так что это точно не был Лебланк и его наемная кляча.

Джордж Вандербильт промчался мимо. Он вертел головой по сторонам, как будто что-то искал.

Избегая хорошо освещенных утренним светом прогалин, Сол осторожно пробирался по лесу. Он смог подойти достаточно близко к Билтмору, чтобы узнать направление, куда уходила Керри МакГрегор, возвращаясь на свою ферму. Таким образом, Сол сможет оказаться где-то недалеко от фермы Братчеттов — где сидит Нико, глядя на мир невидящим взором.

Сол ощущал силу своих рук, своих мускулов. Если будет необходимо, он сможет остановить Лебланка.

Он прислушался к удаляющемуся звуку копыт коня Вандербильта. Но вдруг снова раздался приближающийся звук копыт. Лошадь скакала по другой стороне подъездной дороги, той, что была ближе к Солу.

Едва всадники оказались в его поле зрения, Сол пригнулся ниже. Но первый из всадников, в низко натянутой на лицо шляпе, смотрел прямо на него, словно заметил движение в куще рододендронов. Склонившись вперед и вправо, он повернул лошадь с дороги прямо в лес раньше, чем Сол успел пробежать хотя бы несколько шагов.

Со всей яростью, накопленной за годы, когда ему приходилось скрываться из-за преступления, которого он не совершал, со всем отчаянием сознания того, что страна, которую он принял, считает его злобным животным, Сол подхватил с земли тяжелую ветку и развернулся, занося руку, лицом ко всаднику.

Лошадь резко шарахнулась влево, и всадник с трудом удержался на ней.

— Кэбот! Mi dispiace. Я думал…

— Ты думал, что это Лебланк. В таком случае я должен быть счастлив, что моя голова все еще держится на плечах.

Вторая лошадь — араб — прорвалась к ним сквозь заросли. Тяжело дышащий Джордж Вандербильт, ведущий в поводу за арабом еще одну лошадь, без всадника, выдохнул.

— Катафальмо, слава богу. Мы надеялись найти вас, понимая, что вы будете искать дорогу к дому Братчетта. Но и Лебланк будет искать вас там, и, возможно, скоро. Так что Нико там нет. Мы отвезем вас к нему.

Будучи третьим в ряду, позади Вандербильта и Кэбота, Сол наклонился к лошади, которую они привели ему, как будто хотел одним усилием воли обогнать остальных и первым приехать к Нико. Но, не зная дороги, он мог только наклоняться вперед, отчего его жеребец удивленно поворачивал голову, как бы спрашивая, зачем его наездник велит ему добавить ходу, если каменистая тропа и две лошади впереди не предполагают ничего другого, кроме быстрого шага.

Они поднялись к просвету среди деревьев. Глаза Сола прищурились от яркого солнца, прорвавшегося сквозь расступившиеся кроны.

На поляне стояли несколько деревянных строений. Одно, прямо перед ними, небольшая бревенчатая хижина без окон, с распахнутой дверью и провалившейся крышей, явно была заброшенной.

Позади этой хижины стояло другое строение, еще меньше, с оторванными кое-где досками, как будто они понадобились для чего-то другого. Слева стоял курятник, где потревоженные куры и петух захлопали крыльями и закудахтали, обозначая появление чужаков. Из самого большого строения, хлева, послышалось ржание.

В двери хлева появилось двое близнецов, их рыжие волосы пламенели в солнечных лучах.

— Все в порядке, — крикнул Джарси МакГрегор. — Это не то, что мы думали.

Талли, прищурившись, смотрела на них поверх дула старого кремневого ружья.

— Я и сама вижу, — сказала она. Но не опустила ружье, как будто события последних дней убедили ее встречать посетителей с нацеленным оружием.

— А где… — начал Сол. Но закончить ему не пришлось.

В двери хлева появилась третья головка — невысокая, с темной копной волос. К ноге, волочившейся по земле, прицепился клок сена.

Сол слетел на землю, даже не побеспокоясь остановить коня.

— Нико!

Крепко прижав к себе хрупкого, худенького мальчика, который тоже начал дрожать, Сол чувствовал, как его слезы падают брату на макушку.

— Нико. Мой Нико. Ты в порядке.

Они что-то говорили друг другу. И Сол, крепко держа руками худенькое тельце, прижался подбородком к макушке брата, чтобы тот чувствовал себя в полной безопасности.

— Можно поговорить с вашей сестрой? — спросил Кэбот у близнецов.

Даже прижимая к себе брата, даже преисполненный облегчения, что нашел Нико в целости и сохранности, Сол вдруг ощутил в воздухе напряжение, которого раньше не заметил.

Близнецы переглянулись.

Талли сделала им знак следовать за ней.

— Она здесь. С нашим папой. И еще соседи, которые пришли… чтобы сказать… — Она посмотрела на брата.

— Попрощаться. — Он взял сестру за руку, словно бы ему было легче говорить, чувствуя свою половинку рядом. — Они пришли, чтобы проститься.

Прижавшись друг к другу, Сол с Нико прошли вслед за остальными вглубь хлева, туда, где раньше, похоже, было коровье стойло, теперь чисто выметенное и со снятой с петель дверцей. Посреди него, на тюфяке, покрытом несколькими лоскутными одеялами, недвижимо лежал человек с посеревшим лицом. С одной стороны от него стояли Рема и Керри, с другой — Роберт Братчетт.

Человек на тюфяке пытался что-то сказать, протягивая руку в сторону Керри. Одними губами, надтреснутым голосом он еле-еле проговорил: «Мне… очень… жаль».

После чего, к изумлению Сола, умирающий повернул голову к Братчетту. И проговорил те же слова: «Мне… очень… жаль».

Здоровая рука Братчетта протянулась к его руке. Он кивнул.

Какое-то время они все так и стояли. Старшая дочь МакГрегора держала его за правую руку, а сосед — за левую. Рема обхватила руками близнецов за плечи. Все молчали.

Керри МакГрегор наклонилась к отцу.

— Папа, — сказала она, затем осеклась и посмотрела сначала на Рему, а потом на Роберта Братчетта, как будто бы они лучше знали, что ей надо сказать. Она даже не замечала джентльменов, которые прискакали из Билтмора вместе с Солом, потому что они молча тихо стояли за спинами этого небольшого кружка.

Она снова поглядела на умирающего. В ее лице была нежность, но одновременно и злость. Эта странная смесь искажала ее лицо.

— Папа. У меня было столько вопросов.

Человек повернулся к ней. По его серым щекам катились слезы.

Все в хлеву замерли. Даже мул в соседнем стойле перестал размахивать хвостом.

— Мне… так… жаль… — прошептал он.

И это было все.

Слезы теперь бежали и по лицу Керри.

— Этого мало, — прошептала она. — Слезы покатились сильнее. — Этого мало. — У нее вырвался стон. — Помоги мне, Господи, но я не могу сказать, что все хорошо — что прошлое забыто. Я не хочу прощать тебя. — Слезы градом катились по ее щекам, она опустилась на колени. — Не хочу. Не хочу.

— Я знаю, — выдавил он. — Знаю.

Она закрыла лицо руками. Ее плечи затряслись.

— Я люблю тебя.

Слезы умирающего катились по его серым, впалым щекам, в глазах, устремленных на нее, стояло целое море боли — и нежности, и сожаления, которые, казалось, было труднее перенести, чем все телесные мучения.

Через какое-то время Керри коснулась его руки. Потом потянулась за чем-то, что лежало за тюфяком умирающего. И встала со смычком в одной руке и скрипкой, как показалось Солу, в другой.

Керри МакГрегор начала играть, а ее брат, сестра и тетка — и их сосед тоже — по очереди стали подходить к лежащему, наклоняться и целовать его в щеку.

Она играла одну песню за другой — медленные, жалобные песни, как будто смычок проходил прямо по ее сердцу. Ее голова склонилась над инструментом, и слезы лились прямо на потертое дерево. Ее руки дрожали, но она продолжала играть, и ноты звучали глубже и напевней и, казалось, поднимались вверх сквозь крышу хлева, сквозь листву деревьев, сквозь туман, который сегодня распростерся над Голубыми горами.

Сол наклонился ниже к Нико, тот обхватил его и зарылся головой ему в грудь. Нико, которого он так и не смог защитить, как был должен. Чья искалеченная нога никогда не станет здоровой, никогда не перестанет болеть. Это его вина, Сола. Если бы он старался больше. Если бы он только смог.

Но все же они были здесь. В безопасности, хотя бы еще на несколько часов.

