Если жизнь – поток времени, то книга – поток слов. И то, и другое вроде имеет свои истоки, свои берега и вливается, в итоге, в одно бескрайнее что-то там… Возможно. В этой книге ничто никуда не вливается, всё так и остаётся в уме автора. И все её слова, описывающие героев – Марту, сеньора Д., их кота, их гостей – не больше, чем повод увидеть этот самый ум. Как, впрочем, и все наши жизни с нашими реками, истоками, берегами и бескрайним чем-то там.Содержит нецензурную брань.
До встречи с Мартой я и не думала, что буду называть кого-то по имени так часто. Имена сейчас настолько мало рассказывают о людях, что при общении становятся более чем условной единицей. Обращение к знакомому содержит всё что угодно, только не имя, – междометие эй, глаголы послушай, смотри или знаешь, прилагательное милый или дорогой, уменьшительное существительное вроде солнышка, зайчика или котика. Чем милее, солнечнее или котичнее человек, тем труднее мне произнести его имя, настолько лишним оно кажется. Да-да-да, все эти психологические тонкости и поглаживания человека звуками его имени, про них говорят, ну и пусть говорят. Я не говорю любимым людям их имена. Почти. Разве что иногда, чтобы утешить психологов.
Марта же с языка не сходит с тех пор, как снизошла и рассказала. Не сходит, потому что подобна мантре, а мантра говорит и рассказывает, и сливается с сердцем… словом, действие книжки занимает год с небольшим – избитая схема, и совершенно напрасно избитая, с ней бы деликатно надо, это же основа основ, – но чередование годовых циклов в случае Марты запросто может вместиться в один день, а то и в один час, а может растянуться на несколько космическо-мистических эонов. Мне было необходимо выразить в словах, одно за другим, то, что происходило в течении всей моей жизни и оставило следы, подобные морозным узорам на окне. Именно эти узоры и пытаются рассказать о сомнениях и любви, о поисках и вдохновении, об удивлении и тоске. Десять тысяч слов. Не знаю, чего оказалось больше – вероятность обретения счастья вряд ли зависит от набора эмоций, которые принято называть внутренним миром. Тем не менее, эмоций этих оказалось вполне достаточно, иначе я вряд ли решилась бы наконец написать такую длинную историю. Пороху не хватило бы. Наверное, это всё. А теперь всё остальное.
1. Отрицание (срочное сообщение)
Однажды происходит совершенно замечательная вещь: исчезает прошедшее время. То есть, его и так нет. Как не бывает летом прошлогоднего снега, но что-то где-то в поговорках, в чувствах, в холодильниках… Вот и с прошедшим временем так: оно как бы больше не глава семьи, сместившись на роль семейного приживалы, забавного, но не опасного. Все его терпят, как привычную картинку на стене, но никто и не думает следовать направлению его увядающего указателя. Живут так, как подсказывает календарь, термометр, самочувствие и запасы сердечного тепла на ближайший вечер. Надо ли что-то ещё?
Следующий! Эй, стоп, кто следующий, что должно последовать, что было до этого? Связь слов и событий категорически блекла, разглядеть что-то, а тем более дотянуться, становилось всё труднее с каждым вдохом, и наконец окончательно невозможно. Напоследок подрожав радужными стенками, всё тихо исчезло, будто и не было.
Марта разминала затекшие со сна губы: в марте смартфоны сморщатся мрак и мурчание в обществе. Ничего себе. Шипящие выходили с присвистом, немного по-змеиному. Не слишком привлекательно – женская змеючность. Угроза за пазухой. Удушающее кольцо. Отравляющая страсть. Змея вместо кота. Пока хладнокровие борется с пушистостью и «вместо кота» бетховенской темой судьбы патетически подняв брови отражается от стен, заглянем в календарь событий. С чего бы – ничего не предвещало, не предмурчало, однако чувство потери непонятно чего не оставляло. Как можно остаться без прошедшего времени? Ладно, история, к её исчезновению подготавливают все источники информации так, что первый же апокалипсис станет всего лишь лёгким дежавю; ладно, знакомые люди, они как отработанный материал автоматически отправляются в никуда. Но как же опыт, навыки, ошибки, в конце концов… бред какой-то. Военно-психиатрические эксперименты стирания личности зачастую гуманнее йогических практик: в первом случае страдают лишь подопытные, а во втором есть риск избавиться от страданий всем абсолютно, а это уже реальная угроза человечеству. Кто мы без страданий? Куда идти, зачем? Не знаю. Так бывает в сумрачный день, всё, всё, не настаивай, ну, приснилось что-то. Ты есть только сейчас, больше тебя нет и не было, что тебе до этих странных документов вчерашних дней? Это о ком-то другом. Новый день, новая весна.
Такая весна, такая весна! Не весна. Невесть что. Невеста сумрака, любовница солнца, дочь стужи, сестра грязи, будущая мать нелепых чаяний – какие могут быть варианты, конечно мальчик. Мать рожает мальчика, иначе не бывать роду, не бывать году. От кого успеет понести, таков и год. Год забирает жизни. Девочки приходят потом, девочки, баснословно богатые жизнью приходят потом и дают её, и отдают её. Как могут, как умеют.
Последнее финальной кодой вырвалось наружу, когда Марта вошла на кухню, успев перед этим привести себя в порядок – что-то там наколдовать с растяжками, подтяжками, вдохами и выдохами, с холодной и тёплой водой, с разными кремами, масками и красками, после чего, по её мнению, лицо можно было выводить в свет без опасения потерять. Лицо, укреплённое конкретными чертами, обрамлённое причёской, такое, что увидишь и оставишь в памяти, – сотни крючков и у каждого перед глазами свой образ. Хоть Губка Боб, хоть белокурая невинная Эн, хоть страус Эму. Хорошо, давайте на этот раз будет полногрудая рыжая бесстыжая с вьющимися выше ушей локонами, острыми скулами, острым носиком, ясными глазами и подвижным ртом, то и дело усмехающимся правым уголком. Впрочем, усмехаться в ней могло всё – от бровей до кончиков пальцев. Всё – чтобы суметь ответить на любую внезапность. Всё – чтобы найтись, когда понадобится. Если подведёт чувство такта, то будет хотя бы тактика. Что для этого приходилось проделывать мужчинам, Марта остерегалась даже представить – помыслишь, и увлечёт, и затянет, и вот уже подстригаешь бороду, всё топорщится, всё криво, дырка на носке, никуда не пойду, жизнь прошла зря… То, что мужчины могут просто оставаться в покое и довольстве, не допускалось ни в каком из вариантов – женщины не дремали. Или дремали по очереди. Конечно, у мужчин была ещё стратегия Благородного Мужа, в иные времена пользовалась популярностью – никаких Недремлющих Женщин и в помине при ней, но… Но она требовала ежедневной тренировки, времени на которую не было ни у кого, разве что у сеньора Долóреса. Тот же, по мнению Марты, зачастую манкировал этой стратегией, хотя мог бы. Что до остальных – остальные пусть живут,
Сеньор Долóрес посмотрел, немного щурясь от утренней дымки, сделавшей вдруг комнату, а через неё и весь мир похожими на аквариум, но ничего не сказал. За окном проплывали сумрачные одиночки на свою будничную охоту, уже сейчас придумывая однообразно-оттяжные способы поглощения своего персонального мамонта на выходных. В противоположную сторону вели полусонных детей питать жидкой муниципальной кашкой, играть обгрызанными предыдущей детворой кубиками. За окном явно недоставало кубика солнца, что всегда сказывалось на настроении сеньора Долореса. Марта, не столь чувствительная к таким изменчивым материям, как погода, политика и коммунальные цены, терпела, не находя ничего увлекательного в нейронных забегах наперегонки: побузят, побузят и сами же забудут, едва наткнутся на новый раздражитель. Нет, жить рядом с сеньором Долоресом было бесконечно интересно, кто бы спорил, только вот за него жить она не подписывалась. Ей самой себя было с избытком.
Тоже молча – да не вопрос – поставила перед ним чайник со свежезаваренным улунским напитком: чай, мёд, молоко, конусообразную чашку с иероглифами на боку – не мой, там не грязь, там патина – не мыла из последних сил – и пошла к себе, уже по дороге совершенно забыв, о чём, собственно, хотела поговорить, кто, собственно… Марта любила детали. Марта любила детали и их
Кот сидел на обычном месте, пялился в окно и по мере приближения Марты лишь раз шевельнул ухом. Ещё один, и тебе доброе утро, солнышко. Солнышко был слишком увлечён приросшим к карнизу голубем, который со своими колыхающимися на ветру перьями, со своими зрачками, утопленным в янтарь, со своей цветастой цыганской шейкой выглядел невинным, аки актиния. Когти уже пульсировали вовсю, хвост напряжённо отстукивал срочное сообщение в центр, голова занималась когнитивными вопросами, время струилось параллельно, утренний свет расчёсывал его на невесомые пряди, будущее было слишком рядом, прошлое чересчур далеко, и не было никакого смысла в том, чтобы думать о них.
