Замираю с ложкой ванильного мороженого в полумраке гостиной, когда входит Родион в распахнутом халате на голое тело. Скользнув взглядом по мускулистой груди и кубикам пресса, судорожно сглатываю. Без трусов. И то, на что я сейчас, не мигая, смотрю, пугает меня до икоты. Я ведь не девственница, а шокирована до глубины души.

— Я тебе помешал? — небрежно спрашивает Родион.

Большой. Толстый. Темные завитки лобковых волос подчеркивают внушительные размеры, и полосой бегут к аккуратному пупку. Родиону бы в фильмах для взрослых сниматься и радовать искушенных зрительниц.

— Мои глаза выше, Яна, — он шагает к комоду, на котором стоит батарея из бутылок с элитным алкоголем.

Когда он разворачивается ко мне спиной, я выдыхаю, и с недовольством смотрю на липкие кляксы растаявшего мороженого на груди. Отставляю пластиковое ведерко на стол, облизываю ложку и застываю с ней во рту. Родион смотрит на меня, покачивая бокал с виски в одной руке.

За несколько секунд, которые потратил мой пленитель на то, чтобы откупорить бутылку и плеснуть крепкого алкоголя, его член налился кровью и восстал. Завораживающее зрелище. Темная головка, вздутые венки и аккуратные яички будят во мне неконтролируемую дрожь. Мне жарко и тяжело дышать. Я хочу отвернуться, закрыть глаза, а не могу. Что-то темное вскипает во мне.

— Предпримешь еще одну попытку сбежать, Яна, — голос Родиона густой, хриплый и обволакивающий, — я тебя запру.

Делает ко мне шаг. Член с угрозой покачивается, и в голове перемыкает. Швыряю в Родиона ложку, от которой он устало уворачивается, и с криком подскакиваю на ноги. Нет сейчас во мне благоразумия, лишь инстинкты, которые толкают на очередную глупость.

Я не останусь в этом доме и не буду терпеть урода, который решил, что ему все дозволено. Выбегаю со стуком высоких каблуков из гостиной в холл, и сильная рука хватает меня за волосы и дергает назад. В следующий раз надо скинуть туфли, чтобы увеличить шансы на удачный побег.

— Стерва ты упрямая, — Родион клокочет от злобы, заламывает руки за спину.

Ни единого шанса вырваться. Прерывистое горячее дыхание обжигает шею, и запястья стягивает бархатный пояс от халата.

— Пусти! Мудак! Урод!

Ужас, злоба и возбуждение смешивается во взрывной коктейль эмоций, что рвет меня истерикой и воплями. Родион с утробным рыком впечатывает меня спиной в стену, резко крутанув к себе лицом. Фиксирует подбородок в стальных пальцах и заглядывает глаза:

— Я непонятно изъяснился, Яночка?

А Яночка по жизни очень непонятливая и глупая. Предпринимаю попытку пнуть Родиона по яйцам коленом, но он из тех мужчин, которых не застанешь врасплох. Я только дергаюсь, как он сжимает до боли левый сосок. Тело пронзает раскаленный прут, и я захлебываюсь, беспомощно раскрыв рот и вскинув голову к высокому потолку.

— Повтори, что я тебе сказал несколько минут назад? — теребит сосок, и у меня ощущение, что он его сейчас раздавит или оторвет. — Отвечай!

Его голос гулким эхом проносится по пустому темному холлу, и я всхлипываю, утопая в отчаянии. Мне не сбежать и никто не придет на помощь.

— Предприму… — судорожно шепчу, вздрагивая умирающим мотыльком в руках изверга, — еще одну попытку… запрешь…

— А теперь вопрос, Яночка, — ласково шепчет в лицо, отпускает сосок и накрывает горящую грудь теплой ладонью, — тебя закрыть в подвал или в мою спальню?

Неожиданный вопрос с гнусной подоплекой меня на секунду оглушает. В его доме, что ли, других мест нет, кроме подвала и его спальни?

— В подвал…

Однако ответ вышел неуверенным из-за дрожи и сиплой хрипотцы в голосе. Цепенею под горящим взором черных глаз не в силах пошевелиться. Руки за спиной затекают, немеют. Запах терпкого виски пьянит голову, а близость мужского тела путает мысли.

Требовательная ладонь скользит по груди, талии и бедру, а затем ныряет под юбку. И тут я вскидываюсь, но пальцы Родиона уже в трусиках и жестоко сдавливают клитор, вынуждая застыть и не сопротивляться.

— Мокрая, — констатирует Родион, приблизив ко мне свое лицо, и пробегает пальцами по ноющим припухлым складкам, — ручьем течет.

Под мой приглушенный и стыдливый стон отворяется входная дверь, и в холл вваливается один из цепных псов Родиона. Плечистый, мрачный и со сломанным носом. Широкая и квадратная морда не выражает абсолютно никаких эмоций, а ведь его полуголый босс шарится пальцами у меня в трусиках.

— Мы его нашли.

— И где он? — Родион убирает руку из-под юбки и разворачивается к нему.

— Везут.

Ни жива ни мертва. И имени не надо называть, чтобы я поняла, кого отыскали люди Родиона. Надеюсь, живой и целый.

— Очень любопытно, что скажет твой муженек, — Родион запахивает халат и не находит пояса, которым стянуты мои запястья.

Я вновь стою к нему спиной. Он с нескрываемым раздражением развязывает руки:

— Приведи себя в порядок, Яна. Мужа важно встречать при полном параде.

Печально опускаю взгляд на сладкие пятна, что украшаю мою грудь.

— Ты меня услышала? — сердито шипит в затылок

Не вижу его лица, но знаю, что оно его искажено гримасой злости. Он недоволен, что нам помешали. И думать не хочу, чем бы окончились грубые ласки, на которые предательски отозвалось мое тело.

— Да, — тихо и пристыженно отвечаю я. — Услышала.

Я вышла замуж по большой и наивной любви. Сережа был моим одногруппником, который на втором курсе решился позвать меня на свидание. И я согласилась. С того вечера в тесном и дешевом кафе на Таганке все и закрутилось.

Сережа очаровал. Он, как и я, из простой семьи, однако он удивил далекоидущими планами и амбициями, которые меня и подкупили. У него была расписана вся жизнь чуть ли не по месяцам. После выпуска мы женимся, рожаем первого ребенка через год, за который копим на ипотеку, открываем бизнес с сетью из точками быстрого питания…

В общем, Сережа был хорошо подвешен на язык. Если бы он вознамерился улететь на Марс после окончания университета, то он бы нашел слова, которые бы меня убедили, что это реально. Я бы поверила и в то, что он может стать президентом, настолько он талантлив в пустых обещаниях.

И десять лет Сережа держит меня на крючке, что “вот-вот” все будет. И я верю. Я знаю, он старается. И мне нет резона ему не верить. И часть зарплаты он просаживает в онлайн-казино из-за желания устроить нашу жизнь, и в долги лезет из-за благородных мотивов.

Из всего запланированного мы можем похвастаться лишь небольшой двушкой в ипотеку в Чертаново. И то благодаря моим накоплениям и помощи со стороны родителей, которые заявили, что хватит нам по общежитиям мотаться и съемным комнатам. Итого: ипотека оформлена не через год после выпуска и скромной свадьбы, а через пять лет.

Ребенка мы так и не родили. Сережа и его мама поначалу обвиняли меня в том, что я какая-то бракованная. Когда я положила на стол перед свекровью все анализы, заключение врача, что патологий не обнаружено, и потребовала у Сережи самому провериться, то он дал слово, что на неделе сходит к специалисту. Идет к нему уже четвертый год.

С того серьезного разговора на кухне со всеми справками и анализами Сережа охладел ко мне. На словах он меня все еще любит, но близость между нами редкая, быстрая, неловкая и в миссионерской позе. И с тюбиком смазки на водной основе. Сережа убежден — я фригидна и никакие ласки меня не заведут, поэтому смысл стараться? Я помну тебе сиськи, пару раз поцелую и хватит с тебя. Сухая? Нальем смазки и вперед. Вперед на две минуты, а затем вновь за компьютер мониторить ставки.

Я старалась разнообразить нашу сексуальную жизнь красивым кокетливым бельем, ужинами при свечах, играми, но все сводилось к двум, в лучшем случае трем минутам неприятного секса без попыток обласкать меня. Поэтому я смирилась с ролью бревна, которым Сережа шутливо называет меня. Мне бы его в ответ в дятлы записать, но ранить мужское эго означало бы совсем лишить нас секса.

Я не теряю надежды, что скоро все наладится. Сережу перевели на новую должность из архива в отдел закупок: он удачно подсуетился, когда одна из сотрудниц ушла в декрет. Зарплата выше на десять тысяч. И это действительно прогресс: на позиции документоведа и копировальщика он проторчал пару лет без желания что-то менять, а тут прямо загорелся, и я вновь увидела в нем того амбициозного парня, в которого влюбилась.

Новые обязанности требуют от Сережи внимания и времени, и он стал задерживаться на работе, а вчера внезапно не явился домой, но я не паникую. Раз в несколько месяцев на него находит, и он срывается без предупреждений с друзьями то в баню, то на рыбалку, то еще куда-то. Стресс сказывается, и “ему важно отдохнуть от всего дерьма и перезагрузиться”. Скандалами с ним ничего не решить. Я пыталась, а потом плюнула. Явится к понедельнику с цветами и виноватой улыбкой.

Чувствую, что все идет к разводу, но я игнорирую свое раздражение, злость и обиду. Если я решусь на этот шаг, то признаю: я потратила десять лет своей молодости впустую. Мне не двадцать, и даже не двадцать пять. Мне тридцать два года. Оглянуться не успела, как я из юной хохотушки обратилась в мрачную женщину, которая в тихой ярости режет хлеб для бутерброда. Одна радость — выпить сладкого чая с кусочком бородинского и ломтиком ветчины за слезливой мелодрамой.

Вздрагиваю от громкого и требовательного стука в дверь. С сожалением смотрю на чашку с кипятком, в котором плавает пакетик черного чая и иду в прихожую. Рановато Сергей вернулся. Я его ждала завтра, в ночь с воскресения на понедельник. Неужели изменил своим привычкам?

Распахиваю дверь и вместо расхристанного и пьяного Сергея, меня с порога сметает два амбала и по-хозяйски проходят в квартиру.

— Какого… — я настолько возмущена их наглостью, что забываю, что логично в данной ситуации испугаться.

— Доброго вечера, Яна, — за хмурыми мужиками, что шагают в сторону спальни, заходит третий: высокий, плечистый брюнет лет сорока с аккуратно стриженной бородой и в темном костюме в тонкую полоску.

Меня такой типаж всегда пугал. В резких чертах лица незнакомца, его высоких скулах и безразличных карих глазах прослеживается расчетливая жестокость, а черная и густая поросль на лице, уложенная волосок к волоску, подчеркивает его пугающую мужественность. Даже не так. Она подчеркивает его самость.

— Мое имя Родион, — прикрывает за собой дверь.

Один из бугаев ныряет в зал, и бородатый гость повелительно щелкает пальцами перед моим лицом, привлекая к себе внимание.

— Я глава компании, в которой работал твой муж, Яна.

— Его тут нет.

В прихожую возвращаются дружки Родиона, который бесстрастно продолжает:

— Сергей спустил деньги компании… Нет, — он невесело усмехается, — мои деньги в онлайн-казино.

— Сколько? — севшим голосом спрашиваю я.

Родион молча шагает мимо меня на кухню, внимательно оглядываясь по сторонам.

— В ногах правды нет, Яна. Поговорим за столом.

Друзья Родиона хмуро и блекло смотрят на меня и ждут, когда я последую за гостем. Встряхиваю ладонями, сглатываю вязкую слюну и иду на кухню, отгоняя липкую тревогу.

Родион абсолютно не стеснен в чужой обстановке, будто он бывал на моей кухне с десяток раз. Расселся за столом, откинувшись назад, и смотрит на меня с высокомерием и леностью победителя по жизни. За спиной стоят его вышибалы и пялятся отсутствующими глазами перед собой.

— Сколько? — повторяю я вопрос и присаживаюсь напротив Родиона.

— Сто пятьдесят тысяч, — спокойно отвечает он.

Судорожно прикидываю, оформят ли на меня потребительский кредит, учитывая, что на мне висит ипотека.

— Долларов, — добавляет Родион.

Из моей груди вырывается сиплый клекот отчаяния. Боже милостивый, что Сергей натворил? У меня отнимаются от ужаса ноги.

— Яночка, — сухо говорит Родион, — где твой муж мог скрыться?

— Я не знаю…

— Вы, что, не близки с мужем? — небрежно спрашивает он и насмешливо вскидывает бровь.

— Близки.

— Если так, то ты должна знать, где он скрывается.

Я молчу. И мне становится стыдно за наши отношения с Сергеем. Он исчез с радаров, а я ничего не заподозрила.

— Яна, я человек занятой и не надо со мной играть в молчанку. Где Сергей?

— Я же сказала, — мой голос дрожит, — не знаю.

— Может, у друзей? — Родион медленно моргает.

Я тебе ничего про друзей Сергея не скажу, обормот бородатый. Они мне не нравятся, я их презираю и люди они неприятные, но я не скормлю их тебе.

— Она у меня через минуту заговорит, — отзывается один из вышибал Родиона с большой родинкой под левым глазом.

Родион оборачивает и поднимает взгляд:

— Она же дама, Петя.

— И?

— Ты, мать твою, серьезно? — голос низкий и рассерженный. — Алекс скажи ему, что у нас тут не заведено пытать женщин.

Тот, который Алекс и с кривым от старого перелома носом, осуждающе смотрит на коллегу и качает головой.

— Погорячился, — Петя поджимает губы и вновь пялится перед собой.

— Прошу прощения, — Родион равнодушно улыбается мне, — я Петю только нанял, и он еще не освоился, но вернемся к Сергею.

— Я не знаю, где он.

— Хорошо, я принимаю этот ответ, — тянется к чашке с чаем и выуживает пакетик за язычок на ниточке. — Яночка, я разъярен. Твой муж слил деньги, которые были выделены на покупку крупной партии техники в новый филиал компании.

— Как же ему удалось? — резонно интересуюсь я. — Куда бухгалтерия смотрела?

— А у него, как оказалось, очень тесная связь с бухгалтерией, — Родион откладывает пакетик на блюдце и многозначительно смотрит на меня.

— В каком смысле?

— В таком, Яна, — голос Родиона меняется с вежливого тона на звенящую сталь, — что твой муженек отымел старшего бухгалтера, запудрил ей мозги и она ему перевела деньги, которые он проиграл за один, сука, вечер. С рабочего компьютера. Еще вопросы?

Я ведь подозревала, что Сережа завел интрижку на стороне, но почему мне так больно и обидно? Сердце подскакивает к горлу и там замирает ледышкой. Я обескуражена и дезориентирована.

— То, что Сергей трахнул бухгалтершу, не самая твоя большая проблема, Яна.

Воздух пропитался запахом терпкого мужского парфюма. В иных обстоятельствах я бы мысленно одобрила выбор Родиона, но сейчас меня мутит от ноток цитруса и древесной коры, которые будут теперь ассоциироваться с чувством беспомощности и опасности.

— У меня нет ста пятидесяти тысяч долларов, — говорю твердо, но голос все равно предательски дрожит.

— А я их у тебя требую? — Родион поднимает чашку с чаем. — Нет, Яна. Мне должен твой муж.

— Тогда покиньте квартиру, — я встаю и окидываю взглядом незваных гостей. — Если Сергей соизволит явиться, то я обязательно передам, что вы его искали.

Родион мягко смеется, но смех этот вибрирует не беззаботностью, а злостью.

— Сядь, — через мгновение он меняется в лице.

Лишь когда я села, то возмутилась. С какого перепугу и подчиняюсь приказам незнакомого мужика?

— Тебя муж любит? — спрашивает Родион без тени насмешки.

Что мне ответить? Ну, в свете последних событий, я понимаю, что в нашей семье кризис. И серьезный такой кризис, с которым не каждый семейный психолог справится. А если быть честной и откровенной, то я оказалась в жопе и сама того не заметила.

— Вот и посмотрим, — тон у Родина ровный и безэмоциональный.

— Что это значит? — меня охватывает беспокойство.

Я не услышала ни одной угрозы, ни оскорбления, ни грубости в свой адрес, однако передо мной сидит не галантный джентльмен, который заглянул на чашечку чая и интересную беседу. Я чую исходящую от Родиона угрозу. Воздух аж вибрирует от его тихой и затаенной ярости. И я недоумеваю, как Сергею в голову могло прийти украсть деньги и ради этого соблазнит бухгалтера. Он в своем уме, нет?

— Ты поедешь со мной, — Родион подносит чашку с чаем ко рту и делает небольшой глоток. — Рекомендую быть хорошей девочкой.

Глаза холодные и равнодушные, как у хищника. Бросаю беглый взгляд на нож у разделочной доски и сжимаю трясущиеся ладони в кулаки.

— Пока твой муж не соизволит вернуть деньги, Яночка, — лениво рассматривает узоры на чашке, — ты моя собственность.

Затем переводит взор на нож.

— Что ты хотела с ним сделать, милая?

Воткнуть, например. С тремя мужиками я вряд ли справлюсь, но быть жертвенной овцой не хочу.

— Прежде чем совершить глупость, важно оценить риски, — Родион снисходительно глядит на меня. — Я же могу тебя саму убить. Вскрыть глотку и оставить Сергею непрозрачный намек, что он будет следующим. Я, конечно, этого делать не стану и не потому, что я такой жалостливый, нет. Мне любопытно, насколько твой муж мразота. Как ты думаешь, когда он вспомнит, что у него есть жена?

Вопрос, похоже, риторический. Родион встает и выходит из кухни, не дожидаясь моего ответа. Когда Петя делает ко мне шаг, я, метнувшись к раковине, вскидываю ладонь к ножу, но меня перехватывают на полпути, заламывают руки под крики.

— Будьте с ней аккуратны. Без грубостей, — доносится строгий голос.

— Принято, — хмуро отвечает Алекс.

“Мальчики” Родиона молча стягивают руки за спиной пластиковыми хомутами, запихивают в мой визжащий рот кухонное полотенце, а затем, когда я пинаю Петю по колену, то фиксируют и лодыжки. В их движениях чувствуется профессионализм, сноровка и ловкость.

Лежу на полу, мычу и дергаюсь подобно неуклюжей гусенице. Подол халата задирается, оголяя бедра, и я замираю. Если продолжу в таком темпе, то Петя и Алекс увидят мои трусы, а я бы хотела избежать неуместной интимности в момент похищения.

— Пардон, мадам, — мрачно говорит Алекс, наклоняется и легко подхватывает меня на руки.

В ярости мычу в жалких попытках вытолкнуть кляп изо рта языком. Лицо его не выражает абсолютно ничего, будто он не связанную по рукам и ногам женщину выносит из квартиры, а охапку дров.

— Дверь закрой, — Родион кидает связку ключей в Петю и шагает к лифту.

Алекс со мной на руках за ним. И тут-то до меня доходит, что ситуация сложилась скверная, и меня реально похищают из-за очередной ошибки мужа, который бросил меня и не предупредил, что “одолжил” у босса крупную сумму денег.

Из-за соседней двери выглядывает соседка баба Маша — сухонькая любопытная старушка. Я в отчаянии мычу, умоляя ее позвонить в полицию.

— Вы шумите, — говорит она, с досадой глядя на Родиона.

— Скройся, — невозмутимо отвечает он и приглаживает волосы.

Баба Маша открывает рот, и Родион поворачивает к ней лицо. Я замолкаю. Именно с таким выражением холодного презрения вспарывают животы недругам и закапывают живьем их родственников. Баба Маша с открытым ртом пятится и запирается на несколько оборотов.

Двери лифта с приветливым писком разъезжаются в стороны, и Родион пропускает Алекса вперед, принимая из рук Пети зловеще позвякивающую связку ключей.

— Яна, — он нажимает кнопку первого этажа, — я повторюсь, будешь хорошей девочкой, то и я буду к тебе благосклонен. Давай обойдемся без лишней суеты.

А лишняя суета уже наведена, если можно так обозвать наглое пленение. И не я тут виновница, а мой муж, его босс и два утырка с уголовными мордами.

Меня несут к припаркованному у крыльца черному гелендвагену. Какая все-таки уродливая машина: угловатая с массивными накладками колесных арок, широкой колеей и словно обрубленными боками и бампером. Никакой плавности и изящности. Злобно мычу, врываюсь, а на лице Алекса ни один мускул не дернется.

Петя распахивает заднюю боковую дверцу, и мой равнодушный носильщик буквально вкидывает в салон на кожаное сидение. С неразборчивым ворчанием, в котором я проклинаю Родиона и его мерзких прихвостней, неуклюже сажусь и бросаю уничижительный взгляд на Петю. Он без проявления эмоций захлопывает дверцу, чем меня выбешивает до красных ушей.

— Последняя деталь, Яна, — рядом опускается Родион и надевает мне на голову черный плотный мешок.

Я аж от возмущения цепенею и замолкаю. Какого хрена себе позволяет этот бородатый и элегантный бандит?! Фыркаю и откидываюсь назад. Я ничего не могу поделать, и мое мычание стало даже саму меня раздражать, поэтому я затыкаюсь и судорожно размышляю над своим положением.

Признаю: я очень неудачно вышла замуж и мне стоило развестись после года совместной жизни с Сергеем. Нет. Стоило послать его к чертовой бабушке с его первым свиданием. Господи, как он мог? Ладно чужие деньги просрал, но почему не пришел за мной? Если сбежал, то был в курсе того, что Родион — опасный тип.

Меня обволакивает тихая, ненавязчивая музыка, в которой я узнаю переливы виолончели и игривые трели свирели. Удивлена выбором композиции, потому что если не Родиону, то его браткам стоит слушать про золотые купола и владимирский централ с его ветром северным.

Вздрагиваю. Теплые пальцы аккуратно и ненавязчиво поправляют подол халата, накрывая мои колени. По коже проходит волна мурашек, и оскорблено и коротко мычу. Не трогай меня!

— Отвлекаешь, — улавливаю в голосе Родиона подозрительную хрипотцу.

Крепко свожу колени вместе, направив их в сторону от извращенца, которого, похоже, возбуждают связанные женщины с мешком на голове. Сдерживаю в себе из последних сил истерику и слезы страха.

Меня похитил босс моего мужа и я не знаю, что от него ожидать. Кто ему помешает, например, вывезти меня в лес и разделать по кусочкам или… Или… Всхлипываю, когда слышу, как Родион медленно выдыхает.

Я чувствую его возбуждение и взгляд на моей груди. Неужели пока я брыкалась, отвороты халата разошлись в стороны? А я ведь без бюстгальтера. Я не ждала в гости озабоченного мужика с гнусными планами выкрасть меня из квартиры на глазах соседки.

Медленно, без лишних движений отворачиваюсь от Родиона и приваливаюсь к спинке сидения плечом. Руки и ноги затекли, а тонкие путы въелись в кожу. Шевелю пальцами, чтобы хоть немного разогнать кровь.

— Я освобожу твои руки и ноги, Яна, — вкрадчиво, но с предостережением говорит Родион. — Если ты вздумаешь взбрыкнуть, я тебя вновь свяжу. Ты меня поняла?

Киваю. Запястья и щиколотки горят, будто из не пластиком сдавили, а раскаленными обручами.

Щелчок, и хомут на запястье ослабевает. Не успеваю опомниться, как Родион приваливается ко мне, и срезает путы на щиколотках, а затем, через краткое мгновение, которое отдается в груди гулким ударом сердца, отстраняется. Растираю ноющие запястья и тянусь к мешку.

— Нет.

Мычу. У меня и челюсти болят от самодельного кляпа из кухонного полотенца. Спасибо, что не посудную губку в рот затолкали.

— Без криков.

Киваю.

— Можно.

Подныриваю пальцами под мешок, вытягиваю полотенце и с хриплым негодованием заявляю:

— Я не собака для команд с можно и нельзя.

Отбрасываю пропитанное слюной полотенце и торопливо запахиваю халат. Все-таки я покрасовалась голой грудью перед Родионом и его прихвостнями. Стыдоба какая. Хоть бы кто предупредил, что вместо сериала на диване с бутерами и сладким чаем, меня ждет поездка неизвестно куда с тремя мужиками.

— Нет, не собака, — соглашается Родион. — Однако приказам ты будешь подчиняться.

— С какой целью ты меня похитил? Если бы у Сергея были деньги, то он бы, вероятно, не сбежал.

— Я допускаю мысль, что человек в момент паники теряет самообладание и в нем берет верх инстинкт самосохранения. Сергей, видимо, из тех людей, которые сначала бегут, а потом только думают. Я хочу верить, что он все-таки мужчина и выйдет на связь, чтобы отыскать любимую жену. Сумма подъемная, если постараться. Друзья, родственники, кредиты, заемы.

Очень любопытно, кто из дружков Сергея одолжит ему хотя бы тысячу долларов.

— Я хочу вернуть деньги, — продолжает Родион тихим и холодным тоном. — И готов разойтись с Сергеем полюбовно, потому что я признаю свою ошибку. Это я принял его на работу. Это я не увидел в нем лжеца.

Прикидываю в голове, сколько можно выручить с продажи квартиры с учетом выплаченной ипотеки. Миллиона четыре. Переводим в доллары и выходит около шестидесяти тысяч.

Предположим, что удалось спихнуть нашу с Сергеем двушку выше рыночной цены, и у нас на руках будет семьдесят тысяч. Где взять еще восемьдесят? Стрясти с его и моих родителей? Продать их старые и крошечные квартиры в подмосковье и дачи? Ну, в принципе, рассчитаться с Родионом реально, только окажемся мы на улице и голожопые.

— Вопрос денег я буду решать с Сергеем. — Родион улавливает мою напряженное сопение и волны умственной активности. — Не с тобой, Яна. Ты заложница и веди себя соответственно.

— Но это контрпродуктивно, — резонно отмечаю я в темноте и духоте мешка.

— Я твоего мнения не спрашивал.

Срываю мешок с головы и смотрю в хищный профиль Родион. В полумраке отсветах фонарей, фар машин, мимо которых мы проносимся, он выглядит он пугающе-притягательным.

— Надень мешок.

— Сергей — мой муж, и так уж случилось, что я поклялась быть с ним в горе и радости.

Я, конечно, приняла твердое решение развестись, как только вопрос с Родионом будет улажен, но я не собираюсь сидеть и ждать, когда Сереженька выкупит меня. Я сама найду нужную сумму.

— Деньги вернет Сергей, — Родион чеканит каждое слово, — а не его упрямая, глупая и наглая жена.

Затем он смотрит на меня и приближает лицо. Так близко, что я вдыхаю его горячий выдох.

— Надень мешок на голову, Яна.

Смотрит в глаза, и под его гнетущим взглядом ощущаю себя не человеком, а морской свинкой, которую в любой момент могут сожрать, если она не перестанет вздорно попискивать и дразнить голодного тигра. Если бы сейчас Родион облизался, я бы не удивилась. Без лишних движений натягиваю на голову мешок.

— Босс, — насмешливо говорит Алекс, — а какая разница, кто вернет деньги?

— Большая, — устало вздыхает Родион.

— Ммм, — отвечает Алекс, словно понял, но я-то знаю, что он, как и я, недоумеваю.

Это мужской мир. Жестокий, беспощадный и нелогичный. И мне, простой женщине, отведена роль разменной монеты. Я не человек и не имею права бороться за свою свободу.

— А если Сергей не…

— Для начала пусть явится, — обрывает меня на полуслове Родион.

— А если… — у меня перехватывает дыхание и я шепчу, — мертв?

Мало ли. Он ведь мог в приступе паники и истерики покончить с собой. Он вот на днях говорил, что устал, когда я подняла вопрос, что было бы неплохо закрыть ипотеку досрочно, и даже сорвался на крик. И разбил мою любимую кружку. Как я не могла заметить, что он на пределе?

— Когда я увижу его труп, тогда и поговорим, — следует равнодушный ответ, и я всхлипываю.

Душно. Я задыхаюсь, и Родион приподнимает край мешка на нос. С открытым ртом делаю судорожный вдох, и мой подлый пленитель с нажимом проводит пальцем по нижней губе. Обомлев от наглости, боюсь пошевелиться. Ноги тяжелеют, руки немеют, а от требовательного прикосновения по шее бежит легкая искра и слабостью растекается по мышцам.

Я знаю это ощущение, пусть оно давно не расцветало во мне. Его будят ласки, поцелуи и объятия, в которых хочется забыться. Сглатываю, и в следующее мгновение вслепую отбиваюсь от нахальной руки и взвизгиваю:

— Не трогай меня! Не трогай!

Под приглушенный издевательский смех возвращаю мешок на лицо, забившись в угол. Меня трясет, жар сменяется ознобом страха и обнимаю себя за плечи. Быть тихой, не отсвечивать и надеяться на благоразумие Родиона, что смешно. Если он вздумает переступить грань дозволенного, то никто его не остановит.

— Приехали, — строгий голос вырывает меня из студенистого плена страха и черного безмолвия. — Мешок можешь снять.

Мрачно смотрю на особняк Родиона и понимаю, что для него, собственно, сто пятьдесят тысяч зеленых — не такая уж и огромная сумма. Я однажды месяц проработала в риелторской конторе и могу с уверенностью сказать, что трехэтажный дом с панорамными окнами, террасами на втором и третьем этажах и облицовкой из светло-серого мрамора с благородными акварельными разводами стоит дохреналион денег.

Расположился этот дворец в современном стиле с лаконичными линиями и строгим экстерьером на огромном облагороженном участке земли: аккуратно стриженный газон, мощенные брусчаткой дорожки, высаженные рядами кусты у неширокой аллеи, что ведет к крыльцу.

Похоже, я оказалась в пафосной глуши в плену у богача-отшельника, который не приемлет близкого соседства с другими толстосумами. Ветер доносит до меня зловещий и приглушенный шелест, и я озираюсь, чтобы сориентироваться. В темноте ничего не разглядеть и я вижу лишь газон, дорожки и кусты, что растворяются в ночи. Предполагаю, что периметру территории, которая может занимать десятки соток, высадили деревья, чтобы отгородиться и обособиться от других участков. Хотя могли и воткнуть дом и посреди чащи. Почему нет-то?

— Ты не создаешь мне проблем и ты будешь здесь гостьей, а не пленницей, — Родион шагает к крыльцу дома.

В хмуром молчании шлепаю за ним босыми ногами по прохладной брусчатке, сминая мешок в руках. Меня не покидает ощущение, что я сама позволила себя притащить черт знает куда, ведь сейчас я следую за Родионом на своих двоих и не проявляю сопротивления.

Оглядываюсь на Петю и Алекса, которые не отстают от меня ни на шаг, и вздыхаю. Попытка сбежать обречена на провал. Да и в какую сторону мне бежать? Предположим, я проявлю чудеса ловкости, скорости и достигну ворот, а потом куда податься на ночь глядя?

Почему я думаю побеге? Потому что не верю, что Сергей жив. Он же не настолько урод, чтобы бросить жену на произвол судьбы, не предупредив, что влип в серьезные неприятности. Да и матушка его, которая с утра мне позвонила и с привычным ей презрением поинтересовалась, когда мы надумаем приехать в гости, не была взволнована или обеспокоена. Сергей, если бы к кому и поехал в первую очередь за защитой, то под крылышко мамули. Наверное.

А если он не повесился в уборной какой-нибудь грязной забегаловки и действительно трусливо сбежал, то я сама его прикончу. Он же клялся любить, оберегать и быть рядом! Я ему столько дерьма простила за все эти годы, а он трахнул бухгалтершу, обворовал босса и бросил меня ему на съедение! Швыряю мешок под ноги и останавливаюсь.

— В дом, — Родион разворачивается ко мне на пятках.

— Хватит мне приказывать.

Почему мужчины считают, что им все дозволено? Я вот не представляю, чтобы я похитила чужого мужа, если кто-то посмел украсть мои деньги. Да будь я хоть самой богатой женщиной в мире, мне бы в голову не пришло лишать свободы человека, который ничем передо мной лично не провинился.

— Я могу сама выплатить долг. Возможно, не сразу и не всей суммой, но я найду деньги, — говорю твердо и зло, глядя в глаза Родиона.

Тот молча переводит взор на Алекса, который сильными руками хватает меня и перебрасывает через плечо.

— Какая самостоятельная, — хмыкает Родион и поднимается по лестнице к двери. — Аж зубы сводит.

— Пусти! Сволочи! Мерзавцы!

Почему меня опять схватил Алекс? Что, у Родиона руки отвалятся? Раз уж похитил, то будь добр сам даму волоки в свои берлогу, а не поручай тяжелую работу с вырывающейся, напуганной и неадекватной женщиной другому.

— Хорошо! — рявкаю я в темном холле с высокими потолками. — Я поняла! Сама пойду!

— Поставь ее, — с нескрываемым раздражением отзывается Родион.

Оказавшись на ногах злобно затягиваю под его изучающим взглядом пояс, горделиво тряхнув волосами, и распрямляю плечи. Глупое я, наверное, произвожу впечатление, но я должна сохранить хоть крохи достоинства.

— Мы с тобой не договоримся, да? — уточняю я на всякий случай.

— Ответ положительный. Мне не нужны от тебя деньги.

Последняя фраза была сказана тихо и с подозрительной хрипотцой, будто у Родиона на меня очень гнусные планы, на которые ни одна приличная женщина не согласится. Запахиваю ворот халата под горло и поджимаю губы, но это не производит должного эффекта. Родион смотрит в глаза и молчит.

Ему не надо говорить, чтобы я и так поняла: он хочет меня. Мне кажется, я даже вижу в его зрачках, как он грубо и против воли берет меня на мраморной лестнице, игнорируя крики. Вот настолько у него красноречивый взгляд, от которого учащается сердцебиение и дрожат пальцы.

— И куда мне идти? — сипло спрашиваю я.

— Отведи гостью, — коротко обращается Родион к Алексу и шагает прочь к двойным дверям справа от входа.

Вздрагиваю на лестнице, ступени которой холодят босые ноги. Тишину разрывает громкий и истеричный сигнала. Алекс торопливо отвечает на звонок, застыв в полумраке, и молча кивает, будто собеседник на другом конце видит его.

— У матери его нет, — оглядывается на Родиона, который остановился в дверях, — и она тоже ничего не знает.

Выхватываю телефон под удивленный возглас Алекса и кричу:

— Клавдия Ивановна! Это я!

— Хули ты орешь, припадочная? — шипит в трубке мужской голос. — Я чуть не оглох!

— Клавдия Ивановна! Вы живы? Они вас не тронули?!

Алекс вырывает у меня смартфон, сбрасывает звонок и прячет телефон в карман, сердито глядя мне в лицо. Он не одобряет моей наглости, как и Родион, который, тихо прищелкнув языком, скрывается в темноте дверного проема.

— Не кричи, — шепчет Алек.

— Она жива? — я понижаю голос.

Кивает и продолжает путь. Почему бы Родиону не похитить Клавдию Ивановну? Если Сергей сделал бы выбор, то точно в пользу своей матушки, хотя он и ее тоже кинул. И это так печально. Неужели мой супруг не подумал в момент опасности о родных и близких?

— Да жив он, — отзывается Алекс, заметив, как я украдкой вытираю слезы. — Он из тех, у кого кишка тонка…

— Не смей так говорить о моем муже, — поднимаю взгляд на него. — Он сложный человек, но не мерзавец.

— Боюсь, тебя ждет большое разочарование, — лицо Алекса сминается в презрительную гримасу. — И твой муж не сложный человек, а попросту крыса.

Ведет по коридору, а мне нечего ответить на его обвинения, чтобы их опровергнуть. Только сам Сергей в силах сейчас доказать себе, мне и Родиону, что он мужчина, который ошибся и готов нести за проступок ответственность.

Явись он ко мне и расскажи, что проиграл чужие деньги, то случился бы грандиозный скандал, после которого я, вероятно, села бы рядом и вместе с ним подумала, а как быть дальше. Я бы на время отодвинула в сторону злость, ревность, обиду и желание немедленно уйти, хлопнув дверью, и направила все силы, чтобы его спасти, ведь он мне не чужой человек. Он — моя семья, а я, видимо, для него давно посторонняя женщина.

Алекс распахивает передо мной дверь и в унынии захожу в комнату, утопающую во мраке. Щурюсь от внезапно вспыхнувшего света и закрываю глаза рукой.

— Доброй ночи.

Стою посреди просторной спальни, как нищенка в покоях какой-нибудь графини. Белое дерево облагорожено вычурной резьбой и позолотой. Стены оклеены светлыми обоями с цветочным орнаментом и украшены молдингами, а на окнах висят тяжелые и плотные шторы и многослойные ламбрекены.

Я вымотана, но не спешу валиться на широкую кровать с высоким изголовьем. Мне неуютно, муторно и тоскливо. Я в доме врага, и если я лягу под одеяло, которое соблазняет сладкими сновидениями, то я приму правила игры. Я ведь должна бороться, но каким образом мне отстоять себя?

Я удивилась тому, что дверь в мое временное пристанище не заперли, а на окнах, что выходят на сад и трехъярусный фонтан, подсвеченный лампочками под водой, нет решеток. Забавно, началось все с хомутов на ногах и руках и мешка на голове, а пришло к уютной спальне с огромной кроватью. Где темница, спрашивается? Что за неприличное гостеприимство к жене нечистого на руку подчиненного?

Выглядываю в пустой коридор, прислушиваюсь к тишине и несмело выхожу из комнаты. Потоптавшись на ковровой дорожке, решительно шагаю к лестнице, с которой в коридор выныривает Родион. Он ослабляет галстук и останавливается. Притормаживаю и я.

— Мне бы водички выпить, — едва слышно лгу я.

Могла бы из крана глотнуть водички, пустая ты голова, если жажда так замучила. Родион заносчиво кивает, и я обхожу его по стеночке, с опаской поглядывая в надменное лицо. Развязал галстук, расстегнул ворот рубашки, а такое ощущение, что не шею с яремной впадиной оголил, а весь торс.

— Спокойной ночи, — говорю я и криво улыбаюсь.

Мне не важен ответ, поэтому спешно спускаюсь в холл и в растерянности замираю. Что дальше? Да, я прекрасно понимаю, что в ловушке, но сидеть, а тем более лечь спать, я не могу.

— Куда ты, Яна?

Опомнившись у открытой входной дверь, стискиваю холодную бронзовую ручку. Оглядываюсь на Родиона. Пока раздумывала над тем, что предпринять, выпала из реальности и на автопилоте решила сбежать в ночь.

— Я составлю тебе компанию.

Родион стоит у лестницы, спрятав руки в карманы брюк. Напряженный и сосредоточенный. И мне становится неловко, что создаю серьезному человеку лишние проблемы, но одергиваю себя. Это он проблема. Не я и не мое естественное желание покинуть чужой дом.

— Ну, составь, — пожимаю плечами и иду налево.

— Там бильярдная.

Останавливаюсь и удивленно смотрю на Родиона. Он серьезно? С другой стороны, чему мне изумляться? Это в обычную квартиру не запихнуть бильярдный стол, а тут места полно.

— Хочешь сыграть?

— Я не умею.

— Научу.

— Нее-е-еет, — из меня вырывается истеричный смешок.

Я в курсе, как учат играть в бильярд: прижимаются сзади под предлогом помочь правильно удержать кий и велика вероятность, что игра закончится не забитым шаром в лузу. Жарковато, и откидываю волосы за спину и выдыхаю, шумно и с присвистом.

— Твое решение, — едва заметно хмурится и указывает на двери, в которых он скрылся пятнадцать минут назад. — Прошу.

Проходим через гостиную. Тусклые бра на стенах создают интимный уют посреди роскошной обстановки с бархатной обивкой, резными ножками, позолотой, толстыми коврами, шторами, что декорированы глубокими складками и текстильными обоями.

Я бы могла фыркнуть и мысленно обвинить Родиона в безвкусице, но вся помпезность и крикливость гармонична, и это удивительно. Ставлю дизайнеру пятерку с плюсом. Только человек с тонким чутьем может продумать композицию и не превратить комнату с причудливой и экстравагантной мебелью в филиал музея.

Затем мы оказываемся в столовой и выходим в огромную кухню, на которой поместится четыре моих, а, может, и пять. Хороший дом. Я бы его в ипотеку не потянула, даже если бы пахала на трех работах.

— Присаживайся, — Родион снимает пиджак и закатывает рукава.

Зависаю, наблюдая за ним. Вот он вроде бы ничего предосудительного не делает, а я вижу откровенный стриптиз. Пальцы его ловко расстегивают на правом запястье белые манжеты и неторопливо подворачивают их, оголяя крепкое предплечье. Поднимает на меня взгляд, и чувствую, как кровь требовательной волной приливает к промежности.

— Я передумала, — суетливо приглаживаю ворот халата и шагаю к двери, которую Родион закрывает и преграждает мне путь.

— Сядь.

— Я передумала. Не хочу пить.

— Я не передумал. Сядь.

Одно лишнее движение, и произойдет нечто, чего бы хотела телом, но не разумом. Есть два варианта: сесть за стол и сгладить напряжение или ринуться к двери подсобного входа в глубине кухни, чем усугубить ситуацию. Не стоит доводить мужчину, который прерывисто дышит и с трудом сдерживает в себе гнев.

— Ладно, я сяду, — отступаю от Родиона и опускаюсь на стул.