Сол крепко зажмурился.

Произнесенные слова, казалось, сплетались с жалобными нотами, это выглядело как одно целое, которое восстало из разбитого, из боли и человечности. Мне так жаль, очень жаль, этого мало, я тебя люблю.

Священник говорил что-то про мир, где все преисполнены радости.

Но Керри представляла себе их хижину, когда она была еще ребенком. Там мама сидела у огня, помешивая густое рагу из кролика с грибами и диким луком, которые они в тот день собрали в горах. На сосновом буфете лежал кекс, подслащенный сорго, с яблоками и корицей, нарезанный тонкими ломтиками. Близнецы шлепали в сторону огня, но отец успел придержать ногой кресло-качалку, которую он поставил у них на пути. Он прижал скрипку к подбородку, провел смычком по струнам широким движением, высоко выгнув руку, и грустный, разрывающий сердце напев вырвался из полого тела инструмента.

Близнецы, взявшись за руки и держа своих кукол из кукурузных початков, закружились под отцовскую песню.

Отец Керри бросил школу в третьем классе, чтобы работать на ферме своего отца. Но он умел держать в руках скрипку, перебирая струны на грифе, как нити на колесе прялки.

Керри очень смутно различала, кто из людей стоял рядом с ней в церкви: вот близнецы по обеим сторонам от нее и Рема справа; слева были Роберт и Элла Братчетты; а чуть позади мисс Хопсон, которая, судя по всему, отправилась в путь с Центрального вокзала спустя несколько часов после того, как получила телеграмму Керри. Их присутствие поддерживало Керри. Но она все же боялась сорваться.

Сзади стояли несколько человек из Беста — Керри была не в настроении называть его сегодня Перекресток Билтмор — и из Эшвилла: Лин Йонг, обнимавший за плечи Жень, которая с любопытством смотрела вокруг; за ними стояли Монкриф, миссис Смит и еще несколько человек из обслуги Билтмора.

Сол с Нико были надежно спрятаны — помоги им, Боже — на заброшенном кирпичном заводе в деревне, где делали кирпичи для Билтмора. Хоть у Лебланка и не было никакого резона как-то связывать Керри с итальянцами, он мог все же обнаружить Сола, осматривая фермы в окрестности жилья Братчеттов — особенно теперь, когда ферма МакГрегоров продавалась. При этой мысли Керри снова ощутила удар в живот.

Джон Кэбот тоже присутствовал в часовне. Он выжидающе пытался поймать ее взгляд. Один раз ему это удалось — на краткий, обжигающий миг. Но для нее это было слишком — такую бурю эмоций ощущала она вокруг него.

Когда она уже отводила глаза, он беззвучно сказал ей: Мне жаль. Очень жаль. Его лицо казалось отяжелевшим — даже убитым — от боли.

Он сожалеет о смерти ее отца, об их с близнецами потере? Или о том, что он был с Вандербильтом и МакНейми, когда они приехали на ферму с контрактом о продаже? Или о том, что целовал ее под снегопадом несколько недель назад и с тех пор держался поодаль?

Их глаза снова встретились. И, прежде чем она успела отвести взгляд, он поднял два пальца правой руки и прижал к левой стороне груди.

И впервые за сегодняшний день она ощутила, что на сердце у нее стало немного легче, что тяжесть, которая готова была раздавить его, чуть-чуть поднялась.

Рядом с ним стояли Чарльз МакНейми и Джордж Вандербильт.

Пришли из милости и ради общественного мнения, подумала Керри. И, может, чтобы убедиться, что продаже земли ничто не помешает.

Что, возможно, было не совсем честно. Хотя, вполне вероятно, она просто поддалась эмоциям.

Керри не хотелось встречаться с ними взглядом.

Хорошо хоть Мэдисон Грант не посмел сегодня явиться сюда. Нож из ее ботинка, похоже, произвел на него впечатление.

В дальнем углу маленькой часовни стоял Дирг Тейт. Низко опустив голову.

Керри глубоко вздохнула. И снова постаралась сосредоточиться на службе.

— Потому что Джонни МакГрегор, — говорил священник, — был человеком, поступки которого могли быть небезупречны в каждый отдельный день его жизни.

Рема пробормотала, только слегка понизив голос:

— Ну, это еще очень мягко сказано.

— Но чей путь, благодаря Господу нашему, все же привел его к мудрости раскаяния. К смелости принять перемены. К милости возвращения домой.

Керри пыталась проглотить встающий у нее в горле крик протеста, что этот человек изменился слишком поздно, чтобы как-то исправить весь созданный им хаос. Слишком поздно, чтобы вернуть из мертвых ее мать, которую он довел до смерти.

Она знала, что сможет вспомнить все погребальные речи позже, сможет повторить их, как запись на грампластинке. Сейчас же она была глуха и нема.

Она обернулась в сторону запевшего псалмы хора. Некоторые хористы плакали. Керри подумала, что они плачут не по Джонни Маку, а из-за странного, страшного проявления несовершенства этого мира.

Священник отступил в сторону, звуки нарастали, отдельные ноты сливались в гармонии.

Служба заканчивалась, люди, закоченев, поднимались, дослушивая последние слова.

На этом все закончилось. Оба Братчетта обняли ее и отошли в сторону, давая дорогу прочим скорбящим.

Керри, Рема и близнецы стояли у соснового гроба, пожимая руки. На крышке гроба они поставили фотографию ее отца с Робертом Братчеттом, их юные лица улыбались камере, форма Конфедерации была чистенькой и выглаженной, пуговицы сияли. Рядом стояло единственное уцелевшее изображение Мисси Мюррей МакГрегор, рисунок Джонни Мака, где она улыбалась доверчиво и с надеждой, окруженная курами, яйцами, цыплятами и петухом.

— И вправду очень похоже, — сказала про этот рисунок Рема. — Она всегда была такой хорошенькой.

— Петух, — сказала Керри.

Рема взглянула на нее, как будто она помешалась от горя.

— Что? — она снова посмотрела на рисунок. — Ну да, я точно помню, что тут был петух. — Она снова поглядела на Керри и потрепала ее по руке. — И птица тоже похожа на себя, голубка.

Но разум Керри унесся к другому петуху, тому, что был изображен на гербе Фарнсуорта в его телеграфном офисе: не просто какая-то курица с гребнем, но Галльский петух, символ Франции, а в данном случае той Франции, которую представляли себе Лига Национального Антисемитизма и прочие — без евреев, иммигрантов и всех, кто не был белокожим.

Это имя Фарнсуорта отпечаталось на листе из письменного прибора Мэдисона Гранта — это ему писал письмо Грант. Фарнсуорт, без сомнений, был одним из тех в городе, кого Грант успел отравить своими идеями.

Что, если это, в конце концов, и был Фарнсуорт?

Не убийцей, как она думала в какой-то момент, но тем, кто обеспечил прикрытие. Это же Фарнсуорт дал ей квитанцию от телеграммы Дирга из Уитнела, и это его заявление в полицию, где он писал, что он вместе с Джексоном и другими видел, как Дирг сходил с поезда на следующий день после убийства, и это послужило доказательством, что Дирг не мог быть причастен к преступлению. Конечно, Дирг мог пройти несколько миль вдоль путей до Черных гор или Круглой вершины, сесть там на поезд и появиться при всем народе в Билтморе на следующий день. Но только Фарнсуорт мог подделать телеграмму из Уитнела, которую никогда никто не посылал. А шериф Вольфе, занятый множеством других подозреваемых и сбитый с толку, мог ничего не проверить в других телеграфных отделениях.

Что, если кто-то натравил Дирга напасть на репортера, а потом предоставил ему алиби через Фарнсуорта в виде подделанной телеграммы? И ложного свидетельства.

Чтобы не упасть, Керри ухватилась за гроб отца.

«Тейт», — прошептал тогда отец в состоянии, похожем на панику. Возможно, это было лишь воспоминание о прошлом, а может, в те несколько минут к нему вернулось сознание, инстинктивное понимание, что раздраженный, отчаявшийся сын старого ночного грабителя Тейта тоже мог поддаться своей ярости.

Керри так и стояла, стиснув край гроба, и не хотела смотреть отцу в лицо.

Еще несколько скорбящих кивнули ей, выражая свое соболезнование.

Но только одна пара глаз, издали, встретилась с ее глазами и тут же отвернулась.

Пара глаз, которые говорили, что они боятся разоблачения.

— Нет, — сказала она вслух.

— Что, голубка? — спросила Рема.

— Я не хочу этого знать, — сказала Керри, обращаясь к Диргу в дальнем углу часовни.

