Мне нравится изобилие солнечных зайчиков в старом, покосившемся доме. И тишина. В Москве никогда не бывает тихо; я жил в центре и знаю, что говорю: дыхание столицы – шум, который, вероятно, следует относить уже к категории вечности. Сдается мне, Москва всегда была шумливой, нервной, бегущей – с тех пор, как на зеленом холме у берегов тогда чистой реки воздвиглись крепостные стены. Тогда и зашумело, и до сих пор шумит, лишь усиливаясь, не иссякая ни днем, ни ночью.

А здесь ночью беззвучно. Люди запираются по домам; не в обычае у них бродить после наступления темноты. Северное лето не жаркое, случается вечером прохлада, и тогда над крышами поднимаются дымки и над городом вкусно тянет костром; старая тонкая колокольня в центре, белея, пронизывает ночь и служит всякому ориентиром; над поверхностью вод гладкой реки разносится далеко рыбий плеск. Светятся окошки и лают собаки на окраине – таков городок, в котором я очутился.

А по утрам – молочный густейший туман, словно пуховым одеялом накрывающий реку, и в нем тонет кашель рыбаков. К часам девяти туман тает, и тогда в комнату прискакивают тысячи солнечных зайчиков.

Здесь нет интернета, зато через огород вчера пробежала лиса – рыжая, с черными лапами. Она почти не таилась.

Леса начинаются сразу за городом и тянутся аж до северного океана единым монолитом, и в них обитает масса лис, зайцев, медведей и другой живности, существующей вольготно рядом с человеком, который в этих местах до сих пор выглядит смешным недоразумением.

Нет и станции. До нее километров сто, и тянется через болота и густые ельники разбитая дорога, дикая, пустынная; раньше в ней надобности не было, потому что купцы, торговавшие деревом, пушниной и солью, плыли по реке – самом верном и скором пути Севера. Река с таким достоинством несет сквозь леса свои черные воды, что даже пребывание на берегу ее целебно – сразу успокаиваешься, как раз это-то мне и надо.

И жизнь здесь, как река – спокойная, размеренная; спешить некуда.

Я чужак, белая ворона, и моя столичная одежда, модные майки и джинсы выглядят чудно и неудобны; я переезжал в спешке и схватил первое, что попалось под руку. Например, рядом с красным углом, где стоит потемневшая почти до черноты икона, на которой еле проступает бледное лико (наверное, святого Николая, ведь на домовых иконах, по-моему, всегда изображен святой Николай), я повесил потрясающий пиджак небесно-голубого цвета, с крутым пестрым галстуком – подарок Лены. В нем я на улицах точно не появлюсь – перебор.

С чем здесь действительно скудно – так это с развлечениями; события случаются крайне редко, да и те – мелки, кинотеатр закрыли пять лет назад за убыточностью, никаких ночных клубов нет, на весь город существует одно кафе, в гостинице «Пристань» о пяти комнатах, большую часть времени пустующих. Там ночуют водители монстров, которые, рыча, тянут спиленные стволы из чащоб – свирепые машины-лесовозы.

Здание гостиницы – обшитый сайдингом старый деревянный дом, во всю стену в прихожей, которую гордо называют диким для этих мест словом «ресепшн», растянута шикарная медвежья шкура. В углу стоит чучело оскаленного волка. Рядом с чучелом – запертая дверь; она-то и ведет в маленькую комнатку с видом на маленькую, приземистую, очень старую Троицкую церковь. Для того, чтобы перекусить, надо разыскать кого-нибудь, что непросто; придет круглолицая милая девушка, робко взглянет и отомкнет дверь. Она же и заказ принесет, а еда здесь проста – яичницы, солянки, мясо – случается, что и дичина, и несравненная, оглушающая уха.

Уху эту я готов хлебать хоть до смерти; все, что под этим названием предлагается в Москве – вранье, обман. А больше развлечься нечем – телевизор с некоторых пор вызывает тошноту, радио у меня нет.

Ощущения мои от пребывания в изоляции странные – словно воздухом надуло, и плаваешь пузырем в пустоте. Голова тоже пуста; возможно, мысли придут потом, но сейчас я еще не готов думать – даже над тем, что случилось. Сейчас я сплю, гуляю по городу, ем уху, подолгу сижу на реке, пока не стемнеет; вчера договорился с одним мужиком, что он повозит меня по окрестностям к деревянным церквям – деревни сгинули и давно заросли подлеском, а они стоят. Мужик настойчиво выспрашивал, кто я такой; я вежливо увильнул от ответа.

– Просто человек, – сказал я, а он подмигнул хитренько. – Хочу пожить на природе.

Мне надо, чтобы про меня забыли – крепко, навсегда, чтобы и отзвука памяти о моем имени не возникало. Никогда. Нигде.

Тогда можно будет думать – о возвращении, или о том, как жить дальше, и стоит ли жить вообще. Потом, потом.

