Copyright © 2019. ACCIDENTAL KNIGHT by Nicole Snow

© Елена Нефедова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Белла

Это выше моих сил.

Закрываю глаза и делаю глубокий вдох… Меня всю передергивает от мысли, что это только начало.

Ох, дед, мне уже тебя не хватает. Но как бы ни было горько это осознавать, в глубине души я рада, что ты не увидишь эти дрязги.

Не знаю, что хуже: смерть деда или безразличие и эгоизм родителей.

Промокнув бумажным платочком слезы, я медленно открываю глаза и внимательно смотрю по сторонам.

Казалось бы, горечь утраты должна немного притупиться. Но я чувствую себя так, словно плачу несколько лет, а не дней. Дедушка Джон был единственной стабильной, незыблемой частью моей жизни.

А сейчас… земля будто уходит из-под ног. В этом балагане не осталось ничего святого. Мои родители хотят денег. Они всегда их жаждали, но даже не дождались окончания похорон, чтобы начать строить грандиозные планы: приобрести игрушку отцу – винодельню в Северной Калифорнии – и новую сауну для матери в комплекте с японским садом, который будет посажен лучшей командой из Токио.

Они продумывают инвестиционные схемы, которые в итоге их лишь разорят и разозлят, несмотря на все усилия превратить очередную сумму денег в неиссякаемый золотой дождь, способный утолить их растущий аппетит.

Господи! Дед, ты должен был оборвать с ними все связи много лет назад.

Меня гложет вина. Я немногим лучше: обучение в колледже, неудачные бизнес-проекты – все это оплачивал единственный терпеливый спонсор. Джон Рид.

Родители утверждают, что это они переводили деньги, но я-то знаю лучше. Мне помогал дед. Величайший человек, который когда-либо ходил по этой земле.

Он с рождения был не такой как все, единственный и неповторимый. Порой я задаюсь вопросом, унаследовал ли отец от него хоть что-то хорошее.

Будь моя воля, я бы наказала родителей за то, что они такие бессовестные, такие жадные, такие… предсказуемые. Однако ничем хорошим это не закончится.

Дед тщательно спланировал проводы в последний путь. Один из его сотрудников вместе с поверенным позаботились обо всех нюансах и организовали сегодняшнюю встречу.

Я приехала в Северную Дакоту вчера, а родители едва не опоздали на похороны, забежав в бюро сегодня утром, за пять минут до начала службы. Они так хотели успеть в адвокатскую контору на оглашение завещания, что даже не удосужились присутствовать на прощании, даже не произнесли ни единого словечка в память о нем.

Джон покинул этот мир так же, как и пришел в него: тихо и просто. Лишь бесчисленные цветы и письма с соболезнованиями, которые люди присылали со всех уголков страны, служили доказательством его участия в огромном количестве человеческих судеб. Сегодня утром я читала все эти послания, сидя в одиночестве в похоронном бюро. Рядом была только маленькая урна, хранившая останки единственного близкого человека, который любил меня безусловно, со всеми недостатками.

– С вашего позволения, если не будете меня прерывать… – произносит Рейнольд Шеридан. Адвокат, чей кабинет выглядит таким же стандартным и безликим, как и владелец, указывает пальцем на родителей. – Мы узнаем ответы на ваши вопросы гораздо быстрее.

Мать явно раздражена. Отец гладит ее по руке. Я поджимаю губы.

Хм.

Пожалуй, этот парень мне нравится. Его суровый вид, по крайней мере, действует на родителей отрезвляюще. Они привыкли все делать по-своему, а тут какой-то поверенный вежливо ставит их на место. Дед, вероятно, проинструктировал мистера Шеридана, как себя с ними вести.

Глубокий вдох. Медленный выдох.

Зачем я здесь? Надеюсь, встреча движется к логическому завершению.

Отец – единственный наследник. Все внушительное состояние, включая огромное ранчо и нефтяную компанию стоимостью в десятизначную цифру, достанется ему. Им обоим. Родители в браке дольше, чем я живу на свете. Я появилась через несколько лет, когда они устроили жизнь согласно своим желаниям. Всегда считала себя их единственным недочетом, от которого родители не смогли избавиться даже за большие деньги. Или от которого им не позволил избавиться дед.

Много раз слышала разговоры, что родители давно бы приобрели третий дом на Ланаи^[1] или где-нибудь на другом экзотическом острове, если бы я случайно не свалилась им на голову.

Ни один из них не горел желанием воспитывать детей за границей, впрочем, и в Штатах тоже.

Испытываю чувство вины. Мы богаты, а отец сегодня преумножит капитал. Я должна быть благодарна.

Родители по сравнению с некоторыми людьми не такие уж монстры. И раньше у меня всегда был дед.

А теперь его нет. Осталось лишь наследство и память, но скоро меня лишат единственного места, которое я всегда считала домом.

Ранчо Рида.

Когда я была маленькая, я обожала подслушивать планы родителей на отпуск, потому что это означало, что я останусь с дедом. Я проводила на ранчо каждое лето и школьные каникулы.

Я пропускала там школу, когда родителям «нужно было уехать, чтобы немного отвлечься». Хотя не понимала, от чего именно, ведь они никогда не трудились на обычной работе.

Отец входит в состав совета директоров нефтяной компании «Норт Эрхарт», принадлежавшей деду. Должность была придумана специально для него, хотя, конечно, это все же выглядело лучше, чем если бы он просто получал от Джона чек.

Не знаю, что произошло и почему они так и не ужились вместе. Дед когда-то обмолвился, что ему проще давать деньги и жить вдали.

Семейные ужины, полные любви и смеха? Совместные праздники, когда кто-то, выпив лишку, вдруг выбалтывает страшные секреты? Не наш вариант.

Дед и родители жили в совершенно разных мирах, существующих в параллельных плоскостях. Ни единого шанса на пересечение.

Да и я хороша: в последний раз в Далласе, Северная Дакота, была шесть лет назад.

Время не лечит. После окончания средней школы я провела с дедом лето, затем переехала в Калифорнию и поступила в колледж.

Каникулы были напрочь забыты. Черт, как любой отдых в принципе. Шесть лет пронеслись незаметно в отчаянных усилиях повзрослеть.

От каких жизненных ошибок нас обычно предостерегают? Я вляпалась во все возможные. Просто на раз-два. Когда все потенциальные «грабли» закончились, я имела на счету уже пару загубленных дел. А сейчас я покончила еще с одним.

Три страйка, Белла, ты в проле-е-ете-е-е!

Жаль, что первых двух раз не хватило.

Недвижимость плюс Калифорния плюс я? Это уравнение не смог бы решить даже Эйнштейн.

Меня не ободрали как липку, как выразился бы дед, но каждый раз я едва наскребала денег, чтобы отдать родителям долг. Дед, который на самом деле меня спонсировал, говорил, что этот опыт пригодится в следующий раз.

Для очередного провала.

Если бы за каждое возникшее желание очутиться дома, на ранчо у деда, давали десять центов, клянусь, я была бы богаче родителей, даже с учетом получения ими наследства после этой чертовой встречи!

Я пытаюсь представить следующие шесть кошмарных месяцев. Первым делом родители наверняка продадут старое ранчо.

Они ненавидят это место. Именно из-за матери отец уехал отсюда в самый первый раз и больше никогда не возвращался. Это именно она хотела как можно быстрее покинуть этот город и знала, что брак – ее счастливый билет. Это сработало… и работает уже более двадцати лет в нашей странной, неправильной семье.

Мамин судорожный вздох останавливает мой поток мыслей.

– Да сами посудите! – кричит папа, подняв палец. – Вы же умный человек. Да не может, просто не может такого быть, чтобы отец так поступил! Это какая-то ошибка.

Я задерживаю дыхание, задаваясь вопросом, что я упустила. Разговор шел вполне мило. Значит, только что было сказано что-то важное, из-за чего все начали спорить как сумасшедшие.

– Никакой ошибки, сэр. Вы сами можете прочитать это вот тут, – говорит Шеридан, спуская очки на нос. – Завещание Джона предельно понятно. Все активы, счета, пакеты акций компании «Норт Эрхарт» и любое движимое имущество теперь принадлежат его внучке, госпоже Белле Рид. – Он пристально смотрит на меня. – Аннабель Амелии Рид, если быть совершенно точным.

Ого. Это же я. Аннабель Амелия Рид.

Меня назвали в честь знаменитой Амелии Эрхарт^[2], которой дед, как он клялся, приходился дальним родственником. Он объединил имена Аннабель и Амелия в Беллу и называл меня только так.

– Простите. Что?

– Джон Рид был старым маразматиком! – возражает мама. – Я не верю, Гарри.

Она сверкает глазами в сторону отца, пока тот теребит переносицу и бормочет что-то типа: «Приплыли».

– Это какой-то дурацкий розыгрыш! Попытка старого дурака поиграть с нами из могилы. Слушайте внимательно, мистер Шеридан. Ни за что на свете Аннабель не достанется все это. Она слишком молода.

Я стараюсь не засмеяться, услышав эту нелепость. После процедур ботокса она все еще не контролирует мимику. Но мне достаточно одного ее тона. Мать жутко ревновала меня к деду, кроме тех моментов, когда это было ей невыгодно. Например, когда мой визит к деду, забиравшему меня в Даллас, нарушал ее планы или, по ее же словам, когда он «совал свой длинный нос куда не следует».

Это было некрасиво, как, впрочем, и сейчас.

– Ей уже давно исполнился двадцать один год^[3], – спокойно замечает Шеридан. – С юридической точки зрения, в соответствии с федеральным законодательством и законодательством Северной Дакоты, она наследует все по воле мистера Рида. Все это. – Он едва заметно улыбается, когда смотрит на меня. – Включая мистера Эдисона.

Эдисон! Сердце замирает.

– О боже… он еще жив?

– Жив и доставляет кучу проблем, больше, чем когда-либо, – говорит Шеридан с хитрой усмешкой.

Эдисон – самая умная лошадь на земле. Ему должно быть больше тридцати, так что он древний старик. С улыбкой я представляю Эдисона: угольно-черный с белой полосой на лбу. Этот конь – практически Гудини, прирожденный фокусник, что за считаные секунды может выбраться из любых цепей и оков. Дед не упоминал его ни в одном из последних телефонных разговоров, а я боялась спрашивать, опасаясь вестей о смерти. Джон любил эту лошадь так же, как и я. Как еще взрослая женщина может относиться к своему любимому с детства приятелю?

– Да это просто смешно! Что она будет делать с ранчо и нефтяной компанией, сидя в этой глуши? – огрызается мать.

Шеридан приподнимает седую бровь.

– Все, что ей угодно, миссис Рид.

– Но она не может. У нее есть обязательства в Калифорнии. – Колючий взгляд матери устремляется в мою сторону. Губы поджаты; она ожидает, что я поддержу ее. «Скажи хоть что-нибудь, черт тебя побери», – читается на ее лице.

– На самом деле… нет, нет никаких обязательств. Они были до прошлой недели, пока я не оформила все документы на ликвидацию предприятия. – Я вздрагиваю, зная, что не стоило этого говорить.

Все и так довольно плохо. Возможно, дед хотел, чтобы я немного развеялась?

Отец качает головой и отводит глаза. Он в шоке, опустошен и хочет покончить с этим.

– Мисс Рид, должен сказать, что есть несколько условий, которые нам с вами необходимо обсудить в частном порядке. – Шеридан бросает несколько усталый взгляд на родителей. – И это тоже оговорено в завещании.

– Я вам покажу условия, – сипло шепчет мать, громко вздыхая. – И это после всего, что мы для нее сделали!

Она хватает свою сине-белую тисненую сумочку от Gucci, идеальный аксессуар для выхода в люди.

– Хватит! Никогда еще меня так не оскорбляли. – Встав, она резко обращается к отцу: – Идем, Гарри.

Это команда следовать за ней, и мужчина ее выполняет.

Взгляд, которым он смотрит на меня, когда встает, почти сочувствующий. На какое-то короткое мгновение я замечаю сходство с дедом – главным образом в ярко-зеленых глазах, как у меня.

Он поворачивается к адвокату.

– Полагаю, вы хотите, чтобы мы подождали снаружи?

Шеридан поднимается со стула, кажется, целую вечность. Он высокий и худой, словно фонарный столб.

– На ваше усмотрение, – отвечает тот. – Вы можете вернуться в отель или, например, посетить кладбище.

На секунду родители замирают.

Он знает, что они не пошли на похороны днем. Только я присутствовала на погребении маленькой урны, больше похожей на цветочный горшок. Единственная душа, кроме служителя, который следил за церемонией.

– Я вас умоляю! В отель… в эту лачугу? – говорит мама возле двери. – Национальная сеть отелей – это ад! Вы хоть представляете, как их жуткий отбеливатель для постельного белья влияет на кожу?

Я стараюсь не закатывать глаза. Если бы хоть половину ее упреков мы могли переложить на постельное белье.

– Мы будем в вестибюле, Аннабель, – предупреждает отец, догоняя жену как раз вовремя, чтобы открыть дверь.

Я киваю, сглатывая комок, растущий в горле, и искренне не желая проходить через это в одиночку.

– Могу я вам что-нибудь предложить? – спрашивает Шеридан, как только дверь закрывается, оставляя нас двоих в кабинете. – Кофе? Стакан воды?

Я качаю головой, радуясь, что все еще могу двигаться. Ощущаю себя окаменевшей и переполненной страхами. У меня уже были три неудачных бизнеса, связанных с арендой, и каждый раз я думала, что справлюсь и начну получать прибыль.

Как я смогу справиться со сложнейшей империей, созданной дедом? Смогу ли я управлять ею должным образом?

Нефтяная компания в наследство? Да я даже не знаю цену на бензин!

Может быть, мама права: я не смогу.

Я начинаю паниковать.

Мистер Шеридан медленно опускается на стул и внимательно изучает меня.

– Прошу простить, мисс Рид. У меня недавно была операция на спине, поэтому я еще не очень быстро двигаюсь.

Я снова киваю. Затем, чтобы хоть как-то отреагировать на его слова, говорю:

– Надеюсь, вам скоро станет лучше. У деда было нечто подобное, лет десять назад… Год спустя он уже передвигался на инвалидном кресле. – Боже. Я действительно не в себе.

– Ну, надеюсь хоть наполовину быть таким же везунчиком. Но позвольте успокоить вас: вы не останетесь один на один с этим наследством. Ваш дедушка был осторожным человеком и умел грамотно планировать. Он щедро оплатил мои услуги, чтобы вы могли пользоваться ими сколько необходимо. Кроме того, вы получаете полную поддержку его самого надежного компаньона, который указан в завещании. Мистер Ларкин предоставит вам все, что может понадобиться.

Его… компаньон? Мистер Ларкин? Что за?..

Я знала, что у деда есть какой-то помощник по дому, но… в голове совершенно не отложилось имя этого человека. Дед особо не рассказывал о нем, лишь упомянул несколько раз.

Вроде что кто-то работает на ранчо и иногда занимается вопросами, связанными с бизнесом. Старый армейский приятель или кто-то в этом роде. Хозяйство большое, но сейчас оно требует не так много забот, как раньше.

Дед продал скот и птицу много лет назад, а большую часть земли сдавал в аренду. Скорее всего, тот человек был на подхвате, выполняя время от времени работу, с которой Джон не мог справиться из-за возраста.

Честно говоря, я была рада, что рядом с ним кто-то есть. Нужно было задавать больше вопросов, но все телефонные разговоры сводились к одной теме – ко мне. Об этом Джон мог говорить бесконечно. Возможно, он жил ради этих рассказов, чтобы услышать, что делаю, когда возвращаюсь домой… Мы могли болтать часами.

Жаль, что я так и не съездила к деду.

Он знал обо мне все: мою жизнь, мечты, победы. А сейчас я здесь, и у меня куча помощников. Старые адвокат, компаньон и конь. Надеюсь, я не уморю их за ближайшую неделю.

Ловлю себя на том, что вновь качаю головой. Какие ужасные, эгоистичные мысли. Надеюсь, это не результат материнского воспитания.

Я опускаю руки на колени, обтянутые черным траурным платьем, и сосредотачиваюсь на словах Шеридана.

– …должны прожить на ранчо не менее шести месяцев. Я буду регулярно проверять вас. Есть ли вопросы?

Я не услышала большей части вопросов, но я киваю. Не хочу, чтобы он знал, что в бизнесе я неудачница. Даже сейчас, во время простого разговора, я умудрилась все пропустить.

Мои плечи опускаются. Мужчина, наверное, и так это понимает.

У меня есть шесть месяцев, чтобы сделать что-то путное или окончательно все развалить. Только бог знает, что тогда произойдет. Возможно, Шеридан тоже в курсе, но пока я не хочу этого знать.

– Как я уже говорил, – продолжает он, – дела Джона в идеальном порядке, до последней запятой. Компанией «Норт Эрхарт» управляет совет директоров. Структура управления сложная, в эти вопросы я вовлечен неглубоко, но буду готов помочь, если вы столкнетесь с недоразумениями, связанными с ролью владелицы компании.

Меня гнетет груз ответственности. Просто мысль сесть в кресло деда напротив сборища чопорных директоров заставляет желудок взбунтоваться.

Киваю, тяжело сглатывая. Притворяюсь, что все будет просто замечательно.

Адвокат откидывается на спинку кресла.

– Как я ранее сказал вашему отцу, его должность в компании не изменится, равно как и доход. Джон не видел нужды в изменении этой статьи расходов.

Если честно, вряд ли он на самом деле заслуживает эту шестизначную зарплату, но я знаю, что родители придут в бешенство, если потеряют этот доход.

Мой прадед был нефтяником, и дед унаследовал от него небольшое, но прибыльное предприятие. А когда в Северной Дакоте грянул нефтяной бум, «Норт Эрхарт», возглавляемая Джоном, превратилась в процветающую компанию. Даже моя мамочка невероятно любила упоминать этот факт.

– Понимаю, что это очень большая ответственность. Особенно для кого-то столь юного, как вы. Однако я здесь, чтобы помогать двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Просто позвоните, – произносит мужчина, улыбаясь краешками губ. – Джон был очень конкретным в своих пожеланиях и в том, как они должны контролироваться. Я поклялся, что строго прослежу за исполнением всех условий.

Я соглашаюсь. Что еще я могу сделать? Тут либо плыви, либо тони, а я на воде могу держаться только «собачьим» стилем.

И все же я не могу позволить этому случиться.

Мистер Шеридан пододвигает ко мне стопку бумаг.

– Необходимо, чтобы вы подписали эти документы. В двух экземплярах. Здесь содержится информация, которую мы сейчас обсуждали.

Я беру ручку и механически ставлю подпись рядом с маленькими красными стикерами.

– Вы уже были на ранчо? – спрашивает он.

– Нет. Едва позвонили, я собралась и поехала сюда, – отвечаю, подписывая второй экземпляр. – Я прибыла вчера и кинулась в похоронное бюро. Ночью оставалась в отеле, а утром уехала на похороны, затем сразу к вам на встречу.

Мужчина забрал оба экземпляра.

– Понимаю. У вас есть ключ от дома?

– Да.

Этот ключ ни разу не убирался из связки с тех пор, как дед дал его мне в двенадцать лет. Я никогда никому его не давала. Это был мой символ принадлежности к какому-то определенному месту.

– Вам выдать ваш экземпляр или хотите, чтобы я оставил его у себя? – Улыбка Шеридана вызывает симпатию. – Если необходимо, мы сможем еще раз все обсудить через несколько дней, когда вы немного отойдете от шока.

Я задумываюсь о родителях. Пока они не уедут, будет лучше хранить документы вне зоны их доступа.

– Лучше пусть останется у вас. Когда понадобится, я попрошу его.

– Прекрасно. Пока вы не ушли, еще один момент…

Я смотрю на него, ощущая приближение новой волны паники. Заметив в его руках белый конверт, судорожно выхватываю его.

– Это от вашего деда. Личное сообщение.

Кивнув, я на мгновение закрываю глаза. Сделав глубокий вдох, я вскрываю конверт.

Не могу удержаться от улыбки, хотя слезы жгут глаза при взгляде на рыжий стикер с надписью «Джон Рид». Дед обожал эти маленькие листочки. Они прятались внутри каждой открытки или подарка, которые он мне когда-либо посылал.

Я вытаскиваю квадратный листок бумаги и смаргиваю слезы при взгляде на знакомый почерк.

«Белла, ты последовала в Калифорнию за своей головой. Знаю, кто вложил в нее эти мысли. На этот раз я хочу, чтобы ты выбирала сердцем. Доверься мне.

С любовью, дед».

Его деликатность вызывает улыбку. За все двадцать четыре года жизни я никогда не слышала, чтобы дед говорил что-то плохое о моих родителях, хотя для них естественным было противоположное поведение. Но намек был кристально прозрачен. Я почти вижу, как он подмигивает.

– Полагаю, это было что-то важное? – спрашивает Шеридан с профессиональным интересом.

– Да. – Я кладу записку обратно в конверт и прячу его в сумочку. – Он… он хотел убедиться, что я справлюсь. Думаю, он знал, что рано или поздно это произойдет, раз уж оставил вам свое завещание.

Шеридан кивает.

– Спрошу еще раз: у вас остались какие-нибудь вопросы?

Я делаю глубокий вдох, позволяя воздуху проникнуть в легкие и наполнить все тело.

– Пока ничего. Все хорошо.

– На ранчо есть документы, которые тоже нужно подписать. Пожалуйста, верните их, когда вам будет удобно. – Мужчина протягивает мне визитку. – Вот все мои контакты: телефон в офисе, мобильный, домашний. Звоните в любое время, мисс Рид. И днем, и ночью.

Я смотрю, как он снова неторопливо встает и морщится. Бедолага.

Я не буду звонить ему, пока не возникнет крайней необходимости. Ему следует соблюдать постельный режим, а не возиться с этим бардаком.

– Хотите, я позову ваших родителей? Могу оставить вас наедине, если пожелаете.

– Спасибо. Не сегодня. – Я встаю. Ни за что.

Адвокат уже хлебнул маминых упреков, так что на сегодня хватит. Он ведет меня к двери, а затем через приемную в небольшую комнату ожидания, где в красных кожаных креслах сидят родители. Когда мы заходим, мама закрывает и кладет в сумочку компактное зеркало. Она явно расстроена тем, насколько скромными и тихими были похороны.

Уверена, что она ожидала возможности показать всей Северной Дакоте, какую прекрасную жизнь ведет с тех пор, как уехала отсюда десятилетия назад.

Папа встает и идет ко мне.

– Все? Закончили?

– Да, – отвечаю я, а затем поворачиваюсь, протягивая руку адвокату. – Еще раз спасибо, мистер Шеридан.

– Мне было приятно, – говорит он, пожимая мне руку.

Папа коротко прощается с ним, а затем мы втроем выходим за дверь на солнечный свет. На улице ветер. Его резкие порывы напоминают всем, откуда появился ландшафт местных холмов и равнин.

– Ты можешь поехать с нами в отель, – предлагает отец.

Кивая, направляюсь к своей машине. Это навороченный джип, купленный мне дедом на окончание школы. Тогда мы жили в Орегоне. Он настоял, что мне нужен полноприводный автомобиль, если я собираюсь постоянно ездить из Калифорнии в Орегон и, разумеется, в Северную Дакоту, чтобы повидаться с ним.

И мне так больно, что эта поездка оказалось первой.

Какая же я дура. Думала, что впереди полно времени. А его не было. Вообще. Если бы я только могла это знать…

Отель был неподалеку, на окраине города. Мои родители уже ждут у арендованной машины, пока я паркуюсь.

– Мы обсудим все в номере как цивилизованные люди, – произносит мама на полном серьезе. – Нет нужды обсуждать наши личные дела в присутствии посторонних, которые будут потом сплетничать. Этот городишко с его слухами и сплетнями никогда не изменится.

Меня все еще беспокоит нервный спазм в животе, а мамино настроение только ухудшает состояние.

– Послушайте, я не понимаю, что мы вообще должны обсуждать? Я уже заглянула в отель, чтобы собрать вещи, расплатилась за номер и собираюсь отправиться на ранчо. Пожалуйста, поедем туда все вместе. В любом случае ранчо – лучшее место для каких бы то ни было разговоров.