Несколько секунд он стоит в гнетущем молчании и смотрит в глаза, которые я опускаю, ведь зрительный контакт подогревает девичий трепет, что во мне давно не будил супруг. Так не должно быть.

Через минуту гудит кофемашина, напитывая воздух бодрящим запахом, и бросаю беглый взгляд на прямую спину Родиона, а затем на его провокационный зад в темных брюках. Он хорошо сложен. И такую фигуру не оправдать генетикой или везением.

Ставит стакан и садится напротив меня с чашкой кофе. Ловлю себя на мысли, что хочу выплеснуть воду в его наглую бородатую морду. Вспышка агрессии такая явственная, яркая, что я сжимаю кулаки, и ногти впиваются в кожу ладоней. Жаркая взволнованность обратилась в злобу. И причина в том, в чем отказываюсь признаваться. Я в принципе не приемлю понятие “недотрах”, от которого я страдаю уже несколько лет.

Жадно выхлебываю воду и со стуком ставлю пустой стакан. Порываюсь встать, и Родион задает вопрос, который меня бьет арматурой по голове.

— Почему у вас с Сергеем нет детей?

— А это не твое дело, — голос у меня севший и тихий.

— В ком проблема? В тебе?

— Пошел нахер! — поддаюсь в его сторону. — Что, ребенка подумывал взять в заложники?

— Это не ответ, Яна.

Вопрос детей для меня, как красная тряпка для быка. Если с родственниками я могу сдержать в себе ярость, которая просыпается во мне при очередном вопросе “А когда детки? Часики тикают”, то перед Родионом выдавливать вежливую улыбку и юлить я не буду. Я брошу в него стакан, от которого он отшатнется в сторону и надменно вскинет бровь. Звон осколков, и бью кулаком по столу:

— Не твое дело!

— Значит, в Сергее?

— Во мне. В ком же еще?

Сдуваю локон со лба и выхожу из кухни. Проблема во мне. Это я просрала молодость, я пустила жизнь на самотек, я решила закрыть глаза на проблемы в браке и бездействовать, пребывая в анабиозе.

— Вернись в дом, — на террасе перед крыльцом стоит Алекс и пялится в смартфон.

— Мне и воздухом нельзя подышать?

— Подыши, — чешет бровь и касается экрана. — В любом случае, далеко не убежишь, а если убежишь, то вернем, но лучше не бегай. Нам меньше мороки. Уладим дело с твоим мужем и живи спокойно.

— Спокойно уже не будет, — раздраженно цежу сквозь зубы и скрываюсь в доме. — Да и не было.

В холле вновь сталкиваюсь с Родионом. Шагает к выходу, небрежно держа телефон у уха и со строгостью недовольного отца кому-то говорит, мельком взглянув на меня:

— Чтобы встретила меня в чулках и на коленях с открытым ртом.

Разворачиваюсь и возмущенно провожаю негодяя взглядом, который прячет телефон в карман брюк и приглаживает пятерней волосы.

— Ты отвратителен, — слова сами срываются с губ.

Молча выходит и закрывает за собой дверь, и я зла, что меня и мою грубость проигнорировали, будто я пустое место. Сажусь на ступеньку, подперев лицо ладонями.

— Иди спать, — в дом возвращается невозмутимый Алекс.

— А бухгалтерша… — я вздыхаю и продолжаю, — которую мой муж… она красивая?

Я должна знать, с кем Сергей завел интрижку. После коленей и открытого рта в груди проклюнулись ростки ревности, которая была задавлена страхом и паникой.

— Иди спать.

— Ответь, — я слабо улыбаюсь и тихо добавляю, — пожалуйста.

Алекс оглядывается на дверь, а затем вновь смотрит на меня.

— Альтернативно красивая.

— Это как?

— Без слез не взглянешь.

— Не надо меня утешать и обманывать. Скажи правду.

— Правда в том, что эта орчиха в проем двери с трудом протискивается, — Алекс чешет затылок. — У меня бы и с виагрой не встал.

— Ясно, — поднимаюсь на ноги, пораженная его честностью.

Не хочу принимать правду, что Сергей вступил в связь с женщиной из-за меркантильных интересов. Может, он все-таки влюбился, а идея выкрасть деньги ему пришла потом? Орчиха ли, красавица ли не имеет, на самом деле, значения. Я смогла бы понять измену, которая родилась из симпатии, но не из-за желания использовать человека, чтобы подобраться к чужим деньгам.

Меня передергивает, словно я обмазалась чем-то липким, склизким и холодным. Мне надо принять ванну, чтобы смыть фантомную грязь. И как жаль, что душу мне не выстирать от пятен разочарования.

Открываю глаза, вскрикиваю и отползаю к краю кровати, у которой стоит статная женщина в стильном брючном костюме цвета фуксии. Лицо жесткое, седое каре с прямой челкой подчеркивает ее острый хищный нос, а тонкие губы недовольно поджаты.

— Встань, — ледяным голосом командует она, — дай я на тебя посмотрю.

— А вы еще кто?

— Виолетта. И тут я по капризу одного нашего знакомого.

— Какого?

Виолетта уничижительно смотрит мне в глаза и цедит сквозь зубы:

— Родиона естественно.

— Он вас тоже похитил? — в изумлении шепчу я.

Господи, вот же ненасытное мурло. Одной пленницы ему недостаточно, решил себе и даму в годах приволочь?

— Встань.

— Хватит мне приказывать!

Виолетта сжимает переносицу и вздыхает. На пленницу она не тянет. И очень жаль. Мы бы могли бы с ней подружиться по причине нашего общего незавидного положения.

— Я здесь не для того, чтобы нянчиться с одной из шлюх Родиона, — ядовито шипит она и рявкает. — Встань!

Меня аж подбрасывает с кровати от ее зычного голоса. Не женщина, а прапорщик!

— Сними этот ужас, — Виолетта повелительно машет рукой, намекая, что ей не по вкусу мой халат. — Немедленно.

Через минуту упрямого молчания она заявляет:

— Я позову мальчиков Родиона. Я теряю терпение.

И ведь позовет. В серых глазах вижу решительность и твердое намерение меня раздеть. Скидываю халат, закрываю грудь рукой, и Виолетта выуживает из кармана портняжную ленту:

— Да боже мой, выпрями плечи и не закрывайся. Меня твои сиськи ничем не удивят. Они же у тебя не золотые!

Так-то Виолетта права. Мне не шестнадцать лет, чтобы стесняться наготы. Она окидывает меня цепким взглядом, подходит и с равнодушием измеряет объемы груди, талии и бедер.

— Размер ноги?

— Тридцать шестой.

— Подбородок выше, — она холодными пальцами приподнимает мое лицо. — И не забываем об осанке. Именно осанка делает женщину женщиной. Господи, и что он в тебе нашел?

Улавливаю в голосе Виолетты неприязнь и ревность, но не ревность любовницы, а ее подруги.

— Он меня похитил.

— Да мне начхать.

— Позвоните в полицию.

— Очень любопытно. И что же сделают наши бравые борцы за справедливость? — Виолетта с издевкой приподнимает бровь и скручивает ленту. — Можешь не отвечать. Ничего они с Родионом не сделают. Он с ними на короткой ноге.

— Хотя бы скажите, где я нахожусь территориально? — не теряю надежды достучаться до холодной стервы.

— Ты не дотягиваешь до ее уровня, — Виолетта царственно вскидывает голову и, стуча каблучками, идет прочь.

— О ком речь-то? Вы мне хоть скажите, на кого мне равняться, а то я прям в растерянности.

— О Светлане, — кидает на меня пренебрежительный взгляд и выплывает из комнаты.

Стою в одних трусах, оплеванная с ног до головы незнакомой теткой и хлопаю ресницами. Накидываю на плечи халат, запахиваюсь и выскакиваю в коридор:

— Вы не имеете никакого морального права оскорблять меня, — окликаю Виолетту, которая оглядывается на меня у лестницы. Делаю к ней несколько злых шагов. — И я не шлюха Родиона, увы. Я тут нахожусь против воли.

— Мне, что, слезу пустить? — насмешливо фыркает. — Плак-плак?

— Нет, вам бы рот закрыть, — приглаживаю лацканы его приталенного пидажчка и поднимаю взгляд. — Словесный понос не красит женщину, Виолетта.

Щурится, отстраняется и торопливо спускается по лестнице, а затем оборачивается, смерив оценивающим взглядом, и задумчиво кивает своим мыслям.

— Через пару часов заглянет мой помощник. Я подберу тебе что-нибудь приличное.

— Что? — в небольшом изумлении спрашиваю я.

— Ты, может, и пленница, но расхаживать в халате и босиком все равно неприемлемо. Да и халат ли это, дорогуша? Какой-то мешок с поясом. Кошмар.

И кривится, чтобы я точно поняла: мешок с поясом стоит выкинуть или сжечь. Наверное, она права. Халат-то из синтетики, а не из хлопка, как вещала пронырливая продавщица на рынке. Я ведь тогда подозревала, что меня самым наглым образом обманывают о тибетском хлопчатнике, что растет в горах среди снега.

Виолетта поправляет кончиками пальцев челку и спускается в холл, где с высокомерием осматривает отражение в зеркале и выпархивает на улицу. Я ничего не понимаю. Ясное дело, что я оскорбляю пафос логова Родиона босыми ногами и дешевым халатом, сшитым бедными китайскими девушками или даже детьми, но я отказываюсь быть куклой, которую оденут по его приказу во что-нибудь “приличное”.

Пусть вернут меня домой — там я отлично вписываюсь в интерьер. Или свяжут и запрут в кладовке, как настоящую заложницу. Мне бы было самой легче осознать происходящее и смириться с ролью пленницы, а то сплю я на шелковых простынях, что пахнут тонко и ненавязчиво розами, водные процедуры принимаю в ванне с позолоченными ножками и нужду справляю на мраморном унитазе.

Возвращаюсь в комнату. Я сама себя посажу под замок, если никто до этого здесь не додумался. Знаете ли, возмутительно не запереть пленницу.

— Простите, — слышу тонкий женский голос и вежливый стук в дверь, — завтрак накрыт.

Вот. Еще завтрак накрывают. Очень мило, если не знать, что за всем этим гостеприимством скрывается неуважение к похищенной женщине, как к личности. Не нужны мне все эти блага и щедроты, я хочу домой к привычной жизни, которой я должна сама распоряжаться, а не Родион. Он ведь желает не деньги вернуть, а поиграть с человеческими жизнями.

В столовой я не нахожу хозяина дома, чему я очень рада. Не хочу его видеть. Это было бы странно завтракать за одним столом с тем, кто лишил меня свободы. Мне хватило выпить стакан воды в его компании. Начнет вновь задавать неудобные вопросы, которые я старательно избегаю.

Я голодна, и мне бы насладиться пышным омлетом, вафлями под растопленным шоколадом и чашечкой ароматного кофе, но кусок в горло не лезет. Вспоминается сказка, где дети попали к ведьме и им нельзя было откушать аппетитных блюд, иначе они не вернутся домой. Глупо, но на секунду, когда я подношу кусочек воздушной яичной смеси к губам, мне становится по-детски страшно.

— Простите, — в столовую выходит низенькая и худощавая женщина с блеклым лицом и в сером платье с белым передником, — но вам стоит позавтракать. Родион Семенович попросил проследить за вами, чтобы вы поели.

— А если я не буду завтракать? — задаю я логичный вопрос. — Обедать и ужинать?

— Лучше не проверять, — женщина слабо улыбается.

— Помощи просить бесполезно?

Молча кивает и стоит, никуда не уходит.

— Я так и думала.

Вздыхаю и отправляю в рот солидный кусок легкого и воздушного угощения. Он тает на языке, и едва сдерживаю в себе стон удовольствия. Голодно накидываюсь на омлет с веточкой петрушки, затем на сладкие вафли и запиваю завтрак горячим кофе. По телу разливается тепло сытости, и смущенно прижимаю салфетку к губам.

— Спасибо.

Женщина прячет улыбку и скрывается за дверью. Поднимаю взгляд на потолок. Я не верю в страшные сказки, а Родион не похож на ведьму. Возможно, на дракона, который похитил принцессу, но увы, во мне нет королевских кровей, и рыцари не придут с ним сражаться.

После завтрака и долгих раздумий над несправедливостью жизнью я выхожу на улицу под ласковое солнышко. Как я и предполагала: территория дома огромная, и забор замаскирован редкой молодой чащей. За мной неотступно следует молчаливый Алекс, но в его сопровождении нет нужды. У домика, который вероятно отведен под комнаты для прислуги, я замечаю еще двоих крепких ребят в черной униформе. Они кивают моей смурной няньке и шагают по дорожке к аллее, что идет от крыльца дома до ворот.

— Я бы хотела побыть в одиночестве, — семеню среди молодых осин к забору.

— А я бы хотел в отпуск.

— Но этот вопрос не со мной тебе обсуждать, — сжимаю прохладные металлические прутья пальцами и смотрю сквозь кусты и заросли в надежде увидеть другой дом.

— Я думал, мы тут делимся сокровенным. Я в отпуске не был… ммм… никогда, — печально отзывается Алекс.

— Кто такая Светлана? — раз мы начали делиться сокровенным, то самое время утолить мое любопытство.

Алекс молчит. Смотрю в его мрачное лицо. Видимо, это слишком сокровенное, и мне не ответят.

— Бывшая жена?

В глазах проскальзывает темная тень. Разворачиваюсь к Алексу и приваливаюсь к прутьям спиной.

— Так он был женат? Интересно. Сбежала? Не выдержала его отвратительного характера и…

— Умерла, — сдавленно отвечает Алекс и вглядывается в глаза, а в них вижу предупреждение, чтобы я окончила допрос и не затрагивала больше эту тему.

Как неловко вышло. Хотела поглумиться, а коснулась трагедии, о которой бы не желала ничего знать. Поджимаю пальцы на ногах, и опускаю взгляд. У чудовища, что выкрало чужую жену, есть свои неприятные и печальные тайны.

— И кто из вас Яна? — к нам дефилирует тощий щеголь в узких брючках и цветастой рубашечке в облипочку.

— Серьезно? — Алекс хмурит густые брови.

— Явно не ты, великан, — парень жеманно хихикает и приглаживает выбеленные волосы. — Или все же ты?

И опять заливисто смеется, отмахиваясь от Алекса:

— Шучу, пупсик. Расслабься, — причмокивает и оглядывает меня с головы до ног. — Ты Яна?

— Угу.

— Я тебя там шмотки привез.

Мое молчание расценивается как недоумение, и он капризно тянет:

— От Виолетты-ы-ы-ы. Ну? — щелкает перед лицом пальцами, и моя нянька перехватывает его запястье. Ойкает. — Понял! Без рук, великан! Без рук!

— Вали, — шипит Алекс.

— Ну и манеры у вас тут, — растирает запястья и вихляя задом удаляется. — Боже, не работа, а одни нервы. Уволюсь!

— Похоже, он тоже давно не был в отпуске.

Алекс не из шутников. Он даже не улыбнулся, а лишь медленно моргнул и опять замер зловещей статуей передо мной.

— Родион как бы намекает, что ему твой халат не нравится, — наконец говорит он.

Отворачиваюсь от Алекса и вновь смотрю через чащу, а через секунду кричу:

— Помогите! Эй! Кто-нибудь!

А в ответ тишина и чириканье птичек с шелестом ветра. Я должна была попытаться. Пропустив волосы через пальцы, закрываю глаза и дышу, успокаивая липкую тревогу о будущем. Завтра понедельник, а он, как известно, день тяжелый. И если я без уважительной причины не явлюсь на работу, то к Родиону, долгу в сто пятьдесят тысяч и пропавшему мужу добавится еще одна проблема. В стране кризис, а на мне ипотека и ни в коем случае нельзя лишиться должности со страховкой и удобным графиком с восьми до пяти.

— Тебе бы переодеться до возвращения Родиона.

— Я готова назвать поименно всех дружков Сергея, — я в гневе смотрю в лицо Алекса. — Начнем, пожалуй, со Славы Хромого.

Его особенно недолюбливаю. Одноклассник Сергея, с которым он на рыбалку катался, а рыбы я так и не увидела. И фамилия у него не просто говорящая: он реально прихрамывает на левую ногу, которую повредил в юности.

— О тех, о ком ты в курсе, мы уже знаем. Не переживай, найдем мы твоего мужа.

— Когда? Мне завтра на работу. Может, поторопитесь? А? В отпуске он не был!

Сжимаю кулаки и зло топаю ногами мимо обескураженного Алекса по мягкой стриженой траве к дому, и именно в этот момент меня окатывает ледяным душем из спринклера автоматизированной системы полива. Охаю, замираю и стою под холодными брызгами, и из меня вырывается отчаянный вопль ненависти.

— Найдите этого урода, я его собственными руками задушу!

То, что привез помощник Виолетты, нельзя назвать “шмотками”. Шмотки продают на грязных рынках, а платья, которые висят в шкафу, можно найти только в модных бутиках, в которые не зайдет простая женщина, но если зайдет, то жизнь ее окрасится завистью и печалью.

Покрой простой и элегантный, без излишеств, а цвета приглушенные и пастельные. Снимаю с перекладины плечики с платьем приятного лавандового оттенка, и решаю примерить. Только примерить, а потом сниму и повешу обратно к остальным. Я не приму подарки от Родиона.

Под платьями выстроены в ряд пять пар туфель. У меня самой дома лишь две пары, а тут пять. И все нулевые. Любые бери, ставь на полочку и любуйся тонкими и высокими каблучками, изящными линиями и изгибами. Подхватываю пальцами пару светло-бежевых шпилек. Повторюсь, я лишь примерю, чтобы утолить женское любопытство.

Затем перевожу взгляд на черные металлические вешалки с кружевным бельем, что висят рядом с платьями, и в нерешительности кусаю губы. Хочу и его примерить. Почувствовать на коже воздушную красоту, переплетение тонких ниточек и взглянуть на себя со стороны. Я ведь женщина и хочу быть красивой.

— Я только примерю, — дрожащими пальцами хватаю комплект из белых кружев. — Мне все равно нечем заняться.

Слабое оправдание, но я его усиленно натягиваю поверх гордости и честолюбия. Ну, хочу я хоть на минуту облачиться в дорогие вещи и почувствовать себя кем-то другим, а не уставшей от унылой жизни неудачницей.

Скидываю мокрый халат на пол. К нему же летят мои трусы, которые проиграли в битве с изящным плетением нитей, и уверенно шлепаю босыми ногами в ванную комнату. Я однозначно очень неправильная пленница. Где ж это видано, чтобы похищенную за долги мужа женщину щедро одаривали?

Принимаю душ, сушу волосы и выхожу в комнату. В очередной раз окидываю взглядом белье, платье и туфли. Нет, я не передумала. Примерю, обязательно презрительно фыркну в отражение и вернусь в мокрый и страшный халат.

Задерживаю дыхание и медленно, смакуя каждую секунду, надеваю невесомые трусики. Именно трусики, а не трусы. Трусы вон валяются у халата, а я стою в трусиках. В тонких, кружевных и прозрачных, как паутинка. Застегиваю бюстгальтер, обуваюсь в туфли на высоких шпильках и замираю у зеркала. Мне нравится та, кого я вижу в отражении. Нагота игриво прикрыта и подчеркивает мою небольшую грудь и плавную линию бедра. А я еще ничего.

— Неплохо, — слышу тихий и одобряющий голос Родиона.

Стоит, привалившись к косяку, и смотрит на меня тяжелым и темным взглядом. Запоздало вскрикиваю, хватаю платье с кровати и прижимаю к груди, отскочив к окну. Явился ко мне в одних спортивных штанах, и пугает широкой мускулистой грудью и напряженными кубиками пресса. Если я с каталога нижнего белья, то Родион сошел со страниц мужского журнала, который рекламирует какую-нибудь качалку со строгим тренером, и этот самый тренер заглянул ко мне в гости.

— Почему ты голый?

— Разве голый? — Родион насмешливо приподнимает бровь.

— Господи! — отворачиваюсь от него, крепко зажмурившись.

— Сзади тоже неплохой вид, — глухо резюмирует он.

Ничего не придумываю лучше, как спрятаться за плотной шторой:

— Уходи.

— Это мой дом, а ты дверь не закрыла. Расценил как приглашение зайти. Я зашел и не пожалел.

— Я закрыла! — выглядываю из-за шторы.

— Если бы закрыла, то я бы не зашел. Логично ведь, Яночка? — Родион неторопливо почесывает грудь, и я забываю, как моргать.

— Хватить себя мацать!

В некоторые моменты, такие, как сейчас, я не думаю над тем, что говорю. Ну и таких моментов раньше и не было, чтобы ко мне в комнату завалился полуголый мужик, которому место не в будуаре приличной пленницы, а в… Я не знаю, где ему место, но точно не в моей жизни.

— Уходи!

— А если не уйду?

Прячусь за шторой и со злым пыхтением, как у ежа, к которому в нору влезла наглая волчья морда, надеваю платье и завожу руки за спину, чтобы одолеть упрямую молнию.

— Тебе помочь? — голос у Родиона насмешливый и вкрадчивый.

— Нет!

— Ах да. Ты же у нас сильная и независимая, — скучающе отзывается Родион.

— Да уж с замком как-нибудь справлюсь!

— Пока все выглядит так, будто тебя там прихватил удар эпилепсии.

Подцепляю пальцами язычок замка, и зубчики молнии приятно шуршат. Оправляю подол и выхожу из-за шторы.

— Да! Сильная! — стучу каблучками к Родиону. — Да! — останавливаюсь перед ним и цежу сквозь зубы. — Независимая!

А затем откидываю волосы за спину и смотрю в его глаза, изо всех сил стараясь не опускать взор на его грудь, живот и прочие непотребства, а очень хочется не только гостя оглядеть, но и коснуться. Пробежаться пальцами по стальным мышцам, уткнуться носом в его могучую шею и вдохнуть полной грудью терпкий запах его тела.

— Ясно, — Родион хмыкает, обходит меня и подхватывает с пола халат и мои трусы.

Вот же бессовестный наглец! Я ведь уверена, что закрывала дверь.

— Не смей! — взвизгиваю я, подскакиваю к нему и львицей вырываю из его пальцев трусы, которые прячу тут же за спиной. — Не трогай!

Пристыженно отступаю на несколько шагов. Готова за свои позорные трусы бороться до последнего. Нос откушу, бороду повыдираю и плечи его широченные расцарапаю, но не отдам.

— Это какие-то особенные и дорогие сердцу трусики? — серьезно спрашивает Родион, перекинув халат через руку.

— Ага, муж на годовщину подарил, — едко отзываюсь я.

В который раз убеждаюсь, что шутить я не умею. Лицо Родиона выражает полное недоумение. И не обвинять же его. Кто дарит жене на годовщину хлопковые трусы с зеленой резинкой и желтым бантиком. Нет, все же к похищению мне стоило подготовиться, чтобы сейчас не краснеть от стыда.

— Это была шутка, — сдавленно отвечаю я.

— Да, было бы печально, если это оказалось правдой, — Родион задумчиво приглаживает бровь и выходит из комнаты.

На последние три годовщины мне и трусов не подарили, если что. Лишь целовали в висок и говорили, как меня бесконечно любят и с аппетитом сжирали праздничный ужин, уткнувшись в телефон блеклыми глазами.

Пустые слова, пустые обещания привели меня в дом человека, который будит во мне бурлящий поток эмоций от злости до обжигающего щеки смущения. Сижу на кровати, красиво наряженной куклой, и мну в руках трусы, за которые и стыдно и выкинуть жалко. Они же целые, без дырок, пусть и некрасивые. И куплены по скидке вместе с носками в маленьком магазинчике на углу дома.

— Жалко у пчелки, — прошипев под нос, встаю и решительно шагаю в ванную комнату, где выбрасываю трусы в стальную урну у мраморного унитаза.

Через минуту я смотрю в окно. В саду не вижу охранников. Он умиротворен, тих и романтичен. Было бы приятно прогуляться среди стриженых кустов, аккуратных деревьев и посидеть в тени раскидистой яблони и пофилософствовать о жизни или понежиться в теплых объятиях, но у меня другие планы.

Я сразу отметаю идею со связанными вместе простынями. Вряд ли у меня получатся крепкие узлы и ломать ноги-руки при неудачном падении со второго этажа я не хочу. Я схожу на разведку и улизну в сад, если получится через подсобный вход на кухне.

Часть меня тихо шепчет, что мне не стоит заигрывать с Родионом, ведь он может быть непредсказуемым в гневе. Отсидись, Яна, в уголке спальни и не высовывайся. Тебе же было сказано: будь хорошей девочкой и не мути, сучка, воду.

Не могу. Вот просто не могу усидеть на месте. Я не собираюсь ждать, когда у Родиона переклинет в голове и он заставит встать на колени и открыть рот, ведь его прихвостни что-то не очень торопятся искать Сереженьку. Ох, мой милый Сереженька, самого бы тебя в кружева и в платье, чтобы ты, супруг мой ненаглядный, понял — воровать плохо и за кражу могут серьезно покарать.

В общем, на носочках спускаюсь на первый этаж, пробегаю через гостиную и пустую столовую и замираю у запертой кухни, из которой доносятся аппетитные запахи, а потом возвращаюсь в холл, ведь за лестницей есть две стеклянные массивные двери, что меня и приведут в сад.

Так себе из меня, конечно, разведчица, но я же вовремя опомнилась, поэтому не буду себя корить. Отворяю дверь и выглядываю на улицу, а у фонтана стоит Родион, приодетый в брюки и рубашку, и важно переговаривается с Петей. Водичка издевательски журчит и насмехается яркими бликами на солнце.

— Да вас тут же не было!

Родион замолкает и переводит на меня утомленный взгляд. Зря я влезла в тихую беседу.

— Моей гостье прямо-таки неймется, — хмурит брови и смотрит на Петю. — Подожди минуту.

А потом шагает ко мне. Пячусь, и Родион входит в дом, бесшумно прикрыв за собой дверь.

— Сбежать надумала?

— Прогуляться.

— Хорошо, — Родион скалится в недоброй улыбке. — Давай так, Яночка. Я дам тебе время до вечера, чтобы у тебя был шанс скрыться.

— Не поняла.

— Я даю тебе шанс сбежать, — Родион смотрит на наручные часы.

— Это шутка какая-то?

— Нет, — поднимает сердитый взгляд. — Алекс отвезет тебя домой и с этого момента, когда он высадит тебя у подъезда, до семи вечера ты свободна. Достаточно времени, чтобы Красавице сбежать от Чудовища? М?

Я молча медленно смаргиваю с левого глаза соринку.

— А что потом? — едва слышно спрашиваю я

— А потом, Яночка, — Родион встает вплотную и горячо шепчет в лицо, — когда тебя вернут, у меня с тобой будет иной разговор. Ты не уважаешь меня и мою воспитанность по отношению к тебе.

Ноги подкашиваются от его голоса, что вибрирует нотками раздражения и гнева, и я медленно разворачиваюсь на носочках, чтобы в жутком безмолвии броситься наутек. Стоило уточнить, а какой со мной будет разговор, если я останусь, но адреналин в крови разжижает мозг и включает режим: “Беги и не оглядывайся”.

Опять на голове мешок. Я так взбудоражена, взвинчена, что уже через пять минут забываю о нем, и Алексу не стоит напоминать, что его не рекомендуется снимать. Сижу в темноте с пустой головой и вспотевшими ладонями на коленях. Родион меня отпустил, и что дальше делать-то? Совершенно никаких идей. Всю дорогу пытаюсь выхватить из лихорадящего сознания хоть одну умную мысль, но тщетно. Меня будто несколько раз приложили лбом о бетонную стену.

С белым шумом в голове я выползаю из машины и озираюсь по сторонам. Дети на площадке кричат, мамы молодые с колясками прогуливаются и не знают, что их соседку похитили вчера вечером.

— До встречи, Яна, — Алекс опускает водительское стекло и протягивает руку, чтобы забрать мешок.

— И что мне делать?

— Если ты спрашиваешь совета, — он бросает мешок на сидение и вручает ключи, — садись в машину и поехали обратно.

— Я пойду в полицию.

— Иди.

Ни тени страха в глазах.

— То есть если бы вы меня убили, расчленили и кинули в подъезд, то никому из вас не прилетело?

— Тебе бы страшилки на ночь рассказывать, — Алекс беззаботно смеется, но через секунду спокойно продолжает. — Нет, не прилетело бы, но мы же маньяки, Яна. Мы работаем иначе.

— Похищаете чужих жен.

— В том числе.

Поднимает стекло, и машина с тихим шуршанием покидает двор. Поднимаюсь в пустую квартиру. Следов пребывания Сергея не нахожу и сижу минут двадцать на кухне, гипнотизируя засохший пакетик чая на блюдце.

Поехать к родителям не вариант. Зачем их лишний раз пугать и сталкивать лбами с ребятами Родиона? С друзьями у меня туго. На одногруппницу Веру, с которой я изредка встречаюсь выпить кофе, выйдут быстро и оперативно. Подставлять ее не хочется. У нее дети и своих забот выше головы.

С коллегами у меня чисто рабочие отношения, а про начальника и говорить нечего. Пошлет далеко-надолго и уволит, ведь ему нужны беспроблемные подчиненные, а Родион — очень большая проблема. И вот вопрос: как Сергею удалось спрятаться от него? И где? Подсказал бы адресок, что ли, между делом.

Все-таки решаю пойти в отделение полиции. Алекс может бравировать, но я не теряю надежды получить помощь и защиту. О, и как же я ошибалась. В участке с выкрашенными в голубой цвет стенами на меня смотрят как на полоумную, когда я требую принять заявление о похищении. В углу гудит старенький вентилятор и запутывает мысли легким ветерком.

— Кто вас похитил? — в очередной раз спрашивает дежурный с мутным взглядом, лениво развалившись за стойкой на кресле со скрипучей спинкой.

— Босс моего мужа!

— А кто босс вашего мужа?

— Родион… Родион Семенович!

Переглядывается с другим сотрудником, который отвлекается от записей в журнале, и вновь смотрит на меня.

— Вы меня слушаете, нет?

Перессказываю свою историю, но никто не торопится ее фиксировать. Звучит она в пересказе глупо, нелогично и наивно.

— Думаю, вашему боссу стоит самому обратиться к нам, если его обокрали на сто пятьдесят тысяч зеленых, — дежурный щелкает ручкой.

— Да это не мой босс! — вскрикиваю и бью ладонью по стойке. — А босс моего мужа, который пропал! — замолкаю и сдержанно спрашиваю. — Кстати, стоит, наверное, написать заявление о его пропаже?

— Вашего мужа тоже похитили?

— Нет! Меня похитили! Меня! Мешок на голову и увезли в неизвестном направлении!

— Хм. А как вы тут оказались?

— Меня до вечера отпустили.

Задумчиво поглаживает подбородок и уточняет:

— Похитили и отпустили погулять?

— Мне нужна помощь, — сжимаю кулаки и твердо смотрю в глаза невероятно глупого мужчины. — В семь часов меня опять похитят. Понимаете?

— Почему именно в семь? — чешет ручкой щеку.

— Не знаю, — опешив на секунду, тихо отзываюсь я.

Я хочу кричать от бессилия, топать ногами и разбить ноутбук о голову лентяя, который не выполняет свою работу.

— Заявление и пропаже мужа примем, — наконец он снисходительно кивает, — а вот тема с ваши похищением, — он встает и окидывает меня взглядом, — сомнительная.

— Это не моя одежда, — оправдываюсь я.

— Чья? — вновь садится и вертит в пальцах ручку.

— Мне ее… — накрываю лицо руками и понимаю, что похищение мое похоже на бред сумасшедшей. — Помогите мне. Я не должна была уходить, но… Господи… — раздвигаю пальцы и смотрю сквозь них на офицера. — Вы мне не верите?

— Почему же, верим.

Говорит, как с умалишенной. Тихо так и заискивающе. Буду кричать, вызовет скорую с санитарами, которые вколют мне успокоительных.

— Где обычно прячутся преступники, чтобы их не нашли? — заговорщически спрашиваю я.

— Так, а это уже интересно, — поддается в мою сторону, а его коллега в живом любопытстве внимает нашему разговору, — вы совершили преступление и хотите избежать наказания? Мужа с любовником убили, поэтому и придумали историю с похищением, как алиби?

— С каким любовником? — едва слышно уточняю я.

— С Родионом Семеновичем. С боссом мужа, — убедительно шепчет он. — Так? Я все правильно понял?

— Нет.

— Тогда расскажите, как все было, — опять щелкает ручкой и придвигает к себе блокнот. — Или вы с мужем убили его босса за сто пятьдесят тысяч долларов?

Одна версия удивительнее другой. Моргает и ждет подробностей в кровавом убийстве, совершенном моими слабыми руками.

— Вы в своем уме?

— А вы, гражданочка?

— У меня соседка герань украла! — меня отпихивает в сторону разъяренная старуха со всклокоченными седыми волосами. — Три горшка герани! Сука гадкая и не признается! Три горшка герани!

От нее пахнет кошачьей мочой и прогорклым маслом. В отделение залетает вторая бабушенция с платком на голове и выстиранной до белых пятен сорочке:

— Ты лучше расскажи, кто скомуниздил у меня кастрюлю! Герань?! Да я тебе эту герань в одно место затолкаю, стервозина старая! Хорошая кастрюля была! На шесть литров варенья!

Дежурные устало переглядываются со мной и встают. Через минуту они отворяют решетчатую дверь, бряцая ключами, и бегут разнимать беснующихся боевых старух, которые оглушают меня криками.

Мне тут не помогут. Куда важнее успокаивать чокнутых бабулек, впавших в маразм, чем поверить в историю о похищении от женщины в дорогом модном платье. Отступаю к выходу и выбегаю на улицу, когда одна из старух начинает нечленораздельно голосить.

Куда пойти? У кого помощи просить? Кидаться к прохожим, пугать родственников, которые, как и я, люди скромные, маленькие и беспомощные? Нет у меня серьезных связей, облеченных властью знакомых или родственников, которые смогут выступить против несправедливости.

Как жутко. До холодной испарины между лопаток. Я одна, и за моей спиной нет никого сильного, страшного и опасного, а сама я слабая и испуганная. И еще я клиническая дура, потому что держу путь на автовокзал.

Паспорт с собой, остатки зарплаты с карточки сняты. На поезд не сяду, потому что смогут отследить по личным данным в билете, поэтому сяду на автобус и свалю в закат. Ладно, не в закат, а в глухую деревню. Еще не знаю в какую, но на месте разберусь.

— Куда? — щекастая тетка с рыжей химией на голове чавкает жвачкой.

— Куда-нибудь, где меня не найдут, — тихо шепчу я.

— Ясно, — причмокивает она. — От мужа бежишь?

— Ну, — я сглатываю, — типа того.

— До Владимира, а оттуда, деточка, в Пеньки, — клацает по клавиатуре пальцами с длинными и красными когтями. — Та еще дыра.

В Пеньки так в Пеньки. Я ведь умная женщина, а сесть и подумать не соизволю. Я же могу попасть в такую передрягу, что Родион с его платьями и бельем покажется мне ангелом во плоти, но быть его гостьей-тире-пленницей не хочу. Пусть ищет другую, посговорчивее. Я же сбегу. От него, от себя и низменных желаний в Пеньки. Черт его знает, что меня ждет, но пятая точка просто требует приключений.

В автобусе меня немного отпускает. Рядом сидит благожелательный старичок с седыми усами и называет меня красавицей. Я вежливо улыбаюсь, но не вступаю в диалог и не раскрываю, зачем мне во Владимир и почему я налегке. Я же в бега ударилась и нельзя ни с кем вести беседы.

Автобус останавливается, и я выныриваю из дремоты. Пассажиры обеспокоены, а в салон вваливается Алекс и шипит на испуганного водителя:

— Не кипишуй. Я мадаму одну заберу.

И смотрит на меня.

— Нет! — рявкаю я.

— Да.

Меня тащат к дверям. Я вырываюсь, кричу и прошу о помощи, но никто не вступается за меня. Старичок, который льстил мне витиеватыми комплиментами час назад, выглядывает в окно и говорит:

— Бандиты, что ли, какие?

— Они самые!

— А вот это обидно, — вздыхает Алекс и выволакивает меня на обочину.

Дорогу автобусу перегородили два черных внедорожника, возле которых трутся трое угрюмых ребят.

— Один со мной не справился бы? — выворачиваюсь из рук Алекса и толкаю его в грудь. — Дружков притащил?

— А они для антуража, — обнажает зубы в улыбке и указывает на приземистого мужичка с черными очками на носу, — а этот пас тебя всю дорогу.

Тот с приветствием опускает очки и подмигивает.

— Ну, помогли тебе в полиции?

— Нет! Не помогли! — в отчаянии повышаю голос до визга. — Мне бабуськи помешали!

— Зато заявление о трех горшках герани приняли, — Алекс цедит каждое слово мне в лицо. — Быстро в машину. В Пеньки она собралась!

— Я не хочу возвращаться, — отступаю от него на несколько мелких шажочков. — Родион же… Что он со мной сделает?

— На расчлененку не надейся, — он вытаскивает из кармана пластиковые хомуты. — Я готов утолить чужое любопытство и связать тебя на глазах зевак, но давай обойдемся без этого?

А пассажиры прямо прилипли к окнам и ждут развития событий с открытыми ртами. Бессовестные! Смахиваю со лба локон и с истеричным смешком ковыляю к одному из внедорожников.

— Яна, — окликает Алекс и когда я оборачиваюсь, кидает в меня черным мешком. — Ничего не забыла?

Уже в машине, натянув на голову мешок, понимаю, что не отказалась бы от мороженого, и это плохой признак. Я его ем редко: в моменты, когда хочется удавиться и света белого не видеть.

Нахожу ведерко мороженого в морозилке огромного холодильника. Поглаживаю пальцами матовый черный пластик, пробегаюсь по золотым буквам, которые обещают мне минуты сладкого наслаждения и дрожащими руками достаю ложку из ящика.

Родион даже не удосужился встретить меня, когда я злая и растрепанная выползла из машины и крикнула, что ненавижу его и чтоб он, подлец, бородой своей поперхнулся. Без ронятия, как ему это удастся, но пусть уж постарается.

Он прекрасно знал, что никуда я не сбегу и играл нечестно. За мной все время по пятам ходил один из его прихвостней, а я, дубовая голова, даже по сторонам не смотрела. Я же поверила, что он дал мне шанс сбежать, а он взял и обманул. Мужикам совсем веры нет.

— Ненавижу, — повторяю шепотом и вскрываю ведро с гримасой ярости. — Меня же в Пеньках ждет светлое будущее. Я бы там в сарае каком-нибудь переночевала.

Откидываю крышку в сторону. Ко всему прочему Алекс забрал у меня паспорт. Я попыталась воззвать к совести, но он сказал, что ему не за совесть платят. Я спросила сколько, а он промолчал, и мне теперь очень любопытно, за какую сумму он продал душу Родиону.

Поужинать мороженым решаю в гостиной, в жутком полумраке, что отлично дополняет мое унылое настроение. Пара ложек сладкого ванильного удовольствия, и ко мне на огонек заглядывает хозяин этого дома. В одном халате и красуется членом, от которого бы любая юная и не очень барышня потеряла бы дар речи, а, может, и сознание.

А дальше я убегаю, впечатленная до глубины души размерами и красотой Родиона. Хочу в Пеньки, подальше от извращенца, который ловким захватом жестоких пальцев за сосок лишает голоса. А про руку под подолом и стальных тисков на клиторе и говорить нечего. Как он ловко, без лишних неуклюжих поисков, отыскал за мгновение то, мимо чего вечно промахивался Сергей в редких попытках меня возбудить.

Стою перед зеркалом в узком бежевом платье и нервно приглаживаю ладонью правый рукав. Я была готова к тому, что Родион пойдет дальше пронырливых пальцев. И хотела этого. Желание мое кипело под крышкой стыда и страха и когда было готово вырваться потоком, мне напомнили о Сергее. Благодарить ли мне его или винить?

— Яна, Родион ждет в кабинете, — Алекс заглядывает в спальню.

— Сергей уже тут? — смотрю на него через зеркало.

— Скоро будет.

— Он цел?

Алекс молча отходит в сторону и ждет, когда я выйду из комнаты. Он стал свидетелем, как Родион со стояком облапал меня у стены, а на лице ни тени смущения, словно его босс каждый день на его глазах зажимает пленниц с гнусными намерениями.

Поднимаемся на третий этаж, и Алекс указывает на одну из закрытых дубовых дверей. Вхожу без стука с гордо поднятой головой в просторный и мрачный кабинет, фотография которого стала бы отличной иллюстрацией для романа про злодея-англичанина: панели из темного дерева на стенах, два кресла, обитые натуральной кожей перед массивным столом, плотные темно-зеленые шторы на окнах и диванчик у стены. И еще ковер, в густом ворсе которого утопаю каблуки туфель. Воздух напитан запахами древесины и сладкого пряного табака.

— Сердечко трепещет перед встречей с мужем? — Родион развалился в кресле за столом с сигарой в пальцах и выдыхает густое облако дыма.

Он избавился от халата и тоже успел принарядиться в серый твидовый костюм-тройку. Хорош черт, если не думать о его члене, что портит весь элегантный образ холеного красавца с аккуратно уложенной бородой. Хотя его звериную похоть выдают еще глаза. Они горят недобрым огнем и буравят мое лицо.