Стоп. Снято. Десятый дубль отрицания бытия вышел таким же паршивым, что и предыдущие. Было – не было. Словно считалочка. Словно счёт в банке. Смысла вообще нигде, кроме как на микро– и макроуровнях, не наблюдается, есть лишь умение и неумение жить. Умение принимать жизнь, осуществлять и прощаться с ней. Умение воспринимать и понимать. И освобождать других от своего понимания. И всё. Но до этого ещё репетировать и репетировать, – мы переросли, но не доросли, поэтому вновь получилось привычно, по-человечески, бессмысленно – с прошлым, будущим и котом. Вечером ожидались гости, спасибо сеньору Д.
О гостях Марта мечтала с прошлой весны. Да, предупреждаю, во всех местах, где по ритму и текстовому сопротивлению следовало бы вставить пассаж с рассуждениями о дожде, ветре, пейзажах или эстетике безобразного, пассаж, расслабляющий внимание как не связанный с нами процесс, будут исключительно пейзажи нашего сознания, безобразного или нет – зависит от вашего настроения. Стало быть, о гостях Марта мечтала с прошлой весны. Казалось бы, что невозможного, но оказалось, что с этими суевериями, с этим недоверием нужно работать и работать, и только тогда люди сами потянутся. Стоит лишь создать условия. Стоит лишь создать себя заново. В ящике стола нашла конспект какой-то стародавней лекции, рисунки, много чего ещё – словно трофеи игрушечной войны. О, в то время она сильно увлеклась психологией, а потом рисованием, а потом влюбилась в разгильдяя и начисто разлюбила систематическую учёбу – вспоминала лишь под настроение, под него же и записывала, на ходу переводя язык предмета на свой, чтобы хоть вкус чувствовать. Теперь заглядывает, а может подглядывает в эти замочные скважины заброшенных домов. Не ради текста, а ради какого-то заклинательного эффекта – все эти знаки прошедшего имеют странную способность удостоверять нас в настоящем, мол, да, вот я, и не только в этот миг, а и тогда ещё, я прожил из пункта А в пункт Б, за это мне что-то положено… ой, лучше не смотри, води с собой толпу своих бывших, если так нравится, но не смотри, носи с собой белую лилию, когда-то подаренную, но не смотри, веди себя, как идиот, но не смотри: она тебя съест. Тем самым местом, что на полях конспекта наспех прочерчено тайным знаком – сперва фантазийно, потом по памяти. Очень уж про гостей было бесчувственно. Суховато как-то было про гостей, оставалась жажда чего-то такого, «… потому что как клетки организма, так и люди не могут прожить без обмена друг с другом хотя бы приветами, а порой и чем-то большим. Особенно в городских условиях. Особенно в условиях мгновенной сетевой доступности всего и всех. Гостевание как часть жизненного процесса постепенно стало его сутью. Вынужденная оседлость и ментальная гиподинамия, причиной которых послужила волна комфорта, как нашествие варваров лишившая горожан древней культуры естественного выживания, отзывалась вспышками неясных желаний чего-то такого. Неудовлетворённость росла, опережая новые и новые предложения. Чем тоньше и качественней было их наполнение, чем призывнее упаковка, тем невыносимей становился зуд потребностей…» В этом месте на половину страницы было до дури непристойных рисунков, не вполне замечательных, но, хм, развлекли, и дальше, быстрым расхлябанным почерком с пометками «sic!» на полях: «… и тогда приходит некий чувак – никто его не видел, но все краем уха что-то где-то зацепили – приходит без всяких там прав рекламы, всплывающих окон и тому подобного <нрзб> , разумеется, странное имя, исполненный очей и прочих частей тела, кружевные манжеты, лютня, весь в чёрном, все дела, пальцы в перстнях и перчатках, в общем, никаких сомнений, – народ подкованный, начитанный, насмотренный и поднаторевший в знаках, – сразу признали. Приходит и говорит: гостите и угощаемы будете! Разумеется, все смекнули подтекст – кто же станет прямо говорить, и такие, – а ведь да, всё мимолётно, чего это мы. И действительно стали ходить в гости, – кто сублимировал невозможную страсть к путешествиям, кто искал впечатлений, кто хотел впечатлить, кто просто ходил пожрать. О выходе за пределы своего я как возможном подтексте почему-то речи не возникало. Бодхисаттва с лютней не мог сделать такой ляп, а на провокации горожане больше не велись, после такой-то зимы. Последнее Я догорало в нарисованном камине на чьей-то стене. Такой последний звоночек…»
Марта не сразу услышала звонок в дверь.
– Класс! Тащите всё на кухню, присаживайтесь куда захотите, займитесь…
– У тебя змеи? А у нас ёжики.
– Одна. Во рту. Никак не угомоню. Ёжиков оставляйте при входе.
– А где кот?
– Набит перьями, не для гостей, это слишком личное.
– У нас без кота слишком незанятые руки.
– Тащите всё с кухни и откуда захотите, займите их.
Рассаживались, разбредались, вновь сходились. Всем было немного в новинку, и одновременно странно легко, словно бы освободились от чего-то, что давно срослось с их жизнью и не чувствовалось, но вот исчезло – и сразу стало так много воздуха, так много пространства, так много вре… Вру, времени никогда не много. Время всего лишь способ симбиоза сознания с тем, во что оно вляпывается. Так вот: здесь симбиоз был взаимовыгодный. Никакого насилия, никто не косился, не одёргивал, никто не тревожился и не подсчитывал, никто не сравнивал и не боялся. Все были словно во сне. Или в младенчестве. Или в посткоитальном трансе. Ах. Мерзкое зрелище. Мерзкое, потому что насквозь фальшивое, на один раз, а дальше как прежде плюс жирная доза снобизма… – О, кот пришёл! – все добродушно потянулись к коту, кот равнодушно позволял. После дневной дрёмы он всегда был довольно скептичен к миру, явно считая, что недополучил. Когда он вышел к гостям, ожидание процентов в его глазах сверкало и звало зеленовато-жёлтым, но никто не кидал монетки счастья в прорези зрачков, напротив, искали его, на ощупь процеживая кошачий мех. Ничего, учитель не раз говорил: перестал беспокоиться – уже победил. И кот, выбрав колени понадёжнее, привычно завёл своё омр-омр-омр, погружаясь в покой всё глубже и глу
Говорили по очереди, не перебивая. Марта слушала. Интересны были все – шумные, тихие, велеречивые, косноязычные, зажатые и разнузданные. У всех была своя тайная комната – именно она интересовала больше всего. Глупости не было. Глупость появляется, когда мы не принимаем кого-то. Сама по себе глупость такая же валюта, которая, как и всяческие добродетели, нужна при оценке необходимого
В этот раз увлеклась, распереживалась что-то, входила в истории, как в течение реки и прошлое проносилось, омывая ступни её, поднимаясь до чресл её, а под грудью бурлило самое что ни на есть настоящее. Ещё один рассказ и знакомое ей становилось объёмным, показанное с другой стороны, приобретая вес и плотность, будто удостоверенное ещё одним сердцем.
Одна, зажатая, отвергнутая, найдя наконец аудиторию, молотила словами, как пойманная рыба хвостом о землю, – вытащенная из привычной немоты. Сеньор Д. старательно записывал за каждым, – проще потом будет чертить маршрут. Марта их раскрывала, сеньор Д. вынимал суть и провожал потом, пока сами не начинали видеть путь. Да, так на чём я… сверюсь с тетрадкой сеньора Д.
Женщина-рыба говорила быстро, скрипуче, скомкано, так, что лист приходилось расправлять, чтобы прочесть:
Каково это – остаться с одними лишь воспоминаниями? Что за настроение? Что за невесть что, хватит уже невеститься, пора становиться хозяйкой положения. Положи себя хоть на кровать, говорит, положи и забудь, и читай себе вслух, и читай себе энэ бэнэ раба хотя бы, чтоб наконец выйти, чтоб наконец выйти, вылупиться, продолжиться без оболочки, как есть. Как человек, читавший стихи из помятой тетрадки, стоя в переходе. Никто не слышал, никто не слушал, но он читал, он чувствовал, а что чувствую я? – в этом месте на полях пометка синим, непристойный знак какой-то, скорее всего, латинский термин. – Потеря – ничто, пусто, зеро. Все чувства проваливаются в эту дыру, и мир выворачивается наизнанку, в минус-мир. Ты живёшь в нём, постепенно осваиваясь, на вопросы «ты как?» справедливо киваешь в ответ «никак» с достоинством. Ты уже королева никак, ты уже властелинша никак, в твоих руках – избавление всех, попавших в поле зрения. Если не подпускать к дыре, если заговорить, отвратить, отменить, отженить, осенить…
Ить-ить… ить-ить. Кот мешком скатывается с жестикулирующих коленок. Марта хватается за голову, – больше не принимается, место закончилось, вес слишком велик. На сегодня хватит страшных историй, слышите, хватит ваших страшилок. Второй круг уже, одно и то же, одно и тоже. Припудренное старьё с нарисованной слезой. Даже в темноте не обмануться. Право же, античные анекдоты в современном пересказе становятся не свежее, чем накрасившаяся старуха. Хватит на сегодня зомбировать мозжечки россказнями, держите ёжичков порознь, пора по домам.
