На своем пути мы встречаем разных людей. Хороших, плохих, злых или добрых. Или людей, которые поступают хорошо, плохо, на благо и во вред. Это рассказ о людях, которые поступают по-разному.В обложке использована фотография автора.
Я рисую портреты людей, с которыми встретилась два месяца назад. Рисую по тем немногим фотографиям, что успела сделать, прежде чем сел аккумулятор.
Рисуя секретаря, я испытала чувство омерзения. Разумом понимая, что к ней оно имеет мало отношения, я все же не могла его побороть.
Рисунок Элен получился быстро и живо. Словно ее изображение, как и она сама, все время куда-то торопилось.
Серое низко нависшее над землей небо походило на ватное одеяло. Под ним было необыкновенно тепло и уютно, несмотря на накрапывающий временами дождь. Где бы ты ни находился в такую погоду, казалось, что мир сжимается до размеров того места, где ты есть. Весь воздух будто пронизывается скукой. Скукой неопасной. Обыденной, ординарной скукой. Как скучают люди в дождливые дни, получая истинное удовольствие от вынужденного бездействия.
Я бродила вокруг полуразрушенного особняка. Заброшенный уже лет 100 он представлял собой странное зрелище. С дома кое-где обвалилась штукатурка. Крыльцо, поддерживаемое двумя греческими колоннами, выглядело почти новым. Что-то вроде башни было пристроено сбоку. У этого сооружения высотой в два этажа не было крыши. То ли так задумал архитектор, то ли так решило время. Часть окон на втором этаже была разбита, на первом же они вовсе отсутствовали. Я обогнула дом в поисках удачных фотографий. Пасмурная погода придавала снимкам какую-то пастельную мягкость.
Из-за угла выглядывала практически разрушенная хозяйственная постройка. Может быть, это была летняя кухня. Может быть, склад для нужных и ненужных вещей. Может быть, дом прислуги. А может быть, хозяева так и не успели найти ему применение. Построенный в середине 19 века дом потерял своих хозяев в революцию. Его забросили очень быстро. Он находился вдали от всех мало-мальски значимых центров, поэтому, когда из него забрали все сколько-нибудь ценное, он оказался забыт.
За спиной послышался шорох падающих камней. Я вздрогнула и обернулась.
– Извините, что напугал вас, – молодой человек спрыгнул вниз. – Я оттуда чуть не свалился. – Он махнул в сторону полуразрушенной стены.
– А зачем вы вообще туда полезли?
– Не знаю, – он пожал плечами и улыбнулся, отчего его лицо сразу стало каким-то нескладным: слишком большие глаза, слишком тонкие губы, слишком узкий подбородок. – Я уже все здесь обошел. Не понимаю, зачем надо было забираться в такую глушь.
– Я только что спросила у вас тоже самое, – усмехнулась я.
– Я хотел заранее посмотреть место съемок. Понимаете, пока я не увижу место действия, текст останется неживым. Куча бессмысленных слов, за которыми ничего нет. – Он заглянул мне в глаза.
Уже позже я заметила за ним привычку заглядывать в глаза, даже если говоривший на него не смотрел.
– Так вы актер?
– Да, – он немного смутился.
Было появившийся страх постепенно пропадал. С первой минуты его лицо действительно показалось мне знакомым, теперь это все объяснило.
– Меня зовут Глеб, – запоздало представился он. – Надеюсь, я вас не сильно напугал? Здесь такая глушь. Мертвая зона.
–Глушь, – согласилась я. – Зато красивые места. Почти нетронутые человеком. Меня Марина зовут. И ради этих мест я проехала 200км.
Мы медленно шли вдоль заросшей и почти обвалившейся от тяжести времени стены.
– Полюбоваться?
– Не совсем. Я фотограф. На мою голову у нашего редактора где-то здесь знакомая живет. Она и рассказала ему про это место. Даже прислала несколько фотографий. Он тогда и загорелся этими снимками. Теперь я их воплощаю в жизнь. Хотя, на самом деле, не люблю старые дома.
– Почему?
– В старых домах чувствуешь то, что в них происходило. Дома с историей, которую они расскажут, просишь ты или нет.
– Забавно, но это именно то, за что я люблю такие дома, – улыбнулся Глеб.
– Мне проще с новыми домами, – я пожала плечами. – Они чистый лист, tabula rasa. В них только ты со своей собственной историей, которую ты рассказываешь, и никто тебя не перебьет. Если она окажется достаточно увлекательной, то останется записанной на стены дома.
С неба упали несколько крупных капель.
– Черт, фотоаппарат, – я судорожно пыталась прикрыть камеру полой куртки.
– Пойдемте под крышу?
Мы успели забежать на крыльцо до того, как с неба хлынул сплошной водяной поток. Воздух мгновенно пропитался пряным запахом дождя.
– Интересно, можно попасть внутрь? – пробормотала я.
– Попробуем? – лукаво улыбнулся Глеб и дернул дверь, которая легко поддалась и открылась с сухим скрипом.
В нос ударил запах старости и сырости. Мы переглянулись и вошли внутрь. Там было темно, свет проникал только через открытую дверь. Повсюду валялся какой-то хлам: старые доски, обломки мебели, куски штукатурки. Кое-где слышался шорох падающих капель. Дырявая крыша уже почти не сдерживала потоки дождя.
– Удивительно, что здесь нет окон, – проговорил Глеб. – Странно как-то.
– И жутко, – согласилась я.
– Зато даже люк имеется, – удивленно протянул он.
Рисовать доктора было просто и приятно. Сам он внушал удивительное чувство надежности и нормальности, и его изображение получалось точным и правильным.
Портрет финансиста получался безликим и каким-то среднестатистическим. То ли он сам в действительности был таким, то ли таким казался мне.
Глеб открыл крышку люка и спрыгнул вниз.
– Идите сюда. «Здесь невысоко», —он протянул мне руку.
Мы очутились в квадрате света, падающего сверху. Глаза не привыкли к полумраку и все, что я могла разглядеть, был полусгнивший пол под ногами. Вдруг крышка с треском захлопнулась, мы очутились в кромешной тьме. Послышался глухой удар и какое-то шипение. Глаза резала боль, дыхание перехватило, я судорожно пыталась отбиться от рук, которые меня куда-то тащили. Сквозь слезившиеся глаза я смутно различила, что стало светлее, меня бросили на пол.
– Кто вы? Что вам нужно? – сквозь кашель пробормотала я, разглядев стоящую рядом фигуру с чем-то наподобие дубины в руках.
– Где ключи? – прошипел он.
Плохо понимая, что произошло, я выдохнула:
– Какие?
– От люка. Не разыгрывай дуру, – он замахнулся.
Кто-то остановил его руку.
– Хватит уже рукоприкладства. – Человек кивнул куда-то в сторону. – Если б вы ударили чуть сильнее, то проломили бы ему череп.
– Тогда били бы сами, гуманист наш, – огрызнулся первый. – Вам, кажется, еще не надоело здесь сидеть.