— Трепещет, — соглашаюсь я и сажусь в кресло.

Вновь медитативно смакует дым и выпускает три призрачных колечка к потолку.

— Почему именно Пеньки?

— Не было времени на обдумывание маршрута.

— И чем бы ты там занялась?

— Коров доила.

— Ты умеешь? — вскидывает брови.

— Нет.

— А я умею. Главное — правильно ухватиться за соски вымени, — стряхивает пепел в бронзовую пепельницу, не отрывая взгляда от моего лица.

К щекам приливает кровь, и мне кажется, из ушей повалит пар, настолько я разгневана и смущена одновременно.

— Я тебе не корова.

— Что тебя натолкнуло на мысль, что я считаю тебя коровой, Яночка?

Я не успеваю ответить. В кабинет буквально за шкирку втаскивают Сергея и швыряют на свободное кресло рядом со мной. Прижимаю руку ко рту. Он грязный, небритый, с кровавыми разводами на лице и оплывшим левым глазом. Брюки на нем мятые, пыльные, в пятнах и колючках репейника, а рубашка порвана и лишена нескольких пуговиц.

— Яна… — хрипит он. — Яночка…

Сердце сжимается от жалости, брезгливости, и я перевожу взгляд на двух уродов, что отряхивают руки.

— Вы его избили.

— Он сопротивлялся, — рявкает один из них, и Сергей вздрагивает, втягивает голову и опускает лицо.

— Свободны, — Родион лениво покачивается в кресле.

Дверь тихонько щелкает, и Сергей съеживается под взглядом черных глаз.

— Ну, Сережа, как у тебя дела?

— Родион Семенович, — голос у Сергея заискивающий и походит на скулеж избитой собаки, — мне так жаль.

Мне надо бы протянуть руку, коснуться его ладони, чтобы поддержать, но пошевелиться не могу.

— Жаль — это не про деловой диалог, Сережа. Где деньги?

— У меня нет денег, — дрожит, сцепив ладони в замок и опустив голову.

— Мы можем… — замолкаю под гнетущим взглядом Родиона.

Мне лучше молчать, я тут не для разговора, и Родион сейчас не потерпит капризов и истерик. У него деловая беседа с моим мужем, а мне положено заткнуться и не отсвечивать.

— Как ты собираешься вернуть деньги, Сергей? — четко и чуть ли не по слогам спрашивает Родион.

А Сергей в ответ всхлипывает. Отворачиваюсь и пялюсь на бронзовую лошадь на секретере. Он испуган, растерян, и я не должна его винить в слабости, но на душе гадко.

— Так, — Родион набирает в рот дыма и выпускает его белыми облачками. — Я дам тебе две недели, Сереж. После я тебя вывезу в лес и живьем закопаю.

— Родион Семенович…

В горле першит от дыма, и я кашляю, чтобы Сергей вспомнил: он, мать его, не один, и я, в отличие от него, готова встретить беду вместе с ним, пусть меня трясет от омерзения.

— Или, — Родион холодно улыбается и мне очень не нравится его тон, — ты сдашь в аренду свою жену на две недели, и забуду о твоем долге.

— Что? — пищит Сергей.

— Она оплатит твой долг натурой, — Родион откладывает скуренную до половины сигару на пепельницу и с циничным равнодушием продолжает, — я отымею ее во все щели и верну тебе от души оттраханной.

Переглядываюсь с Сергеем и вижу в его глазах облегчение и… радость?

— Ты… не смей, — шепчу и мой голос дрожит. — Мы найдем деньги. Найдем.

— Яна…

— Нет.

Это не мужчина. Это слизняк. Подлый, жалкий и трусливый урод, который готов жену кинуть в пасть монстра, лишь бы выйти сухим из воды. Это его должны отыметь во все щели, а не меня.

— Что тебе стоит? — Сергей неловко улыбается.

Мои брови ползут на лоб, и глаза я никогда так широко не открывала.

— Ты справишься, — он подбадривает меня, чем забивает последний гвоздь в наши отношения.

— Раз я сегодня я такой великодушный, — смеется Родион, откинувшись назад, — то Яночке я тоже дам выбор.

— Какой? — хрипло спрашиваю я и блекло смотрю в его колкие глаза.

— Ты уходишь. Вот прямо сейчас встаешь и покидаешь мой дом, но Сереженька остается, — голос мягкий, как у мурлыкающего кота. — Тебя больше никто не потревожит, Яна. Даю слово, что наши дороги не пересекутся.

— Что ты с ним сделаешь? — я складываю ладони на коленях.

— Алекс! — Родион продолжает скалиться в улыбке, а Сергей жалобно поглядывает на меня.

Алекс заходит в кабинет и замирает мрачной скалой у двери.

— Что бы ты посоветовал сделать с Сергеем?

— Не при даме будет сказано, — глухо отвечает он.

— Нет уж, скажи, — смотрю перед собой.

— Вырванные ногти, — бесцветно и сухо отзывается Алекс, — будут аперитивом.

Сергей с трясущимися плечами накрывает лицо руками и рыдает, а я все смотрю перед собой и вспоминаю, как я смущалась, когда он на первом свидании кормил меня с рук остывшей и жутко невкусной пиццей. Мы так тогда смеялись, всю ночь гуляли, а утром на парах я спала, сложив его куртку под головой.

— Уходи, Сергей.

Подскакивает и выбегает, позабыв обо мне. Я буду ему благодарна за минуты трепетной влюбленности, пусть и сейчас это не тот Сергей, который шептал на ушко тихие и наивные слова о любви. Да и я не та восторженная Яна, которая верила в светлое будущее. Жизнь оказалась полна отборного дерьма.

Родион кивает Алексу, и тот бесшумно выходит. Минуты молчания, печали о прошлом обрываются вопросом:

— Как тебя угораздило выйти замуж за такого мудака, Яна?

— Я его любила, — я горько усмехаюсь. — И он был… Если бы он сказал на первом свидании, что однажды подставит меня и отдаст за долги беспринципному негодяю, то, вероятно, я бы бежала, роняя тапки, но этого разговора не случилось.

Хочу укусить Родиона и сказать ему что-нибудь язвительное, чтобы стереть с его нахальной морды улыбку, но молчу. Я не была готова к тому, что муж будет рад подстелить меня под босса.

— Где нашли Сергея?

— Зачем тебе это знать?

— Мне любопытно, — пожимаю плечами.

— На заброшенной даче, — Родион тушит сигару, заинтересованно поглядывая на меня. — Он дружбу завел с бомжом, который ему и дал наводку, где можно пересидеть, но увы. Мы его нашли.

— М, — хмыкаю и щурюсь, — это то, чем ты гордишься? Гордишься тем, что похитил женщину и угрозами вынудил остаться? И у тебя хватит наглости, чтобы склонить ее к близости?

— Хватит, Яночка, — Родион встает, обходит стол и нависает надо мной, спрятав руки в карманы брюк. — Ты же сама назвала меня беспринципным негодяем, и я не стану тебя переубеждать в обратном. А теперь пора отрабатывать долг мужа, милая. Начнем с твоего рта.

Поднимаю взгляд на Родиона и встаю:

— Тебе не кажется, — пробегаю пальцами по лацканам пиджака и всматриваюсь в глаза, — что за сто пятьдесят тысяч можно было найти нескольких элитных и профессиональных шлюх, которые бы провернули с тобой такие фокусы, до которых мне очень и очень далеко?

— Согласен.

— Тогда в чем дело? Мы… — закусываю губы и после медленного выдоха продолжаю, — я бы вернула деньги. Нашла бы выход. За две недели что-нибудь придумала.

— В Пеньки бы уехала?

— Это не ответ, Родион. Две недели секса с заурядной женщиной, которая не удивит тебя мастерством, не стоят ста пятидесяти кусков зеленых, иначе я сомневаюсь в твоей адекватности. Я тебе напоминаю жену?

— Что? — Родион вскидывает бровь и смеется, шагнув к столу, а затем вновь ко мне разворачивается. — Нет, Яна. Светлану ты мне не напоминаешь. Между вами ничего общего.

В нем нет надрыва, лишь спокойная скорбь человека, пережившего тяжелую утрату и смирившегося с несправедливостью жизни.

— Сергей — кусок говна, — опирается о стол руками, — но жена у него забавная. Уставшая, несчастная и мужика у нее давно не было, а у меня на нее стоит. Колом стоит, Яночка, как ни на одну элитную шлюху. Вот и все. И я могу позволить себе купить тебя за сто пятьдесят тысяч. Да, сомнительное вложение, но почему нет?

— Потому что это аморально? — предполагаю я.

— Сюрприз, Яна. Я не рыцарь на белом коне. И мораль у каждого человека своя. Твой муж не увидел ничего аморального присвоить чужие деньги, я не вижу проблемы в том, чтобы трахнуть его жену.

— Да только вот жена в ваших разборках не виновата.

— Она виновата в том, что выбрала в мужья урода и не развелась с ним. Ты до последнего его поддерживала. Он же не в первый раз проигрывает деньги.

— Да, но…

— И ты не видела в этом проблемы.

— Видела.

— И? Что ты предприняла?

— Что это за допрос такой? — охаю я.

— Мы можем прекратить, и ты мне наконец-то отсосешь. Заткнешь свои рот моим членом. Нет?

И смотрит на меня с ожиданием. Глаза прожигают насквозь, и я отступаю:

— Нет, — с отчаянной гордостью шагаю к двери.

Родион грубо хватает меня за запястье, рывком привлекает к себе, а через секунду заламывает руки, развернув спиной и горячо шепчет на ухо:

— Спешу напомнить, Яночка, что именно от тебя зависит жизнь Сергея. Ты вновь вступилась за него. Он же вырос из детских штанишек, не так ли? Вот к чему был весь этот допрос. Ты в очередной раз принесла жертву за жалкого паразита, и он ничему так не научится. Ты не дала ему возможности ответить за ошибку, и сама ошиблась в решении.

— Ты мне тут воспитательную беседу вздумал провести? — Слабо дергаюсь в крепком захвате.

— Беседой ничего не ограничится.

Проводит кончиком языка от мочки по изгибу ушной раковины, и вместе с этой медленной лаской по телу пробегает волна теплой дрожи, которую Родион улавливает. Разворачивает и не дает опомниться. Жадно впивается в губы, крепко стискивая мое лицо в ладонях.

Сильный, напористый и уверенный. Я в его руках такая слабая и маленькая. Вцепившись в его запястья, стою на цыпочках и пытаюсь оторвать его руки от лица. Самообладание тает с каждой секундой, и вот-вот поддамся горячей настойчивости. Уловив мое намерение цапнуть его за язык, Родион отшатывается, и в следующую секунду оказываюсь прижата к столу.

Я даже не сообразила, когда он успел меня развернуть, нагнуть, настолько он точен и ловок в своих движениях. Вскидываюсь, а Родион больно хватает меня за волосы, прижимается сзади. Чувствую сквозь ткань его восставший член, и цепенею, когда тяжелая ладонь наотмашь бьет меня по правой ягодице:

— Тихо!

Он не выпустит меня, пока не получит желаемое, а мое возмущение тает под теплой ладонью, что поглаживает попу и спускается по бедру. Подцепив пальцами край узкого подола, медленно задирает его, и я взбрыкиваю. Слабо и неуверенно. Лишь для приличия, а Родион в ответ для порядка дергает за волосы. Его грубость отзывается во мне клокочущим стоном и требовательным теплом между ног.

Ловкие пальцы юркают под ластовицу трусиков, сдвигают ее в сторону, и я вскрикиваю от решительного толчка, что заполняет меня до краев и растягивает болезненным удовольствием. Родион не дает мне опомниться и буквально вколачивает в стол, жестоко удерживая за волосы. Никакой нежности, ласки. Только животная похоть и резкие неистовые рывки, на которые я отвечаю стонами и криками, захлебываясь в бурлящем потоке желания. Оно сжигает все мысли, стыд и страх и подчиняет тело инстинктам.

Мышцы схватывают судороги, и я верещу под рык Родиона, ослепленная вспышками удовольствия. Он прорывается через спазмы, и я чувствую, как пульсирует его член, мягкими толчками извергая густое семя. Тянет за волосы на себя, стискивает в удушающих объятиях и вжимается в меня в последних рваных фрикциях, продлевая затухающий оргазм.

В нахлынувшей слабости оседаю на пол к ногам своего пленителя и роняю голову на грудь. Родион отступает и падает с тяжелыми и шумными вдохами и выдохами в кресло. В тишине шуршит ширинка, и я закрываю глаза. У меня нет сил, чтобы встать и покинуть кабинет, поэтому пусть меня защитит темнота.

— Ты очень громкая.

Выныриваю из омута неоформившихся и блеклых мыслей и недоуменно смотрю на самодовольного Родиона. Медленно моргаю, с трудом вникая в смысл сказанного, и сипло отвечаю:

— Извини.

— Если за что тебе стоит извиниться, так это за побег.

— Нет. За это я извиняться не буду, — облизываю пересохшие губы. — Я боролась за свободу.

— Но я ведь неравный тебе соперник, Яна.

Встаю и под осоловевшим взглядом Родиона оправляю юбку:

— Да, верно. И тебе стоило бы играть с равными тебе, а не забавляться с той, у которой был вариант лишь сбежать от тебя в Пеньки.

— И это очень грустно, Яночка.

Беседа наша неконструктивна и не имеет никакого смысла.

— Грустно то, что я буду раздвигать перед тобой ноги ради ублюдка, за которого мне не повезло выйти замуж.

— Я дал тебе выбор.

— Хреновый, мать твою, выбор!

— Но ты его сделала. И прекращай тут истерить, как девочка-подросток. Это утомляет.

Вздрагиваю, как от жестокой оплеухи. А Родион прав. Мои попытки донести до него, что разыгранная им ситуация отвратительна, выглядят истеричными капризами. Я пять минут назад визжала в его руках, как развратная потаскуха, и сейчас выворачиваюсь, чтобы обелить себя.

— Две недели? — уточняю я.

— Да.

— Я могу идти? Или мне еще отсосать тебе, чтобы пожелать доброй ночи?

— Я бы был не против, — Родион в спокойном умиротворении смотрит мне в лицо, — но у тебя сегодня день был полон эмоциональных потрясений и тебе стоит отдохнуть.

— Какой ты заботливый.

— Не со всеми.

— Так мне повезло?

— Определенно.

Раз мне позволили уйти, то я ухожу. На носочках, чтобы не топать каблуками по ковру. Будь моя воля, я бы с удовольствием исчезла, растворилась и прекратила свое существование.

Молча выхожу в темный коридор. На лестнице приваливаюсь к стене и прячу лицо в ладони. Одно предательство за другим, и у меня нет возможности пережить подлость мужа в истерике и громком скандале. Вместо этого я буду ублажать богатого мерзавца, который преподнес слишком жестокий урок жизни: я выбрала в спутники не того человека.

— Папа! — долетает задорный девичий голос. — Па! Папуля! Я дома!

Спускаюсь на первый этаж. В холле перед раскрытым чемоданом сидит на корточках хрупкая чернявая девица лет двадцати, не больше. Рваные джинсы, цветастая футболка, темные волосы до плеч. Яростно перебирает вещи, с радостным возгласом выуживает фигурку фарфорового ангелочка и протягивает ее мрачному Алексу:

— Как увидела этого пупсика с крылышками, так о тебе подумала, — с таким восторгом улыбается, что у меня самой уголки губ вздрагивают в умилении. — Скажи, один в один. Он такой же сердитый. И носик кривоват. Видать, тоже прилетело однажды от кого-то на небесах.

— Спасибо, — лицо у Алекса обескураженное и бледное. Вертит в пальцах ангелочка и медленно моргает. — Красота.

Подарки приятно получать каждому. Замечаю в его глазах чистую и незамутненную благодарность.

— Папа! — вскрикивает девица и удивленно замолкает, когда видит меня, а затем энергично вскакивает на ноги и широко улыбается. — Здрасьте! Я Настя! А ты?

— Яна, — едва слышно представляюсь я.

Настя кидает хитрый взгляд карих глаз на Алекса, который прячет ангелочка в карман, и решительно шагает ко мне:

— Какой сюрприз!

И заключает в теплые и дружеские объятия. Жалобно смотрю на Алекса, который в ответ пожимает плечами.

— Неужели мой старик завел даму сердца? — Настя с восторгом заглядывает мне в лицо. — Вечно от меня все скрывает! Я ведь у него спрашивала, завел кого или нет, а он бу-бу-бу в ответ.

— Я не дама сердца, — блекло шепчу я.

— А кто? — она отстраняется, придерживая меня за плечи.

— Она моя пленница, — сверху доносится строгий голос Родиона, — на две недели.

— Папа! — в радости взвизгивает Настя и бросается к отцу, который крепко и со смехом обнимает ее. — Па!

Как-то мне очень неловко, поэтому я тихо и без лишнего шума переступаю несколько ступеней в желании скрыться в своей комнате, но Настя рявкает:

— Стоять! — а потом в возмущении всматривается в лицо Родиона. — В каком смысле пленница?

— В самом прямом, — он улыбается, а затем сердито щурится. — Почему ты здесь? Я тебя не ждал.

Получилось довольно грубо. Я бы обиделась, если бы меня с такими словами встретил отец после долгой разлуки.

— Соскучилась, — Настя спускается на несколько ступеней. — Я тебе сувениров привезла.

— Иди, — Родион повелительно кивает мне, и я преодолеваю еще три ступени.

— Реально пленница? — тихо переспрашивает Настя.

— Да.

— Немедленно освободи ее! — Настя повышает голос, и я загнанно оглядываюсь на нее.

Ты же моя хорошая. Как такое милое дитя уродилось у Родиона? Это же несправедливо. Если кого он и мог воспитать, то только такого же самовлюбленного монстра, а не глазастую красавицу, преисполненную досадой и негодованием.

— Лишать людей свободы — плохо! Папа! Ты чего?

— Ты бы меня предупредила заранее, что приедешь, — Родион прячет руки в карманы брюк.

— Или это у вас игры такие? — Настя переводит подозрительный взгляд на меня.

— Боюсь, что нет, — я слабо и криво улыбаюсь.

— Алекс! — Настя оборачивается на молчаливого верного слугу Родиона. — Это же шутка, да?

Тот качает головой, и Настя, уставившись на отца, озадаченно чешет ноготками висок. Вздыхаю и поднимаюсь еще на несколько ступеней.

— Подожди! — она подскакивает ко мне, хватает за руку, а затем закрывает меня грудью, когда Родион разворачивается в нашу сторону. — Я не одобряю твоих действий, папуля. Так нельзя.

Голосок дрожит от гнева и досады.

— Значит, вы подружитесь. Яна придерживается того же мнения, что и ты.

— Ты должен…

— Если бы я знал, Настенька, что ты навестишь меня, то Яны бы тут не было.

— Я хотела сделать тебе сюрприз, — тихо оправдывается Настя.

— И я рад этому сюрпризу, — Родион прикладывает руку к груди, — и жаль, что он омрачился некоторыми обстоятельствами. Ты насколько останешься?

— На месяц. У меня же каникулы.

— Ты ведь планировала их провести с друзьями. Или я что-то путаю? Про евро-тур говорила, нет?

— Я тебя почти год не видела. Ты тут, похоже, одичал, раз женщин похищаешь, — Настя нервно приглаживает волосы пятерней. — Вот и оставляй тебя в этом доме одного.

— Я тут лишняя, — встреваю в тихий семейный разговор. — Я, пожалуй, пойду.

— Ничего подобного, — Настя сжимает мою ладонь. — Ничего не лишняя.

Мимо нас по лестнице поднимается Алекс с чемоданом в руках. Родион переводит взгляд с дочери на меня и вновь взирает на Настю:

— Ты, наверное, устала с дороги. Поговорим утром.

И следует за Алексом расслабленной и непринужденной походкой. Для него беседа окончена.

— Ты ее не отпустишь? — охает Настя и провожает его обескураженными взглядом.

— Нет. Девочки, идите спать.

Стоим с Настей в тишине, и она едва слышно спрашивает:

— Что ты ему сделала?

— Мой муж украл у него деньги, — пристыженно отвожу взгляд.

— А ты тут при чем?

— Тут все очень сложно.

— Как обычно, — Настя вздыхает и закатывает глаза. — У папы по-другому не бывает, — улыбается и торопливо бежит вниз. — Я проголодалась. Составь мне компанию, а то я не очень люблю в одиночестве кушать.

Притормаживает и с ожиданием оглядывается. Решительно следую за ней. Я сама сегодня нормально не пообедала и не поужинала. Несколько ложек мороженого не в счет.

— Классные туфли, — Настя пропускает меня вперед в гостиную. — И платье тоже ничего.

— Виолетта постаралась, — бурчу под нос.

— О, ты уже успела и с ней познакомиться?

— И знакомство, мягко скажем, не удалось.

— Удалось, раз она тебя приодела. Папе, конечно, не стоило к ней обращаться.

— Почему?

Задаю вопрос, прежде чем его обдумать. Юркаю на кухню и замираю у стола в нерешительности.

— Они с моей мамой дружили, — Настя печально улыбается, — а папу Виолетта всегда недолюбливала, а он ее.

Открывает холодильник и продолжает:

— Она ее в последний путь и готовила. Красила, одевала…

— Настя, мне жаль, — я не знаю, что ответить на внезапную искренность.

— Прости, мне я не должна была…

Застыла у холодильника и не шевелится. Я не могу стоять в стороне. Обнимаю Настю, хоть и понимаю, что мое проявление сочувствия может быть лишним. Я ведь для нее чужая и незнакомая тетка.

— Три года прошло, а мне до сих пор… — она тихо и обреченно всхлипывает, а потом отстраняется и отворачивается. — Прости… Что-то накатило…

— Девочки, я же просил…

— А вот такие мы непослушные, — Настя торопливо смахивает слезы с щек и разворачивается к Родиону, что стоит в проеме двери. — И голодные. Гостью поди не кормишь, да? Вон какая бледная.

— А нехрен бегать в Пеньки, — Родион хмурится.

— Пеньки? — Настя вытаскивает из холодильника небольшую кастрюльку.

— Дыра какая-то под Владимиром.

— Может, я пойду?

— Ты же голодная, — Родион мрачно смотрит мне в глаза.

— Да, но…

— Сядь.

— Где твои манеры, папа? — Настя заглядывает в кастрюльку. — Ммм, котлетки.

Родион подходит к столу, отодвигает стул и скалится в улыбке:

— Прошу.

Сажусь под сердитым взглядом на стул, и Родион занимает место во главе стола.

— Па, ты будешь?

— Нет, я не голоден.

— А на гарнир у нас, — Настя вновь ныряет в холодильник и фыркает, — что это? Фу. Пюре из брокколи? Нет. Обойдемся.

Обиженно захлопывает дверцу и возвращается к кастрюльке с котлетами.

— Почему отказалась от идеи отдохнуть с друзьями? — Родион цепко следит за дочерью.

— Я не могу понять, ты не рад меня видеть? — Настя закидывает котлеты в одну миску и ставит ее в микроволновку.

— Рад, но ты о чем-то темнишь.

— Я рассталась с парнем, — Настя разворачивается к отцу и скрещивает руки на груди.

— С парнем? — тихо повторяет Родион и вскидывает бровь.

Да он в бешенстве. Кровь приливает к щекам, крылья носа вздрагивают, а зрачки расширяются.

— Да. Ты женщин воруешь, а я с парнями расстаюсь. Один-один, папуля.

— И кто он? — нарочито спокойно спрашивает Родион.

— А вот не скажу.

— Я ведь все равно узнаю, Настенька.

— Па, я взрослая и имею право на личную жизнь.

Родион внезапно смотрит на меня в поисках поддержки, и я уточняю:

— Почему расстались?

— Замуж позвал.

Родион поперхнувшись, откашливается и встает:

— Замуж?!

— Так ты сбежала? — я внимательно смотрю в испуганное лицо Насти.

— Я не смогла ему сказать нет. Взяла время подумать и… вот я тут… — она смущенно размахивает руками. — Короче, я не вернусь в Чехию, хочу в Италию. Я уже универ нашла, и… разобраться с документами… но это мелочи… у меня все схвачено. Или, вообще, тут останусь… тут тоже неплохо…

— Настя, — шипит Родион.

— Я не думала, что меня Томаш замуж позовет! — она взвизгивает и прижимает ладонь к губам.

— Томаш, значит? — Родион садится и постукивает пальцами по столу. — И в Италию собралась?

— А ты женщин воруешь!

— Это к делу не относится! — Родион бьет кулаком по столу, и Настя вздрагивает.

— Смею согласиться, — тихо отзываюсь я, — но все же стоит сбавить обороты. Настя тут, приехала к тебе и ждет поддержки, а могла ничего не сказать.

— Я так и планировала, — Настя шмыгает носом и обиженно отворачивает лицо к окну. — Разорался, блин.

— А как мне реагировать? — озадаченно спрашивает Родион. — Я дал тебе свободу, как ты и просила, а ты возвращаешься и говоришь, что замуж собралась за какого-то Томаша!

— Да не хочу я за него замуж!

— Тогда зачем встречалась?

— А ты зачем Яну украл?

— Да етить-колотить! — рявкает Родион.

Пищит микроволновка, и Настя зло швыряет миску с котлетами на стол. Позвякивает вилками и ложками в одном из ящиков.

— Почему ты решила сбежать от Томаша? Он тебя обижал? — аккуратно спрашиваю я.

— Нет. Мы с ним потусили несколько недель, и его перемкнуло на любви до гроба…

— Потусили? — ревниво хрипит Родион.

— Да, па, потусили, — Настя садится за стол и накалывает котлету на вилку. — Он влюбился, а я нет.

— Невероятно, — Родион с клекотом встает и отходит к окну. — Отпустил, называется, учиться, а она там с Томашами тусит.

— Почему не смогла сказать “нет”? — касаюсь пальцами вилки.

— Да жалко мне его стало, — Настя откусывает кусок от котлеты и с аппетитом чавкает. — Глаза, как у щенка были.

— Господи… — Родион накрывает лицо ладонью.

— Я из жалости не подала на развод, и вот я где, — я поднимаю взгляд на Настю.

Родион смеется, и от его смеха во мне просыпается желание вновь сбежать.

— Думаешь, надо позвонить и сказать, финита ля комедия? — Настя тщательно пережевывает котлету.

— Думаю, да.

Настя откладывает вилку, вытирает рот салфеткой и достает из кармана джинсов смартфон.

— Может, просто написать?

— Позвони, — командует Родион и терпеливо оглаживает бороду ладонью.

— Ладно, — касается экрана и прикладывает телефон к уху. — Звоню.

Через несколько секунд она обращается к невидимому собеседнику на какой-то очень печальной тарабарщине, из которой я вычленяю Томаша и “не”. Родион выхватывает из рук дочери телефон и в ярости рычит в него:

— Найду, на лоскуты порежу и через мясорубку пропущу! И скормлю бездомным псам!

— Па! Он же не понимает по-русски!

— Суть он уловил! — Родион кидает телефон на стол и зло вглядывется в глаза Насти. — Еще новости?

— Я семестр с одними пятерками закончила, — довольно улыбается и тянется за новой котлетой.

— Умница, — приобнимает и чмокает ее в макушку, — а про Италию мы переговорим позже.

— Угу, — Настя щурит глазки и прижимается к Родиону ласковым котенком. — И я, правда, соскучилась.

Дышать боюсь, чтобы не нарушить семейную идиллию.

— Па, а как бы ты отнесся к тому, если бы Томаш взял меня и похитил? — с лукавством юной демоницы спрашивает Настя и поднимает взгляд. — На две недели, потому что он так решил?

— Ответ очевиден, Настенька. Я бы его вывернул мехом внутрь.

— Значит, и ты того же заслуживаешь? — Настя передразнивает тихую интонацию отца.

— Видишь ли, Яне с папочкой не так повезло, как тебе, — Родион щелкает Настю по носу. — И вопрос с Яной закрыт.

Он оправляет лацканы пиджака и выходит, злобно зыркнув на меня.

— Я пыталась, — Настя слабо улыбается, дожевывает последний кусок котлеты и широко зевает. — Ты не против, если пойду спать?

— Сладких снов, — подпираю кулаком подбородок.

— Наверное, — Настя останавливается у двери и шепчет, — ты ему очень понравилась.

— Звучит, как угроза, — я ежусь и переплетаю ладони на столе в замок.

— Томаш сказал, что влюбился меня за три дня, — задумчиво тянет Настя.

— Да не дай бог, — сипло кряхчу я, ужаснувшись от ее слов.

Настя потягивается и оставляет меня наедине с котлетами. Тишина настраивает на меланхолию. Я в чужом доме и поучаствовала в уютной семейной беседе. Родион предстал передо мной в другой роли. В роли отца взрослой дочери, и я увидела в нем живого человека, а не только эгоистичного самодура и похотливого кобеля.

— Милашка, да? — у стола стоит Алекс и жует котлету. — Настя когда уехала, тут так тихо стало.

— Его жену убили? — поднимаю на него взгляд.

— Что? — Алекс кашляет и торопливо глотает. — Нет. Светлана болела.

— Рак?

Кивает и садится напротив:

— Откуда такие догадки насчет “убили”?

— Вы же бандиты, а у вас всегда какие-то разборки с летальными исходами. В том числе страдают и ваши близкие.

— Почему сразу бандиты? Бизнесмены, деловые люди…

— Что еще расскажешь?

— Ты слишком предвзята, — Алекс кривится.

— Вы меня похитили, мужа моего избили и ты лично обещал ему ногти вырвать. Еще вопросы?

— Бизнес он такой, довольно хлопотный, — Алекс скалится в улыбке и ковыряет мизинцем в зубах. — Да и ногти вырывал бы не я, а Петя. Это для меня слишком.

— А что не слишком?

— Руку могу сломать. Если сильно заведусь, то награжу открытым переломом. Проблююсь потом, конечно.

— Потом — это когда?

— Когда дело будет окончено, отойду в сторонку и отведу душу, — подхватывает пальцами очередную котлету и спешно добавляет, — но с дамами мы общаемся прилично.

— Без переломов? — хмыкаю я.

— Нет, без переломов, — серьезно отвечает Алекс. — Это ведь не по-мужски.

— И много ты рук переломал, ангелочек? — заинтересованно поддаюсь в его сторону.

— Заболтался я с тобой. Подловила меня в хорошем настроении, — недовольно цыкает и отправляет в свою безразмерную пасть котлету целиком, вероятно, чтобы не проговориться, скольких он искалечил.

Разочарованно выдохнув и хлопнув по коленям ладонями, встаю из-за стола. Алекс следует моему примеру, вытирая рот рукавом пиджака, и бубнит:

— Поехали.

— Куда?

— Домой.

— Не поняла?

— Родион отпускает тебя. Не хочет подавать дочери плохой пример.

— Вот прям отпускает? — не верю своим ушам. — Без никаких но?

— Без никаких но, — Алекс вытаскивает из кармана брюк мой паспорт и ключи, сует их мне в руки и шагает прочь из кухни.

Сконфуженная семеню за ним, и меня накрывает сильная дрожь. Все кончено? Вот так просто? Мне трудно поверить, что Родион прислушался к словам Насти. Мне легче предположить, что он разочаровался во мне, как в любовнице, и решил выпнуть из дома. Он, в принципе, добился своей цели: унизил, показал, насколько жалок мой муж и насколько я сама ничтожна.

На улице у машины оглядываюсь и поднимаю взор. В окне на третьем этаже вижу темный силуэт, и неожиданно для меня самой сердце сжимается, а горло схватывает сильный спазм. Прикусываю язык, чтобы не разрыдаться, и ныряю в салон, вырвав из руки Алекса черный мешок.

— Продаем квартиру, гасим ипотеку, делим то, что осталось, — я смотрю в окно, за которым набирает силу рассвет. — И, конечно, же подаем на развод. Сегодня.

— Яна…

Когда я вошла в квартиру, Сергей ел пельмени и копался в телефоне. Ел, мать его, пельмени, которые лепила я на днях после работы. Ненавижу его. Слепой ненавистью, до скрежета зубов и желания забить чайником, а от запаха пельменей и кетчупа мутит.

— Яночка.

— Я повторю в третий раз, а если до тебя не дойдет, попрошу помощи у Родиона.

Сергей замолкает, его оплывшее лицо вытягивается, и я перевожу взгляд на часы. Ну, имею я право на маленькую уловку, чтобы добиться от мужа послушания, верно?

— Я знал, что он тебя отпустит, — лопочет Сергей.

— Он меня отымел, — вглядываюсь в его лживые глаза. — Прямо в кабинете. И я, Сереж, кончила так, как никогда с тобой. И член у него большой, толстый и каменный. Он меня взял, нагнул и засадил по самые яйца.

— Шлюха…

— Ага, — поднимаюсь из-за стола.

Фотографирую на телефон квартиру. Сергей ходит за мной по пятам и верещит, какая я сука и стерва. Выставлю квадратные метры, на которые я потратила столько сил и нервов, дешевле рыночной стоимости, лишь бы покрыть ипотеку и отвязаться от обязательств перед банком.

— Ведь мы бы могли начать все сначала, Яна. Забыть все, что случилось за эти дни.

Забыть про его предательство, трусливый побег и как он с облегчением вздохнул, когда Родион изъявил желание пленить меня на две недели для сексуальных утех?

— А я не хочу забывать, — щелкаю по клавиатуре старенького ноутбука, подробно расхваливая район. — Не в этот раз.

Сергей плачет. Под его всхлипы загружаю фотографии и публикую объявление. Дождаться проверки от модераторов, зарядить телефон и быть готовой к звонкам от риелторов и потенциальных покупателей. Ах да, еще предупредить начальство, что меня не будет с утра.

— Прости меня.

Задерживаю взгляд на вилке. Воткнуть бы ее в глаз Сергею, чтобы он затих и не мешал, но я выдыхаю и скрываюсь в ванной комнате, чтобы не слышать жалкие и омерзительные всхлипы. Умываюсь холодной водой и в ярости чищу зубы. Едкий ментол немного приводит в чувство.

Через час я уже оплачиваю госпошлину, а после подписываю заявление о расторжении брака твердой и решительной рукой. Сергей предпринимает очередную попытку меня отговорить, но я молча вручаю ему ручку. Сотрудница загса, молоденькая девица с короткими кудряшками на голове, с подозрением поглядывает на опухшее лицо Сергея.

— Это вы его так? — испуганно шепчет и хлопает ресничками.

— Нет. Он упал с лестницы и приложился о косяк.

— Ясно, — она мне не верит и опять смотрит на Сергея. — Вы не согласны на развод?

— Согласен, — спокойно говорю я. — Он же не хочет, чтобы с ним побеседовал один наш общий знакомый.

Сергей ставит кривую подпись, встает и покидает светлое и просторное помещение. Молчаливые женщины за столами провожают его взглядами и вновь утыкаются в мониторы.

— У вас есть тридцать дней…

— Спасибо, но все решено.

— Мне жаль, — девушка неловко улыбается.

— Нет, порадуйтесь за меня, — встаю и приглаживаю волосы, — это ведь начало новой жизни.

— Тогда поздравляю, — неуверенно отвечает она.

— Да молодая она еще, — сердито отзывается полная женщина за столом в углу, — все еще верит в брак и любовь. Наивная чукотская девочка.

Сергей зло курит на крыльце, и я недовольно отмахиваюсь от едкого дыма, щурясь под ярким утренним солнцем.

— А знаешь, ты права. Я был несчастлив с тобой. Ты вечно меня пилила и это я ради тебя старался. Понимаешь? — он тычет окурком в мою сторону. — Это ты виновата.

Отвлекаюсь на телефонный звонок. Риелтор. Тараторит, что у него есть покупатели, которые готовы быть с ним на квартире через двадцать минут и буквально умоляет меня согласиться на встречу. Я в принципе подобного ажиотажа и ждала, поэтому соглашаюсь.

— Ты меня вообще слушаешь? — кричит Сергей в спину, когда я спускаюсь по лестнице.

— Сереж, да мне начхать на все твои слова, — я устало оглядываюсь на него. — И у меня встреча с риелтором и потенциальными покупателями. Сопли подотри, а то смотреть противно.

— Какая же ты сука, — шипит в ярости. — Я же тебя на руках носил. Не пил, не бил.

— Вот это достижение, — брезгливо бросаю я и продолжаю путь.

В груди ничего не откликается, когда взбудораженный риелтор, мужчина лет пятидесяти и с густыми усами под носом, водит по квартире молодую пару — милую и улыбчивую блондинку и высокого и немного сутулого парня. В душе пусто.

— А почему так дешево продаете? — щебечет блондинка, заглядывая в ванную комнату. — В чем подвох?

— Разводимся.

— Может, соседи плохие? — спрашивает ее муж.

— Соседи обычные.

Сергей стервятником следит за гостями и зло рассасывает леденец.

— А когда вы будете готовы съехать? — блондинка шагает на кухню.

— Да хоть завтра.

— Даже так? — оборачивается и хмурится.

— Ириш, как-то все подозрительно, — шепчет парень.

— Да прекратите, — кудахчет риелтор. — Видно же, что приличная семья, — а затем печально добавляет, — была.

— То-то у муженька лицо расквашено, — невесело отвечает парень.

— Точно никаких подвохов? — Ириша выглядывает из кухни. — Тараканы, клопы, демоны?

И звонко смеется. Улыбается и ее муж.

— Ни клопов, ни тараканов, ни демонов. Только разбитые надежды, — я снимаю обручальное кольцо, глядя в изумленные глаза Ириши, и кладу его на комод. — Я очень надеюсь, что у вас получится избежать нашей с Сергеем участи.

Риелтор многозначительно смотрит на меня, чтобы я прекратила пугать его клиентов, которые сникли и замолкли.

— Квартира в ипотеке? — уточняет Ириша блеклым голосом.

— На этот счет не волнуйтесь, ребята, — риелтор улыбается, обнажая желтые зубы. — Сделку провернем быстро, качественно и без вопросов. У нас в штате отличные юристы.

— Нам надо подумать, — Ириша хмурит бровки.

— Вы пока думайте, — риелтор выуживает телефон из кармана, — а у меня еще есть клиенты, — переводит на меня взгляд, — вы же свободны? У меня очередь выстроится, если клич дам.

— Ладно, — повышает голос парень, — рискнем. Клопов, если что, вытравим. Не проблема.

— Ну, звоним юристам? — риелтор с ожиданием взирает на меня. — Вы не передумали?

Тихо и переливчато журчит вода, стекая с каменных чаш фонтана, и вспыхивает искрами под желтым светом фонарей. Позади скрипит дверь, звучат несколько тяжелых шагов и вздох, чтобы привлечь мое внимание.

— Говори.

— Подала на развод, — отвечает Алекс со свойственным ему холодом.

— Так.

— Оформляет продажу квартиры и подписала договор на аренду однушки в Кунцево. На завтра в девять часов утра заказала машину для перевоза вещей.

— Какая деятельная, — хмыкаю, наблюдая за воробьем в нескольких шагах от фонтана.

Я рад, что у Яны произошло переосмысление жизненных ценностей, хотя ожидал, что она в который раз простит мужа, но, видимо, и у нее есть предел дозволенного. Пожалуй, вернись она к Сергею, то через пару месяцев он бы в затяжной депрессии прыгнул с крыши. По крайней мере, все выглядело бы именно так.

Отпустить Яну было верным решением. Да, я не насладился ее телом, как планировал, но Настя права. Я сам был бы жалок, если бы удерживал женщину возле себя угрозами. Это недостойно и низко. Даже в минуты слабости и ослепляющей похоти надо быть мужчиной, который защищает, а не унижает и давит.

— Сергей сдал кольца в ломбард…

— Дай угадаю. Он опять проиграл?

— Да.

— Вот уж горбатого могила исправит.

— О чем вы тут шепчетесь? — раздается любопытный голос Насти.

— О делах, — хмуро отвечает Алекс.

— Какие деловые, — Настя обнимает меня со спины, чмокает в щеку и усаживается на бортик фонтана, хитро прищурившись. — Ты такой мрачный, потому что у тебя очень серьезные дела на ночь глядя нарисовались?

Копия Светланы. В первый год после похорон мне было больно и мучительно смотреть в лицо дочери и видеть в нем юное отражение супруги, которая оставила меня. Сейчас при взгляде на Настю сердце не кровоточит, а вибрирует светлой печалью и наполняет душу густой любовью.

— Я тут подумала, — она вытягивает правую ногу и огорченно смотрит на носочек, — зря ты отпустил Яну.

— Прости?

— Она же тебе нравится, — поднимает глаза и прищуривается. — Да и я была не против мачехи. Молодая она для тебя, конечно, но любви все возрасты покорны.

— Ты считаешь меня старым?

— Но ты все равно будешь постарше Яны.

— Но не настолько, чтобы шел разговор о том, что… — сердито выдыхаю и отвожу взгляд. — Так, Настя, никакой тебе мачехи.

— Почему? — она капризно тянет. — Я не заслужила мачехи?

Алекс позади издает смешок, но делает вид, что кашляет, когда я на него оборачиваюсь.

— Возможно, — Настя скрещивает ноги и опирается руками о бортик, глядя на меня снизу вверх, — однажды… через некоторое время… если бы для тебя это было важно…

— Не тяни резину, — скрещиваю руки на груди.

— Я бы назвала Яну мамой, — она обнажает зубы в озорной улыбке.

— Ты издеваешься?