Пять человек знают, где я: мать, отец, Лена и два друга, на которых я вроде бы могу положиться; и то меня грызут сомнения – не сболтнут, не выдадут ли – не от злобы, ненароком – тайну. А то и от злобы, мало ли – в чем можно быть уверенным? Или, страшно сказать, их уговорят – у нас научились очень убедительно убеждать!

Никто из них сюда не собирается – далеко, долго; это хорошо. Лена, думаю, скоро не выдержит разлуки, да и расставались мы дурно – ну что ж, я не думаю, что имею право требовать верности в сложившейся ситуации. Времена жен декабристов закончились 200 лет назад.

Она сказала, когда я собирался уезжать, а точнее – убегать:

– А я и не знала, что ты такой трус.

В прихожей московской квартиры стоит старинный сундук вместо тумбочки; Лена сидела на нем, положив руки на колени, и вдруг сказала эту жесткую фразу – спокойно, даже чуть удивленно, словно констатируя факт.

Я сорвался, накричал на нее. Жаль.

– Конечно, я трус, когда тебя, словно зайца, затравили! – кричал я. – Это ко мне, а не к тебе, приходили с обыском! Это меня, а не тебя, обсуждают в ток-шоу. Это мне угрожают в интернете. Это меня выгнали с работы. Вчера у подъезда ошивались какие-то качки…

Да, все верно: после моего глупого поста в Фейсбуке прошла неделя, и часов в восемь утра в дверь позвонили; я опаздывал в офис и открыл без спросу. Они были очень вежливые; изъяли компьютер и заполнили протокол, где тщательно записали мои признания – в чем? А ни в чем – я не совершал ничего противоправного.

Я честно рассказал, как случилось: смотрел игру, переживал, на эмоциях накатал запись в блоке (это мой блог, подтверждаю, я его веду; да вы посмотрите, у меня там никакой политики вообще нет, не интересуюсь – я больше о работе, о спорте, о путешествиях). А вы считаете, что наша команда хорошо играла? Это испанцы играли хреново, вообще не похожи на себя; если бы это была старая команда, у наших бы вообще не было шансов: ни техники, ни формы – дворовая игра, вот что я вам скажу. Характер. Да, на характере выехали… Нет, конечно, я рад, что мы пробились в четвертьфинал, но все-таки убого…

Оскорбления? Мат? Позвольте, я же говорю – на эмоциях, и потом – это же лишь запись в фейсбуке. Личный блог.. Нет, конечно, нельзя оскорблять, я понимаю… Я отредактирую. Я сотру, удалю. Не жалко… Что, какие скриншоты? Улика? Жалобы? Нет, я не понимаю, о чем вы… Не могу понять. Статья 282? Но я ни к кому не хотел возбуждать никакой ненависти. К социальной группе «футболисты» и «болельщики»… Да что вы такое говорите! Я, я – я патриот России, я болею за нашу сборную; может, я неправильно оценил ситуацию, погорячился, я готов извиниться, если я задел чьи-то чувства, да я…

А Лена говорит – я трус. Будешь тут трусом. Не дай бог ей на своей шкуре испытать то, что испытал я…

Что мне только не писали в интернете! Я никогда не сталкивался с таким уровнем злобы. «Ты еще живой? Это ненадолго. Ходи с оглядкой, мразь».

И эти качки у подъезда… Крепкие, накаченные, коротко стриженные ребята. Они пили пиво, поставив бутылки на скамейку; я никогда не видел у нашего дома этих людей. У нас таких с 90-х годов не водилось. Рядом находится очень приличный бар – нет, они туда не зашли; качки нарочно расположились так, чтобы их было видно – они хотели, чтобы я их заметил… они хотели, чтобы я испугался.

Я испугался. Очень испугался. Мне показалось, что они пристально разглядывают меня – и Лену, ее ноги, ее красивую фигурку; я вдруг представил, как они врываются в подъезд и бьют меня, я отлетаю к стене, оглушенный, а они хватают девушку и…

Я страшно испугался.

– Смотри, не про тебя ли тут говорят? – спросил отец, показывая на экран телевизора.

«Я не прочувствовал его вины. То есть, я не понял, что он прочувствовал свою вину. Нет внутренних переживаний. Это непросто подверженность какой-то стихии – это образ жизни, это мышление, из этого могут выйти серьезные вещи, это может превратиться в экстремизм. Это вопрос правоохранительных органов»…

«Он имеет право писать, что угодно, а мы имеем право отвечать, как угодно…»

«Такие, как эта мразь, и есть причина того, что Россия…»

Бог мой. Отец послушал и пошел за корвалолом, и потом, когда он лежал на диване с серым лицом, а врач скорой уехал, сделав укол, мы с мамой сидели рядом, а папа недоуменно говорил:

– Ты действительно написал то, о чем они говорят? Публично? Ты сошел с ума, сын!