Я понемногу приходила в себя. Пока они пререкались, я успела оглядеться. Глеб сидел неподалеку, держась одной рукой за голову. Какая-то девушка совала ему под нос склянку, источающую удушливый запах нашатыря. Испуганным голосом она спросила:
– А он здесь не умрет?
– Кто знает, – пожал плечами мужчина. – От сотрясения – вряд ли.
Человек с дубиной оказался мужчиной лет 40-45, коренастым и немного полным. Второй был примерно одного с ним возраста и роста, но казался выше из-за более худощавого телосложения.
– Как крышка умудрилась снова захлопнуться? – нервно спросил высокий.
– Я, кажется, ее палкой задел, – неуверенно проговорил толстяк.
– Палкой? Да, да. Этого и следовало ожидать, – раздраженно кивнул он.
Низкий потолок помещения, в котором мы находились, давил с успехом многотонного пресса. Тусклый дневной свет проникал сюда из дверного проема, уходившего куда-то вверх. При таком освещение я могла разглядеть только стену, у которой сидела, но сама комната, видимо, была немаленькая. Первый словно вспомнил обо мне и подошел ближе.
– Ну, что? Сами ключ отдадите?
– О чем вы? Какой ключ? Мы… Мы здесь гуляли… просто, – сбивчиво объясняла я. – Там дождь пошел… Зашла внутрь, тут этот люк. Он открыт был, мы спустились…
Подошел второй и испытующе уставился мне в глаза. Он внушал какое-то странное доверие, насколько это было возможно в таких обстоятельствах. Я обратилась к нему:
– Вы что-то перепутали, я не знаю ни о каких ключах.
– Она же уже сказала, что мы просто гуляли, – наконец добавил Глеб. – Какие ключи вы все время требуете от нас?
– Ключи, чтобы выбраться отсюда, – проговорил он.
– То есть?
– Вы как сюда попали?
– Через люк…
– Он снова заперт. Ключей у нас нет. Замок на люке захлопнулся.
– А может, не они нас заперли? – Запоздало предположила девушка. – Не похожи они на похитителей. И его я, кажется, уже где-то видела, – носком туфли она пнула Глеба.
– Здравая мысль, не находите? – пробормотал он. – Марина, где мы? Я почти ничего не вижу.
– В подвале, куда и спускались, видимо, – отозвалась я.
Высокий быстро направился к Глебу и с профессиональной ловкостью повернул его лицо к свету.
– Вы и ему брызнули в глаза этой гадостью? С него вполне бы хватило и удара по голове. Дайте воды, – он сердито оглянулся на девушку.
Он окунул платок в протянутый стакан с водой и дал его Глебу.
– Промойте глаза. Что сидите? – обратился он ко мне. – Идите сюда. Вас-то никто не бил.
Я поднялась и подошла ближе к нему.
– Платок есть?
Я кивнула. Он посмотрел на меня, как на нерадивого ученика.
– Так намочите и протрите глаза.
– Зачем вы их лечите? – спросил толстяк, все еще не выпуская из рук импровизированную дубину. – Они нас, поди, выпускать не собираются.
– Я боюсь, при всем желании, они этого сделать не могут, – холодно ответил наш врачеватель. – Хотите убедиться, обыщите их, – равнодушно продолжил он.
Первый с энтузиазмом подошел к нам и отдал свое орудие «врачу». Тот брезгливо осмотрел отданную вещь и, не найдя ей применения, прислонил к стене. Приступив к обыску, толстяк утратил свою живость и уверенность. Несмело похлопал по моим карманам, заставил Глеба подняться и повторил свою процедуру. Затем с облегчением принялся за наши сумки.
– Как вы? – шепнула я Глебу.
– Собираюсь жить дальше, – улыбнулся он. – Кто они? На террористов не тянут, с таким вооружением…
– Похоже, их самих тут заперли. А нас они принимают за своих похитителей.
Тем временем толстяк радостно извлек из моей сумки ключи от номера. Девушка оживилась и подошла к нему, протянув руку:
– Проверим?
– Я сам схожу. Смотри лучше дальше, – и он направился в темноту.
Через несколько минут он вернулся разочарованный.
– Не подходит? – усмехнулся целитель, не пожелавший принимать участие в этом действе.
Ответа не последовало, человек лишь продолжил копаться в моих вещах. Еще несколько раз он и девушка по очереди ходили примерять найденные ключи к люку. Сначала – мои от московской квартиры, потом – связку из сумки актера. На этом осмотр был окончен.
Девушка разочарованно мерила шагами пространство, периодически пропадая в тени. Толстяк все еще уныло перебирал наши вещи. Я и Глеб старались сидеть тихо и не привлекать к себе внимания, не совсем понимая, на каких правах мы здесь находимся.
Вдруг девушка быстро направилась к нам и протянула руку.
– Елена, журналист. Вообще, обычно, меня зовут Элен. Мой псевдоним, если хотите.
Я неуверенно пожала руку.
– Марина, фотограф.
– Глеб, актер.
– Точно, – прищелкнула пальцами Элен. – Я же смотрю: лицо какое-то знакомое.
Несколько секунд она молчала, потом раздраженно добавила:
– Ну, представьтесь же. – Она обратилась к остальным. – Они теперь наши, – кривая усмешка, – товарищи по несчастью.
– Беркутов Николай Алексеевич, врач. – Нехотя кивнул наш недавний спаситель.
– Игорь Владимирович, заведующий финансовым отделом, – чинно представился толстяк.
– Еще есть Лариса Федоровна, – перебила его Элен. – Но ей было плохо, и доктор ей что-то вколол. Теперь она спит, – она указала куда-то в темноту.
Теперь я действительно заметила, что там что-то лежит.
– Плохо? Совсем? – встревожено поинтересовался Глеб.
– Она еще и нас переживет, если выберемся, – усмехнулся врач. – Обычная истерика.
– Как вы вообще сюда попали? – спросил Глеб, вставая. – Неужели нельзя отсюда выбраться?
– Попробуйте, – ехидно ответил финансист.
Его взгляд и интонация не оставляли никаких надежд на успешную попытку это сделать. Первый вопрос он предпочел проигнорировать, видимо, в душе еще думая, что мы должны знать ответ. Тем не менее, мы обошли нашу неожиданную темницу. В этом мрачном паломничестве нас сопровождала только Элен. Доктор так и стоял, прислонившись к стене, скорее напоминая статую. Стекло очков убивали всякую присутствующую в нем жизнь. Финансист с надменной усмешкой наблюдал за нашей прогулкой. Но то, что он вздрагивал и поворачивал голову, всякий раз, когда нам казалось, что стена непрочно сложена, выдавало то, что наша прогулка интересует его куда больше, чем он пытается показать.