— Нет. Ладно тебе. Может, не мамой, а мамой Яной, — клонит голову на бок. — Вы бы вызвали меня на серьезный разговор и…

— Прекращай, — глухо и зло обрываю Настю. — Это не смешно.

— Согласна, — едва слышно отзывается она, не спуская с меня глаз.

Я так и не смог с Настей серьезно поговорить о смерти Светланы, и до сих пор не могу найти слов, чтобы коснуться этой темы, а она важна для моей дочери.

— Я любил и люблю твою маму… — хрипло начинаю я. — И буду любить.

Что я еще могу сказать? Из меня клещами и под пытками не вытянешь большего. Я смирился со смертью жены и выплакал из себя черную скорбь. В одиночестве, что, наверное, было ошибкой. Это отдалило меня от Насти, над которой все еще нависает тень утраты.

— Я знаю, но она бы не хотела, чтобы ты до старости прожил в одиночестве. Хорошо, с Яной не срослось. Укради себе новую женщину, — Настя с наигранным озорством улыбается. — Однако я не гарантирую, что я с ней подружусь. Я, знаешь ли, придирчива к мачехам.

— Ну или мы можем опять выкрасть Яну, — хмыкает Алекс.

— Тоже вариант, — соглашается Настя.

— Я не понял. Ты яростно требовала, чтобы я освободил Яну, — я изумленно и с досадой охаю.

— И я очень горжусь тобой, папуля, — улыбается и посылает воздушный чмок.

— Так мы крадем Яну или нет? — с ожиданием и затаенным азартом уточняет Алекс.

— Нет, — массирую переносицу. — Пусть живет себе. С ней возни столько. Опять начнет истерить, убегать, кричать. Ложками и кружками бросаться.

— Ты прав, — Настя вскакивает на ноги и вприпрыжку шагает к двери. — Пусть живет. Найдет себе молодого, энергичного и позитивного мужика, с которым она будет счастлива, а ты, я так понимаю, будешь наблюдать со стороны и поскрипывать зубами от злости.

— Она не успела развестись, как ты ее уже замуж отдаешь?

Прячу руки в карманы брюк и сжимаю кулаки. Меня записали в старого, ленивого и брюзгливого ворчуна. Это возмутительно.

— А чего бы такую красавицу замуж не отдать? — Настя заливисто смеется, а у меня в груди вскипает ярость. — С двумя ей не повезло, но с третьим все будет чики-пуки. Женщины после развода расцветают, поэтому вокруг Яны появится множество мужчин.

— Иди спать, Настя, — нарочито спокойно говорю я, с трудом усмиряя в себе беспричинную ревность.

— Я вот и забежала пожелать тебе добрых и хороших снов, — воркует она у двери. — Или ты сегодня опять на ночь глядя сорвешься к очередной шлюхе?

Удивленно крякнув от грубости, что была сказана ехидным голоском, разворачиваюсь на пятках в сторону Насти и приподнимаю брови:

— Это еще как понимать?

— Ой, вырвалось, — Настя с детским притворством округляет глаза и скрывается за дверью. — Ой, не подумала.

Закрываю дверь за грузчиками и, решительно вздохнув, оглядываю коробки и большую клетчатую сумку. У меня не так много вещей, на самом деле, поэтому должна быстро разобрать пожитки.

Квартирка маленькая и чистая. В комнате — новый диван из икеи, шкаф купе, вместительный комод и белые обои без рисунка, на кухне — небольшой обеденный стол, скромный гарнитур из нескольких ящиков, холодильник и электрическая плита на две конфорки. Мне хватит.

Был вариант снять комнату, но я решила, что я уже не в том возрасте, чтобы жить с соседкой студенткой. Мне сейчас очень важно уединение, чтобы была возможность в одиночестве поплакать, поистерить вдоволь и постенать на несправедливость жизни: я осталась у разбитого корыта, и скоро меня точно накроет депрессией. Моей твердой решительности хватит ненадолго, и обязана подготовить уютную норку для тоскливых вечеров и ночей, которые будут меня терзать эротическими кошмарами с Родионом в главной роли.

Он мне снится. И тот разврат, который он со мной творит, смутил бы любую прожженную блудницу. И даже в грезах я получаю от его призрачных жадных поцелуев, объятий и грязных ласк удовольствие. Я кончаю во сне и со стонами просыпаюсь, а промежность тянет требовательной болью и спазмами.

Я не страдаю по Сергею, чья мать меня достала звонками и причитаниями, что в семье случаются неурядицы и важно их вместе преодолеть. Подумаешь, меня продали за сто пятьдесят тысяч долларов, а к ней ввалились несколько бандюганов в поисках сыночки-корзиночки. Это мелочи! Любовь преодолеет все! Конечно, он же к ней вернется и ей теперь будет нервы мотать. Пожелала ей удачи и заблокировала номер.

Повторюсь, я не страдаю по Сергею. Нет. Меня терзает злость и досада, что Родион подразнил меня, убедил в том, что меня ждут две недели принуждения к близости во все, как он выразился, щели, а потом взял и выпнул в мою скучную и унылую жизнь.

Я же морально настроилась, в конце концов! Я приняла судьбу бесправной игрушки, а тут раз и: иди решай проблемы и собирай жизнь по осколкам. Какие мы, блин, благородные! Ураганом ворвался, все разрушил, членом помахал и все! Хватит тебе, Яночка. Теперь во снах прокручивай возможные варианты и позы, которые бы могли меня в реальности порадовать.

Громкий стук в дверь отвлекает меня от злости и коробки с книгами и безделушками. Неужели что-то забыла в машине у грузчиков? Пробегаю глазами по коробкам, на которых для удобства чиркнула числа черным маркером, и вздыхаю: не вижу номера три, но мне простительна рассеянность. Я в процессе развода, продажи квартиры и закрытия ипотеки.

— Иду! Секунду!

Щелкнув защелкой, распахиваю дверь и замираю в недоумении. Я что-то не припомню среди приземистых и смуглых азиатов высокого, широкоплечего и бородатого мудака, которого не хочу видеть на пороге своего логова.

— Дорогу уступи, — тихо и зло говорит Родион, держа коробку под номером три, в которую я сложила тарелки и столовые приборы.

— Вали нахрен! — рявкаю я и хлопаю дверью.

Руки трясутся, в горле моментально пересыхает и в области загривка волосы шевелятся от волнения и страха.

— Открой.

— Нет! — взвизгиваю я. — Пошел прочь!

Отхожу от двери на несколько шагов и прижимаю кулаки к лицу. Зачем он явился? Он же меня отпустил и долг Сергея с сомнительной добродетелью простил.

— Оставь коробку и проваливай!

И происходит следующее: грозно поскрипывает скважина, замок в зловещей тишине несколько раз щелкает и дверь отворяется. Родион трясет ключами, прячет их в карман и поднимает коробку с пола.

— Что же, Яночка, я сам справился, — вальяжно проходит в прихожую, ставит коробку у обувной полки и невозмутимо закрывает дверь.

Наблюдаю за ним, онемев от шока, и у меня дергается левый глаз.

— Какого…

— Нет тех дверей, которых я бы не открыл, — смахивает пыль с рукава темно-зеленого пиджака из тонкой шерсти и обнажает зубы в оскале, — а если не открою, то выломаю.

— Уходи, — отступаю и сжимаю кулаки.

— Пришлось хозяйке квартиры сказать, что я твой опекун, — Родион делает пару бесшумных шагов ко мне, — и что за тобой надо присмотреть.

— Какой к черту опекун?! — в отчаянии рычу я.

— А вот у хозяйки квартиры не возникло вопросов, — небрежно пожимает плечами.

— Ты же отпустил меня… — голосок у меня тоненький и дрожит, но не от страха, а внутреннего трепета. Кашлянув, понижаю голос, чтобы быть уверенной и строгой. — Разве нет?

Вышло так себе. Слишком зычно и наигранно. Родион, насмешливо изогнув бровь, спокойно говорит:

— Отпустил, но я пришел проведать тебя и поддержать. Развод — дело непростое, а ты мужа любила, больше десяти лет с ним прожила.

— Я в порядке, — сама не замечаю, как в трусливом отступлении вхожу в комнату. — И не надо за мной приглядывать, я девочка взрослая.

И чтобы показать, насколько я серьезная и решительная женщина останавливаюсь, и мрачно смотрю в изучающие и пронизывающие до самых костей глаза. Да и места для маневра у меня маловато. Можно спрятаться в шкаф, но что-то мне подсказывает: это глупо.

Родион окидывает взглядом комнату, заставленное коробками, и скрывается в уборной. В панике вслушиваюсь в шум воды, и боюсь пошевелиться. Он зашел руки помыть? Что он вообще творит, подлец?

Через минуту он вновь стоит на пороге, неторопливо вытирая руки полотенцем, а я так и не сдвинулась с места.

— А чего не сбежала? — самодовольно ухмыляется и небрежно накидывает полотенце на дверь.

— А толку-то?

— Ты учишься на своих ошибках, — улыбается и оценивающе смеривает меня темным взглядом. — Это радует, Яночка.

— Оставь меня в покое, — я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы унять предательскую дрожь.

— Давай сыграем с тобой в игру, — Родион обходит меня со спины и встает вплотную. Медленно откидывает мои волосы, оголяя шею. — Если твои трусики сухие, то я уйду.

— Меня ждут в банке и на работе, — сипло отзываюсь я.

Теперь даже при сильном желании мне не спрятаться в шкаф и не запереться в ванной комнате. Я приросла к полу и оцепенела под горячими выдохами, что обжигают шею. Есть слабая надежда, что мне снится очередной эротический кошмар, и я через пять минут проснусь.

— Подождут, — губы Родиона касаются мочки, и я вздрагиваю под волной мурашек.

— Кто? — едва слышно спрашиваю я, растеряв все мысли от трепетной ласки.

— В банке и на работе, — теплый шепот обволакивает душным коконом.

Ладони Родиона ныряют под блузку, неторопливо скользят по животу к поясу брюк, а его губы припадают в поцелуе к шее. Расстегивает пуговицу и ширинку. Меня затягивает в пучину вязкого желания, как муху в мед. Я должна сказать нет, воспротивится наглому гостю, чьи руки лишают меня воли и путают мысли. Я ведь зла на него, обижена и не желаю быть куклой для удовлетворения его похоти.

— Я ведь не дала согласие на игру, — судорожно шепчу и закрываю глаза, когда пальцы Родиона юркают под пояс брюк и касаются резинки трусиков.

— Ты согласна на игру? — игриво прикусывает мочку.

Вместо ответа я одариваю гостя болезненным стоном, и его пальцы уже давят на клитор проскользнув между влажных и опухших от прилившей крови складок. Открываю рот, чтобы сделать хриплый шумный вздох, и Родион рывком увлекает меня на пол. Ноги подкашиваются, я падаю, выставив руки вперед, и оказываюсь на четвереньках под нетерпеливо рыкнувшем гостем, который стягивает с моей попы брюки вместе с трусиками.

— Не-е-еет, — сдавленно, протяжно и неуверенно выдыхаю я.

— Не убедила, — упругая головка давит на половые губы и под громкий бесстыдный стон проникает во влажные и голодные глубины тела.

Родион наматывает мои волосы на кулак, несдержанно дернув голову назад, и с нечеловеческим утробным клекотом вжимается в ягодицы. Я вскрикиваю. Новый глубокий и резкий толчок, от которого у меня выступают слезы на глазах, и я пытаюсь отстраниться, чтобы смягчить яростный напор.

Родион вновь меня дергает за волосы, пресекая мою жалкую вольность, и звонко шлепает по заднице свободной рукой. Распирает изнутри уверенными движениями, забивая под визги и стоны стыд и благовоспитанность. Черное вожделение поглощает меня, разъедая лоно и чрево нарастающими с каждым мгновением спазмами.

Тонкие стены и потолок впитывают мои вопли, покачиваясь перед глазами. Тело схватывает острая конвульсия яркого и ослепляющего оргазма, от которого отнимаются руки и ноги. С жалобным поскуливанием валюсь на пол под весом содрогнувшегося Родиона, и он в последних рывках вдавливает меня в линолеум, от которого пахнет пластиком.

Я чувствую его затихающий оргазм, что разливается во мне теплой спермой, и едва могу дышать. Хрипло выдохнув мне в ухо и мазнув губами по щеке, Родион тяжело и неуклюже сползает на пол и переворачивается на спину. Приглаживает волосы, бороду и сосредоточенно заправляет опавший член в брюки. Мне бы тоже прикрыть пятую точку, но я лишь с обиженным присвистом выдыхаю. Мои кошмары стали явью.

— Голосистая, — Родион одобрительно похлопывает меня по голой ягодице.

Решительно причмокиваю, чтобы собраться с мыслями и высказать ему пару ласковых, но в кармане требовательно вибрирует телефон. Торопливо слабыми руками натягиваю на попу брюки, сажусь и достаю смартфон, вытирая с щек слезы.

— Да.

— Ты почему не сказала, что подала на развод? — верещит в трубке скандальный голос мамы. — Что у вас там стряслось?! Почему я узнаю об этом не от дочери?!

— Ма, не ори, — прикладываю ладонь ко лбу.

Родион встает, энергично оправляет лацканы пиджака и размашисто шагает прочь.

— А я буду кричать, моя дорогая! Такие вопросы было бы неплохо обсуждать с семьей!

Хлопает входная дверь, и я сбрасываю звонок, недоуменно глядя вслед Родиону, который явился ко мне, как к личной шлюхе, чтобы сбросить напряжение. Вскакиваю на ноги, застегивая ширинку, и выбегаю на лестничную площадку.

— Вот же козел!

Метнувшись через несколько пролетов, рявкаю в спину неторопливо спускающемуся Родиону:

— Охренел?

— Я тебя внимательно слушаю, — он останавливается и оглядывается.

Не нахожу ничего лучше, чем швырнуть в Родиона телефоном, от которого он, естественно, уворачивается с удивленным величием. Смартфон с нехорошим треском и стуком влетает в стену, падает на бетонный пол и разбивается на три части: разбитый экран, аккумулятор и крышку.

— И зачем ты это сделала? — Родион переводит взгляд на меня.

— Уходи.

— Я, собственно, и ухожу.

— И не приходи.

— Я подумаю над этим.

— Мерзавец.

— Ты много ругаешься, Яна, — Родион сердито сводит брови вместе и продолжает путь.

Когда его шаги стихают, я сажусь на корточки перед разбитым телефоном и прячу лицо в ладони. Надо было с собой прихватить тарелку, чтобы не было так обидно после вспышки слепой ярости.

Закинув телефон по частям в сумку, выхожу из квартиры. Нет времени плакать и есть надежда, что мой многострадальный смартфон отремонтируют. Вот когда в салоне мне скажут, что, дамочка, простите, но мы ничем не сможем вам помочь, то я разрыдаюсь прямо перед консультантами, но прежде я загляну в банк.

Выбегаю из подъезда и, прижав к себе сумку, недовольно смотрю на черный гелендваген, припаркованный в нескольких метрах от крыльца. Алекс за рулем и Петя рядом с ним щерятся мне в приветливой улыбке, от которой внутри все переворачивается. Какие же они жуткие! Мамочки с детьми и бабульки подозрительно косятся на машину и перешептываются.

А я вот не с ними. Разворачиваюсь на носочках, делаю несколько шагов и мне сигналят в спину.

— Да вашу ж дивизию, — цежу сквозь зубы, когда машина с тихим шуршанием подъезжает ко мне.

— Садись, — Петя опускает стекло и улыбается с той дружелюбностью, на которую только способен.

Красная, сердитая заползаю в салон к молчаливому Родиону, который заинтересованно смотрит на детскую площадку, и в бессильной злобе шиплю:

— Ты меня опять похищаешь?

— Я слышу в твоем голосе надежду, — он усмехается и серьезно смотрит мне в лицо, — но нет. Подвезу тебя до банка и проверю документы.

— С какого перепугу?

— У меня юридическое образование.

— Ты не похож на юриста, — обескураженно отвечаю я.

— Тем не менее.

— Что ты творишь? — задаю я закономерный вопрос. — Чего ты ко мне пристал? Не надо никакие там документы проверять! Я сама справлюсь!

— Научись принимать помощь, Яна, — Родион смахивает с моего лба локон, и я от него отшатываюсь.

— Ты бы и после двух недель меня не оставил в покое.

— Если ты так хочешь, чтобы я тебя похитил и запер в доме, то скажи прямо, — Родион смеется и откидывается назад. — Я намеков не понимаю.

Мне остается только фыркнуть, скрестить руки и отвернуться. Где-то в глубине души я рада, что Родион не совсем мудак и не ушел без прощаний, но я не готова в этом признаться. Буду и дальше демонстрировать презрение и высокомерие обиженной женщины.

Машина выезжает на Ярцевскую улицу и через пять минут паркуется возле торгового центра “Кунцево плаза”.

— Мы же в банк.

— Кофе куплю, — Родион выскакивает из машины, и Петя, как верный пес, следует за ним.

— Ты сама-то кофе будешь? — Родион заглядывает в салон.

— Нет.

— Как знаешь, — закрывает дверцу и широким шагом направляется к крыльцу торгового центра.

— Какого черта? — тянусь к ручке.

— Яна, сиди и не дергайся, — Алекс зевает. — Не видишь, что он не в настроении?

— Нет, не вижу.

— А я вижу, поэтому сиди мышкой.

— Но я опаздываю!

— Подождут, — безапелляционно заявляет Алекс и блокирует двери.

— Я так-то тоже не в настроении, — развожу руками в стороны.

— Работал бы я на тебя, то тогда бы был иной разговор.

— У вас что-то случилось? — тихо и обеспокоенно спрашиваю я.

— Ты случилась.

— В каком смысле?

— Ты опять на него прыгала? Оскорбляла? — скучающе интересуется Алекс и чешет шею.

— Ну… — я пристыженно отвожу взгляд. — Немного вспылила.

— Женщины на него не повышают голос и говорят с придыханиями…

В груди вскипает черная ревность к шлюхам Родиона, хотя я понимаю, что это бессмысленно. Да как Алекс смеет сравнивать меня с другими женщинами? Меня потряхивает, в области солнечного сплетения печет злобой.

— Я к тому, Яна, — он оборачивается ко мне, когда я готова изрыгнуть из себя отборные маты и ругательства, — он не привык к психованным истеричкам.

— Это я-то истеричка?! — взвизгиваю и тут же замолкаю, сцепив до скрежета зубы.

Алекс улыбается и спрашивает:

— Конфетку будешь?

— Засунь себе эту конфетку, сам знаешь куда, — жаль, что от моего красноречивого взора он не вспыхнет огнем.

— Грубо.

— Знаю, — цежу сквозь зубы.

— Попробуй еще раз, — Алекс издает короткий смешок и повторяет. — Конфетку будешь?

— Смею отказаться, мсье, — я медленно выдыхаю и ласково добавляю. — Употребите ее сами. Ректально.

— Боюсь такие удовольствия не по мне, — Алекс беззлобно смеется, шуршит карамелькой и закидывает ее в рот.

Соглашусь, веду я себя некрасиво, но обуздать обиду и ревность выше моих сил. Родион поступает так, как считает нужным, а его приближенный имеет наглость сравнивать меня с другими потаскухами.

Через пять минут в машину возвращается Родион с бумажным стаканчиком кофе и кидает мне на колени коробку. Я поднимаю руки в защитном жесте и недоуменно смотрю на него, будто он швырнул мне не телефон последней модели всем известной марки с надкусанным яблоком, а ядовитую змею.

— Ты же свой разбила, — Родион меланхолично отхлебывает кофе.

Когда Петя плюхается на переднее сидение, машина трогается с места.

— Не стоило… — тихо и хрипло отзываюсь я.

— Ты можешь просто сказать спасибо, — Родион поворачивает ко мне лицо, и теперь я вижу, что он не в духе. — Или помолчать. Меня любой из этих двух вариантов устроит.

— Спасибо, — я выбираю первый вариант, потому что молчать не в моих силах. — Но я…

Поджимаю губы, решив, что “не просила” будет лишним. Взгляд у Родиона недобро искрит, и я отворачиваюсь от него, сложив ладони на коробке. Если я поблагодарила его, то, получается, приняла его подарок, но как-то мне неуютно и неловко.

— Ты так и будешь сидеть?

— Да.

— Если тебя действительно ждут в банке, то стоило бы предупредить людей, что ты задерживаешься.

— Да, ты, наверное, прав.

Вскрываю коробку, вдыхая бодрящий аромат кофе, и осторожно извлекаю иглой из черного смартфона держатель для сим-карты. Я бы в другой ситуации радовалась обновке, но сейчас у меня лишь одно желание — выпрыгнуть из машины и оборвать жизнь, которую решил контролировать Родион. Замечательный подарок, однако лучше бы его я сама себе приобрела.

— Настя посоветовала именно эту модель купить.

— Как она? — встрепенувшись, спрашиваю я.

— Ты ей понравилась, — сухо отвечает Родион.

— Она мне тоже. Она милая и совсем на тебя не похожа.

Родион смотрит на меня с молчаливой досадой и осуждением, и я торопливо добавляю:

— В плане характера. А глаза твои.

— То есть я не милый? — уточняет Родион, и его зрачки сужаются.

— Только если, как медведь, — я слабо и неуверенно улыбаюсь.

— Меня устраивает, — Родион прикладывается к стаканчику и опять глядит в окно.

— Кстати, про медведей, — беззаботно отзывается Петя, — я тут наткнулся на видео, где ёж напал на медведя.

— Это ты к чему? — мрачно интересуется Родион.

— Да так… — Петя, стушевавшись под прямым вопросом, сникает.

— Он хочет сказать, что я ёж, — прячу шуршащую обертку от коробки в сумку.

— Просто вспомнил, — глухо оправдывается Петя.

Кошу взгляд на изумленного Родиона, который переводит взор на меня и заявляет:

— Ну, в принципе, есть что-то общее с ежом.

Возмущенно фыркнув, включаю телефон и углубляюсь в список контактов, который остался на сим-карте, и номера риелтора не нахожу. Вероятно, я его сохранила лишь в памяти старого телефона. Можно позвонить Сергею, но я не хочу слышать его голос в присутствии Родиона, однако через секунду моей задумчивости на экране высвечивается имя моего муженька.

Я почему-то перевожу взгляд на Родиона. В поисках поддержки и помощи? Я не знаю, но раз он рядом, такой большой и сильный медведь в модном и стильном костюме, то я буду ждать именно от него решительности, которую он и проявляет. Мягко выхватывает из моей руки телефон и спокойно отвечает на звонок:

— Мы будем через двадцать минут.

Жаль, я не вижу лица Сергея. Однако через расстояние и волны сотовой связи, я чувствую его страх.

— Сбежит, — шепчу я, когда Родион возвращает мне телефон.

— Ему же хуже будет, — с предвкушением усмехается Петя.

— И в этот раз я не буду за него заступаться, — я прячу смартфон в сумку, настороженно поглядывая на Родиона.

— А я думал, что ты не прочь очередного похищения, — он разочарованно оглаживает бороду.

— Я сама готова его убить, поэтому нужна иная причина для похищения, — с тихой серьезностью заявляю, сложив руки на коленях.

— Какая, например?

— А почему, собственно, для похищения нужна причина? — флегматично отзывается Алекс.

— Выкрасть чужую жену из-за долга одного мудака, — хмыкает Родион. — Или просто похитить? Чувствуешь разницу?

— Тогда пусть вам задолжают ее родители, — Петя похрустывает пальцами.

— Моих родителей не трожь! — зло рявкаю я. — Ты в своем уме?!

— Да я просто варианты перебираю, — Петя обиженно бурчит под нос. — Ты же сама хочешь, чтобы тебя опять похитили.

— Не хочу!

— Ну, согласись, — Родион кладет ладонь мне на колено, и я замираю. — Ты бы была куда послушнее, если бы в игре участвовал, например, твой отец. Ты же его любишь?

— Люблю, — я сглатываю комок страха, — но давай без него обойдемся. Он пожилой человек, ему скоро на пенсию. И долгов у него нет, кроме кредита на машину.

— Да я в курсе, Яночка. И про то, что он в этом месяце платеж просрочил я тоже в курсе.

Сердце пропускает удар. Родион, похоже, вынюхал все о моей семье, и мне это очень не нравится. Вряд ли на моих родителей он бы нашел серьезный компромат, но а вдруг? Сидит, молчит и за коленку тискает, неторопливо попивая кофе.

— О чем еще ты в курсе?

— О многом. Ты уточни, что конкретно тебя интересует, — рука Родиона поднимается выше и медленно поглаживает бедро. — Кстати, я не одобряю брюки на женщинах. Носи юбки, Яна. У тебя красивые ноги.

Щеки горят смущением, как у отличницы, которой сделал комплимент дерзкий старшеклассник. Я медленно убираю руку Родиона с бедра и под его тихий смех отодвигаюсь ближе к дверце. Петя и Алекс расслабленно выдыхают, уловив смену настроения от “медведь не в духе” до “ медведь умиляется смущенному ежу”.

— Выхожу сначала я, — говорит Родион, когда машина паркуется у банка, — потом ты. После того, как я открою дверцу с твоей стороны и подам руку.

— Почему?

— Потому что я мужчина, а ты женщина. Ты что-нибудь про этикет слышала?

— Но я в силах открыть дверцу и выйти сама.

— В таком случае, мы сидим в машине, — Родион складывает ладони на животе. — Тебя же никто не ждет.

— Это глупо.

— Как скажешь.

— Ладно, — стискиваю пальцами переносицу, понимая, что Родион из эгоистичного упрямства не выпустит меня.

Алекс, разблокировав двери, разминает плечи и шею. Я злюсь и едва сдерживаю порыв кинуться с кулаками на Родиона, который выскакивает из салона. Через пару секунд он распахивает дверцу с моей стороны и галантно подает руку.

Грациозно, насколько это возможно провернуть с внедорожником, выхожу из машины: одну ногу на высокую ступеньку, выныриваю телом вперед и второй ногой на асфальт, оперевшись о крепкую и твердую ладонь.

И знаете, на мгновение я чувствую себя кем-то другим. И речь не о слабой женщине, которая не в состоянии открыть дверцу и выпрыгнуть из авто. Это неуловимое ощущение ценности и мужского уважения удивляют меня. Да, я не переломилась, если бы сама вышла из машины без помощи Родиона, но в этом бы не было тонкого волшебства, которое преобразило меня из обычной женщины в леди.

— Не так сложно, да?

Родион стоит ко мне слишком близко, и мне кажется, что он сейчас меня поцелует, но он энергично захлопывает дверцу и шагает к крыльцу банка. Раздосадованная его серьезностью спешно следую за ним, а за мной молча шагают Петя и Алекс. Я на них оглядываюсь:

— И вы с нами?

— Ага, — лицо Алекса сминается в улыбку.

— У вас тоже юридическое образование?

— У меня диплом учителя истории, — Алекс хмыкает.

— А я эколог, — Петя презрительно фыркает.

— Вы серьезно?

В эколога я еще могу поверить, но в учителя истории — нет. Алекс никак не ассоциируется у меня с педагогическим образованием, и детям очень повезло, что он решил не связывать жизнь со школой. Хотя на его уроках бы точно было всегда тихо и была сделана домашняя работа.

Родион распахивает дверь. Кидаю на него беглый взгляд, и изнутри покрываюсь инеем. У него такое суровое лицо, будто он пришел со мной не вопрос о продаже и ипотеке решать, а совершить грабеж с жестоким нападением. У его “мальчиков” лица тоже каменеют, уголки губ опускаются, а брови хмурятся.

Выдыхаю и вхожу в зал, полный людей. Кондиционеры не справляются, и в спертом воздухе витают запахи кислого пота, дешевого парфюма и влажных грязных тряпок. У окон ругаются две бабульки с администратором зала. Он терпеливо им что-то объясняет и указывает на терминал, который выдает талончики, но его, естественно, никто не слушает.

Теряюсь в гуле, духоте и тесноте. Из толпы ко мне выныривает Иришка с ее смурным мужем Владимиром и улыбается:

— Ой, здрасьте, а мы тут в очереди застряли.

И переводит обеспокоенный взгляд на Родиона, который окидывает людей цепким и внимательным взором.

— А вы кто?

— Очень близкий друг, — тихо и проникновенно отвечает он.

Иришка переводит хитрый взгляд с него на меня, потом смотрит на Сергея, который трусливо трется возле банкомата. Надо же, не сбежал. Замечаю, как несколько женщин и мужчин торопливо семенят к выходу, подозрительно поглядывая на Родиона и его ребят.

— Постоим еще минут пять и очередей не будет, — улыбаюсь я Иришке и Владимиру.

Родион молча шагает к администратору, который безуспешно пытается всучить талончики агрессивным старушкам. Они вытягивают дряблые шеи и пятятся, выхватив клочки бумаги с номерками, когда к ним приближается мой “очень близкий друг”.

— Вы могли и не торопится, — подплывают риелтор вместе с сонным юристом, парнем лет двадцати пяти, у которого прямо на переносице красуется небольшое родимое пятно. — А вы кто?

— Сопровождающие, — глухо бурчит Алекс.

— Очень близкие сопровождающие, — отзывается Петя, и Алекс с осуждением взирает на него.

— Давай без “очень близкие”. Просто сопровождающие.

— Сопровождающие, — Петя медленно кивает, и я подозреваю, что если у него и есть диплом хотя бы о среднем образовании, то он его купил.

— Пройдемте, — администратор с натянутой вежливостью улыбается нам и ведет через весь зал к лестнице за кассами.

Петя отстает от нас и шагает к Сергею, который в панике кидается к выходу.

— Стоять! — рявкает Петя, и в банке воцаряется гробовая тишина.

Сергей съеживается, разворачивается и, потупив глазки, маленькими шажочками бредет к Пете, который пропускает его вперед:

— В темпе.

— Надеюсь, у тебя нет таких близких друзей, — тихо заявляет Владимир испуганной Иришке.

— А чем конкретно мы вас не устраиваем в качестве друзей? — холодно спрашивает Родион.

— Что вы, — риелтор на него оглядывается с заискивающей улыбкой, — всем устраиваете.

— Главное, чтобы вы нас устроили, — Родион сердито щурится. — Документы в порядке?

— Да, — пищит риелтор. — У нас в штате отличные юристы, а Артем лучший из них. Да, Артемка?

Артемка истерично хихикает, поправляет галстук и кашлянув уверенно кивает. Присутствующие, как клиенты, так и сами сотрудники, провожают нас любопытными и тревожными глазами, позабыв о личных заботах и обязанностях. Я бы тоже предпочла быть случайной зевакой, а не участницей сделки, которая теперь смахивает на что-то очень криминальное.

— Душно здесь, — риелтор суетливо промакивает лоб платком.

Сергей еле передвигает ногами, и Петя периодически его грубо подталкивает в спину, а на лестнице и вовсе хватает за шкирку и почти волоком тащит за собой:

— Дыши, бобер, дыши.

— Я передумала! — Иришка разворачивается к Родиону лицом на середине лестницы. — Сделки не будет!

Риелтор с сиплым выдохом приваливается к стене и тяжело сглатывает.

— Почему? — спокойно уточняет Родион.

— Вы меня пугаете!

— Почему? — лицо у Родиона невозмутимое, как у мраморной статуи.

— Вы очень подозрительный! И друзья ваши подозрительные! Вы мошенники? — Иришка внимательно вглядывается в его глаза.

— А вы? — с ухмылкой спрашивает Алекс.

— Мы — нет, — Владимир скрещивает руки на груди. — А вот с вами все очень непонятно.

— То есть ты хочешь сказать, что я с таким лицом могу обманывать бабушек? — Алекс вскидывает бровь.

— Действительно, — Артемка моргает и шмыгает. — Ему ни одна бабулька не поверит.

— Артемка дело говорит, не зря он лучший юрист в штате, — Родион равнодушно улыбается растерянной Иришке.

— Вов, — боязливо тянет она, — что думаешь? Рискнем?

— Кто не рискует…

— Этот тоже рискнул, — Родион кивает на бледного Сергея.

Он же сейчас спугнет моих покупателей! Сжимаю кулаки, но молчу. Я потом ему без свидетелей по шапке настучу, если Иришка и Владимир сбегут, а сейчас буду играть по его правилам, чтобы не уронить его авторитет истерикой.

— Клопов мы не нашли, так? — Владимир приобнимает Иришку. — Документы в порядке…

— Но это мы еще посмотрим, — Родион скалится в улыбке. — Не то, чтобы я не доверял лучшему юристу Артемке, но и лучшие из нас ошибаются.

— Надеюсь, я выйду отсюда живым, — сипит Артемка и ослабляет галстук.

— Точно не мошенники? — Иришка переводит на меня жалобный взгляд.

— Нет, не мошенники.

— Вам я поверю, — она решительно кивает. — Вы не похожи на лгунью.

— Мошенники не похожи на лгунов и часто создают хорошее и приятное впечатление, — печально отвечаю я, а сама думаю, что из меня, как и из Родиона, так себе продавец.

— Все! Вперед! — Иришка успешно перешагивает ступени через одну.

Администратор облегченно вздыхает и продолжает путь. На втором этаже свежо и тихо: кондиционеры приятно холодят лицо и шею, и я расстегиваю пару пуговиц на блузке. Заметив мимолетный, но обжигающий взгляд Родиона, смущаюсь и тянусь пальцами к к верхним пуговицам, чтобы исправить необдуманную дерзость, но он мягко перехватывает руку за запястье и требовательно опускает ее.

Затем касается мизинца, и я готова рухнуть без чувств к его ногам. Легкая, небрежная ласка, скрытая от взора других, отзывается во мне горячим трепетом юной девушки, что спряталась под маской сердитой женщины. Я должна держать себя в руках, ведь я не на свидании, а на сделке.

— Я вызову главного менеджера по ипотечным займам и нашего юриста, — администратор открывает одну из стеклянных дверей, которая ведет в небольшой кабинет с Т-образным столом и белыми жалюзи на окнах.

— Лучшего? — строго интересуется Родион.

— Конечно.

— Куда ни плюнь, везде лучшие юристы, — Родион беззлобно усмехается.

Администратор торопливо бежит по коридору мимо запертых дверей. Вспомнив об этикете, о котором вел беседу Родион пятнадцать минут назад, я жду, когда он отодвинет стул от стола.

— А ты быстро учишься, — шепчет он на ухо, когда я сажусь на стул с прямой спиной.

Сергей напротив кривит оплывшее с синяком под глазом лицо в жалком презрении и ревности, а мне не стыдно. Мы уже почти разведенные и ничего друг другу не должны.

— А теперь бы я хотел взглянуть на все документы, — Родион занимает стул рядом со мной и расстегивает пиджак. — Я тоже в свое время был лучшим юристом.

— А теперь кто? — риелтор выуживает из портфеля папку из красного пластика.

— А теперь я богат и успешен, — без тени хвастовства отвечает Родион.

— Учись, Артемка, у лучших — риелтор улыбается и чтобы скрыть свою неловкость, пихает в бок запуганного юриста.

— Да мне и так неплохо, — Артемка приглаживает волосы и складывает руки на столешнице.

Не думаю, что Родион был таким скромнягой, как Артем, который и дышать сейчас боится. И я бы очень хотела встретить сосредоточенного и сурового медведя юношей до того момента, когда он решил пожениться, но, увы, я тогда была еще девочкой.

Родион вчитывается в каждую строчку, ни на что не отвлекается и проверяет каждую копию, и никто не смеет даже словом перекинуться между собой. Алекс сопровождает Иришку и Владимира в кассу, что мне кажется лишним, но молчу. Моя роль маленькая: подписи поставить под зорким контролем двух лучших юристов и Родиона, и вновь ждать, когда канитель с документами, чеками подойдет к логическому завершению.

— Тебе бы стоило обратиться в суд, — заявляет Родион, откинувшись назад на спинку стула. — Я так понимаю, ипотеку ты тащила на своем горбу?

Я думала об этом, но судебное разбирательство может занять месяцы, а я настроилась покончить с прошлой жизнью в самые короткие сроки. Закрыть ипотеку, развестись и выдохнуть, чтобы без хвостов шагнуть в будущее.

— Я хочу просто побыстрее закрыть этот вопрос, — отвечаю я, перелистывая договор купли-продажи квартиры.

Риелтор с нескрываемым интересом слушает наш разговор, хоть и делает вид, что очень увлечен смартфоном: он туда-сюда листает список контактов и не моргает.

— Он же опять просрет эти деньги, — Родион мрачно смотрит на молчаливого Сергея. — Так ведь, Сереж?

— Нет.

Я поднимаю на него удивленный взгляд. Это первое слово, что он сказал за все то, время, что пробыл здесь.

— О, голосок прорезался, — Алекс расплывается в улыбке.

— Я начну новую жизнь, — Сергей смотрит на колени и прячет руки под стол. Жалкий, как бездомный побитый пес, а потом я вспоминаю, как он без сомнений и угрызений совести продал меня, и к горлу подкатывает ком тошноты.

— Да ты что? — усмехается Родион. — Сказочник.

И какое счастье, что скоро меня с этим сказочником ничего не будет связывать. Я, как нам вручат свидетельство о разводе и проставят штампы в паспортах, куплю бутылку шампанского и отпраздную свободу от жалкого паразита. И, может, даже в отпуск укачу. Сумма на счет капнет не такая огромная, чтобы ее хватило на новую ипотеку, а на отдых, в котором я не была очень и очень давно, мне будет достаточно.

Нет, надо быть ответственной. Мне и в новой жизни не обойтись без накоплений и экономии.

— Долг погашен, — менеджер внимательно смотрит в экран ноутбука и кивает юристу, который опять куда-то срывается, — деньги поступили. Счет закрываем.

— А что насчет… — Сергей криво улыбается.

— Господи, а глазки как загорелись, — Родион скрещивает руки на груди. — Уже готов бежать в кассу и снимать деньги?

— Сказали, что на расчетные счета физических лиц деньги придут в течение трех рабочих дней, — Иришка с легкой брезгливостью смотрит на Сергея и отворачивается.

Он же в ответ торопливо складывает чек о переводе и воровато прячет его в задний карман джинсов. В нем ни капли достоинства.

— Надо будет снять квартиру с обременения, — тихо заявляет Артемка, — чтобы завершить сделку.

Иришка кивает. Через десять минут Родион и Артемка опять проверяют новую кипу документов и копий с печатями. Я бы сама растерялась в обилии бумажек, и меня можно было с легкостью обмануть и оставить в дурочках. Без квартиры и в долгах перед банком.

Уже в машине, я тихо благодарю Родиона, который на прощание пожелал Сергею отыскать в черепной коробке остатки мозгов, иначе в следующий раз, когда он рискнет, то его точно прикончат. Хорошее напутствие, но вряд ли к нему прислушаются.

— Спасибо, — искренне говорю я Родиону и, посчитав, что слов недостаточно, поддаюсь в его сторону, касаюсь жесткой бороды пальцами и припадаю к сердито поджатым губам.

Легко и невесомо, однако ласковый порыв давят удушающими объятиями и глубоким жадным поцелуем. Никакого трепета, нежности, лишь алчное желание пожрать меня. Недовольно мычу под губами и языком Родиона, и он хватает меня за руку и прижимает ладонь к паху. Я как бы не наивная девственница, и утром этот каменный от эрекции агрегат во мне побывал, а касаться его даже сквозь ткань боязно и очень волнительно.

— Вечером мы с тобой серьезно переговорим, — Родион отстраняется от меня и изучающе вглядывается в глаза. — Ты меня услышала?

В непроизвольном испуге стискиваю его член, и тут же отдергиваю руку, прижав ее к груди:

— О чем?

— И я потребую от тебя честности, Яна. Без увиливаний, истерик и агрессии.

— Мне уже не нравится, — я ежусь под пронизывающим взглядом Родиона

— Поэтому у тебя есть время до вечера, чтобы ты морально подготовилась, — он небрежно заправляет локон мне за ухо. — Предупреждаю сразу, криков и брошенных в меня предметов не потерплю.

— Да о чем разговор будет?! — повышаю я голос и замолкаю, когда Родион недовольно вскидывает бровь.

Несколько минут назад я была благодарна ему за помощь, присутствие и проявление знаков внимания, а сейчас я раздражена. Терпеть не могу, когда предупреждают о важных беседах, нагнетают интригу и молчат. Ты возьми и сейчас мне скажи, что там у тебя на уме без всех этих манипуляций и отговорок, что я истеричка.

Родион откидывается и закрывает глаза, игнорируя мой красноречивый взгляд и злобное сопение. Да как ему удается вывести меня из усталого спокойствия на кипящую ярость? Я уже не рада закрытой ипотеке, ведь меня встряхнули будущим серьезным разговором и оставили в неведении.

— Почему мы не можем поговорить сейчас?

— Потому что ты сейчас к нему не готова.

— Как я к нему буду готова, если я не знаю о чем речь? — я издаю короткий смешок.

— Речь пойдет о тебе.

— И?

Молчит и глаз не открывает. Лицо не выражает никаких эмоций. Я из той категории женщин, которые ощущают физический дискомфорт, когда равнодушный собеседник начинает играть в молчанку. Чтобы убедиться, что Родион лишь снаружи спокоен и умиротворен, сжимаю его эрегированный член сквозь брюки.

— Что ты делаешь? — он задает резонный вопрос, но глаза все равно не открывает.

Алекс кидает беглый взгляд в зеркало заднего вида, и я незамедлительно краснею, однако руку с члена Родиона не убираю. Это единственная слабость, по которой я могу определить, что бородатый эгоист все еще сосредоточен на моей персоне.