– Ни в коем случае! – Мама смотрит на меня с недоверием. – Этот дом был развалюхой еще много лет назад, а сейчас он должен быть в еще худшем состоянии. Там просто опасно, Аннабель.

Развалюха. Все верно.

Таковым, по ее мнению, является любой дом, где нет собственного бара с горячим какао и крытого водопада.

Конечно, я ничего не говорю вслух. Нет смысла.

Я всегда знала, как она относится к деду и его очаровательному ранчо, но смирилась с этим по просьбе Джона много лет назад. Он тогда сказал: «Не позволяй ее проблемам стать твоими». Хороший совет на все времена.

При мысли о доме меня наполняет надежда. Деда нет, но будет Эдисон, и я уже не могу дождаться, когда увижу его снова.

– Ты серьезно? – Мать подходит, изучая меня, словно хочет проверить, не подхватила ли я какую-то экзотическую болезнь.

– Я поеду. Кто-то должен присматривать за Эдисоном.

– Эту старую клячу еще много лет назад пора было отправить на колбасную фабрику, – мрачно шутит папа.

Думаю, что шутит. Хотя время для этого не совсем подходящее.

Мамины слова скатываются с меня как с гуся вода, но грубость отца поражает. В этот момент все сомнения исчезают, и раздумья о том, как я проживу эти шесть месяцев на ранчо в соответствии с условиями завещания, улетучиваются.

– Ни за что, – говорю я. – Эдисон заслуживает того, чтобы прожить остаток дней на ранчо, и там же его похоронят. А я позабочусь об этом.

Через полчаса, после очередного натиска родителей, изводивших меня на стоянке, пока я укладывала чемодан на заднее сиденье, я выезжаю из отеля.

Трудно противостоять инстинктивному желанию послушать родителей, ведь я всегда была послушным ребенком и следовала их советам, даже когда в результате приключение превращалось в злоключение. Но на этот раз?

Ни. За. Что.

На этот раз я последую за собственной музой. Или, может быть, чем-то еще.

– Слышишь, дед? Я следую зову сердца, а не головы. Как ты и просил. – Я улыбаюсь, услышав собственный голос, и сворачиваю на шоссе, вдавив педаль газа, чтобы добраться до места назначения как можно скорее.

Ранчо находится в нескольких милях к северу от города за озером Биг Фиш, где я научилась ловить рыбу.

Только я не делала этого уже много лет. Дед обожал рыбалку, и мы много времени проводили за этим занятием, когда я приезжала к нему. Он считал, что самый лучший день – тот, который ты провел, ловя судака и северную щуку, а затем готовя их на ужин.

От этих воспоминаний мой живот начинает урчать.

Последние несколько дней я практически не хотела есть. Однако образ жареной рыбы, щедро посыпанной укропом, наводит на мысль, что надо было потратить немного времени на покупку продуктов до выезда из города. Но поздно. Путь обратно займет около получаса.

У меня в сумочке несколько энергетических батончиков, на которых можно продержаться до завтрака. Проведу утром инвентаризацию кухни и отправлюсь в город за едой. Дед частенько хранил кое-что про запас: от домашних заготовок, которые консервировал сам, до банок с супами-пюре из всего на свете и бобов с мясом. Неважно, насколько человек богат, он не избавится от старых привычек мальчика, выросшего во времена Великой депрессии.

Я кусаю губу в попытке сдержать презрительную усмешку над маминым отношением к дому.

Развалюха? Куда там.

Здание действительно старое, но дед содержал его в порядке. Благодаря этому дому я полюбила работу дизайнера. Дед разрешил мне отремонтировать несколько комнат, а последние пару лет мы частенько обсуждали возможные изменения на кухне.

Так что вопрос господина Шеридана о том, есть ли у меня ключ, был лишним. Если ничего не поменялось, там все открыто, как привык дед. Ближайшие соседи находятся в десяти милях от дома, а из Эдисона сторож лучше любого волкодава. На ранчо все должно быть так же, как при жизни деда.

Я так давно не была на ранчо, что с каждой проносящейся под колесами милей волнение от предстоящей встречи усиливалось.

С наступлением весны дни становятся длиннее. Закатное солнце светит в окно, нежное и гостеприимное. Все еще не жарко, такая погода будет до самого лета. Идеально, мягко, умиротворяюще тепло.

Как же я соскучилась. Даже по этому открытому пространству по обеим сторонам шоссе. Через обширную плоскую равнину, едва разбавленную редкими холмами, здесь все просматривается на многие километры. И было кое-что еще, по чему я соскучилась. По отсутствию людской толпы.

Сердце трепещет, когда я поднимаюсь на вершину холма и вижу знакомый сломанный почтовый ящик внизу. Подъезжая ближе, я улыбаюсь: все тот же молочный бидон под сломанным ящиком. К счастью, кое-что никогда не меняется. Включаю поворотник и замедляю движение, сворачивая с шоссе.

Подъездная аллея по расстоянию чуть более двух миль, и я преодолеваю меньше половины, когда сердце подскакивает в груди. Я останавливаюсь, едва веря своим глазам.

Величественный Эдисон скачает галопом вдоль забора. Черная грива развевается на ветру. Я распахиваю дверь и на полной скорости бегу к оградке, достигая ее одновременно с животным. Нужно отдышаться, не столько от быстрого бега, сколько от радостного волнения.

– Эй-эй-эй! Привет, приятель. Помнишь меня?

Эдисон тихонько ржет, вскидывая голову вверх и вниз. Клянусь, я практически слышу, как он отвечает: «Конечно, помню».

Господи! Никогда не чувствовала такого громадного облегчения, и я вскакиваю на нижнюю доску оградки, чтобы обеими руками обнять мощную шею.

– Как же здорово снова увидеть тебя. Я так скучала, Эдисон!

Он прислоняется ко мне, приподняв одну ногу, великолепный и спокойный.

– Помнишь, когда деду нужно было чем-то занять меня, он просто сажал меня к тебе на спину, а ты ходил кругами вокруг дома? – И я смеюсь, вспоминая то счастливое время. – Когда я хотела сойти, ты опускал голову, и я соскальзывала. А потом ты становился у переднего крыльца, чтобы я могла взобраться на перила и снова сесть верхом.

Наверное, для столь взрослой девушки глупо так радоваться встрече со старым конем, но…

К черту все!

Он здесь. В моих руках. Такой же, каким я его помню. Живое свидетельство, что даже в самые мерзкие и тяжелые времена иногда случается что-то хорошее.

Эдисон тихо фыркает. Я крепче сжимаю его шею, наслаждаясь моментом, пока снова не подступают слезы.

Я думала, что уже выплакала их все, но ошиблась.

Они горячие, от сочетания счастья, грусти, одиночества и страха. Только сейчас я понимаю, что на самом деле означает для меня пребывание здесь. Я действительно должна выполнить последнюю волю деда. И это не обсуждается.

Эдисон в блаженном неведении прислоняется к забору. Как будто знает, что нужен, чтобы я не грохнулась с оградки. В конце концов я смахиваю слезы и судорожно вздыхаю, будто делаю первый настоящий глоток свежего воздуха с тех пор, как получила известие о смерти деда.

Я разжимаю руки на лошадиной шее и глажу рукой по всей длине носа.

– Остались только мы с тобой, приятель.

Он ударяет копытом о землю, затем тихо ржет и сдает назад, отступая.

– Я никуда не уеду, и ты тоже. Обещаю.

Он внимательно смотрит на меня.

Я не виню его. Когда-то давно я уже обещала ему вернуться.

Вздыхаю.

– Обещаю, – говорю я твердо. – На этот раз все по-другому. Просто подожди. Я останусь здесь, на ранчо, на шесть месяцев. Может быть, дольше…

Он вытягивает шею, чтобы я могла прикоснуться к нему. Я чешу ему за ухом.

– Рада, что ты все еще доверяешь мне, Эдисон… Мне нужна будет твоя помощь. Я не обману.

Эдисон фыркает, на этот раз громче, снова кивая головой. Хочется верить, что так он дает обещание на лошадином языке.

Я мирно поглаживаю его, и ощущение счастья возвращается.

– Ты должен быть паинькой. У меня не будет времени разыскивать тебя. Так что никаких вскрытых ворот, как ты любишь. – Этот конь – какой-то чертов Гудини в том, что касается всех видов защелок, замков и даже ручек. – Заметано?

Я смотрю на него с недоверием, но затем конь словно кивает. Со смехом я спрыгиваю с забора и чуть не падаю из-за туфель на каблуках. Сама виновата. На ранчо в Северной Дакоте нет места прикиду Западного побережья.

– Я должна распаковать вещи и переодеться. Дай мне немного времени.

Он тихонько ржет, и я снова смеюсь. Чувство покоя и умиротворения наполняет меня, пока я иду к машине. Повернувшись, я машу Эдисону.

– Встретимся в амбаре, мальчик!

Сажусь в автомобиль и трогаюсь с места, а конь скачет через пастбище. Не сомневаюсь: он будет ждать меня. Мы все время так с ним играли, как будто в прятки. Благодаря этому коню я поняла, каким мудрым и нежным может быть животное.

Я наблюдаю за ним, пока он не исчезает за деревьями, специально высаженными вдоль насыпи, чтобы снег не заметал дорогу. Фраза «Зима близко» звучит в центральной части Северной Дакоты более зловеще, чем в самом страшном сериале.

И я не шучу.

Случалось, я звонила деду чуть ли не каждый день, услышав новости об очередной снежной буре, чтобы убедиться, что он в порядке.

Джон лишь посмеивался и называл эту непогоду «вращателем петуха», имея в виду металлический флюгер на сарае. Однако я знаю, что временами сугробы полностью закрывали дорогу на ранчо.

Как бы я ни хотела ускориться, но на дороге из гравия не разгонишься. И я вынуждена напоминать себе, что деда там нет, он не ждет меня, и это печально, но бурлящее внутри нетерпение от этого не становится тише.

Наконец-то я дома. Это ранчо я предпочла бы самому роскошному пентхаусу родителей на собственном острове. Губы расползаются в улыбке. Я заглушаю двигатель и внимательно осматриваюсь.

Все как я помню: дом, амбар, навес для машины и другие хозяйственные постройки, составляющие аккуратный гармоничный ансамбль. Безусловно, они старые, возможно, несколько примитивные, но вполне пригодны для жилья.

Ни ветер, ни солнце не повлияли на сочность красного яблока, небесную голубизну и звездную белизну красок. Дед был большим поклонником стиля американа^[4], но сейчас от вида этого старомодного здания меня с головой накрывает ощущение тепла и долгожданного домашнего уюта.

Внушительное трехэтажное строение, широкое крыльцо с закругленными углами недавно выкрашено в белый с красной отделкой. Все как я помню.

Я вытаскиваю ключи из замка зажигания, открываю дверь и выхожу, еще раз внимательно осматриваясь. Грусть завладевает мной: я сожалею, что ждала так долго, чтобы вернуться сюда. Беру только самое необходимое, оставляя большую часть сумок в машине, и направляюсь к дому. Но ржание вдалеке останавливает меня.

Я подхожу к загону и похлопываю коня по шее.

– Ладно-ладно, ты выиграл. Как всегда.

Он бьет копытом по земле, разбрызгивая грязь.

– Мне действительно пора избавиться от этих дурацких каблуков, пока я их окончательно не загубила. – Еще раз поглаживаю мощную шею и иду к дому.

Вопреки ожиданиям входная дверь закрыта на ключ, что удивительно.

Совсем не в стиле Джона. С другой стороны, кто-то должен был присмотреть за домом после того, как его не стало, так что… так ли это странно? Наверное, именно поэтому мистер Шеридан спросил у меня про ключ. Возможно, сам адвокат и запер входную дверь, а может быть, это был помощник.

А может, и нет, учитывая состояние его спины.

Наверное, все-таки помощник, решаю я.

Дед говорил, что этот человек обычно живет в маленьком коттедже в нескольких акрах^[5] от основного здания. Насколько я помню, это был просто охотничий домик, но, возможно, Джон и его привел в порядок. Оба кресла-качалки возле двери покачиваются от ветра, как будто приветствуя меня дома.

Эта мысль кого-то могла бы напугать, а меня – утешает. Открываю дверь и захожу внутрь, закрыв глаза. Я знаю, что его здесь нет, но, клянусь, я чувствую присутствие Джона. Хочется открыть дверь справа, ведущую в его кабинет, но я решаю подождать. Я не желаю видеть эту комнату пустой. Не занятое никем большое кожаное кресло за массивным дубовым столом сделает отсутствие деда слишком реальным. Прямо сейчас я хочу притвориться, что он там.

Давайте. Скажите, что это смешно.

Я достаточно изучала психологию и знаю, что люди, потерявшие любимых, предпочитают вводить себя в заблуждение. И я знаю, что поступаю глупо, но это помогает смириться с наследством, с этим бременем, вообразить которое я не смогла бы.

Вздохнув, я иду через прихожую и поднимаю взгляд на широкую лестницу. Моя комната будет выглядеть именно так, как я ее оставила. Я быстро осматриваю гостиную, а затем кухню.

Вау.

Я помню, что речь шла о небольших новшествах, но… они такие, что у меня отвисает челюсть.

Новые столешницы и блестящие приборы. Старое истертое дерево заменено на гладкий мрамор, нержавеющую сталь и модную европейскую плитку.

– Ни фига себе, – шепчу я. Это произвело бы впечатление даже на мать.

Кухня выглядит фантастически. Все эти новшества совершенно не портят присущий дому шарм. Лучшее из обоих модных течений объединено блестящим мастерством деда.

Странно, но я не могу представить его, использующего всю эту красоту для приготовления еды. Он был любителем стейка с картошкой, хотя и мог приготовить что-то невероятное, когда принимал гостей. Поэтому мне интересно, зачем он так заморочился всего лишь для…

Ба-бах!

Шум эхом разносится по дому.

И я замираю на месте, затаив дыхание. С напряженной спиной я рассматриваю потолок и прислушиваюсь. Нет, это точно не там.

Я вздыхаю с облегчением, замечая вентиляционное отверстие под колышущимися от сквозняка шторами. День теплый, но датчики все еще реагируют на прохладу, так что это просто включилось отопление.

Повезло. Не нужно включать термостат в кабинете.

Следует осмотреть дом, чтобы очередной бытовой шум не испугал меня до обморока. Да и стоило бы занести сумки, прежде чем идти на разведку в кухню. Инвентаризация холодильника и шкафчиков – дело нескорое, и мне понадобится время, чтобы по-настоящему со всем разобраться.

На самом верху лестницы я поворачиваю налево. В конце коридора – моя комната рядом с двумя другими спальнями и ванной. И я бы увидела такие же комнаты, расположенные в зеркальном отображении, если бы повернула сейчас направо.

Но точно не в этот раз.

Я снова слышу этот звук. И в этот раз никакой ошибки. По шее бежит холодок.

Я останавливаюсь. Прислушиваюсь. Уши такие горячие, что прямо полыхают. Господи, я здесь не одна. В доме есть кто-то еще.

Я собираюсь сделать шаг вперед – или это будет назад? Я должна отойти подальше от злоумышленника, может, добраться до одного из каминов и найти какой-нибудь тупой тяжелый предмет, прежде чем…

Поздно.

Дверь ванной распахивается, а мое сердце подскакивает к самому горлу.

В коридор выходит огромный накачанный мужик. Его похожие на пушки ручищи и грудь украшают татуировки. Он полностью обнажен, если не считать белого полотенца на бедрах.

Как любой здравомыслящий человек в подобной ситуации, я совершаю единственно возможное действие, продиктованное инстинктом самосохранения.

Ору изо всех сил.

Дрейк

Что за хрень?

Пронзительный крик ввинчивается в виски, как будто я стою прямо напротив сирены, предупреждающей о надвигающемся торнадо. Черт возьми, Джон, ты не предупреждал, что твоя внучка визжит так, что вполне может воплями разбить все стекла в доме!

Я касаюсь виска пальцами, с трудом помня о том, что надо бы придержать замотанное на талии полотенце. Последнее, что мне сейчас надо, – это получить очередную порцию визга еще и за нечаянный стриптиз.

Дикая головная боль – подарок, доставшийся мне от военного прошлого. Взрыв самодельной бомбы повредил нервные окончания, вследствие чего какие-то звуки я не могу слышать совсем, а другие провоцируют моментальную и сильную головную боль.

– Убирайся, убирайся, убирайся, мерзавец!

По крайней мере, сейчас она просто кричит. Уже прогресс.

– Успокойтесь, леди! Это всего лишь я, Дрейк Ларкин. Вы что, не получили записки?

Судя по ее реакции – это большое жирное нет.

Она отшатывается назад, к стене.

– Я не знаю никакого Дрейка Ларкина! Это дом моего дедушки и… Убирайся! – Ее глаза широко раскрываются, когда она выплевывает последнее слово, будто копье в меня кидает.

Твою мать.

Снова приступ боли. Когда ее визг возносится к пиковой точке, я вздрагиваю и рычу прямо ей в лицо:

– Да прекрати ты орать, ради бога! Я в курсе, что это дом Джона. Я работал на него!

Клянусь, она вот-вот продавит стену своей задницей. Но она затыкается, уставившись на меня растерянными глазами.

– Работал на него? Что?

К счастью, она берет на полтона ниже, и я могу наконец убрать руку от виска. Слава богу, приступ стихает так же быстро, как и возник.

Так, ладно.

Джон говорил ей обо мне, верно? Черт возьми, о ней он говорил более чем достаточно. Но если это так, то мое присутствие здесь не должно быть для нее таким шоком.

– Здесь, на ранчо, – говорю я, изо всех сил стараясь не звучать слишком уж саркастично. – Вообще везде, где ему нужна была помощь. Я работаю на него уже много лет.

– Вы? – она едва шепчет. – Подождите. Вы говорите, что вы и есть тот… его компаньон? Помощник? Его старый армейский приятель?

С трудом сдерживаю хмыканье.

Меня никогда не называли чьим-либо «компаньоном». Да, я служил в армии, как и Джон, но совершенно точно не в то же время. Война в Корее закончилась задолго до того, как Дядя Сэм^[6] призвал меня к исполнению долга в недавних заварушках – в Афганистане и Ираке.

– Но что вы делаете здесь, в доме? – спрашивает она, бегло осматривая меня. – Дедушка всегда говорил, что вы живете в коттедже.

Я сжимаю челюсти и медленно рассматриваю ее, вглядываясь в огромные глаза. Похоже, она не в том состоянии, чтобы услышать всю правду, поэтому начинать надо понемногу.

– Я просто принимал здесь душ после погони за чертякой Эдисоном, который удрал аж до самого озера Биг Фиш.

Клянусь, это не лошадь, а какой-то дикий мустанг.

Нет такого замка, который он не мог бы открыть. И если бы я не перебирал свое снаряжение на заднем крыльце, я бы даже не увидел его на вершине холма за домом.

Кроме внучки, Эдисон был единственным, кого Джон Рид любил больше всего на свете. Я пообещал ему присматривать за ними обоими, точно так же, как присматривал за ним. Понятное дело, что я должен был догнать эту чертову лошадь, хоть и знал, что Белла появится сегодня.

– Дай мне минуту, и я расскажу тебе все. Я оденусь, и мы встретимся на кухне.

Ответа не жду. Иду в спальню и закрываю за собой дверь.

Вот же дерьмо!

Я ожидал неприятностей, но это?

Джон предупреждал меня о своей невестке Молли и его сыне Гарри. Сказал, что они будут не согласны с условиями завещания. И я был готов к тому, что они вот-вот заявятся и подольют масла в огонь. Но, черт, мне никто не сказал, что я должен буду беречь свои барабанные перепонки от маленькой мисс Крик.

Если бы она визжала на пол-октавы выше, я бы даже не заметил, какая она миленькая. Глаза как лабиринт, в котором можно потеряться на несколько дней.

Нежная, перепуганная брюнеточка с достаточным количеством выпуклостей, которые так и тянет облапать. Бедра, от вида которых земля и небо меняются местами. Упругая, аппетитная попка, способная ввергнуть в пучины ада мужика, который слишком долгое время просидел в одиночестве, как я, к примеру.

Стоп, стоп, стоп. Я поклялся Джону, что сделаю все правильно, а вместо этого стою здесь и перебираю сюжеты 18+ с участием его родственницы, пока в ушах все еще стоит звон. Хуже всего, что он доверил мне исполнение безумного плана, который он придумал, чтобы спасти наши шкуры.

Чтоб я сдох.

Я прикасаюсь к голове. Сейчас она не болит, но я чувствую, что мигрень на подходе. Собственно, она уже есть. Ждет меня внизу.

До сих пор не понимаю, как я вообще позволил втянуть себя в это безумие. Конечно, Джон тот еще хитрый старый лис. Он не только убедил меня, но и вынудил своего накрахмаленного юриста участвовать во всем этом.

Открывая ящик комода, я не могу сдержать ухмылку.

Джон Рид был чертовски мужественным человеком. Его присутствие не стало чувствоваться меньше, хоть он и покинул эту смертную обитель. Я многим ему обязан. Я бы не был здесь сегодня, если бы не он.

Черт, меня бы вообще уже не было, если бы не Джон. Мы встретились, когда я достиг самого дна, не зная, куда идти и что делать. Я чувствовал себя потерянным умственно, морально, духовно – во всех смыслах этого слова.

Но старый Джон нашел меня с пробитым колесом в разгар снежного бурана на дороге в никуда. Неполадка произошла возле его почтового ящика, и если бы не подъездная аллея, я бы оказался в кювете. Погребенный под бесконечным, не заканчивающимся снегопадом, который все шел и шел. Сугробы, наметаемые с холмов, могут занести многие километры шоссе на несколько дней. Я умудрился часть аллеи кое-как проползти, пока колеса намертво не забуксовали в снегу, а потом машина и вовсе заглохла.

Я был готов к худшему, вплоть до смерти от переохлаждения в объятиях Ледяного Джека^[7].

Джон Рид пробрался через снежные завалы на дороге. Я улыбаюсь воспоминаниям, надевая футболку через голову, а затем прохожусь расческой по волосам перед зеркалом.

Его машину занесло на повороте, но он, не сбавляя газа, опустил снегоочиститель, закрепленный на передней части старого красно-белого «ДжиЭмСи»^[8]. Этот старик преодолел сугробы высотой в три фута подобно Зевсу, раздвигающему горы, переключая передачи, словно у него была третья рука, и лишь комья снега летели над над ветровым стеклом его автомобиля. Его ухмылка была такой же широкой, как козырек его красно-черной клетчатой шляпы. Если уж совсем откровенно – немного маниакальной. Совершенно белые вставные зубы соперничали белизной со снегом, когда он остановился рядом с моим пикапом и опустил стекло.

И как возможно забыть те первые простые, проникновенные слова?

– Залазь, парень. И пристегнись. Нынче ночью дорога неровная.

Подобных ему людей мало, и они редко встречаются.

Обратная дорога – почти в две с половиной мили – была более чем неровной. Я бы сказал, опасной. До сих пор не уверен, что он видел хоть что-то сквозь налипающий на лобовое стекло снег. Я, по крайней мере, не замечал ничего, но он как-то умудрился удержать машину на дороге, так что мы добрались до дома и даже не пострадали.

Снег шел еще два дня. Нам пришлось использовать трактор, чтобы притащить пикап к дому. Вот так я попал на ранчо. Можно сказать, второй раз на свет народился и с тех пор ни разу не уезжал отсюда.

Да и теперь не могу, потому что пообещал Джону.

Да, я прослежу за исполнением этого безумного завещания до самого конца. Это самое малое, что я могу сделать для человека, спасшего мне жизнь в тот миг, когда я уже смирился с бесславной кончиной в одиночестве.

И если бы расплатиться по счетам было так легко, то это был бы не Джон.

Я был почти уверен, что его внучка притащится вчера. Но она сразу направилась в похоронное бюро. Об этом Шеридан предупредил по телефону.

Когда она не приехала, я предположил, что она прибудет, как только услышит все подробности в офисе адвоката. Шеридан сказал, что позвонит, когда все закончится, чтобы я успел подготовиться, и он, вероятно, так и сделал.