Но было слишком поздно. Все соединилось воедино, как будто те картинки в памяти, которые она раньше видела, были отдельными пятнами на целом большом холсте, а сейчас слились в единый рисунок, как у любимого художника мисс Хопсон, Сёра. Бросив на нее последний взгляд, полный боли, Дирг Тейт выбежал из дальнего угла часовни.

Стоя над открытым гробом отца впереди маленькой часовни, слушая, как музыка окружает ее, Керри чувствовала, что сцена наконец принимает законченный вид. И не могла сделать даже вздоха.

В следующие несколько минут — или, возможно, дольше, если учесть, в каком она была состоянии, — часовня практически опустела. Кроме Лина и Монкрифа, заболтавшихся о чем-то, пока Жень выскочила наружу, в ней остались только Керри, Рема и близнецы, и самый последний скорбящий. Джон Кэбот робко приближался к ней, с печальным лицом и мягким выражением глаз.

— Керри…

— Спасибо, что пришли, — сказала она ему. Ее голос начал слегка дрожать. — Правда. — Ей так хотелось броситься в его объятия — за утешением, за силой, способной поддержать ее. Но ей казалось, что, пытаясь на кого-то опереться, она рухнет окончательно.

— Керри, — снова начал он.

Снаружи часовни послышался нарастающий гул голосов. Вдруг раздался громкий мужской крик. Яростный.

Керри переглянулась с Ремой. И, раньше Джона Кэбота и всех остальных, побежала к выходу из часовни.

— Только подойдите, буду стрелять! Ясно?

Кричал Дирг Тейт с другой стороны поляны перед часовней. Там он и стоял, под соснами, метрах в пятнадцати. Держа в руках пистолет, он целился в людей, которые столпились полукругом слева от двери часовни.

Керри замерла на пороге.

Шериф Вольфе, который целился в Дирга из своего пистолета и окидывал взглядом толпу, стоя в нескольких метрах от своей цели, составлял третью вершину этого треугольника.

Неподалеку от Вольфе облокотился на ствол дуба Мэдисон Грант в цилиндре, с воротником, разложенным безупречными крахмальными волнами. Казалось, происходящее ничуть его не волнует — похоже, он наслаждался зрелищем.

— Ну же, Тейт, — сказал он. — Сам факт, что Вольфе обнаружил, что все указывает на вас, еще не значит, что вас посадят в тюрьму до конца жизни. Конечно, он пришел арестовать вас. Дайте ему сделать свое дело.

— Ни шагу ближе! — Дирг метнул взгляд в сторону Вольфе, не переставая целиться в толпу.

Вольфе отступил на шаг.

— Остановись, Тейт. Опусти оружие. Ты же не хочешь никого убивать.

— Конечно же, нет, — заметил Грант. — Ну не второй же раз…

Как будто последнее замечание физически ударило его, Дирг покачнулся на ногах, но прицелился еще точнее.

— Черт побери, Грант, — прошипел Вольфе. — Заткнитесь вы. — И снова, гораздо спокойнее, заговорил с Диргом: — Ну, перестань. Просто опусти пистолет. Все, что нам нужно, — это поговорить. Просто поговорить.

Малышка Жень, чей отец выглядывал из-за плеча Керри в двери часовни, пробралась сквозь толпу, чтобы лучше видеть, и скоро оказалась впереди нее, одна. После чего начала приближаться к стоящему метрах в десяти от нее Диргу с безумным, искаженным лицом — и с оружием.

Лин, стоящий позади Керри, издал страшный, придушенный звук и, оттолкнув ее, рванулся вперед. Дирг тут же навел на него пистолет, потом прицелился на замершую толпу и снова на Лина, который застыл на месте и только переводил полные ужаса глаза с Дирга на свою дочь.

— Дирг, — это слово вырвалось из уст Керри сухим и негромким. Но она должна была заставить его услышать — и расслышать по-настоящему.

Наклонив голову, малышка Жень продолжала идти по пустой поляне перед часовней в сторону Дирга и его пистолета, тянулась к блестящей серебряной штуке, как будто это была игрушка.

Руки Дирга тряслись, отчего дуло пистолета дрожало.

— Ты, — прорычал он малышке. — Не подходи.

— Дирг. Это просто маленькая девочка, — голос вернулся к Керри. Она сделала шаг в его сторону, еще один. Стараясь говорить спокойно, она продолжила: — Опусти пистолет. Ну, пожалуйста. Послушай меня.

— Я не хотел убивать этого еврея. Слышишь? Честно, не хотел.

— Я знаю, что не хотел, Дирг. Перестань. Опусти пистолет.

— Я только хотел, — выкрикнул он, — припугнуть его как следует! Та леди заплатила мне, чтоб я прогнал его обратно в Нью-Йорк, вот и все. Просто спугнул его, чтоб он бросил эту историю, какую-то историю из Нового Орлеана, в которой, сказала она, он все не так понял, но никак не хотел отвязаться.

Должно быть, речь шла о Лилли Бартелеми.

— Я должен был только напугать его, ничего больше. А потом он стоял передо мной, и я подумал, что такие, как он, вечно оттесняют нас, все они только лезут и лезут сюда, заражая все доброе вокруг. — Его голос стал жалобным, почти детским.

Керри медленно приближалась к нему. Понемногу, шаг за шагом.

— Дирг. Пожалуйста. Опусти пистолет.

Взглянув на секунду на Гранта, его глаза снова вернулись к Керри.

— Керри, он прав. Во всем, до последнего слова прав. Людей, таких, как мы с тобой, как все тут вокруг, просто вытесняют, и кто? Не такие, как мы.

— Дирг, нет, — Керри сама слышала, как в ее голове начинала звучать паника. Как будто они с маленькой девочкой соревновались в гонке к человеку со смертельной штукой в руках. Еще один шаг к нему, другой. — Дирг, послушай меня.

Жень на секунду взглянула на Керри, но потом снова затопала, завороженная сияющим серебром пистолета.

— Дирг…

Его голос сорвался.

— Я не хотел, Керри. Не хотел.

Керри удалось сделать еще три шага. Еще три, и она сумеет остановить девочку.

— Весь этот страх, — прошептала она Диргу. — Вся эта ненависть, которую он хотел вызвать в тебе.

Опустив плечи, Дирг помотал головой.

— Дирг, послушай меня. Просто опусти сейчас пистолет. Положи его на землю у своих ног. Впрочем, лучше позади себя. Не подпускай к нему малышку. И потом ты все мне расскажешь.

Сантиметр за сантиметром Дирг повернулся. Опустил пистолет. Сантиметр за сантиметром Керри подошла еще ближе.

Но и девочка медленно приближалась — пока вдруг у нее не кончилось терпение. Вытянув руки, Жень метнулась к этой странной, блестящей серебряной штуке.

Вздрогнув, Дирг повернулся к ней, поднял пистолет…

Выстрел прозвучал одновременно с криком Керри. В ту же секунду рот Дирга раскрылся большой буквой «О», словно в вечном сожалении.

Жень отлетела назад, скорчившись, ее темные блестящие волосы рассыпались по траве. Дирг Тейт шагнул в сторону ребенка, но, увидев, что она лежит неподвижно, замер. И упал на колени.

Позади Керри закричал Лин Йонг. Она слышала, как он бежит к ребенку, но Керри оказалась возле девочки раньше. Подхватила обмякшее тельце на руки.

И почувствовала на своей щеке тихое дыхание Жень. На тельце малышки не было крови. Она была невредима, просто потеряла сознание, без сомнения — от страха и звука выстрела. Со всхлипом облегчения Керри протянула ребенка отцу. Схватив Жень на руки, Лин осел на землю.

Позади них Дирг издал стон, какой-то нечеловеческий звук, как будто вырвавшийся из самого нутра. Он стоял на коленях с искаженным болью лицом и подносил дуло пистолета к собственной голове.

— Смотри, — закричал он. — Смотри, что я наделал!

Находясь от него практически на расстоянии вытянутой руки, Керри окликнула его по имени, того мальчика, которого знала с детства, который вырос и стал мужчиной, переполненным страхом и яростью, и вот теперь, внезапно, еще и раскаянием.

— Дирг, нет! Дирг!..

Керри все еще звала его, когда пистолет выстрелил снова, и изуродованное тело Дирга рухнуло на траву.

Взлетев на четыре этажа, запыхавшаяся Керри вошла в обсерваторию.

Оцепенев от ужаса, она пробыла возле изувеченного тела Дирга до прибытия доктора Рэндалла. Чтобы объявить Дирга мертвым, врача не требовалось — это было очевидно.