— Яна, ты же взрослая женщина.

Слышу осуждение в голосе Родиона, и мне ужас как хочется залепить ему пощечину, но здесь я веду себя неподобающе воспитанному и сдержанному человеку.

— И взрослая женщина имеет право отказаться от серьезного разговора, — отшатываюсь от Родиона и отворачиваюсь к окну.

— Хорошо, — он тяжело и утомленно вздыхает. — В восемь часов вечера тебя будет ждать Алекс. Если через десять минут ты не спустишься, он уедет.

— И?

— И я оставлю тебя в покое.

— В который раз, да? — усмехаюсь и застегиваю сумку.

— Справедливо, — он едва заметно ухмыляется, — но мне тоже простительны некоторые слабости.

— То, что ты внезапно ввалился в мою квартиру и… — я сжимаю кулаки и тихо обращаюсь к Алексу. — Останови машину, будь так добр.

Я действительно эмоционально нестабильна. Меня даже с Сергеем, когда он пропадал на несколько дней без предупреждения, так не штормило, как сейчас. Да, можно все свести к тому, что я еще обижена на Родиона за то, что он меня похитил и унизил выкупом за долги нерадивого мужа, но нет. Похоже, проблема намного и намного глубже, и сейчас я не хочу в себе копаться, потому что мне страшно.

— Останови, — повелительно кивает Родион. — Дама опять желает сбежать.

— Да! — рявкаю в его лицо. — Потому что ты невыносим! И не буду я тебе докучать своими истериками, которые тебе надоели.

Машина притормаживает у автобусной остановки, где скучают мужчины и женщины в ожидании общественного транспорта, и Родион что-то не шевелится проявлять чудеса этикета.

— Ну и? — в ожидании кошу на него глаза.

— Что, Яна?

— Кто там говорил, я мужчина, ты женщина? — насмешливо интересуюсь я. — И что-то там про этикет.

— Ты сейчас не женщина, а злая ежиха, — Родион массирует переносицу. — А я рассерженный медведь.

— Пока ты не откроешь, я не выйду.

— Да чтоб тебя, — шипит Родион и выскакивает из машины.

Дверца с моей стороны распахивается, и я с наигранной горделивостью покидаю салон, оперевшись о руку бледного и разъяренного Родиона.

— Так бы и сказал, что ты хочешь, чтобы я ушла, — обиженно смериваю его взглядом и веду плечиком.

— До вечера, Яна, — цедит Родион сквозь зубы, зло всматриваясь в мое лицо. — И ты сама решила в очередной раз сбежать.

Забирается в салон, несдержанно и громко хлопает дверью, и машина возвращается на проезжую часть. Я не ежиха, ведь даже у колючих созданий больше мозгов и самообладания.

Люди на остановке удивленно оглядывают меня, когда я неистово топаю ногой и глухо порыкиваю. Зайду в аптеку и куплю успокоительных, которые мне сейчас строго рекомендованы. И если на работе начальник встретит меня с претензией, почему я опоздала, то я буду еще и уволена, ведь я прямо чувствую желание вызвериться на кого-нибудь.

Мне очень волнительно. Меня швыряет из “поеду на встречу с Родионом, потому что хочу его увидеть” в “да пошел он к черту, самодовольный подлец”. В водовороте противоречивых чувств сама не замечаю, как по возвращении домой после работы, глажу на комоде белый сарафан в веселенький одуванчик, облачаюсь в него и подкрашиваю ресницы тушью у зеркала в ванной комнате.

Похоже, я приняла решение, пусть его и не осознала. Я встречусь с Родионом, хотя бы из женского любопытства. Закинув в рот пару желтых таблеток валерианки, обуваюсь в простые босоножки на плоской подошве и сама про себя думаю, что в них будет удобно сбежать от Родиона.

Кидаю печальный взгляд на коробки, которые все еще ждут своего часа, и выхожу из квартиры. Решительно закрываю дверь и спускаюсь, перескакивая ступени через одну. Возможно, я еще пожалею, что повелась на манипуляцию Родиона и его интригу, но иначе я не усну в догадках, о чем он мне мог поведать этим вечером.

— Удивлен, — говорит Алекс, когда я заползаю на заднее сидение и встряхиваю волосами.

— Да он меня все равно в покое не оставит.

— Думаю, Родион в этот раз сдержал бы слово. Сколько за тобой можно бегать?

— Ты еще должен добавить, что это за ним женщины бегают, — с притворной презрительностью фыркаю я. — Так?

— Ага.

— Теперь ясно, чего вы мне мешок на голову надевали, — вскинув подбородок, гляжу в окно. — Боялись, что я буду его преследовать?

— Давай, мы с тобой помолчим и послушаем музыку, Яна, — сердито отзывается Алекс и включает радио.

— Да я и не навязываюсь к тебе разговорами, — морщу нос.

Томный женский голос поет мне о несчастной и неразделенной любви, после которой минут пять отводится на назойливую рекламу.

— Выключи, пожалуйста.

— Пожалуйста? — охает Алекс и удивленно смотрит в зеркало заднего вида. — Ух ты.

Я молча вскидываю бровь, и он милостиво выключает радио.

— Спасибо, — желчно отзываюсь я.

— Пожалуйста, — не менее ядовито хмыкает Алекс.

Молчим, вежливо игнорируя друг друга. Через двадцать минут машина сворачивает на Ленинградский проспект, а через пять она мягко тормозит у пафосного с округлой крышей крыльца отеля, от зеркальных окон которого отражается вечернее летнее солнце.

— Этаж пятнадцать, номер триста два.

— Как это понимать?

— Иди.

Раз решила прийти на встречу, то поздно сдавать назад, да и седовласый в строгом костюме мужчина распахнул дверцу и с вежливой улыбкой подает руку. Принимаю его помощь и выскакиваю на брусчатку.

— Доброго вечера, — он широко улыбается, и я торопливо семеню к крыльцу мимо стриженых кустов.

Я не думала, что рандеву с Родионом пройдет в отеле. Это наталкивает на нехорошие подозрения, от которых слабеют ноги и приливает кровь к щекам. Очередной услужливый и улыбчивый мужчина открывает передо мной стеклянную дверь, и я оказываюсь в белом просторном с высокими потолками вестибюле.

Уверенно шагаю к стойке, за которой прячутся несколько девушек в белых блузках и узких юбках.

— Меня ждут, — говорю я внимательной блондинке с натянутой улыбкой, — в номере триста два.

Она молча и грациозно вскидывает руку налево, не задавая лишних вопросов, и я, тихо поблагодарив, устремляюсь по указанному направлению. Ловлю себя на мысли, что я будто проститутка по вызову, и я иду на встречу к ВИП-клиенту.

В лифте цепко оглядываю отражение и медленно дышу, успокаивая в груди нарастающую панику и смущение. Ничего странного. Серьезные разговоры со взрослыми женщинами всегда проходят в отелях. Вытираю вспотевшие ладони о подол сарафана и нервно сдуваю локон со лба. А ведь могла бы сейчас вещи спокойно разбирать из коробок и китайской клетчатой сумки.

Плыву по коридору, как в тумане. Нахожу нужную дверь и минут пять стою перед ней в липкой и холодной нерешительности. Зачем я тут? Я не должна стремиться к встрече с тем, кто бессовестно меня похитил и лишил свободы. Да — ненадолго, да — плен мой был похож на отпуск, да — меня щедро одарили, но смысл ведь в том, что меня тянет к человеку, который не видит проблемы в том, чтобы выкрасть чужую жену.

Я в процессе развода. Мой брак рассыпался серым прахом, и вместо того, чтобы рыдать в обнимку с бутылкой вина, я прибежала на свиданку в веселеньком глупом сарафане и прислушиваюсь к гулкому биению сердца. Я ведь не могла влюбиться за такой короткий срок в того, кто с равнодушием пленил меня и надел на голову мешок. Это же глупость несусветная.

Без стука сжимаю пальцы на холодной ручке и, надавив на нее, медленно открываю дверь. Делаю несколько шагов и замираю. Просторная гостиная утопает в солнечном свете, и позолота на мебели и настенных молдингах мягко и благородно переливаются в поздних лучах.

— Дверь запри, — Родион восседает в кресле с резными ножками перед низким изысканным столиком, что тоже украшен резьбой.

Я не вижу его лица, потому что он сидит спиной к окну, и его мрачный широкоплечий силуэт меня на мгновение пугает. Я без возражений возвращаюсь к двери, несколько раз с тихими щелчками проворачиваю ключ в замке и опять, будто в трансе, застываю. Я совершаю ошибку, но я должна утолить любопытство и воспользоваться шансом узнать Родиона поближе. Мне важно поговорить с ним, пусть мне очень неловко и боязно.

— Яна.

Вздрагиваю от его тихого голоса и, перекинув сумочку на другое плечо, медленными и небольшими шажочками иду к Родиону, который тянется к бутылке красного вина и штопору.

— Я ждал, что ты не придешь.

— Или ты этого хотел? — присаживаюсь в кресло напротив него.

— Возможно и так, — он ловко снимает с горлышка пластиковую капсулу и уверенными движениями вкручивает штопор в пробку. — Это бы все упростило в разы.

Валерианка отлично справляется. Меня не возмущает честность Родиона, и я кладу сумку на ковер с плотным ворсом возле ножки кресла под приятный звук вынутой пробки. Родион разливает вино по бокалам и с тихим стуком возвращает бутылку на стол.

— Милый сарафан, — он поднимает бокал.

— Что же, — я чокаюсь с ним и откидываюсь назад, — поговорим о сарафане. Почему нет?

— Куда ты торопишься, Яна? — Родион делает небольшой глоток.

— Да собственно никуда.

Вино растекается на языке терпкой дымкой и приятной сладостью ежевики.

— Я лишь хотел сказать, что ты очаровательна, — Родион улыбается легко и непринужденно.

А он в рубашке и брюках тоже ничего, но вслух признаться в этом не могу. Скажу, что он весьма хорош собой и раскрою карты, что я к нему неравнодушна. Думаю, он и сам прекрасно знает, что красив, обаятелен и сексуален.

— Ты не раздумывая сюда приехала? — Родион закидывает ногу на ногу и покачивает носком туфли.

— Раздумывая, — тихо отвечаю я и делаю очередной глоток.

— И почему приехала?

— Ты меня заинтриговал, — я смеюсь. — Это же очевидно. Я бы мучилась вопросом, о чем ты хотел поговорить. Ночами бы не спала.

— Твои предположения?

— Прости, я пришла на викторину?

Баюкаю бокал в ладони, усмиряю трепещущие нити легкого гнева. Родион издевается, играет и сам, подлец такой, юлит.

— Злишься? — он усмехается и прикладывается к бокалу.

— Злюсь, — честно отвечаю я. — Ты вызвал меня на разговор, и тянешь резину. Я внимательно тебя слушаю.

— Я хочу тебя. Я уже говорил, что у меня на тебя каменная эрекция, Яночка, и ты ведь не будешь отрицать, что ты тоже хочешь меня.

Так. Мне стоило остаться дома с коробками, которые бы не стали говорить мне подобные возмутительные вещи.

— Я предлагаю тебе стать моей любовницей.

Залпом выпиваю остатки вина, ставлю бокал на стол и вновь откидываюсь на спинку кресла. А чего я ожидала услышать? Молча моргаю и в разочаровании почесываю висок ноготком.

— Яна, я тебе не обижу и ты ни в чем не будешь…

— Ты мне предлагаешь стать содержанкой? — я спокойно прерываю Родиона на полуслове.

— Мне не нравится это слово, — он недовольно кривит лицо.

— И на какой ответ ты рассчитывал? — вытягиваю ноги и скрещиваю лодыжки под столом.

— На согласие, — Родион принюхивается к бокалу и пристально смотрит в глаза. — У меня и у тебя есть потребность в физической близости и нам хорошо вместе.

Ноги приятно тяжелеют от выпитого вина, а в груди разливается тепло, в котором тонет досада и злость. Я мысленно отказываюсь от идеи разбить бутылку о голову Родиона, развалившегося в кресле надменным мерзавцем.

— Хорошо вместе в момент соития, верно? — насмешливо уточняю я.

— Я не ищу серьезных отношений. Меня удовлетворят встречи несколько раз в неделю.

— Я в твоих встречах выступаю как бесправная любовница? Или я тоже имею право на решение уйти? Проясни мне этот момент, пожалуйста.

Родион отставляет бокал, задумчиво взирает на люстру, постукивая пальцами по подлокотнику. Как интересно, он даже не рассматривал меня в качестве равноправного партнера в его играх.

— Имеешь, — наконец, заявляет он и переводит взгляд на меня. — И каков будет твой ответ, Яна?

Выгодное предложение в нынешних реалиях. Родион, вероятно, уже выяснил, что у меня невысокая зарплата, внушительная часть которой уйдет на съем жилья, и оставшиеся деньги оплатят коммуналку и продукты. Мне придется жить очень скромно на рисе и курице, а об обновках в гардероб можно забыть.

Заходящее солнце освещает Родиона со спины, и он кажется мне инфернальным существом, который лишь носит маску человека. Он молчит, а меня неожиданно пробирает истеричный и тихий смех, а затем я также внезапно замолкаю. Хорошо, мой милый медведь, я поиграю с тобой.

— Я согласна, — скидываю босоножки и ступне отодвигаю их в сторону.

Встаю и смахиваю под черным взглядом одну лямку с плеча, затем вторую. Сарафан медленно сползает вниз по коже, оголяя грудь, и, дернув за подол, я его скидываю к ногам. Тишину нарушает шумный выдох Родиона, который стискивает пальцами подлокотник.

Снимаю трусики и грациозно переступаю через сарафан. Ворс у ковра мягкий и плотный. Я знаю, чего Родион ждет и жаждет от меня, пусть и не говорит ни слова. Несколько неспешных шагов и вот я стою перед ним в лучах вечернего оранжевого солнца, которое слепит глаза. Он поднимает ко мне лицо, и я ласково пробегаю пальцами по его скуле и жесткой бороде, а затем опускаюсь на колени между его широко расставленных ног, не отрывая взгляда от его напряженного лица.

Прижимаю руку к его твердому естеству и поглаживаю его сквозь приятную шерстяную ткань, вдыхая запахи вина и терпкого парфюма.

Закусив губу, расстегиваю ширинку, и на секунду по позвоночнику к затылку пробегает искра стыда, которая жаром охватывает шею и растекается румянцем по щекам, но я сегодня буду решительной блудницей и не поддамся девичьему смущению. Он сейчас лишнее и помешает нашей игре.

Запускаю руку в ширинку и освобождаю из тесного плена брюк нетерпеливо подрагивающий член вместе яичками, которые я целую, нежно и придыханием, что должно порадовать бессовестного эгоиста. Мягко сжимаю кулаком основание, скользнув языком от бархатной мошонки до нежной солоноватой уздечки, и раздается хриплый и низкий стон.

Неторопливо и тщательно смачиваю каменный ствол густой слюной, внимательно вслушиваясь в прерывистое дыхание Родиона, и смыкаю губы на упругой головке. Веду кулаком, ритмично покачивая головой, и продвигаюсь ртом все ближе и ближе к ширинке. Я напрягаю язык, когда он касается трепещущего навершия члена, и вновь ныряю вниз, выпуская из себя поток вязкой слюны.

Член в руке вздрагивает, а на языке растворяется густая солоноватая капелька, что предвещает скорый оргазм Родиона. Он обхватывает мое лицо ладонями, вынуждая отпрянуть. В следующее мгновение он рвано наклоняется ко мне и жадно целует, ультимативно проталкивая язык в рот. Задыхаюсь под его напором, а он с треском рвет рубашку, от которой в разные стороны летят пуговицы.

Встает, увлекая меня за собой, скидывает туфли и решительно подхватывает на руки, вновь впившись в губы. Жар его тела и вибрирующее грехом желание передается и мне. В злости и истерике поедаю его губы, покусываю и глухо постанываю, вцепившись в его волосы.

Несет через гостиную в спальню, утопающую в полумраке и буквально швыряет на кровать, чтобы спешно клацнуть пряжкой ремня и сбросить брюки. Позабыв о носках, наваливается на меня рыкнувшим зверем и требовательно разводит ноги коленом, вновь заткнув мой рот грубым поцелуем.

Вдавливает в матрас яростными толчками, а я скребу ноготками ее напряженную, мускулистую спину и боюсь, что он мне кости переломает или раздавит. Или губы откусит вместе с лицом, настолько он не в себе от желания, которое я вздумала разжечь смелыми ласками. Мои ладони спускаются к его крепким ягодицам, и в громком стоне ухожу на дно под бурлящий поток отчаянного оргазма, который плавит мышцы судорогами, что вторят хриплому мычанию Родиона.

Он влажно и устало целует в подбородок, слабо содрогнувшись в последней волне удовольствия, и валится рядом на спину, тяжело сглатывая и вздыхая. Я сажусь, перевожу взгляд с его ступней в носках, что забавно собрались в гармошку на лодыжках, на плотные шторы, из-под которых пробивается розовый луч заката.

— На этом можно и остановиться, — небрежно вытираю тыльной стороной ладони опухшие и искусанные губы.

— Что, прости?

Было бы неплохо ополоснуться под холодным душем, но задерживаться в номере я не намерена.

— Я приняла решения уйти, — смотрю в изумленное и вытянутое лицо. — Я заканчиваю наши отношения.

Минута озадаченного молчания. Что же, Родион, теперь веду я игру и по твоим правилам.

— Что… — он вытирает испарину со лба. — Я не понял.

Он такой забавный сейчас. Обескураженный, большой, мускулистый, голый и в носках.

— Все, я ставлю точку, — тихо и уверенно отвечаю я. — Что тут непонятного?

— Ты ведь согласилась на условия, — глухо хрипит и опять сглатывает.

— И одно из условий было мое право на решение уйти. В любой момент, — встаю и под его растерянным взглядом простынёю несколько раз провожу по промежности. — И этот момент наступил сейчас. Я уже устала от тебя. И ты ведь хозяин своим словам, так?

Откидываю край простыни в пятнах смазки и спермы на матрас и шагаю прочь:

— Прощай, Родион.

— Какого хрена, Яна? — он выскакивает за мной в гостиную.

— А что не так? — я натягиваю трусики и с нескрываемой издевкой улыбаюсь. — Я согласилась, а затем приняла решение уйти. Это могло произойти через месяц, неделю, но случилось сейчас.

Думается, что Родион предпочел бы, чтобы я кинула в него бокал, бутылку или бронзового ангелочка, что стоит на тумбочке с высокими ножками, но во мне нет злости, ведь я целый день сегодня ела валериянку.

— Вот же… — всплеснув руками, Родион смеется и в замешательстве поглаживает щеку, — сука…

— И я не сбегаю, — твердо смотрю в его глаза, — и не боюсь. Я ухожу и надеюсь, что ты понимаешь, что я больше видеть тебя не желаю. Наши отношения пришли в тупик и всего за полчаса, Родион.

— Ты что творишь? — рычит он в ответ, а я торопливо прячу наготу за сарафаном. — Яна, мать твою!

— Ну, не быть же мне любовницей десять лет, чтобы понять, что ты кусок дерьма, да? — я подхватываю сумочку и босоножки. — Я не девочка и вижу, что нам не по пути.

Родион делает ко мне шаг, и мне чудится, что он сейчас на меня с кулаками кинется. Лицо искажено гримасой гнева: брови сведены вместе, губы поджаты, а на лбу бьется венка, но носки на его ногах портят весь образ разъяренного медведя, которого покусал маленький и обиженный ежик.

— Проваливай, — он подходит к столу и, зло выдохнув, наливает в бокал вина. — Немедленно.

— А я что делаю, по-твоему?

На цыпочках дефилирую к двери, щелкаю ключами и горделиво выпархиваю из номера, чувствуя на спине жгучий взгляд черных глаз. В лифте надеваю босоножки, отряхнув подошвы от пыли и соринок, застегиваю ремешки и пальцами взбиваю волосы. Горло схватывает спазм, но я не позволю себе сейчас расплакаться. Рано.

— До свидания, — вежливо прощаются со мной девочки-администраторы, а швейцар со лживой улыбкой открывает передо мной дверь.

Стою несколько минут на крыльце под круглым высоким козырьком и смотрю на небо в красных тонах и разводах легких перистых облаков. Я запомню этот летний и грустный вечер, в который я решила глупо и наивно проучить самовлюбленного болвана. Уверена, что он сейчас посидит и вызовет к себе другую шлюху, которую на время отправил на скамейку запасных идиоток.

Шагаю в ранние летние сумерки. Мозгами я понимаю, что Родион не был обязан признаваться мне в любви, но и не имел права предлагать быть его содержанкой. Да, он вдовец со взрослой дочерью и деловой человек, у которого нет времени на серьезные отношения и лямур с ухаживаниями, однако и у меня нет желания быть подстилкой в редкие встречи, которые я бы с замиранием сердца ждала и страдала бы, когда они бы отменялись.

У меня нет потребительского отношения к Родиону, поэтому его выгодные условия для меня не интересны. Я лучше буду ходить в дырявых сапогах, кушать макароны с луком, чем принимать блага за близость, которая для меня не просто секс. Я бы даже поняла и приняла, если бы Родион появлялся на пороге моей квартиры внезапными набегами и исчезал, но он возжелал купить меня и сделать одной из тех, кому он звонит в минуты похоти со словами “встреть меня в чулках и открытым ртом”.

— Яна! — в спину летит крик Алекса, который бежит ко мне и выдыхает в сторону густой дым. — Только не говори, что ты опять взбрыкнула! Это же несмешно!

— Нет, мы разошлись тихо и мирно, — разворачиваюсь к нему с натянутой улыбкой. — Я даже не разбила о его голову бутылку. Я молодец.

Алекс глубоко затягивается сигаретой, прищурившись на меня, и выпускает дым сквозь ноздри, как задумчивый дракон.

— Ты ведь в курсе, что разбить бутылку о голову человека не так просто?

— У меня не было такого опыта, — зло отмахиваюсь от едкого дыма.

— Вот я тебе и говорю, что сложно. Нужна сноровка и уверенная сила, — Алекс бросает окурок на брусчатку и затаптывает его носком, вглядываясь в глаза. — А у тебя ни первого, ни второго нет.

— Спасибо за урок, — я недовольно фыркаю и продолжаю путь. — Бутылки — это точно не мое.

— Яна, — глухо отзывается Алекс. — Постой.

— Да, что тебе надо?! — возмущенно взвизгиваю я, обернувшись через плечо.

— Поехали.

— Сама доберусь до дома. Я еще успеваю на метро.

— Да я тебя не домой повезу.

— Куда? — хмурю брови и скрещиваю руки на груди.

— Увидишь, — лицо у Алекса мрачное, а глаза серьезные и немного печальные. — Давай, без капризов.

— В лес увезешь и закопаешь?

— Ты не умеешь шутить, Яна. Тебе бы потренироваться.

— Ладно, удиви меня.

Меняю направление к парковке. Если я сейчас останусь в одиночестве, то натворю глупостей, а смурной Алекс, мимо которого я сердито топаю, внушает доверие, пусть и рожа у него бандитская.

Я немного выпадаю в осадок, когда Алекс привозит к Троекуровскому кладбищу. Машина паркуется на пустой парковке, и он выскакивает из салона. Молча. Нахмурившись, выползаю за ним под темнеющее вечернее небо. Тут даже воздух другой и отдает он горькой скорбью, а тишина пронизана легким ветром печали. Никогда не любила кладбища, потому что они напоминают мне, что я тоже смертна.

— Что мы тут забыли?

— Идем.

Ведет по тротуару мимо высокого забора к запертым воротам, у которых мы стоим минут пять, пока к ним не подходит крепкий мужичок в робе охранника и с фонариком в руках. Даже в темноте вижу на его лице глубокие морщины недовольства. Неудивительно, нормальные люди в это время готовятся ко сну, а не шляются по кладбищам в поисках приключений и призраков.

— Часы посещения…

Да кто же тебя будет слушать? Это обычных людей ты напугаешь расписанием и сердитым лицом, а Родион и его компания отважных и наглых друзей клали на часы посещения. Такое отношение злит остальных, но очень упрощает жизнь.

— Открывай.

Сторож освежает лицо Алекса, который недовольно кривится, и кивает. Со зловещим скрежетом отпирает кованную и тяжелую калитку. Похоже, он знает Алекса, раз не стал повторять про часы посещения и угрожать полицией.

— Все равно поздновато вы приехали. Или стоило предупредить. Правила есть есть правила.

— Не гунди.

Сторож вручает Алексу фонарик, и мы неторопливо шагаем по аллее в гнетущем молчании. Также без слов идем по брусчатке мимо могил с надгробиями, что в темноте пугают до трясущихся кончиков пальцев и озноба. Среди мраморных плит сидят печальные статуи и торчат жуткие массивные кресты из камня. Днем, пожалуй, можно было поразглядывать тоскливую и мрачную красоту отдельных надгробий, но не сейчас.

Когда шелест деревьев и кустов нарушается громким и одиноким “Кар!”, я вскрикиваю и испуганно замираю.

— Яна, это ворона, — Алекс светит мне в лицо. — Вороны не опасны.

— Глаз выклевать они в состоянии, — закрываю лицо ладонями от слепящего света. — Ты их клювы видел? Они и камень могут расколоть. А если их стая?

— Вороны не нападают на людей, — безапелляционно заявляет Алекс и продолжает путь, а я следую за ним, боязливо оглядываясь по сторонам.

— Не ворон надо боятся, а людей. Живых, — философски подытоживает Алекс и замолкает.

— И тебя в том числе, — отвечаю я и ежусь от ветерка.

— Тебе можно меня не боятся. Я к тебе хорошо отношусь, пусть ты и странная.

— Это ты странный. Я по ночам дома сижу и по кладбищам не хожу, — с обидой шепчу, — но я не буду тебя обвинять, потому что, как говорится, с кем поведешься.

— Ты сейчас на Родиона намекаешь?

— Я прямым текстом говорю, что он плохо на тебя влияет.

— Я же тебе не мальчик, чтобы на меня кто-то плохо влиял. Мы с Родионом на одной волне, а тех, кто нет он держит возле себя. Мы прежде всего друзья.

— Дружбы с боссами не бывает, — я обнимаю себя за плечи и оглядываюсь, когда раздается подозрительный шорох. — За дружбу не платят, как и за любовь.

Через десять минут неспешного шага мы оказываемся в уединенном закутке у молодой рябины, чьи ветви кидают черную тень на скромное серое надгробие с именем Назарова Светлана Юрьевна и датой 15.03.1982-08.10.2019. Могила усыпана охапками свежих белых роз, что источают сладкий и густой аромат, от которого мне становится дурно.

— Зачем ты меня сюда притащил? — поднимаю взгляд на бледное и суровое лицо Алекса.

— Чтобы вы познакомились, Яна.

Я-то и с живыми людьми тяжело иду на контакт, а тут меня привели в гости к мертвой жене Родиона. Вряд ли у нас выйдет диалог, а если бы он даже случился, то, вероятно, меня бы со скандалом прогнали. Я ведь посмела шашни крутить с вдовцом, утоляет горе множеством любовниц.

— Слушай…

Как бы мне так ненавязчиво намекнуть, что ситуация очень некрасивая по отношению к Светлане. Мне почему-то очень совестно и стыдно стоять перед ее могилой, будто я пыталась увести ее мужа.

— Света бы посоветовала быть тебе похитрее с Родионом, — Алекс посвечивает фонариком надгробие.

— Я бы очень хотела услышать, что бы она сказала на то, как ее муж предлагает приличным женщинам быть его любовницами на содержании, — тихо и гневно шепчу я. — Неужели бы она заявила, что мне стоило согласиться на подобное отвратительное предложение?

— Родион симпатизирует тебе, Яна. И поверь, ни с одной из любовниц он столько не возился, как с тобой, — спокойно отвечает Алекс и выключает фонарик.

— А тебе не кажется, что вести беседу о любовницах Родиона у могилы его супруги — неправильно? — цежу сквозь зубы и мне очень неуютно в темноте.

— Нет, не думаю.

— А одну из них ты вообще притащил к ней в гости, — скрежещу зубами. — Ты в своем уме?

Я понимаю, что мертвые не испытывают ревности, но я не должна быть здесь. Я словно насмехаюсь над Светланой, о которой ничего не знаю, тем, что я живая и что ее муж и я были в близкой связи.

— Она бы хотела, чтобы Родион был счастлив.

— Алекс…

— Чтобы был открыт миру и чувствам, пусть и противоречивым и не всегда положительным, — умиротворенно продолжает он. — И то, что ты его выбешиваешь, означает, что он вышел из тьмы скорби.

Слова Алекса прозвучали в темноте очень поэтично, и я на несколько секунд зависаю. Он же совсем не похож на философа или того, кто увлекается искусством словесности.

— Пусть его радует и бесит кто-то другой, — я перевожу взгляд на ночные тени у других могил. — Мне очень жаль, что он потерял жену, которая, судя по твоим словам, была чуть ли не святой… — замолкаю и едва слышно обращаюсь к той, кто годами терпела Родиона. — Я уверена, вы, Светлана, были замечательной женщиной, но муж у вас тот еще негодяй. Похищает, угрожает и никого вокруг не уважает. Может, в молодости он был другим, но сейчас ни одна женщина не вытерпит его характера.

Рябина шелестит под порывом легкого ветерка, и злость на Родиона меня отпускает. Нет, желания вернуться в отель и вновь его порадовать оральными ласками не появилось, но, выговорившись перед серым надгробием и белыми розами, на душе становится легче, как после беседы с подругой.

— Ты бы сказал, что мы на кладбище едем, — я вновь сердито смотрю на Алекса, — я бы цветов купила!

— Да тут цветов и так в избытке.

— Родион привозит?

— Раз в месяц лично приезжает, а так тут служба меняет цветы.

— Раз в месяц? — перевожу взгляд на надгробие и на глазах выступают слезы. — Милая, тебе, наверное, так одиноко.

— Яна, — Алекс наклоняется ко мне, — во-первых, она мертвая. Во-вторых, вряд ли ей тут одиноко. У нее тут столько соседей, что вечность у нее не будет тоскливой. И уверен, что Родион ее утомил своими визитами.

— Да она его каждый день ждет, а он… — я горестно всхлипываю, — раз в месяц к ней заглядывает!

— Так, ну все, — Алекс мягко толкает меня прочь от могилы, — это была плохая идея привезти тебя сюда.

— Мужчины такие эгоисты, — по щекам текут горячие слезы, — раз в месяц! Еще, наверное, на полчасика заскочит и убегает. У него ведь столько неотложных дел! Например, ему очень важно похищать чужих жен!

Весь путь от могилы Светланы до ворот я плачу и обиженно всхлипываю, а после того, как выхожу за калитку и вовсе рыдаю. В машине Алекс протягивает мне пачку бумажных салфеток и терпеливо ждет, когда моя истерика затихнет.

— Как ты можешь работать на такого эгоиста?! — невнятно вскрикиваю сквозь всхлипы.

— С трудом, Яна, с трудом.

— Уволься!

Алекс оборачивается ко мне и усмехается:

— А потом куда?

— Учителем истории! Ты зря, что ли, образование получал? — вою в мятую салфетку. — Детишек будешь учить. У тебя получится.

Теперь мне обидно за Алекса, который вынужден работать на бессовестного подлеца и ломать руки по его приказу. Разве он об этом в юности мечтал? Нет, его тянула в педагогику! Он хотел учить!

— Мне хватило практики и того, что я сломал нос директору.

— За что? — шмыгаю во влажную салфетку.

— Да я уже причины не помню. Залупаться, вероятно, стал, — Алекс задумчиво замолкает и чешет затылок. — Не, не помню, но кровищи было море.

В новой волне рыданий валюсь на сидение и прижимаю к лицу ладони. Я знаю, что выгляжу со стороны неадекватной истеричкой, но не в моих силах остановить поток слез и подвываний, которые выныривают из самого сердца, что было безжалостно растоптано в номере отеля.

— А ведь он, я уверена, не плачет! — бью кулаком по спинке сидения. — Равнодушный, бессердечный болван!

— Он мужчина, Яна. Она справляется со стрессом иначе.

— Знаю я, как он стрессом справляется! Шлюх вызвал! — рычу я и рву салфетку в мелкие клочки.

Еще пять минут безудержных и ревнивых рыданий, и я опустошенно замолкаю, свернувшись на широком кожаном сидении в позу эмбриона.

— Успокоилась?

— Да, — шепчу я, сжимая в кулаке пустую упаковку от салфеток.

— Тогда поехали?

— Да, — киваю я и устало добавляю, — только отвези меня домой.

— От Родиона команд по твоему похищению не поступало, поэтому я отвезу домой, — Алекс зевает и передергивает плечами.

— Вот и отлично, — сажусь и собираю разбросанные по салону салфетки и их обрывки в сумку. — И я могу тебя попросить об одолжении не говорить ему о моей некрасивой истерике? Я ушла от него королевой.

— Не скажу, и ты в случае чего не упоминай, что я привез тебя к Светлане. А то…

— Мы разошлись. Окончательно и бесповоротно. И разговоров, как и встреч, я с ним не планирую, — зло закидываю последнюю мятую салфетку в сумку.

— Я понял тебя, — Алекс смеется, и я слышу в его интонациях снисходительность. — Разошлись, как в море корабли.

— Именно, — застегиваю сумку и скрещиваю руки на груди, глядя на мелькающие фонари за стеклом.

Я справлюсь. Я не боюсь одиночества, пустой квартиры и длинных вечеров. Я залатаю сердце после Сергея и Родиона, сверху залью его едким недоверием к другим мужчинам и с гордостью приму судьбу озлобленной на весь мир разведенки.

По потолку ползет усатый и жирный таракан. Наблюдаю за ним, сидя на унитазе, и жду, когда запищит таймер на телефоне. Сегодня утром я проснулась от сильной тошноты и легкой слабости. Лежала под яркими солнечными лучами, сглатывала вязкую слюну и стойко боролась с приступами, что просились наружу.

Потом меня вырвало, и я решила, что отравилась вечером на прогулке пирожком, но ноющая грудь навела на нехорошие подозрения. Помедитировала у унитаза минут пять и спустилась в аптеку, где потребовала самые точные и качественные тесты на беременность. Девочка в белом халате за прилавком и стеклом пожелала мне удачи, заочно поздравила и предложила купить витамины для беременных по скидке. Я отказалась.

Как-то я подзабыла, что от незащищенного секса между мужчиной и женщиной случаются дети, и ведь я не девочка, чтобы сейчас удивляться закономерному итогу после близости с Родионом, который не звонит, не пишет и не появляется в моей жизни уже три недели.

И только я решила больше о нем не вспоминать и не думать, как меня замутило. Вздрагиваю от громкого писка таймера, и перевожу обреченный взгляд на пять тест-полосок, что аккуратным рядком лежат на тумбе. По две черточки на каждой. Вновь смотрю на таракана, который всё не решит, в какую ему сторону бежать: в угол на ванной или к светильнику над дверью.

И вот что мне делать? Как мне до усатого добраться, чтобы прибить тапком и не позволить позвать друзей в мою чистую уютную квартиру? Откуда он тут взялся, ведь до этого я не замечала в своей конуре другой живности? Рука не поднимется убить несчастного одинокого таракашку, поэтому я принимаю решение поймать его в банку и сделать своим питомцем. Сейчас мне не помешает друг, с которым я и обсужу незапланированную беременность и поделюсь страхами.

Шагаю на кухню за табуреткой, и в дверь кто-то отчаянно ломится. Точно не Родион. У него есть ключи и стук у него уверенный, а не истеричные хлопки ладонями и пенки ногами. Возможно, кто-то из соседей пришел вернуть сбежавшего таракана? Вот я посмеюсь и в отказ пойду: никаких тараканов не видела, идите с миром. Открываю дверь, и мне на плечи кидается заплаканная Настя:

— Ненавижу его! Ненавижу! Ненавижу!

Вот ее я точно не ждала в гости. Лучше бы соседи со скандалами прибежали и обвинили меня в том, что, например, я их затопила в воскресный полдень.

— Кого? — я ногой захлопываю дверь.

Но раз Настя в растрепанных чувствах явилась ко мне, то я не буду ее прогонять. Я, пусть и обескуражена ее появлением, но все же рада видеть милую и взбалмошную девицу, с которой мы так и не успели познакомиться поближе.

— Папу! — резко отпрянув, смотрит в лицо. — Кого же еще?!

Вот это новости. Я бы не хотела быть втянутой в конфликт отца и дочери, однако поддержку я могу оказать. Отвлекусь от своих проблем и займусь чужими.

— Я уверена, что ты говоришь сейчас сгоряча…

— Не надо его защищать! — взвизгивает Настя и опять со слезами повисает у меня на плечах. — Он меня обижает! Яна!

Приобняв внезапную гостью, веду ее на кухню, усаживаю за стол и под всхлипы включаю электрический чайник.

— Обедать будешь?

Обиду и злость можно успокоить сытной трапезой. По крайней мере, я себе в последнее время успокаиваю именно так: плотно кушаю и негативные эмоции отступают.

— Буду-уу-ууууу, — воет в ладони Настя, а потом поднимает на меня взгляд. — А что у нас на обед?

Какая она сладенькая заенька. Вроде и взрослая, но все еще в ее лице прослеживает детская наивность и она трогает мое сердце: папина дочка обижена и ищет утешения у чужой тетки.

— Суп с вермишелью и фрикадельками из курицы и оладьи из кабачков, — ласково улыбаюсь я.

Ожидаю, что Настя сморщит нос и откажется моих простых кулинарных изысков, ведь дома личный повар если и готовит курицу, то по какому-нибудь особенному рецепту, но она кивает. Я удивлена. В общем, разогреваю суп, оладьи, завариваю чай и режу ароматный ржаной хлеб на тонкие ломтики.

— Что случилось? — придвигаю тарелку к опухшей и зареванной Насти. — Рассказывай.

Сама я пока откажусь от обеда. Подташнивает и немного кружится голова.

— Он выгоняет меня из дома! — она хватает ложку и крепко стискивает ее, глядя мне в глаза. — Я приняла решение никуда не ехать, а он меня не слушает!

Настя серьезно возмущена. Вижу в ее глазах ярость, которая очень схожа с недовольством Родиона, когда я решила уйти. И правда, глаза — папины.

— Ты хочешь остаться в Москве? Передумала насчет Италии?

Ох, я бы на ее месте с удовольствием сбежала от Родиона куда подальше, чтобы зализать раны и залечить сердце.

— Как вы разошлись, он стал просто невыносимым! Он и раньше не отличался легким характером, а сейчас так вообще с ним не поговорить! — Настя торопливо отправляет в рот несколько ложек золотистого бульона с кусочками моркови, паутинкой вермишели и кубиками картошки. — А сегодня… — она жует фрикадельку, шмыгает и обиженно бурчит. — Накричал на меня!

И с досадой округляет глаза, ожидая от меня поддержки. Надо слова подобрать так, чтобы и Настю не обидеть и Родиона не оскорбить, ведь я совсем не в курсе подробностей ссоры.

— Он не со зла… — чувствую себя очень неловко в попытках оправдать того, на кого я сама гневаюсь.

— Я могу у тебя пожить? — Настю кусает ломтик хлеба.

Оторопев от внезапного вопроса, я приглаживаю футболку на груди и киваю:

— Можешь, но ты же понимаешь, что если папа решит вернуть тебя, то я его вряд ли остановлю.

Нам, конечно, будет тесновато в однушке, но не выгонять же милую девочку, которая кинулась ко мне за защитой.

— А он не знает, что я к тебе сбежала, — Настя шумно пьет чай из кружки.

— А как ты, собственно, узнала, где я живу?

— У Алекса спросила. Он долго отнекивался, а потом привез сюда, — она накалывает на вилку оладушек и макает в розетку со сметаной.

— И ты думаешь, что он не скажет твоему папе, где ты находишься? — терпеливо спрашиваю я.

— Я попросила не говорить, — она тщательно пережевывает кусок оладушка и бубнит, — и папа сам сказал, — она в очередной раз шмыгает, понижает голос, пародируя сердитого Родиона, — если ты в таком в восторге от Яны, то вот и живи с ней! Вот я и буду жить с тобой. Ты же меня не выгонишь?

— И куда я тебя выгоню? — я подпираю лицо ладонью и гляжу в насупленное лицо Насти.

— В Италию!

— Прости, но я сама себя выгнать в Италию не в состоянии.

— Да ничего там интересного, — Настя небрежно отмахивается.

— Я уверена, что вы помиритесь, — накрываю ее ладонь своей, — и я не против, чтобы ты пересидела бурю у меня, но думаю, что отец не желает тебе зла, как и ты ему. Вы друг у друга самые близкие люди…

Настя с плачем опять кидается ко мне с объятиями, сползает на пол и утыкается лицом в колени.

— Он обидел меня, а ты его, да?

— Мы просто решили разойтись, — спокойно отвечаю я и глажу Настю по голове. — Как взрослые люди.

— Ты решила, да? — она поднимает лицо на меня. — Если бы это было его решение или общее, то он бы так не бесился. Ты его переиграла, да?

Молча вытираю с ее щек слезы, и она возвращает голову мне на колени. Пропускаю ее волосы сквозь пальцы. Алекс поступил правильно, что привез ее ко мне, а то в своей обиде и истерике она могла попасть в беду.