Только вот мой мобильник все еще на заднем крыльце со всем моим снаряжением. Там все, кроме «Смит-и-Вессона-500». Джон любил стрелять из этого пистолета, и я точно знаю, где именно он это делал.

Я тоже попрощался с Джоном. Персонально. Мне не надо было идти в похоронное бюро. Вместо этого я отошел за охотничий домик, туда, где метрах в восьмидесяти от задней стены он обычно стрелял. Джон любил мой «Смит-и-Вессон». Говорил, что это напоминает ему о больших револьверах Старого Запада, когда один-единственный выстрел был всем, что когда-либо было нужно мужчине.

Поэтому сегодня утром я положил пистолет на его любимую скамейку и отстрелял несколько магазинов, как обычно делал он. Персональный салют человеку, который оставил свой след в этом мире и в моей душе.

Хреново, что я оставил там пистолет, когда вернулся в дом.

А потом старик Эдисон решил устроить мне пробежку. Не могу его винить. Он знает, что Джона больше нет. Клянусь, если бы я в конце концов не догнал его у озера, он бы добежал до самого города и, вероятнее всего, появился бы на похоронах или на кладбище. И, может, я должен был позволить ему это. Эдисон был семьей для Джона в большей степени, чем эти незнакомцы, припершиеся в город и подсчитывающие его деньги прямо над могилой.

Конечно, Джон не согласился бы с этим. Не в том, что касается его внучки.

Он любил ее как никто другой и поклялся, что никто и никогда не сможет надурить ее в том, что он хочет оставить ей. Он обставил все так, чтобы никто и никогда не избавился ни от ранчо, ни от «Норт Эрхарт».

Присев, я надеваю носки и ботинки, затем встаю, заправляю рубашку в джинсы и направляюсь к двери. Ну что ж, пора, пожалуй, постараться провернуть эту аферу.

Надеюсь, из всех троих легче всего будет справиться с внучкой. В отличие от ее родителей она хотя бы регулярно разговаривала с Джоном по телефону. Черт, можно посчитать на пальцах одной руки, сколько раз за четыре года, что я здесь, его сын звонил старому Риду, так что нет никаких оснований полагать, что это происходило чаще в те времена, когда меня здесь не было.

Когда я впервые появился здесь, внучка училась в колледже. Джон думал, что она переедет сюда по окончании учебы. Она разочаровала его, но он никогда не признавался в этом. Даже мне.

Разумеется, он обвинял в происходящем своего сына и невестку, отчасти именно это убедило меня согласиться на такое безумие.

Волна дрожи прокатывается по спине. Твою мать.

Крепко держась за перила, я осторожно спускаюсь, чтобы встретиться с женщиной, на которой я женат.

Брак по доверенности. В Монтане так можно.

И уж поскольку я гражданин штата, то все вполне законно, хоть она и не знает об этом. Да ей пока и не надо.

До тех пор, пока я не получу ее аккуратные разборчивые подписи на документах и не передам их в руки Шеридану. Он юрист и согласился со всем, что хотел провернуть Джон. Кроме этого.

Чертова подпись.

Он даже не хочет знать, как я ее заполучу. Это был единственный раз, когда Шеридан уперся.

Но Джон даже глазом не моргнул. Он был уверен, что я смогу и сделаю это.

Уверен на все сто, что я справлюсь с этой задачей.

Совершенно убежден, что я разберусь с Беллой – захочет она этого или нет.

Я делаю глубокий вдох, прежде чем сойти с нижней ступеньки.

Разберусь – не совсем подходящее слово для этого дерьма.

Женаты? Твою ж мать. Как-то я не думал, что мне когда-нибудь придется заниматься чем-то подобным. Не таким уж точно.

Ничего общего с тем напряжением, которое ты испытываешь, сидя в засаде в ожидании сигнала к атаке. Но именно поэтому Джон был уверен, что я идеальный исполнитель для этой работы. Мое шестое чувство всегда подсказывает мне, как выполнить поставленную задачу.

Я сдерживаю улыбку. Наверняка он сказал девушке, что мы старые армейские приятели, просто чтобы обозначить хоть какую-то связь между нами.

Она на кухне. Сидит за столом. Дуется. Или злится.

Не могу пока сказать, потому что недостаточно хорошо ее знаю. Не горю желанием что-то менять, но, увы, у меня нет выбора.

Вживую она еще лучше, чем на фото, которыми сплошь увешан и заставлен весь дом. Те же длинные каштановые волосы, большие зеленые глаза, лицо и тело девушки с плаката. Подкачанная в нужных местах и радующая глаз упругой округлостью там, где это необходимо. Фигура «песочные часы», от природы наделенная талантом вызывать у меня стояк, – час от часу не легче.

Подняв голову, она смотрит, как я вхожу в комнату. Ее губы дрожат, их трогает несмелая улыбка.

– Прошу прощения за этот инцидент, – тихо произносит девушка. – Там, наверху… Я, честно говоря, не ожидала, что здесь, в доме, кто-то может быть. Вы напугали меня.

Я машу рукой.

– Проехали. Ты скорбишь. Уверен: последнее, что ты ожидала увидеть здесь, – это мою немытую задницу.

Она смотрит на меня. Моргает.

Дерьмо. Это будет сложнее, чем я думал.

Я прочищаю горло.

– Просто хотел сказать, что Джон Рид был исключительным человеком. Лучший босс, который у меня когда-либо был и будет.

Ее улыбка возвращается, когда она откидывается на спинку стула.

– Да, он такой. Был. Он говорил мне о вас несколько раз, но я как-то всегда предполагала, что вы… – она старается сдержаться, но ее взгляд как бы помимо воли скользит от ботинок к еще влажным волосам, – старше.

Я вздергиваю бровь.

– Типа старый армейский приятель?

– Угу. – Она качает головой. – Наверняка он хотел, чтобы я думала, что вы знали друг друга со времен совместной службы.

На моих губах появляется ухмылка. Никто никогда не был застрахован от этого старика.

– Ну, не так уж он и соврал. Я служил за несколько лет до того, как попал на работу к твоему деду, просто он занимался этим чуть дольше – лет эдак пятьдесят. – Я подхожу к холодильнику и открываю дверцу. – Воды?

– Да, пожалуйста.

– Я бы предложил тебе пиво, но… – Оставлю это на ее усмотрение.

– Нет, вода будет в самый раз.

Достаю две бутылки и иду к столу. Вручаю ей одну, присаживаюсь, затем открываю свою. Делаю несколько больших глотков и произношу:

– Он не хотел пышных похорон.

– О, я знаю. – Она откручивает крышку с бутылки, но не пьет, ее глаза смотрят куда-то вдаль. – Вы были с ним, когда он умер.

Это не вопрос. Она уже знает. Должно быть, слышала это от Шеридана или кого-то еще.

– Да, – говорю я. Удивительно, что одно короткое слово может подтолкнуть нас к сотне разных мыслей.

Она на мгновение закрывает глаза, затем открывает их и облизывает губы.

– Где… – Она глубоко вдыхает. – Где именно… – выдыхает… – он умер?

Черт. Мне нужна короткая передышка.

Воспоминания все еще свежи в памяти. События того дня всколыхнули в душе кучу дерьма, с которым, как я думал, я уже смирился, но оказалось, что нет. Потому что оно все тут же вылезло наружу.

– Строго говоря, он умер в больнице. Сердечный приступ случился, пока мы ехали на грузовичке, – отвечаю я. – Его «ДжиЭмСи». Я был за рулем. Мы почти доехали до города.

Взгляд ее огромных черных глаз прикован ко мне, припечатывая каждое слово.

– «О боже». Все, что он успел сказать перед… Черт! – Я упираюсь руками в бедра, не желая снова вспоминать его последние минуты, но девушка заслуживает знать все. – Я сделал, что мог. Остановился, уложил его, нащупал пульс. Пульс был слабый, поэтому я позвонил 911 и повез его в больницу. Доктор встретил нас на стоянке, но было уже слишком поздно. – Я качаю головой, пытаясь прогнать неприятную картину из памяти. – Второй приступ случился, пока Джон был без сознания. Он-то его и добил, даже порог больницы не успели пересечь.

С одной стороны, мне хочется рассказать ей о нашей последней настоящей беседе, которая состоялась перед тем, как мы тронулись в город. Ведь, в конце концов, речь была о ней и о завещании. Никогда раньше я не верил историям о людях, точно знающих о своем последнем смертном дне. А теперь… Джон тогда вынудил меня еще раз пообещать, что я выполню каждое его указание. Доведу это дело до конца.

Я согласился, ведь мы столько раз обсуждали одно и то же. В то утро он был настойчив как никогда. Будто ясно видел, как мы сидим здесь с ней и ведем эту самую странную в мире беседу и я тупо не понимаю, с какой стороны взяться за все это.

– Зачем вы поехали в город? – тихо спрашивает она.

Черт. Я хоть и понимал, что девушка может задать этот вопрос, но надеялся, что этого не произойдет.

Мне нужно время, чтобы определиться, что ответить. В конце концов решаю сказать правду. Джон никогда не говорил, что ей нельзя этого рассказывать, после того как… Просто держал это в секрете.

– По иронии судьбы мы ехали на прием к доктору. – Да уж, тошно от такой иронии.

На ее лице – шок, самый настоящий.

– Прием? А что?..

– Ну, тот приступ, который… от которого… в общем, это был не первый раз, когда его сердце забарахлило. Первый случился несколько месяцев назад.

Она явно в недоумении.

– Что? Но почему он не сказал мне? Я же разговаривала с ним накануне… – Она вытаскивает салфетку из подставки в центре стола и вытирает глаза. – Накануне…

– Милая, он не хотел, чтобы ты знала. Не хотел, чтобы вообще кто-то знал. Доктор Райан порекомендовал операцию, но Джон даже слышать об этом не хотел. Да и сам медик лишь на пятьдесят процентов был уверен в том, что сердце выдержит такую нагрузку.

– Но… но почему он не сказал мне? – снова повторяет она, вытирая глаза. – Почему? Господи, я бы приехала. Взяла бы отпуск, была бы здесь, с ним, делала бы все, что ему нужно.

Я отрицательно качаю головой.

– Он не хотел, чтобы ты была здесь, когда это случилось, чтобы ты приехала увидеть его смерть. Он был очень гордым человеком.

Правильно это или нет, но я знаю, почему Джон так поступил.

Когда-то я сам прошел через этот ад. Вернулся домой, чтобы наблюдать, как кто-то увядает, медленно превращаясь в тень своего прежнего «я».

Она прижимает пальцы к губам, покачивая головой, из ее рта вырывается резкий вздох.

– Господи. Хотела бы я сказать, что вы врете, но не могу. Потому что именно так сделал бы дед.

Я рад, что она это понимает.

Ее вопли наверху заставили меня засомневаться в ее адекватности. Теперь же я вижу, что это был просто шок. Я был потрясен не меньше, потому что не рассчитывал увидеть ее там.

Я даю ей еще минуту, прежде чем она снова смотрит на меня, сглатывая комок боли.

– Как долго вы живете здесь, в доме? – Она передергивает плечами. – Просто я думала, что вы обитаете в охотничьем домике.

– Я и жил там, все верно. Переехал сюда после первого приступа. Джон не хотел быть один. – Да и я не хотел, чтобы он переживал все в одиночестве. Слишком тяжело.

Но его сердце было только частью проблем. Он хотел, чтобы я был поблизости. Пара лишних глаз не помешает, когда волки все ближе…

– Я только жалею, что он ничего не сказал мне. – Она сморкается и промокает нос салфеткой. – Я бы вернулась домой, без сомнений.

– Уверен, что ты бы так и сделала, но он этого не желал. – Мы уже обсудили это, но я все равно добавляю: – Ты была занята. Последнее, что Джон когда-либо желал, – вмешиваться в твою жизнь.

– Пф, как будто в ней было что-то, во что можно вмешаться. – Она откидывается на спинку кухонного стула и мгновение смотрит в потолок. – Уверена, что он рассказал вам об этом.

Я делаю еще один глоток воды.

– О чем именно?

Одной рукой девушка убирает длинные волосы с лица.

– Я облажалась. По-крупному. Три раза подряд.

Все правильно. Джон мало что утаил от меня.

– Недвижимость, не так ли? – спрашиваю я, желая проверить.

– Ну, типа того… вроде. Это называется флиппинг^[9]. Дома и разная недвижимость. Ну, знаете, покупаешь задешево, ремонтируешь там все, продаешь задорого. Просто однажды так попала с одними квартиросъемщиками, чуть ли не волосы на себе рвала… так что я подумала, а почему бы не попробовать купить классный дом, из этих, в которых предусмотрен экономный расход воды, электроэнергии и прочих ресурсов, и сделать из него конфетку?

Я киваю, зная все о ее бесконечных катастрофах с недвижимостью, всех этих флиппингах-шлип-пингах и о том, что ни одна из ее задумок никогда не реализовалась так, как было запланировано. Но я все равно хочу услышать это от нее лично. Выяснить, на самом ли деле она такая честная, как утверждал Джон. Если нет, тогда весь его план может пойти псу под хвост.

– Звучит так, как будто ты вызубрила свою домашку наизусть, – говорю я ей. – Я слышал, что недвижимость в Калифорнии – верняк, особенно если звезды станут как надо.

– Ну, похоже, в моем случае они вообще исчезли с небосклона. Дурацкие созвездия. – Она наклоняется вперед и кладет оба локтя на стол.

Я смотрю на дверь, размышляя, когда приедут ее родители. Надеюсь, сейчас тот самый момент. Надо услышать ее мнение и получить подпись, прежде чем тут будет толпа.

– Так, и что случилось?

– Ну, первый дом, который я купила, оказался слишком старым и был весь в асбесте. Так что к тому времени, как все это убрали – а это вылилось в громадный и дорогостоящий объем работы, который не был учтен при оценке, – у меня уже не осталось денег на реконструкцию. Я вынуждена была продать его как есть, почти полностью разрушенным.

– Хреново. И что, при покупке дома этот момент не был учтен в договоре? – Я поднимаю бровь. Джон рассказал мне свою версию, и мне любопытно, насколько их версии будут близки. – Я имею в виду асбест?

– Ну… наверное, я просто облажалась. Значительно недооценила расходы на капитальный ремонт.

– Почему? – Я не особо мастер в такой болтовне, но ее легко подтолкнуть.

Так что просто продолжаем. Пусть она почувствует себя комфортно. А там придет очередь и документов.

Она хмурится.

– Почему?

– Ну да, почему? Разве ты не консультировалась со специалистами? Чтобы получить оценку?

Ее подбородок резко поднимается.

– Хм, вообще-то да. Я не полная идиотка, даже если выгляжу как… – Она прерывает фразу на середине, потирая руками плечи. – Проехали.

Я пожимаю плечами.

– Получается, они по факту запросили больше, чем было в смете? – Я продолжаю настаивать на ответе. Специфичном. Просто чтобы убедиться в нескольких вещах. – Это должно было быть их проблемой, а не твоей.

Ее плечи опускаются.

– Да, вероятно, должно, но владелец компании – хороший друг моего отца и… – Она качает головой. – Что тут еще сказать?

Я киваю. Это именно то, что сказал Джон: компания принадлежала одному из друзей Гарри.

Джону было много чего сказать и об этой, и о следующей ее попытке.

– А как насчет следующих домов? У тебя ведь было больше одного, не так ли?

Она подпирает подбородок ладонью, и ее глаза становятся прозрачными.

– Там были термиты! Пришлось заменить фундамент и опорные стены, которые оказались дороже, чем я планировала. Снова…

– А у твоего отца нашелся еще один друг, которого он привлек, не так ли?

Она нахмурилась, а затем выдохнула:

– Мне нужна была помощь. Они дали лучшую цену, какую только могли.

Второе очко в пользу Джона. И ее. Она была честна до сих пор.

– Как насчет третьего дома?

Ее губы трогает мечтательная улыбка.

– Это было очаровательное маленькое бунгало на пляже. Я действительно думала, что напала на золотую жилу. Школа была позади, так что все свое время и силы я вложила в него. Вместо строительной компании я наняла пару высококвалифицированных специалистов и лично помогла со всеми чертежами. И какое-то время это было прикольно. Мне нравилась эта переделка.

– И что случилось? – Джон сказал, что в тот раз она даже закончить не успела, как вмешались ее родители.

Она напряженно смотрит на меня, а затем, вздохнув, отводит взгляд.

– Моя мама. Вот что случилось.

Бинго.

Джон предупредил меня, что я постоянно буду натыкаться на ее родителей, особенно ее чертову мамочку. Это одна из причин, из-за которых он заставил меня пообещать помочь.

– И что же она сделала?

– Она продала его своей подруге еще до того, как я уложила новые полы. Сделка за наличку. Типа большая услуга, как она подумала, против которой я не буду возражать.

Это все объясняет. Моя дежурная улыбка сползает с лица. Ее матушка, должно быть, коварна, как и утверждал Джон, даже если речь идет о ее собственной дочери.

В соответствии с планом я должен быть очень осторожным, когда дело дойдет до ее родителей. Кажется, что прямое столкновение с ними может сработать даже лучше.

– Я такая идиотка, – шепчет она резко, больше для себя и для мира, чем для меня.

– Эй, это бизнес. До хрена жестких уроков на пути к богатству. И Джон сейчас точно согласился бы с этим.

Я все еще сочувственно улыбаюсь, когда она поднимает голову, и печаль на ее лице сменяется другой эмоцией.

– На самом деле, милая, это не совсем твоя неудача в сфере недвижимости. Скорее, твоя единственная ошибка, которую ты совершила, заключалась в том, что ты позволила своим родителям влезть в твои дела. – Надеюсь, она уже и сама поняла это. Так что со следующим этапом будет проще.

Белла усмехается.

– Дед сказал то же самое. Но я одолжила у них деньги, чтобы купить первую недвижимость, поэтому у меня не было выбора.

Ну да, одолжила, но на самом деле это были деньги Джона. Просто он передал их через родителей.

Конечно, это вообще-то не мое дело, за исключением случаев, когда прошлое переплетается с поручениями в настоящем.

Я делаю еще один глоток воды и, поставив бутылку обратно на стол, спрашиваю:

– Собираешься покупать что-то еще?

– Нет. Бунгало продано на прошлой неделе, и я попросила отдать деньги моим родителям. Ту сумму, которую я одолжила. – Она пожимает плечами. – Может быть, когда-нибудь я попробую снова, у меня есть диплом по дизайну. – Осматривая кухню, она произносит: – Что касается недвижимости… Дед сказал, что он сделал ремонт в доме, но я даже не ожидала такого размаха. Эта кухня… что происходит? Шкафы, полы, кухонная столешница, все это оборудование…

– Не забудь про светильники, – добавляю я.

Она кивает и улыбается.

– Кого он нанял?

Я усмехаюсь.

– Ты смотришь прямо на него.

Она широко распахивает глаза.

– Да ладно! Правда?

Я киваю. Это та точка соприкосновения, которая может помочь заслужить ее доверие, поэтому я встаю, окинув быстрым взглядом дело своих рук.

– Ремонт в ванной тоже делал я.

Джон хотел сделать весь ремонт полностью для нее. На тот случай, если она вернется. У меня были сомнения, что она действительно приедет, но сейчас у меня перед глазами свидетельство его правоты.

Мистер Рид никогда ничего не делал кое-как. Он терпеть не мог ничего, кроме самого лучшего. Вера в его маленькую девочку поддерживала старика, и именно она, эта вера, привела девушку сюда. Теперь дело за мной.

Я не могу подвести Джона так, как это было с Энджи, Шерри и Терри. Они, черт побери, рассчитывали на меня. Больше такому не бывать.

Джон Рид практически стал для меня семьей, которой у меня больше нет.

– Так вот почему дед нанял вас? Из-за ваших навыков по ремонтным работам?

Я пожимаю плечами.

– Он нанял меня, чтобы я занимался всем, что бы ему ни понадобилось. Типа мастер на все руки плюс то, чему я учился по ходу дела.

Больше всего Джона интересовали мои навыки телохранителя, эту роль я буду выполнять при ней, но Белле не нужно знать это прямо сейчас. Даже Джон не знал всего, что происходило в «Норт Эрхарт».

– А твои родители приедут сюда?

– Я не знаю, – говорит девушка. – Не сегодня, уверена.

Я встаю, подхожу к стойке со стопкой ожидающих ее документов.

– Ты подписала все бумаги, которые дал Шеридан? – спрашиваю я, прежде чем взять документы. Страницы брачного договора перемешаны с рутинными документами.

– Да. – Она видит, что у меня в руках. – Он сказал, что здесь будет намного больше.

Прямо в точку, Шеридан.

– Все готово и ждет тебя, – говорю я ей с дружеской усмешкой. – Довольно приличная стопка. В основном переоформление документов для компаний, занимающихся коммунальными услугами, ну, там, электричество, телефон, газ – вся эта фигня, в которой нужно сменить имя Джона на твое.

Она тяжело вздыхает и смотрит на стол.

Я беру стопку и ручку. Изо всех сил стараясь, чтобы дальнейшее прозвучало самой скучной и утомительной вещью на свете, я спрашиваю:

– Как насчет подписать это прямо сейчас? Займет минут десять, ну, двадцать от силы.

– Да, в принципе, почему бы и нет. – Она пожимает плечами. – Шеридан сказал, что вы поможете мне. Спасибо за заботу. Я даже не подумала о коммунальных услугах, но, да, давайте просто сделаем это.

Я беру пачку, кладу перед ней и протягиваю ручку.

Снова укол вины.

Понятное дело, что все это чертовски неправильно.

Раньше я никогда умышленно не обманывал кого-то подобным образом, и совесть грызет меня с тех пор, как я согласился на эту брачную авантюру.

Но это же исключительно ради ее безопасности, так ведь?

Ладно, согласен, это тупо оправдания. План, разработанный Джоном, включает в себя намного больше, чем просто деньги и кусок земли.

Жизни людей, в том числе жизнь этой молодой девушки, сидящей передо мной.

Для этого нет подходящих слов.

Никто, кроме меня, не сделает этого. А я смогу. Я обещал.

Держа руку поверх стопки, я указываю на место для подписи на первом листе.

– Это для телефонной компании. Не знаю, сохранил ли кто-то еще стационарный телефон, но ты же знаешь Джона… – После того, как она подписывает его, я пролистываю только нижнюю часть страницы. – Это для газовой компании.

Мой пульс учащается, когда я переворачиваю следующую страницу, затем другую. Некоторые листы совершенно не нужны, просто необходимы для массовости, чтобы она не захотела их читать.

Я задерживаю дыхание, когда она продолжает подписывать. Я практически не дышу до тех пор, пока на самой последней странице не появляется ее аккуратная округлая подпись.

Спасибо, черт возьми.

Когда она заканчивает, то опускает ручку и вытирает ладонью щеку.

Я замечаю влажный след, и мой желудок сжимается.

Даже мне тяжело. А ей стократ сложнее.

Честно говоря, я на пятьдесят процентов был уверен в том, что встречу в ее лице капризную, испорченную штучку, настолько избалованную, что наверняка захотела бы сбежать через час или два.

Джон всегда настаивал на том, что его Белла была не такой, но, проведя здесь четыре года и зная совершенно точно, что она ни разу не приехала к деду, я не был уверен, что он прав. До сих пор сомневаюсь.

Черт, даже сейчас часть меня хочет сказать, что я перееду обратно в охотничий домик, но тогда потеряю ее из виду, а я не могу этого допустить.

Она мое прикрытие и в то же время единственная драгоценность, которую я должен защищать. Не так уж и отличается от службы в армии, где нельзя было оторвать взгляда ни от того, кто прикрывает спину, ни от мишени в прицеле.

Я собираю пачку документов, похлопывая ею о стол, чтобы подровнять края.

– Ну, вот и замечательно. Самое сложное позади. В шкафах куча разной еды, так что угощайся всем, что придется по вкусу, – говорю я. – Твоя комната наверху ни на йоту не изменилась.

Она моргает несколько раз, словно пытаясь удержать слезы.

– Спасибо.

Отодвигаясь от стола, она встает.