Местом нашего затворничества оказалось большое подвальное помещение, разделенное перегородками на три зоны. Комната, в которую мы попали сначала, была самая большая и располагалась в центре. Пролом слева открывал путь в комнату поменьше с глубоким проломом в деревянном полу, в который я благополучно чуть не свалилась. Правая комната была ее точной копией, только ее полу удалось уцелеть. Странной задумкой архитектора была бескрышая башня, вход в которую располагался в центральной комнате и служил единственным источником света. Три ступеньки наверх отделяли это сооружение от подвала. То ли в силу времени, то ли по сумасшедшему желанию архитектора у помещения полностью отсутствовала крыша. На высоте второго этажа виднелись 2 в силу чьей-то прихоти замурованных окна. Следов двери я не заметила. Видимо, попасть сюда можно было только из подвала. Для каких целей служило это помещение, оставалось только догадываться.
Я стояла, запрокинув голову, и разглядывала квадрат облачного неба, служивший нам крышей. Не самая страшная темница, если подумать. Вдоволь воздуха и пространства. Сырость, но много дерева, чтобы от нее избавиться. Могло быть много, много хуже…
Елена все время была рядом с нами и, кажется, постоянно что-то говорила. Изредка ей кивал Глеб. Первая из сказанных ею фраз, смысл которой я осознала, была произнесена, когда мы вернулись в первую комнату.
– Давайте разожжем костер? У кого-нибудь есть спички? Зажигалка?
Я считаю, что у каждого есть история, которая, будучи рассказанной, ничего из себя не представляет. Редкий слушатель сможет увидеть в ней что-нибудь особенное. Но она навсегда врезается в память человека, ее пережившего. Зачем? Чаще всего это остается загадкой.
Пожалуй, я и начну.
Ей было лет 12. По давнишней традиции всех детей, только начинавших чувствовать себя взрослыми и всесильными, они собирались пойти ночью на кладбище. Тогда детям показалось, что эта идея пришла в голову единственно им. Кажется, так будет думать еще не одно поколение. Марину остановил какой-то мальчик.
– Не ходи.
– Почему?
– Просто не ходи.
– Не понимаю. Это же приключение, – ее глаза лихорадочно блестели.
– Пойдешь, я никогда больше не буду с тобой разговаривать.
– Ну и не надо, – разозлилась она. – Все равно я пойду с ними. Я хочу приключений.
…Шел второй день нашего вынужденного затворничества. Приступ паники первой ночи прошел, оставив головную боль и невыносимую усталость. Почти сутки лил дождь. С его помощью мы кое-как пополняли свои запасы воды. Из еды осталась пачка быстрой лапши и несколько ампул глюкозы у доктора. Вообще доктор оказался незаменимым человеком. Точнее его уколы успокоительного.
Первой ночью мы сидели у костра, пытаясь хоть немного согреться. Великодушно разделили на шестерых пачку лапши и шоколадку. Но есть почти все отказались: еще никто не перестал надеяться, что нас вот-вот спасут. Надежда стала угасать ближе к полуночи. Тогда кто-то предложил спать. Кажется, финансист.
– Идите, если можете. – Презрительно одернула его Лариса.
Она источала удивительное спокойствие. Похоже было, что она стоит в пробке и ужасно не хочет куда-то опаздывать, но ничего серьезного в этом бездвижном потоке ей не угрожает. Она раздраженно отказалась от еды и сказала, что мы сидим тут, как олухи, что нужно выбираться. Но сама не двинулась с места. Сказала тогда, когда Элен наконец замолчала. Она говорила почти все время. Рассказывала, что-то спрашивала и говорила дальше, не дожидаясь ответа собеседника.
После слов Ларисы Федоровны она прервала свое непродолжительное молчание. Казалось, за эти несколько минут в ней накопилась целая лавина слов. Сначала они звучали более или менее осмыслено, потом перешли в оскорбления и крики, потом она зарыдала. Не то что бы ее никто не пытался успокоить, но самым действенным опять оказался укол доктора. Когда Элен заснула, он предупредил, что у нас в запасе есть еще 3 нервных срыва. Дальше будем выкручиваться сами.
Я очень надеялась, что та ночь будет самой плохой. Временами мне казалось, что я исчезаю, вижу все это со стороны. А то впадаю в бессмысленное оцепенение. Я достаточно пришла в себя, чтобы осмысливать действительность только к 4 часам утра. Тогда я впервые посмотрела на часы. Финансист, Лариса и Элен спали. Доктор что-то читал при неровном свете костра. Глеб сидел рядом и задумчиво смотрел на огонь.
– Вы бы поспали, – шепнула я.
Актер вздрогнул.
– Я уже спал, – тихо ответил он. – А вы, кажется, так и нет?
Я отрицательно покачала головой.
– Так и спите. Ждать нам пока нечего, – грустно усмехнулся он. Потом добавил, – Правда, поспите. Ничего интересного не пропустите.
Я чувствовала себя смертельно усталой, но спать в этом месте казалось мне совершенно невозможной вещью. Будто сон здесь окончательно утвердит власть над нами этого места. Но я сняла плащ, благо помещение достаточно прогрелось, и положила его под голову. Почти мгновенно я провалилась в небытие.
Теперь был вечер второго дня, и я одна сидела в колодце, как с легкой руки Элен окрестили бескрышую башню. Небо немного прояснилось. Северный ветер сменился, и изредка сюда доносились теплые дуновения. Усталость брала верх, и я ощущала необычное спокойствие. Сквозь серые облака стали видны темно-синие лоскуты осеннего неба. Снаружи доносилось стрекотание запоздалых сверчков. Аккумулятор в фотоаппарате еще работал, и я с тоской просматривала сделанные снимки. Глядя на это здание снаружи, я с трудом могла смириться с мыслью, что нахожусь внутри него. Здесь был другой мир. Было странно понимать, что снаружи ничего не изменилось: день сменялся ночью, ветер колыхал траву, опадали листья. Временами мне казалось, что всех нас занесло в какое-то совершенно незнакомое и очень далекое место. На другую планету, в другую Вселенную, в параллельный мир, в чье-то воспаленное воображение.
На нас никто не нападал, за нами никто не следил. Напротив, царило удивительное спокойствие и безмолвие. Ночью Элен сказала, что ей было бы намного легче, если бы ее пытали, мучили, но она бы видела того, кто это делает. С непоколебимой уверенностью она твердила, что тогда бы точно нашла выход, тогда бы точно выбралась. После этого с ней случилась истерика. Для того чтобы выбраться, нам нужно было знать врага в лицо.
Иногда я казалась себе сумасшедшей, ловя себя на мысли, что временами чувствую себя здесь, как дома. Это место переставало меня не пугать, скорее убаюкивало и успокаивало. Но было в этом спокойствии что-то неестественное. Оно мешало нам выбраться больше всяких замков. Было в этом всем что-то бессмысленное, вроде насмешки. И никто не мог разобраться, кто же, наконец, над кем подшутил.