Пока гости уносили ноги и гостинцы, спеша поделиться, видели, видели, Марта сегодня не в духе, старик не в духе, кот мало мурчал, на неделю зарядит дождь, в доме убирали их следы, выключали свет. Но даже это уже не могло отменить их новое, не могло смыть ощущение верности любого поступка, любого слова. Марта обещала дать знать, если всё будет хорошо. Марта дала им знать. Но что?
Да неважно, что, – сеньор Д., оттаяв к концу дня, посмеивается в усы. Знание как жизнь, как радость, или как альтернатива жизни, в зависимости от знака. Эти – жили, эти – добрые души. Марта нет. Марта вообще не душа. Марта та, кто. Она говорит ритуальные слова, отпускающие прожитое. Марта принимает все их детали на вечное хранение. И не нужно этих подробностей – где, когда, как это видел я, как это видели другие. Кто сказал, что я не запоминаю лиц? Как же, вот же, прекраснобедрая Эн, что лицо? Лицо её было лицом радости. Моей, разумеется. Я же узнал её. Я могу описать, но вдруг радость для вас в совершенно ином. Вы чувствуете, и уже не важна форма и цвет, линия и размер. Вы поймали отблеск на волне, вам достаточно, вас захлестнуло, заполнило. Пока вы описываете, это уйдёт, придёт другое. Другой, прекрасноволосый. Или сладкозвучный. Или нежнокожая. Или ясноглазая. Все приходящие равно соприкасаются с сердцем, кто-то из них остаётся. Вашим собственным светом, выхватывающим их из множества волн. Как-то так.
В доме остался лишь свет настольной лампы, да синеватое мерцание экрана на кухонном столе. На стене неясно бликуют порой контуры рисунков в свете фар проезжающих за окном авто. Всё постепенно затихает.
Сеньор Д. прихлёбывает что-то своё вечернее из тонконогой рюмочки. Ну что вы смотрите. Да, нужно. Налейте и мне уже наконец, что вы там пьёте, я не знаю. Или вы думаете, мне больше не с кем поговорить, кроме как?
Говорить-то было с кем, но само это говорение при первых словах словно исчерпывало само себя, пересыхало, растрескавшимся илом своим, пересохшим горлом становясь реликтом, давным-давно должным исчезнуть. Оно же, цепляясь за время, что-то хрипело, не в ритме, не в нужной тональности, вообще ненужное сейчас, может быть минуту ещё назад, но уже не сейчас. И так постоянно. Что за задержка на линии, как восстановить связь между умом и речью, Марта не знала. Единственным выходом в отсутствие гостей стали придуманные собеседники. Затем появились придуманные читатели, их придуманные собеседники, их придуманный мир. И получилось, что в какие-то моменты этот мир стал даже опережать окружающий, физический мир. Марта как бы торопилась рассказать сама себе, как должно быть, торопилась занять единственный стул, пока на него не упала тяжкая жопа мира эмоций, чувств, морали и ритуалов.
Рассказать, но как можно короче.
Пускай даже на неловком французском, чтобы красиво и томительно, пускай даже французы не поймут, лишь бы отозвалось внутри узнаванием до языка, до первого отрицания:
toi et les lèvres de toi
meilleur rouge à lèvres
pour moi
les mots de toi
meilleurs entraîneurs pour l'esprit -
pas artificiel polo
mais véritable Buzkashi
le jeu de la vie contre la mort
les mains de toi
seule la meilleure forme
laisser étreindre
voilà pourquoi
qui s'est passé et ma naissance
pour toi
И никаких романов.
Сеньор Д. аж поперхнулся, – каких романов?
– Ты хоть понимаешь, насколько это смешно? У меня был такой роман, такой роман, а когда, давно, да нет, год назад, длился три месяца. Допустим. Если прикинуть, то получается так, как если бы ты взяла толстую книжку, на вдохе открыла, предвкушая, а там, где-то в середине на половину страницы огромным шрифтом слов десять, и те, как правило, нрзб. На остальных же листах пустота, это ещё хорошо, хотя бы помечтать можно. Чаще непрерывный …fuckfuckfuck… Столько знаков, даже с пробелами, за одну жизнь не налямурить. Анекдоты. Не более. На что они тратят свои гонорары? На проводочки, миллионы разноцветных проводочков, мать их, и всё для чего? Думаешь, для чёткой связи, для точной связи, для вечного взаимопонимания? Для всего и сразу. Для того, чтобы понять, какой проводочек им действительно нужен. На этот вечер. Если всё остальное сработает. Романы. Смешно. Не смешно. Замолчать – и ничего нет.
Марта думала иначе. Безо всякой технической проводочной темы, в двух словах: будет так. Марта сделала глоток, вспоминая. Так-так. А подробней? – Сеньор Д. налил, довольный новой расправляющейся темой, уже ощутимо выступившей за размеры 7-15 секунд, – ну и ну, почти жизнь прожита вместе, всё не угомонимся. А подробней, – как раз под зарядивший дождь, – если большинство склонных к самокопанию людей рефлексировали по поводу невыигрышной очерёдности мысли и поступка, Марта хотела бы поменять местами вообще всё. Если, думала она, обычный ответ на социальное поведение приносит в итоге тревогу и страдания, отчего бы не поменять к ним отношение? Да, это разрушит все институты и догмы, все так называемые ценности, но это сохранит людей! Почему, например, человек бывает агрессивен или застенчив, или скрытен, или жесток? Из-за навязываемого чувства вины, которое он должен испытывать ежедневно, хорошо, если не ежеминутно. Столько ежей, кто же выдержит. Соблюдение этических норм своего сообщества остаётся самым важным делом, после зарабатывания денег. Что, инстинкты? Сеньор Д. радостно поддакнул, – к чёрту инстинкты! Этические нормы словно запах, присущий цветку – если будешь пахнуть неправильно, тебя не опылят. Обмолвишься, что для тебя ничего не значит традиции, ритуалы, все эти вехи годового цикла с чередованием траура и праздников, гордости и негодования, тревоги и облегчения – и жди-пожди завалящую пчелишку, вероятно, такого же изгоя в своём сообществе стереотипов, ну-ну. Строить таким вместе соты своей философии здравомыслия себе дороже, проще уйти в себя, такое приспособление как интеллект не даст соврать. Марта улыбнулась, – а если всё проще? Если обойтись на этот раз без сравнений с выдуманным миром, если попытаться просто говорить всё, как есть, без оглядки на мораль и границы, на потребности и стереотипы?
И-ип, – сеньор Д. выпучил глаза, некоторое время раскачиваясь застывшей в сомнениях коброй, а потом вдруг разлепил шерсть на лице, чтобы извлечь рвущееся наружу, – тоска-а. Я-то думал… Всё что у нас есть это только эти потребности и стереотипы и есть, пфф! А то, что ты хочешь – это то, что ты хочешь! Когда ты станешь всем, тогда и болтай. Налить тебе ещё?
По крайней мере, так услышала Марта и с удовольствием принимала на свой счёт, уже не опасаясь переполниться, напротив, словами лилась без оглядки. Стереотипы, монотипы, монотипии, стереотипии, выбор всегда есть, в отличие от так необходимого порой пинка. Весь пол был залит, смыслы доходили до груди, ассоциации щекотали волнами затылок. Марта была пьяна.
Змея извивалась, силясь дотянуться до собственного хвоста, замкнув и замкнувшись. С силой воспрепятствовав этому, Марта прервала круг. В который раз. И стали понятны истоки. И стало прозрачным течение. Мрак за окном разрубал пополам запутавшихся, свет в домах выставлял напоказ душу. Марта смотрела на это и хохотала до колик, до щекотания в пятках, так, что даже сеньор Д., бывалый в этих делах, стал вокруг приседать и прохаживаться, хватаясь то за голову, то за приставку , – надо в конце концов пройти игру, не всё же с бабами возиться. Это стало вовсе невыносимо и Марта выплеснула последнее воспоминание, ха-ха-ха, яд его превратив в страшной силы лекарство, в подобие живой воды. Вот, выпей же, выпей, пройдёшь в тот же миг! Прошёл, надо же… как так?
Итак, Марта встретила её на одном концерте. Давно, но как сейчас. Марта встретила её на одном концерте, вокруг были друзья, был тот, кто смотрел только на Марту под гулкие барабаны в голове, и была она. Именно в тот раз. Именно для этого раза. Бывает, солнце выглянет, хотя и так хорошо, музыка прозвучит, хотя и так хорошо, но именно это, как волшебный приз, сделает тебя в момент счастливым. Марта смотрела, дышала, говорила с ней и не могла напиться. Всё вокруг совершало какие-то свои движения, переживания, отчаяния, сочувствия, понимание, а Марта утоляла жажду. Только та, что была источником в тот день, могла ей помочь. Как в компьютерных играх, сеньор Д. не даст соврать, – помните, время от времени появляются предметы, достигнув которых прибавляются очки или способности? А здесь прибавлялась жизнь. Это практически таинство. Сейчас от таинства осталось одно название, оно подменилось всё той же моралью, традициями, эмоциями или просто тупостью. Тут мало что можно изменить, и никто не вправе чего-то ожидать или даже требовать. Но, если бы окружающие были более внимательны к друг другу, не было бы ни вины, ни чувства вины, была бы сила и источники силы. И любовь, думала Марта, именно там, где она не должна, а может и хочет расцветать. Благодаря источникам, подпитываясь источниками, зашифрованными в этих внезапных встречах, ничего не разрушая, напротив, добавляя к тому, что формирует твою жизнь и жизнь любящих тебя.