– Прошу прощения, думаю, действительно, надо распаковать вещи и… – Глубоко вздохнув, она сжимает губы, и слезы текут из глаз. Глядя, как она трясет головой, я понимаю, что девушка на грани. Она поворачивается и выбегает из комнаты, не сказав больше ни слова.

Ну, здравствуй, чувство вины. Это дерьмо таскалось за мной тенью на протяжении последних нескольких лет, а сейчас, слыша ее приглушенные рыдания, оно наваливается с особой силой.

Твою мать.

Даже не знаю, почему я думал, что это можно провернуть с минимальным ущербом для всех.

Никакой ошибки – в любом случае это будет выглядеть отвратительно. По-другому не выйдет.

Отнеся бумаги на заднее крыльцо, я собираю снаряжение для стрельбы и переношу в свою спальню. Моя комната прямо напротив ее, через коридор – боюсь, это максимальное расстояние от Беллы Рид на следующие шесть месяцев.

– Черт бы тебя побрал, Джон, – бормочу я себе под нос. – Надеюсь, ты доволен, где бы ты сейчас ни находился.

Белла

Лестница, коридор, спальня – перед глазами размытые пятна.

Я закрываю глаза и прислоняюсь к только что закрытой двери. Это не помогает сдержать слезы, которые льются сплошным потоком.

Я не могу перестать видеть имя дедушки.

Джон Рид.

Оно было там, напечатано жирными буквами на верхней части первого листа документа, который я подписала. Рада, что мистер Крышесносный – названное Шериданом имя вылетело из памяти – не попросил прочитать каждую страницу. Я бы никогда не добралась до последней. Это навсегда, и слишком внезапно, и слишком реально.

Деда нет.

Умер.

Его лицо, голос, юмор, все – ничего больше нет.

Слезы текут горячие, каждая новая дорожка горячее предыдущей, и у меня ничего не осталось, нет сил, чтобы бороться. Я сдаюсь, скользя вниз по двери прямо на пол. Лоб упирается в колени, и я обнимаю ноги, скрючиваясь в тугой комок, стараясь стать как можно меньше. Боль полностью охватывает меня.

– Ох, дед.

Всего два слова. Но так много воспоминаний.

Я, еще совсем маленькая, сижу с ним в седле на Эдисоне. Помню жаркое летнее солнце, запах кожаной куртки деда с намеком на одеколон с ароматом хвои, которым он всегда пользовался.

Иду вниз по лестнице, мне лет одиннадцать или двенадцать, слышу, как он разговаривает по телефону.

– Забудь об этом, Молли. Она в порядке. Пока она со мной, она счастлива. – Я слышу, как он вешает трубку, и в ту же секунду хмурое лицо освещает улыбка, когда он замечает меня.

Дед обнимает меня так, как только он умел, в последний раз, когда мы вместе уезжаем с его ранчо в аэропорт. Мне только что исполнилось восемнадцать, и я стала для него легкой добычей в новом виде поддразнивания: дед изводит меня вопросами, когда же привезу к нему бойфренда, когда же наконец выйду замуж и подарю ему правнуков.

А теперь… теперь он никогда не получит ответов на эти вопросы. Да и я чертовски боюсь, что сама этого никогда не узнаю.

Кажется, что я останусь на полу навсегда, но шум в коридоре заставляет меня поднять голову. Комната все еще плывет перед глазами, но слезы высохли. Глаза печет, как будто в них насыпали горячих угольков.

Больно мигать. Больно дышать. Больно жить. Я убеждаю себя, что просто должна привыкнуть к этому. К боли. И что она не пройдет в ближайшее время.

Из коридора раздается звук закрывающейся двери. Готова поспорить, снова этот мужик.

Встаю с пола, подхожу к большой двуспальной кровати с высоким матрасом. Улыбка растягивает непослушные губы. Мне было четырнадцать лет, когда я впервые заинтересовалась дизайном. Должно быть, я часами смотрела канал «Дом и Сад»^[10]. Мама не разрешила обставить мою спальню в доме, где мы тогда жили, но летом дед позволил мне переделать комнату на ранчо.

Я сказала, что уже слишком взрослая для односпальной кровати с розовым и белым балдахином, которая стояла тут, сколько я себя помнила. Он предоставил свободу действий, разве что не разрешил делать никаких пристроек. А я заявила, что должна понимать бюджет, чтобы можно было составить реальный проект. Дед согласился. И мне было так весело распечатывать фотографии из интернета и прикреплять их на пробковую доску, показывая ему все! Я, вероятно, накидала около двадцати эскизов, прежде чем остановилась на теме комнаты в стиле рустик^[11]. Естественно, его любимый. Мой тоже.

Я очень не хотела уезжать из этой комнаты той осенью в школу в Орегоне.

На самом деле я в принципе ненавидела покидать ранчо.

Глубоко вздохнув, я провожу рукой по пуховому одеялу, радуясь, что комнатка оформлена в том стиле, который мы выбрали. Мне до сих пор он нравится так же сильно, как и в то время.

Мебель из натурального дерева и красно-зеленый плед. Возможно, не во всех домах это смотрится хорошо, но в нашем подобный дизайн всегда будет выглядеть уютно и современно.

В Орегоне тоже встречались любители стильной простоты, но именно здесь, вдали от других жилых домов, такое оформление смотрелось наиболее уместно.

На следующий год я отремонтировала другие комнаты. И снова дед дал мне полный карт-бланш и определил мой бюджет. Я наслаждалась каждой минутой, проведенной без сна над чертежами и эскизами: охотничьи домики, небольшие коттеджи, даже лоскутные одеяльца, – все намного удобнее и практичнее, чем мог бы вообразить в самых смелых мечтах сказочный Пол Баньян^[12].

Мысленно представляю преобразившуюся кухню. У меня пока не было времени, чтобы как следует все там рассмотреть, но на первый взгляд хай-тек и деревенский стиль были невероятно гармонично объединены с помощью царящих в ней землисто-коричневого, черного и золотистого цветов.

Звонок мобильного пугает меня.

Черт, скорее всего, это родители. Прошло уже несколько часов с тех пор, как я в отвратительном настроении уехала из отеля. Нет никакого желания отвечать, но я все же должна как минимум уведомить их, что добралась без приключений.

Я открываю сумочку и достаю телефон. И меня охватывает чувство громадного облегчения, как только вижу высветившееся имя.

Алекса Майби – единственный на этой планете человек, понимающий, как много значил для меня дед. Провожу пальцем по сенсорному экрану.

– Привет!

– Привет, подруга. Ты там жива? Я переживала. Хотела звякнуть еще вчера вечером, но подумала, что ты наверняка занята этими – сама знаешь кем. Как ты, держишься там?

От звука ее вечно бодрого голоса я бы разрыдалась, если бы мои глаза не были уже сухими и горячими, как песок в пустыне.

– Скорее да, чем нет. Похороны прошли нормально.

– Уверена? Что-то ты звучишь не особо.

Я вздыхаю. От нее невозможно что-либо скрыть. Мы были соседками по комнате с первого года обучения в колледже. И лучшими подругами. Она знает меня как свое собственное отражение. Я сажусь на кровать и снова вздыхаю.

– Ты и правда хочешь знать? Ладно. Это просто какой-то кошмар.

– Я знаю это, Беллочка, – говорит Алекса. – Я бы очень хотела найти слова или возможность сделать для тебя хоть что-то, чтобы облегчить горе, но…

– Все хорошо. Никто ничего не может сделать, но мне приятно слышать твой голос. Это очень помогает.

– Родители там? – Я слышу беспокойство в ее голосе, когда она задает этот вопрос. Понизив голос практически до шепота, Алекса уточняет: – Стесняюсь спросить, твоя Мамзилла тоже там?

Слыша дурацкое прозвище, данное подругой моей матери, я впервые за день смеюсь по-настоящему. Алекса не любит моих родителей даже больше, чем они ее.

Мать называет Алексу «недостойной», что бы это ни значило. А отец… ему совершенно до лампочки.

– Слава богу, не на ранчо. Они остались в городе, в отеле, как понимаешь, в президентском люксе.

– Ну и чудненько. Больно они тебе там сейчас нужны со своей хренью.

– Ну, дело в том, что эта их хрень – мой крест на всю оставшуюся жизнь. Но то, что происходит сейчас, это вообще… – Я сглатываю ком в горле.

Разумеется, я ее заинтриговала. И она ждет продолжение. А как это объяснить любому нормальному человеку?

– Дедушка все оставил мне, – выпаливаю я.

– Он оставил… Ни фига себе заява! Вообще все?! Ты что, шутишь?

Молчание красноречивей любых слов. Она громко покашливает.

– Позвольте на секунду заметить, что я была представлена еще до того, как вы стали знаменитостью. И напроситься на вечеринку в Голливуде с каким-нибудь горячим парнем из Инстаграма, за которого вы решите выйти замуж. Хотя на фига тебе парень? Обзаведись целым гаремом!

– Лекса-а-а… – Я изо всех сил стараюсь не рассмеяться.

Она забавная, но сегодня, с учетом всего случившегося, это не к месту.

Ее визг, которому позавидовал бы и «Мак-5»^[13], и последовавший легкомысленный смешок такие громкие, что я убираю трубку подальше от уха.

– Боже, дамочка, я бы хотела увидеть своими глазами выражение лица твоей мамы в тот момент! Это должно быть бесценно! – Отсмеявшись, она продолжает: – Прости, я понимаю, что это не совсем прилично… Но я уже говорила, что просто не могу поверить в ваше родство.

Алекса и правда говорила это много-много раз. Каждый раз, когда мама уходила от нас.

– Придется поверить, – говорю я. – Помнишь? Это из-за меня ей пришлось пройти через операцию. Роды испортили ее идеальное тело. – Я стараюсь произнести это со смехом, но мама действительно несколько раз при мне так сказала.

– О да, конечно-конечно. Держу пари, что именно поэтому ей пришлось исправлять форму носа.

И я не выдерживаю и все же смеюсь вместе с ней. Вот почему матери никогда не нравилась Алекса. Девушка говорит, что думает, без прикрас. За это я так ее ценю.

– Да ладно тебе, ты прекрасно знаешь, что я имела в виду подтяжку живота и груди после родов.

– Сколько раз? Хм, я вроде как сбилась со счета, пытаясь вычислить, какую из частей своего тела она еще не подтягивала, – продолжает веселиться Алекса.

Она чертовски права, к сожалению. Основная причина, по которой мы переезжали с Западного побережья на восток и обратно, когда я была маленькой, заключалась в том, что мама хотела находиться поближе к самым лучшим клиникам пластической хирургии.

– Я скучаю по тебе, Лекса, – говорю я, вытирая слезы со щеки. Эти хотя бы от смеха.

– Я тоже. – Ее голос смягчается. – И-и-и… надолго ты там? Много забот? Я имею в виду, что процесс вступления в наследство, да еще такое значительное, наверняка связан с кучей проблем? Просто хочется надеяться, что ты там застряла не навсегда.

На мои плечи опускается тяжесть. Мне казалось, самое сложное я ей уже рассказала, но шесть месяцев здесь? С чего, блин, начать?

– Ну… я даже не знаю, сколько потребуется времени на это. Адвокат вкратце описал мне ситуацию после оглашения завещания, но, если честно, я тебе даже пересказать не смогу. Я была как в тумане.

– Ясен пень. У кого угодно мозги вскипели бы. Надеюсь, он это понимает.

Я киваю, хотя знаю, что она меня не видит.

– Понимает. Он приятный человек. Сказал, что поможет мне во всем. Завещание было очень специфическим. Дед прописал буквально все, черт побери. Мы встретимся с адвокатом через несколько дней. После того как родители уедут и страсти утихнут. – Я окидываю комнату взглядом. – Алекса, должна признаться, я понятия не имею, когда вернусь в Калифорнию. Это завещание… оно странное. Ты помнишь мои рассказы о дедушке? Он был потрясающим, но иногда немного эксцентричным. По завещанию я должна прожить на ранчо шесть месяцев.

– Шесть месяцев? Серьезно? – Ее голос меняется, но она не злится. Скорее, тревожится и расстраивается.

Я выдыхаю с облегчением.

– Не волнуйся. Я переведу тебе свою долю за аренду квартиры.

Честно говоря, я собираюсь отправить немного больше, но по телефону не буду говорить об этом. Я знаю, что она сто процентов откажется.

– Не-а, офигеть! Шесть месяцев. Но лишь бы ты была счастлива, Беллочка, – говорит она мне, возвращаясь к своему обычному тону.

– Я… счастливее, чем ты думаешь. Прошло столько лет, пока я наконец смогла вернуться в этот маленький городок. Я люблю это место, если честно. Всегда буду любить.

– Знаю, но, черт возьми, я буду скучать. Так что ты там давай, приезжай, как только сможешь.

– Как только – так сразу. – Мое сердце учащенно бьется в груди.

Я буду безмерно скучать по подруге. Не желая снова разреветься, я говорю:

– Короче, как сказала, я все равно буду оплачивать половину арендной платы и ежемесячные счета. Так что ты на этот счет можешь не…

– Прекрати немедленно! Я не поэтому буду скучать по твоей мордахе, и ты это знаешь.

Она замолкает на мгновение. Я тоже.

Нам сложно выражать чувства, понимаете? Я имею в виду по отношению друг к другу. Никто и ничто не могло помешать нашей дружбе, или нашим попойкам, или задушевным беседам о понравившихся мальчиках. Мы были неразлучны. Но мы никогда не задумывались о будущем нашей дружбы.

– Ты моя лучшая подруга, – говорит Алекса. – Я видела тебя практически каждый день в течение последних шести лет. Ты Моника для моей Рейчел^[14]. Я никуда не денусь, и ты тоже, дамочка.

Вот как она всегда описывала нас, и это было правдой.

С первого дня ее «инь» и мой «ян» сделали нас подходящими друг другу подружками. Последующие годы превратили нас практически в сестер. С совершенно разными родителями, конечно.

У нее просто потрясающие родители. Мои, ну… не настолько.

Шесть месяцев без Лексы – это какой-то капец.

– Может, ты прилетишь сюда, в этот маленький американский городок? Типа на длинные выходные или что-то в этом роде.

– Ну, может, и так. Посмотрим, как там сложится с моей работой. Я пока еще не отработала достаточно долго, чтобы попросить отпуск.

А то я не знаю. Она только четыре месяца назад устроилась на работу своей мечты в качестве мультиплатформенного редактора для крупной телерадиокомпании, трудясь над всем – от ситкомов до ежедневных выпусков новостей.

– Нет проблем. Просто одна из нас в какой-то момент сядет в самолет. И по-любому я осенью точно буду в Калифорнии.

– Это было бы здорово! А до тех пор не вздумай пропадать.

– Я буду звонить каждую неделю, Лекса, и держать тебя в курсе всех событий.

– Куда ты денешься, ведь это я буду тебе названивать.

Мы обе смеемся. Я благодарна вселенной за такую потрясающую подругу.

– Ладно, ты скажи, тебе что-нибудь надо? Что я могу послать тебе? Отправить курьером?

– У меня есть все что надо, но спасибо.

– Просто дай мне знать, если вдруг потребуется. Одежда. Обувь. Немного цивилизации.

Я снова смеюсь.

– Да ладно тебе. Тут же не Антарктида или что-то в этом роде. Даже если зимы тут суровые.

Честно говоря, она у меня та еще шмоточница. У нее шкафы вечно забиты ультрамодными новинками. В отличие от моей мамочки я никогда особо не следила за модой и была равнодушна к брендовым вещам.

– Все, что мне надо, я могу купить и тут в магазине. Даллас – маленький город, но тут есть…

– Магазин, в котором продаются джинсы и майки? – спрашивает она. – Ну, в принципе, учитывая, что это то, что ты обычно носишь…

«Чокнутый Шек» – один из самых известных магазинов в Далласе. По крайней мере, был раньше. Там продавали настоящую одежду в стиле покорителей Запада, от которой у меня сносило крышу. Каждое лето я закупала себе полностью новый гардероб. И каждый раз мне приходилось все оставлять у деда.

Когда бы я ни пыталась привезти с собой что-то понравившееся, мама находила и выбрасывала, предварительно отругав за отвратительный вкус и любовь к «дешевой фигне для пастушек».

Я надеюсь, что этот магазин все еще работает, потому что у меня наконец есть время и деньги, чтобы наслаждаться тем, что выбираю я. С улыбкой говорю Алексе:

– Прямо сейчас на мне твое маленькое черное платье, которое я одолжила у тебя на похороны. – Поднимаю ногу. – И твои черные лодочки.

Она смеется.

– Я рада. Даже если люди грустят, они должны делать это стильно. Что сказала Мамзилла?

– Думаю, она даже не заметила.

Я снимаю волос с платья. Конский. Эдисона.

– Я отправлю тебе и платье, и туфли по почте. Спасибо за то, что выручила, но… я не уверена, что когда-нибудь снова захочу увидеть этот наряд.

– Заметано.

– Еще раз спасибо, Лекса. Мне это было необходимо. – Я лениво кручу волос между пальцами. – Мне пора. Приму душ и переоденусь. – А потом пойду в амбар повидаться с Эдисоном. Он, вероятно, ждет меня.

– Ты там одна? На ранчо?

Черт. Она как чувствует что-то. Тон, которым она задает вопрос, – как будто что-то знает.

– Хм… нет. – Дрожь пробегает по позвоночнику.

Должна ли я рассказать о мистере Крышесносном? Было бы неплохо для начала вспомнить его имя.

Алекса была бы в восторге, узнай она, что я не одна. И что я делю дом с парнем, от которого ей бы снесло башню, рассмотри она его как следует. Я видела книги, которые она читает. Если бы этого мужчину поместили на обложку, то девушки свернули бы шеи, пытаясь разглядеть книжку на полке.

И, разумеется, у нее тут же найдется масса предложений по поводу того, как именно его надо использовать.

Вот поэтому я и не хочу ей ничего говорить о нем. Не прямо сейчас уж точно.

– Эдисон здесь. Я и правда не одна.

– Эдисон-Эдисон? Тот конь? Он все еще жив?

В моей спальне в нашей квартире висит картина на холсте – я и конь.

– Жив, здоров и великолепен, как всегда. Он встретил меня, когда я подъезжала к дому.

– О, черт, это круто. Приласкай его от моего имени. Или что вы там делаете с лошадьми.

– Обязательно.

– Значит, ты там одна? Только с Эдисоном?

Я знаю, почему она так настойчиво спрашивает. Я трусиха. Всегда была.

Ненавижу оставаться в одиночестве.

С самого детства. А еще я с самого детства совершенно не умею врать.

– Технически нет, не одна. Здесь, на ранчо, живет еще старый армейский приятель моего дедушки, которого он тоже упомянул в завещании. Он поможет мне.

– О, отлично! Я рада слышать, что ты не одна. Ну все, я тебя отпускаю. Звони мне.

– Ты тоже.

Слава богу. Неловкий момент с полыхающими от смущения щеками предотвращен.

Я отключаю телефон и бросаю его обратно в сумочку. Душ, переодеться в свое и повидаться с Эдисоном. Все три пункта плана звучат восхитительно.

Вытащив все необходимое из чемодана, иду в ванную.

В ней тоже сделан шикарный ремонт. И я снова отмечаю, что все новшества удивительным образом гармонично вплетаются в очарование старого сельского дома. Я сама не сделала бы лучше.

Кто бы мог подумать, что у мистера Крышесносного еще и руки золотые? И это плюс к тому, что парень выглядит жарче, чем солнце, а подкрадывается бесшумно, как пантера.

Керамическая плитка в душе великолепна, новая встроенная ниша для мыла и шампуня, запах которого напоминает мне о нем, мистере Высоком, Татуированном и Мускулистом.

Тот же аромат наполнил воздух, когда он вывалился из двери ванной в нашу первую встречу.

Классный аромат, такой… мужской.

Я мою голову своими шампунем и бальзамом, оставляя бутылочки рядом с другим набором, стоящим в маленькой нише. Обсохнув и переодевшись, я подсушиваю волосы феном, затем иду обратно в спальню прямиком к шкафу. Открываю дверцу и кидаю трусики и лифчик в плетеную корзину рядом с несколькими парами ботинок, а затем вешаю на плечики черное платье.

Вешалки забиты старой одеждой, которую я оставила здесь много лет назад. Я в задумчивости разглядываю вещи, пытаясь решить, можно ли что-нибудь из этого использовать. Джинсы под вопросом, а вот сапоги и рубашки вполне могут налезть. Тут куча всего, что надо будет примерить.

Ковбойские рубашки с длинными рукавами, кое-какие из них на кнопках вместо пуговиц, как летние хлопковые, так и в более теплом варианте – из флиса. Я достаю сразу оба варианта. Одна в розовую и голубую клетку, вторая – черная вельветовая. Поворачиваюсь к зеркалу, установленному внутри шкафа, и сердце выскакивает из груди.

– Что за?..

Я бросаю черную рубашку на стул рядом со шкафом и натягиваю клетчатую прямо поверх белого топа, прежде чем приподняться на цыпочках и отклеить оранжевый стикер, прилепленный к верхней части зеркала.

И в этот раз записка – всего пара слов:

«Добро пожаловать домой, Белла. Доверься приключению.

С безграничной любовью, дед».

Я сияю.

– Я так и сделаю, дед, и тоже всегда буду любить тебя.

Я подхожу к прикроватной тумбочке, чтобы оставить на ней записку, и начинаю хохотать над тем, что нахожу там. Это свежая коробка с леденцами.

– Ох, дедушка, ты обо всем подумал, – шепчу я.

Открыв упаковку, я достаю конфету и очищаю прозрачный целлофан. Затем кладу в карман рубашки и возвращаюсь к шкафу за коричневыми ковбойскими сапогами. Они мне в самый раз и так удобно сидят на ноге, что сердце переполняет счастье. В последнюю секунду переодев штаны и напялив темную рубаху вместо легкой, я направляюсь к двери, готовая к встрече с Эдисоном.

Конь в загоне рядом с амбаром, его большие карие глаза наблюдают за мной, пока я бегу по ступенькам крыльца. Он тихо ржет, когда я обхожу свой джип.

– Иду, иду, приятель. Придержи лошадей, – говорю я ему, смеясь над собственной глупой шуткой.

Так и должно быть. Старые друзья. Глупые шутки. Свежий весенний воздух.

Его голова торчит над верхней перекладиной, и он фыркает, словно говоря: «Поторопись».

– Я хотела устроить тебе сюрприз. Но ты уже знаешь, что у меня есть, не так ли?

Он тихонько ржет, когда я подхожу к загону.

– Ладно, ладно. Все уже. – Я целую его в морду и вытаскиваю леденец.

Он вскидывает голову, а затем вытягивает шею и откусывает половину конфеты.

Я глажу его, пока он жует.

– Тебе повезло, что твои зубы остались целы после того количества леденцов, которое я скормила тебя много лет назад.

Он кривит губы, словно желая показать, что все зубы у него в идеальном состоянии.

– Никогда не меняйся, – шепчу я, качая головой, и протягиваю конфету, чтобы он мог откусить еще раз.

Пока он хрумкает, я оглядываюсь через плечо на звук отдаленного мотора.

Через западное поле едет квадроцикл. Опознаю водителя по внушительной фигуре и ругаю себя, что не могу вспомнить его имя.

Черт, как же там было? Я закрываю глаза, пытаясь припомнить наши беседы с дедом. Вместо этого перед глазами стоит сцена знакомства – он после душа, требующий, чтобы я перестала орать.

Блейк?

Нет, Дрейк.

Дрейк Ларкин.

Эдисон толкает меня в плечо. Я даю ему последний кусочек леденца и тихо спрашиваю:

– Что ты думаешь о мистере Ларкине? Странный парень, не так ли?

Эдисон фыркает и топает ногой. И снова толкает меня.

– Правда? – Я смеюсь. – Прям настолько?

Конь снова кивает головой.

Я хлопаю его по носу.

– Тогда все в порядке. Если ты одобряешь, то я рада, что он здесь. Что-то подсказывает мне, что нам понадобится любая помощь, которую мы можем получить. – Квадроцикл уже почти у амбара, поэтому я наклоняюсь ближе к Эдисону и шепчу: – Знаешь, я рада, что он не настолько стар, как я себе представляла. Было бы довольно странно, если бы кто-то старше папы слонялся поблизости.