Но почему-то лишь только после прибытия Рэндалла Керри смогла перестать быть стоиком, ответственным за то, чтобы отправить близнецов домой с тетей Ремой, стражем его тела, и командиром, отправившим кого-то сообщить новости младшему брату Дирга, Джерому. Только после всех этих распоряжений она, всхлипывая, отошла от тела и смогла отдаться своим чувствам.

Джон Кэбот вышел вперед.

— Керри. Господи. Скажи, чем я могу помочь.

Но Керри ощущала лишь испепеляющую, белую ярость, отчаянную и застящую взгляд.

— Куда пошел Грант? — Ее голос показался чужим ей самой. Низкий. Монотонный. Какой-то посторонний голос.

— Думаю, назад, в Билтмор. Джордж уже уехал, еще до того… что произошло с Тейтом. Пожалуйста, давай я провожу тебя на ферму.

Но Керри уже вскочила на Мальволио. Близнецы упросили ее приехать на нем на похороны, и в этот день было трудно им отказать. Теперь же она гнала мула шатким галопом по подъездной дороге, и он шел быстрее, чем в прежние годы. Но она ощущала тряску от его неровной поступи. И не раз она останавливалась, чтобы подумать об опасности выслеживания Гранта именно теперь. Не позже, когда у нее будет время подумать, как он может среагировать, а теперь, пока кровь кипит в ее жилах.

Потребовался только один вопрос одному-единственному слуге в Билтморе.

— Без понятия, что там с ним не так, — выругался Монкриф. — Но могу сказать, он будто голову потерял. Я отнес ему скотч, что он просил — чертов полный кувшин, не какой-то там стаканчик, — вон туда, наверх, в обсерваторию. Похоже, он решил там надраться.

Когда она ворвалась на нижний этаж обсерватории, на верхнем уровне, прямо над ее головой, немедленно послышались шаги. Она помчалась вверх по узкой, кованой витой лесенке, выходящей на обзорную площадку с обзором на триста шестьдесят градусов.

Он был там и стоял, повернувшись спиной к ней, несмотря на шум, который она подняла, взбираясь по ступенькам. Держа в руках виски, он медленно обернулся.

— Я так и полагал, что это вы. — Лощеный и обходительный, как всегда. Как будто его деньги и связи образовывали вокруг него своего рода броню, позволяющую ему вот так скалиться на нее сейчас — торжествующе, непоколебимо, даже после всего, что случилось.

Невозможно поверить, но он приподнял бокал в тосте.

— Керри, присоединяйтесь. Я праздную своего рода политическую победу. Пусть несколько хаотичную, но так бывает. Население может и не одобрять мои методы, но оно должно быть информировано о том, что наступит, если мы позволим вытеснять себя. Белая раса, как скажет вам даже последний из исследователей, должна быть спасена.

Из нее с болью вырвалось:

— Так же, как бизон.

— Ну, строго говоря, да. В целом — да, так же, как бизон. Без… вмешательства она пребывает в опасности.

— Вы просто чудовище. Сумасшедший. За этим убийством стоят ваши идеи, ваше влияние. — Керри снова увидела все это перед собой: репортер, такой милый идеалист, распростертый в грязи. — Арон Беркович, работая в Times, что-то узнал про вас. Что-то такое, что заставило вас пойти на убийство, лишь бы защитить свою репутацию защитника дикой природы и культурного, — она буквально выплюнула следующее слово, — джентльмена.

— Тем не менее в конце концов выяснилось, что отбраковку стада, условно говоря, произвел не я.

— Вы просто омерзительны.

— Но тем не менее очевидно, что вы сочли меня достойным того, чтобы последовать за мною сюда — кто знает, по какому зову похоти. Последовать за мной сюда, несмотря на то, что еврейский репортеришка считал, что я могу убить, если возникнет необходимость защитить свою репутацию. — И он шагнул в ее сторону, как бы демонстрируя свою готовность сделать именно это.

— И все эти теории, что убийцей был итальянец, Роберт Братчетт или Лин… Это вы распространяли такие версии, — продолжала она настаивать на своем.

Грант ухмыльнулся.

— Любой из них мог сделать и это, и что похуже — все люди этого сорта склонны к насилию. Кто знает, что мог натворить каждый из них? Но в любом случае — да, все это прекрасно отвечает нашим целям. Все это лишь вопрос раздувания пламени.

Страх был отличной тактикой воздействия на местный народ — в равной степени и на богатых туристов, и на местных уроженцев. На всех, кто готов был проглотить то, что им впихивал Грант со своими приспешниками.

Потягиваясь, как будто признание доставило ему удовольствие, Грант оперся о стену напротив лестницы.

— Галльский петух, — произнесла Керри. — Герб. ЛНА.

— Дядя Фарнсуорта, Эдуард Драмонт… А, я полагаю, вы все еще в неведении насчет этого. Прелестная судомойка, несмотря на всю сообразительность и то, что она сумела заметить герб в офисе телеграфиста, так и не вычислила окончательное звено. Наш не-столь-уж-кроткий телеграфист — кажется, двоюродный или троюродный племянник Эдуарда Драмонта, который в наши дни широко известен во Франции.

— Печально известен, как считают многие.

Он проигнорировал замечание.

— Наши лидеры осуществляют партнерство с людьми схожих взглядов во Франции и Германии, нации которых достойны защиты от приблудной заразы, такой, как…

— Эта страна, как полагаете вы с Фарнсуортом, — закончила она за него.

Стараясь сохранять хладнокровие, потому что в голове так и пульсировала кровь, Керри увидела перед собой образы, будто на экране: вот Лилли Бартелеми устраивает то, что, как она рассчитывала, запугает кого-то до полного молчания; вот Грант, который сам не совершал нападения, но уцепился за возможность посеять подозрения.

И Дирг Тейт, который, возможно, не собирался никого убивать, но стал сначала пешкой, а потом убийцей. А потом трупом.

Грант, прищурившись, посмотрел на нее и перевел взгляд на ее правый ботинок.

Она поняла, что он не забыл, где она держит нож.

Он снова поднял на нее взгляд, не переставая ухмыляться.

— Знаете, Керри, я все не могу перестать думать, что же привело вас сюда в полном одиночестве. Ведь вы, как я полагаю, рассчитывали найти меня здесь.

Она подумала, что тоже должна была бы задаться этим вопросом. Она действовала, не размышляя, ведо́мая ужасом, вызванным смертью Дирга и смертью репортера, в которой он был виновен, — все эти зря потраченные жизни, вся кровь, пролитая на станции и площадке у часовни, — и огнем в своих венах, вызванным осознанием истины. Как бы там ни было, она находилась там, где должна была находиться.

— И очень жаль, Керри, поскольку я сам пришел сюда лишь затем, чтобы взглянуть в последний раз на пейзаж. Убываю сегодня последним поездом. Конечно, у меня нет причин для бегства, поскольку я не совершал никаких преступлений, но мне разонравилось находиться здесь. Какая жалость, что вы такого дурного мнения обо мне. Как вы там сказали? Чудовище? Сумасшедший? — Рот Гранта дернулся под густыми усами. — Я известен как интеллектуальный и организованный человек. Человек, чье имя останется в истории как имя создателя национальных парков, спасителя редких видов от исчезновения — включая, без сомнения, главенствующую расу. Политическим лидерам понадобятся мои работы, исследования, которые я проделал и еще сделаю, и они будут признательны мне. Я не могу рисковать, я не могу запятнать свою репутацию. Я уверен, вы понимаете это.

Он еще не сделал движения в ее сторону, но Керри поняла, что он собирается. Она метнулась вправо, пытаясь проскочить мимо него к лестнице. Но Грант был быстрее. Вытянув руку, которая внезапно удлинилась, как мокрый шнур, он перехватил ее за талию и дернул к себе.

— Ты уж слишком умна, не так ли? — Перегородив своим телом единственный выход, лестницу, он выпустил ее. Его глаза сверкали.

Отшатнувшись, Керри вцепилась в подоконник раскрытого окна сзади нее. Ее взгляд метнулся вниз, к земле — в четырех этажах под ними.

— Это будет так печально, Керри, что будут говорить о тебе: прелестная, но вполне легко заменимая судомойка, которой, к несчастью, вздумалось покончить с жизнью — от горя и скорби после похорон ее отца. И потери земли, бедняжка. Действительно, как трагично.

Он закончил свою фразу, снова схватив ее.