Будет так. Одиннадцатая рюмка подошла к концу. В тот вечер больше ничего не проливалось.
2. Гнев (Птенчик выпал из гнезда и теперь он в некоторой растерянности)
Небо наступало с востока нестрашной красной конницей, день наступал на пятки ночи, которая убегала в шкафы, кладовые, ванные комнаты и глаза роковых женщин. Всё как всегда наступало внезапно. У Марты от внезапностей была прививка фантазии, а роковыми были только ошибки. Были бы, если бы она ошибалась. Она воспитывала себя в позитивистском духе, да и старые травмы от падений головой в омуты то людей, то книг, то – тсс, интрига, интрига – не давали расслабиться в уюте вечного чувства вины. Нетушки, прищуривала глаза Марта, тут сеньор Д. обычно морщился на мартовские просторечия, это он нарочно так говорил мартовские, чтобы показать, а Марте хоть бы что, что она тут не видела, нетушки, никто ни в чём не виноват. И если она лежит голая поверх одеяла, и даже не думает ни укрыться, ни подняться, раз уж проснулась, то это исключительно её дело. Да и кому могло быть слышно её соло в общем гомоне цвета и света, не утихающих круглосуточно. Всё вокруг жило, войдя что называется в пору, пело в полный голос, выдавало все звуки, на какие способно. Как в последний раз.
Марта как обычно мало что помнила. Всё, что она в состоянии была сделать, это погладить смартфон, чтобы взглянуть на часы и заметить непрочитанные сообщения в мессенджере. Трудно восстановить ход событий по следующей последовательности:
[ 08:04]
.m mmm
[ 08:04]
Взять
[ 08:04]
Й цоколю
[ 08:51]
Ты уволок мои трусики?
Марта приподняла бровь и вновь повалилась на подушку, оставив кому-то ещё фантазировать на тему свершившихся вероятностей. Кот недовольно заворчал. Сны сегодня больше не приходили.
Лежать, впрочем, бывает очень даже отлично, тихонько вращаясь вместе с планетой вокруг её оси. Эдакое столоверчение: кому привидишься? Медиумом быть тоже интересно, но не во всякое утро, ох. Марта встала, побыла какое-то время осью, стараясь не говорить даже сама с собой, или хотя бы не отвечать, дребезжанием искажая тональность, прошла в ванную, нашла трусики, нашла силы умыться, попыталась сделать что-то с лицом – получилось примерно похоже, всё, что смогла дрожащими от внезапной слабости руками. Сейчас она была худой брюнеткой с прямыми волосами, узким лицом, хищным носом и тонкими губами. Нервная особа, которой особенно досадно раскисать из-за какой-то там… Летняя жара на пользу любителям жары, а что на пользу любителям покоя? Какое время? Всё вспыхивает и кружится, не попасть в стремя. Пошла на кухню, заплетаясь ногами в чуть более устремлённом коте, вернулась обратно, не представляя, что, собственно, какая собственно часть, с какого такта. Бур-бур-бур, где-то неподалёку тенью сеньор Д. Или холодильник? Или водопроводная труба? Не важно, доброе утро. Настолько доброе, что прицепиться не к чему. Марта искала повод, хоть малюсенький поводок. Одной не пройти этот день. Необходимо было выбрать многое по списку, путь предстоял недолгий, но насыщенный эмоционально, потому энергозатратный. Э… как бы вам сказать… моциональный, э… ну вы понимаете… нергозатратный. Такая вот мямля. Вспышка гнева как огненный выброс из сопла, как магнитная ссылка с торрент-трекера, как – низким на выдохе голосом – тот самый взгляд – пыдыщ! – в момент перенесли бы куда надо, из клячи превратив в боевую кобылу, или даже кобылицу, так более юно звучит, так-так, тыг-дым, но! – где там.
День пронёсся табуном, вытоптав все попытки бодриться. Было слишком жарко для принятия любых решений. Хорошо, что только вечером ожидались гости. К вечеру, впрочем, в общей какофонии стали выделяться ясные голоса отдельных надежд и разочарований, стало легче, обозначилась тема: идеальная форма людей.
Марта встряхнулась, пригладила мысли, открыла глаза и уши: входите!
Вошла К. Долго искала место, как кот, прежде чем утоптала ближайшее.
Вошёл А. Сразу раскрылся, заблагоухал, как шиповник на рассвете.
Вошёл С. Как в женщину.
Вошёл Е. Заполнив собой ожидания.
Вошла С. Словно место готовилось именно для её появления.
Вошла Л. Как ангел, невидима.
Вошёл Б. Ничего не меняя.
Началось с меня, постепенно проходя по рядам: так устроена акустика. Звук захватывал, музыка баюкала и призывала, тревожила и ласкала. Марта вспомнила, как в детстве сидела, забившись в угол, на полу спиной к батарее, соединяя небо и землю. По крайней мере, мне всегда так казалось, у батареи.
Ну что, ну да, вот так и только так открывался простой секрет. Приходится обманывать саму себя вначале, чтобы потом не обманывать остальных. Изобретать предлог, благодаря которому может случиться открытие: буквально кидать себе яблоко на голову – какое-то да достучится.
Сеньор Д. доверительно приник к уху господина А. – Марта, несмотря на внутренний жар от перепадов давления, эмоционально никак не может дозреть. То есть вообще зелень зеленью. Всякий разговор для неё откровение, всякое прочтённое слово, прочувствованная картинка или звук – тревожный сигнал. С ним надо что-то делать, а что – Марта не знает, поэтому интерпретирует как умеет, буквально давая всему и всем новые имена. Лимит имён исчерпан давным-давно, как и откровений, ставших банальностями задолго до неё. Вы аккуратней с ней, что поделать, таков путь всех горшков, лепящих сами себя. Только когда пройдёшь путь без единой ошибки, постигнешь язык гончара.
Господин А. понимающе моргнул, сделал непроницаемое лицо и отошёл с фотоаппаратом поближе к источникам света и звука. Всё, что он мог сделать в такой тонкой ситуации, было логично и технически объяснимо, – чай, не гончар, – что до остального – оставим это для женской эмпатии, если таковая вообще существует. А может, всё это только подглядывание: Марта…
Марта слушала музыку мимоходом. Это её давнее изобретение самообмана работало всё лучше: сделать явления искусства вневременными, застающими врасплох, как явления природы, и тогда они достигнут сердца, в обход незрелого ума. Она настолько объединялась со звучанием, что сама становилась инструментом, сама становилась музыкой. Вибрато дрожало на кончиках ресниц, набухало в носу. И Марта вновь сидела на полу, упираясь ногами для жёсткости, смычок временами вызывал щекотку, но в отдельных пьесах доводил до пика, до забывания себя, своей формы, своего имени и всего, что обычно с ним связано узлами какой-то там морали. Можно пройтись, чтобы уловить все нюансы. Можно прилечь. Как иначе уловить звук, возникающий между коленками и кистями? Марта искала идеальную форму слушателя. Форму, идеальную для искусства и для окружающих. Форму, отвечавшую впопад и вовремя.
О, это время! Эта втиснутость в его рамки, украшенные по краям вензельками. Как все женщины, воспитанные в жёстких рамках страдающего феминизма, Марта, действительно, ничерта не понимала в естественном ходе вещей. Что искусство, что люди были для неё головоломкой, интересной, но зачастую неразрешимой. И моменты разгадок становились открытиями века. Неразрешимость вызывала слёзы, удачное совпадение – улыбку. Иной раз хотелось прокручивать на повторе, изумляясь примитивности своей психики: все они, эти вещи, гостили в её голове давным-давно. Но то были марта-гости, а реальные имели свои особенности, и Марта к ним совсем не была готова. Образы людей никогда, понимаете, никогда не совпадали с живыми людьми. Тот конструктор, тот шаблон, что складывается из посторонних историй, не работает в историях собственных. Приходится импровизировать, пытаясь допустить любые варианты, но…
Госпожа Л. сидела с улыбкой. К ней всю жизнь приходили выговориться – улыбка задействует множество лицевых мышц, избавленных от работы говорения, как слушатель улыбчивый человек великолепен. Даже музыка, казалось, изливала ей. Госпожа К. вдохновенно шептала, на гребне музыки подобная пифии, и светлые локоны над левым ухом госпожи Л. взлетали от жаркого полёта мысли, – Где граница в мире добровольно нивелированной морали между терпением и принятием? Где гарантия, что сама я не урод, искривлённо видящий одновалентных со мной людей? Где возможность стать свободными жителям царства Я, жить, ничем не подавляясь, не возмущаясь, не шокируясь? Мимоходом люди остаются теми же людьми, настолько заучены па их ритуальных танцев, меняющихся на гормональные, едва в поле зрения появлялся объект или объекты, готовые подчеркнуть их важность в качестве самки/самца. Что нам нужно, доказать самим себе свою актуальность? Желание любви, а где она, в каком из па? В какой из пар, если вскрыть скорлупу? Где она прячется потом, выйдя из организмов во время оргазма? Неужели в этих булочках? Или в этих персиках? Или в этих накрашенных глазках, или в этой модной стрижке? В себе самом или в узнавании себя с помощью другого?