Эдисон обнюхивает мою ладонь.

– Эй, нет, парень, ты стрескал свою порцию на сегодня. Больше не дам.

Квадроцикл останавливается рядом со мной. Я вижу, что он большой, из тех, где рядом с водителем может сеть еще один человек. На самом деле там спокойно усядутся даже два пассажира.

– Ты дала лошади леденец? – спрашивает Дрейк.

– Ну да. – Я приноравливаюсь и чешу Эдисону шею под головой. – Разве дед никогда не говорил тебе? Это лучший конь на всем белом свете. Все остальные…

– Все остальные лошади только мечтают хоть немного быть похожими на него, – заканчивает Дрейк за меня. – Я уже понял.

Я смеюсь. Именно так звучала «реклама» Эдисона в устах деда.

Может быть, потому, что я вспомнила имя, начинаю замечать в Дрейке кое-что другое. На этот раз он одет, и я могу не прятать глаза. Татуировки и горы мышц – не единственное, что я теперь вижу.

Конечно, на встрече в кухне он тоже был одет, но мой разум все еще был в смятении. Теперь я спокойна.

Отмечаю яркий небесно-голубой цвет глаз в окружении темных ресниц. Темно-русые волосы подстрижены, но достаточно длинные, чтобы их можно было перекидывать в любую сторону, а отросшая за день щетина, странным образом притягательная на вид, покрывает нижнюю челюсть.

Если бы классический ковбой из Северной Дакоты, описанный в женских романах, решил заглянуть в тату-салон, прежде чем предстать во всей красе, он бы недотянул до Дрейка.

С трудом отведя взгляд, я киваю, прислонившись головой к коню.

– Эдисон – единственный в своем роде. Я рада, что дед поделился с тобой нашим любимым выражением.

– Ну, ему тоже есть, о чем мечтать, если остальные лошади так же одержимы идеей побегов из загона.

Его суховатый юмор заставляет меня рассмеяться.

– Он так и сражается с замками, да?

– Черт, да. Я не смог догнать его до самого озера и думаю, что он остановился только потому, что прикидывал – переплыть его или построить мостик.

Я хихикаю, но затем вылавливаю основное. Что-то подобное он уже говорил там, в доме. Зачем Эдисону спешить к озеру?

– Что ты там делал, дружище? – спрашиваю я Эдисона.

Конь фыркает.

– Это очень странно. Он всегда обожал взламывать замки, но никогда не убегал слишком далеко, – говорю я вслух, поглаживая голову коня. – Надеюсь, это не потому, что он старенький, и он не потеряется в один прекрасный день.

Эдисон беспокойно двигается под моими пальцами. Старенький? Я вас умоляю.

– Думаю, он направлялся в город, – говорит Дрейк, взъерошивая рукой свои волосы. – Он скучает по хозяину.

Боль в сердце, которая еще долго не пройдет, возвращается.

– Он знает, что деда больше нет.

– Чертовски верно, – отвечает Дрейк.

Я закрываю глаза, слезы вот-вот польются снова. Но в этот раз я плачу из-за Эдисона. Он не знает, что случилось, почему деда нет с нами.

Дрейк прочищает горло.

– Я собираюсь сообразить какую-нибудь еду. Это был долгий день. Ты голодна?

Я отрицательно качаю головой.

– Спасибо, не надо. Рассчитывай только на себя. – Я не могу произнести больше ни слова. Трудно дышать. Эмоциональные перепады, вызванные известием о смерти деда, продолжают терзать меня.

– Передумаешь, крикни. Я скоро вернусь.

Дрейк дружески салютует и уезжает. Я остаюсь там, где была.

Обнимаю Эдисона и задаюсь вопросом, смогу ли я действительно сделать это.

Хоть что-нибудь?

Все это?

Я иду в амбар и открываю дверь в загон, чтобы Эдисон мог присоединиться ко мне.

Мы застреваем там надолго. Я провожу еще час, расчесывая его и разговаривая с ним, рассказывая, как бы я хотела, чтобы все было иначе, чтобы я приехала раньше. Сообщаю, как злюсь. Да, глупо сердиться на деда, но невозможно отрицать, что в глубине души я злюсь на него. Он умер и оставил мне все, чем когда-либо владел, без единого намека на то, что это произойдет. Я раздражена, потому что должна бороться с родителями, которые не сдаются легко, когда дело доходит до денег.

Злюсь, что могло быть еще хуже. Все это.

Потому что, если бы дед выжил, но нуждался в заботе, они бы никогда не спорили со мной о том, кто должен помогать. Они позволили бы мне взять на себя эту ответственность без единого спора, за исключением того, что я буду отчитываться им по поводу их драгоценных вонючих денег. Единственное, что когда-либо их заботило, – деньги. Приземленные люди с предсказуемыми мечтами.

На улице становится совсем темно, когда я выхожу из амбара и возвращаюсь в дом. Свет включен, вокруг жутко тихо. Душевно измотанная, я плетусь наверх, не желая даже задуматься о завтрашнем дне.

Лампа в коридоре горит, и это хорошо, потому что иначе я бы точно споткнулась о стоящий под дверью моей спальни поднос.

Мои изумленно приподнятые брови сходятся в одну линию при виде этого последнего на сегодня сюрприза. К счастью, приятного.

Бутерброд, немного орехов и фруктов, термос с горячей водой и пакетики чая.

Я поднимаю поднос и несу в спальню, не желая обижать Дрейка.

Да нормальный он парень. Вот, пожалуйста, добрый поступок. То, что мне сейчас нужно. Я осознаю это, уже надев пижаму и сунув нос в предложенное. Начинаю с чая, перехожу на яблоко, а потом беру остальное.

Я с удовольствием доедаю все. Мысленно сделав заметку поблагодарить мужчину утром, я забираюсь в кровать и мгновенно отрубаюсь. Последнее, что предстает перед внутренним взором: Дрейк Ларкин, теплая, таинственная улыбка и голубые глаза.

Дрейк

Перед глазами так и мелькает эта горячая штучка, когда я наконец заваливаюсь спать.

Я не должен думать о ней так много. Мне постоянно приходится врать, глядя ей в глаза, и оттого я чувствую себя ослом. Хотя с этим я смирился, уверив себя, что это для ее же блага.

Нельзя, черт возьми, допускать, чтобы внучка Джона влияла на меня подобным образом. Я ведь знаю, что мой член реагирует так не только потому, что она притягательна, как самый сладкий грех. Это еще из-за наступления ночи, которую я просто ненавижу: долгий тяжелый день закончен, и мне больше нечем занять себя.

Эти тихие колдовские часы всегда одинаковы прокляты, потому что притягивают все тех же чертовых призраков.

Ночь за ночью, месяц за месяцем, год за годом.

Много лет назад

– Так нечестно! Ты должен сражаться под открытым небом, ты, жопа с ручкой!

Энджи заворачивает за снежную горку, что выше ее раз в десять, хихикая и бросая очередным снежком в нашу сторону. Она возглавляет маленькую армию ребятишек, своих друзей. Играем семь на два, и мы в меньшинстве. Но я из тех парней, которые обожают рисковые авантюры, к тому же сейчас у нас есть одно преимущество – тщательно выстроенная ловушка.

– Сначала поймай меня! – кричу я в ответ. Я мчусь по снегу, взбивая ботинками белую пыль, едва успев заметить красное, смеющееся лицо Энджи. Моя младшая сестра может быть той еще занозой в заднице.

Но я ухмыляюсь, потому что она вечно нарушает правила игры, так что будет справедливо, если она на собственной шкуре испытает последствия подобного поведения.

Она и тот паренек, что живет ниже по нашей улице, так и не поняли, что происходит, когда я минуту назад выполз из-под замерзших кустов и забросал их обоих снежками со спины.

Мне нужно, чтобы они кинулись в погоню.

– Дрейк, давай скорее! – на грани слышимости шелестит голос Винни из секретного форта. Это аккуратный лаз в одном большом снежном сугробе, пещерка, которую мы вырыли пару часов назад.

Я нечаянно натыкаюсь на Винни, когда заползаю внутрь. Она смеется, и мы падаем друг на друга. Рад, что сейчас настолько холодно, что эти снежные стены держатся; иначе я мог бы своими движениями обрушить их и похоронить нас заживо.

– Вставай, вставай же! Они идут, – шепчет она, хихикая и пытаясь оттолкнуть от себя.

Я карабкаюсь, оглядываясь назад в поисках тайного стратегического запаса.

Бинго. У нас спрятано около тридцати свежих снежков, приготовленных для ребят, которые думают, что сегодня они нас одолеют.

– Винни, надо…

Не-а. Она уже. Я просто тормоз по сравнению с моей лучшей подругой, которая сейчас швыряет три огромных белых пушечных ядра. Молниеносно. Ни хрена себе! Радуюсь, что она на моей стороне.

С Винни всегда так. Я встретил ее прошлым летом в школе. Она сначала казалась застенчивой, тихой девчушкой из резервации, что прямо за Кинсливиллем, но я очень быстро уяснил – удар у нее что надо.

– Давай, скорее же! – поторапливает она меня. Я смаргиваю и кидаюсь наверстывать, выпаливая один залп за другим прямо во врагов, которые и не подозревают, что их завлекают в засаду.

Майки МакГрегору один из ударов приходится прямо в щеку, а это, блин, больно, и он же первым соображает, что пора уносить ноги с поджатым хвостом.

Я смеюсь, видя замешательство на лице сестры. Ее подружка, Дженни, разворачивается и визжит, пытаясь увлечь за собой Энджи.

– Отступа-а-а-а-а-а-а-а-а-аем! – кричу я, прижимая ладонь ко рту.

Стоящая рядом со мной Винни не слышит меня, потому что хохочет так сильно, что даже не может продолжать обстрел.

Энджи поворачивается. Отличный момент! Не проходит и трех секунд, как я кидаю еще один огромный снежок прямо им под ноги! Еще через секунду я вижу, как их разноцветные одежды исчезают за холмом.

Йессс!

– Черт побери, Винни! Сработало! – говорю я.

Она сверкает заразительной улыбкой. Брекеты на ее зубах делают ее похожей на маленькую акулу.

– Я же говорила, Дрейки. А вот ты просто хотел укрыться в гараже папочки.

– Ладно, ладно, твоя взяла. Теперь я знаю, почему они так тебя называют^[15], – говорю я, скривив рожу.

Она так пихает меня локтем, что я роняю снежок, который держу в руках.

– Отставить стрелять по своим!

Хихикая, я хватаюсь за нее, и мы наслаждаемся нашим маленьким триумфом. Думаю, у нас есть минут пять, прежде чем Энджи наберется смелости снова напасть на нас со своими приятелями, и в этот раз они буду подготовлены.

– Давай. Мы должны перебраться в следующий форт. Они накинутся на нас, как злые осы, – говорю я, помогая ей подняться.

Даже сквозь рукавицу я чувствую, как холодна ее маленькая рука.

– Дрейки, идешь первым. У тебя классно получается прокладывать для нас путь, а я могу застрять. Ну и дерешься ты тоже ничего, иногда. – Она высовывает язык, поддразнивая.

– У меня классно получается прикрывать тебя, Винни. А у тебя – меня. Мы отличная команда.

– Да, наверное, – говорит она, снова превращаясь в стеснительную восьмилетнюю девочку, глядя на которую никому и в голову не придет, что она первая кидается защищать меня как тигр, если дело доходит до драки. И я рад, что это так. – Думаешь, так будет всегда?

– «Так» – это как? Все время зима? Да, надеюсь на это! Больше всего на свете я люблю играть в снежки и кататься на санках.

Она улыбается, но не по-настоящему. Почти… грустно?

– Хотелось бы, чтобы так было во веки веков. Но так не будет, – говорит она. – Ты же видел, как живут взрослые?

Я киваю.

– Ага, скукотища. Мы не можем позволить, чтобы такое произошло и с нами. Я не собираюсь оставаться в этом городе. Когда-нибудь я уйду служить в армию и буду заниматься всеми этими крутыми штуками. Ты знаешь, что им приходится водить танки? Танки, Винни!

Она смеется и качает головой.

– Готова поспорить, что это намного круче, чем когда отец разрешает тебе порулить газонокосилкой. Звучит прикольно. А я не думаю, что когда-нибудь уеду отсюда.

– Обещай себе, что уедешь. Просто наберись духу и сделай это. Мы свалим отсюда вместе. Нужно попробовать.

Я снова улыбаюсь ей, удивляясь, почему сегодня она кажется такой странной и серьезной.

– Да, но… что, если я не смогу этого сделать? Ты просто уйдешь и перестанешь быть моим другом?

Я останавливаюсь на секунду. Мы почти добрались до нашего нового форта, и я не понимаю, почему у Винни слезы на глазах. Это от холода? Или просто девчонки такие чувствительные?

– Винни, эй, мы свалим отсюда. Еще лет десять, и…

– Что, если я застряну тут? Если не смогу? Мама всегда говорит, что уезжать глупо. Она считает, что мне лучше уяснить это как можно быстрее. Может, она права. Она провела всю свою жизнь здесь, в резервации.

Я молчу, ничего не говорю, ненавидя одинокую слезу, катящуюся по ее щеке.

– Не имеет значения, Винни. Я буду приезжать домой и всегда буду твоим другом, если ты захочешь.

Она энергично кивает, и улыбка стирает грусть с ее лица. Затем мы поворачиваемся, заслышав скрип шагов по снегу разыскивающих нас детей.

– Так, ладно! Давайте покажем, что мы можем надирать им задницы целый день.

Наши дни

Прямо напротив меня заледеневшее лицо. Человек смотрит мне в глаза. Он слишком бледен, чтобы что-либо сказать, улыбнуться или пошевелиться. Это кто-то невинный, кого я любил. Сначала черты похожи на моего лучшего друга, а потом вдруг напоминают лицо отца.

– Черт возьми! – Я подскакиваю и ударяюсь об изголовье кровати, весь в холодном поту.

Дерьмо.

Сон. Кошмар. Воспоминания. Хреновые воспоминания, из тех, от которых кишки выворачиваются.

На дворе раннее утро. То самое время, когда я обычно просыпаюсь, вот как сейчас. И так все последние четыре или пять лет; я никогда не сплю больше шести часов в сутки.

Но сегодня кошмар был слишком ярким, и это о чем-то говорит.

Я встаю, ненавидя себя за каменный стояк, хотя несколько часов подряд меня одолевали грустные мысли. Дерьмо, которое хотел бы, имея кнопку памяти, нажать и просто-напросто забыть.

Но в жизни все по-другому. Я понял это давным-давно.

Может быть, мне так чертовски грустно, потому что урок, которого никак не избежать, находится прямо напротив, через коридор. На меня наваливается невыносимая тяжесть.

Назовите это предчувствием.

Прежде чем все это закончится, бедная, оплакивающая Джона девушка, похоже, получит пару-тройку подарков из преисподней, которые захочет забыть.

Белла

Ячувствую себя потерявшейся в глубокой темной дыре. Тщетно пытаюсь выбраться наружу и с усилием продираю глаза. Узнав комнату и увидев солнечный свет, я расслабляюсь и вздыхаю.

Сон. Всего лишь дурацкий сон на тему клаустрофобии.

От стука в дверь глаза распахиваются. Как во сне, кто-то стучал в дверь, а приглушенные голоса пытались направить меня в нужную сторону…

Откинув одеяло, вылезаю из кровати и иду к двери, приоткрыв ее совсем немного – только щелочка.

– Прости, что разбудил. Все думал, ты вот-вот встанешь.

Дрейк. Огромный, серьезный, его ярко-голубые глаза мерцают, изучая меня. Не уверена, что мне подходят такие интенсивные пробуждения…

Я вынуждена моргнуть пару раз, чтобы сфокусировать взгляд. Сегодня он одет в черную футболку и джинсы, и его лицо светится торжественным, но при этом слегка измученным выражением.

Боже, только не говори мне, что у нас очередные плохие новости!

– Уже почти одиннадцать. – Он наклоняет голову, не вполне уверенный, поняла ли я, что он сказал.

– Одиннадцать часов? – Я в шоке. Я не просыпалась так поздно уже много лет.

– Я понимаю, что ты измотана, поэтому не хотел беспокоить, но тут звонил Роджер Джонс.

Джонс? Имя всплывает в памяти.

Роджер Джонс был исполняющим обязанности генерального директора «Норт Эрхарт» в течение многих лет. Дед частенько упоминал его.

– Роджер? Почему? Что-то случилось?

– Твои родители. Они были в центральном офисе сегодня рано утром, ну и наговорили там всякого.

Дерьмо!

Итак, началось. Я кидаю взгляд через плечо, готовая кинуться одеваться, чтобы можно было выезжать.

– Подожди. – Он хватает за руку – твердо, но нежно останавливая меня. – У Роджера все под контролем. Пока ничего экстренного, но я подумал, что ты захочешь знать об этом.

Против воли на лице возникает гримаса. Это будет кошмар.

– Дай мне пять минут. Я оденусь и спущусь вниз.

Дрейк кивает, я закрываю дверь и подхожу к чемодану.

Джинсы и клетчатая рубашка, которые я надевала вчера, лежат сверху. Мгновение меня одолевают сомнения. Предполагаю, что владелец компании стоимостью в миллиард долларов должен выглядеть соответствующим образом, но дед никогда не заморачивался. Не раз он заявлялся в центральный офис одетым в рабочий комбинезон и кожаную куртку.

Родители будут в бешенстве, но если бы у меня был с собой комбинезон, то я бы надела именно его. В конечном итоге я все же выбираю вчерашнюю одежду и иду в ванную.

Подозреваю, что с волосами, собранными в конский хвост, я вряд ли выгляжу как хозяйка миллионного бизнеса, но именно так все и обстоит. Спускаясь чуть позже по лестнице, я твержу под нос, что должна в себя верить.

Если Дрейк и подвергает сомнению мой выбор одежды, это никак не отражается на его лице. Его взгляд – как укол булавкой, суровый, сфокусированный на выполнении поставленной задачи. Я практически не знаю этого человека, но у меня идет мороз по коже, когда только пытаюсь представить, что может случиться с тем, кто попытается перейти ему дорогу.

Он резко распахивает входную дверь, когда я спускаюсь с лестницы.

– Сегодня поведу я, – буркает мужчина. Выглядит он при этом так, что сразу становится понятно: на самом деле выбора у меня нет.

Я, наверное, должна вежливо отказаться, отреагировать типа «спасибо-в-этом-нет-никакой-необходимости», но, если честно, сегодня я готова воспользоваться любой поддержкой, которую только могу получить.

Встреча с родителями будет нелегкой, и я не хочу видеться с ними наедине.

Поэтому я киваю, благодарю и выхожу на улицу. Первым делом замечаю большой черный пикап, припаркованный рядом с моим джипом. Хочется улыбнуться, потому что это массивный, сверкающий глянцем «ДжиЭмСи». Неудивительно, что он понравился Джону.

Эта машина намного новее старой красной дедовой трудяги с черными кожаными сиденьями и тонированными окнами, с суперсовременной навороченной стерео- и навигационной системой, а также динамиками, которые, вероятно, могут порвать барабанные перепонки. Вроде непритязательно, но не заметить невозможно. Я устраиваюсь поудобнее на пассажирском сиденье. Мне кажется, что машины здорово отражают характер своих владельцев.

– Так как вы познакомились с дедом? – спрашиваю я, когда мы уже движемся по подъездной дорожке к ранчо.

– Случайно.

Я поворачиваюсь, изогнув бровь, ожидая продолжения. Он смотрит на меня.

– В буквальном смысле этого слова.

– А что ты называешь случайностью? – Его едва заметная улыбка заставляет меня насторожиться. – Типа… аварии, что ли? Серьезно? – Меня аж передергивает.

Дрейк не отвечает, просто держит своими огромными татуированными руками руль. Темные линии, стилизованные под языки пламени, оплетают его кожу, и их вязь издали похожа на перья.

Хм… огненный феникс? Мне любопытно рассмотреть поближе, но я стесняюсь делать это совсем уж откровенно.

– Господи! Только не говори, что он был виновником аварии! – наконец выдавливаю я. Я всегда переживала, когда дед мотался в город и обратно, особенно в зимнее время года.

– Нет. Это была не авария. У меня лопнуло колесо на трассе, и я еле смог доползти до этой вашей подъездной аллеи. В разгар снежной бури, несколько лет назад. Я сам облажался. Нет, я не был пьян, но… слишком уж задумался о дерьме, которое тогда творилось в жизни. Конкретном таком дерьме, милая.

Мои губы поджимаются, когда он это говорит. Я почти боюсь спросить, что за «дерьмо» он имеет в виду, к тому же почему-то уверена, что вряд ли он так просто ответит.

– Ты пострадал? – Решаю не рисковать.

– Нет. Но только благодаря Джону. Я ни хрена не видел, просто понадеялся, что раз есть почтовый ящик, то, возможно, где-то поблизости есть и жилье, и люди. Оказался прав. Твой дедушка приехал сквозь заносы на своем грузовичке буквально через несколько минут. Он вытащил меня из снежного плена, и с тех пор я здесь.

– Четыре или уже даже пять лет? – Я знаю, когда это случилось. Потому что именно той зимой дед обмолвился, что к нему приехал старый армейский приятель.

Я еще училась в колледже и вынуждена была срочно свернуть разговор, потому что пора было бежать на занятия. А когда я перезвонила чуть позже, тем же вечером, закончилось все, как всегда, расспросами о студенческой жизни.

– Четыре было этой зимой. В феврале. И я ни разу не пожалел.

Любопытно. Может, дед намеренно не распространялся особо о своем «помощнике»?

И что же все-таки за дерьмо случилось тогда у Дрейка?

Знай я эту ситуацию, сто процентов бы начала зудеть деду о том, что опасно подбирать на дороге и тащить в дом незнакомцев. Особенно таких, на которых огромными буквами написано: «Неприятности заказывали?»

Да только Джон наверняка попросил бы меня не сотрясать воздух впустую. Учитывая, что Дрейк здесь уже четыре года, он был бы прав. Если этот парень и планировал сотворить что-то ужасное, у него имелась масса возможностей.

Короче, дед оказался прав, как обычно.

Громкое ржание за окном привлекает мое внимание. Эдисон несется по пастбищу вдоль забора величественным галопом с веревкой, болтающейся на мощной шее.

Дрейк тормозит до того, как я прошу его.

– Да как, черт возьми? Я не только закрыл стойло на два замка, но и связал его самого.

Он щелкает ремнем безопасности и тянется к двери, но я выскакиваю из машины быстрее его.

– Подожди меня здесь. Позволь я разберусь с ним сама, – говорю я.

Но Дрейк открывает свою дверь.

– Милая, у нас нет на это времени. Мы должны отвести этого чертяку обратно в амбар, или он поскачет за нами до самого города.

– Не поскачет, если я кое-что шепну ему. Подожди минутку. – Я иду через ров, где Эдисон ждет меня по ту сторону забора.

Дрейк ждет меня, прислонившись к пикапу.

Я прищелкиваю языком.

– Эй, дружище! Хорошим лошадкам тут не место.

Эдисон вскидывает голову. Он рассержен и рвется в бой, как мне кажется.

Я кусаю губу. Не подведи меня сейчас, Эдисон. Пожалуйста. Мне нужно что-то, какая-то отправная точка, на которую я могу ориентироваться.

Он делает шаг навстречу, затем еще один, настороженно косясь в сторону Дрейка.

– Пойдем, приятель, – мягко говорю я снова.

Подойдя вплотную, хватаю конец веревки и осторожно натягиваю ее.

– Ты обещал мне, – говорю я, перекидывая веревку через голову, чтобы снять ее. – Помнишь? Что мы будем помогать друг другу.

Он поворачивается ко мне, и я почти слышу, как он говорит: «Ты тоже обещала. Что больше не уедешь».

– Я просто съезжу в город, – говорю я. – Прости. Нужно было сказать тебе до того, как мы сели в машину. Больше этого не повторится. Но и ты тоже будь хорошим мальчиком.