Чтобы чем-то занять мысли, я в сотый раз пыталась понять, почему мы попали сюда и кому это было нужно. Все мы узнали об этом месте от людей, которым более или менее доверяли. Доктора сюда вызвала бабка, которую, по его словам, он знал достаточно долго, чтобы поехать в такую глушь. На резонный вопрос, зачем приехав сюда, он стал лезть в какой –то подвал, последовал достаточно логичный ответ: она сказала, что сломала ногу, когда гуляла здесь и не может выбраться. Тогда врач еще не знал, что связи в этом месте нет и звонить, лежа в подвале с переломанной ногой, она никак не могла. Секретарь и финансист поехали сюда по приглашения начальника. Видимо, такие поездки были для них не в новинку, но объяснять подробнее никто из них не стал.
Все эти люди жили в относительной близости, в городе Т., в двадцати километрах. Сложнее дело обстояло с Глебом, Элен и мной. Она приехала сюда из Петербурга, я и Глеб – из Москвы. И у каждого снова имелась вполне адекватная причина ехать в такую даль. Элен проверенный человек, по ее словам, пообещал какой-то сенсационный материал то ли про очередную подземную секту, то ли про то, что бездушные селяне держат в этом подвале каких-то детей. То, что она поехала одна, Элен объяснила, что не собиралась пока выводить кого-либо на чистую воды, а только хотела встретиться со своим «осведомителем».
У каждого был свой повод оказаться здесь. Но общее во всем историях мы все же нашли. Каждая из них начиналась с телефонного звонка. Звони люди знакомые, но разговор был только телефонный. Лично общалась только я. Мой редактор собственноручно и основательно объяснял, куда и зачем я еду. Объяснял не один раз, по причине того, что сначала я отказывалась ехать. Правда, когда я уже сошла с электрички, он позвонил и сказал, что перепутал номер автобуса. Из-за плохой связи я едва могла разобрать смысл, а голос определить было практически невозможно. Тем не менее, даже если это был не он, то все равно это был знакомый мне человек. Вряд ли шефу было настолько не о чем разговаривать, что он рассказал о моей поездке кому-то не из редакции.
Но кто бы нас здесь не собрал, мы не могли придумать сколько-нибудь подходящую для этого причину. До этого момента мы не знали друг друга и едва ли встречались раньше. Сначала мы не могли вообще ничего придумать. Потом пошли разговоры о бывших мужьях, женах, друзьях, коллегах, собутыльниках и проч. Но ни один из них не годился на роль похитителя. По крайней из тех, кого каждый из нас смог вспомнить. Предположений не строил только врач, с раздражением сообщивший, что живет и работает здесь всю свою сознательную жизнь и вряд ли мог сделать что-то настолько примечательное, чтобы появилась объективная причина запереть его здесь.
Так что, по всей видимости, мы никак не могли оказаться здесь.
Начался дождь. Крупные холодные капли больно били по коже, принося странное облегчение. Дождь был живой, дождь был из другого мира, от которого мы оказались отрезаны. Хотелось сидеть так бесконечно, слушая шорох дождя и чувствуя прохладные капли. Но в мозгу красным фонарем зажглась мысль «Простуда». Я было попробовала от нее избавиться, но потом вдруг ужасно обрадовалась: такой банальной и повседневной была эта мысль, что я ухватилась за нее, как за письмо из далекого дома. Я встала и чуть ли не вприпрыжку вернулась под крышу.
– Вы как раз вовремя, – усмехнулся Николай Алексеевич, помешивая в импровизированной кастрюле какое-то варево.
– А может не очень вовремя, – полушутливо добавил Игорь, – нам бы больше досталось…
***
Мимо со свистом проносились машины. Стоять посреди дороги с оживленным движением представлялось абсолютным самоубийством. Тем не менее, именно там стоял человек и тщетно пытался перейти на другую сторону. Кто-то сигналил, кто-то выкрикивал что-то невразумительное из-за стекла автомобиля. Перепуганная суматохой на дорогу едва не выскочила собака. Какая-то старуха с другого берега проклинала движение, водителей, государство и самого пешехода. Особенно пешехода. Особенно за то, что всколыхнул окружающее ее. Новая обстановка позволила ей наконец вернуться к своей привычке, отчего она даже повеселела.
Несчастный снова оказался на суше. Казалось, что он действительно только что вынырнул из воды. На несколько секунд он задержался на тротуаре. Этого хватило, чтобы старуха вспомнила о своей работе.
– Купи галстук, – она схватила еще не пришедшего в себя пешехода.
– Что?
– Хорошие галстуки, качественные. Натуральная ткань, посмотри, – она помахала перед ним разноцветной связкой.
–Мне не нужно, извините. Я опаздываю, – он попытался выпутаться из ее цепких объятий.
Его ошибкой стало то, что он заговорил с ней. Теперь, считает она, контакт налажен. Теперь она своего не упустит. Теперь у него обязательно будет новый галстук.
– Милый, тебя прям под глаза. Синий. Возьми. – Старуха уже с живостью прилаживала пронзительно бирюзовый галстук ему на шею. – 100 рублей, нигде дешевле…
Глеб сунул ей деньги и, запихав покупку в карман, бегом направился прочь.
– Беги, беги. Это сегодня последний автобус, – напутствовала вслед старуха.
Потом она окончательно утратила к нему интерес и принялась высматривать новую жертву. Но приезжих сегодня было мало, а местные или старались обходить ее стороной или подходили с разговорами, но никто не покупал кричаще яркие куски ткани, которые, возможно, продавались уже не впервые.
Глеб успел вскочить в закрывающуюся дверь автобуса.
– Успела вас поймать? – усмехнулась кондуктор, проплывая к нему.
– А? – он вздрогнул и поднял на нее глаза. – Да. Чуть было не опоздал.
Кондукторша смекнула, что с таким не поговоришь. Не умеет разговоры заводить или не считает нужным, поди, разбери таких. Скучно.
Ее поразило какое-то выражение потерянности в глазах молодого человека. «Неместный, – сразу отметила она. – Нашим некогда теряться. А эти… сами себя загоняют, а потом от мыслей мучатся».
– Докуда вам?
–До конца.
Мы снова сидели в колодце, только там создавалась странная иллюзия, что мы все еще связаны с внешним миром.
– Как же все это глупо и бессмысленно.
– Самое странное… страшное, что ничего не происходит. Как будто действительно все просто так, без смысла. – Я повернула голову. – Смотрите, у нас намечаются перемены, – я показала на противоположный угол, где паук начинал плести паутину.
Глеб задумчиво посмотрел на ткача.
– А выбраться отсюда больше никто не пытается?
– Это уже не в моде, – лениво усмехнулась я. – Вообще все, кажется, совсем ужасно. Только я этого почему-то больше не чувствую, – с минуту я молчала. – Нет, правда, не чувствую. Иногда и вовсе становится все равно: выберемся мы или нет.
– У всего должен быть смысл?
– Что? – удивленно переспросила я.
– Думаешь, у всего есть смысл? Вот у того, что здесь сидим и ничего не можем сделать, есть смысл?