И дальше allegro, – вы помните своё поведение во время влюблённости? А я помню. Вы становитесь совершенно одинаковыми, женщины с безумными глазами, мужчины с безумным сердечным мотивом, друзья мои, сколько вас побывало моим собственным зеркалом! Мы идём вслепую на звуки волшебной дудочки. Куда? – только и спросила госпожа Л. – А то вы не знаете, – пророкотали духовые, завершая первую часть.
Гости слушали по-разному. Кто сидел с закрытыми глазами, кто отстукивал на коленке ритм, кто отстукивал ритм соседей, словно через них пытаясь возбудить в себе подобное. Кто, бывалый, принимал в себя звуки и давал им делать то, что они могли.
Госпожа К., увлечённая звуками, куда-то шла. Господин Е. решился на большее. Он сделал одновременно две несовместимые вещи: воззвал к её пониманию и к её телу. О, для мужчины это было бы идеально, но для женщины – о! Вся человеческая культура учит нас обратному, как будто она в заговоре – так и есть! Размножение требует раздельной подпитки разума и чувств, что тут поделать. Она очень старалась, она понимала его настроения и влюблённости в других, она готова была ответить на его желания по отношению к ней, но, чёрт возьми, не в один момент! Предел человеческого был сметён и на волю вышел совсем не тот плод. На волю вышел гнев. Полёт валькирий, ярость Вотана. Смешно описывать словами музыкальные переживания. Хотя, с другой стороны, переживательный инструмент в человеческом теле всё равно один на все случаи, поэтому, будь то Вагнер или бытовая драма – мозг отреагирует одинаково, если он был сонастроен с происходящим. Правильно говорят – мозг не умеет понарошку. Такой, сука, серьёзный, но как иначе. Иначе мы были бы кем-то другим – без просторечий и глупостей. Музыка помогала вспомнить, что не были бы. Кто бы иначе за нас вечно стремился к невозможному и желал того, что принесёт страдания? Только сами, только себе, и с добавкой.
Господин Б. первым крикнул «браво!» и комната наполнилась шумом, напоминающим звуки множества огромных крыльев, бьющих по воздуху, в надежде найти опору. Такая привычка без паузы лишать себя гармонического эффекта, восстанавливая хаос, приводила Марту в недоумение. Это сеньор Д. так говорил – недоумение. Он был мастер изящных трактовок обычных женских истерик.
Господин С. ретировался, едва Марта вострубила. Последние гости, удаляясь, имели удовольствие развлекаться звеневшим оконными стёклами речитативом: «Мне нужно так мало!»
Марта довольствовалась малым. Малое стоило дороже, но оно того стоило. Кое-что шло без оценки, как его приобрести это был вопрос. На него отвечали, но всё больше притчами. Были разные техники, но проделав их, она чувствовала себя дурой. Тоже результат конечно, но именно одной вещи хотелось сполна: полного контроля над своими эмоциями. Пока же это не удавалось, она металась, как птичка в клетке, чирикала непонятное, ударяясь то об один взгляд, то о другой. Сеньор Д. редко вмешивался в ход событий в голове Марты: всякое вмешательство в сумме столь ж схематично, как и прочие действия, либо ты пророчишь nevermor, либо поддакиваешь угу угу. Почему люди в чужих ситуациях копируют воронов и сов, непонятно, сеньор Д. не собирался участвовать в этой занимательной орнитологии. Ему вполне достаточно было собственной вечности. Он был подобен органу, звуками своими возвышающим слушателя над самим собой. Чтобы возвыситься и увидеть – вот умора! И из-за этого стоило столько переживать?
3. Торг (Лингвистика)
Почему её описывают костлявой, страшной, чёрной? Чтобы жизнь не ревновала.
Не было зеркал, отразивших бы её. Отражается тело, идеи бесплотны. Попытки селфи тоже всегда заканчивались провалом большей части сущего, запечатлев участок чего-то трудно идентифицируемого. Кто видел красоту, кто уродство. Но в принципе, благодаря особенностям сознания, склонного к фантазиям, покупались все, пусть и не всегда с кэшбэком. То, что не объяснит язык, растолкует мозг, и, если им так же не слишком активно пользовались, всё будет страшно, но быстро. В ином случае долго. Или даже очень-очень долго.
Вчера Марта освоила новый язык – говяжий. Учили вместе с котом. Звучит он примерно так: мм хрм хрм чв чв мм хрм. В принципе, не трудно, тем более, что корпус его включает лишь настоящее и прошедшее время, никаких неправильных глаголов и прочих препятствий для взаимопонимания. Вполне подходящий для общения небольшой дружеской компании, считывающей друг друга с первого хмыка. Все прочие языки становятся более чем дополнительными. Это могло быть отличным поводом помолчать, словно языки проглотили, тем более, что вечером ожидались гости, но никак не покой.
К закату начались звонки и сообщения:
– Не смогу.
– В другой раз.
– Планы изменились.
– Гололёд.
– Засуха.
– Обвалы.
– Тёща заболела.
Осень была у всех своя – урожайная или депрессивная, но она всегда подразумевала, в пику бессмертному и расслабленному лету, выбор, – жить или не жить дальше. Запасаться или не запасаться впрок, и есть ли в чём-то прок. В общем, все эти контра и про как всегда перед кульминацией пытались сожрать сами себя, требуя ответа от какого-то отца или внезапно впадая в тишайшее неделание. По гостям ходить было некогда – ожидание неизбежного будто верёвками спутывало слова, обстоятельства, намерения и время.
– Послушайте, если вы уверены в неизбежном – его
Вы едете с семьёй в машине, откуда-то зная, что непременно разобьётесь. Вы знаете место и время, знаете все подробности, вплоть до последних слов. Но продолжает ехать.
Хорошо, вы едете, знаете и не согласны с предстоящим. Вы говорите сами себе: может проскочим. Вы почти проскочили, проехали обрыв, но внезапно появляется инфернальная женщина и всё равно сталкивает. Вы разбиваетесь. Мало того, что вы пожелали себе такой финал, вы придумали ещё и образ судьбы, неизбежности.
Марта дразнила, провоцировала. Осенью труднее сдержаться, осенью все несдержанные падают оземь, бьются ночью и днём до посинения больших пальцев с экранами, призом желая покой, в жизни покоя страшась. Ты посмотри, на них же лиц нет, – сеньор Д. считывал мимику, словно штрих-код и терялся сам, увидев потерянное. Что сказать таким людям? Не хотите ли поесть, у нас сегодня мясные закуски? Редкие всё-таки пришедшие спешили вернуться в свой круг, несколько же добровольных одиночек, переступивших круг Марты, морщились, отворачивались, прикрывались рукавами. Почему так глючит при отличной графике?! Сеньор Д. с невозмутимостью гранда смотрел, стоя у дальней стены, кружевной манжетой наполовину спрятав золочёную рукоятку, сверкая перстнем на пальце другой руки, держащей тонконогую рюмку. Он по-своему любил игры, иногда соглашаясь поучаствовать. Да и Марта была в ударе, ожидался большой урожай, одной не справиться. Марта была ослепительна. Каштановые короткие волосы, яркие губы, расправленные плечи… очень изменилась, другой человек. Или другой взгляд?
Высунула кончик языка: поменяю на говяжий, сжую и буду молчать вовеки. Дадите?
Кот деликатно насрал мимо лотка.
Остальные не были готовы раскрыться так сразу, бесповоротно. Говорили о счастье. По всему выходило, что счастливы и несчастны все были по-своему, но путь обретения и утраты счастья оказывался на удивление схожий. Счастье было похоже на скользкую рыбу. В самодостаточность счастья никто не верил, предпочитая страдать и мучиться – так жизнь казалась не в пример интересней и насыщенней. Скуку не выносил никто. Джульетта за всю свою жизнь умирала множество раз, снова и снова стремясь повторить отпущенные влечению моменты и в итоге умирала окончательно, выйдя из игры. Ромео травился из-за невыплаченной ипотеки, махнув рукой на прочие оффлайновые глупости. И только герцог всегда всё знал наперёд, играя роль переключающей стрелки. Мой брат. Когда он получил наконец чистую популяцию счастья, мы целый вечер не могли успокоиться – буквально падали от смеха. Всё гадали, кто изобретёт блесну? Оказалось, блесна странным образом была в комплекте. Задумываешься – обнаруживаешь блесну – всю жизнь ловишь. Призрачную рыбёху. Абсолютно неуловимую. Рассказы настолько рифмовались, что Марта слышала их как одно стихотворение, словно написанное чересчур лиричным подростком – видимо, иначе никак, и повзрослеть возможно, только перестав ловить. Стихотворение было надрывное, спетое хором, в формате рекламного ролика:
хор м. (раскачиваясь перед задником с изображением далей, берёз, современной уютной квартирки или суровых городских окраин, прибежища аскета, – в зависимости от аудитории. Смотрят в камеру с надеждой покурить или выпить после удачного наконец дубля):
Мне хотелось бы женщину встретить
Чтобы сердце горело и пело
Я бы всем чудесам на свете
Предпочёл настоящее дело
Чтобы первой, второй и третьей
Были девы счастливой масти
Чтоб как следует разгореться
Полыхать как великий мастер
хор ж. (мультиэкран, в каждом любительница абсента):
Я хотела бы вместе с любимым
Спать, уткнувшись в его плечо
Чтоб о грусти своей забыл он
Не печалился ни о чём
Чтобы первый, второй и третий
День за днём без страха прошёл
Нерождённый ребёнок смерти
Не разжёгся и хорошо
В конце концов все смекнули фатальность историй, рефреном звучащих на фоне вскипающей скуки и уткнулись носами в тупик. Яблочные тупики почему-то казались предпочтительней, но тут уж как карта легла, не до выбора.