Ку-ку. Похоже, я совсем с катушек съехала, разговаривая с конем так, как будто он и в самом деле все понимает, но…

Он обнюхивает мою рубашку.

– Нет, леденцов с собой у меня нет, но я принесу их тебе чуть позже, если мы с тобой договоримся. Знаешь куда?

Я наклоняюсь ближе и шепчу:

– В амбар. Слышишь, Эдисон?

Он двигает ушами.

Как бы безумно это ни выглядело, но я думаю, он все понял.

Я прячу улыбку и отступаю. Он наблюдает, как я медленно делаю еще один шаг. Затем снова вскидывает голову. Я усмехаюсь. Он меня не подведет.

Повернувшись, я перепрыгиваю ров и возвращаюсь к машине.

– Было бы намного проще отвести его домой на веревке, – говорит Дрейк.

– Нам не нужно вести его обратно. Залазь в машину. – Я оборачиваюсь, машу Эдисону и кричу: – Встретимся в амбаре!

Конь поворачивается и скачет обратно. Дрейк стоит на том же самом месте, не сдвинувшись ни на дюйм, в недоумении переводя взгляд с коня на меня.

– Впечатляюще, конечно. Но ты уверена? – Он качает головой, глядя на меня, затем снова на Эдисона. – Он точно не будет там стоять смирно. Ему нельзя доверять.

– Он будет паинькой. – Мы еще не так далеко отъехали – я вижу возвращающегося к амбару Эдисона. – Он будет там, пока мы не вернемся.

Забираюсь в пикап и захлопываю дверцу. Дрейк возвращается на место водителя, и его взгляд тут же прилипает к зеркалу заднего вида. Через некоторое время он пожимает плечами.

– Конь – твоя забота, милая. Похоже, ты чертовски уверена в нем.

– Так и есть. У нас уговор.

– Это все, конечно, просто офигенно. Лишь бы мне не пришлось тащиться за твоим «уговором» до самого озера.

Я улыбаюсь, качая головой, почему-то на самом деле уверенная в Эдисоне, хотя и не должна, наверное. Это больше похоже на веру в чудо. На надежду. Последнее время мне этого не хватало. Я понимаю, что в жизни ничего не изменится, если я не начну меняться сама.

– Не переживай, не придется, Дрейк.

Он трогается, а на губах у него расползается лукавая усмешка.

– Ну, тогда пеняйте на себя, леди.

Я смеюсь.

– На что спорим? Кроме шуток. Давай заключим пари, будет ли он в амбаре, когда мы вернемся.

– На что? – Он все еще не отрываясь смотрит в зеркало заднего вида, хоть мы уже едем по шоссе. – Единственное, что у меня есть, эта тачка. Но у меня рука не поднимется поставить ее.

Закатываю глаза. Я ни черта о нем не знаю, как и он обо мне. Я в жизни не потратила ни единой монетки даже в дурацких автоматах, забитых маленькими мягкими игрушками.

– Да сдалась мне твоя машина? Я говорю об ужине. – Не могу придумать ничего другого. – Если Эдисона в амбаре не будет, готовлю я. Если он будет там, придется тебе поразить меня своим кулинарным мастерством. – Вспомнив вчерашний поднос, добавляю: – Только это должно быть что-то более существенное, чем бутерброд и фрукты. Если, конечно, это не единственное, что ты в состоянии приготовить.

Он переводит свой взгляд на меня.

– Я тебя умоляю. Как только ты попробуешь мой знаменитый стейк и картофельные оладьи, придется взять свои слова обратно! Вчера я просто не был уверен, что ты хочешь есть. Поверь, на кухне я так же хорош, как и в спальне.

О. Мой. Бог.

Он соображает, что говорит? Да еще так уверенно. Понимает вообще, что я моментально залилась краской от двусмысленности сказанного?

И по удовлетворенному блеску в его глазах понимаю, что да – и соображает, и говорит правду. Мой взгляд перемещается на его руки, спокойно лежащие на руле, и я невольно представляю, как ловко они могут управиться и со сковородой, и с женщиной.

– Без обид, – говорю я слишком быстро, отчаянно пытаясь прогнать из головы неуместные мысли. – Бутерброд был отличный, правда. Но для ставки не годится.

– На здоровье.

Я поворачиваюсь, чтобы еще раз взглянуть на Эдисона. Конь стоит возле амбара и спокойно щиплет траву. В руке я по-прежнему держу веревку с шеи коня, поэтому я протискиваюсь между сиденьями, чтобы бросить ее сзади. Она падает рядом с большим желтым конвертом.

– Это те самые документы, которые я вчера подписывала?

Он бросает быстрый взгляд на меня, затем снова переводит взгляд на дорогу.

– Пытаешься перевести тему?

Я снова усаживаюсь поудобнее.

– Нет. Просто заметила толстый конверт. У меня от этих бумажек рука до сих пор болит – столько подписывать.

– Так я не понял, мы забились? Проигравший готовит ужин? – спрашивает он.

Я смотрю на него мгновение, задаваясь вопросом, не шутит ли он.

– Ага.

– Надеюсь, ты знаешь, как приготовить что-то из мексиканской кухни. Я предпочитаю энчиладу^[16].

Будучи абсолютно уверенной в том, что готовить мне не придется, я все-таки отвечаю:

– Не вопрос. Курица или говядина?

– И то, и то, пожалуйста.

Я усмехаюсь.

– Надеюсь, ты тоже умеешь ее готовить. Но если нет, так и быть, соглашусь на тако^[17].

– Соглашаться на что бы то ни было придется не тебе, а мне.

Моя улыбка становится шире, когда мужчина бросает еще один взгляд в мою сторону.

– Давай зайдем в магазин в городе и купим все, что тебе понадобится.

– Нет необходимости. В морозилке куча разного мяса. На прошлой неделе я маленько переборщил, затариваясь, потому как знал, что какое-то время не выеду с ранчо. Так что шкафы, холодильник и морозильная камера трещат по швам. В них есть все, что тебе понадобится, шеф Рид.

Я смеюсь над тем, как нелепо звучит «шеф Рид».

Надо признать, с ним легко и просто.

Я в очередной раз оглядываюсь назад, но мы уже слишком далеко, чтобы можно было рассмотреть Эдисона. Хотя он точно там. Я знаю это.

И мне снова бросается в глаза конверт. Должно быть, Дрейк собирался закинуть эти бумаги в офис Шеридана, пока мы будем в городе. Вот и прекрасно, одним делом меньше.

Я уверена, что после встречи в «Норт Эрхарт» я буду никакая. И надеюсь только на то, что удача будет на моей стороне и не придется после всего еще и закатывать пир горой.

Внезапно на меня наваливается тяжесть.

Я делаю глубокий вдох, готовясь к тому, что ждет меня через несколько минут.

– Наверное, надо предупредить тебя о моих родителях.

– Не надо.

Я хлопаю глазами, но через секунду понимаю, что он имел в виду.

– Э-э-эм, дед тебе объяснил, да?

– Ага. И твой дед, и собственный опыт. Я знаю этот тип людей и как вести себя с ними.

Я смотрю на мелькающие в окне столбики ограждений и судорожно соображаю. Что бы ни говорили родители о дедушке, сам он редко говорил о них. Я должна спросить.

– И что он тебе объяснил?

Тут что-то есть. Гораздо больше того, что известно мне.

– Все.

Мило. Но очень обтекаемо. Если он и замечает, что я подглядываю за ним, то не показывает этого.

– Да? И что входит в это «все»?

– Ты и правда хочешь знать все грязные подробности? – Он молчит, пока мы сворачиваем на трассу. – С самого начала?

Само собой. Я должна знать, что он имеет в виду, а он должен быть действительно готов к грядущему скандалу.

Я киваю.

– Начинай.

– Ну, Джон сказал, что твоя мама никогда не знала своего отца. Никто не знал, кто он, даже ее мать, которая работала в баре в городе. Старик сказал, что для нее твой отец был единственным шансом свалить из этого города и воплотить в жизнь ее самую большую мечту, поэтому за неделю до окончания средней школы она сказала, что беременна.

Черт возьми. Что?!

Я пытаюсь удержать всхлип, рвущийся с губ. Если дед сказал так, значит, это так и есть.

– Я тебя предупреждал, – говорит Дрейк, чувствуя мое замешательство. – Если хочешь, чтобы я прекратил, самое время.

– Нет. Продолжай.

– Когда это произошло, твой отец уже был зачислен в штат «Норт Эрхарт». Джон пытался его переубедить, но в конце концов махнул рукой и дал согласие на брак при одном условии. Он хотел, чтобы они оба отучились в колледже. И помогал им во время учебы. Купил домик в Фарго, оплатил учебу и продолжал выделять Гарри зарплату от компании. В общем, сделал все, чтобы облегчить им жизнь и подстраховать их на первых порах.

Господи.

Аж мурашки по коже. Я сжимаю руки. Жутковато, что этот незнакомец знает о семье больше, чем я. Кашлянув, я набираюсь смелости и спрашиваю:

– Но… я родилась через много лет после того, как они окончили школу. По крайней мере, они всегда так говорили. Не понимаю…

– Скажем так, Джон совершенно не удивился, когда оказалось, что никакого ребенка не будет. Твоя мама утверждала, что у нее случился выкидыш, но старик в принципе сомневался в ее беременности, и поэтому он заставил ее подписать брачный контракт.

Мой желудок подскакивает к самому горлу. Брачный контракт? Дед ее заставил?

Это как-то слишком. Я представить себе не могу, чтобы мой добрейший, умнейший дед таким безумным образом устанавливал правила игры. Разве что… разве что он ненавидел ее и не доверял ей с самого первого дня.

Вражда была изначально, а не возникла из-за постепенно портящихся отношений, как я всегда думала.

– Милая, что-то ты выглядишь не очень. Кажется, я уже достаточно наговорил? – Голос Дрейка напоминает раздающийся вдали рокот.

– Нет! Я должна знать все.

– Ты уверена? Выдержишь? Потому что мы оба знаем, что эта встреча не будет легкой. Не стоит доводить до того, чтобы мне пришлось нести тебя туда.

– Дрейк! Я взрослая женщина. Просто… скажи мне. – Я пытаюсь сдержать рвущиеся эмоции.

В боковое зеркало замечаю, как побледнела, практически до пепельно-серого цвета. Дрейк медленно продолжает:

– После колледжа они переехали на восток, чтобы получить степень магистра. После стольких лет обучения им понадобился отдых, и они отправились путешествовать. Провели целый год, разъезжая по всему миру, затем еще год и еще, пока Джон не бросил всякие попытки убедить их вернуться домой.

Эту часть семейной истории я знаю. И киваю в ожидании продолжения.

– А затем родилась ты. И тогда он вынудил их вернуться, просто перекрыв доступ к деньгам. И только спустя два месяца понял, что не получится жить с ними в одном доме, заставить работать в одной компании. Им было плевать на все на свете. Поэтому, чтобы сохранить хоть малую часть семьи, он заключил с ними сделку и отправил их подобру-поздорову. Он… черт.

Дрейк прочищает горло, его яркие голубые глаза неотрывно смотрят лишь на дорогу. Господи. Становится страшно. Что же последует дальше?

– Дрейк… – шепотом окликаю мужчину.

– Он заставил их подписать соглашение о совместной опеке. Над тобой.

На этот раз я не могу удержаться от громкого всхлипа.

– Уговор был, что ты будешь приезжать к нему на летние, да и все остальные каникулы или каждый раз, когда они будут сваливать в отпуск. И так до тех пор, пока ты не станешь достаточно взрослой, чтобы принимать собственные решения. За это он обязался продолжать платить им чертовы бабки. Мать клялась и божилась, что не видать Джону внучки как своих ушей, но твой отец каким-то образом утихомирил ее. Он выполнял часть их соглашения, ни разу не отменив твою поездку к деду. А Джон, в свою очередь, сдержал слово, выделив более щедрую зарплату от «Норт Эрхарт» с кучей дополнительных льгот.

Я не могу дышать. Горячие слезы стыда и смущения жгут глаза. Отчаянно нуждаясь в глотке свежего воздуха, я слепо шарю руками в поисках дверной ручки. Но Дрейк опережает меня, и я лишь благодарно киваю, когда он нажимает на кнопку, впуская в салон прохладный ветер Дакоты.

– Они пытались договориться несколько раз, всегда хотели большего, но Джон стоял на своем. Он не давал ни пенни сверх положенного, за исключением тех моментов, когда речь шла о твоих нуждах. И, между нами, я разрешу тебе уступить им лишь в том случае, если это будет в твоих интересах, Белла.

– Прости, не поняла. – Не могу поверить, что правильно его расслышала. – Ты имеешь в виду, что ты… мой телохранитель? Типа того?

Дрейк кивает. Слишком серьезно, чтобы это было шуткой. Я чуть не умираю прямо на этом кресле.

– Джон называл меня «помощником». Так и есть. Моя главная задача – действовать исключительно в твоих интересах, Белла. Не более того. Джон взял с меня обещание, что я помешаю им облапошить тебя.

Ну здравствуй, взрыв мозга. Сегодня его взорвали гремучей смесью растерянности, боли, страха и волнения. Сперва этот состав как следует взболтали, а потом лишь поднесли спичку, и меня рвануло.

Единственное, что спасает в этой ситуации, – осознание, что я не одинока. Хоть я и не просила, да и в жизни не попросила бы такой помощи.

Я не знаю, чему или кому верить. Сейчас, после всего услышанного, я даже не понимаю, какими на самом деле были родители и дед.

В ушах стоит мерзкий звон. Я аккуратно потираю виски кончиками пальцев. Каждый вдох отдается болью в груди, но, по крайней мере, я могу дышать, втягивая драгоценный кислород через нос и выдыхая через рот. Я откидываюсь на спинку сиденья, все еще держась за голову и пережидая, когда этот удар под дых, замаскированный под «разговор», отпустит меня.

– Это все, что мне известно, – тихо резюмирует он. – Но и этого более чем достаточно.

Я опускаю руки, хотя в ушах все еще звенит.

– Думаю, мне стоило узнать это давным-давно.

Он смотрит на меня, нахмурившись.

– Хочешь сказать, ты ничего из этого не знала? Ну, может, кое-какие детали тебе были неизвестны. Но не все же? Твою мать, все?

Я киваю; в голове вата.

– Я ничего об этом не знала. Ни о родителях, ни о матери, ни о брачном договоре, ни о… совместной опеке. – Я не одна шокирована. Дрейк старается выглядеть невозмутимым, но я-то вижу, что он расстроен.

Его тоже переполняют эмоции.

– Джон говорил, что ты знала о сделке.

– Ну, – хриплю я, потому что в горле мешает какой-то комок. – А я не знала.

Его челюсти сжимаются, и я слышу, как он делает глубокий вдох, пока массивная грудь бурно вздымается, чуть не соприкасаясь с рулем. Но все эмоции вмещаются в одну краткую фразу:

– Твою ж мать!

Дрейк

Черт тебя побери, Джон!

Ты сказал, что она все знает. Какого хрена ты мне соврал?

Потому что Белла совершенно точно не обманывает меня сейчас. Она вообще не умеет врать!

В эту секунду ее лицо белее снега. Она задыхается, как рыба, выброшенная на берег. Понятия не имею, как будем выгребать из всего этого дерьма, но точно знаю одно: ни при каких условиях нельзя тащить ее в зал совещаний в таком состоянии. Я торможу и съезжаю на обочину. Вытаскиваю из подстаканника бутылку. Старая армейская привычка – никогда и никуда не выхожу без запаса воды. Откручиваю крышку и передаю девушке.

– Пей.

Она отказывается, но я продолжаю держать бутылку до тех пор, пока она не берет ее и не подносит к губам.

Белла делает пару глотков, затем возвращает емкость обратно.

– Спасибо.

– Пока едем, допей все, – говорю я, закрывая крышку и ставя воду в подстаканник рядом с ее коленом. – Прости, пожалуйста. Я, честно говоря, был уверен, что ты знаешь большую часть этого… или, по крайней мере, самое важное.

– Я не знала, но ты не должен извиняться, – едва шепчет спутница. – Ты не совершал ничего плохого, просто хранил эти секреты. Неважно, насколько я сейчас расстроена, я рада, что все стало известно.

Чувство вины давит на плечи. У меня есть такой секрет, который переплюнет все дерьмо, сотворенное ее семьей.

Черт, она держится из последних сил. А что же будет, когда она все-таки узнает про этот долбаный брак по доверенности, который организовал Джон?

– Очень рада, – снова шепчет она. – Я чувствовала себя виноватой, когда получила наследство вместо родителей, которые были уверены, что все останется им. Я была готова уступить им.

Девушка горько усмехается. Я сохраняю молчание, вцепившись в руль с такой силой, что костяшки побелели.

– А теперь до меня дошло. Теперь я знаю, почему мне приходилось так часто звонить деду… Почему они убеждали меня сказать, что мой вуз отстойный, хотя это на самом деле далеко не так. Почему они заставляли переехать, хотя я не хотела. – Она качает головой в такт своим мыслям. – Они использовали меня как пешку, чтобы заполучить еще больше денег. Никогда не пойму, почему дед держал все в секрете, но… это не хуже того, что сделали мама и папа. И знаешь что? Теперь мне будет легче защитить «Норт Эрхарт» от их жадных рук.

Мысленно я улыбаюсь. Мне нравится решительность в ее голосе. Нет ничего лучше волшебного своевременного пенделя человеку для придания ему ускорения и верного направления. Хотел бы я, черт подери, чтобы Молли и Гарри были единственными, от кого надо уберечь компанию. Но озвучивать это я не собираюсь. Точно не сейчас.

– Поехали, Дрейк, – просит она, уставившись вперед. – Я уже в порядке. Даже более чем, давай сделаем это.

Чтобы она ни говорила, как бы она ни уверяла, что в порядке, я внимательно осматриваю девушку. Я достаточно повоевал, чтобы уметь определять, когда человек в шоке. И с Беллой Рид определенно не все в порядке. Об этом свидетельствует туннельное зрение. Если ты руководствуешься задетой гордостью, ошибки гарантированы, хоть и оправданны.

Говорить с ней сейчас будет нелегко.

Если я начну противоречить ей, она моментально придет в ярость.

Я завожу пикап, оглядываю трассу и трогаюсь. Штаб-квартира компании находится на другом конце Далласа, но я сомневаюсь, что она придет в себя за те пятнадцать минут, что понадобятся на дорогу. Когда мы въезжаем в город, я поворачиваю налево, чтобы выиграть немного времени.

– Эй, разве это дорога в офис? – Она мельком смотрит на меня.

Блин. Я надеялся, что она не так хорошо ориентируется на месте.

– Я думал, что мы сначала закинем документы в офис Шеридана. Это займет всего секунду, – стараюсь спокойно ответить.

Слава богу, она хотя бы не сопротивляется этому предложению.

Я все еще зол на Джона. И буду злиться даже после того, как эта гребаная чертовщина закончится.

Я не могу понять, почему старик именно меня вынудил вывалить на нее семейные скелеты. Твою мать!

Когда через несколько кварталов я паркуюсь у офиса адвоката, Белла бормочет, что подождет в машине.

– Я скоро. – Схватив конверт с заднего сиденья, скорее сваливаю.

Зайдя в приемную, я киваю секретарше.

– На месте?

– Нет, мистер Шеридан на приеме у врача. Должен вернуться через час или два. – Она протягивает руку за конвертом. – Давайте я передам ему.

Я чуть было не прячу конверт за спину. Понятия не имею, насколько она посвящена в дела. По идее, Шеридан доверяет ей, но я-то нет. Особенно в том, что касается скандальных брачных авантюр в маленьком городишке.

– Подождите. Мне нужно оставить ему записку, – говорю я.

Она протягивает блокнот и ручку, а затем встает и предлагает свое рабочее место.

Я вкратце подвожу итоги недавних событий. Пишу на листке, что Белла не знала ни о брачном договоре родителей, ни об опеке, и вкладываю записку в конверт. Всю дорогу я переживал, что не запечатал конверт, но сейчас рад этому. Я облизываю клейкий край и плотно прижимаю, чтобы он приклеился.

Секретарша открывает мне дверь в кабинет адвоката.

– Вы можете положить их ему на стол. Никто не увидит эти документы, кроме самого мистера Шеридана.

– Спасибо. – Захожу, быстро кладу конверт на стол и выхожу.

– Как только мистер Шеридан вернется, я скажу, что вы приходили, – говорит женщина, возвращаясь к себе на рабочее место.

Я киваю, еще раз благодарю ее и иду к выходу.

– Удачного дня, мистер Ларкин.

– Вам тоже. – Выхожу через дверь, гадая, как скоро в мою жизнь вернутся хорошие дни. Мирная жизнь с Джоном Ридом на ранчо закончилась.

Напряжение, уныние, чувство одиночества, которые я пережил со своим отцом и Энджи… по сравнению с нынешней ситуацией кажутся слишком простыми. И это о чем-то говорит.

– Ты быстро, – говорит Белла, когда я забираюсь обратно на водительское место.

– Шеридан у врача. Я не говорил с ним.

– Ничего удивительного. Вчера он выглядел очень больным, – говорит она. – Надеюсь, ему скоро станет лучше.

Я завожу пикап, и мы пускаемся в путь.

– Ты не знаешь, что у него со спиной? – спрашивает Белла.

– Полагаю, старая рана, – говорю я, поворачивая на дорогу, которая ведет к офису компании.

– Серьезно? – хмыкает девушка. – Вот уж не знала, что дед так любит работать с бывшими вояками.

– Насколько я знаю, Шеридан из военных моряков. Но ты права. Джон любил дисциплинированных сотрудников.

Идеальные исполнители. Именно таких людей он искал. С самого рождения Беллы он начал воплощать в жизнь план и подбирал людей, которые смогут довести его до конца, когда старика не станет.

Спустя несколько минут я заезжаю на офисную парковку. Штаб-квартира «Норт Эрхарт» – самое большое современное здание во всем городе. Сюда ходят на работу, наверное, процентов семьдесят местных жителей. Все они сейчас серьезно обеспокоены тем, что произойдет после смерти Джона Рида.

Их жизнь зависит от компании. Я вырос примерно в таком же городке, где все вечно переживали, как бы с предприятием, на котором работал мой отец, не случилось ничего дурного. Все и было хорошо, но постоянный страх был, как бушующий по соседству ураган, грозящий смести все на своем пути.

Как всегда, паркуюсь на месте, зарезервированном для Джона, и, заглушив двигатель, оглядываюсь на Беллу. Она смотрит на здание не мигая, но на щеки уже вернулся румянец.

Этим утром, признаться, я был уверен, что она спустится одетая с иголочки. Считайте меня извращенцем, но вчерашнее маленькое черное платье выглядело на ней просто сногсшибательно. Хотя то же самое можно сказать и о простых джинсах и рубашке в клетку.

Интересно, она их надела, чтобы люди поверили, что она похожа на Джона? Хочет она того или нет, но ей для этого придется попотеть.

Мистер Рид никогда не боялся испачкать руки, громил конкурентов и пер напролом к цели, как и следует человеку, изо всех сил стремящемуся сохранить в своей жизни единственную внучку. Белла же родилась с серебряной ложкой во рту.

Это знает каждый. Все представляют ее в качестве принцессы, не отличающей пончо от пончика.

Но она умница, в этом ей не откажешь. И ей даже не нужно быть Джоном Ридом, потому что он создал основу безупречной системы, которая сейчас работает практически на автопилоте.

Джон принял важное решение. У него были стальные нервы и острый ум, чтобы противостоять реальным смертельным угрозам. Он день и ночь «разрабатывал» тех, кто больше всего беспокоил его, и он понимал, что делает.

Белла не будет знать, с какой стороны подступиться. Придется мне взять это на себя до тех пор, пока она наберется ума-разума.

– Готова? – спрашиваю я.

Сейчас девушка тщательно изучает машины на парковке, бросив на меня лишь беглый взгляд.

– Насколько вообще когда-либо буду готова.

Я открываю дверь, выхожу и сталкиваюсь с ней у переднего бампера моей машины. Она снова рассматривает припаркованные автомобили.

– Ищешь тачку своих родителей?

Она кивает.

– Арендованный белый БМВ.

Я провожу беглый осмотр.