– Может быть, – я пожала плечами. Лопатки больно уперлись в холодный камень. – Почему бы ему не быть? Наверно, с точки зрения какого-нибудь высшего разума все имеет смысл. Может смысл в том и есть, что мы именно здесь сейчас.
– А зачем? – Глеб внимательно посмотрел мне в глаза. – Нас здесь собрал какой-то псих. Была у него какая-то цель. Но это же его цель. Ему она может и важна, но… – он запнулся. – Хотя, да. Да. Если ему важна, то есть у всего это смысл. Ведь тогда действительно есть, – Глеб с восторгом повернулся ко мне. – Поразительно, но есть. Интересно, что он хотел нам показать? Зачем ему мы?
– Может, хочет почувствовать себя всесильным. Вот он, такой неподражаемый, способен управлять нашими жизнями. А может, его самого где-то запирали. Детская травма, детская месть.
– Почему детская травма? Может, он жил счастливо до этого момента?
– Не похоже. Когда человек чувствует себя счастливым, он живет нормально. Он совершает нормальные поступки, ходит на нормальную работу¸ читает нормальные книги, живет в нормальном доме.
– И где же они, эти нормальные? Среди нас таких нет.
– А их вообще нет, – ответила я. – Каждый просто такой, какой он есть. Все разные. И все психи.
Мы замолчали. Над нами вместо крыши было все тоже серое небо. Пара стрижей с пронзительным криком пролетела мимо. Каждый задумался о степени своего сумасшествия. А может просто вспоминал, как все было раньше. Прошлое: все под таким же небом, но совсем другое. Я закрыла глаза, через несколько минут почувствовала где-то на границе сознание, что голова опускается вниз на что-то мягкое. Небо опускалось вниз, и накрывало нас, как мягкое одеяло. Спокойно, снова спокойно.
В 500 метрах от этих стен у кого-то машины лопнуло колесо. Машина с хлюпаньем угодила в грязь. Проклиная этот объездной путь, себя и погоду, мужчина выволок из багажника запаску. Потом достал телефон и тщетно слушал тишину в трубке. Сигнал сюда не доходил. Он достал инструменты и попытался сам поменять колесо. Но через 20 минут снова втащил перепачканные инструменты и запаску в багажник. Сел за руль и медленно потащился вперед со спущенным колесом.
– У вас сигарет не осталось? – в колодец заглянут доктор.
Глеб порылся в карманах и достал пачку.
– Кажется, есть, – актер встал и протянул ему сигарету.
Тот не обратил внимания и присел рядом с девушкой, которая так и осталась сидеть у стены.
– Эй, – доктор похлопал ее по щекам.
Она безвольно повалилась на бок.
– Держите ей голову. Да бросьте уже свои сигареты.
Николай Алексеевич развязал ей шарф и ослабил ворот куртки. Снова похлопал ее по щекам. Наконец, она открыла глаза и с какой-то блаженной улыбкой посмотрела на них. Потом ее глаза вдруг стали испуганными, и Марина судорожно вздохнула.
– Что с ней? – взволнованно спросил Глеб.
– Голодный обморок, – спокойно ответил Николай.
Он уже встал и поднял оброненную актером сигарету.
– Идите, погрейтесь. Скоро разожгут костер. Теперь его жгут по часам, чтобы дольше продержаться.
Глеб помог ей подняться, и они, держась друг за друга, побрели к выходу. Около него Марина обернулась.
– Спасибо.
Врач вздрогнул и повернулся к ним.
– А. Да, – рассеяно кивнул он.
В «гостиной» уже горел костер.
– Как же странно смотрится костер в помещении, – поморщилась Марина.
– Пора бы уже привыкнуть, – отозвался костровой. – Никто сигнал не поймал?
– Пора бы уже выучить ответ, – огрызнулась она и печально добавила. – Нет.
– Вы, я смотрю, уже пришли в себя, – усмехнулся врач.
Все вздрогнули и посмотрели на неожиданно появившегося доктора.
В этом месте каждый появлялся бесшумно, как призрак: фигуры скрывал полумрак, а шаги заглушал слой земли на полу. Кажется, мы и на самом деле стали призраками самих себя.
В то время она зачитывалась литературой 19 века и болела романтизмом. В то время он мечтал стать врачом и уехать отсюда. Они сидели в саду на скамейке. Ей это нравилось и казалось жутко романтичным. Ему было тошно видеть один и тот же пейзаж 16 лет подряд.
– Мне абсолютно наплевать на окружающих людей, – начал он. – На их мнение, на их чувства. А с тобой почему-то так не получается. – Слова давались ему с трудом и здесь он замолчал. – Наверное… Я люблю тебя.
Она заулыбалась. Но в тот момент он почувствовал себя оскорбленным. Ему показалось, что кроме слов «я люблю тебя», она ничего не поняла. Для него это все было ново и странно. Он не понимал, что изменилось, почему ему стало не наплевать. Он был удивлен. Он ждал объяснений. Или хотя бы, чтобы она разделила его удивление. Но она просто, наконец, услышала то, что хотела. То, что ждала услышать.
Он резко встал и пошел прочь.
– Кока…– растеряно пробормотала она.
– Хватит меня так звать! – крикнул он, не оборачиваясь.
Шел уже третий день после того, как у нас кончилась всякая еда. Даже костер казался каким-то нелепым и совершенно бесполезным. Но, тем не менее, мы все сидели вокруг него. Никто не разговаривал, молчала даже Элен. Все казалось окутанным какой-то смутной дымкой. Действительность становилась все менее и менее реальной. Не было сил заставлять себя воспринимать реальность, тем более что она совершенно не менялась вот уже 5 дней. Даже не знаю, надеялся ли еще кто-то. Финансист ковырял палкой в огне, невидящим взглядом смотря на пламя. Доктор снова курил. Лариса беспокойными глазами оглядывала комнату. Посмотрев на нее, я приготовилась к новому приступу раздражительности.
Недавний обморок придал мне сил. После него мне стало как-то спокойнее, будто кто-то рассказал, чем закончится эта история. Но я решительно не помнила, что же будет дальше.
– Невозможно! – взорвалась наконец Лариса Федоровна. – Опять сидите! Как олухи.
– Что вы хотите? – устало спросил доктор. – Оставьте всех, наконец, в покое.
– В покое здесь можно сидеть вечно!
– Но что вы хотите делать? – не выдержала я.
Казалось, исходящая от нее злоба затопит все помещение. Элен поспешно поднялась в колодец. Все уже давно запомнили, как происходят эти бури: сначала Лариса обвиняет нас в бездействии, потом кто-нибудь не выдерживает и отвечает ей, потом начинается среднестатистический скандал, после чего все еще более истощенные расходятся по углам.
– Вам не надоело? Зачем вы все это делаете? – с отчаянием спросила я. – Мы все устали. Никто не знает, выберемся ли мы вообще! – руки лихорадочно тряслись, не хватало воздуха.
– Пойдем, – вдруг ожил финансист и взял Ларису под руку. – Хватит уже нервы трепать. Без тебя тошно.