В общем-то, счастье, по последней версии ленивых рыбаков, – в добровольной тюрьме – как последней из одёжек. Есть оболочки тела, одежды, жилища, репутации и есть чувство одиночества, расшаренное до вселенских границ – всякий, узнавший о нём, становится кем-то вроде приносящего передачи друга, при свиданиях говорящего с тобой через стекло. Это считается свободой.
Вот ты плюхнулся усталый на сидение в транспорте, и тут увидел прекрасное. Круто, ты больше не одинок. До следующей остановки.
Вот ты нашёл потрясающую тему с друзьями, хватило на целый вечер и половину ночи, ты больше не одинок, прям душой вместе. Наутро у тебя нет сил, как выясняется, у друзей – тоже. Иди уже в свою кровать.
Вот ты провёл вечер с партнёром, сердечным другом – как ни назови – в сотворчестве любви. Ты был не одинок, ты был совместен. Но неодиночество отнимает столько времени и сил, всё, давай, на связи.
Вот ты переписываешься с поддержкой любимого банка и думаешь, что не одинок. И тут тебя просят оценить работу оператора. Работу?! Мы же общались. Ну и ну, чувак. И подобных счастливчиков полно в длиннющих клиентских списках. Такие дела. Ты одинок, зато ничего не можешь потерять, кроме своего одиночества. Ничего не изменится. Никаких измен.
Вечер постепенно переходил в смартфонный марафон: кто быстрее ответит невидимому другим собеседнику – никто не скучал. За окнами тем временем пошёл настоящий снег, но никто этого не заметил. Даже те, кто в этот вечер не пришёл по каким-то важным причинам.
Марта водила по круглой коленке ободком стакана. Странная вещь, эти социальные взаимоотношения. Осенью, когда всё в природе подходит к своему очередному логическому финалу, от человека требуют бесконечного продолжения, такой же активности, что естественно возобновлялась в пору цветения. И дело здесь даже не в возрасте и не в упадке сил, – всё-таки технические приспособления успешно нейтрализуют множество сезонных нюансов. Дело в человеческой культуре, за просто так выжимающей из нас все соки. Вы хотите перестать, или чтобы другие перестали, но от вас требуют за это вдвое больше. Отдайте им хоть всё – ничего не изменится. Потому что кроме вас никто этого почувствует. Марте казалось, что она бродит по саду, вороша подсыхающие листья, а рядом с ней не спеша прогуливаются греческие философы, кивая чёрными клювами в такт. Некоторые взлетают на ближайшие урны, чтобы лучше слышать, и порой одобрительно вскрикивают: Да! Да! Да, так вот. Идея денег, заменив собой простой акт взаимопомощи, подчинила сферы ума и эмоций. Эта идея сделала главными слова «своё» и «чужое». Эта идея породила понятие измены. Измена – такая же единицы расплаты, как и деньги, только на уровне эмоций. Измена понятна всем, она оправдывает ненависть и насилие, убийства и войны. Безумные от моральных законов люди становятся ещё безумнее, столкнись они с изменой. Они начинают торговаться с самими собой, не уступая себе ни пяди.
Знаете, что такое измена? Это когда в непогоду ищешь более удобный путь. У меня есть один знакомый, – сеньор Д. с усмешкой сверкнул из своего угла глазами, – он чувствует себя способным к жизни и творчеству, только непрерывно изменяя. Он влюбляется в вещи, в идеи, в друзей, в необычных женщин, попеременно оставляя их ради нового увлечения. Такой путь, словно проложенный маячками. Такой путь, в котором он, как жёлтый Пакман, должен сожрать как можно больше привидений. Только и всего. В этом его сила. В этом его счастье. Кто-то может идти параллельно, кто-то – своим путём. Но устраивать войны ради его остановки не стоит – погибнут все, оставив очередной никудышный пример окружающим.
Снег стал совсем густой, никакого сада – сумеречные дороги, освещённые фонарями и никого почти, проявляющего волю быть этой осенью на улице. Окружающие Марту гости сонно собирались по домам. Искали
4. Депрессия (Природа пафоса)
К утру приснилось слово Бланманже. Именно с большой буквы, именем кардинала или радикала, или плана захвата соседней еды, игрушек и женщин, нет, хватит игрушек. Марта прислушалась к слову и поняла, что сеньор Долорес очень любил застолья.
Сеньор Д. любил застолья. Любил и умел их организовывать и проводить. Когда достаточно одного вашего желания, высказанного мимоходом, и всё начинает воронкой закручиваться вокруг – это явно говорит о вас как о достаточно сильном человеке. Сильном и интересном многим. По всему выходило, что интерес мира к сеньору Д. крайне велик.
Каким образом сидевший целыми днями в своей комнате, изредка выползавший на кухню сеньор Д. умел раскручивать миры, Марта не понимала. Вернее, теоретически было ясно, но проследить сам процесс перехода одной материи в другую никогда не получалось. Ещё одного сновидца в доме представить было трудно, поэтому вариант с
Вечером её ожидала записка, подсунутая под комнатную дверь: приходи.
Ни за что, подумала Марта, даже не потрудившись в этот раз придумывать – для себя самой прежде всего – оправдания. У неё было чем себя занять и сегодня и в другие дни, идеи переполняли её, создав вокруг почти непроницаемую оболочку. И протыкать её о крахмальные салфетки и вилки, растекшись после среди рядов быстро краснеющих вдохновенных гостей – не сейчас, нет, нет, никогда.
На длинном столе было несколько причудливых салатов – овощной с травами и соусом, свекольный с грецким орехом, фасолевый с сельдереем, креветочный с ананасом, огненный тыквенный суп с мясом, мясистый разноцветный перец, пупырчатые огурцы и тугие томаты, жирные колбасы, твёрдые и острые сыры, рыба лососевых кровей, креветки южных морей, языки разнообразные, балыки прекрасные, бутерброды с икрой в намазку, тосты с остроконечными башнями микрозакусок, белые и чёрные хлебцы, пироги со внезапной, как восторг, начинкой, котлеты куриные и рыбные, жареный картофель, коньяки и вина – белые и красные, морсы разные, сливки и молоко, мандарины, конфеты шоколадные и мармеладные, печенье миндальное и песочное, торт тройной шоколад, торт масляный с цукатами и миндалём, и бланманже с ягодами малины.
Зачем ты всё это перечисляешь? – сеньор Д. читает рукопись со сложными чувствами в бровях и усах. – Ну как же, во всякой приличной работе есть список авторов, с которыми ты имел разного рода связи на протяжении. Чаще всего, конечно, копипастные, но всякое бывает, источники информации или просто точного слова наследили как могли. Чем хуже источники углеводов, белков и бессонной ночи от тяжести в животе? Никогда не знаешь, что окажется судьбоносным в твоей жизни, какая сладкая ягода или ягодка окажется её солью, – Марта не сдавала ни пяди. И бланманже с ягодами малины.
Обычный зимний ужин. Не заливать же хлопья снега за окнами молоком вечерних разговоров на тёплых кухнях. Знай, грейся, да ешь. Что ещё остаётся бодрствующим.
Чтобы не поправиться, есть нужно из тарелок холодных цветов.
У сеньора Д. тарелки были практически арктические, некоторые даже с северным сиянием. Гости активно грелись, компенсируя тёплым цветом разнообразнейших блюд и поправлялись, здоровели, выздоравливали на глазах. Сеньор Д. много понимал в этом. Сеньор Д. их
Марта всё ещё не могла смириться с тем, что они работают в команде. Поминутно отдувая со лба непослушную платиновую чёлку и прищуривая ланьи свои глаза в цвет бирюзового платья, она раздражении била сеньора Д. в самое уязвимое – в первый слог его имени, меняя звучание в совершенно человеческую сторону. В комнате гулко звенело, словно монеты ударялись о стены, – да, сеньор Дóлорес, конечно, сеньор Дóлорес. Сеньор Долóрес добродушно мурчал в ответ: он не разменивался по женским мелочам.