– Не вижу такого.

– Я тоже. И не знаю, хорошо это или плохо.

Точно не могу сказать, но я знаю Роджера Джонса и его отношение к мистеру Гарри.

– Роджер позвонил, чтобы предупредить тебя об их визите. Он знает, чего хотел Джон, и согласен с этими желаниями. Он чисто декоративная фигура, Белла. Ты – королева.

Она улыбается, но складки на ее лбу не разглаживаются, пока мы не входим в здание.

И тут меня осеняет. Я здесь не только для того, чтобы защитить ее и убедиться, что девушку не обведут вокруг пальца родители или промышленные шпионы. Если я на самом деле хочу помочь Белле, я должен заставить девушку поверить в себя.

Роджер Джонс, высокий мужчина с седыми волосами и серыми глазами, встречает нас в холле.

Вероятно, он видел, как мы въехали на парковку. У него весомая причина, чтобы исполнить желание Джона, – карьера.

У него светлая голова. В течение многих лет он контролирует в компании все, вплоть до мелочей, и был свидетелем всех успехов и неудач фирмы. Его зарплата делает его одним из самых богатых людей в Далласе, и он, черт возьми, наверняка хочет, чтобы так все оставалось в дальнейшем.

Я познакомился с ним, когда жил на ранчо. Такая привычка – не могу доверять, если не знаю человека лично.

Джонс учился в старшей школе вместе с Молли и Гарри Ридом – в одном классе, – но в отличие от этих двоих после колледжа он вернулся в Даллас. Он с лихвой возместил щедрость старика, оплатившего его обучение, тем, что использовал полученное образование во благо компании.

Так что Белла не единственная, кто извлекает выгоду из успеха Джона. На самом деле в этом городке вряд ли нашелся бы хоть один человек, не облагодетельствованный Ридом.

Господи, да больше половины старых магазинчиков на Мэйн-стрит имеют статус «исторических достопримечательностей Далласа» и поддерживаются его местным благотворительным фондом.

Я отступаю на полшага, как и положено телохранителю, когда Белла и Роджер здороваются и обмениваются дежурными светскими фразами. Он приглашает ее наверх, в конференц-зал, и указывает на лифт. Понимая, что я тоже иду с ними, он дружелюбно кивает мне.

Пока мы едем в лифте, Белла спрашивает:

– Джонс, вы когда-нибудь служили в армии? У вас есть воинское звание?

– Нет, – отвечает он. – Я провел в Далласе всю свою жизнь, за исключением нескольких лет обучения в колледже.

Она кивает.

Роджер смотрит на меня.

– Этот молодой человек, впрочем… давайте скажем так – мы в хороших руках. У Джона были причины нанять его. И если бы я когда-нибудь влез в пьяную драку, во всем мире не нашлось бы лучшего напарника, чем Дрейк Ларкин.

Я стою в непринужденной позе, держа руки за спиной, поэтому просто приподнимаю бровь. Попытка представить Роджера парнем, разбивающим в кровь костяшки, вызывает лишь смех.

– Верно, – говорит она. – Вы учились в одной школе с моими родителями, не так ли?

Задерживаю дыхание. Ведь все сказанное по пути сюда наверняка еще слишком свежо в ее памяти. Я молюсь, чтобы это не задевало ее слишком сильно, и бросаю на Роджера пристальный «следи-за-тем-что-болтаешь» взгляд, на что он осторожно отвечает:

– Да, именно так. Но в те времена нас в классе было… намного больше, чем сейчас принято. Это сейчас у нас появилось достаточно учителей, в частности благодаря щедрости вашего деда.

Молодец. Тщательно подбирает слова, хорошо бы и дальше продолжал в том же духе.

Лифт открывается, и Роджер придерживает створку рукой, чтобы она не закрылась.

– Прямо по коридору, в самом конце.

Я иду за ними след в след, а Роджер перечисляет вслух количество штатных сотрудников, строящиеся сооружения и другие сведения о компании.

Войдя в конференц-зал, он приглашает Беллу за окруженный массивными кожаными креслами большой стол, на котором нас ожидают папки с документами, портфолио компании, несколько бутылок воды и термосы с кофе. Когда Белла и Роджер располагаются, я закрываю дверь и встаю рядом с Беллой.

Роджер еще внизу выразил свои соболезнования, но повторяет их. Он заверяет, что на текущий момент в компании нет никаких проблем, да и в ближайшем будущем он не видит ничего опасного или угрожающего. Он отмечает, что Джон создал изящную, прекрасно функционирующую машину, которая более чем способна справиться как с ежедневными задачами, так и с долгосрочными целями. Он продолжает обсуждать ее участие в грядущем заседании правления и добавляет, что полный отчет по деятельности компании будет предоставлен чуть позже.

– Простите, что мой отец все же сказал вам утром? – прерывает его вопросом Белла.

Если бы это было кино, в этом моменте кадр остановился бы. Я крепко сжимаю челюсти, готовый к возможным неприятностям.

– Ах, да, мистер Рид… он выразил сомнения… как вы и предполагали, – отвечает Роджер. – Но я был готов и повторил именно то, что вам озвучили вчера в офисе господина Шеридана. У меня есть копия завещания, и я планирую действовать в соответствии с ним.

Хороший ответ.

– Сколько заседаний правления посетил папа? – спрашивает она несколько минут спустя, листая документы в папке.

Роджер снова смотрит в мою сторону.

– Ни одного из тех, на которых присутствовал я, а я работаю в компании более двадцати лет. Тем не менее ему предоставляли все отчеты – как ежемесячные, так и годовые. Полагаю, некоторые он все же, возможно, просматривал.

– Возможно, – кривится Белла. – А какой у него доступ к информации компании?

Роджер хмурится.

– Что вы имеете в виду?

– Ключи. Счета. Удаленный доступ, – уточняет она. – Я знаю, что у него есть корпоративная почта.

Ее вопрос удивляет меня. Я впечатлен. Похоже, Белла унаследовала часть здравого смысла Джона.

– Ну, не у всех членов правления есть доступ к корпоративным базам данных, – говорит Роджер. – Хотя, конечно, у вашего дедушки был полный доступ. Я свяжусь с отделом информационной безопасности и сообщу, какой уровень доступа у вашего отца. Позвольте заверить, что мы серьезно относимся к вопросам безопасности. И если у Гарри есть к чему-то доступ, я лично его отключу. А теперь… – Роджер переходит к очередной странице в ежедневнике. – Я предоставил вам полный список сотрудников, так что вы можете убедиться, что у нас есть целый отдел по безопасности.

По выражению ее лица я вижу, когда она находит мое имя в этом списке.

Дрейк Ларкин, специалист по безопасности. Личный.

Именно так я обозначен.

Она слегка поворачивается и задумчиво рассматривает меня.

Есть что-то неуловимое в том, как она поджимает свои розовые губки, что заставляет взгляд прилипнуть к ним и вызывает волну дрожи.

Черт! Нельзя позволять этой девчонке вызывать у меня мгновенный гребаный стояк, тем более что она не прикладывает к этому ни малейших усилий.

– Смею вас заверить, мистер Ларкин останется в штате, – говорит Роджер. – Он ваш личный телохранитель, как и просил Джон.

Готов побиться об заклад, Джон никогда ей не говорил ни о моей должности, ни о размере зарплаты. И выражение ее лица в эту секунду ясно говорит, что ее мучает вопрос: «Зачем?»

Твою мать. И вдобавок к тесным джинсам у меня вырисовывается еще одна неожиданная проблема. Роджер снова привлекает ее внимание к документам компании, и в течение следующего часа они обсуждают более приземленные темы. Закончив, мужчина провожает нас на первый этаж, и мы прощаемся.

С Джонсом у руля компания в надежных руках. Он поможет Белле всем, чем сможет, и не только ради своей выгоды. Как и все остальные, он уважал Джона Рида.

Если честно, меня не трогают ни его секреты, ни странная неразбериха, которую он оставил после себя.

Тем не менее, черт возьми, я бы хотел, чтобы Джон оставил больше ответов.

– Так какого рода безопасность ты обеспечивал деду? – спрашивает девушка, как только мы оказываемся на улице и подходим к пикапу.

Блин! Разве не достаточно секретов для одного дня?

– Это больше номинальная должность. Ты же не думаешь, что Джон хотел бы, чтобы в штатном расписании числился его «помощник по хозяйству»? Или, еще лучше, «старый армейский приятель»?

Она усмехается; в ее глазах по-прежнему сверкает любопытство. Я предпочитаю его не замечать, потому что слишком занят другим – желудок начинает урчать, как злой гризли.

Мы забираемся в машину, и на выезде со стоянки я задаю насущный вопрос:

– Голодна? В городе есть хорошая бургерная. Перекус позволит нам продержаться до тех пор, пока ты не сделаешь энчилады.

Ее улыбка светится, в красивых зеленых глазах появляется огонек азарта.

– Пока с этими энчиладами будешь управляться ты, шеф.

Я усмехаюсь, потому что знаю, что моей заботой будет только перекус. Сегодняшний ужин на ней. Этот чертов конь не будет стоять и смирно ждать нас рядом с амбаром, когда мы вернемся, и ей придется разыскивать его по всей округе. Хотя я при этом буду где-то рядом. Пока все это дерьмо не закончится, Белла Рид будет у меня на глазах.

Целых два дня вместе. И осталось всего лишь шесть месяцев.

Ага, всего лишь.

Твою мать!

«Не так уж это и долго», – уверяю я себя. Мы укрепим тыл, все обустроим, будем держать родителей-стервятников подальше. Тогда Белла разберется, чем ей хотелось бы заниматься, а я буду на подхвате. Затем Шеридан, как и обещал, оформит развод, и я отправлюсь восвояси.

– На самом деле я действительно хочу есть. Бургер звучит хорошо.

– Отлично, – отвечаю я. – Там или возьмем навынос?

– Навынос! – мгновенно отвечает она.

Я включаю поворотник, чтобы свернуть туда, где находится единственный фастфуд-ресторан, продающий еду навынос.

– Правильное решение. Тебе придется побегать за этой чертовой лошадью какое-то время, дай бог управиться до темноты.

Она качает головой.

– Не-а. Когда мы приедем домой, Эдисон будет рядом с амбаром. Вот увидишь.

Мне нравится Эдисон, однако сейчас я реально благодарен ему, что дает нам безопасную тему для разговора.

Мое подтрунивание заставляет ее по-настоящему улыбнуться и забыть последние два дня чистого ада.

Капля пота стекает по моему виску.

Так или иначе, я ни на секунду не верю, что она воспримет женитьбу с юмором, словно нашу маленькую «кто-готовит-энчилады» битву. Я ненавижу сам факт того, что должен одновременно пытаться приободрить эту трусишку и при этом лгать ей в глаза.

Дерьмо!

К тому моменту, как нам выдают пакеты с едой, настроение становится чуть лучше. Мы оба заказали гамбургеры с картошкой фри и лимонад. Я паркуюсь в самом конце огороженной стоянки, чтобы перекусить на свежем воздухе, пока светит солнце и тепло.

У Беллы на коленях лежит большая папка на трех кольцах, служащая ей подносом.

– И все-таки, зачем тебе все это? Ну, кроме зарплаты, само собой.

Я знаю, к чему она клонит, но тяну время, неторопливо жуя, пока придумывается нужный ответ.

– Роджер сказал, что ты мой личный телохранитель, как хотел того дед. И я так понимаю, что это указано в завещании, следовательно, сейчас я ничего не могу с этим поделать. Что я действительно хотела бы знать, так это – зачем? – Она быстро допивает лимонад. – Понятно, что он переживал. Знал, что с моими родителями понадобится подкрепление. – Она ставит чашку в подставку и смотрит на меня. – Непонятно, почему ты согласился. Деньги? В этом дело?

– Я и не отрицаю, что Джон хорошо платил мне последние четыре года.

Пикап, в котором мы сидим, тому подтверждение. Я купил его в прошлом году, заплатив наличкой.

Кроме тех денег, что я раз в три месяца отправлял Энджи, я особо ничего не трачу. Это не исправит все произошедшее между нами, но я знаю, что деньги очень нужны ей и детям. Не всем удается получить наследство размером с девятизначное число. Наше было равно нулю.

Не всем удается получить классную, хорошо оплачиваемую работу. Если я когда-нибудь уеду из Далласа, вряд ли найду что-то, где будут платить так же хорошо, а я не могу позволить себе прекратить эти денежные переводы.

Белла смотрит на меня, изучает, пытаясь распознать на моем лице признаки лжи. И ее трудно винить в этом.

– Если тебе интересно, контракт действителен только шесть месяцев, плюс выходное пособие.

Белла кивает.

– Затребованные Джоном шесть месяцев.

– Захочешь, чтобы я ушел после этого, – твое право. – Я бросаю на нее взгляд, призванный показать, насколько я серьезен, а затем кусаю свой бургер. – Я здесь, чтобы помочь тебе защитить бизнес. А не совать в него нос.

Она заворачивает недоеденный гамбургер в бумагу и бросает его в пакет.

– Ладно, спасибо за честность. Посмотрим, что случится за эти шесть месяцев. Я даже рада, что ты здесь. Не секрет, что мне тяжело противостоять маме и папе. Дети должны слушаться родителей. Мне это внушали с самого детства. Ключевая мамина фраза звучала как: «Если ты этого не сделаешь, ты больше никогда не поедешь летом к дедушке».

Недоеденный картофель фри отправляется вслед за остатками бургера.

– Знаешь, о чем я думала сегодня ночью, Дрейк? Если бы дед не умер, а заболел… если бы ему понадобился кто-то, кто заботился бы о нем… Мои родители и глазом бы не моргнули, если бы я приехала сюда. Фактически они, вероятно, приказали бы мне заниматься этим самой, чтобы ни одна копейка из их драгоценных денег не ушла на сторону в качестве оплаты сиделкам. И они бы наверняка попрекали меня, что я все сделала неправильно. Они ни разу в жизни не поблагодарили меня… Дрейк?

Я в изумлении опускаю взгляд на свой пластиковый стаканчик и вижу две вмятины на каждой стороне, образовавшиеся от того, что я слишком сильно сжимаю его. Черт, надо лучше себя контролировать.

– Нет, нет, слушаю, – говорю ей. – К счастью, ты даже представить не можешь, насколько права.

В этом нет никаких сомнений. Однажды я испытал на своей шкуре все только что описанное ею. За исключением того, что сам был тем ублюдком, сказавшим, что они все сделали неправильно.

– Еще раз спасибо тебе за утренний разговор. Знаю, что все рассказанное тобой – правда. Ты ни в чем не виноват, и… я рада этому. – Белла морщится, ее щеки покрываются легким румянцем, и она продолжает пялиться прямо в лобовое стекло. – Бесит, что до тебя никто никогда не говорил этого.

Черт бы все побрал.

Я бросаю мусор в пакет и завожу двигатель. Остановившись на секунду у мусорного бака, чтобы выбросить пакет с остатками перекуса, я выруливаю за город.

По дороге на ранчо она молчит.

Я тоже.

На сегодня хватит разговоров.

Моя работа заключается не в том, чтобы стать ее другом или доверенным лицом. А в защите жизни и имущества, которое она унаследовала. Это работа мне хорошо знакома.

Во время службы в армии я был приписан к подразделению, занимавшемуся охраной дипломатов. Вы удивитесь, но эти важные шишки порой оказываются в таком дерьме, что хорошим парням приходится умирать за них.

Понятное дело, что здесь до этого не дойдет. Я уже получил от Беллы больше благодарности, чем от любого из тех сволочей, кого защищал по долгу службы. Я бросаю взгляд на девушку, затем снова смотрю на дорогу. Анализируя прошлое, я думаю, что не надо было рассказывать Джону о своем армейском опыте.

Кажется, спустя целую вечность я наконец вижу почтовый ящик ранчо.

Сбросив газ, включаю поворотник. Конструкция находится со стороны Беллы. Я приближаюсь, чтобы девушка могла опустить окно и забрать почту. Затем сдаю назад и оказываюсь на подъездной дороге. Белла перебирает письма.

– Сколько хлама.

– Собственно, как и почти девяносто процентов подобной корреспонденции в наши дни.

– Я так жалею, что не писала ему чаще, – говорит она. – Просто чтобы он получил что-то, что стоит открыть, вместо всего этого дерьма.

Бедная девушка. Немало времени пройдет, прежде чем ее горе утихнет.

Несколько минут спустя, когда амбар, дом и другие хозяйственные постройки становятся видны, ее настроение полностью меняется. Интересно, что ее так развеселило?

– Видишь это?! Вон ту черную штуку с четырьмя ногами? Это называется лошадь, Дрейк. И его зовут Эдисон. И я точно знаю, что он стоит в том же самом месте, где я его оставила.

– Я его вижу, – говорю я, но не могу поддержать ее веселье. И отнюдь не потому, что не умею проигрывать. Я замечаю кое-что еще.

– Это машина твоих родителей? – спрашиваю с трудом.

– Вот дерьмо, – бормочет она, широко раскрыв глаза, ловя тусклый свет, просачивающийся сквозь облака. – Имей в виду. Ты им не понравишься.

– Я знаю.

Мне они тоже уже не нравятся.

Я также уверен, что мне не понравится и второй автомобиль, который я вижу. Это черный «Шеви Сабурбан» с логотипом «Юпитер Ойл» на дверце со стороны водителя: скипетр в виде молнии, стилизованный под символику римской мифологии. Стервятники налетели.

– Мы не заперли дверь, – говорит она, почесывая шею.

Зашибись. Обе машины явно пустые. Напряжение удавкой затягивается на горле.

– Может, и к лучшему, что они зашли в дом, а не ждут нас здесь.

Белла пожимает плечами. Выбор так себе – то ли принять летящий прямо тебе в лицо кактус, то ли медленно сесть на него.

У нас гости – из тех, кого бы век не видал.

Она знает своих родителей. Я знаю Эйвери Браяра. Ни одних, ни второго запертая дверь не остановила бы.

Припарковываясь рядом с амбаром, оставляя достаточно места, чтобы автомобили могли развернуться и уехать, я морально готовлюсь к большой буче.

Белла кладет корреспонденцию и папку на заднее сиденье.

– Прежде чем войти, я должна поздороваться с Эдисоном. – Открывая дверь, она смотрит на меня: – Заблокируй машину, хорошо?

– Готово.

Я вылезаю из пикапа и ставлю машину на сигнализацию.

Эдисон поднимает голову над верхней перекладиной загона, когда она приближается.

Я остаюсь, позволяя им посекретничать. Мой взгляд мечется между нею и внедорожником на случай какого-либо движения внутри него. В отличие от машины ее родителей его окна затонированы. Браяр всегда ездит с группой головорезов.

Плевать, что я проиграл в споре. И где-то я даже рад, что лошадь здесь.

Потому что внутри дома ее ждет ад.

Она что-то шепчет Эдисону, а затем подходит ко мне и пристально смотрит на дом.

– Какой план? Будешь стоять у двери, как в офисе? Прикрывать?

– Ты так хочешь?

Я понимаю, что ей нужно знать, что она контролирует хоть что-то.

– Да. Нет. Может быть? Блин, я не знаю! – Она резко выдыхает. – Будем импровизировать?

В девяноста процентах случаев приходится импровизировать.

– Конечно, милая. Скажи, когда будешь готова… – Я киваю в сторону дома, показывая, что пора. Когда она наконец делает первый шаг, я всего на полкорпуса сзади, нависаю огромной тенью над ее хрупкой фигуркой.

Если Риды захотят вывалить на нее дерьмо, им придется сперва иметь дело с каменной стеной, которая вырастет на их пути. То же самое касается Браяра и его бригады.

Если бы на дворе стояла зима, сейчас изо рта вырывался бы пар. Стиснув в кулаки руки, я готовлюсь к хорошей драке, вернее, даже надеюсь на нее.

Успокойся, придурок. Ты, может быть, готов, жаждешь драки и способен надрать кому-то зад, но девушка-то нет.

И, быть может, она справится с родителями, если позволит себе. Но люди из «Юпитер Ойл» – другое дело, это чертовы дикари.

Я смотрю на Беллу и замечаю, как ее плечи напрягаются, когда мы заходим внутрь.

В доме на удивление тихо. Затем вдалеке скрипит открывающаяся дверь в кабинет Джона. И я знаю, что это не она туда вошла. Эту комнату выбрали ее родители вместе с Эйвери.

Адреналин вскипает в крови, когда я представляю, что они нависают над старым столом Джона.

– Белла. – Кладу ей на поясницу руку, подбадривая девушку. – Я буду прямо за тобой.

Она судорожно всхлипывает. Затем, собравшись и вскинув подбородок, направляется к кабинету, чеканя шаг.

Впечатляющая сцена. Все члены семейки Рид вынуждены собраться вместе, пусть и по такому печальному поводу.

Огромный портрет Амелии Эрхарт висит над массивным дубовым столом. Женщина одета в летную куртку и позирует перед своим знаменитым «Локхидом Вега»^[18] с триумфальной улыбкой. Джон клялся и божился, что она его отдаленная родственница – женщина, которой он восхищался до самой смерти из-за ее мужества и твердости характера и чьим именем назвал компанию после реорганизации в пятидесятых.

Однако сейчас не обращаю внимания на картину. Я останавливаюсь в дверном проеме, внимательно разглядывая присутствующих.

Молли Рид – олицетворение грядущего судебного процесса и жертва череды неудачных пластических операций. Волосы так сильно обесцвечены, что приобрели странный лимонно-желтый оттенок, прическа обильно зафиксирована лаком для волос, и даже знаменитые ураганы Северной Дакоты ей не страшны.

В Гарри прослеживается смутное сходство с Джоном. Округлое лицо и глубоко посаженные глаза того же цвета, что и у Беллы и ее дедушки, – насыщенно-зеленые. Практически белые волосы свисают с высокого лба. Интересно, сколько седины появилось из-за его женушки?

А вот и Эйвери Браяр. Он ненамного богаче Ридов, но выглядит в сто раз более изысканно. Высокий мужчина, похожий на серебристого мангуста, с аккуратно сидящими на носу очками. Хитрый. Коварный. Чертовски талантливый лжец. Все это можно увидеть в его прищуренных серых глазах и заостренном лице со впалыми щеками.

Тишина в комнате становится плотнее. И я не единственный, кто рассматривает присутствующих.

– Аннабель, наконец-то! Где ты была? – спрашивает ее мать. – Мы здесь уже полчаса.

Полчаса! Я перемещаю свой вес с ноги на ногу, попутно удивляясь, как такая скучная фраза, произнесенная неправильным человеком, может звучать сигналом тревоги.

– Я была на встрече с Роджером Джонсом, – говорит Белла, откидывая волосы назад. – Деловые вопросы.

– Бесполезная трата времени. – Мать взмахивает рукой в сторону Браяра и прищелкивает языком. – Это мистер Эйвери Браяр. Он заинтересован в том, чтобы разобраться в бардаке и принять в свои руки эту старую нефтяную контору. Не благодари.

Губы Беллы начинают шевелиться, но она не произносит ни звука.

Черт.

Молли с раздражением осматривает комнату.

– А затем надо будет избавиться от этой развалюхи. Ну или оставим ее тебе, если ты захочешь затеять свой очередной проект.

Эйвери Браяр встает и протягивает руку.

– Мисс Рид. Приятно познакомиться.

Игнорируя маму, Белла делает шаг вперед, пожимая ладонь.

– Мистер Браяр, благодарю за предложение и обещаю рассмотреть его, но…

– О боже. Только не говорите… – Молли вклинивается в их беседу, увидев меня. – Вы – Дрейк Ларкин?

– Разве вы не встречались с мистером Ларкином ранее? – спрашивает Эйвери, и на его лице появляется легкая улыбка. – Боюсь, он покажется вам не слишком разговорчивым, но… приятным парнем. Очень опытным в том, что делает.

Продолжай, придурок, и ты увидишь, насколько я опытный.

Не нужно произносить это вслух, чтобы приглушить веселье в его глазах. Ничего нового. Наши чувства по отношению друг к другу взаимны и далеки от дружеских, учитывая его историю с Джоном.

Молли Рид издает резкий смешок. Фальшивый.