– Куда ты меня тащишь?! – возмущенно прокричала она. – Скажешь, я опять не то говорю? А я права, права!
Ее раздраженный голос постепенно удалялся. Я открыла глаза. Игорю все-таки удалось отвести ее в другую комнату, и оттуда теперь долетала приглушенная ругань. Я почти без сил опустилась на пол.
– Зря ты с ней спорила, – пробормотал вернувшаяся Элен. – Толку…
Я промолчала.
– Ее стоило, наконец, поставить на место, – ответил Глеб.
– Думаешь, для нее это что-то изменило? Я даже ничего не сказала, – пробормотала я. – Я даже мысли свои с трудом формулирую. Даже… Впрочем, все совсем неважно. Уже ничего не важно, не находите? Все бессмысленно, бесполезно, – бормотала я. – у нас нет выхода, ничего нет.
Вряд ли кто слышал то, что я шептала себе под нос. И я очень была этому рада: то, что мы уже вряд ли отсюда выберемся, понимали все, и не имело смысла напоминать об этом лишний раз. Ощущение неизбежности словно с корнем вырывало надежду, и я почти чувствовала это физически. Эти стены медленно забирали наши… мою душу.
– Слышите, затихли? – проговорил Глеб совсем рядом. – Можно передохнуть.
Он опустился на пол рядом со мной.
– Вообще, знаете, я думаю, все еще будет нормально. – Он заглянул мне в глаза. В них светилась странная уверенность. – Обязательно будет. Вы… мы выберемся, – он грустно улыбнулся.
Я не нашлась, что ответить. Всем хотелось в это поверить, но каждый из нас и сам уже не раз повторял про себя и для других такие же фразы, хотя причин для уверенности не было ни у кого. Глеб завершил этот странный круговорот. Может быть из-за того, что он произнес это только сейчас, может по тому, что он все-таки был актером и у него это получилось убедительнее, но я ему поверила. Не захотела поверить, а просто поверила, не задавая вопросов, откуда могла взяться такая уверенность. Может, я просто устала задавать вопросы.
Иногда я думала, что без него переживать все это было бы труднее. Вполне возможно, что тут примитивно сказывался возраст. На вид мы были приблизительно ровесниками и одно это как-то сближало с самого начало. С Элен мы вообще оказались одногодками. Остальные оказались лет на 10-15 старше. Таким образом, с самого начала повелось, что мы старались держаться втроем. Казалось, что чем меньше людей, тем заметнее проявлялась разница в возрасте. Вполне возможно, что в какой-нибудь компании хотя бы в два раза больше, никто бы и не обратил внимание на возраст. Но когда мы только попали сюда, различие бросалось в глаза. Лариса с Игорем сразу смотрели на нас немного свысока, хотя, кажется, не имели на это особых причин. Потом я узнала, что Игорь был старше меня на какие-то 15 лет. 24, 29, 39, 41, 43.
За этими подсчетами я даже не заметила, как в комнату вернулся финансист. Он неподвижно стоял в проходе.
– Закончился приступ? – доктор смерил его равнодушным взглядом.
– Там, -вместо ответа пробормотал он и махнул рукой назад.
Не дожидаясь каких-то вразумительных объяснений, врач решительно направился в другую комнату, задев плечом все еще стоявшего в проходе Игоря. Глеб вышел следом.
– Что у вас там произошло? – раздраженно спросила я.
Глядя на него, я испытала какую-то странную брезгливость, как будто пыталась отогнать назойливую муху.
– Лариса… упала, – наконец выдохнул он и рухнул на пол. – Кажется, она неживая.
Я вскочила и практически вбежала в ту злополучную комнату. Сначала я почти ничего не могла разглядеть из-за темноты. Но потом глаза привыкли к полумраку, и я увидела склонившегося над чем-то Глеба.
– Помогите же мне, – откуда-то из-под земли послышался голос доктора.
Это была та самая комната, в которой я в первый день нашего здесь пребывания чуть не свалилась в яму.
Вдвоем они осторожно вытащили что-то на поверхность. Кажется, я зажала рот рукой. Но это было совершенно напрасно, я ничего не почувствовала. Не захотелось ни кричать, ни плакать, ничего. С таким же успехом они могли вытаскивать мешок с картошкой. Хотя, в том случае я, начерно, испытала бы облегчение: голодовка уже начинала порядком утомлять. Молча я вернулась в «гостиную». Игорь сидел у костра и грел руки.
– Что там? – с опаской спросил он.
– Достают ее.
Он кивнул и снова уставился на огонь. Я села по другую сторону костра, лицом к проходу. Тени от неровных языков пламени причудливо играли на стенах. Переплетаясь и пожирая друг друга, они принимали рисунок стен. «Человек – самое отвратительное животное, – отстраненно подумала я. – он способен приспособиться к чему угодно».
Тени скользили и по лицу Игоря. Наблюдая за ними, я случайно увидела его глаза. Усталые и пустые они смотрели на огонь, не видя его.
Неужели мы стали таким бесчувственными? Так равнодушно относятся друг к другу мертвецы. И не получая питания, внутри каждого из нас что-то умирало. Умирало то, что делало нас людьми. Я возненавидела человека, который это сделал с нами. Но потом поняла, что нас не нужно было таким делать. Просто нам задали условия, и мы к ним приспособились. Просто никто не утруждал себя делать вид, что мы на самом деле другие. Здесь мы стали теми, кто есть на самом деле. Если человек не убийца, его нельзя заставить сделать это даже под гипнозом, даже бумажным ножом. Мы все оказались загипнотизированными этим местом. Осудить нас здесь было некому. А потом все можно будет списать на голод, жажду, недостаток сна. Это привело меня в странное недоумение. Неужели все так на самом деле?
Я протянула Игорю остатки дождевой воды, поймав себя на мысли, что пытаюсь себя этим оправдать. Он посмотрел на меня все тем же невидящим взглядом и взял воду. В его глазах было что-то неживое. Только сейчас мне стало его по-настоящему жалко. Когда я увидела его впервые, мне показалось, что внутри него уже что-то разлагается, и от него исходит какой-то отвратительный запах. Странное ощущение для первой встречи.
Не умерев физически, мы никогда не сможем стать прежними. Прежние мы уже погибли, новые еще не родились.
В проеме показался Глеб и Николай Алексеевич.
– Что там произошло? – спросил доктор. – Ответишь? – он подошел к Игорю.
Тот не поднимал глаза и не шевелился.
– Что вы не поделили?
Глеб стоял в стороне, ошарашено оглядываю комнату. Потом закрыл глаза и прислонился к стене.
– Ну? Отвечай же! – доктор схватил Игоря за шиворот.
–Какая вам разница? – ожил тот. – Сама виновата была.
Николай Алексеевич смерил его презрительным взглядом и отошел в сторону. В гостиную вошла Элен.
– У нее телефон заработал, – проговорила она.
Все повернулись к ней.