– Я не писал такого, отец! – возражал я. – Я просто мнение о футболе высказал.

– Но просто так люди не станут возмущаться, – тихонько проговорила мама. – Что-то приметили нехорошее в твоей записи… Люди – мудрые. Люди не ошибаются… К ним надо прислушиваться…

– Старик, это называется – общественное мнение, – разглагольствовал старый друг, сдувая с бокала пива толстыми губами пену. – У нас сетуют – мол, общество инертно. Ни фига – вот оно, общество! Ты, конечно, дурак. Решил кузькину мать показать? Ну и момент ты выбрал! Когда наши выиграли, в кои-то веки, когда мы, наконец-то, получили реальный повод для гордости и радости, ты вдруг решил набросить говнеца на вентилятор. А что ты тогда удивляешься, что тебя забрызгало? Сам виноват. Думать надо. Особенно надо думать, когда пишешь в Фейсбуке…

– А что же мне делать? – спросил я беспомощно. – Я никакой матери показывать не хотел, ни кузькиной, ни …

– Каяться, – уверенно сказал он. – Коли так вышло – каяться. Иначе заклюют.

Я заплатил за его пиво и написал три поста с извинениями – загомонили еще круче. Как меня ненавидели! Многие написали, что теперь, после того, что я сделал, кончена дружба (да что я сделал-то?). Негодяй, говорили люди. Предатель. Другие оценили мои извинения как пораженчество, конформизм, слабость.

– Ты жалок, – жалили они, и жалили больно.

В понедельник меня вызвал директор.

– Нам жаль, очень жаль, – сказал он. – Вы прекрасный работник, мы ценим вас, но положение безвыходное. Вы же напишете «по собственному желанию»? Мы не можем позволить вам остаться – ущерб имиджу фирмы слишком велик. В соцсетях возникла массовая кампания по бойкоту нашей продукции. Я узнал, что готовятся возбудить в вашем отношении дело…

Шеф с любопытством глядел на меня и в затруднении щипал бородку.

– Как это вас угораздило так влипнуть? – спросил он сочувственно, подписывая мое заявление. – Я удивлен.

– Я тоже, – сказал я подавленно. – Я никак не ожидал такой реакции…

– Реакция как раз понятна, – шеф изволил подняться из кресла и ходил по кабинету от шкафа до окна, пытаясь внятно выразить мысли: он любил четкие формулировки. – Мы живем в очень истеричное время. Наша фирма вне политики, и таковой и останется, иначе мы не сможем работать. Вы нанесли ущерб. Увы, но на будущее я могу дать только банальный совет: держите язык за зубами и будьте осторожны. Удачи вам! Мне жаль, что так вышло, но вы сами создали эту печальную ситуацию.

Я вник. Я понял. В один миг потеряв работу, друзей, внезапно оказавшись на переломе жизни, я осознал: надо скрыться. Надо забиться в нору и переждать, пока волна безумия спадет и про меня забудут: память у людей короткая; когда исчезает предмет травли, злоба утихает – или переключается на другой объект.

Я вспомнил, как несколько лет назад путешествовал по северу, и подумал – самое оно. В глухих, почти первобытных дебрях вряд ли что-то слышали обо мне, а если и слышали, то не станут отождествлять меня с героем ток-шоу и новостей. Здесь в Фейсбуках не сидят… Местных жителей волнуют другие вопросы, они здоровее и чище обитателей столиц. Надо снять жилье и постараться не давать о себе знать – столько, сколько потребуется. Купить телогрейку… Нахлебаться вдоволь ухи…

– Ты трус, – заявила Лена, бог ей судья; да – я трус.

Лучше быть трусом, чем затравленным зверем, который беспомощно скалится на преследователей. Я не хочу воевать с миром и с людьми; я лишь человек, написавший дурацкий пост. Я хочу верить, что, когда я вернусь, все пойдет по-прежнему. Мне еще пригодится пиджак небесно-голубого цвета, с пестрым веселым галстуком!

Но… что за люди остановились у околицы? Там, кажется, собрались несколько человек, я вижу в сумерках светлячки их сигарет. Они что-то обсуждают, кажется, возбуждены; один человек указывает рукой на мой дом.

Скрипит калитка – я забыл запереться, дурак. Они входят. Кто они? Зачем они здесь? Что они хотят? Наверное, это ошибка. Очередная ошибка, да. Или это просто любопытство, и люди хотят узнать, что за человек поселился средь них… Это естественно, я бы тоже так себя вел… Люди любопытны…

Они сейчас, вероятно, наберутся храбрости, постучатся в дверь и попросят табака, или предложат выпить, или изобретут другой предлог, чтобы познакомиться с новым соседом.

Не нарушая тишины, черная толпа влилась во двор и окружила старый покосившийся дом. И даже собаки не лаяли этой ночью.