Но на этот раз он опустил плечо, словно поднимая груз, и, перехватив ее поперек туловища, откинул ее назад, так, что она потеряла равновесие. В какой-то момент она еще балансировала на краю окна, хватаясь руками за раму, а в следующий уже падала спиной вперед на узкий балкон с низкой каменной баллюстрадой.

И через нее.

Падая спиной вперед, Керри сумела ухватиться одной рукой за край каменных перил. Вцепившись, она повисла, после чего, инстинктивно подтянувшись, ухватилась за перила и другой рукой. Ее тело, напряженно вытянувшись, висело над четырехэтажной пустотой. Она попыталась закричать, но воздух лишь вырывался из ее рта судорожными хрипами.

Она взглянула вверх. Грант подошел к перилам, его глаза были сосредоточенно прищурены, с тем же самым — аналитическим, вычисляющим, абстрактным, почти восхищенным — выражением, с каким он смотрел на фермера с телегой и мулами тогда, на железнодорожных рельсах много месяцев назад.

Повернув голову, она глянула вниз. Где-то там, далеко внизу — похоже, в закрытом саду — ранние весенние тюльпаны раскрывали свои желтые, розовые и красные стрелки, которые закружились в ее затуманенной ужасом голове.

Керри поняла, что ей нельзя смотреть вниз.

Откуда-то снизу послышались крики о помощи. Наверное, подумала она, это садовники заметили ее, висящую тут. Но она не могла посмотреть на них.

Грант, оценив обстановку внизу, склонился над карнизом.

— Помогите! — закричал он. — Помогите! Она прыгнула, не знаю, смогу ли я достать ее! Я пытался ее отговорить, успокоить, но она прыгнула!

Керри видела, как Грант склоняется к ней, и его взгляд был не озабоченным, не испуганным, а стальным. Убежденным. Его руки протянулись к ней. Она знала, это не для того, чтобы втащить и спасти ее, но затем, чтобы попытаться разжать ее хватку на перилах. Если она останется тут, отчаянно цепляясь за каменный карниз, он наверняка скинет ее, делая вид, что пытается ей помочь.

Даже не пытаясь придумать какой-то план, она отпустила правую руку и ухватилась за каменный столбик опоры перил справа от нее. Отчаянно вцепившись в него, она раскачалась всем телом так, что смогла схватиться левой рукой за соседний столбик. Снова вытянув правую руку и растопырив пальцы для лучшего захвата, преодолевая боль в руках и спине, она, снова раскачавшись, перебралась к самому концу ряда столбиков.

Но Грант, продолжая звать на помощь, следовал за ней. Впившись в нее глазами, он продолжал, нагнувшись, тянуться туда, где шевелились ее руки.

— Почти поймал! — крикнул он людям внизу, продолжая делать вид, что тянется к ней, чтобы схватить ее руку.

За секунду до того, как он коснулся ее, Керри отпустила правую руку, и, едва удерживаясь на весу левой, потянулась к медному желобу водостока на краю шиферного ската северной стороны башни. И повторила то же самое с левой рукой как раз в тот момент, когда Грант попытался схватить ее.

Она висела, покачиваясь, слушая скрип гвоздей, держащих медный желоб, — гвоздей, которые могли вот-вот не выдержать эту весовую нагрузку. Как только могла быстро она заскользила, обдирая в кровь руки, по желобу вниз. Ей удалось миновать место, где Грант мог бы поймать ее, но пальцы уже тоже начинали слабеть.

Она была почти, почти на другой части крыши. Если бы ей удалось…

С ужасным скрежетом несколько гвоздей вылетело из крыши, желоб оторвался от ската. Думать было некогда. Она изо всех сил выбросила обе ноги вперед, в сторону ската передней крыши, и полетела туда всем телом.

Оказавшись на скате крыши одной из мансард четвертого этажа, она вцепилась в нее, схватилась за фигурный фиал на ее верхушке и повисла, держась за него обеими руками. Но фиал, сделанный исключительно для красоты и не рассчитанный на вес человека, почти сразу же начал раскачиваться, выдирая удерживающие его гвозди.

Крики теперь раздавались и сверху, и снизу: Грант призывал помочь несчастной судомойке, которая, по его словам, решила трагически свести счеты с жизнью, хотя, похоже, как это часто бывает, раскаялась в последний момент, и теперь, к сожалению, уже слишком поздно…

Керри понимала, что он рассчитывает на победу гравитации и углов.

Фиал оторвался, и она заскользила вниз по скату, где больше не за что было уцепиться. Она знала, что под ней оставались три этажа, а внизу были каменные плиты передней террасы.

Потом ее нога уперлась в край другого медного водосточного желоба. На какой-то момент это остановило ее.

Голоса снизу кричали, чтобы она держалась крепче и постаралась спуститься вниз.

Керри медленно обрела равновесие так же, как в детстве, когда лазала по горным уступам. И так же медленно, очень медленно и осторожно пошла по желобу, стараясь как можно сильнее прижиматься к крутому скату крыши.

Ей удалось дойти до следующей мансарды, которая была расположена так, что она, удерживаясь, смогла выпрямиться и оглядеться.

Держась за край крыши, она дотянулась до края мансарды. И только теперь рискнула посмотреть вниз. До каменных плит внизу все еще было три этажа, но теперь ей навстречу поднимался стеклянный купол зимнего сада.

Желоб, на котором она держалась, тоже начал подаваться. Прижавшись к мансарде, чтобы не потерять равновесие, она прыгнула на медный край стеклянной крыши, ударившись об него с глухим звуком. После чего начала сползать всем телом вниз по медным и стеклянным панелям на край купола. Все ее исцарапанное и ушибленное в разных местах тело болезненно ныло. Но она была уже на нижнем краю купола, и флагштоки находились всего лишь этажом ниже нее. И там же была толпа людей, чьих лиц она не могла различить, потому что перед глазами у нее все расплывалось. Они бежали к ней. Протягивали руки, чтобы помочь совершить последний, окончательный спуск.

Перед тем как прыгнуть с края купола зимнего сада, Керри замерла на секунду и бросила взгляд наверх. Мэдисон Грант стоял, перегнувшись через каменные перила, и, прищурившись, смотрел на нее.

— Слава богу! — воскликнул он. И благодарственно помахал толпе рукой.

И в этот момент Керри поняла, как все будет. Представила, какую версию произошедшего выдвинет он: это он — спаситель несчастной судомойки, которая в этот злосчастный день в отчаянии прыгнула с самого верха Билтмора, но потом передумала и попыталась спасти свою жизнь. И которая, к счастью, не пролетела все эти десятки метров вниз, убившись до смерти, но, конечно, бедняжка, практически лишилась памяти и перепутала все события.

И именно его версии поверят. Но, подняв голову, она позволяла ему увидеть свое окровавленное лицо, покрытое синяками. Пусть увидит, что она все знает. Неважно, как много людей он соблазнит своим богатством, связями и блеском, неважно, как много из них он сумеет убедить смотреть на мир его глазами, она знает, кто он такой.

Лилли повернулась к Джорджу, предлагающему ей руку, чтобы помочь спуститься с парадной лестницы, и на какой-то момент едва не сломалась. Едва не опустила свое прелестное лицо и не сказала ему, что все это ошибка, что она зря решила возвратиться обратно в Нью-Йорк.

Поместье Билтмор было в полном цвету — тюльпаны и азалии, которые Джордж прилежно перечислял ей вместе с один бог знает чем там еще. Лилли мало волновали садовые работы, хотя она любила яркие краски в жизни. И Билтмор весной был именно таким.

Над ней возвышался дом. Точно зов. Напоминая ей, что еще не поздно. Что, может быть, несмотря ни на что, ей не обязательно уезжать… что он все еще может стать ее.

Лакей с этим ужасным акцентом, должно быть, уловил ее неуверенность, когда она, помедлив, обернулась на дом. И приподнял бровь.

Джордж — благослови его бог — слегка пожал ей руку.

— Мне так жаль, что вы не можете остаться.

Слегка качнувшись к нему, потому что даже сейчас она не могла совсем уж отказаться от охоты, она ответила на это пожатие.

— Ах, если бы я могла…

Выражение его лица смягчилось.

— Я понимаю, семейные дела требуют постоянного внимания.

— Да, — согласилась она. Потому что он действительно понимал это. Он был очень привязан к своей семье.

Она заглянула в его карие, поэтические, печальные глаза. И увидела там человека, который при некотором небольшом усилии — еще несколько долгих прогулок с Седриком, еще несколько ее серьезных расспросов про Сарджента и Ренуара на его стенах, еще несколько поездок верхом по его драгоценным горам — вполне мог быть убежден в том, что влюблен в нее.