То, что она с самого начала была частью происходящего, ещё можно было принять. Но то, что именно она была волей… Даже «не хочу» и «никогда» – всё было словами одной фразы. Все реплики гостей, все поглощённые и извергнутые после угощения – как дыхание, ритмично выходило из её сознания. Марта перечитывала текст, думая: какой грустный мир.
Гости искали в сытости затерявшиеся ниточки беседы, икали, тесня пищеводы словами, в общем, проводили время в довольстве, прочее оставив на потом. Позволяли себе вспоминать, а некоторые – даже мечтать, в тайне надеясь протиснуться тенью вслед за мечтой. Несомненно, так оно и случалось с той лишь поправкой, что в мире теней все явления видятся по-другому. Они и теперь видели уютную комнату, обшитую тёмным деревом, причудливо расписанную орнаментами под потолком. Тепло потрескивал камин, ненавязчиво пахло какими-то травами, свежей выпечкой и томлёной телятиной. В комнате была пропасть места, где можно было присесть, прилечь, облокотиться, что-то посмотреть, покрутить, сложить и разложить, и большой стол посередине, на котором всё ещё в изобилии громоздились разные угощения. Почему бы и нет, для приватных бесед с отпущением это было уместнее, в пику всей этой вашей костистой готике или стеклобетонному хайтеку. Расскажи теперь ты, просили Марту, расскажи подлиннее, словно дождь заклиная в пору томного лета, смерть забывая во время сытой зимы.
Она старательно вспоминала, конечно же, безуспешно. Всякое принуждение тормозило, ладно, если не откатывало назад. Вот если тотчас же записать, рассказать, сыграть в лицах, питаясь эмоциями лиц и от них всё более входя в своё любимое состояние, такое от бесконечности всепрощающее, что всепрощённым становилось неловко, тогда бы… В ожидании гости перекидывались лениво курьёзами, совершенно забыв о хозяине. Сеньор Д. отошёл в свою тень, в двухмерность, сеньор Д. смотрел со стены безо всякого осуждения, то ли ракурс неправильный, то ли мухи засидели, смягчив черты. Однако же, успокаивал даже не он, а скорее квадратная безмятежность его обрамления. Бежишь, бежишь по ней взглядом и останавливаешься, понимая, что давно уже финишировал. Последнее слово запахло фаршированной рыбой и фетишем, Марта пошла на кухню, якобы проверить что-то, следом тут же устремился непременный дух кухни, обладавший ещё более тонким чутьём, и на слова тоже, – а, ну конечно же. Кот. Как диагноз. Для кого-то кот был спасительной соломинкой – никто и не думал язвить, трепля его толстые чёрные бока, – только так можно было пережить настроения Марты, пока разлив её не входил обратно в привычные берега. Кот был вовсе не против, напротив, он всячески способствовал привлечению к себе внимания. Не знаю, что там думают на этот счёт коты, но по мнению Марты вёл он себя ровно как молодой человек в том возрасте, когда нехождение на лекции во имя эрекции почитается за независимость суждений и авангард. Почитается даже преподавателями, всяко неудовлетворёнными жизнью, раз продолжают словно в пику ей вещать о давно уже мёртвом. И даже профессорами так сказать, но никак не родителями, запросто оставляющими за такую крутость и новизну без штанов и интернета на месяц, а то и более. Собственно, из-за этого все революции и случаются. Шутка ли. Собственно, за авангард коту и досталось, не мне это объяснять владельцам котов. Прочим же и молодых людей достаточно. Марте, казалось бы, тоже, и даже более чем, но одновременно стучалось в её висках и это беспокойное, в лицах, что явно говорило о некотором недостатке. И это при наличии кота, тра-та-та и прочих утех. Наверное, что-то в сосуде её жизни было негерметично, что-то подтекало. Не исключено, что крышка. Кот получил хороший пинок под зад.
Как всегда, некоторое отвлечение от темы помогло, топливо самообмана запустило мотор машины в потустороннее, и поехала, одевая воспоминания в слова: сеньор Д., сеньор Д. … стоп. Это давно проехали. Нет, что-то в горшочке светловолосой головы варилось иное, нарочно для гостей, с приправами по случаю. В углу кто-то сыто заворочался, устраиваясь поудобнее, пыхтя, как ёжик, – ага! Вот оно.
Собрались делать выставку. Я привезла старые гравюры и рисунки, наклеенные на бумагу. Работы надо было раздублировать – отклеить, как переводнушки – такая техника. Я занималась этим сидя исключительно в отхожем месте. Трудно сказать, было ли это самоуничижением – сейчас поди разберись с этими тонкостями психики, по последним данным хрупкой и ранимой настолько, что горошина в легчайшей перине становится причиной многочисленных отклонений. Мы-то понимаем, что сами по себе ни при чём, и мы считаемся с любыми особенностями, потому что не психика такая, а мир таков, мир существует без оглядки, фактически придавливая бедняжку своим грубым и жестоким горохом. А значит, наши действия могут принимать самые неожиданные формы – самоуничижения или пафоса, неприкаянности или бравирования. И мы сами порой не знаем, за кого играем. Чаще всего – по ситуации.
В тот момент было скорее наложение пафоса разного рода – участие в выставке и пренебрежение этим участием. Пик снобизма, вкуснейший коктейль, на любителя конечно, и сильно бьющий в голову. Но иногда можно себе позволить. Я и позволила.
В общем, Салон ожидался разношёрстный и талантливый.
Много участников, много молодёжи.
Хозяйка салона. Это особая тема. Слушайте же: хозяйка салона замещает Великую Мать, воплощает её, ничуть не уступает ей. Это тот чудесный тип женщин, психику которых не в силах сломать никакая горошина – ни время, ни обстоятельства, ни – смешно сказать – возраст. Они и сами никого не ломают, ни у кого и в мыслях нет сопротивляться – как противиться природе? Как противиться жизни, когда она поглощает тебя словно бланманже лучшего повара, да ещё и тарелку облизывает. Ну вообще. Как противиться?
Сын хозяйки салона – большой юноша с чёрным ёжиком, при взгляде на него возникло желание-антагонист: быть подальше. Что-то в его судьбе обозначало невмешательство всех прочих, впрочем, в чьей судьбе это не прописано? Но с ним определённо было что-то не так, он будто был окружён невидимыми знаками стоп, во избежание. Нет так нет, аккуратно обходим. Помещение большое, как зал в доме Союза Художников, разделённое стенами в виде лабиринтов. Я отхожу от хозяйских игрищ, на другой стороне дети – то ли участники, то ли мои друзья. А может это
– Который с ёжиком?
Марта устала в лицах, уже раздражалась, всепрощая. Рассказ утомил её необычайно. Слепленный а ля прима в качестве подходящей притчи, он был избыточен, как долоресов стол. Во всех слушавших виделся ей тот сын той хозяйки, она с удовольствием смотрела на них через стёклышки очков, чтобы хоть как-то. Ёжик. Как будто не было множества образов, ассоциаций, чувственности, в конце концов. Как будто не за что больше зацепиться. Опять ничего не поняли. Потом удивляются, откуда вокруг столько ёжиков цветом словно огонь. Откуда она стала практически бабкой ёжиков, если посчитать сроки всех их проклятий друг другу. Откуда взялся этот ёжикин кот. Неужели не видят метафоры, чёрт возьми, неужели не видят конечности всех плодов, тщетности всех страстей, – хоть сюжета там кот наплакал. Нет, не видят, зарываются в кошачью шерсть жаркими ладошками, будто срочные новости раскидывают по всему свету. Что там в шерсти можно расшарить, кроме блох, а нет же, уткнулись, ритмом возвращая души. Заплаканный кот вторит им, бодаясь носом. Ну что тут такого? Сами спросили – сами получили. Сами начинают жить, а потом боятся заканчивать. Не умеем, говорят, покажи, говорят, научи. Вот, учит. И потом – вполне же гуманно. Никто никуда не девается, – помните же физику, да? – никто никуда не девается, все так и болтаются вечно во Вселенной – кто сказал – и болтают? Только как бы оффлайн. Вот и вся… Марта порой боялась звуков своего имени, вся эта санскритчина с её корнями, проросшими во множество языков, словно звала к себе потусторонне. Подвывая и грассируя смрт… смрт…
5. Принятие (Изысканный жираф)
Солнце светило безбожно, буквально заменяя собой все иные вероятные источники бытия: магические, метафизические и физические, по сути – электрические импульсы и клетки организма. Лиц на стене стало больше. Сеньор Д. оставался фаворитом, опережая всех по возрасту – чего? – и по скорости – и вновь непонятно. Марта и сама уж не помнила, откуда – от Борхеса, что ли, пришёл или просто случайный пассажир. Во сне не разобрать. Но вот приглянулся же – чем? – да откуда я знаю. Куд-куд-куд. Кончик хвоста дискуссии с самой собой изогнулся как-то совсем не элегантно, как-то совсем через прилавок, но как иначе. В Марте не было никого, принуждённого разводить политесы ли, обмениваться словами ли или попросту пиздеть о своём под видом общей беседы. Получалось, что она озвучивала словно бы отражения, эхо разговоров вокруг да около, примерно, как вода показывает рябь от упавшего камня. Причин создавать что-то своё Марта не видела: своё никто не услышит. В мире слов общаются с отражениями этих слов, в мире образов видят отражения образов. Сердятся на них, печалятся им, реже – радуются, совпав безыскусно. В Марте не было никого, Марта была во всём.