– Уже не работает, – спокойно продолжила журналист. – Разбился, когда она падала. Если б не этот придурок, мы могли бы уже выбраться.
… После известия, что мы чуть было не спаслись, прошло уже 4 часа. Стояла глубокая ночь, но никто не спал. Доктор лежал, вытянувшись во весь рост у костра. Элен и Игорь сидели рядом. Глеб зажег от костра сигарету и присел рядом со мной.
– Мы ее даже не похоронили, – проговорил он. – Копать нечем…
Захотелось сказать что-нибудь хорошее, но я не нашлась, что ответить. Это было ужасно. Но являясь частью этого ужаса, я едва ли могла почувствовать весь трагизм произошедшего.
Мне было жалко Глеба с его отчаявшимися глазами, дремавшего у костра врача с подрагивающими ресницами, оцепеневшего Игоря. Уже не хотелось, чтобы все было по-прежнему.
– Если мы живы, то почему бы нам не поесть? – с вызовом сказала Элен.
Было видно, что эта фраза далась ей не без труда.
– Что? – спросил финансист, уже догадываясь об ответе. – Но как?
– У вас же есть скальпель? – босой ногой Элен толкнула врача.
– Есть, – он приоткрыл один глаз и равнодушно спросил. – Вы хоть понимаете, что это значит?
– То, что мы не ели 5 дней, – ответила Элен.
У нее тряслись руки и лихорадочно блестели глаза.
Глеб закрыл рукой глаза, пытаясь скрыть вновь начинавшийся тик. Мой разум отказывался понимать то, о чем они говорили. Но я знала, что это не было шуткой ни на долю секунды. Скорее отчаянной попыткой.
… Марина вскочила и с ужасом и непониманием оглядела остальных.
– Вы с ума посходили?
Доктор уже сел и стал рыться в своей сумке.
– Вы, правда, это сделаете? – громко спросила она и тут же закашлялась. – Вы с ума сошли?
– Не делайте из этого такую трагедию, – осадил ее врач. – Того, что случилось уже не изменить. Ей уже все равно, а мы можем жить дальше. Вдумайтесь: мы делаем то же самое, что и в обычной жизни. Только сейчас к вещам вернулась их прежняя форма. Метафора утратила переносное значение, если хотите.
– Но вы, – Марина обратилась к финансисту. – Вы-то ее знали! – отчаянно выкрикнула она.
– И что с того? Оставьте меня уже в покое! – он оттолкнул Марину, отчего она не устояла на ногах и упала на пол. Некоторое время она лежала, не шевелясь и тяжело дыша. Взгляд ее бессмысленно бродил по комнате. Потом он остановился на Глебе, все также сидящем неподвижно. Девушка резко вскочила и, спотыкаясь, подошла к Глебу.
– Вы же так не поступите? – жалобно спросила она. – Как это? Зачем? – она схватила его за руку.
Его лицо поразило Марину. Когда-то ясные глаза поблекли и смотрели безнадежно и отчаянно.
– Верьте в них, – тихо пробормотал он. – Да, да. Верьте, – лихорадочно добавил Глеб и взял девушку за плечи.
– В кого? – она отшатнулась. – Я не понимаю. О чем вы?
– В них, – он обвел глазами комнату. – Вы сможете.
Глеб схватил ее рук и прижал к губам. Марина попыталась высвободиться.
– У вас жар. Вы бредите? – свободной рукой она прикоснулась в его лбу. Он был абсолютно холодным.
Марина услышала шаги доктора и в панике пыталась освободиться. Глеб отпустил ее руку. Она тотчас метнулась к выходу из комнаты.
– Верьте, пожалуйста, – необычайно спокойно попросил актер.
Его голос остановил и отрезвил Марину. В поеме она обернулась. Элен и финансист переводили взгляд то на него, то на нее.
– Да, хорошо. – Выдохнула она, не совсем понимая смысл его и своих слов.
Она, казалось, хотела сказать еще что-то, но взгляд ее упал на доктора, державшего чудовищную ношу и с интересом наблюдавшего за ними. В ужасе Марина выбежала вон.
… В ушах шумело. Все тело трясло от ударов сердца. Мне казалось, что сойду с ума. Что-то взрывало и ломало душу изнутри. Я почти не понимала, что происходит и где я нахожусь, пока порыв холодного ветра, гулявшего в колодце, не привел меня в чувства. Опираясь на стену, я попыталась добраться до оставленной Глебом куртке, на которой мы сидели всего несколько часов назад. Я свалилась без чувств где-то на половине пути.
Солнце светило на веки, делая их ярко красными. Я открыла глаза и зажмурилась. Хотелось возненавидеть это солнце. Что-то было в нем острое и больное. В голове царила странная пустота и ясность. Я заметила лежащий почти посередине лист бумаги. Решили меня теперь выманить. Выманить и съесть. Я даже рассмеялась. Выманить и съесть. Мы превратились в кучку первобытных дикарей. Я наклонилась и взяла листок.
«Решил написать кому-нибудь напоследок. Кроме вас, кажется, некому. То, что вы сделали – самое правильное. А я остался. Все видел. Ничего не взял, но и их не остановил. Теперь думаю: «зря». А тогда хотел, чтобы они испытали это до конца.
Прежней жизни уже никак не будет, даже если нас спасут.
Хотелось написать как-нибудь красиво, чтобы оставить что-нибудь стоящее. Доктор правильно сказал, что не хочется умирать бессмысленно. Но здесь нельзя красиво. То ли от голода, то ли от усталости в голове абсолютная пустота и мысли двигаются медленно, словно в вязкой грязи. Где мы сами, там и наши мысли…
Хотел пожелать вам удачи. Не теряйте веру. Я ее уже потерял и это необратимо. Прощайте. Ваш Глеб»
Слова написаны мелким неровным почерком. Только слово «прощайте» обведено несколько раз. Листок аккуратно сложен пополам.
Мне показалось, будто где-то зашелестел занавес. Да, правильно. Герои мертвы. Люди остаются. Остаются и расходятся по домам. Люди продолжают жить.
Единственное, что я поняла в тот момент, было слово «прощайте». Держа письмо в руке, я бросилась внутрь.
– Собираетесь нас отчитывать? – встретил меня усмешкой финансист. – Думаете, вы теперь святая?
– Глеб. Где Глеб?
Доктор подошел ко мне и заглянул в глаза.
– Я пробовал. И знаете? Ничего особенного. Обычное мясо. Как курица. старая, умершая свое смертью курица. И желудок, простите, прекрасно все это переваривает. Что и отвратительно. Ему все равно, что переваривать, а нам все равно, что есть.
Я чуть было не забыла про письмо. Меня так поразила перемена в его лице. Наш циничный и уверенный доктор был почти в отчаянии.
– Где Глеб? Вы его видели?
– Глеб? – переспросил он. – Нет, я думал, он с вами.