Он уже несколько недель как запутался в силках, убеждала она себя. Осталось лишь сделать последний рывок. Но, к собственному ужасу, она понимала, что не может этого сделать. Что Джордж Вандербильт слишком нравится ей, чтобы становиться его женой.

Потому что при всех своих достоинствах, образовании и путешествиях по всему миру Джордж Вандербильт в душе оставался маленьким мальчиком, который хотел любить и быть любимым. Который хотел доверять и вызывать доверие.

Честность погубит меня, подумала Лилли.

Чем больше она привязывалась к нему, тем лучше понимала, что не сможет обманывать его по поводу того, кто она есть на самом деле и как далеко могут заходить все ее порывы и инстинкты человека действия. И по поводу своих чувств она тоже не сможет обманывать Джорджа. Чувств, которые, к ее полному ужасу, были направлены совершенно в другую сторону. Туда, куда она сама не сможет пойти никогда в жизни.

Но которые сейчас сами направлялись к ней. Итальянский конюх с его маленьким братом приближался к ним.

У нее сжалось сердце.

Но на сердце можно не обращать внимания.

— Мистер Сальваторе Катафальмо, — приветствовала она.

Он остановился возле своего хозяина.

— Мисс Бар… — он не закончил слова, как будто у него перехватило горло. И отвернулся. И снова посмотрел на нее. Своими черными выразительными глазами. Которые сейчас были печальны. Ужасно, необратимо печальны.

— Мистер Катафальмо, — повторила Лилли, выручая его. — Я как раз хотела сказать вам и вашему хозяину, что я узнала — оказывается, Лебланк был нанят моим отцом, и теперь он уедет из Эшвилла навсегда. Я отправила отцу телеграмму, чтобы он прекратил поиски человека, который, — она не смогла произнести слово убил, — был обвинен в смерти шефа Хеннесси.

Они с Солом обменялись взглядами, от которых было больно обоим.

Сол Катафальмо имел все права раскрыть, что именно ее отец был возможным организатором всех погромов и линчевания, что он больше всех выиграл от того, что итальянское сообщество утратило контроль над верфями. И, может, он еще не раз сделает это. Хотя ради него самого она надеялась, что он не станет этого делать. Ее отец умел уничтожать всех, кто вставал у него на пути.

Глаза Лилли скользнули к малышу Нико. Глядя, как он хромает и прижимается к брату, она почувствовала непривычный укол вины. Его нога была искалечена в результате погромов, что она видела из окна той ночью в Новом Орлеане, — погромов, которые, как она знала, были спровоцированы ее отцом.

Потом, позже — завтра, через неделю или через год — она подумает об этом как следует. Может, даже заявит об этом отцу.

Сейчас же она могла думать только о том, какую жертву она приносит, уезжая. Даже не одну, а две — и обе очень болезненны. Отказаться от положения, богатства и Джорджа до того, как он попросит ее стать его женой. И, кроме этого, отказаться от страсти, которая привела бы ее к нищете и изгнанию из общества, чего она, скорее всего, не вынесла бы.

Внезапно ее рука скользнула к сумочке и развязала шелковые шнурки. Она вытащила оттуда сложенную пачку бумаг, истрепанную временем. Развернув, она протянула их Джорджу.

— Я уже давно должна была отдать вам это.

Он пролистал рисунки и широко раскрыл глаза. Потом обернулся к ней.

— Но это прекрасно. Это же не вы…

Она рассмеялась.

— Ну конечно, не я. Это сделал ваш конюх, вот этот самый. Возможно, если сын Ричарда Ханта все еще работает с вами, он будет заинтересован в способном ученике.

Быстро кивнув Солу Катафальмо, она отвернулась, чтобы никто, и особенно Джордж, не заметил блеснувших в ее глазах слез.

— Я очень, очень полюбила ваш Билтмор, — прошептала она.

Джордж прижал ее руку к щеке и на секунду задержал там. Жест настоящего друга, подумала она. И на секунду задумалась о том, каково это — быть хорошими друзьями с собственным мужем.

— Au revoir,Джордж, — прошептала она.

И Монкриф, лакей, помог ей забраться в коляску.

Только потому, что так предписывали хорошие манеры, Лилли Бартелеми, подняв руку в перчатке, помахала хозяину дома и человеку, которого она хотела бы любить в каком-нибудь далеком мире, где происхождение, богатство и место в обществе не имеют никакого значения.

А потом, поскольку Лилли Бартелеми никогда не оборачивалась назад, она подняла голову и повернулась в сторону закрытого сада и гор, встающих за ним. И постаралась дышать ровно, невзирая на железные клещи, сжимающие ее сердце.

Керри дернула поводья Мальволио, но мул все равно уже остановился. У него была манера останавливаться в лучах солнечного света, среди кустов кизила или багрянника, обрамляющих его тощее серое туловище, и оборачиваться через плечо, как кинозвезда, улыбающаяся в камеру. Теперь он решил встать на склоне холма, по дороге к Билтмору, возле статуи Дианы, как будто они с богиней были парой.

Керри слезла с него.

— Лучше бы на нем ехал кто-то из вас.

Джарси помотал головой.

— Это же тебя чуть не убили.

— Адские муки, — объявила Рема, быстро приобнимая Керри за плечи. — Вот что тебе пришлось вынести.

— Да я в порядке. Правда.

Хотя если честно, то нет. Все ее тело было покрыто синяками и болело. Но это было не самое худшее. Ей и раньше приходилось видеть смерть, но не такую. И не в таких количествах, если еще вспомнить про Арона Берковича, верящего в победу добра над злом.

Смерть отца только сейчас начала ощущаться в ней настоящей потерей. Скорбь по тихим, трезвым дням, наполненным смехом и игрой на скрипке из ее детства, тоска по измученному, физически разбитому, но наконец обретшему себя человеку в его последние дни.

Она горевала и по тому, каким он мог бы быть, по семье, которая могла бы у них сложиться, по покою, в котором они могли бы прожить все это время вместо хаоса, охватившего их.

И тяжесть этого горя только усугублялась от потери земли, которую семья ее отца возделывала во многих поколениях.

— Все это… — сказала Керри Реме, наклонившись к ней. — Папин гроб засыпали землей, а он только что подписал сделку, не сказав никому ни слова… Это как будто они похоронили всю семью. Нашу гордость.

Рема помотала головой.

— Никто не может похоронить твою гордость, кроме тебя самой. Ты — главное, сама помни об этом. Как по мне, они провели сделку очень достойно.

— Да. И извинялись, что в такое время.

— И денег дали больше, чем сговорились с твоим отцом.

Керри нахмурилась. Это было правдой. Денег было больше, чем любой из МакГрегоров видел за всю свою жизнь. Но это были только деньги. Не земля, где вся ее семья больше ста лет ворочала камни и вспахивала поля. Занималась любовью на берегах ручьев. Наблюдала за восходами солнца над зарослями. Рожала детей, чей крик оглашал горы и долины. И которых потом хоронили в этой же земле.

— Это было несказанно, продажа фермы-то, — высказался Джарси, просунув между ними голову.

— Неизбежно, — поправила Керри. — Ты прав, Джарс. Именно так. Ну и хорошо, что вы теперь сможете вернуться в школу.

Мисс Хопсон, поднявшаяся по холму и присоединившаяся к ним, улыбнулась Керри.

— Как прошла ваша встреча с мистером Вандербильтом? Надеюсь, ты не кипишь от ярости?

— Мы только что закончили, там, в зимнем саду. Это было… — Ее следующее, такое простое, такое короткое слово вместило в себя всю тяжесть этого дня: — Грустно.

— Но эти деньги, как я надеюсь, теперь открывают для тебя и для близнецов любые возможности.

— И для Ремы тоже. Я настаиваю, чтобы она взяла часть. Хотя она говорит, что хочет остаться пока на кухне в Билтморе. Думаю, ей нравится плевать в тесто.

— Так ты не думаешь вернуться в Нью-Йорк?

Керри покачала головой:

— Нет, пока я нужна здесь близнецам. А может, и совсем нет. Это очень странно, если учесть, в каком отчаянии я уезжала оттуда. Но сейчас у меня столько идей, я так много хочу сделать здесь! — Она протянула руку старой учительнице. — Спасибо вам за все, что вы сделали для меня. Обещаю, что все, чему вы меня научили, не пропадет даром.