— Спасибо, — шепчет Настя, неуклюже встает и скрывается в ванной комнате. — Умоюсь.

Ставлю грязную тарелку в раковину, и замираю, а через секунду бегу в ванную, где Настя застыла над тумбой, на которой лежат положительные тесты на беременность. Она подхватывает пальчиками одну из полосок и разворачивается ко мне.

— Яна…

Как я могла забыть, что оставила такие важные улики на виду? И что мне сказать в свое оправдание любопытной и пронырливой гостье?

— Это не то, о чем ты подумала, — ничего лучше я не смогла сообразить.

— От папы?

— Нет, — жалобно попискиваю я, вырываю из ее пальцев тест и вместе с остальными прячу в карман штанов. — Ничего подобного. Не от папы.

— У меня будет братик или сестренка? — в глазах Насти блестят слезы радости. — Да, Яна?

В ответ я поскуливаю что-то невразумительное и отступаю на несколько маленьких шажочков. Как же я влипла! Я планировала провести это воскресенье не за жалкими попытками выкрутиться из очень сложной ситуации.

— Почему ты мне сразу не сказала?! — восторженно вскрикивает Настя и сдавливает в воодушевленных объятиях. — Ты уже придумала имя?

— Настя…

— Надо папе позвонить! — взвизгивает она и вытаскивает из карманов джинсов телефон, который я немедленно забираю и выскакиваю в коридор.

— Ты ему не будешь звонить! Он не должен знать! — меня трясет в панике. — Нет!

— Как женщина женщину я хочу поддержать твое решение, — Настя слабо и извиняюще улыбается, — но, как дочь своего отца, я говорю тебе, что он должен знать.

— Это не его ребенок, — неуверенно качаю головой.

— Яна, я же вижу, что ты врешь.

Фыркаю, пячусь в комнату и обессиленно опускаюсь на диван, нырнув лицом во вспотевшие ладони.

— Яна, это ведь такая радость, — Настя присаживается рядом и обнимает меня. — Ну, что ты! Я бы вот не отказалась от пупсика.

— Рановато тебе пупсиков заводить, — хрипло отзываюсь я. — Тебе об учебе надо думать.

— Ну какая теперь учеба? — она беззаботно смеется.

— Я тут беременна, — серьезно смотрю в глаза восторженной Насти. — Не ты. И папе твоему мы ничего не скажем. Он не будет рад.

— Будет. Очень даже.

— Нет.

— Да, — Настя медленно кивает.

— Твой отец… — я выдыхаю и отворачиваюсь.

Не стану я при дочери обкладывать Родиона оскорблениями и матами и посвящать ее в то, что он видел во мне потенциальную содержанку.

— Ладно, — заговорщически шепчет Настя. — Согласна, не я должна говорить папе о твоем интересном положении, а ты.

— Тесты могут и ошибаться.

— Сразу пять?

— Может, партия бракованная.

— Сомнительно, — Настя проводит ладонью по моей макушке. — Ты не рада?

— Я растеряна. Я не готова, и твой папа… — я опять замолкаю и скрежещу зубами от бессилия в сложившейся ситуации.

— Козел, — Настя скрещивает руки на груди. — Если он не заслужил у тебя доверия, то это очень грустно. Я в нем разочарована. У меня нет слов!

В замочной скважине поскрипывает ключ, и я в холодном ужасе подскакиваю на ноги. Метнувшись по кругу загнанным зайцем, жмусь к окну, и через минуту в комнату, разувшись на пороге, входит мрачный Родион. Сипло выдыхаю, пряча руку в карман, в котором лежат положительные тесты, и сглатываю ком тошноты.

С таким лицом, с которым вошел в комнату Родион, убивают врагов. Сердце у меня сжимается, покрывается ледяной корочкой и падает в пятки, и я еще крепче стискиваю тест-полоски в кармане. Я при пытках ничего ему не скажу. Представила, как он с такой рожей заглядывает в колыбельку, и слышу фантомный детский плач, полный страха.

— Доброго дня, Яна, — сухо здоровается он.

Я в ответ что-то там кряхчу и сглатываю ком тошноты.

— Поехали домой, — он переводит взгляд на Настю, которая нетерпеливо поглаживает коленки и взбудоражено смотрит то на меня, то на отца.

— Вам надо поговорить, — она широко улыбается.

— Нам не о чем говорить, — холодно и отстраненно заявляет Родион.

— Вот согласна на все сто процентов, — твердо киваю.

Лучше бы я молчала, потому что незваный гость пронзает меня насквозь злым и черным взором, от которого мне становится дурно.

— Нет, очень даже надо поговорить! — Настя встает и поджимает губы.

— В машину, бегом! — Родион повышает голос.

— А ну, не ори! — рявкаю я.

— Скажи ему! — взвизгивает Настя. — Или я сама скажу! Устроили тут друг на друг обидки, как дети малые!

Родион хмурится, оглядывает нас внимательными глазами и подозрительно на меня щурится:

— Что ты должна мне сказать?

— Ничего.

— Так я и думал.

— Да ладно?! — Настя, всплеснув руками, разочарованно глядит на меня, а затем хищной куницей кидается в мою сторону.

Лезет мне в карман, а я ее пытаюсь мягко оттолкнуть от себя, и в неловкой, но отчаянной борьбе она успевает вытянуть из моего кулака одну полоску и швыряет ею в удивленного Родиона. Тест, угодив ему в лоб, падает на линолеум к его ногам.

— И что это? — он непонятливо моргает.

Я переглядываюсь с обескураженной Настей, и она охает:

— Серьезно?!

Из меня вырывается нервный смешок, и вместе с ним нарастает желание опорожнить желудок. Зажимаю рот и, метнувшись мимо Родиона, запираюсь в ванной комнате на щеколду дрожащими руками и со всхлипами склоняюсь над унитазом. Что же мне так не везет?! Срок-то маленький, а выворачивает так, будто я уже на месяце шестом! Тут и теста ДНК не надо, чтобы понять — я точно залетела о Родиона. Какой он вредный, такая и беременность меня ждет.

Вытираю губы туалетной бумагой от слизи, спускаю воду в унитазе и приваливаюсь к стене. Я знатно влипла и даже думать не хочу, что теперь ожидать от Родиона и как мне с ним бороться, чтобы защитить себя, ведь я ему не доверяю после разговора в отеле. Он не хочет усложнять себе жизнь, и его устраивает одиночество богатого вдовца, который стремится и от взрослой дочери избавиться, чтобы она ему не мешала.

— Яна, — звучит глухой голос Родиона за дверью.

— Уходи, нам не о чем говорить.

— Ты беременна?

Бьюсь затылком о стену и, тихо ойкнув, прикладываю ладонь к ушибу.

— Ты же говорила, что бесплодна.

— Что?! — я в презрении смотрю на дверь. — Не говорила я такого! А если ты о разговоре на кухне о детишках и проблеме, которая была во мне, а не в Сергее, то был сарказм! Сарказм, Родион! Тебе известно такое слово?!

— Яна, выходи и поговорим.

— Я не от тебя беременна! — вскрикиваю я и замолкаю, обиженно скрестив руки на груди.

— А от кого? — спокойно интересуется Родион и постукивает по косяку.

— От соседа, — цежу сквозь зубы.

— Вероятно, это тоже сарказм?

— Это мой ребенок и отца у него нет. Всё! Проваливай! Мне от тебя ничего не нужно!

Раздается глухой удар о стену, от которого я съеживаюсь, и жалобно всхлипываю.

— Отлично, папуля, — фырчит Настя, — ты просто мастер переговоров с беременными женщинами.

— Настя! — рычит Родион, и я вскидываюсь.

— Не ори на нее!

— Прежде чем ты, па, скажешь очередную глупость, хорошенько подумай, — мило и ласково щебечет Настя. — Может, тебе выйти и подышать?

— Ты когда успела против меня мою дочь настроить? — шипит Родион. — Яна! Выходи! Считаю до трех или выломаю эту дверь!

— Да, давай! Разнеси тут все! Дверь выломай и напугай мать твоего ребенка до истерики! Давай, папуля! Ведь так поступают заботливые, любящие мужчины! — возмущенно верещит Настя.

Встаю, откидываю щеколду и распахиваю дверь. Прохожу мимо красного то ли от злости, то ли от смущения Родиона и затихшей Насти на кухню и наливаю в кружку остывшей воды из чайника.

— Я так устала, — делаю несколько глотков теплой воды.

— Я бы задал тебе закономерный вопрос, как ты собираешься рожать и воспитывать одна ребенка, но не буду, потому что я тебе этого не позволю, — тихо и сердито отзывается Родион, застыв на пороге кухни. — Раз я отец…

— То что? — с громким стуком ставлю кружку и утомленно смотрю в его хмурое лицо. — Почему бы тебе не уйти и не сделать вид, что ничего не случилось?

— Ты за кого меня принимаешь?

— За большую ошибку.

— Я принимаю тот факт, что я тебе неприятен, — Родион садится за стол и смотрит на меня открыто и прямо, — и ты бы очень хотела от меня избавиться, но увы, Яночка. В нашем уравнении появилась новая переменная, возможность которой я, как и ты, не учел.

— Ты у нас не только юрист, но еще и математик? — едко интересуюсь я.

— А еще этот математик и юрист придерживается консервативных взглядов, — лицо Родиона сминается в улыбку, — ребенок должен родиться в законном браке.

Настя прижимает ладошки к пунцовым щекам, восторженно попискивая, и мы с ее отцом на нее осуждающе смотрим.

— Все, молчу, — она прячет улыбку в кулачок и пятится. — Пойду Алекса обрадую.

— Я не хочу за тебя замуж, — подхожу к окну и смотрю во двор, где на качелях качаются дети. — У меня тоже есть взгляды на эту жизнь и для меня неприемлемо создавать брак по залету.

— Было интересно выслушать твое мнение, но мое решение не изменилось. Даю тебе право на пятиминутную истерику и на разбитую посуду, — умиротворенно заявляет Родион и в конце самодовольно хмыкает.

Разворачиваюсь к наглецу на пятках, собираю волосы в хвост, закрепив его резинкой с запястья и с тихим рокотом в груди приподнимаю брови:

— Какое, сучий ты потрох, великодушие.

И в следующее мгновение в него летит стакан с водой и букетиком одуванчиков, которые за ночь завяли. Родион с нечеловеческой ловкостью вскакивает на ноги, уворочиваясь от снаряда, и я швыряю в него кружку:

— Мудак!

— Надо сказать, я уже соскучился по твоим истерикам, Яночка, — отпрыгивает в сторону, одергивая полы пиджака.

— Урод!

Если честно я не прицеливаюсь. Стаканы, тарелки разбиваются о стену на десятки осколков, и Родион отступает с хохотом к двери.

— Что тут смешного?! — реву я на всю квартиру и делаю к нему шаг, сжимая кулаки.

— Стоять! — громогласно рявкает он, и я испуганно замираю.

Аккуратно отмахиваясь носками от осколков, он подходит ко мне и решительно подхватывает меня на руки:

— Поранишься.

С недоумением моргнув, взбрыкиваю и взвизгиваю:

— Пусти!

В коридоре он ставит меня на ноги и говорит:

— Продолжай.

— Продолжай?!

Кидаюсь на него, а он со смехом пятится в прихожую, отмахиваясь от моих слабых кулаков.

— Оставь меня в покое!

— Поздно дергаться, Яна, — отступает в комнату. — Был у тебя шанс.

Руками бить Родиона нецелесообразно, поэтому я хватаю с дивана подушку и в ярости, что больше в себе не сдерживаю луплю его по голове и плечам. С издевательским смехом закрывается, уворачивается, а затем улучив секунду, когда я перевожу дыхание, чтобы вновь замахнуться, мой подлый враг вырывает мягкое и взбитое ударами оружие. Отбрасывает его в сторону, сгребает меня в объятия и жадно целует.

Цепенею под наглыми губами, а в груди предательски тает сердце от голодных и грубых поцелуев и медвежьей хватки, в которой тяжело дышать. Низ живота откликается тянущим и требовательным теплом, и рука Родина под мое отчаянное мычание ныряет под футболку к груди. Он увлекает меня к дивану, но я в вспышке обиды отталкиваю его и отпрыгиваю к окну:

— Нет!

— Ты же хочешь этого, — Родион окидывает меня диким взглядом.

— И что?!

— Да ты уже почти моя жена, — он прячет руки в карманы и вскидывает бровь. — А значит можно пошалить.

— Шали со своими шлюхами, мудозвон.

— Пять минут, отведенные на оскорбления и истерику, истекли, Яночка. Язычок прикуси.

— Родион, — я нервно смеюсь и развожу руками в стороны, — у нас ничего не получится. Какой из тебя муж?

— У нас с тобой будет вынужденный серьезными обстоятельствами брак, — он пожимает плечами. — И я так понимаю без секса, да?

Он не скрывает в своем голосе подлой издевки, от которой я опять вскипаю гневом.

— Нам не обязательно быть любовниками в браке, будем друзьями? — он продолжает скалиться в улыбке. — И, в принципе, я всегда могу пошалить со своими шлюхами, так?

— Нам не нужен брак! Если ты хочешь быть отцом, то хорошо, — я накрываю лоб ладонью. — Я не буду против твоего участия в жизни ребенка.

— Участия? — зло повторяет Родион. — А, может, мы переиграем ситуацию так: я тебе позволю участвовать в жизни моего ребенка, м? Ну, скажем, по воскресеньям?

— Охренел?!

— Тот же вопрос я задам и тебе, Яна, — он подходит ко мне вплотную и заглядывает в глаза. — Я дам тебе совет. Прекрати меня провоцировать на глупости, которые могут лишить тебя ребенка. Я в силах его у тебя на законных основаниях забрать.

— Как ты смеешь? — севшим от ужаса голосом говорю я.

— Давай рассматривать твою беременность, — он кладет руку мне на живот, понижая голос до шепота, — как совместный проект. Ты не можешь теперь позволить себе играть гордую и независимую, чему я безмерно рад. Не пожелала быть моей содержанкой, — он улыбается, — ну, будешь женой. Так уж и быть исполнения супружеского долга я не буду требовать, раз ты такая недотрога, но уважения я жду.

— Какой же ты негодяй.

— И у тебя, — он наклоняется ко мне и шепчет на ухо, — от этого негодяя все трусики мокрые.

Его рука скользит по животу к промежности, и я зло выдыхаю. Наслаждайся моими мокрыми не только трусами, но и штанами.

— Я предупрежу хозяйку, что ты съезжаешь, Яна, — он мягко сжимает половые губы двумя пальцами сквозь ткань. — И все свое барахло можешь выкинуть или оставить тут.

— Я так не могу, Родион, — задыхаюсь от его ласки.

— Можешь. И увидимся завтра, — он касается кончиком язык моей верхней губы и жестоко отстраняется, — уже со свидетельством о расторжении брака.

Одурманенная горячим дыханием и горьковатым парфюмом наблюдаю, как Родион неторопливо покидает комнату, и вслушиваюсь в биение своего сердца. Поскрипывает входная дверь, и я роняю подбородок на грудь. Какая нелепость меня ждет: вынужденный брак с тем, кого я люблю.

Интернет так мне и не дал конкретных ответов, как избавиться от наглого, настырного и богатого мужчины. Начиталась в сети таких ужасов, что Родион к утру после чтения множества женских откровений показался лапушкой. Чуток с придурью тирании, но и я так-то не ангел. Он меня в плен, а потом принуждает к браку, а его оскорбляю и истерики с битьем посуды устраиваю.

Возможно, ему и нравится моя жалкая борьба против его несносного характера. Это же забавно, когда ты весь такой богатый, красивый и сильный, а на тебя всполошенная и беспомощная ежиха прыгает. В общем, принимаю решение больше не поддаваться на провокации Родиона и не радовать его яркими и отчаянными эмоциями, которые мне навредят. И паниковать из-за возможного замужества с ним тоже не стану. Много чести. Буду с ним холодной, отстраненной и, как он просил, невероятно уважительной к его наглой персоне.

Однако мой великолепный план идет крахом, когда Родион на следующее утро встречает меня у крыльца, обнимает и целует в щеку. Так по-родственному, по-семейному и душевно, будто мы с ним очень близки и прожили не один год вместе. Так отец целовал маму, когда встречал ее после работы.

— Что ты делаешь? — оторопев, я резко отшатываюсь и, не удержав равновесие, заваливаюсь назад, но мой бородатый рыцарь стремительно реагирует и ловит меня в объятия.

Я стараюсь максимально от него отстраниться, уперевшись кулаками в грудь и выгнувшись в спине.

— Тебя удар прихватил?

Я не знаю, как я сейчас выгляжу, но чувствую, как все мышцы лица и шеи напряжены, а нос с губами сжаты и сморщены. Наверное, я сейчас похожа не на ежа, а на очень удивленную и страшную ведьму.

— Отпусти.

— И ты упадешь.

— Пусть так, — безапелляционно заявляю я.

Родион с улыбкой раскрывает объятия, и в моем гордом молчаливом падении хватает меня за запястья, рывком тянет на себя и каким-то хитрым и ловким движением разворачивает спиной. Медленно ведет бедрами, прижавшись сзади, увлекает в неторопливое и ритмичное движение, удерживая меня за талию.

— Потанцуем?

Его приподнятое настроение, шутливый шепот ставит меня в тупик. Я тут распланировала быть с ним высокомерной сукой, а он опять меня вогнал в краску, потому что мимо шагает тощая и сгорбленная бабулька и презрительно плюет под ноги:

— Вы еще потрахайтесь тут!

— Хорошая идея, бабуль.

Старая ведьма в изумлении останавливается и кривится:

— Никакого уважения к пожилым!

Родион выпускает меня из объятий и неторопливо шагает к престарелой и недовольной жизнью женщине.

— Возраст, бабусь, не индульгенция. За что мне вас уважать? За то, что оскорбили?

— Прокляну! — старуха испуганно отступает от Родиона, который в ответ молча почесывает бороду и вырывает из нее волосок.

— Кто еще кого проклянет, — он щерится в улыбке и разжимает пальцы, — трах-тибидох, бабусь.

Та с прытью, которой позавидует любая молодуха, бежит прочь и отчаянно крестится, невнятно бурча себе что-то под нос.

— Ты зачем пожилых людей пугаешь? — смотрю вслед старухе, которая оглядывается на Родиона, вскрикивает и ускоряется, прижав к груди белый полиэтиленовый пакет.

— Затем, чтобы они к людям не приставали и не портили настроение, — Родион одергивает пиджак и шагает к машине, чтобы учтиво распахнуть передо мной дверцу. — И все эти вредные старухи и в молодости были вредными стервами.

И многозначительно смотрит на меня.

— На что ты намекаешь? Хочешь сказать, что я в старости буду полоумной идиоткой? — я вскидываю бровь и смериваю его высокомерным взглядом. — Думаю, что и ты в маразме тоже будешь тем еще брюзгой.

— Вероятно, и отчасти в этом будешь виновата ты. Лезь в машину.

— Я буду классной бабкой, ясно тебе? — тычу пальцем в грудь Родиона.

— Поживем-увидим, — смеется он, подстегивая во мне обиду.

Что, ему тяжело согласиться, что я старушкой я стану замечательной? И не буду я к людям приставать. Я буду вязать носки днями и ночами, в том числе и противному старикану, которому будет вечно все не так, если его афера с браком не шутка: он ведь консервативных взглядов, не приемлет развода и терпеть мне его долгие десятилетия.

— Доброе утро, — здороваются со мной Алекс и Петя, и тихо возвращаю им приветствие и приглаживаю юбку на коленях.

Возмущенно поджимаю губы. Я ведь хотела надеть брюки, но сделала выбор в пользу юбки, неосознанно удовлетворяя запрос Родиона, который считает, что не пристало женщинам закрывать ноги под штанинами.

— Кстати, поздравляю, — говорит Алекс, метнув беглый взгляд в зеркало заднего вида, когда машина выезжает со двора.

— С чем? — задаю я вопрос, а потом вспоминаю причину моей тошноты минут двадцать назад и киваю. — Ах да, точно…

— Я даже вчера выпил от радости, — Алекс посмеивается. — Я ведь год не пил.

— Ну и не начинал бы, — Родион поправляет галстук.

— Так вы же сами мне налили, — охает Алекс. — Несколько раз.

Петя молча кивает, подтверждая слова своего коллеги, и я перевожу взгляд на отрешенного и сдержанного Родиона.

— Знал бы, что ты начнешь палить из ствола… — отвечает он.

— Так я ж на улице, — живо и эмоционально оправдывается Алекс, — и строго в небо.

Петя опять кивает, а у меня дыхание спирает от страха. У них есть оружие? И они из него стреляют?!

— Ты Настю напугал, — шипит Родион.

— Вот не надо мне тут, — Алекс смеется, — она сама подала эту идею, а потом у меня выпрашивала.

— Еще раз повторится, уволю, — Родион хмурит брови.

— То же самое я слышал вчера, когда вы мне наливали, а я говорил, что мне нельзя пить.

— Ты учись у Пети, — Родион поправляет галстук. — Выпил и лег на травку поспать. Упустим, что он в бильярдной в углу опорожнил желудок, но ведь на провокации Насти не поддался.

— Простите и спасибо, — бурчит Петя.

Я удивлена. Петя при первом знакомстве показался жестоким и злым человеком, который после пьянки мог бы натворить страшных дел, а он выпил и уснул. Как-то не складывается его готовность к пыткам, преследованию и прочим ужасам с тем, что в нем нет агрессии, что просыпается в измененном состоянии.

— Давайте в следующий раз буду лимонад пить, а, босс? — печально вздыхает Алекс.

— Я тебя услышал.

Было бы целесообразно провести с Родионом лекцию, что держать в доме оружие — опасно, но он ведь не мальчик. Медленно и полной грудью набираю воздух и на повышенных тонах заявляю:

— Оружие — это плохо!

А потом смотрю в глаза спокойного Родиона, чтобы он по моему осуждающему взгляду понял всю серьезность ситуации. Петя, засранец, в этот раз и не думает кивать.

— Я не храню в открытом доступе оружие, Яна.

— Но… — я указываю на пристыженного Алекса.

— А у него лицензия и работа такая. В следующий раз я его пукалку в сейф закрою.

— Может, просто мне лимонада нальете и все? — жалобно бубнит под нос Алекс. — Я серьезно.

— И мне, — подает голос Петя.

Я жду новых подробностей пьянки, но в машине воцаряется тишина. Я вот вчера только воду пила, потому что от чая меня мутило. Женщина, значит, страдает, а будущий отец празднует и ни в чем себе не отказывает. Ясно теперь, чего Родион явился ко мне такой довольный.

Когда машина паркуется у загса, я не могу сдержать емкое и грубое ругательство. На крыльце у грязной урны курит Сергей, который бледнеет, когда замечает машину Родиона, а рядом с ним стоит его матушка. Она тут для моральной поддержки?

Когда я выпрыгиваю из салона грациозной ланью, оперевшись на руку Родиона, моя почти бывшая свекровь подбоченивается и кривит губы, но я все же замечаю в ее глазах тень страха. А когда мы в сопровождении Алекса и Пети поднимаемся по лестнице, она закрывает грудью Сергея.

Родион молчит, и я молчу. Я тоже не вижу смысла расшаркиваться в лживых и вежливых приветствиях, и поэтому наша компания походит на похоронную процессию. Сотрудницы загса аж вжимают головы в плечи и прячутся за мониторами, а редкие посетители замолкают.

— Доброе утро, — пищит та самая кудрявая девчушка, что приняла нас месяц назад и с белым лицом забирает паспорта у меня и Сергея, который вновь отходит за мрачную мать.

— Доброе, — Родион присаживается на второй свободный стул передо мной, выкладывая свой паспорт на стол, — и давайте оформим заявление о заключении брака.

Почти бывшая свекровь, поперхнувшись собственными слюнями, прикрывает рот, в гневном упреке смотрит на меня, а я мило улыбаюсь. Выкуси, стерва старая. Как ты там говорила? Я никому не буду нужна с гнилым чревом?

— И поздравьте меня, — смотрю на онемевшую от удивления девушку, стискивающую три паспорта в пальцах, — я беременна.

Почти бывшая свекровь глухо крякает, охает и приваливается к столу, за которым, недовольно фыркает рыжеволосая полная тетка. Боже, да только ради этой сцены стоило быть похищенной за долги идиота-мужа.

— Поздравляю, но пошлину все равно надо оплатить, — тихо и жалобно попискивает девушка. — Такие правила.

— Все будет сделано в лучшем виде, — хмыкает Алекс и шагает прочь.

Но на этом потрясения для почти бывшей свекрови не заканчиваются. Родион поддается в мою сторону, привлекает к себе и глубоко с языком целует. Сергей рывком подставляет под оседающую мать стул и отворачивается, опустив голову.

— Да я бы сама за такого замуж пошла, — громко заявляет одна из теток, кинув одобрительный взгляд на самодовольного Родиона, и встает с кипой бумаг в руках, — сразу видно мужик серьезный.

— А я не серьезный? — неожиданно громко и обиженно вскрикивает Сергей.

— Ну, раз с тобой развелись, значит, несерьезный, — тетка пожимает плечами и ковыляет к металлическому шкафчику, окрашенному черной краской.

— Господи, что творится, что творится! — почти бывшая свекровь прячет лицо в платок и всхлипывает. — Какой позор!

— И этот позор воспитали вы, — я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди.

— Посмотрю, как ты воспитаешь своего выблядка, — шипит она, глядя на меня с ненавистью в мутных и заплаканных глазах.

Петя вальяжно подходит к Сергею, и тот через секунду с оханьем сгибается пополам от быстрого и глухого удара в живот.

— Мы дам не бьем, — Петя разворачивается к вскрикнувшей почти бывшей свекрови, — даже если очень хочется.

— Верно, — Родион скучающе осматривает ногти.

— И вы будете все вот так смотреть и ничего не делать?! — почти бывшая свекровь кидается к осевшему на пол Сергею. — Вызовите полицию!

— Ма, закрой пасть, — глухо и хрипло рычит тот.

— Вы работайте-работайте, милая, — Родион улыбается девушке с нашими паспортами. — Не отвлекайтесь на глупости.

Сергей и его матушка удалились сразу после проставления штампов и выдачи свидетельств о расторжении брака. Пристыженные косыми взглядами они не попрощались, и я мысленно пожелала им удачи. Особенно она не помешает бывшей свекрови, которой придется искать новую идиотку в жены сыну, ведь ей будет не по нраву содержать, кормить и вытаскивать его из проблем и передряг.

Пока Надежда возится с документами, я смотрю как покачиваются жалюзи от легкого ветерка, и этот момент четкой картинкой записывается в сознание. Клавиатуры под пальцами женщин тихо и размеренно щелкают, и я раскрываю паспорт, чтобы полюбоваться свеженьким и четким штампом. Какая красота.

Петя и Алекс стоят в стороне, сцепив руки в замок на животе. Их лица не выражают ничего, кроме равнодушия, и эта напускная отстраненность пугает некоторых присутствующих: они под разными предлогами покидают помещение. Я их не виню, выглядят “мальчики” Родиона так, что в любой момент готовы по приказу свернуть шею всякому, кто не понравится их хозяину.

— Фамилию мужа будете брать? — спрашивает меня Надежда и замирает над клавиатурой.

Я очень удивилась когда наша кудряшка скромно представилась. Красивое и говорящее имя для сотрудницы загса, что регистрирует заявления о заключении и расторжении брака.

— Естественно, — сурово и авторитетно отзывается рыжая тетка из-за монитора. — А какая у будущего мужа фамилия?

Отвлекаюсь от разглядывания штампа о разводе в паспорте и свидетельства о расторжении брака, которое прячу в пластиковую папку. Стоило раньше решиться на этот шаг. Сколько лет я потеряла!

— Назаров, — Надежда торопливо клацает наманикюренными пальчиками по клавиатуре.

Неужели я теперь буду Назаровой? Мне только вернули девичью фамилию, как я вновь ее сменю. Когда моя жизнь успела так ускориться, что я боюсь даже лишний раз моргнуть, иначе случится еще какое-нибудь важное событие.

— И чего тут думать? — тетка подпирает лицо кулаком и голодной кошкой смотрит на Родиона. — Хорош мужик, а. Так бы и утащила с собой.

Какая наивная. Это Родион здесь решает, кого утащить, а потом единолично выносит вердикт о скором браке и не считается с чужим мнением. Сложный характер, и не каждая сумеет под него подстроиться. Тут нужна та самая пресловутая женская хитрость, о которой так любят рассказывать свекрови своим невесткам.

— Увы, милая, я уже занят, — он бархатно и игриво смеется, а меня кусает ревность.

Не слышу в его голосе свойственного ему холодного высокомерия. Наоборот, он весь из себя дружелюбный и невероятно очаровательный. Вот бы он со мной был таким при первом знакомстве, и, может, меня не надо было связывать. Тут весь отдел готов ему отдаться и пойти с ним куда угодно, если он позовет.

— Жена не стена, — кокетливо отвечает рыжая мерзавка, и я на нее возмущенно оглядываюсь.

— Очень даже стена, — злобно на нее зыркаю, а потом вспоминаю, что у нас с Родионом брак вынужденный и без близости, которую он пообещал искать на стороне.

Красная, как злой помидор, скрещиваю руки на груди, а будущий муж-стервец улыбается, хитро прищурившись на меня и бороду свою чинно оглаживает. Я уже хочу закатить ему скандал со сценой ревности, потому что он сидит и соблазняет всех кругом улыбками, низким тембром и вежливостью, но не буду.

Забавно, мне бы плакать над многолетним браком, который сегодня официально умер, а я сижу и болезненно ревную того, кто без ухаживаний, слов любви и приличного предложения руки и сердца втягивает в новую семью. И жизнь у меня с ним такая будет? Без романтики, полная ревности и мечтательных вздохов потенциальных любовниц? Я не стерплю его измен и однажды ночью точно придушу подушкой или во вспышке ярости отрежу его достоинство.

— Ты на меня так смотришь, словно хочешь что-то сказать, — Родион величественно откидывается на спинку стула. — И я готов тебя выслушать.

А я внимательно молчу, прокручивая сценарии будущих ссор, в которых при любых вариантах я буду громкой и неадекватной истеричкой. Даже в воображаемых ситуациях я не могу сдержать гнев на неверного мужа. Я бью посуду, переворачиваю мебель, кидаюсь с кулаками и… Родион еще сам не осознает, как он со мной влип по самое не хочу.

На столе Надежды гудит старенький принтер, и через минуту она кладет перед нами с милой улыбкой распечатанное заявление о заключении брака:

— Подписи поставьте, пожалуйста.

— Минуту, Наденька, — Родион энергично встает, и первая мысль, которая у меня проскальзывает в голове — он передумал и сбежит.

Однако он лезет во внутренний нагрудный карман и при удивленных сотрудниках встает передо мной на одно колено, немного нервно распахнув полы пиджака, а затем раскрывает черную бархатную коробочку и протягивает мне, с хитростью плутоватого медведя глядя мне в лицо.

— Ты выйдешь за меня?

Каждый волосок на коже вздрагивает, и мозг в черепной коробке перестает функционировать. Я отключаюсь от реальности, пребывая в вакууме и размытом пространстве, в котором гранями играет и искрит кольцо из белого золота и непростительно прекрасного бриллианта. Тут и ювелиром не надо быть, чтобы понять: Родион соблазняет меня шикарной драгоценностью, о которой мечтает каждая женщина, а та, кто не мечтает — лукавит.

— Яна, — он ласково посмеивается. — Ты еще с нами?

— Не уверена, — отвечаю я и слышу свой ответ будто со стороны.

— Ты согласна быть моей женой?

— Да, — сипло отвечаю я, не обдумывая ответ и выпуская на волю истинное желание, что птицей билось в груди, — согласна.

Когда Родион берет меня за руку, и кольцо касается подушечки безымянного пальца, я едва слышно спрашиваю:

— А если я откажусь?

— Ты уже согласилась, — Родион уверенно нанизывает кольцо на палец и поднимает на меня смешливый взгляд. — А если бы отказалась, то осталась бы без кольца.

— Но…

— А ну, замолчи! — рявкает рыжая тетка, которая влюбилась в Родиона за тридцать минут. — Я тебе тут понокаю! Целуй его! — она грузно поднимается и бьет кулаком по столешнице. — Иначе, клянусь мамой, я у тебя этого мужика уведу!

— Целуйте, — испуганно шепчет Надежда. — Варвара Антоновна страшна в гневе. Тут всем места будет мало.

— Целуй, — вмешивается еще одна из сотрудниц.

— Да, целуй!

— Целуй!

— Кажется, Яночка, выбора у тебя нет, — Родион улыбается довольным Чеширским Котом, — целуй, а то тебя отсюда не выпустят, а я запру дверь.

Наклоняюсь к нему, обхватываю его лицо ладонями и целую с нежностью влюбленной и смущенной невестой, которой я на несколько минут стала. Я ведь его люблю, пусть пока не готова признаться в чувствах на словах, потому что боюсь насмешки и не верю в то, что Родион проникся ко мне чувствами.

— Вот! Умничка! — басом заявляет Варвара Антоновна, и раздаются аплодисменты со всех сторон. — И почаще его целуй, иначе найдутся те, кто будет целовать его вместо тебя.

— И вы, так понимаю, — усмехается Алекс, — первая на очереди?

— Может и я.

— Варвара Антоновна, — не выдерживает Надежда, — вы же замужем!

— Месяц и я свободна, — хохочет та и садится на стул, приглаживая блузку на груди. — А если подшаманю, то и через час.

— У тебя серьезная соперница, — Родион, отпрянув от меня, поднимается на ноги и ослепительно улыбается Варваре Антоновне. — Польщен вашим вниманием, но увы, поздно.

Та смущенно поправляет волосы, закусив губы, и утыкается в монитор, пунцовая и счастливая оттого, что чужой жених под носом невесты обратил на нее свое королевское внимание.

— У тебя совесть есть? — зло интересуюсь я у Родиона.

— В чем я опять провинился? — он изумленно вскидывает бровь.

— Ну, я даже не знаю, — я ставлю размашистую и злую подпись на заявление хлипкой ручкой на пружинке, что тянется к подставке у монитора.

— Я, кажется, говорил, что намеков не понимаю.

Вот павлин. Хвост перед женщинами распустил, очаровал их и теперь делает вид, что ничего не понимает.

— Подписывай! — придвигаю заявление к нему и протягиваю ручку. — Не тяни кота за хвост!

— О, кто-то заволновался, — Родион треплет меня за щеку и медленно вытягивает из моих пальцев ручку. — Ревнуешь?

— Если так?

— Тяжело тебе будет, — он с улыбкой аккуратно выводит подпись. — Я всегда нравился женщинам.

— И они тебе, да? — я же знаю, что он меня провоцирует, но я все равно заглатываю его наживку.

— Я не буду отвечать на твой провокационный вопрос, Яна. Я в курсе, это ловушка, — Родион откладывает ручку и протягивает заявление Надежде.

— Поздравляю, — она широко и воодушевленно улыбается.

— Рановато, — я грациозно встаю и веду плечом, глядя в умиротворенное лицо Родиона, — у нас еще есть месяц, а за месяц может произойти все что угодно.

— Думаю, что месяц тут ничего не решит, — Надежда пробегает глазами по заявлению и откладывает его в сторону. — Вы заинтересованы в торжественной регистрации брака?

— Мы заинтересованы? — спрашивает меня Родион.

Что за глупый вопрос? Я обиженно поджимаю губы и отворачиваюсь от него:

— Нет.

— Мы заинтересованы, — Родион устало вздыхает. — Очень заинтересованы.

Я содрогаюсь от внезапного приступа тошноты и пускаюсь наутек, прижав ладонь ко рту.

— Поздновато убегать, Яночка, — кидает мне в спину Родион.

— Где уборная?! — в ярости мычу я.

Одна из сотрудниц машет рукой, и через минуту я жалобно всхлипываю над унитазом, прощаясь с завтраком. Сплевываю кислую слюну и шею обжигает удавка.

— Гадина, — слышу клокочущий ненавистью голос Сергея. — Тварь.

В глазах темнеет, я в ужасе царапаю шею ногтями и с беспомощными всхрипами открываю рот. Я в спешке не заперла кабинку, но вряд ли хлипкая дверь защитила бы меня от обиженного и обезумевшего бывшего, который решил, что лишь моя смерть его теперь порадует.

Слабые руки тяжелеют и повисают безвольными ветками вдоль тела, и меня затягивает в черный омут. Это нечестно. Я ведь решила жить до глубокой старости, в которой я и Родион сидим морщинистые с очаровательными пигментными пятнами на обрюзгших лицах и сухих слабых руках и ссоримся по нелепой причине. Я даже вижу в предсмертных галлюцинациях, как я непослушными и опухшими из-за артрита пальцами клацаю спицами и вяжу ярко-желтые носки.

— Ах ты, мразина, — рычит позади моей сгорбленной спины морщинистый и полысевший Алекс.

Огромный склизкий слизняк в гнойной луже у моих ног верещит голосом Сергея, и судьба этого жалкого существа предрешена. Спица захватывает желтую нить, вывязывает петельку, и свет перед глазами меркнет.

Хуже смерти только чудесное воскрешение, которое вспышками и обрывками разрозненных видений пробуждает сознание. Меня сотрясает в холодной панике, я пытаюсь вырваться из загребущих лап и отмахиваюсь от черной тени, что обеспокоенно шепчет:

— Я рядом, тише.

И шепот этот скребет перепонки когтями, и я жалобно мычу, а затем перед глазами проясняется, и я замираю в мелкой и холодной дрожи, уставившись в лицо мрачного и бледного Родиона. Он вполне мог бы быть привратником Ада и пугать грешников только одним взглядом.

— Я жива? — хрипло спрашиваю я и морщусь от боли, что сдавила горло.

— Жива. Чуток придушили, — Родион ободряюще улыбается, но я вижу в его глазах черный огонь ярости, — так на несколько секунд отключилась.

— На несколько секунд? — разочарованно похрипываю я. — Серьезно?

Оглядываю туалетную кабинку мутным взглядом и печально вздыхаю. Эти несколько секунд в сознании растянулись на пару часов, в которых, по моим ощущениям, я отчаянно боролась за жизнь, а я всего-то потеряла сознание.

Родион сидит на полу, привалившись к хлипкой стенке кабинки, а я разлеглась у него на коленях. Места тут маловато, поэтому между моих бесстыдно раздвинутых ног расположился унитаз. В воздухе витает запах аммиака, хлора и плесени, от которой меня начинает вновь подташнивать.

— Так, — я неуклюже приподнимаюсь с колен Родиона.

— Лежи, — он требовательно давит на плечи.

— Это очень мило, но меня сейчас вывернет прямо на тебя.

— Понял, — он кивает и помогает мне подняться на колени, а затем аккуратно и со знанием дела собирает мои волосы на затылке.

— Что ты делаешь?

— Ну, это очевидно же, Яна, — бурчит Родион и хмурится.

Вместо ответа, что мне ничего не очевидно, я с нечеловеческим клекотом склоняюсь над унитазом, оперевшись руками о холодные бортики.

— Не держи в себе, — ласково мурлыкает Родион, приподняв мои волосы.

— Замолчи… Я тебя очень прошу…

Мне уже нечего держать в себе кроме желудочного сока и слюны, но моему организму виднее. Он решил, что время для токсикоза и он выжмет из меня все, что во мне осталось, и начхать, что я чуть не умерла несколько минут назад.

— Как же я девять месяцев выдержу? — жалобно и гулко говорю в унитаз и сажусь, откинувшись на стенку кабинки.

Родион заботливо платком промакивает мои губы, но его глаза все еще черные от ненависти, но причина этой яркой и деструктивной эмоции вовсе не я, а мой бывший муж.

— Где он? — я устало моргаю.

— Это больше не твоя забота, Яна, — Родион вкладывает платок в мою ладонь и садится передо мной, обхватив колени руками.

— Я против того, чтобы ты…

— Я же сказал, это не твоя забота, — Родион смотрит мне в глаза.

— Да, он на меня напал, и я готова написать заявление в полицию, чтобы его привлекли к ответственности, — говорю спокойно и убедительно. — Я знаю, как ты решишь эту “не мою заботу”.

— Яна, давай мы с тобой уясним кое-что, — Родион ласково улыбается, — я глава семьи и я могу тебя выслушать, потому что ты однажды скажешь что-нибудь дельное, но это не про данный случай. И на этом я закрываю тему с Сергеем.

— Что ты с ним сделаешь?

Родион молча встает, услужливо помогает мне подняться на ноги и шагает прочь.

— Ответь на вопрос! Что ты с ним сделаешь? — я в спешке мою руки и мну в ладонях кусок бумажного полотенца, бегло глянув на шею, на которой красуется багровая линия.

Родион в ответ посвистывает, распахивает дверь передо мной и отстраненно смотрит на потолок.

— Как мы собираемся с тобой жить под одной крышей?

— С трудом, — хмыкает Родион.

У входа уборной столпилось несколько женщин, по лицам которых видно, что они едва сдерживают в себе возмущения, однако молчат.

— Родион.

— Ты задерживаешь людей, Яна.

— Им будет очень интересно послушать, что ты убьешь моего бывшего мужа, — цежу в его надменное лицо, — а я тебе прошу быть разумным человеком. Жестокость порождает еще большую жестокость и тебе надо вырваться из этого порочного круга.