Смутно понимая, что могу увидеть, я пошла в соседнюю комнату. Это походило на шутку, на злой розыгрыш. Всем сердце я ждала криков: мы вас разыграли. Вы миллионный участник нашего шоу. Но было тихо, было безумно тихо. Я даже не пыталась ничего сделать. Я замерла на пороге. Весь воздух был пронизан неотвратимостью смерти. Висящая фигура больше походила на куклу. Николай Алексеевич положил мне руку на плечо. Но я не могла отвести глаза от знакомого силуэта, от черного пальто, от бирюзового галстука, которого я до этого момента не видела. Он был здесь насмешливым, неуместным и отвратительным. Казалось, сильнее и умнее всех нас был теперь этот галстук.
– Этого и следовало ожидать, – в дверях появился Игорь.
Я перевела на него взгляд. Ненависть нахлынула потоком. Ненависть за то, что он стоял с видом знатока и провидца. Я ударила его по лицу.
– Помогите его снять, – срывающимся голосом обратилась я к Николаю Алексеевичу.
Тот молча кивнул. Восстановив пирамиду из ящиков, доктор взобрался на нее. Рискуя свалиться, он попытался отвязать галстук с остова старой люстры. В этот момент она обвалилась. Потом кто-нибудь из нас подумает: почему не несколькими часами раньше?
От неожиданности ни я, ни Игорь не смогли удержать тело, и оно с глухим стуком рухнуло на пол. Испытывая странную смесь отвращения и грусти, я подошла ближе. Я боялась заглянуть ему в лицо, но понимала, что в противном случае оставшуюся жизнь (кто знает, насколько долгую) меня будет преследовать призрак без лица.
Как же цинично гримировать покойника. Смерть– судьба каждого. И она должна оставаться индивидуальной: отвратительной, примиряюще спокойной или безобразной. Но естественной, без жалких попыток что-либо изменить.
Я посмотрела в его остановившиеся глаза. Странно и страшно. Кажется, вот-вот он переведет свой взгляд на меня. Но глаза оставались неподвижными. То, что делает человека живым, не может исчезнуть совсем. Если не исчезает физическое тело, то почему должно бесследно пропасть и что-то еще? Где-то оно обязательно появится.
Я наклонилась и закрыла ему глаза. Рядом лежала его записная книжка, и я машинально подняла ее. С трудом сдерживая желание побежать, я пошла прочь. В «гостиной» я чуть не столкнулась с Элен. Она что-то держала в руках и лицо ее сияло.
– Посмотри, ключ! – она победно улыбалась. – Я проснулась и увидела его. Раньше этого точно не было. Может, это выход?..
Видя, что я не обращаю внимания на то, что она говорит, Элен принялась пересказывать это же финансисту. Я присела на пол, сжимая в руках находку. Не помню, сколько прошло времени, когда Элен спросила:
– А где Глеб?
– Он повесился.
Потом все будто исчезли. Перед глазами плыли какие-то причудливые фигуры. Казалось, мозг был так ими увлечен, что сознание полностью испарилось.
Рисунок актера я никак не могла закончить. На определенном этапе работы человек становился для меня не более, чем сочетание линий, света и теней. Но сколь угодно долго я бы его ни рисовала, его лицо не было только единством формы и тенеи. В нем было еще что-то, что я никак не могла ухватить. Он все равно оставался живым человеком, а рисунок только мертвым отголоском. Уже в третий раз я начинала рисовать сначала.
Кто-то взял меня за плечо и помог встать.
– Пойдемте, – проговорил доктор.
– Куда?
– Отсюда.
Опираясь друг на друга, мы побрели к люку. Он почему-то оказался открыт. В странном оцепенении я выбралась на поверхность. В лицо, словно удар током, брызнул непривычно яркий солнечный свет. Я наконец поняла, что произошло. Мы свободны. Снова. Меня это привело в отчаяние, я вцепилась в руку доктора.
– Почему так? Это же невообразимо глупо. Так не бывает. – Слезы потоком лились из глаз. – Дурак, дурак.
– Нам нужно вызвать милицию, – твердо проговорил доктор. – И сами мы далеко не уйдем.
Именно в тот момент мы единогласно решили, что мучитель был среди нас. Решили, что последняя смерть его доконала, и он подложил ключ.
Мы прошли несколько сот метров, пока дорога не начала подниматься в гору. Впереди, держа телефон на подобии компаса, шел финансист. Следом брела Элен, которую приходилось поддерживать доктору. Я шла последней, тщетно борясь с желанием обернуться. Пройдя еще пару шагов, я все-таки посмотрела назад.
Наша темница все также безмолвно стояла в низине. Черные окна безразлично глядели нам вслед. Ветер качал чахлые деревца на бескрышей башне.
Дом знал, что теперь мы никогда его не забудем. Он получил в залог наш души и был сыт и спокоен.
– Есть сигнал, – бессильно выдохнул где-то впереди финансист.
Я села за стол и снова достала записную книжку Глеба. И снова перечитала записи. В третий раз.
«Зачем я все это затеял? Я помню. Я хотел поверить в человечность людей. Снова сделать их людьми. Но все, что произошло – отвратительно. Я не хотел столько знать о людях. О людях вообще и об этих в частности. Все стало совершенно невыносимо. Я не хотел, чтобы кто-то умирал, но это случилось. Я решил, что все будет продолжаться до первого обморока. Тогда все должно было закончиться, но по какой-то странной случайности я не успел. Марина чуть было не спасла нас всех.
Сама судьба будто подводила к тому, чтобы мы узнали самое страшное о себе. Уже не я, но кто-то свыше управлял обстоятельствами. Я только собрал всех вместе. Кроме Марины. Какой жуткий случай привел ее сюда? Ее не должно было здесь быть. Собрал здесь. Я назначил только место. Обстоятельства определила сама судьба».
Надпись дальше, похоже, сделана позже.
«Невыносимо. Отвратительно. Хочется ненавидеть их, но вместо этого ненавижу себя. Уже не задаюсь вопросом зачем. Кажется, действовал, словно в тумане. Снова судьба? На время лишила меня разума?
Ключ оставил в «гостиной». Найдут. Хорошо бы нашли. А если нет, то придут сюда и найдут это. Выберутся. Я уже выбираться не хочу».
Я отложила блокнот и снова взяла карандаш. Линии ложились легко и правильно. Кажется, я поняла что-то. Рисунки наконец были закончены.
Я чувствовала, что проснулась от сна, и сном была вся моя прежняя жизнь. Случившееся же стало только ужасным концом кошмара, который, наконец, позволяет человеку проснуться. Каждый момент жизни теперь принадлежал только мне, я чувствовала, что проживаю его, а не просто пробегаю мимо. Вчера и завтра не существует. Существует только сейчас. Все остальное придумали люди, чтобы было куда убежать, если «сейчас» слишком ужасное. Я больше не хочу бежать и засыпать. Только иногда безумно страшно. Страшно быть живой. Чем более живой, настоящей чувствуешь себя, тем страшнее умирать. Тем сильнее страх смерти, загоняющий обратно в дремотное существование. Но жизнь – это только «сейчас».