Небольшой рассказ о дружбе, вражде, жизни и смерти пестрых забавных пернатых. Содержит нецензурную брань.
Волнистый попугай сидел на жердочке и пыжился. Он надувал зеленую грудку, отчего становился взъерошен; желтые перья под горлом, и тоже желтые, но более бледные на лбу, топорщились. Птица нервно разевала клюв и шипела, будто бы цедила звуки сквозь зубы. Кеша имел чрезвычайно заносчивый вид.
– Эк его, – сказал Потапов. – Словно озноб его пробирает.
– Он нас презирает! – воскликнул Барчуков. – Дожили: птица нас презирает.
– Может, ему холодно? – спросила жалостливо сердобольная Клара. – Может, ему, бедненькому, что-то не хватает?
Она посмотрела: в воде плавали зерна проса.
– Ты его мясом, мясом корми, – ревниво сказал Барчуков. – Тогда не будет мерзнуть.
– У попугаев температура тела – около 40 градусов, – дал справку Потапов. – Очень теплокровные животные эти птицы.
Кеша издал громкий шипящий звук и дернул лапкой, после чего надулся еще больше – маленький пестрый шарик.
– Круто это он, – восхитился Барчуков. – Давайте тоже так, а?
– Как?
– Давайте пыжиться! Должно быть, совсем другое мироощущение.
Потапов почесал в голове.
– Идея отличная, только что ж получается… Как попугай?
– Ну да! Ему можно, подлецу, а нам нельзя? – Барчуков озлился. – Это надо еще выяснить, с чего это Кеша тут выкаблучиваться начал! За ним, гадом, ухаживают, пылинки с него сдувают, а он шипеть вздумал! Нет, вы посмотрите – экий гусь! Чванливая птица!
– Действительно, – пожал плечами Потапов. – Чем мы хуже?
– А что это значит – пыжиться? – робко спросила покрасневшая Клара.
– Сейчас посмотрим, – заявил Барчуков, стараясь быть уверенным и всезнающим, и уперся в попугая твердым взглядом исследователя. Попугай топтался на жердочке, ерошил перья и неприязненно шипел.
– Ишь ты, какой, – пробормотал Барчуков.
Он обвел взглядом обстановку комнаты – полосатые обои, стол, клетка с попугаем, диван.
– Так, граждане. Первое: следует найти жердочку. Без этого ничего не получится.
Потапов плюхнулся на диван, высоко задрав ноги.
– Чем не жердочка, а? Очень даже уютно!
Барчуков не спеша осмотрел диван, пощупал рукой и кивнул.
– Пожалуй, сойдет. Ты прав: пыжиться надо в уютной обстановке. Без комфорта не выйдет. Вот взять Кешу: какие условия ему созданы! Светло, тепло, корма – десять попугаев за сто лет не съедят, воды – хоть залейся, век воли не видать! Конечно, в таких условиях можно на всех глядеть свысока. Сиди себе на жердочке, да поплевывай. Итак, садимся, товарищи.
Он приземлился рядом с Потаповым. Клара робко присела на краешек дивана и сложила руки на коленях.
– Может, вы тоже покушать хотите? – спросила она. – Или выпить что-нибудь?
– Нет, Кларочка, какая тут выпивка – дело серьезное! Потом, может быть, когда напыжимся. Ну что, устроились?
– Ничего, удобно, – кивнул Потапов.
– Клара, да ты не сиди, как на приеме у доктора, откинься на спинку, вот так… Расслабься. Нельзя же пыжиться в напряженном состоянии… Бери пример с попугая. Надо чувствовать себя совершенно естественно…
Рука Барчукова надавила на пухленькие плечи девушки, заставив их прижаться к пыльной поверхности диванных подушек. Клара томно и загадочно улыбнулась.
– Хорошо. Очень хорошо. Теперь следующее: надо надуть грудь. Вот так!
Барчуков вобрал в себя воздух, выпучил глаза и стал сразу багровым. Несколько секунд он задерживал дыхание, затем выпустил воздух с оглушительным звуком, похожим на звук лопнувшего колеса.
– Это не так просто, – задумчиво сказал он.
– Надо потренироваться, – предложил завороженный идеей Потапов.
– Да. С наскоку тут не получается… Ну-те-с, значит, система «вдох-выдох». На счет три. Раз… Два… Три!
– У меня не выходит! – пискнула испуганно Клара. – То есть вдыхать-выдыхать получается, а пыжиться – нет.
– Ничего. С твоими объемами, да не научиться… Давай индивидуально: раз… два… три! – Барчуков уставился на Кларину обширную грудь глазами токующего глухаря. Клара часто и глубоко задышала.
– Да нет, не так, не так! Господи, эти женщины! – Барчуков воздел руки кверху. – Ты не пыжишься, а суетишься! Не части! Что ты дышишь, как паровоз! Надо медленно, аккуратно – вдох-выдох…. Давай еще попробуем.
Клара дышала, как загнанная лошадь.
– Степенности не хватает, – заметил Потапов, тоже с интересом наблюдавший за учением. – Величия нет.
Барчуков обернулся к нему, радостно блестя глазами.