— Ты, видимо, еще не пришла в себя, — вздыхает Родион, скучающе уставившись в потолок.

— А я видела, как два каких-то уголовника тащили мужика с разбитым лицом, — шепчет низенькая и полная женщина и кивает на капли крови на кафеле, — это и есть ваш бывший?

— Они не уголовники, — Родион переводит на нее колкий взгляд. — Ни у одного из моих ребят нет статьи даже по мелкой кражи, уважаемая. И мало того, я проверяю даже их родственников. Это приличные люди.

— Приличные люди не ломают носы, — фыркает женщина.

— Ломают и не только носы, но строго по заслугам, — Родион шагает мимо притихших женщин, — но у дам свой взгляд на жизнь. Вы мягкие, добрые и это прекрасно. Оставайтесь именно такими, но уважайте авторитет своих мужей.

— А мужья тоже должны уважать жен, между прочим, — торопливо следую за ним. — И знаешь что?

— Что, моя милая? — Родион идет размашистым шагом через холл.

— Я не буду безоговорочно уважать твой авторитет и молчаливой овцой принимать все твои решения

— Ты кто угодно, Яна, но не молчаливая овца. Ты очень много говоришь. Так много, что у меня голова болит, — он открывает очередную дверь. — А я ведь не наблюдал за собой мигрени.

— Хорошо, — я встаю к нему вплотную и поднимаю на него взгляд, — я словом с тобой больше не перекинусь, если у тебя от меня болит голова.

— Солнышко мое, — стискивает мое лицо в ладонях, и дверь со скрипом закрывается, — уверен ты и двух часов не продержишься.

— О, ты даже не подозреваешь, как долго я умею играть в молчанку, — обиженно бубню я. — Я в этом мастер.

— Два часа, — Родион скалится в улыбке. — Если ты одаришь меня молчанием и выдержишь хотя бы два часа, мы поступим по-твоему и обратимся в полицию с заявлением. Если нет, то я тебя отшлепаю.

— За что? — я округляю глаза

— За то, что ты меня не слушаешь, Яна, и перечишь, — Родион смахивает с моего правого нижнего века ресничку и смотрит на часы. — Отсчет пошел.

Задерживаю дыхание и поджимаю губы. Он со мной ведет, как с маленьким ребенком, который капризничает и требует рыданиями и криками новую игрушку или сладость, и я покупаюсь на его хитрость.

— А теперь пойдем пообедаем, — он пропускает меня вперед, — чтобы тебе было чем удивить белого друга.

Он еще смеет издеваться над моим токсикозом и страданиями. Я тоже бы не отказалась быть отцом: удовольствие получила, а через девять месяцев радуешься румянному карапузу и невероятно гордишься собой, какой ты молодец. Этот мир очень несправедлив к беременным женщинам.

— Как ты? — на крыльце нас встречает Алекс и скользит цепким и внимательным взором по шее.

Мычу в ответ, и он весь напрягается, обеспокоенно заглядывая в лицо:

— Босс, кажется, ее…

Прерываю его рыком и киваю на посмеивающегося Родиона.

— Что? Я не понимаю! — Алекс переводит недоуменный взгляд на него. — Что с ней?

— Да кто же ее знает, — тот пожимает плечами. — Очнулась и мычит всю дорогу.

— Может, в больничку?

Топаю ногами, фыркаю, мотаю головой и в следующее мгновение цокаю и скрещиваю руки на груди, с осуждением глядя на Родиона. Ну, не подлец ли?

— Думаешь, надо в больничку? — он хитро смотрит на Алекса, который не отличается умом и сообразительностью.

— Ну, это же ненормально, — тот опять глядит на меня и показывает пятерню. — Сколько пальцев?

Раскрываю рот, чтобы ответить, но тут же спохватываюсь и в ответ поднимаю растопыренную ладонь.

— А теперь, — показывает два пальца, и я от него зло отмахиваюсь.

Эмоциональным мычанием доношу до него, что его босс вздумал со мной сыграть в молчанку, и многозначительно развожу руками. Что тут непонятного?

— Босс.

— Да?

— С ней явно что-то не так.

— Вероятно, — Родион кивает. — Но все женщины с придурью.

— Но не настолько, — охает Алекс и обхватывает лицо шершавыми руками, чтобы через секунду оттянуть каждое веко. — Зрачки расширены.

— Дай взглянуть.

Родион смешливо всматривается в глаза, и я в негодовании поскрипываю зубами.

— Еще даже пяти минут не прошло, а ты уже на пределе, Яна.

— Так, я не понял, — Алекс хмурится, — у вас тут опять какие-то игрища?

Яростно киваю, и Родион беззаботно отвечает:

— Никаких игрищ, только женские заморочки.

— Ясно, — понятливо отзывается Алекс, и я захлебываюсь в возмущениях.

Заморочки?! Обиженно отворачиваюсь от них, чтобы усмирить гнев, и встречаюсь взглядами с парнем и девушкой, которые застыли за стеклянной дверью и не решаются выйти на улицу. Они пятятся. Возможно, выгляжу я безумной и пугаю их жутким оскалом своего отчаяния и бессилия.

— Идем, — Родион тянет меня за руку. — Мало того то мы людей в туалет не пускали, так теперь им не выйти на улицу.

Машины на парковке не вижу. Предполагаю, что Алекс и Петя разделились, и второй из них увез Сергея в неизвестном направлении. Я понимаю Родиона, которой разъярен выходкой моего бывшего, но в то же время придерживаюсь мнения: в подобных ситуациях следует искать справедливости не в ответной жестокости, а в системе правосудия, что была придумана цивилизованным и гуманным обществом.

— Как ты себя чувствуешь? — Родион привлекает к себе и приобнимает за плечи.

Я чуть не поддаюсь на его провокацию и ласковую улыбку, но вспоминаю, что он такой учтивый лишь из-за желания меня отшлепать. Закатываю глаза, недовольно прищелкиваю кончиком языка о нёбо и передергиваю плечами. Если я тебе надоела с разговорами, что же ты сам теперь болтаешь без умолку?

— Есть в мычащих женщинах что-то очень сексуальное, — шепчет Родион на ухо. — Тебе так не кажется?

Останавливаюсь и разворачиваюсь к Алексу. С мычанием указываю на него двумя руками, потом на Родиона и широко раскрываю глаза, упрашивая в немой мольбе верного слугу отвлечь хозяина разговорами, чтобы он отстал от меня с гнусными вопросами.

— Что она от меня хочет?

— Никаких идей, — Родион прячет руки в карманы.

— Яна, не втягивай меня, пожалуйста, в ваши забавы, — Алекс неловко и слабо улыбается. — Я тебя и так не особо понимаю, а сейчас так вообще я растерян. Скажи мне ртом, что ты от меня хочешь.

— В этом у нее и в обычном состоянии есть некоторые трудности, — Родион тихо смеется. — Она скажет одно, а подразумевает другое, но на самом деле хочет она третьего.

— Вот поэтому я и не женюсь, — Алекс обескураженно качает головой.

— Зато весело.

Поднимаю лицо к небу и закрываю глаза. Господи, если ты существуешь, дай мне сил дожить до желтых носков в старости и кресла-качалки на солнечной веранде.

В такси молчу, но не потому, что я вся такая полна выдержки: Родион тоже не лезет с разговорами, и как-то игра скатывается в унылую тишину. Даже таксист словом не одаривает. Поздоровался и замолк, но я его не виню, ведь рядом с ним сидит Алекс, с которым осмелится побеседовать только отчаянный человек.

Как-то непривычно находиться не в машине Родиона: чувствую себя неуютно и скованно, но и таксисту тоже очень неловко. Он нервно почесывает шею, постукивает пальцами по баранке и то и дело поправляет ворот футболки. Когда он в очередной раз тарабанит по рулю, Алек поворачивает к нему хмурое лицо и глухо говорит:

— У тебя какие-то проблемы?

— Что? — таксист испуганно и мельком смотрит на него. — Нет, никаких проблем.

— А я думаю, что у тебя не все в порядке. Ты какой-то дерганный, — Алекс сводит брови вместе.

— Простите.

— За что? — не понимает Алекс.

— За то, что дерганный.

Я бы влезла в разговор и пояснила бледному таксисту, что Алекс из добрых побуждений задает ему вопросы, которые кажутся агрессивным наездом, но это не так. Он просто не умеет нормально общаться с обычными людьми.

— Вот опять! — рявкает Алекс, когда его собеседник чешет шею. — Может, тебе таблеточек успокоительных пропить?

— Хорошо, — попискивает таксист, — пропью.

Алекс лезет в нагрудный карман и достает небольшую баночку. Вскрывает ее, вытряхивает на ладонь пару бурых круглых таблеточек и подает таксисту:

— Пустырник.

Тот торопливо протягивает одну руку и через минуту спешно и громко глотает таблетки.

— Их надо под язык и рассасывать, — Алекс исподлобья смотрит на несчастного и почти мёртвого от ужаса мужчину. — Тогда подействует лучше.

— Я не знал.

— Теперь знаешь, — хмыкает Алекс и переводит взгляд на дорогу.

Ловлю себя на мысли, что хочу прильнуть к Родиону и положить голову на его сильное плечо, взяв за руку, но он что-то не проявляет заинтересованности в моем обществе и, похоже, наслаждается молчанием, как мудрец на вершине горы. И я в этой притче чайка с перевязанным клювом, которой срочно надо сказать что-нибудь и нарушить умиротворение какой-нибудь глупостью. Например, заявить, что у мудреца в бороде ближе к челюсти я заметила седой волосок. Это ведь так важно!

Тянусь пальцами к густой поросли на лице и резко, когда Родион медленно моргает, вырываю белый волосок. Какая непростительная жестокость с моей стороны, но сил стерпеть крохотный недостаток на идеальной бороде у меня нет.

— Что за? — он возмущенно смотрит на меня и прижимает руку к щеке. — Яна!

Подношу волосок к его глазам с невозмутимым лицом и сдуваю в сторону. Я же для твоей красоты стараюсь, милый.

— Не делай так больше, — зрачки Родиона недобро сужаются, и он вновь откидывается на спинку сидения. — После я потребую с тебя извинений. Серьезных извинений, Яна.

От его низкого тембра, что вибрирует недовольством, по телу бегут мурашки. Он вновь на несколько секунд стал тем, кто меня похитил и лишил свободы. Меня подмывает завести его еще больше, встряхнуть и разбудить спящего медведя, но не пожалею ли я после? Пожалуй, на седом волоске я остановлюсь, пока не придумаю что-нибудь другое.

— Вот, — Алекс вновь обращается к таксисту, который через раз делает вдох. — Скажи, полегче стало, да?

— Угу, — тот медленно кивает.

— Так-то, — добродушно смеется Алекс и прячет баночку с пустырником в карман. — Я плохого не посоветую.

Родион усмехается, и я вижу на шее таксиста мелкие капельки испарины. Лишь бы у него сердце не отказало, и мы доехали до места назначения без происшествий.

— Кто-то валерьянку пьет, — Алекс не думает оставить таксиста в покое, — но она мне не помогает. Только пустырник.

— Угу, — вновь соглашается тот.

Алекс опять достает баночку и по-хозяйски закидывает ее в бардачок:

— Оставлю тебе. Покупай только этот пустырник. Другие — полная херня. Я серьезно.

Таксист клятвенно обещает, что будет искать в аптеках только этот пустырник, а на остальные даже не посмотрит. Алекс широко улыбается, хлопает его по плечу и наконец замолкает.

Через минут двадцать мы входим в небольшой, но очень уютный итальянский ресторанчик с клетчатыми скатертями на круглых столиках. Стены выкрашены в приятную светло зеленую гамму, на потолках висят простые, но симпатичные люстры с яркими и разноцветными плафонами, а на на деревянных стульях лежат плоские подушечки, чтобы попе было мягко сидеть.

Милая официантка с короткой стрижкой усаживает нас за столиком в углу у окна и с вежливой улыбкой раскладывает меню, а затем торопливо скрывается в темном проеме за стойкой в конце зала, пообещав вернуться через пять минут.

От ярких фотографий голодно урчит живот и рот наполняется слюной. Я готова и на салат, и на пиццу маргариту, и на пасту карбонара, и на десерт с вафлями под шоколадным соусом, поэтому когда официантка возвращается, я без зазрения совести указываю пальцами на все позиции, что меня соблазнили, и нетерпеливо сглатываю. Да я бы сейчас и слона съела.

Родион заказывает стейк и бокал красного вина, а Алекс внезапно делает выбор в пользу форели под сливочным соусом и чашечки горячего шоколада, и мне не удивиться, потому что два часа еще не закончились. Как тяжело молчать! Слова распирают глотку, ползут на язык и щекочут нёбо, а вот Родиону и Алексу хорошо и спокойно. Сидят, в окно смотрят и упиваются моей беспомощностью.

— Замечательно, — Родион расслабленно выдыхает и издевательски прикрывает глаза. — И так спокойно.

Алекс кивает, и я зло закусываю губы. Я даже мычать не буду вам в ответ, бессовестные, но потом, как и Родион, потребую извинений за то, что всем видом показывали, как им замечательно без моей болтовни.

Когда блюда расставлены на столе, а воздух напитывается густыми и аппетитными ароматами, я первая накидываюсь на пиццу, чтобы заткнуть свой рот, который горит невысказанной обидой, и закусываю ее жирной и сливочной пастой. За божественными вкусами, что опьяняют меня не хуже алкоголя, я забываю о своей вредности и боли в глотке и жадно покряхтываю и довольно причмокиваю. В общем, никакой культуры, которую задавил зверский и слепой голод.

Три куска пиццы, тарелка карбонары и половина чашки салата, и я с сомнением смотрю на вафли. Осилю или не осилю? Однако какой обед без сладенького? Поэтому я вооружаюсь вилкой и столовым ножом и неторопливо приступаю к десерту, а о диете подумаю потом. Сейчас я могу себя побаловать, ведь я заслужила.

Я не сразу замечаю, как в зал вплывает пышногрудая, смуглая и высокая брюнетка. Она с улыбкой подходит к нашему столику со спины Родиона и томно выдыхает с мягким акцентом, нахально пробегаясь пальчиками по его шее и затылку:

— Родион.

Замираю с наколотым куском вафли на вилке у рта. Родион оглядывается и улыбается:

— Здравствуй, Белла.

— Я могу украсть тебя на минут пять? — она переводит взгляд из-под полуприкрытых век на меня. — Дела обсудить.

Отправляю вафлю в рот и медленно ее пережевываю. Красивая и знойная женщина, улыбка которой может очаровать любого мужчину, даже самого взыскательного и требовательного. Аккуратный носик, сочные губы и брови с надменным изгибом.

— Это что-то важное? — Родион откладывает вилку и нож и вытирает рот салфеткой.

— Я бы не стала тебя беспокоить по пустякам, — Белла закусывает губу, — и тревожить твою трапезу.

Я жду, когда Родион представит меня своей шикарной знакомой, но он молча встает и следует за ней. Замечаю плотоядный взгляд Алекса, который бессовестно пялится на ее округлую задницу в узкой юбке и толкаю его локтем:

— Кто это такая?

— Владелица этой забегаловки.

— И в каких Родион с ней отношениях? — ревниво шепчу в его лицо и зло отодвигаю тарелку с остатками размокшей в шоколадном сиропе вафли.

— В деловых, — Алекс спокоен и смотрит мне прямо в глаза.

— С такой женщиной быть просто в деловых отношениях нереально, — я сердито промакиваю салфеткой губы и встаю.

— Яна.

— Я в уборную. Меня мутит.

— Я тебя сопровожу.

Можно оправдать рвение Алекса страхом, что на меня опять может кто-то напасть и придушить, но что-то меня наталкивает на нехорошие подозрения насчет Родиона и сисястой и попастой Беллы. Почему он меня не представил?

— Кстати, ты проиграла в молчанку, — Алекс с готовностью встает, когда я покидаю стол, подхватив сумку.

— В молчанку я играю с твоим боссом, а не с тобой, — я уверенно шагаю к проему за стойкой.

— Не знаю почему, но мне обидно.

Слева — две уборные со значками стилизованных человечков в платье и без, справа — лестница, что ведет на второй этаж, и я думаю, именно туда Белла увела Родиона. Имею ли я право ревновать? Кольцо я получила, но о любви и верности мой будущий муж не говорил.

Захожу в уборную под цепким взглядом Алекса и интересуюсь:

— Ты желаешь со мной войти?

— Нет, я тут подожду.

С натянутой улыбкой закрываю дверь и спешно копаюсь в сумке, из которой выуживаю телефон и ищу в приложениях диктофон. Я обязана узнать, деловые отношения связывают Родиона и Беллу или нечто большее. Будет очень неприятно, если он посмел привести меня в ресторан, который принадлежит одной из его содержанок.

Включаю диктофон и записываю жуткие, нечеловеческие звуки, что может издавать только беременная женщина в момент сильного токсикоза. Я очень стараюсь быть правдоподобной, поэтому периодически всхлипываю, болезненно постанываю и бултыхаю воду в унитазе щеткой для волос, будто я в нее что-то из себя изрыгаю, а в душе покрываюсь колючей изморосью ревности. Останавливаю запись и печально стенаю:

— Алекс… Ты тут?

— Да.

— Алекс, будь добр закажи мне минеральной воды без газа.

— Хорошо.

— Спасибо.

Дожидаюсь, когда шаги стихнут, включаю запись и ставлю на повтор. Выхожу из уборной и, метнувшись к лестнице хищной тенью, поднимаюсь на этаж выше. Вот откуда во мне эта хитрость? Озираюсь по сторонам. Две двери. За одной нахожу банкетный зал с широким и длинным столом, а из-за второй слышен приглушенный и ласковый голос Беллы.

Решаю ворваться в дверь без церемоний. Во-первых, мне из-за моего интересного положения простительна некоторая эмоциональность и наглость, а, во-вторых, я хочу знать, чем Родион и Белла там заняты таким интересным, что меня не позвали на свой важный разговор не о пустяках.

— Яна, — шепчет позади Алекс. — Какая же ты коварная стерва.

Меня никто не остановит на пути к ответу. Сжимаю ручку и решительно распахиваю дверь.

Распахиваю дверь, ревниво поджав губы, и замираю на пороге. Родион сидит за письменным столом, а перед ним разложены какие-то документы. Рядом стоит Белла, провокационно наклонившись вперед шикарными дойками, чтобы моему будущему мужу было на них удобно любоваться. И я точно помню, что когда эта грудастая стерва вышла к нам, блузка ее была застегнута на все пуговицы, а сейчас все ее прелести чуть ли не вываливаются на Родиона, который поднимает от бумаг серьезный взгляд и говорит:

— Я занят, Яна. Подожди внизу.

Замечаю в темных глазах Беллы нескрываемое превосходство, за которое я готова ринуться к ней и в патлы вцепиться.

— Она стоит к тебе слишком близко.

К черту игру в молчанку! Если я промолчу, то прямо тут лопну от ярости и кипящей ревности. Родион поворачивает лицо на грудь Беллы, секунды две пялится на белое и пышное вымя и поднимает глаза на ее лицо:

— Действительно, слишком близко. На пару шагов назад, Бельчонок.

— Бельчонок?! — я задыхаюсь от возмущения и отталкиваю от себя Алекса, который хочет меня увести из кабинета. — Что еще за Бельчонок?!

— Уменьшительно-ласкательное от моего имени, — высокомерно тянет Белла и послушно отступает от недовольного Родиона.

— О, как интересно…

Алекс предпринимает очередную попытку схватить меня за руку и утащить за собой, и я разворачиваюсь к нему лицом. В следующее мгновение происходит нечто невероятное: я с рыком бью коленом между его ног, резко, агрессивно и так талантливо, что моя жертва жалобно крякает, хватается за причинное место и съеживается.

Потом я сажусь на стул перед столом, за которым молчит Родион, и закидываю ногу на ногу, скрестив руки на груди:

— Я, значит, ежиха, а это, — я киваю на Беллу, — бельчонок?

— Яна, за что? — жалобно кряхтит позади Алекс.

— И где ж ты, медведь, таких белок в лесу видел? — я насмешливо вскидываю бровь. — Это не белка, это телка. Вон какое вымя!

— Алекс, у тебя, случайно, пустырника не осталось? — Родион откладывает бумаги и откидывается назад.

— Нет, — стонет тот в ответ.

— Они родные, — Белла с чувством собственного достоинства поглаживает себя по груди.

— Белла, — шипит Родион, и она замолкает, смущенно потупив глазки.

Они любовники. И я уверена, что под узкой юбкой у нее не капроновые колготки, а чулки, на которые у Родиона фетиш. Между лопаток пробегает холодный озноб, и руки немеют от разочарования и злости.

— И тебе не стыдно? — спрашиваю я недоуменного Родиона.

— Почему мне должно быть стыдно?

— Привел меня в ресторан своей любовницы и даже нас не представил, — с наигранным огорчением улыбаюсь и хмыкаю. — Нехорошо.

— Во-первых, Яна, бывшей любовницы… — с легкой пренебрежительностью отвечает Родион, и Белла меняется в лице.

— Что?! — она охает, округляет глаза, и ее акцент усиливается. — Я не понимать… не понимаю…

— Во-вторых, тут отлично кормят, — Родион игнорирует испуганную Беллу, — и, в-третьих, я не вижу смысла вас знакомить.

— Как бывшая?! — взвизгивает она.

— Вот так, — он на нее спокойно смотрит несколько долгих секунд и невозмутимо возвращается к документам.

— А она кто тогда? — Белла вскидывает в мою сторону руку. — Кто?

— Моя невеста, — Родион сосредоточенно перелистывает документы и тянется к другим бумагам.

— Невеста?! — разъяренный рев Беллы сотрясает стены, и он тут же смолкает под цепким взглядом.

Как-то неудобненько получилось, и мне совестно перед жгучей красавицей, что ее вот так внезапно бросили. Родион меня в который раз удивляет равнодушием, которое было бы простительно какому-нибудь маньяку.

— Мне жаль, — я встаю и отступаю под злобным взглядом Беллы, — и я думаю, вам есть о чем поговорить.

Родион с нескрываемым осуждением смотрит на меня исподлобья, и я неловко ему улыбаюсь. Я тут мимо проходила, и давай-ка ты сам разгребай кашу, которую заварил тут с любовницей. Будет тебе два урока на будущее: не привозить женщин в рестораны, которыми управляют грудастые прелестницы, и продумывать расставашки заранее, а не внезапно ошарашивать белочек с ежиками.

Пячусь от стола, и бледный Алекс открывает дверь, пропуская меня вперед. Родион продолжает прожигать меня сердитым взглядом, но ничего не говорит. Белла всхлипывает, отвернувшись к окну, и я замечаю, что к ее правому каблуку прицепились кружевные трусики.

Я притормаживаю и многозначительным взглядом смотрю Родиону в лицо, а потом указываю глазами на жуткое непотребство, что провернула коварная белка, пока мой медведь копошился с документами. Он не только пуговки расстегнула, а еще и трусы успела снять.

Родион опускает взор, устало трет лоб и брови и опять утыкается в бумаги:

— Белла, у тебя трусики сползли. Будь добра, надень их обратно.

Она вздрагивает, бесстыдно задирает юбку, оголяя ноги в чулках и бледную мясистую задницу. Алекс смущенно охает и торопливо ретируется с розовыми щечками и ушками:

— Ох, мать-перемать…

Дожидаюсь, когда Белла вернет на попу трусики и оправит юбку, и спрашиваю у Родиона:

— А чего она такая послушная?

— Наверное, потому что до недавнего времени у меня была потребность именно в таких женщинах. С ними проблем мало, Яночка.

— Какое потребительское отношение, — я хмурю брови. — Так нельзя.

— Белла, тебя что-то не устраивает? — холодно интересуется Родион и что-то чиркает ручкой на одном из множества листов.

— Нет, — глухо отвечает та.

— Вот и хорошо.

Выхожу и бесшумно закрываю за собой дверь. У лестницы меня ждет обиженный Алекс, но я не спешу к нему идти. Стою притаившейся мышкой, ожидая криков. Возможно, Белла стесняется скандалить перед свидетелями, и именно сейчас ее прорвет на эмоции и гнев.

— Яна, — шепчет Алекс и кивает на лестницу, — пошли!

Мотаю головой и прислушиваюсь к тишине, которую нарушают всхлипы и горестные вздохи Беллы. Не хочу даже думать, как ей больно и обидно.

— Тебе стоит уволить юриста, — раздается приглушенный и равнодушный голос Родиона. — Я тебе порекомендую одного парнишку… Белла, блузку застегни.

— Милый… Я не вижу проблемы в том, что ты решил жениться… Я все еще твой Бельчонок… Посмотри на меня…

Какая-то непонятная возня, и злые шаги. Я срываюсь с места и бегу к лестнице, чтобы не быть пойманной за тем, как я грею уши у двери. Скрипят дверные петли, и я успеваю скрыться за углом до того момента, как выходит Родион под тихий плач Беллы.

— Почему ты не с Яной? — угрюмо интересуется Родион у Алекса, который все еще стоит на втором этаже. — Я же просил не оставлять ее без присмотра.

— Да она… — тот взирает на меня сверху, и я, застыв на лестничном пролете яростно мотаю головой и машу руками, упрашивая, чтобы он не смел меня ему сдавать, — короче, она опять пытается мне на что-то намекнуть, но я нихрена не понимаю.

— Яна! А ну, иди сюда!

— Не могу! Меня опять мутит! — сбегаю от гнева Родиона маленькой проказливой девочкой. — Очень мутит!

— Она врет, — Алекс сдает меня с потрохами. Он, видимо, еще злится, что я его ударила по самому дорогому, что у него есть. — Точно врет.

— Я знаю, — меня нагоняет голос Родиона, и я в панике перескакиваю ступени через одну. — Любит она со мной поиграть, чертовка.

Сворачиваю в закуток с уборными и сталкиваюсь с одной из посетительниц, которая в испуге вжимается в стену. Скольких людей я за сегодня уже успела напугать?

— Яна! — голос Родиона совсем близко. — Что ты тут устроила?

— Я беременна! — громко оправдываюсь я и залетаю в уборную. — Мне можно!

— И даже нужно, — он ураганом врывается за мной, хлопает дверью и щелкает замком, плотоядно оскалившись на меня. — Ты же знаешь, Яночка, меня очень заводит, когда ты убегаешь.

— Тебе сюда нельзя! Это женский туалет… Уйди немедленно! Дай мне уединиться!

Родион зверем набрасывается на меня, затыкая мой возмущенно воскликнувший рот языком, и я слабо бью его по груди, чтобы соблюсти приличие обиженной женщины, которая познакомилась с любовницей жениха.

— Я не буду против, — он нетерпеливо задирает юбку, вглядываясь в глаза, — если ты сопротивляешься.

— Что? Как ты… — я захлебываюсь в смущении и досаде и отшатываюсь, — смеешь?

Я прекрасно понимаю, что Родион не будет меня сейчас слушать: он возбужден, и кажется, что даже воздух вокруг него вот-вот вспыхнет огнем от его потрескивающего искрами желания. И в этот момент он меня не только пугает агрессивностью, но и завораживает пылкостью, которая сожжет в пепел моё “нет”.

— Еще как смею, — рывком усаживает меня на раковину и пресекает попытки его оттолкнуть голодным поцелуем. — Имею право.

Позабыв о том, что мы находимся в уборной, я отвечаю на желание Родиона порывистой нежностью, нетерпеливыми стонами и обнимаю его за шею. Он рвет трусики и одним несдержанным толчком берет меня, болезненно и шумно выдохнув мне в шею. Замирает на мгновение, которое я озвучиваю слабым криком, и неистовыми фрикциями вгоняет меня член до основания, растягивая и распирая изнутри удовольствием, что граничит с болью.

Прижимает ко рту ладонь, чтобы заглушить мои стоны, и раковина от его движений подо мной угрожающе поскрипывает, шатается и постукивает. Крепления в стене не выдерживают новый толчок, и мой фаянсовый трон со скрежетом уходит вниз. Родион стремительно реагирует на опасность, подхватив меня под бедра, и резко разворачивается к противоположной стене, в которую через мгновение вдавливает агрессивными рывками. Под грохот расколовшейся раковины и под фонтаном брызг, меня оглушает и ослепляет болезненный оргазм. Стены, потолок и кафель на полу идут трещинами, и мир осыпается звенящими осколками моих криков и рыка Родиона.

Уворачиваясь от струй горячей и холодной воды, Родион увлекает меня к двери и заботливо одергивает юбку и вновь целует, игриво поглаживая мою ноющую грудь. Хочу продлить этот момент нежности, что просыпается после грубой страсти, но губы наши на выдохе отдаляются, и трепетная связь обрывается.

Родион открывает дверь и мягко выталкивает меня в коридор, в котором застыла тенью бледная официантка.

— У вас там потоп, — говорит он и бесстыдно застегивает ширинку, бодро вышагивая мимо. — Надо бы вызвать сантехника.

Я натянуто улыбаюсь и на цыпочках бегу за Родионом, чья спина потемнела от влажных пятен. Как же мне стыдно!

— И будьте так любезны, — он оглядывается на шокированную официантку, которая отступает от лужи, что стремительно захватывает пространство, — счет.

— Раз ты у нас разговорилась, — Родион подливает в чистый стакан минералки, которую для меня заказал коварно обманутый Алекс, — то мы с тобой серьезно побеседуем.

Я наблюдаю, как несчастная официантка в панике с телефоном у уха бегает от стойки в коридор, где журчит вода, и просит кого-то срочно приехать, потому что “внезапно по какой-то неведомой причине упала раковина, вырвав крепления и кран”, а затем жалобно всхлипывает. Смена у нее сегодня точно не задалась.

— Подожди минутку, — Родион сдержанно улыбается, встает, скинув пиджак на стул, и скрывается в проеме, закатывая рукава.

Официантка бежит за ним, и я вспыхиваю ревностью, потому что через минуту слышу ее смущенный голосок и игривое хихиканье. Есть ли на свете хоть одна женщина или девушка, которая устоит перед чарами Родиона?

— Яна, — Алекс хмурится и аккуратно вытягивает из моих крепко сжатых пальцев вилку, — привыкай. Женщины всегда так на него реагируют.

Я не смогу привыкнуть. Кругом полно молодых и красивых хищниц, которые только и ждут, чтобы Родиона охомутать и соблазнить, а он мужчина страстный и полон энергии. Хочу вскочить и побежать на разведку в уборную: вдруг его там уже обольщают голыми телесами или даже лезут в штаны загребущими ручонками.

Мне была простительна одна сцена ревности, а вторая будет лишней, и я должна вспомнить о достоинстве. Не буду же я постоянно за ним бегать и контролировать, в самом деле.

— Выдыхай, — смеется Алекс и откладывает вилку в сторону.

Родион возвращается за стол в мокрой рубашке и тихо поясняет:

— Закрыл вентили, чтобы тут нас всех не затопило.

— Каков рыцарь, — я не могу сдержать ехидства, — сам же раковину и сломал.

Я начинаю саму себя раздражать ядовитой и неконтролируемой ревностью, которой истекает сердце и пропитывает душу черными пятнами плесени. Где мое хладнокровие? Я не хочу быть в глазах Родиона жалкой и неуверенной в себе истеричкой, которая раздражает и бесит капризами.

— Сам и возмещу ущерб, — Родион делает глоток минеральной воды. — Не вижу проблемы. Так, на чем мы остановились?

— На серьезной беседе, — отвечает Алекс, который сегодня после агрессии с моей стороны решил играть против меня.

— Да, — Родион кивает и обращается ко мне, — за сегодня тебя чуть не убил бывший, потом ты решила со мной не разговаривать, затем обманула Алекса, довела до слез Беллу и вынудила меня сломать раковину.

— Раковина и Белла на твоей совести.

— Ну, если бы ты не ворвалась в кабинет, я бы ситуацию уладил иначе.

Ясное дело, что меня опять встряхивает.

— Трахнул бы ее, да? — едко предполагаю я и насмешливо вскидываю бровь.

Я уже готова зашить себе рот ржавой иглой, чтобы перестать говорить глупости обидные пошлости. Можно еще скрепить губы степлером, который валяется у меня в сумке в кармашке с шариковой ручкой и блокнотом.

— У тебя точно не завалялось пустырника? — Родион переводит уставший взгляд на Алекса. — Я бы всю банку разом выпил. Это же невозможно.

— А вам с ней еще жить в одном доме, — тот с сочувствием слабо улыбается.

— Твой Бельчонок не просто так трусы снял, — цежу сквозь зубы, — и сиськи вывалил тоже не для того, чтобы ими просто похвастаться.

И у меня предстает перед глазами живая и яркая картинка, как Родион сжимает белые груди и вставляет между ними свой впечатляющий член. Резко встаю, скрежеща зубами, будто это не фантазия была, а реальность, и сжимаю кулаки. Он ведь точно проворачивал с Беллой этот фокус. Между моей двоечкой членом не поелозишь.

— Сядь, Яна, — Родион поднимает взгляд.

— Почему ты не выбрал себе в любовницы кого-нибудь пострашнее? Ну или с грудью поменьше?!

— Давай я сразу поясню. Я против вставного силикона и твоя грудь меня вполне устраивает, — Родион переплетает пальцы рук на столешнице.

— Босс, я мог пойти покурить? — смущенно интересуется Алекс и получает в ответ твердый кивок.

— Сядь, Яна, — повторяет Родион, когда Алекс покидает стол.

Сажусь и стараюсь не думать о груди Беллы и о том, как ее смачно и с чувством мял Родион.

— Сколько у тебя любовниц? — задаю я прямой и злой вопрос. — Белла ведь не единственная у тебя.

Родион подпирает лицо рукой и медленно молча моргает.

— Я так и знала, что не одна! — я бью ладонью по столу и поддаюсь в его сторону. — Кобель!

— От предыдущих двух я уже избавился, если тебя это успокоит, — лицо у Родиона спокойное и не выражает эмоций.

— В смысле избавился? — севшим от испуга голосом спрашиваю я.

— Я бы сказал, расстался, но расстаются с теми, с кем было что-то кроме секса, — он постукивает пальцами по столу.

— То есть они живы? — с надеждой спрашиваю я.

— Естественно, — утомленно вздыхает Родион. — Яна, милая, ты за кого меня держишь?

— А зачем ты используешь слово “избавился”?

— Я уже пояснил.

— Ты мог сказать, — пожимаю плечами и на несколько секунд задумываюсь, — оставил их в прошлом.

— В общем, — Родион понижает голос, — нет у меня на данный момент любовниц.

Я пытаюсь сдержать в себе победоносную улыбку, но лицо против воли растягивается в ухмылку.

— И раз уж у нас тема зашла об интрижках, то я тебя предупрежу. Посмеешь вильнуть налево…

— Охамел?! — я переваливаюсь через стол, и Родион получает заслуженную пощечину. — Я же не ты! Я мимоходом ни с кем не заигрываю и никого не охмуряю. Вильнуть налево? О, мой милый, не дождешься такой радости! Я даже в вынужденном браке буду верной, понял? И даже назло не буду изменять!

— Это радует, Яночка, — Родион улыбается и щурится. — И ты должна понимать, что я тоже не запятнаю брак изменами.

Я удивленно замолкаю, возвращаю пятую точку на стул и наливаю себе воды, чтобы скрыть волнение. Можно ли считать это признанием в любви?

— А раз мне уготована роль верного супруга, — Родион скалится в улыбке, — то что это значит, Яночка?

— Что ты не совсем подлец?

— Нет, — Родион откидывается назад и бархатным голосом говорит, — это значит, что я решил все же требовать с тебя супружеский долг.

— Почему ты все сводишь к сексу? — тоскливо интересуюсь я.

Мне, конечно, льстит, что Родион испытывает ко мне жгучее желание, но я хочу большего. Я хочу душевной близости с ним и прочной связи, которая крепче и ярче физического удовольствия.

— Потому что у меня высокое либидо и я люблю секс, а секс с тобой мне нравится больше, чем с другими женщинами, — умиротворенно отвечает он на мой укоризненный вопрос. — Я еще ни с кем раковины не ломал и не кончал под струей горячей воды.

— А как же…

— Любовь? — с легкой иронией спрашивает Родион.

— Да, — удрученно отвечаю я и опускаю взор, потому что не могу выдержать прямой взгляд почти черных глаз. — Мне будет тяжело…

Меня прерывает стук каблуков Беллы, которая подплывает к нашему столу с небольшим подносом в руках, а на нем стоит хрустальная розетка со взбитым сливками и свежими ягодками.

— Белла… — Родион закрывает глаза, а на лбу его проступает пульсирующая гневом венка, — Ты не вовремя.

Согласна на все сто процентов. У нас тут, наконец, серьезный разговор наметился с выяснением важных вопросов, которые определят курс нашей совместной жизни, но прогнать Беллу у меня не хватит совести. Я чувствую перед ней вину, ведь я стала причиной того, что ее так хладнокровно и жестоко бросили.

— В моем ресторане принято подавать этот десерт влюбленным парам, — Белла очаровательно улыбается нам, а официантка у стойки, прижав к груди счет, едва заметно с предупреждением качает головой.

Потом она трет пальцами, будто что-то сыпет на воображаемое блюдо, и закусывает губы. Я не Алекс, чтобы не понимать немых жестов и намеков, поэтому с тревогой наблюдаю, как Белла ставит розетку с десертом на центр стола и выкладывает две маленькие серебряные ложечки с длинными и изящными ручками передо мной.

Отверженные женщины способны на страшные поступки. Родион ее унизил, пусть этого сам не осознал, и она теперь желает хоть как-то отыграться. Должна быть грань, за которую ни при каких обстоятельствах нельзя перешагнуть.

— Ты ведь в курсе, что он любит сладкое? — Белла ласково улыбается мне.

В изумлении перевожу взгляд на Родиона, о котором я ничего не знаю кроме того, что он вдовец и у него есть взрослая дочь. Он мрачно молчит и ждет, когда Белла оставит нас наедине. Похоже, он и сам пожалел, что решил заглянуть на обед в ресторан своей любовницы.

— Приятного, — Белла улыбается томной демоницей и цокает прочь.

— Подожди минуту, — окликаю ее через несколько шагов.

Я прекрасно понимаю ее обиду, но даже когда очень больно нельзя вредить другим людям из-за мелочной мести.

— Да? — она с улыбкой оглядывается.

— Поделись, что за десерт ты нам принесла?

— Яна, — шипит Родион, и его щеки краснеют затаенной яростью.

Я должна дать шанс Белле передумать и унести десерт пока не поздно. Я, например, в неконтролируемой злобе и ревности пнула Алекса между ног, и очень об этом жалею.

— Молочный пудинг, взбитые сливки и ягоды, — Белла мила и дружелюбна. — Могу заверить, Яна, он придется тебе по вкусу.

Вот бы мне так научиться врать: глаза у подлого Бельчонка чистые и честные, а улыбка открытая и искренняя, как у ангела. Я почему-то вспоминаю Сергея, и его правдоподобную ложь, что отравила мне лучшие годы жизни.

Родион в порыве злости хватает ложку, и вот тут я замечаю в зрачках Беллы искру злорадства.

— Подожди, — я перехватываю руку Родиона за запястье.

Выглядит все так, словно я грымза гадкая и осуждаю его слабость к десертам, но я, возможно, жизни нам спасаю.

— Да, я люблю сладкое, Яна, — сердито и обиженно отзывается он. — И что?

Ты же мой бородатый пупсик! Если ошиблась с выбором первого мужа, то ты слишком доверяешь грудастым стервам.

— И это очень мило, — я с улыбкой отодвигаю розетку под его возмущенным взглядом и многозначительно шепчу, — но сейчас не время для сладенького.

— Возможно, она беспокоится о твоей фигуре, дорогой, — курлыкает Белла и смотрит на меня, — несколько ложек моего коронного десерта никому не навредит.

Я беру ложку и молча протягиваю ей.

— Я же сказала, это десерт для влюбленных, — она неловко улыбается.

Родион улавливает едва заметные перепады в голосе Беллы, и поднимает на нее изучающие и внимательные глаза. Под его взором она тушуется, отступает на несколько шажочков и прячет руки за спину.

— Один кусочек и тебе не навредит, верно? — Родион подает ей ложку. — Я жду, Белла.

Белла бледнеет под испытующим взглядом Родиона, и я с глухим смешком почесываю бровь. За окном курит Алекс и тоже заинтересованно следит за происходящим, выпуская густые клубы дыма изо рта. Вряд ли он что-то понимает, но стоит на стреме, готовый в любой момент разбить окно и ввалиться на разборки.

— Твоя бывшая вздумала нас отравить, — вздыхаю и перевожу взгляд на Родиона. — Сначала меня чуть не придушили в туалете, теперь вот яда подсыпали в десерт. Что дальше?

— Возьми ложку, Белла, — шипит Родион, — и съешь этот чертов пудинг на моих глазах.

— Я не голодна…

Надо срочно спасать ситуацию, а то Родион звереет. Его лицо идет красными пятнами, зрачки вспыхивают недобрым огнем, а губы вытягиваются в тонкую ниточку.

— Что ты нам подсыпала? — глухо урчит он и стискивает ложку в пальцах до побелевших костяшек.

— Ничего такого…

— Отвечай! — рявкает Родион, и пожилая пара столом у выхода подскакивает и выбегает на улицу.

— Слабительное, — едва слышно отвечает Белла и пристыженно опускает глаза.