Через лужайку Билтмора к ним шли Братчетты, Лин Йонг и Жень, и Катафальмо, которых Керри пригласила — с разрешения Джорджа Вандербильта — прийти проститься с мисс Хопсон перед ее возвращением в Нью-Йорк. Талли, привстав на цыпочки, замахала приближающимся рукой.

Джарси потер воображаемую щетину на подбородке.

— Я тут прикинул. У нас полно денег, чтобы купить что-то еще. Рема сказала, тут неподалеку продается ферма. На Закатной горе, ближе к Эшвиллу. Отличный вид. Или мы, может, могли бы открыть небольшую гостиницу.

Взгляд мисс Хопсон скользил по дому и горам за ним.

— Потрясающе.

Талли оперлась на Мальволио и скрестила руки на груди.

— Я была уверена, что расстаться с фермой будет просто ужасно. Но сейчас я так почти не чувствую — даже если стараюсь.

Джарси спросил у Керри:

— Думаешь, из Билтмора уехали все гости?

— Кажется, да.

Рема попыталась поймать ее взгляд:

— Ты говорила, этот мерзавец Грант смылся обратно в Нью-Йорк?

— Да.

— Слинял, — подсказала Талли. Никто не стал спорить. Она оторвала цветущую веточку кизила и заткнула Керри за ухо. — Думаешь, его удастся привлечь к ответу?

Керри вздохнула.

— Не удивлюсь, если ему не смогут предъявить ничего криминального. Он всего лишь распространял идеи. За это трудно привлечь к ответу.

Рема положила руку ей на плечо.

— Ничего, со временем добрые люди раскусят, какой он отпетый мерзавец.

Стиснув ее руку, Керри продолжала смотреть в сторону гор.

— Может, Рема, ты и окажешься права.

Они стояли, выстроившись в ряд и щуря глаза от солнечного света и сияния новой, свежей зелени.

Джарси погладил ухо Мальволио.

— Так вот, насчет гостей и их отъезда… — Брат Керри никогда не отличался тонкостью чувств. — Этот парень, Кэбот, что был на похоронах… Ужасно мило с его стороны.

— Так же, как и многие другие люди, — заметила Керри.

— Думаешь, — настаивал он, — ты еще что-то услышишь от него?

Керри заставила себя пожать плечами.

— Да вряд ли. Думаю, он уже уехал. И даже не попрощался. Но мне совершенно безразлично. — Она притянула близнецов к себе. — Нам с вами нужно обдумать множество планов. Где мы втроем построим гостиницу. Или магазин. Или ферму, только нашу с вами — с настоящим домом, чтобы спать нормально, а не в хлеву.

Талли обхватила руками голову Мальволио и нагнула ее пониже. Она погладила его по носу, но мул вырвался и снова задрал голову.

— Так значит, если Кэбот вдруг появится неподалеку, ты просто не станешь обращать на него никакого внимания?

Керри проследила за взглядом Талли, неотрывно направленным в дальний конец лужайки.

Джордж Вандербильт, улыбаясь, шел по направлению к ним, замедляя шаг, как будто ему было достаточно наблюдать за происходящим издалека.

Но еще ближе был Джон Кэбот, взбирающийся к ним по склону холма. В правой руке он держал за поля свой цилиндр, но, когда он приветственно поднял ее, весенний бриз вырвал шляпу из его руки. Казалось, он не заметил этого, и шляпа кувырком покатилась по молодой траве. Он подошел к беседке одновременно с Братчеттами, Лином и Катафальмо. Все начали обмениваться рукопожатиями.

— Я очень рад, — сказал Сол Катафальмо, — возможности лично познакомиться со знаменитой учительницей, мисс Хопсон.

Не говоря ни слова, Джон Кэбот подошел к Керри. Встретившись с ней взглядом, он не отводил глаз. Потом они вместе стали смотреть на горы — на эти голубые волны, встающие одна за другой. Протянув руку, он коснулся ее руки тыльной стороной ладони. Керри разжала пальцы, чтобы вся ее рука могла прижаться к его. И что-то внутри нее — что-то горькое, испуганное, мучительное — тоже начало разжиматься.

Он наконец заговорил, так и не отводя взгляда от голубых перекатов.

— Я не могу представить лучшей судьбы, чем провести всю жизнь среди этих гор.

Все они стояли, вытянувшись неровной линией и глядя на то, как солнце играет между вершинами и долинами. Рододендроны были покрыты расцветающими бутонами, воздух пах клевером, розами, фиалками и мхом.

Впереди предстояла тяжелая работа, которая начнется уже завтра. Будет и борьба, и смех, и страсть, и смерть. В этом мире, распростертом перед ними, будет и хорошее, и плохое.

Но прямо сейчас, в этот момент, горы заставляли Керри ощущать себя маленькой. Ничтожной. Внушали благоговение. Напоминали, что она связана с людьми, стоящими подле нее, — и с людьми, связанными с ними, и так до бесконечности, волнами. Такими же, как сами эти горы. Все дальше и дальше, дальше того, что можно окинуть человеческим взглядом.

И даже еще дальше.

«Позолоченная луна», конечно же, художественное произведение, но многие из его героев либо являются историческими персонажами, либо имеют исторические прототипы. Конечно, сейчас они могут казаться малоизвестными, но тем не менее многие из них как-то повлияли на ход истории — например, Мэдисон Грант. Так что ниже я привожу некоторые сведения, которые могут заинтересовать читателя. Также я буду добавлять исторические фотографии и прочие сведения в раздел «За сценой» на своем сайте www.joyjordanlake.com

Джордж Вашингтон Вандербильт был первым владельцем и, наряду с Ричардом Моррисом Хантом и Фредериком Лоу Олмстедом, одним из создателей Билтмора. Персонаж Эмили Вандербильт Слоан основан на личности одной из его племянниц, которая, как и ее дядя, стала известным филантропом.

Несмотря на то что теперь он практически забыт, Мэдисон Грант был вполне известен среди сторонников евгенистического движения в конце XIX — начале ХХ в., а также прослыл борцом за защиту дикой природы. Свидетельств, что он на самом деле посещал Билтмор, не существует, но он был знаком с семьей Вандербильт, некоторые члены которой спонсировали его проект зоопарка Бронкса, и по возрасту был близок к Джорджу Вандербильту. Они разделяли интерес к охране природы, и у них были общие друзья в Нью-Йорке, включая Теодора Рузвельта. Так же, как в романе, усилия Гранта по охране природы внесли свой вклад в создание национальных парков и спасение американских бизонов; прочее его наследие составляли необычайно токсичные взгляды на расовое превосходство, что впоследствии послужило топливом для холокоста. Во время действия романа, 1895–1896-е годы, Грант также был известен в определенных кругах своими кутежами, хотя публичное его реноме составляла ведущая позиция в области охраны природы. Тогда же он начал формулировать теоретические основы идеологии превосходства белой расы, вошедшие в его книгу 1916 года издания, «Закат великой расы», которая была переведена на немецкий и стала одной из моделей тезисов о расовой чистоте, принятых Третьим рейхом. Еще до Второй мировой войны Адольф Гитлер написал Гранту восторженное письмо, в котором называл его книгу «своей библией».

Некоторые персонажи из служащих в Билтморе также списаны с реальных людей. В самом начале главным конюхом Билтмора был итальянец, и, хотя Сальваторе Катафальмо и его вклад в архитектурные планы Билтмора выдуманы, его фамилия заимствована из семьи мужа автора. К сожалению, эпизоды нападения на итальянцев в Новом Орлеане в 1890–1891-х годах являются исторической правдой, но роль Мориса Бартелеми как их инициатора — чистый продукт авторского воображения (основанный на факте, что некоторые торговцы действительно выиграли, когда итальянскую общину обвинили в смерти начальника полиции). Так же, как и в романе, главный повар Билтмора был французом, а другие служащие — включая лесника Карла Шенка и управляющего Чарльза МакНейми — существовали на самом деле. Первой известной домоправительницей Билтмора, проработавшей на этом месте долгие годы, была англичанка по имени Эмили Кинг, но, поскольку она начала свою службу в 1897 году, автор придумала миссис Смит.

Персонаж Лилли Бартелеми был вдохновлен, как, безусловно, догадались почитатели Эдит Уортон, ее персонажем Лили Барт из книги «Обитель Радости». Сама Уортон, упомянутая в книге как тетушка Лилли, была близким другом Джорджа Вандербильта и частым гостем Билтмора.

Мельком упомянутый Сол Липински был жителем Эшвилла, чей магазин на Паттон авеню, «Бон Марше», являлся элегантным украшением города, расцвет которого начался после строительства железнодорожной ветки, после чего в эти места стали приезжать люди с Севера.