– Потапов, ты – голова! – закричал он. – А я все думаю, что нам не хватает… Вот именно: величия! Посмотрите на Кешу. Он проникнут величием! Он
Клара перестала пыхтеть:
– Наверное, знаю, – задумалась она. Посеянное Барчуковым зерно упало на благодатную почву и быстро пошло в рост.
– Так вперед! – воскликнул Барчуков. – Пыжься! Давай! Думай о своем величии. О своей уникальности. Ты – лучшая! Ты круче всех! Вот так – молодец, молодец, девочка, вот умница!
Клара медленно изогнула спину и откинула гордо голову, глаза ее сверкали. Черная грива прекрасных волос рассыпалась по мраморной коже; на лебединой шее билась тонкая фиолетовая жилка. О, она была прекрасна, теперь-то девушка четко поняла это.
– Руку убери, Барчуков, – жестко сказала она.
Барчуков недоуменно посмотрел на свою руку и смутился.
– Ты что руки тут распустил? – продолжала Клара. – Я тебя насквозь вижу, низкий человек. Я знаю, что ты от меня хочешь. Не выйдет.
Она закинула ногу за ногу, и Барчуков непроизвольно глотнул.
– Клара, помилуй… – промямлил он.
– Ты сопляк, а я… Кто я?
– Королева! – прошептал Барчуков потрясенно.
– Да, я королева, и ты смел дотронуться до меня своими грязными лапами!
– Правильно, ваше величество, – раздался низкий голос с другого конца дивана. Потапов развернул грудь колесом; теперь он не сидел в расслабленной позе. Он упер руки в колени и глядел на Барчукова с презрительным высокомерием. Барчукову показалось, что на поясе у Потапова блестит эфес.
– Что это ты тут раскомандовался? – осведомился Потапов властно. – Кто ты такой, чтобы командовать? Что ты такого имеешь, что дает тебе право так вести себя, а? Может, у тебя корма больше, чем у меня? Или перья ярче? Или ты на особенной жердочке сидишь? Нет? А что ты тогда расщёлкался клювом-то?
Барчуков икнул и съежился.
– Или ты наделен какими-то полномочиями, а может – талантом?
– Какой у него талант, – пренебрежительно повела плечами Клара. – У него даже баб лапать нету таланта.
Потапов закаменел подбородком и скулами – суровый, беспощадный воин.
– Ничего у тебя нету, а туда же – пыжиться вздумал, – подвел итог рыцарь. – Запомни, Барчуков: для таких дел нужны веские основания. Без них ты просто жалок. Мокрое место ты, вот что.
– Ребята… – выдохнул весь мокрый, несчастный, маленький Барчуков, сползая с дивана.
Королева и Рыцарь холодно глядели на него сверху вниз, их грудь раздувалась, перья под горлом и на лбу воинственно топорщились.
– Червь, – коротко рубанула Королева. – На колени, червь.
– Но я…
– На колени, червь, – тяжело повторил Рыцарь и поглядел на Барчукова так, словно примеривался, как удобнее взмахнуть мечом, дабы снести голову непокорному.
Барчукова пробрал озноб, его трясло – он смотрел на две фигуры, и они разрастались до огромных размеров, они стали велики и страшны в своем гневе и в своем праве – властители мира, жесткие боги, карающие отступников и слабовольных, не признающие никакого иного закона, кроме закона сильного.
Барчуков понял, что сейчас произойдет что-то страшное. Он уже видел, как из обезглавленной шеи бьет фонтан ярко-красной крови, пятная обои, забрызгивая окна; он представил, как его тело с деревянным стуком валится на спину и застывает навеки, и над мертвецом возвышаются
Жить! Барчукову невыносимо захотелось жить. Теряя последние остатки воли, с искаженным до неузнаваемости лицом, он бухнулся на колени и вжался лицом в пол, пытаясь лепетать что-то нелепое и оправдательное:
– Ввва… ввашество… Ввы не так поняли, ваши величества, я всего лишь хотел пошутить….
И почувствовал страшную тяжесть на плечах: монархи изволили возложить ноги – Королева на правое плечо, Рыцарь – на левое; и тогда Барчуков позавидовал Атлантам, потому что эти ноги оказались куда тяжелее всей тяжести мира – прутья клетки, куда его сейчас заключали навсегда.
Тишина воцарилась в комнате, и вдруг – через пару бесконечных секунд – послышался еле слышный стук, словно упало что-то легкое, почти невесомое.
Барчуков почувствовал, как тяжесть исчезает.
Все трое принялись шарить налитыми кровью глазами по комнате, дабы найти, кто нарушил мрачную гармонию, и наказать виновного.
Попугай больше не пыжился. Кеша больше не раздувался маленьким пестрым шариком – его тельце, остывая, валялось у кормушки, облепленное зернами проса; черные глазенки остановились и уже стекленели, клюв застыл в полуоткрытом состоянии.
– Он, оказывается, умирал, – сказал Потапов тихо.
– Заболел, наверное, – откликнулся Барчуков. – У птиц ведь не поймешь.
– Господи, какой ужас, – прижала руки ко рту Клара. – А мы-то думали…
Они обступили клетку, где коченела маленькая птичка, и боялись взглянуть друг на друга.