Родион хмурится, и через мгновение небольшой зал полнится раскатистым смехом, которым можно напугать и самого Сатану.

— Съешь, — он вдруг замолкает и со стуком кладет ложку на стол. — Иначе, Белла, я лишу тебя этого замечательного места, которое я, сучка ты неблагодарная, тебе и помог открыть и вложил в него свои деньги.

Белла отодвигает свободный стул и с грациозностью обиженной королевы садится, вскинув подбородок. Когда она берет ложку пальчиками с острыми и длинными ноготками, я не выдерживаю:

— Родион…

— Что?

— Она раскаивается.

— Ты раскаиваешься? — он пристально всматривается в лицо Беллы.

— Нет, — тихо отвечает она и погружает ложку в ягоды и в сливки. — Я должна была попытаться.

И ревнивой стервой зыркает на меня из-под густых ресниц.

— Что у вас тут? — в двери входит Алекс и размашисто шагает к нам.

— Белла решила нас отравить слабительным, — отвечаю я и не могу сдержать тихий смех, — кому расскажешь, ведь не поверят.

— Слабительным? — фыркает Алекс и усаживается за стол. — Какой-то детский сад.

— Да, — я в истерике похрюкиваю, — вот мой бывший пошел ва-банк и решил не мелочится…

— Яна, несмешно, — кривится Алекс, и Родион щелкает пальцами перед Беллой, которая замерла с ложкой у рта.

— Ешь.

Белла с высокомерием взирает на него и медленно размыкает сочные уста, в которые слишком эротично отправляет воздушные сливки с кусочком клубничкой. Она даже сейчас в моем присутствии пытается соблазнить Родиона, облизывая и провокационно закусывая губы.

— Почему именно она? — Белла презрительно вскидывает бровь. — Я ведь лучше.

— Потому что я залетела, — я утомленно фыркаю и обиженно отворачиваюсь к окну. — Вот и весь мой секрет.

— Потому что она увидела во мне не кошелек на ножках, — Родион холодно улыбается Белле. — И выступила против тех отношений, на которые согласилась ты, Бельчонок. Ты ешь, милая, все до последнего кусочка.

— Родион, — я предпринимаю новую попытку его уговорить отстать от ревнивой красавицы, — довольно.

— Хорошо, — Родион криво улыбается настороженной Белле, — порцию Яны можешь не кушать. Она у нас добрая, а я нет. Я злой, Бельчонок, и не терплю подлых поступков.

Белла отправляет в рот вторую ложку, и в следующую секунду я хватаю розетку и швыряю ее в стену. Хрусталь звонко разлетается на осколки, а десерт вместе с ягодами и сливками медленно сползает вниз.

— Хватит, — я встаю и зло смотрю в лицо изумленного Родиона. — Ты виноват и это твоя ошибка. Кто так с женщинами расстается? Ты не должен был меня сюда приводить и сталкивать лбами с любовницей! Ты думал, что я не полюбопытствую, кто она такая, а Белла проглотит очередное унижение с твоей стороны? И еще, ты сам в женщинах видишь товар, и чего ты сейчас удивляешься, что они воспринимают тебя, как кошелек?

— Справедливое замечание, — соглашается Родион и откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди, — но я бы посмотрел, как бы ты заговорила через минут пятнадцать, сидя на унитазе.

— Да меня и так полощет и без слабительного, — я окидываю его сердитым взглядом, — Я бы на твоем месте заставила все вылизать дочиста, — Белла откладывает ложку и неприязненно ведет плечиком.

— Вот же сука, — Алекс охает. — Вот это гонор.

— А смысл? — я утомленно спрашиваю Беллу. — Что мне бы это дало?

— Моральное удовлетворение, — Алекс хмыкает.

Белла сглатывает, замирает и медленно моргает, будто к чему-то внимательно прислушивается, а затем раздается громкое урчание и бульканье, под которое она срывается и торопливо бежит прочь, схватившись за живот.

— Думаю, от целой порции она бы лопнула, — Родион безмятежно взирает на меня. — Зачем ты за нее вступилась? Она ведь хотела тебе навредить.

— По-другому я не могу, — я подхватываю сумку и шагаю к стойке, за которой прячется бледная официантка.

Она почему-то от меня пятится, и я ласково улыбаюсь ей:

— Спасибо.

— Меня, вероятно, сегодня уволят со скандалом, — она печально вздыхает, — а я только нашла работу.

— Тогда позвольте, — к нам подплывает Алекс, который улыбается во все тридцать два зуба, и от его улыбки даже мне жутко, — отблагодарить вас за неравнодушие.

— Не стоит, — попискивает официантка и забивается в угол к кофемашине.

— А я настаиваю, — лицо Алекса подобно морде питбуля в оскале.

Кажется, он очень старается понравиться официантке, а она вот-вот испустит дух от его невероятно очаровательной улыбки.

— Как вас по имени? — спрашивает он тоном, которым следователи допрашивают преступников.

— Катя.

— Катенька, — Алекс достает бумажник из внутреннего кармана пиджака, и Родион, подкравшийся ко мне сзади, молча утягивает к двери.

Отмахиваюсь от него, не желая оставлять испуганную девушку наедине с Алексом, который может довести ее до паники и обморока своими заигрываниями, но Родион выталкивает меня на улицу и увлекает в тень, сгребая в объятия:

— Дай людям пообщаться.

— Да она там сейчас… — я выкручиваюсь из захвата Родиона и в ошеломлении застываю у окна.

Щечки Катеньки порозовели румянцем смущения, однако из угла она не выходит. Алекс боится сделать лишнее резкое движение, поэтому похож на дрессировщика, который старается наладить контакт с диким и неприрученным зверем. Он что-то спрашивает, всматриваясь Кате в глаза, и та неуверенно кивает.

— Не подглядывай, — Родион разворачивает меня от окна за плечи, — какая ты любопытная.

— Да ладно, — пристыженно бурчу я, — будто тебе неинтересно, о чем они там болтают.

На перекресток выныривает желтая, смешная и “глазастая” машинка и через минуту притормаживает перед нами. Из нее выскакивает улыбчивая и воодушевленная Настя и кидается к нам с объятиями, а потом круглыми глазами смотрит на мою шею и торопливо оттягивает ворот блузки:

— Это еще что такое?! Папа! — она в ужасе смотрит на Родиона. — У нее вся шея синяя!

— Это мой бывший муж постарался, — оправдываюсь я в ответ, — напал на меня и… — я решаю найти поддержку в лице Насти, — и я хочу подать на него в полицию, но твой отец…

— Да убить его мало! — рявкает она и заключает в крепкие объятия, зловеще шепнув на ухо. — Ничего, папа об этом мудаке позаботиться. Да, папуль?

— Определенно, — тот весьма доволен тем, что Настя поддержала его, а не меня.

Из ресторана выходит молчаливый Алекс, который приветливо кивает Насте. Цепенеет, стоит смотрит перед собой, спрятав руки в карманы.

— Что случилось? — Настя не выдерживает и обеспокоенно заглядывает в его лицо. — Кто-то умер? Заболел? Пропал без вести?

— Босс, — он в смятении чешет подбородок, — у меня вечером свидание, и я…

— Понял, — Родион по-дружески хлопает его по плечу, — ты мне не будешь нужен вечером.

— Свидание?! — Настя распахивает глаза и прижимает кулачки к щекам, — да ладно?! Настоящее свидание?

— Я чувствую себя оскорбленным, — Алекс хмурится и краснеет. — Да, я тоже бываю на свиданиях.

Хочу поинтересоваться, сколько свиданий окончились побегом потенциальных подружек, но он точно не простит моего ехидства после удара по яйцам

— У Алекса свидание! — охает Настя и смотрит на Родиона, ожидая от него такого же живого восторга. — Слышал? Свидание!

— Так, всё, — он шагает прочь, — девочки, езжайте.

Облегченно выдохнув, Алекс следует за ним и кидает беглый и мечтательный взгляд через стекло двери на Катеньку, что возится у одного из столов.

— У Алекса свиданка! — Настя виснет у меня на плече и умильно вздыхает.

— Вечером поговорим, Яна, — Родион сурово на меня оглядывается, и даже Настя в легком страхе перед его мрачной рожей вздрагивает.

Когда он с Алексом скрываются за углом, Настя наклоняется ко мне и шепчет:

— А о чем говорить будете? Я давно таким не видела. Он будто полкило гвоздей проглотил.

— Ты лучше скажи, куда ты собралась меня утащить?

Ясное дело, что вечером меня ждет продолжение сегодняшнего разговора, который прервала отравленным десертом Белла, и я не желаю думать, что мне скажет Родион на мои слова о любви. Он не очень похож на влюбленного юношу, который признается в пылкой и нежной любви.

— Красота, — Настя держит меня за руку и рассматривает сверкающее на солнце кольцо на пальце. — Ну, все, ты теперь точно никуда не денешься. Из плена еще можно сбежать, а из замужества с моим папой спасения точно нет.

— Очень воодушевляюще, — жалобно шепчу я.

Неподалеку паркуется старенький и грязный кроссовер, цвет которого сразу не угадаешь из-за слоя пыли и подтеков, и из него выползает грузный мужчина в синем комбинезоне, а затем достает из багажника ящик с инструментами и деловито шагает мимо нас. К нему из дверей выскакивает нервная Катенька:

— А где раковина?! Я же сказала, что нужна раковина! Раковина!

— Везут, — он кривится. — Иди показывай, что у вас там стряслось.

Катенька мельком смотрит на меня с едва заметным смятением и заводит неторопливого сантехника внутрь.

— А что с раковиной? — тихо любопытствует Настя, которая, вероятно, в детстве была очень пытливой малышкой.

— Упала и разбилась, — отвечаю со спокойствием, что характерно лишь редким тибетским монахам. — Раз и раскололась. Крепления слабые…

— А чего ты так покраснела?

— Вовсе не покраснела.

Настя в голос смеется и увлекает меня к машине, крепко держа за руку, будто боится, что без присмотра отца я решу от нее сбежать, но ведь она сама сказала, что на спасение мне можно не надеяться.

В забавной и игрушечной с виду машине Насти на переднем сидении расположилась плечистая и сердита тетка, которую я с первого взгляда путаю с мужчиной: коротко стриженный затылок, скуластое лицо без грамма косметики и строгий брючный костюм. Ей тесно: голова касается потолка, колени вздернуты и вся она как-то сжата и недовольна.

— Это Анюта, — Настя оглядывается на меня с водительского сидения. — Мой личный ангел.

— В каком смысле ангел?

— В таком, что папа ко мне приставил няньку, — фыркает Настя, и машина трогается с места.

— Я телохранитель, Анастасия, — укоризненно отвечает Анюта, которой бы больше подошло имя Антон.

— Нянька, — Настя мило улыбается ей, — папа думает, что сможет так меня вынудить уехать из дома и из страны, но куда я теперь? Ты же беременная! Я не могу тебя бросить.

— Настя…

— Нет, я все решила, — обиженно восклицает она.

— Папа, наверное, уже тебе сказал о том, что тебе надо думать о будущем? — осторожно и тихо спрашиваю я и надеюсь, что Настя не воспримет мой вопрос как желание от нее избавиться.

— Да, папа говорил, — она смеется и встряхивает волосами, — но я в него упрямая пошла. И, блин, соскучилась я по нему, — у нее дрожит голос, — я год вдали пробыла и мне было тяжело, Ян. Я в первые два месяца с постоянно мокрыми глазами ходила. Не выгоняй меня, а? Давай дружить?

Она хитро и мельком смотрит в зеркало заднего вида, но я все же замечаю в ее глазах тревогу. О чем она беспокоится? Что я вознамерюсь настроить против нее Родиона и боится, что с рождением ребенка он о ней забудет? Какие глупости!

— Настя, я очень буду рада с тобой дружить, — я тянусь к ней и поглаживаю ее по плечу, — и мне очень повезло, что у Родиона есть такая замечательная дочка.

— Я тоже рада, что у него есть я, — она широко и лучезарно улыбается, — а теперь еще и ты есть у него. И потом будет еще один важный человечек в его жизни. Интересно, мальчик или девочка? Ты как думаешь?

— Кто-то очень капризный, — я сглатываю накативший ком тошноты и обмахиваю лицо ладонью, прогоняя жар слабости.

— Если токсикоз сильный, то мальчик, — безапелляционно заявляет Анюта.

— Наоборот же, — фыркает Настя, — девочка. С мальчиками токсикоз не мучит.

— Очень даже мучит, — Анюта качает головой. — Я с сыном промучалась все девять месяцев.

— У тебя есть сын?! — взвизгивает Настя и чуть не теряет управление на повороте. — Охренеть!

Да я тоже, надо сказать, удивлена. Я бы поверила в то, что кто-то от Анюты невероятным образом залетел, настолько она мужеподобная и маскулинная женщина. Она смеется и добавляет:

— Да, твоего возраста. А еще я замужем.

— Прям замуже-замужем? — шокировано щебечет Настя.

— Да, прям замужем, — Анюта приглаживает широкой ладонью короткие волосы.

— Офигеть, — шепчет на выдохе Настя. — Мир полон сюрпризов.

Я бы на месте Анюты обиделась, но она беззлобно хохочет над реакцией Насти, и я гадаю, как выглядит ее муж. Среднестатистического и обычного мужчину эта дама бы напугала если не суровым лицом, то точно ростом и широкими плечами. Это же каким надо быть великаном, чтобы Анюта рядом с ним выглядела женственной и хрупкой?

Настя паркуется у одного из бутиков на Петровке с золотыми буквами на черной вывеске “Vive” и с щелчком отстегивает ремень безопасности, лукаво оглянувшись на меня:

— Готова?

— К чему?

— Вот и узнаешь, — Настя подмигивает и выскакивает из машины. — Идем!

— Кстати, примите мои поздравления, — Анюта оборачивается на меня, — дети — это счастье, пока они в животе.

Нервно хихикнув, вежливо улыбаюсь и киваю. Умеет Анюта подбодрить, я аж расцвела тревогой за будущее, что меня ждет через девять месяцев.

— Идем! — Настя открывает с моей стороны дверцу и тянет за руку. — Все беременные такие копуши? Яна! Давай, взбодрись!

На крыльцо к нам выходит Виолетта в строгом узком платье-футляре кораллового цвета. Окидывает меня совсем недружелюбным взглядом и тянет:

— Какой кошмар, — потом разворачивается к нам спиной и скрывается за стеклянной дверью.

— Опять она? — сердито шепчу в лицо улыбчивой Насти.

— Вам надо подружиться, — она толкает в меня в спину. — Я ее уговорила сшить тебе свадебное платье.

— Что?! — я вскрикиваю. — Не надо! Она же меня убьет!

Виолетта распахивает перед моим лицом дверь и закатывает глаза:

— Вот мне делать нечего марать о тебя руки. Много чести.

— Ви, — Настя качает головой и тянет меня за собой вглубь помещения. — Ты мне обещала.

— Я ошиблась, деточка, я не смогу, — Виолетта провожает меня презрительным взглядом, но когда за нами в бутик заходит Анюта, то она запирает дверь и вешает табличку “закрыто”.

Затем она минуту смотрит на Анюту, которая мрачно озирается среди стоек с одеждой и полками, что заставлены туфлями и сумками, и спрашивает:

— Неужели женщина?

— Ага, — кивает Анюта и кривится, глядя на высокие красные шпильки на витрине у окна.

Виолетта вновь смеривает ее удивленным взглядом, прижав кулак с ключами к груди и медленно моргает:

— Вот это природа на тебе отыгралась, дорогуша. Если с Яной еще можно что-то подшаманить, но с тобой… я тут бессильна.

— Не надо мою няньку наряжать, — Настя подскакивает к ней и хватает за плечи, — мы тут по другому случаю.

— Да уж, — Виолетта в который раз закатывает глаза и дефилирует к проему в глубине зала, позвякивая ключами. — Не думала, что твой отец когда-нибудь еще раз женится.

— Чудеса случаются, — Настя тащит меня за собой, а я хочу громко поскандалить с высокомерной и седовласой сукой и поставит ее на место.

— Не верю, что я это говорю, но я тебе сочувствую, Яна, — Виолетта с иронией усмехается и капризно передергивает плечами.

— А, может, ты уже выключишь суку? — я едва сдерживаюсь, чтобы не хватить туфлю с полки и не ударить каблуком ей по макушке.

— Может и выключу.

Она заводит нас в кабинет, что прячется за неприметной дверью в темном закоулке, и усаживает за низкий столик на пуфики. У окна стоит черный манекен, утыканный булавками и накрытый отрезом прозрачной ткани.

— Я давно сама не шила, — Виолетта подходит к открытому окну и закуривает тонкие сигареты.

— У тебя получится, — Настя лезет в карман джинсов и протягивает Виолетте сложенный вчетверо лист. — И я хочу тебе помогать.

Та нехотя раскрывает лист, внимательно что-то на нем разглядывает, глубоко и медленно затягиваясь сигаретой, а потом переводит взор на меня:

— Подругами мы не будем и не надейся.

— Слушай, может, ты просто уже кинешься на меня с ножницами и ревность свою нездоровую выразишь агрессией? — тихо и отрешенно предлагаю я. — Для меня это привычней словесных оскорблений.

— Хочешь помогать? — Виолетта игнорирует меня и теперь серьезно взирает на Настю, которая с готовностью кивает.

— Тогда сними с нее мерки, — Виолетта сбрасывает пепел в горшок с геранью и кладет лист на подоконник, — именно с этого начинается работа портного. Портняжную ленту найдешь в верхнем ящике тумбы. Приступай.

— Портнихи, — подает голос Анюта.

— Портниха как-то не звучит, — Настя оживленно шагает к тумбочке у книжного шкафа, что заставлен не книгами, а глянцевыми журналами. — Вставай Яна, будем тебя мерить!

— А ты, — Виолетта выбрасывает окурок в открытое окно и тычет в Анюту, — пойдешь со мной. Я обязана вытащить из тебя женщину. Это серьезный для меня вызов.

— Настя, — Анюта косит взгляд на подопечную. — Скажи ей, что во мне мало женщины.

— Иди, — Настя взмахивает в воздухе портняжной лентой, — тебе самой понравится.

— Но…

— Иди, — Настя сердито смотрит на нее, — а ты как хотела? Моей нянькой не так просто быть.

Спорить с дочерью Родиона бесполезно, как и с ним самим, поэтому у Анюты нет выбора, и я ей подбадривающе улыбаюсь.

— Это бесполезно, — говорит она Виолетте, что решительно проплывает мимо нее. — Я серьезно.

И она оказалась права. Если Настя на отлично справилась со снятием мерок, то Виолетта потерпела фиаско. Ни одно платье не село на Анюту хотя бы сносно. Мало того что она широкоплечая и высокая, так она еще может многих мужчин ущемить крепкими и стальными мышцами на руках и плечах.

— Как вы на них ходите? — Анюта старается удержать равновесие на высоких и тонких каблуках и с отвращением разглядывает свое отражение в нежно-лиловом платье. — Какой отврат.

Виолетта тратит около двух часов на попытки принарядить Анюту. И, оказывается, наблюдать за тем, как другие люди наряжаются в платья, юбки, блузки очень увлекательно. Настя изредка дает советы по аксессуарам, предлагает веселенькие шарфики и шляпки, но все без толку. Анюта остается Анютой.

— Соглашусь, — Виолетта удрученно прикладывает ладонь к щеке и качает головой. — Я признаю свое поражение.

— Зато я могу челюсть сломать, — Анюта скидывает чркой-красные туфли и зло топает к кабинке примерочной, — и дверь выбить.

В сумке вибрирует телефон, и я удивленно смотрю на экран с фотографией мамы, которая возмущенно вскрикивает, когда я отвечаю на ее звонок:

— Ты замуж собралась?

— Эммм… Ну… — отхожу в сторонку и туплю глазки в пол. — Да, получается так.

— К нам заявился какой-то бандюган с другим бандюганом и говорит, что ты замуж за него выходишь! Почему мы узнаем последними? И ты же только развелась!

Мне читают тираду о том, что мой выбор не одобряют, потому что Родион и его дружок — точно бандиты, а мне, если уж я и решила выйти замуж во второй раз, то стоило выбрать интеллигентного и приличного мужчину.

— Ма, а ты ему это в лицо сказала?

— Нет, — булькает она в ответ, — страшно ведь. Неизвестно чего от него ожидать. Глаза у него очень жуткие! И наглый такой!

— Вот и мне не стоит всего это выслушивать. Если есть претензии, говори их прямо Родиону в лицо.

Мама замолкает, удивленная моей строгостью и холодом в голосе, и едва слышно отвечает:

— Он тебя заставил, да? Он ведь из таких, кто женщин своей собственностью считает.

— Все, ма, пока, — я тру лоб холодными пальцами и скидываю звонок.

И что же мне сегодня вечером скажет этот бандит, который без предупреждения и приглашения заявился к моим родителям? Обрадует или опечалит? Но сама я твердо решила признаться в том, что я горячо влюблена в отца своего ребенка.

Я успеваю вздремнуть за стойкой с брючными костюмами на диванчике, пока Настя обсуждает с Виолеттой фасон платья, который она нарисовала на листе бумаги, что она достала из кармана джинсов. Когда я прошу показать мне дизайн, я ведь, в конце концов, тут невеста, то меня выставляют из кабинета, потому что “это большой секрет” и “пусть будет для тебя это сюрпризом”. Признаться честно, я вообще не поняла, зачем Настя притащила меня с собой, если она не считает нужным со мной советоваться.

Я бы могла возмутиться, но из-за усталости я решаю немного отдохнуть, да и сон очень важен для беременных женщин, пусть и на неудобном диванчике, обитом кожей, которая пахнет воском и каким-то ненавязчивым парфюмом с нотками миндаля. Пока я сладко посапываю, Анюта сторожевым псом стоит у диванчика, спрятав руки за спиной, и я хочу предложить ей тоже поспать, но лишь неразборчиво мычу.

Затем я подрываюсь и бегу в уборную, где минут тридцать или даже час очень близко общаюсь с унитазом. Время за токсикозом и жалобами в пустоту летит быстро и незаметно. В перерыве между спазмами и громкими всхлипами я лезу в телефон, чтобы узнать, как остальные женщины справляются с тошнотой, и читаю сообщение от главы отдела, который уведомляет меня, что я уволена. Не спорю, в этом месяце я просила несколько отгулов, и мне, наверное, стоило сказать, что у меня непростой период в жизни с разводом, но и хрен с ними.

У меня сейчас проблема поважнее — как бы не выблевать желудок и остальные внутренности, которые отчаянно просятся наружу.

— Ну, что ты, — я прижимаю руку к животу, — не терзай мамочку.

И тошнота внезапно отступает, будто горошинка клеток в матке согласилась со мной, что она раскапризничалась и ей очень стыдно. И меня накрывает волной любви, слез и счастья, которое я и была обязана почувствовать, когда тест-полоски дали положительный ответ.

— Ты же моя хорошая… или хороший, — рыдаю, сидя на кафельном полу и поглаживая живот.

— Что?! Что случилось?! — в уборную вваливается Настя, за ней Анюта, а Анюту отталкивает Виолетта, которая кидается ко мне.

— Что?! — она опускается на корточки передо мной и хватает за руки. — Что?!

Я невнятно всхлипываю о том, что я так счастлива, ведь судьба наконец меня одарила долгожданной беременностью и что я скоро буду мамой, но, видимо, я говорю действительно неразборчиво и очень отчаянно плачу, потому что Виолетта бледнеет на глазах.

— Все хорошо, — я улыбаюсь и крепко сжимаю руки стервы, что внутри оказалась не такой ужи сукой, — я просто растрогалась.

— Ну, знаешь! — она встает и спускает воду в унитазе, — меня чуть удар не хватил.

— И меня, — бурчит Анюта. — Сразу ведь о плохом думаешь.

Виолетта гордо и громко хлопает дверью, и Настя молча присаживается рядом и вытягивает ноги.

— Я беременна, — шепчу я ей в лицо.

— Ага, — она улыбается.

— И я рожу нового человека.

— Ага, — Настя смеется и обнимает меня.

— До меня только дошло, — обескураженно смотрю заплаканными глазами на потолок. — Это так странно быть беременной.

— И это папа постарался, — хихикает Настя. — Ему спасибо, да?

Я замолкаю и вытираю слезы с щек. Меня ждет с ним разговор, который вряд ли обрадует, потому что я до сих пор не простила Родиону предложение быть его содержанкой. Опять скажет какую-нибудь глупость, которая меня кольнет в самое сердце.

— Любишь папу? — едва слышно спрашивает Настя.

Я киваю и прячу лицо в ладонях, вновь сотрясаясь в плаче.

— Я тоже беременной постоянно рыдала, — Анюта качает головой, — как вспомню, так вздрогну.

— Я тебе не верю, — Настя поднимает на нее лицо и поглаживает меня по спине, — ты не похожа на человека, который умеет плакать.

— Вот тогда я и выплакала все слезы, — Анюта скрещивает руки на груди и облокачивается о стену, — после родов ни одной слезинки так и не вышло из меня.

— Я устала, — жалобно всхлипывая, встаю. — Отпустите меня домой, пожалуйста. Мне еще к встрече с Родионом подготовиться. Хотя бы морально и в одиночестве.

Я очень несчастная, и никто со мной не спорит, ведь все прекрасно понимают, что беседы с Родионом всегда сложные и с непредсказуемым результатом.

Через сорок минут я уже стою под душем, осторожно ощупывая шею и мне больше не жаль Сергея. До меня, наконец, дошло, что он покусился не только на мою жизнь, но и на моего ребенка, а если мне себя не жаль, то за свое будущее чадо я сама бы ему голову свернула голыми руками.

После стакана воды и зеленого яблока я опять чувствую необходимость в отдыхе. Меня прямо тянет к дивану, и отказываюсь сопротивляться этому зову. Взбиваю подушку и в полотенце с мокрой головой ложусь. Пять минуточек, и…

И просыпаюсь я в темноте и вскрикиваю, потому что рядом кто-то сидит. С учащенным сердцебиением прижимаю руки ко рту и смотрю на черный силуэт, который хрипло шепчет голосом Родиона.

— Это я.

— Ты меня напугал…

— Я уже понял.

— Господи, — выдыхаю я и натягиваю на голую грудь полотенце, — я с тобой поседею.

— Определенно поседеешь, Яна, — усмехается в темноте Родион, — и морщинами покроешься. Нас ждет совместная старость.

— И какая она будет?

Молча глядит в окно на молодую луну, и я терпеливо жду его ответа, хотя я хочу вцепиться в его бороду и обвинить его в том, что он бессердечный мерзавец, раз не может солгать беременной женщине и сказать, что старость у нас будет всем на зависть: теплая, уютная и длинная.

— Я признавался в любви лишь одной женщине, — Родион продолжает пялится в окно. — И когда эта женщина умерла на моих руках, я пожелал больше не знать этого чувства. Слишком больно, страшно, Яна. Для меня любовь — это не розовые единороги, сердечки и радость, это постоянный страх за близкого человека и это моя уязвимость. Я о Насте думал, думаю и буду думать каждую секунду, и теперь в мои мысли и тревоги влезла и ты…

Последняя фраза прозвучала с обидой и легкой злостью, которая меня кусает в сердце недовольством, но я медленно выдыхаю гнев, который сейчас очень не к стати. Может, я помолчу и мне, наконец, признаются в любви. Моргаю в темноте и жду, однако Родион молчит и пялится на чертову луну.

Я встаю, придерживая полотенце на груди, подплываю к окну и резко задергиваю шторы, чтобы гадкая луна не соблазняла и не гипнотизировала моего гостя, от которого я все еще надеюсь получить признание.

— И?

— Что и? — голос у Родиона недоуменный и тихий. — Я все сказал.

— Нет, не все, — упрямо отвечаю я и твердо требую. — Хочу признания!

— Того признания, которое обесценилось? Того признания, которое говорят лжецы и того признания, что звучит из каждого утюга?

— Тебе жалко, что ли?

— Что, прости? — тембр Родиона вибрирует гневным изумлением.

Я чешу бровь, и в следующее мгновение скидываю полотенце. Я ему докажу, что то признание, которое я хочу услышать, все еще имеет силу. Шагаю к Родиону и грациозно сажусь на его колени. Меня немедленно обвивают теплые и крепкие объятия, и я с трепетом целую жадные губы, прижав ладони к горячей шее.

Руки Родиона скользят по моей спине, поглаживают бедра и поднимаются к груди. Мягко отпрянув на несколько сантиметров, я жарко выдыхаю в губы Родиона:

— Я люблю тебя.

Он замирает, и я слышу в тишине, как гулко и часто бьется его сердце в груди. Тривиальное и неоригинальное признание звучит в тишине терпким и сладким заклинанием, что оглушает Родиона и лишает его слов. Он касается моего лица, пробегает пальцами по щекам и губам и шепчет:

— Повтори.

— Я люблю тебя, — я вглядываюсь в его глаза, — и, кажется, я согласна тебя любить и без взаимности…

Целует меня с той нежностью, в которой можно утонуть и растворится без остатка. Пусть в темноте и не звучат слова, которые я хотела бы услышать, но неторопливые ласки убеждают меня в том, что Родион — мой и только мой, и он желает быть лишь со мной и ни с кем больше.

Он скидывает на пол пиджак, и я в требовательной спешке расстегиваю пуговицы на рубашке, чтобы в следующее мгновение прильнуть к его мощной и мускулистой груди и обвить крепкую шею ослабевшими от желания руками. Родион валит меня на скрипнувший диван, клацает пряжкой ремня и неуклюже стягивает брюки, жадно испивая из меня поцелуи и стоны.

Я чувствую его бурлящее возбуждение на коже прерывистым и неровным дыханием, но берет он меня медленно, проникая на всю длину сантиметр за сантиметром без резких толчков, будто познает мое тело изнутри. Вжавшись в бедра, Родион душит в объятиях, терзая мычащий рот глубокими и влажными поцелуями.

Я заполнена до краев желанием, и оно выплескивается из меня жалобными стонами, которые упрашивают жестокого искусителя, чьи губы обхватывают мочку уха, ни в коем случае не останавливаться. Член Родиона поршнем скользит во мне, разгоняя по крови огонь, и я в помутнении рассудка бесстыдно рвано приподнимаю бедра, чтобы принять твердое мужское естество как можно глубже.

Одной рукой обхватив меня за шею, другой Родион до боли сжимает мою левую ягодицу и прорывается в меня резкими и частыми толчками. Мне нечем дышать, царапаю напряженную спину ноготками и кричу в его шею, саму себя оглушая. Еще одно скользящее движение до упора, и мое голодное лоно схватывает болезненный спазм, что судорогами оргазма сотрясают тело. В вихре криков, рыков и укусов я слышу глухое “Я люблю тебя”, и я закрываю глаза, награждая будущего мужа новым и громким криком удовольствия.

На примерку платья Настя завязывает мне глаза, чтобы я раньше времени не восхитилась ее и Виолетты шедевром. Мне не позволяют даже коснуться ткани ладонями, но по тому, что ощущает моя кожа на теле, я понимаю — это кружева. Я умираю от любопытства, но получаю каждый раз жестокий отказ на просьбу посмотреть на платье хоть одним глазком.

В День Икс меня также с закрытыми глазами наряжают, но уже без повязки, чтобы не испортить укладку и макияж. Я честно не подглядывала, вслушиваясь в шуршание ткани и наслаждаясь трепетным предвкушением чуда и красоты.

— Стой и не смотри! — приказывает Настя и куда-то убегает.

Через несколько минут моего нетерпеливого молчания, которое нарушает Виолетта, которая крутится вокруг меня и поправляет подол и прикалывает что-то к голове, слышу смех и шепот Насти.

— Не открывай глаза, папуль. Еще рано. Вот сюда. Стоп, — направляет она Родиона ласковым голоском, — и… глаза открываем!

Стоит мне увидеть будущего мужа во фраке и с белой розочкой в петличке, как я забываю о платье и желании взглянуть в отражение. Зачем мне отвлекаться на кружева, когда передо мной стоит такой охренительно сексуальный, красивый и невероятно растерянный мужик, и, похоже, для него сейчас остальной мир тоже не важен.

Я вздрагиваю от щелчка фотоаппарата, что навела на нас восторженная Настя, и касаюсь лица Родиона, который не моргает и, кажется, не дышит. Он берет меня за руку и прижимается щекой к ладони, и вновь щелчок. Мы в синхронном недовольстве разворачиваемся к Насте, которая опять нас с улыбкой и со вспышкой фотографирует, и смеется, глядя на экран фотоаппарата:

— Вот это фотка — улет.

— Они будто увидели… — рядом с ней отзывается насмешливая Виолетта, — не знаю…

— Голого Деда Мороза? — предполагает Настя, и пока она занята фотоаппаратом целую сердитого Родиона в щеку.

Однако я недооцениваю ее ловкость и талант фотографа, потому что она успевает опять нас щелкнуть. Родион хмурится:

— Настя!

И опять звучит “щелк-щелк” и очаровательный смех.

— Ты мне потом спасибо скажешь, — она отходит в сторонку, — и я тебя, папуль уверяю, это будут крутые фотки.

Отвлекаюсь от Родиона и завороженно смотрю в отражение. Я не узнаю себя в элегантном платье из тонких кружев с длинным шлейфом. Плечи, ключицы открыты, талия и бедра подчеркнуты узким подолом, что напоминает русалочий хвост. Я не просто красивая, я… да у меня даже нет слов, чтобы описать, какая я вся воздушная, изящная и не от мира сего.

— Какую ты, папуль, красотку урвал, — ко мне подкрадывается Настя, пощелкивая фотоаппаратом.

— Да я и сам тоже ничего, — Родион встает рядом, приобнимает меня, и мы удивленно взираем на свое отражение.

И красота наша не в изысканном платье и не в дорогом строгом фраке, а в глазах, в которых читается изумление, радость и теплая любовь.

Виолетта громко всхлипывает и выбегает из комнаты, прижав платок глазам:

— Что-то мне душно.

— Что вы наделали, — Настя подскакивает и щелкает нас и себя в отражении, — довели злобную ведьму до слез.

—Ничего я не злобная, — раздается приглушенный голос из-за двери.

— Но ведьма, да? — хохочет Настя. — И сколько ты мне нервов с этим платьем вытрепала!

— Я?! Это ты меня чуть в могилу с ним не свела!

Через час мы стоим в торжественном зале загса с высоким потолками, что украшены лепниной, и ставим подписи. У меня дрожит рука, и подпись выходит корявенькой. На обмене кольцами я чуть не падаю в обморок, но Родион спасает ситуацию крепкими объятиями, в которых тревога отступает.

Гости, которых я по большей части не знаю, аплодируют. Мои родители и родственники немного испуганы громкими и басовитыми выкриками мужчин, ведь строгие костюмы лишь едва облагораживают их суровые и жесткие лица, среди которых даже Алекс и Петя со своим бандитскими рожами выглядят мальчишками.

В общем, мои немногочисленные родственники, которые осмелились явиться в загс после нехороших слухах о том, что мой бывший муж пропал без вести, сторонятся других гостей и ведут себя очень тихо: шепотом поздравляют и в глаза Родиона не смотрят.

Мама дарит мне букет, обнимает и со строгой решительностью говорит:

— Я бы хотела познакомиться со сватами, раз уж мы семья.

— Да я сам бы не прочь с ними познакомиться, — Родион равнодушно и холодно улыбается.

— В каком смысле?

— В таком, что вашей дочери повезло, — спокойно поясняет Родион, — у нее нет свекрови и свекра.

Мать пятится и отплывает в сторону, ошарашенная тем, что муж мой — сирота. Я и сама об этом узнала неделю назад, когда потребовала немедленно познакомить меня с его родителями, ведь они должны знать, что их сын женится во второй раз. Он мне флегматично ответил, что он сирота и вернулся к стейку, а я весь ужин сидела и не знала, что ответить на эту грустную новость. Решила, что мои расспросы будут лишними и я дождусь момента, когда Родион сам будет готов поговорить. Однако забегу наперед, беседы этой так и не случилось.

На торжестве гостьи, что сопровождают друзей и деловых партнеров Родиона, нет-нет, но кинут на него мечтательный взгляд, попивая из бокалов игристое белое вино, но за руку он держит меня и мне шепчет на ухо нежности. Ныряю ладонью под стол в перерыве от поздравлений “самому уважаемому человеку и его прелестной невесте Яночке” и бессовестно жамкаю сквозь ткань брюк каменный член бесстрастного с виду Родиона.

— Меня мутит, — жарко выдыхаю в его ухо и многозначительно сжимаю его гордость в пальцах.

Покидаю стол и со смущенной улыбкой выхожу из зала в коридор. Прячусь в просторной уборной, облицованной мрамором, и жду. Раздается тихий стук:

— Яна, ты в порядке?

— Нет, — распахиваю дверь и требовательно утягиваю удивленного Родиона в уборную.

Щелкаю замком, игриво вглядываюсь в глаза новоиспеченного мужа, который бросает оценивающий взор на раковину, что встроена в массивную тумбу, а затем алчно целует, торопливо задирая подол платья, которое не поддается рукам Родиона.

Возбужденно хохотнув в его губы, я неуклюже помогаю собрать кружевную юбку со шлейфом в пышные складки. Родион рывком разворачивает меня лицом к раковине и зеркалу.

— Не отводи глаза и смотри на меня, — шумно выдыхает в висок и оттягивает ластовицу трусиков, вглядываясь в лицо моего отражения.

Я краснею, но кротко киваю. Родион берет меня одним и глубоким движением, всматриваясь в глаза моего охнувшего отражения. Я выгибаюсь в спине, подчиняясь его резким и властным толчкам, поднимаю руки, завожу их за его голову и обвиваю напряженную шею.

Я стою на носочках, задыхаюсь в медвежьих объятиях и содрогаюсь в стонах, но взгляда от Родиона не отвожу. Оргазм искажает его лицо в оскал зверя, чей сдавленный рык отдается в моем теле теплой и мелкой дрожью удовольствия. Оно нарастает и вырывается криками, и меня на мгновение пугает мое разнузданное и бесстыдное отражение с открытым ртом.

Через секунду я с тяжелым дыханием опираюсь руками о тумбу, а Родион с матерками возится с подолом и тщательно разглаживает складки на кружевной юбке, а затем и я поправляю на его шее бабочку и ворот рубашки. Наши глаза встречаются, и вселенная на миг останавливает свой безумный бег, чтобы мы вновь нырнули друг другу в объятия.

Я родила мальчика, которому Родион дал имя Матвей. Роды прошли на удивление легко и без осложнений. Видимо, Матвей решил, что он достаточно измучил мамочку токсикозом за девять месяцев и поэтому на финишной прямой не стал меня терзать лишними муками.

А вот его брат-погодка Денис подарил мне легкую беременность, но оторвался на родах, на которых я так орала, что мои крики были слышны на всех этажах родильного дома. Я думаю, что акушерки не раз задумывались над тем, чтобы заткнуть мой рот кляпом или хотя бы тряпкой. Они не ругались, были ласковыми, но я видела в их глазах, что мои вопли их очень и очень нервируют.

Настя так и не уехала в Италию, а осталась в Москве и решила стать дизайнером одежды. Она напросилась в ученицы к Виолетте, которая долго отнекивалась и прикрывалась тем, что предпочитает работать с готовыми брендами, а не выдумывать свое, но под натиском все же сдалась.

На третьем этаже дома в одной из пустующих комнат Настя организовала себе мастерскую. Через три года она открыла свой бренд одежды и начала пробиваться на вершины высокой моды: показы, выставки, дефиле и важные встречи, на которых она без труда находила общий язык даже с самыми чванливыми и высокомерными модельерами. А если не находила, то в бой шла Виолетта, которая давила их и унижала своей сучностью и королевским презрением.

Алекс через год с первого свидания с Катенькой женился на ней. К большому разочарованию свадьбы мы не увидели: они тихо расписались без лишних свидетелей и просто поставили перед фактом. Родион тогда обиженно фыркнул, но на новости о беременности Катеньки растаял и вынудил Алекса выпить с ним треть бутылки виски, но перед этим оружие у верного друга отобрал и спрятал в сейф.

Петя однажды пришел к Родиону и попросил об увольнении, потому что… он влюбился в Анюту, а она дама замужняя и дала ему от ворот поворот: разбила не только сердце, но и нос, когда он полез к ней с поцелуйчиками и нескромными предложениями. Родион тогда заявил, что ему стоит уйти в бессрочный отпуск, залечить душевные раны и вернуться. И он вернулся. И очень удачно, потому что Анюта подала на развод: она застукала мужа с соседкой. Неверный супруг попал с переломами в больницу, соседка отделалась испугом, а Петя преисполнился надеждой завоевать суровую женщину, которая еще несколько раз наградила его синяками, прежде чем согласилась на свидание.

Белла после разрыва с Родионом вышла замуж за одного из постоянных гостей. Вероятно, она затеяла свадьбу лишь для того, чтобы прислать приглашение тому, кто ее так бессовестно бросил и заставил съесть отравленный десерт, но ревности или сожаления не получила. Приглашение было отложено в сторонку, а потом я его тайком разорвала и сожгла.

Мои родители прониклись к Родиону лишь после рождения Варвары и стали частыми гостями в нашем доме. И папа даже как-то раз сыграл с зятем в бильярд, попарился в сауне, и за душевными разговорами они пожарили шашлыки. Мама тогда смилостивилась и шепнула, что мне повезло с мужиком, пусть ей и не нравится его жуткая борода.