Весна вновь ходила шальная, едва познав знания, уже несла их бремя, и бремя это было лёгким. И мысли были легки, оформляясь не столько в слова, сколько в прочувствования. Ах, ну надо же, ох, вот это да, – только и успевала говорить Марта. На улицах было тоже много новых лиц – на самом деле конечно те же, но с них будто отмыли зимнюю тоску и привычку терпеть, свет отражался в них нестерпимо. Марта жмурилась и шла себе, исполняя свой странный ежегодный танец, похожий на плавание брассом при сильном волнении. Руки от сердца расходились раскрытыми ладонями, будто собирая всё видимое, сгребая в охапку. Последним привиделся дом.
Дом стоял на том же месте. Последний раз он был наполовину разрушен, что не лишало его очарования, но жить в нём было бы трудновато. Во всяком случае, зная себя, Марта не была уверена, что справится в одиночку с его починкой. Сейчас же, добравшись знакомым путём, свернув с шоссе влево через сосняк, обогнув холм и доехав почти до залива, Марта прибыла как раз вовремя – дом вошёл в эпоху расцвета, был удобен для проживания и обещал долгожданный покой. И она решилась. Завтра же договорится с хозяином, только бы не опоздать, – сегодня хозяин был в отъезде. Марта оставила вещи внутри, разулась и пошла к воде. Как давно не чувствовала она землю, как не хватало ей этой силы, этой ласки, этой вечности. Издалека звенели детские голоса, а в другой стороны ветер доносил звуки какого-то струнного музыкального инструмента, немного срывающиеся от невидимых чувств. Она смотрела на воду, смотрела до боли в глазах, все свои мысли пустив двумя чёрными лодками с маленькими невозмутимыми рыбаками в них, далеко-далеко, за горизонт и забыть.
Устала.
Кот улыбался вышитыми усами, а две чёрные лодки, пересекающие зелёную гладь глаз, всё плыли и плыли вверх, словно в лобных долях водилась рыба – что там ещё ловить, эти вышивальщики подушечных котов вряд ли вышьют мысли о вселенной или моём внутреннем мире, тьфу-тьфу, не приведи. Тем более, эта подозрительная улыбка… Марта чувствовала её затылком, буквально, жирные стежки подчёркивали сдобность и умильность кота, перечёркивая Марту экваториально. Но без этого, казалось, сны были бы слишком однозначными.
Марта не была котовладелицей. Марта любила сны, она была коллекционеркой снов. Вы так любите? Пока феминитивы в моде, а ну скорей-скорей распихивать этот сомнительный изюм в тесто текста, не любите – плюньте. Я не люблю, я ловлю. Мода же она одна из песчинок времени, поймал – и вроде не засыпало. Пока. А то откапывайся каплями, ложками-поварёшками. Ну и откопаемся, ну и откапывайтесь, ну и, ну и… Ну и не буду никак называть.
Марте некогда называться, она видит знаки, она видит буквы, она вновь готова отдать лучшее в себе всем-всем, потому что одной не съесть, а худшее уже раздала. Улыбка кота делит сны пополам, на до и после. Такой вот радикальный
Дождавшись, когда последнее слово сна упало шипящими каплями в подставленные ладони дня, Марта встаёт, прислушиваясь к подходящему образу: на кого ты похожа, – это надо было голосом ворчливой бабушки, – на чёрт-знает-что, – это своим, когда-то тонким от обиды, или на бог-знает-что, таким почти звенящим, с вызовом. У Марты не было формы, не было границ: слишком часто их нарушали и вот они исчезли, зато появилось радостное спокойствие. Это спокойствие было страшно притягательным, гораздо желаннее любой формы, оно, подобно алхимическому снадобью, точно сочетало в себе все необходимые компоненты, оставаясь само по себе бесплотным и, что важно, бесплатным, поэтому поток контрабандистов увеличился неимоверно, другое дело, что сделать ничего они не могли: ограничений не было. Марта стала тем, что устраивало всех, совершенно всех, тогда как жизнь устраивала считанные единицы. Они тянулись к Марте почти неосознанно, отбиваясь от жизни с вымученным: ты-де не следишь за собой, напрягаешь, требуешь совершенства, сама как правило кривая-косая-нелюбимая через год, что уж о трёх… Марта не требовала ничего. Что бы они ни предпринимали, они делали это с самими собой. Даже неловкость появлялась не вследствие Марты, а от неумения показать любовь: они любили её, иначе быть не могло. Вот и не было.
У Марты не было формы и границ. Однако, видимость Марты и всего, что с ней связано, пока оставалась и сегодня подошла очередь нового шага.
Шаг сделан.
Редкий выход в свет. Марта сказала это, одеваясь в прихожей, и сеньор Д. усмехнулся – ах, как шла ему эта усмешка, – экий специфический каламбур-с! На этот раз решили сами с визитами. Не потому, что поток стал меньше, нет. Просто нужно же поддерживать, так сказать. И видимость и прочее.
Выбирать решили вслепую, тыкая в Google Maps ногтём долоресова мизинца. Добираться до конечных пунктов решили на метро. Где оно имеется, конечно. Во-первых, быстро. Хорошо, если хотите, это самый хтонический вид передвижения. Надо же напустить туману, раз нельзя по-простому.
Он сидел, устало опустив голову, свесив кисти с колен, которые, тем не менее, не уставали визуализировать ритмический рисунок музыки в наушниках. Под каждым из прикрытых глаз чёрным маркером было написано:
Вышли на окраине – почти пригород. Мизинец явно имел свои интересы здесь – сеньор Д. целенаправленно устремился в ближайшее заведение. Заметив его за окном уже с тонконогой рюмочкой, Марта помахала рукой, мол, дам знать, и зашла в супермаркет.
На кассе сидела девушка с аккуратной причёской и макияжем. В том, что к каждой девушке на кассе регулярно подбегает гримёр подправить и уложить, нет никаких сомнений. Видимо, между монтажными склейками, во время моргания. Девушки на кассах не моргали, их фильмы были документальными.
К концу на этот раз какого-то бесконечного считывания покупок голос кассирши немного охрип, что даже добавило приятности процессу:
– Не читается.
– Ну сделайте же что-нибудь.
– Здесь оборван штрих-код.
– Штрих-кот. Ладно, кота оставляю, один уже есть.
– Сеньор Долорес.
– Там же со скидкой шёл.
– Скидка на проводников была вчера.
– Что ж такое. Хорошо, пробивайте.
– Музыка.
– Енот.
– Барсук.
– Ласка.
– Гиена.
– Ёжики.
– Сын хозяйки салона.
– А где гость Б.?
– Не сбивайте. Ну вот, сбилась.
– Пересчитайте гостей, пожалуйста, я беру всех.
– Гость Б.
– Всё?
– Всё. Говяжий язык. 15 кг.
– Ого.
– Пробивать?
– Пробивайте.
– Паспорт покажите, пожалуйста.
– Не смешно.
– И тем не менее.
– Извольте.
– Просрочен.
– Недавно меняла же!
– При династии У? Проехали давно.
– Так новый виток, по моим расчётам…
– Плохо считаете.
– Всё невнимательность, никак не вылечу.
– Шиней попробуйте. До полной остановки. Перед сном.
– Номер пять?
– На ваш вкус.
– Хорошо. Убирайте тогда языки.
– Убираю, что там дальше… Сосны.
– Да. Пожары, строительство, всё такое…
– Пакет нужен?
– Пакеты вечные, ни к чему.
– Наличные или натура?
– Откуда у меня наличные?
– Так, натура… выбирайте из списка.
– Частичный паралич? Хм… Рак, брак, мрак, утрата конечности, утрата памяти, утрата ума, утрата красоты, утрата самого дорогого, – да, всё так вкусно, что же выбрать? Удар током, удар пыльным мешком, превращение в животное, удушение, четвертование… серьёзно? Двадцать первый век, вы что?
– Вы выбрали?
– Да.
– С чеком об оплате на пункт освобождения. Следующий!
Послесловие
– Вы помните, где находитесь? Просыпайтесь!
– Клиника на 2-й Советской. Всё закончилось?
– Да, всё благополучно. Спали долго, и про ёжиков каких-то бормотали, но это бывает.
– А как…?
– Всё успешно.
– Нельзя ли взглянуть?
– С ума сошли?
– Не знаю, возможно. Спала бы и спала.
– Приходите в себя.
Я протянула руку вниз, на ощупь нашла телефон, набрала Марту. Десять гудков, три вызова. Никто не ответил. С заставки на меня равнодушно смотрела фотография картины Эль Греко – портрет кавалера с рукой на груди, почему-то прозванного мной сеньором Долоресом. Ладонь была изранена в попытках то ли заглушить боль, то ли, наоборот, почувствовать хоть что-то. А где-то далеко-далеко смотрел за сумрачный горизонт светлоокий жираф.