Энни Лиззи Хопсон названа так в честь прабабушки автора и частично заимствовала ее черты. Она приехала в Южные Аппалачи совсем молодой женщиной и работала учительницей в школе, состоящей из одной комнаты.

Лин Йонг (известный также как Лин Ганн, что, как полагает автор, было искаженным произношением китайского имени) основан на личности реального человека, проживавшего в Эшвилле в 1895–1896-м годах. Газетные вырезки о его существовании и, судя по всему, насильственной смерти в период времени после действия романа были найдены в городских архивах.

Персонаж Роберта Братчетта основан на личности афроамериканца, жившего в то время в указанной местности. Его жизнь трагически оборвалась в Билтмор Джанкшен в 1897 году, через год после конца действия романа, во время расовых беспорядков. Его имя также упоминается в Национальном мемориале мира и справедливости в Монтгомери, Алабама, основанном Брайаном Стивенсоном.

Другие исторические события и организации, упомянутые в романе, включают французскую Лигу Национального Антисемитизма, Акт об исключении китайцев 1880 года и линчевание итальянцев в Новом Орлеане в 1891 г. В документах Мемориала мира и справедливости указано, что в 1890-х годах в Америке проходило больше линчей афроамериканцев и прочих групп населения, чем в любое другое время.

Поместье Билтмор, все еще находящееся во владении потомков Джорджа Вандербильта, и по сей день является частным владением в США и одной из туристических достопримечательностей в Эшвилле, Северная Каролина, США.

Просто для интереса, как привет вдумчивому и внимательному читателю, я вставила в текст несколько адресов, имеющих историческое и литературное значение. Пансион, где Керри навещает Дирга Тейта, в доме 48 по Спурс-стрит, например, на самом деле принадлежал в то время миссис Элис Рейнольдс. Позже там жил в детстве писатель Томас Вулф, и этот пансион описан в его романе «Взгляни на дом свой, ангел». Выдуманный магазин Лина на Хейвуд-стрит, 55 — это адрес, по которому сейчас находится популярный «Малапроп» — кафе и книжный магазин.

Читатели, любящие животных, будут рады узнать, что четвероногий персонаж Седрик, верный слюнявый сенбернар, имеет своим прототипом реальную собаку, любимицу Джорджа Вандербильта. В честь Седрика назван паб в поселке Антлер на территории поместья Билтмор.

Я всегда указываю тех, кому обязана ошеломляющим чувством благодарности — как будто, пока я старательно плыла по течению, меня несли не столько сила моих собственных гребков, сколько волна за волной — мои родные, друзья, невозможно талантливые коллеги-писатели и профессиональные издатели.

Раньше я старательно перечисляла родных и друзей, но со временем перечень тех, кто заслуживает упоминания, становится все длиннее и длиннее — и все страшнее становится забыть назвать кого-то. Пожалуйста, будьте уверены, что я очень благодарна всем своим друзьям — и, печатая, я вижу перед собою ваши лица. Как всегда, моя огромная благодарность моим родным. Это, конечно, мой муж Тодд Лейк, дети — Жасмин, Джастин и Джулия Джордан-Лейк; мама, Диана Джордан; брат, Дэвид Джордан, невестка, Бет Джексон-Джордан и их дети, Оливия, Кэтрин и Крис Джексон-Джордан; моя свекровь, Джина Лейк; брат мужа, Стивен Лейк; крестные бабушка и дед моих детей, Джинджер и Милтон Брашер-Каннингэм, тоже писатель; и все мои дорогие двоюродные братья и сестры по всей стране.

Также я очень благодарна своему агенту Елизабет Вид за то, что она мудрая, вдохновляющая, надежная и замечательная. Я также благодарна редактору Даниэле Маршалл — она рискнула с моим романом, «A Tangled Mercy», и поддерживала меня в этом проекте даже на самых ранних этапах. Даниэла, я так благодарна за твою поддержку, советы, силу и за то, как ты борешься за свои книги. У меня никогда не было редактора, который бы мне не нравился и помощь которого была бы мне не ценна. Редакторы помогают мне писать лучше, но редактор Дэвид Даунинг — один из лучших даже среди них, он может помочь и с описанием охоты на перепелок, и с тем, не слишком ли слащавым получается тот или иной персонаж, не слишком ли он злобен или просто скучен. Ерин Каллиган Муни давала бесценные советы относительно рукописи, так же как и Блейк Лейерс. В корректуре и редактуре Эмма Ре, Линдси Александер и Керри Урбаник поправили все, что я могла упустить. Графический дизайнер Рекс Бономелли создал обложку, в которой было отражено напряжение между богатством Позолоченного века и культурой Аппалачей, а также и загадка, на которую я рассчитывала. Менеджер Габриэлла Дампит, пиар-гуру Деннеле Кэтлетт и Мэгги Сивон, и все остальные, вся команда Lake Union — работать с вами было одно удовольствие.

Мне посчастливилось учиться и работать вместе со множеством друзей-писателей, в число которых входят знаменитые группы Dutch Lunch, NINC4Ever, Lake Union Autors, SCDWI Mid-South, Historical Novel Society of the Midsouth, а также отдельные друзья — Сюзанна Робертсон, Сьюзен Банер Ланкастер, Элизабет Роджерс. Писатель Боб Дюгони и одареннейшая Кристина Дюгони стали нашими с Тоддом друзьями в тот момент, когда моя писательская карьера нуждалась в сильном толчке. Катиться по американским горкам писательской жизни в одной компании с вами — огромная привилегия. Спасибо вам за все те времена, когда вы и делили со мной свои неприятности, и праздновали свои победы.

Иногда оглядываешься назад — далеко назад — и понимаешь, что занимался поисками материала к какой-то книге задолго до того, как ее замысел созрел у тебя в голове. Когда мне было двадцать с небольшим — а это было уже давно, — мне удалось провести несколько сезонов, работая в двух разных, но замечательных по-своему летних лагерях на западе Северной Каролины — «Кемп Рокмонт» в Черных горах и «Кэмп Гвинн» в Бреварде. Эти длинные, прекрасные летние месяцы укрепили мой восторг по поводу Голубого хребта и мое уважение к местной культуре.

Когда я работала в «Кэмп Рокмонт», нас пригласили в дом на территории поместья Билтмор, принадлежащий моей ровеснице, Дини Сесил (впоследствии Пекеринг), которая была связана с Рокмонтом через молодого человека, с которым встречалась и за которого впоследствии вышла замуж. Дини, как потом оказалось, стала той, кто вместе с братом Биллом впоследствии унаследовала Билтмор. Так что мне кажется уместным поблагодарить ее здесь за ее гостеприимство и пиццу, так же как и весь персонал Билтмора, терпеливо и вежливо отвечавший на все мои вопросы.

Должна сказать, что, начиная собирать материал про Джорджа Вандербильта, я была готова описать его как проходной персонаж — не более чем удачливый наследник своих родных. Но чем больше я читала, тем больше меня привлекала его сложная личность — любовь к искусству и природе, глубокая начитанность, желание стать епископальным священником, заинтересованность в вопросах веры, вклад в охрану лесов, гостеприимство, щедрость, предоставление рабочих мест и создание школ на западе Северной Каролины.

Мои благодарности Брайану Стивенсону и Национальному мемориалу мира и справедливости. Это в ваших трудах я обнаружила исторического Роберта Братчетта и создала персонаж в его честь.

Благодарю хранителей архива в Публичной библиотеке Эшвилла, где, уже перед самым закрытием, я нашла Лин Йонга в одной из толстых пачек газетных вырезок, которые непоколебимо приносила мне служащая архива, даже несмотря на то, что я выглядела, как безумный исследователь, потерявший счет времени и торчащий там до самого закрытия.

Работая над этой книгой, я старалась аккуратно обращаться с историческими деталями, потому что чтение исторических романов — это отдельное удовольствие. Все же местами я позволила себе некоторые художественные вольности — например, элегантный Королевский голубой экспресс отходил не от Центрального вокзала Нью-Йорка, а от другой станции, но я все равно выбрала вокзал за его расположение, красоту и за то, что он был предшественником современной Центральной станции.

И, наконец, большое спасибо всем читателям и книжным клубам, которые приносят мне свои истории и идеи — я их использовала и в своих более ранних книгах, и в этой тоже. Это одна из радостей моей довольно уединенной писательской жизни — встречи с читателями лично или в социальных сетях. Тысяча, тысяча благодарностей всем вам.