– Конечно же встречались! Просто сначала я его не узнала, неудивительно, ведь прошло несколько лет.

Хренова лгунья.

Я перевожу взгляд на женщину, но, очевидно, у нее нервы крепче, чем у Браяра.

Но на этом ничего не заканчивается. Молли распинается и о невероятно щедром предложении Эйвери для «Норт Эрхарт», и о гарантиях сотрудникам, что ничего не изменится в отношении Фонда Джона Рида.

Ради Беллы она старается смягчить свой тон, говоря о последнем пункте, но презрение в ее голосе очевидно.

Затем вступает Эйвери и протягивает Белле несколько листов – это копии статей, как «Юпитер Ойл» вдохнул новую жизнь в несколько городов Южной Дакоты.

Гарри практически не говорит. Он просто потирает подбородок и следит за происходящим. Джон тоже так делал, но я не верю, что из-за схожих причин. Мистер Рид выглядит потерпевшим поражение, измученным жизнью. Ничего похожего на неиссякаемый запас энергии Джона.

Белла говорит не много, но дружелюбным тоном. Слишком дипломатично.

– Хорошо, хорошо, давайте будем обсуждать за один раз не более одного вопроса. Обещаю, что все посмотрю, – повторяет она несколько раз.

И мой позвоночник простреливает.

А так ли она отличается от людей, окружающих ее родителей? Что-то я не вижу ни оптимизма, ни самоуверенности, которые она демонстрировала во время встречи с Роджером.

– В этом нет никакой необходимости, Аннабель, – слова Молли сочатся сарказмом. – Мы уже тщательно рассмотрели предложение, наши адвокаты советуют срочно продавать. Все, что тебе нужно сделать, солнышко, – это поставить подпись.

Аннабель.

Проходит секунда, прежде чем я вспоминаю, что это ее настоящее имя. Джон всегда называл ее Беллой, но именно Аннабель стоит в официальных документах.

Может, под давлением она становится другой? Становится девушкой по имени Аннабель?

У нее морщится нос, особенно когда Молли выплевывает фальшивое «солнышко», и я вижу, что внучка Джона на пределе. И что вот-вот начнется драка.

Давай же, девочка.

– О, дай ей немного времени, дорогая. Не нужно ей сегодня ничего подписывать, – тихо проговаривает ее отец. – Мы возьмем небольшую паузу. Я даже не видел последние отчеты об оценке компании.

– Конечно-конечно. Ничего подписывать не надо, – говорит Браяр слишком быстро, все еще сверкая блестящей, как у манекена, белозубой улыбкой. – Это был всего лишь дружеский визит, чтобы познакомиться. Мы можем организовать официальную встречу позже на этой неделе, если хотите, когда это будет удобно для всех, включая мистера Ларкина.

Я даже не смотрю на подонка.

Он хочет задеть меня, вызвать вспышку ярости для того, чтобы удалить со сцены в тот момент, когда дело дойдет до драки. Со мной этот номер не проходит.

– Но к выходным мы уже вернемся в Калифорнию, – говорит Молли, и ее улыбка меркнет. – Не так ли, Гарри?

Он не отвечает, лишь качает головой.

А затем миссис Рид обходит стол и делает поганейшую вещь: усаживает свою избалованную жадную задницу в кресло Джона Рида.

Черт возьми, в нем она выглядит незначительно, высокомерно и неуместно. Хотя я уверен, что она ловит кайф, воображая, что получила новый трон и что достаточно всего пару раз надавить, как Белла сдастся и откажется от ранчо.

Она просто не понимает! Иначе бы осознавала, как нелепо она выглядит, словно самозванка.

Гарри рассматривает носки туфель с таким видом, будто надел чужие. Он откидывается на спинку одного из кресел для посетителей. Эйвери присаживается рядом, сдерживая самодовольную усмешку.

Я практически вижу, как крутятся шестеренки в его голове, подсчитывая добычу, которую он хапнет, обобрав Даллас до нитки.

Руки Беллы дрожат, когда она кладет на стол статьи.

Твою мать.

Я так хочу сказать им выйти вон и оставить ее, наконец, в покое.

Но мне приходится лишний раз напомнить себе, что это не моя роль. В итоге я сохраняю молчание, но эти мысли с легкостью можно прочитать на лице. Самый яростный взгляд предназначается Эйвери Браяру. Этот гаденыш уже много лет преследует «Норт Эрхарт», и каждое гребаное слово – наглая ложь.

«Юпитер Ойл» оставляет за собой следы разрухи, которые, увы, нельзя связать с этой компанией.

– Давайте я вас оставлю на минуту, чтобы вы могли в семейном кругу все обсудить? – спрашивает Эйвери, поднимаясь на ноги. – А мы с мистером Ларкином подождем снаружи.

Мои глаза округляются. Не собираюсь никуда выходить.

Белла качает головой.

– Вам не нужно ждать снаружи, мистер Браяр. Я не буду принимать никаких важных решений в ближайшее время. Спасибо, что заглянули.

Наконец-то. Это явный и очевидный приказ свалить, поэтому я делаю шаг вперед, готовый с радостью помочь.

– Аннабель! – резко восклицает ее мать, элегантно скрестив ноги. – Мистер Браяр проделал длинный путь, чтобы встретиться с нами, ты не можешь так поступить…

– Мистер Ларкин проводит вас, – категорически заявляет Белла, игнорируя мамочку.

Ну наконец-то, милая! Вот это умница! Умница, на которой я женат.

Я так рад, что она решилась на подобный ответ, что даже не задумываюсь, какое странное направление приобрел ход моих мыслей.

– Вы слышали, что сказала мисс Рид, – рявкаю я, кивая Браяру, и возвращаю ему реплику, произнесенную парой минут ранее: – Пройдемте.

– Да-да, без проблем, – говорит он Белле и протягивает ей визитку. – Позвоните мне, как только захотите поговорить. И позвольте еще раз выразить вам мои соболезнования. Джон Рид был замечательным человеком. Воистину, душа и сердце этого маленького городка и…

– Браяр. Немедленно. – Это не просьба.

Если он не начнет двигаться, я вышвырну его из кабинета, пол которого он недостоин вылизать собственным языком.

Мужчина кивает родителям Беллы еще раз, прежде чем выйти. Я иду за ним, изо всех сил сопротивляясь желанию придать ускорения. Хочу убедиться, что он точно сядет в свою машину.

Однако мне при этом нужно знать и то, что говорит Белла. Молли за дверью требует объяснить, какого черта творит ее дочь. Женщина выражает негодование так громко, что слышно, наверное, в загоне у Эдисона, но Белла отвечает еле слышно. Девушка что-то говорит, но не могу разобрать ни единого слова.

Эйвери прекрасно все понимает и тянет время, спускаясь по ступенькам так медленно, что я хочу дать ему пинка. Но сделать это сейчас глупо – не здесь и при других обстоятельствах. Хотя я с превеликим удовольствием выбил бы ему зубы, пытаясь выяснить, что ему известно об исчезновении людей, на которых мне не наплевать.

Минуту спустя он, наконец, залазит в свой внедорожник.

Давай, ублюдок. Вали отсюда!

Возвращаюсь в дом, не сводя с него глаз. Когда автомобиль разворачивается и уезжает, я слышу, как чертова королева-мать снова кричит о том, что предполагалось, будто Дрейк Ларкин – старый армейский приятель.

По всей видимости, Джон именно так им меня и представил. Я проглатываю смешок. Хотя на самом деле это невесело – даже родители Беллы ни разу не удосужились выяснить, что за незнакомец жил в доме старика, который был частью их семьи.

Как только машина скрывается за поворотом, свернув на трассу с подъездной аллеи, я закрываю дверь и возвращаюсь в кабинет.

– Все это просто отвратительно. Какая-то большая игра. Только посмотрите на себя – вы оба! – уставились на меня, как на дуру. Могу поспорить, он смеется сейчас надо мной, где бы он ни был, черт возьми! – кричит Молли за закрытой дверью. – Гарри, если ты не возьмешь дело в свои руки, то им займусь я. Я положу конец этому идиотизму, слышишь? Не позволю этому безумному старому козлу сеять раздор в семье, когда он даже не здесь, чтобы позлорадствовать. Аннабель, а ты – эй! Немедленно. Вернись. Назад.

Черт.

Прежде чем нажимаю на ручку двери, из кабинета выбегает Белла, чуть не сбивая меня с ног. Слезы сверкают в ее глазах, а выражение лица говорит о том, что она изо всех сил пытается сдержаться, и этот ее взгляд – как нож по сердцу.

Она качает головой.

– Нет, – шепчет она. – Не сейчас, Дрейк. Я просто… хочу побыть одна.

Челюсти сжимаются. Как бы я ни ненавидел этот факт, она мой начальник. Часть военной подготовки – подчинение приказам. Она уходит в гостиную, и мне приходится взять на себя ответственность. Я прохожу в кабинет.

– Мисс Рид просить вас уйти, – говорю я ее родителям, царапая каждым словом, как наждачной бумагой.

– Что? – переспрашивает ее мать, разворачиваясь. – Вы шутите?

Я не обращаю на нее никакого внимания и вместо этого смотрю на Гарри.

– Это собственность Беллы. Не ваша. И не моя. Поэтому я был бы очень признателен, если бы вы спасли нас обоих от неловкой ситуации и свалили отсюда.

Мужчина моргает. Затем медленно встает.

Дерьмо. Его лицо – ничего не выражающая маска. Я даже не могу сказать, то ли он готов броситься в бой, то ли отступить.

– Гарри? Сядь немедленно! – кричит Молли. – Нас и раньше никто не мог заставить уехать, и сейчас не сможет. До тех пор, пока этот ужасный человек не извинится.

– О, вы уезжаете, – говорю я. – Или я позвоню шерифу, чтобы он выдворил вас отсюда, как нарушителей границы частной собственности.

На лицо Гарри возвращается выражение загнанности. Он прекрасно осознает происходящее, и даже если часть меня ненавидит его так же сильно, как его чертову женушку, он более адекватный. Все же этот парень совершенно не похож на своего отца.

Неудивительно, что Джон не хотел, чтобы он крутился рядом, – что за нужда в пятидесятилетнем придурке, которому не хватает ни мозгов, ни яиц…

– Нам пора, Молли, – говорит он, подняв руки вверх. – Не нужно сцен.

На секунду Молли Рид выглядит так, будто вот-вот взорвется и разнесет все вокруг. Затем она хватает сумочку и мчится через всю комнату прямиком на меня.

– Позвоните шерифу?! Поверьте мне, мистер чужак, вы еще услышите от него пару ласковых. Старый армейский приятель, чтоб я сдохла!

Даже не затрудняю себя тем, чтобы проводить их до крыльца.

Молли с такой силой шарахает входной дверью, что становится понятно – до города они долетят в мгновенье ока. Возможно, обогнав Браяра по дороге.

У меня есть пара секунд, чтобы проанализировать крушение всех планов. Я надеялся, что будет время, чтобы выдавать Белле информацию небольшими порциями. Но встреча с родителями, которые уже о чем-то договариваются с Браяром, вынуждает меня поторопиться. Девушка в гостиной рассматривает висящую над камином картину. Это аэрофотоснимок ранчо, каждого акра поместья Ридов. Джон с такой гордостью рассказывал о том, что купил его всего за пятьдесят долларов, притом что изначальная цена была триста. Натуральный грабеж. Единственный раз, когда его деловая хватка дала маху. У меня так и не хватило смелости признаться ему, что продавец не вложил и двадцатки в эту фотографию, включая рамку: в наши дни большинство таких аэросъемок скачивают из «Гугла» бесплатно.

– Не могу, – тихо говорит Белла. – Я действительно думала, что у меня получится, но… это слишком.

Грусть в голосе, ее дрожащие плечи заставляют все тело напрячься. Это мой худший страх – прямо на глазах Белла теряет решимость. И я вдруг понимаю, почему Джон решил пойти именно этим путем, и соглашаюсь, что у него имелись причины.

– Послушай, милая, мы оба знали, что будет нелегко. Первые дни всегда самые непростые. Завтра мы сядем и снова все взвесим. У нас будет чуть больше времени, чтобы придумать, как нам избавиться от них.

– Нет, Дрейк, говорю тебе, я не могу. – Ее ладони закрывают лицо, словно пытаясь скрыть мокрые следы слез.

Черт бы все побрал!

– Возьми мою руку, – говорю я, шагая и предлагая ладонь. – Хочу тебе кое-что показать.

Она качает головой.

– У меня нет…

– Нет выбора? Чертовски верно. – Я хватаю ее за руку и осторожно тяну за собой, направляясь к лестнице.

Она даже не сопротивляется, но я все еще чертовски зол на всю эту ситуацию. В ярости из-за того, как с ней только что обращались, из-за того, что мог бы подумать об этом Джон, из-за того, что еле сдерживаю себя от желания схватить ее в охапку и утащить в комнату.

– Что ты делаешь? – спрашивает она, отшатываясь, когда я протискиваюсь мимо и открываю свой шкаф.

Отпустив ее руку, я открываю дверцу.

– Вот.

– Твой шкаф? – усмехается она в замешательстве. – Я видела все шкафы в этом доме. Там нет ничего нового, что ты мог бы мне… Ох. Ого.

Внимательно приглядевшись, она наконец осознает, что видит перед собой.

Я отодвигаю свою одежду в сторону, чтобы открыть доступ к оружейному сейфу в человеческий рост.

– Этого здесь никогда не было, – говорит она.

– Он встроен в стену между этим шкафом и шкафом с другой стороны. – Я набираю код и распахиваю дверцу.

Сейф забит моим арсеналом, включая тот самый пистолет, который я забыл на стрельбище и за которым пришлось отлучиться вчера. С верхней полки я вытаскиваю стопку папок с файлами. Положив их на кровать, открываю самую толстую.

– Те статьи, которые тебе дал Браяр, чушь собачья. Вот что на самом деле скрывается под вывеской «Юпитер Ойл». Взгляни. Трубопроводы проложены без соблюдения соответствующих стандартов, куча судебных исков за несоблюдение охраны труда, жуткая текучка кадров, взятки политикам и продажным СМИ.

Она берет в руки верхний лист и хмурится. Это краткое описание, в котором в двух словах изложено все собранное в папку, отчет, написанный самим Джоном.

– Твой дед наблюдал за «Юпитер Ойл» долгие годы, еще до того, как они появились в Дакоте.

– Господи боже. Это из-за того, что они хотели купить его предприятие? – спрашивает она, в ее огромных зеленых глазах светится вопрос.

– Нет, ему было плевать на это. – Я указываю на папку. – Он делал это, потому что негодяи, заработавшие столь дурную славу, бросали тень на весь нефтяной бизнес.

Делаю паузу, спрашивая себя, сколько можно рассказать ей сейчас. А затем вспоминаю ее родителей.

– Но если ты хочешь услышать всю правду, то у меня есть кое-что похуже, такое, о чем не знал даже Джон.

Рыча, я отодвигаю верхнюю папку и открываю вторую, данные для которой собирал еще до знакомства с Джоном. Никто не знает почему, а я не собираюсь объяснять.

Белла хмурится, разглядывая фотографии.

– Кто все эти женщины?

– Девушки из резерваций, пропавшие без вести. Эта территория практически государство в государстве, но их правоохранительные органы не всегда располагают таким же количеством сотрудников, как Федеральное бюро. И такие происшествия слишком часто остаются нерасследованными.

– Хм, кажется, я слышала об этом раньше по телевизору или где-то еще… слышала, что отсутствует статистика по пропавшим женщинам из коренных американцев.

Я раскладываю фото веером, слишком много, чтобы сосчитать их. Грудь обжигает приливом ярости.

– И знаешь что? Каждый раз, когда «Юпитер Ойл» появляется в какой-либо резервации или поблизости, подобные случаи множатся. Когда-то я думал, что это просто совпадение, полагал, что гоняюсь за призраками. Но, черт! Я не ошибаюсь. Все ясно как божий день.

– Святые небеса, Дрейк, я… Я даже не знаю, что сказать. Что будем делать?

Есть у меня пара идей, но я не успеваю их озвучить – мой телефон звонит так громко, что мы вдвоем чуть не подпрыгиваем.

Достаю его из кармана. Шеридан.

– Да? – говорю я, отходя в дальний угол комнаты, чтобы хоть немного уединиться.

– Привет, Дрейк, это Рейнольд. Я получил документы и подшил их все.

Черт побери, сейчас не время обсуждать это.

– Понял, – коротко отвечаю, скрывая настоящие мысли. – Спасибо, что держишь в курсе. Я сейчас немного занят.

– А, не говори ни слова. Полагаю, Аннабель где-то рядом? – спрашивает Шеридан.

Бросаю взгляд на кровать, сидя на которой она просматривает файлы. К счастью, она настолько поглощена ими, что не обращает внимания на разговор.

– Да. – Я иду в зал, чтобы девушка наверняка не услышала ничего из того, что говорит адвокат.

– Ну, тогда буду краток. Я получил записку. Тебя удивляет, что Джон никогда не рассказывал ей о брачном договоре или о соглашении об опеке? Если бы ее родители знали, они бы исказили все, чтобы настроить Беллу против деда. Гарантирую, что они рассмотрели и такой вариант, но поняли, что это может иметь неприятные последствия для них самих. Джон подстраховался по всем пунктам. Я оформлял все те документы. Они бы не получили ни копейки, если бы забрали у него Аннабель навсегда.

Не сомневаюсь. В его словах есть смысл, но все же я ненавижу тот факт, что Джон не упомянул об этом.

– Уверен, девочка была в шоке, – продолжает он. – Джон знал, что делает. Теперь тебе просто нужно убедить ее, не напугав беднягу до полусмерти.

Он делает паузу, но я никак не комментирую его слова.

– Дрейк? Знает ли она остальное? – спрашивает он, явно имея в виду брак.

– Пока нет.

Его вздох эхом звучит в трубке.

– Ну, все уже сделано. У тебя есть экземпляры. Звони, если понадобится моя помощь.

– Спасибо. Береги себя. – Я отключаю телефон и возвращаюсь в комнату. Когда замечаю, что именно держит Белла, сердце готово остановиться.

Твою мать!

У нее в руках красная папка с файлами. Та самая, которую я специально оставил в сейфе. Документы, о которых только что упомянул адвокат.

Почему, черт возьми, я не закрыл дверцу?

Белла медленно поднимает на меня наполненный яростью взгляд, пронзающий меня, как кинжалом.

– А вот и ты. Ну наконец-то. Не хочешь объяснить, какого черта все это значит?

Белла

Я не могу поверить своим глазам.

Последняя воля и завещание Аннабель Амелии Рид Ларкин? Ларкин?

Это не мое имя. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо.

Откуда здесь моя подпись?

Дрейк стоит в дверях, уставившись на меня, и надежда, что он сейчас объяснит все просто и доступно, испаряется через секунду. Я вытаскиваю из папки завещание, спрятанное за всеми этими бумажками, от которых ум заходит за разум. А тут еще кое-что.

Брак по доверенности? А это что еще за чертовщина?

Это как-то связано с Аннабель Амелией Рид. Невестой.

И, судя по всему, Дрейком Алленом Ларкином. Женихом.

– Что происходит? Почему ты мне не отвечаешь?

Голос сейчас настолько пронзительный – как у мамы, – что я инстинктивно съеживаюсь. Дрейк делает глубокий вдох и поднимает огромную руку, повторяя жест, которым я успокаиваю Эдисона.

– Послушай, Белла, твой дедуш…

– Стоп! Остановись немедленно! – Визит родителей почти довел меня до предела, но это стало последней каплей. Мне нужно пространство. Воздух. Расстояние.

В отчаянии пытаясь убежать, я бросаюсь мимо него, вылетаю за дверь и бегу по коридору. Он не отстает.

О боже. Дрейк преследует меня. Ведь это именно то, что делают мерзавцы высшей пробы, обманывающие стариков и берущие их внучек в жены без разрешения. И я срываюсь на бег, быстро перебирая ногами, дикая боль пронзает тело, когда я падаю с лестницы, прикрывая лицо от удара об пол.

Зная, что единственная комната с засовом – кабинет деда, я забегаю в него и закрываю дверь на замок.

Его кулак врезается в дверь секунду спустя.

– Белла, открой! Позволь мне все объяснить. Пожалуйста. На самом деле все не так, как выглядит на первый взгляд.

Черта с два!

Я не в настроении слушать, что он говорит. Нет на земле ни единого разумного оправдания фиктивному браку.

Легкие горят огнем. Я бросаю папку с файлами на стол и кладу руки на колени, опускаю голову, вытягиваюсь на кресле, чтобы не потерять сознание.

Замужем за Дрейком Ларкином? Это невозможно.

И я еще думала, что родители плохие? Вся эта ситуация – страшный кошмар. Я сжимаю виски, чтобы голова не взорвалась. Мужчина все еще стучит в дверь, дергает ручку, пытаясь войти.

– Белла! Говорю тебе… я могу объяснить. Знаю, это кажется безумием, но просто выслушай меня.

Ненавижу, что его голос звучит так несчастно. Наверняка же это еще одна его уловка. И что мне, черт подери, теперь делать? Звонить шерифу? ФБР? Это же мошенничество. Абсолютно преступная махинация, направленная против меня и деда. Это ужасное осознание переплавляет мой шок в ярость. Господи боже. Неудивительно, что он подружился с моим дедушкой и был его правой рукой на протяжении стольких лет.

Мама права. Ни один мужчина его лет, да еще с такой внешностью, не будет жить у черта на куличках на ранчо со стариком. Даже внушительная зарплата – не повод. Не настолько.

Чертов двуличный маньяк! Я сжимаю зубы так сильно, что слышу, как хрустят пломбы, грозя вылететь. Шаря руками по столу, я хватаю телефон и подношу трубку к уху. Дед отказался от простой телефонной линии. Он начал пользоваться сотовыми только потому, что я купила ему его в подарок пару лет назад на Рождество, чтобы ему не нужно было сидеть за столом во время разговора со мной.

Я уже собираюсь набрать 911, когда в глаза бросаются фотографии на столе. Две из них – мои: фото из выпускного альбома и более свежая, которую Алекса сделала на пляже в Канкуне^[19] во время весенних каникул. Еще одна – я и дед, лет десять назад, его мягкая рука на моем угловатом плече. Есть и четвертая: дед с воришкой. Дрейком. Но мое внимание привлекает фон, видимые очертания окрестности.

– Что за… – Я беру снимок в руки, уставившись на него в недоумении.

Это совсем свежее фото. И я точно знаю, где его сделали. Мужчины держат удочки и стоят напротив знакомого коттеджа в Национальном парке Глейшер в штате Монтана. Я была там однажды, семь или восемь лет назад, когда ездила с Джоном на рыбалку. Для него это было особое место, наполненное очень личными, сентиментальными воспоминаниями. Именно туда он повез на медовый месяц свою юную жену.

Я никогда не знала бабушку Марту. Она умерла задолго до моего рождения, когда Гарри был совсем молодым. Дед говорил, что папа и я были единственными людьми, которых он когда-либо брал в тот коттедж, потому что он предназначен только для тех, кого он любит больше всего. По коже бегут мурашки.

Фу-у-ух. Во всем этом нет никакого смысла.

Я кладу трубку и опускаюсь в кресло, все еще глядя на карточку. В голове царит хаос.

Да, дедушка был немолод, но его ум был таким же острым, как всегда.

Я разговаривала с ним накануне смерти. И это по-прежнему был мой дед. Он никогда бы не позволил обмануть себя. А знал ли он, что Дрейк мошенник? О чем я думаю? Конечно, нет. Никто не знает, когда их обманывают. Вы начинаете понимать правду, проснувшись однажды утром с опустошенным банковским счетом или в ванной, полной льда, без одной почки.

От этого не застрахован никто.

Я искренне поверила, что Дрейк здесь, чтобы помочь.

Я позволила себе очароваться его дьявольской внешностью, пропустила красные флажки, потому что слишком зациклилась на ярко-голубых глазах и идеальном мужском прессе с татуировками. Одно только его присутствие помогло мне сегодня утром в офисе компании, потом здесь, дома. Осознание того, что он прямо за моей спиной, придало смелости выступить против родителей и мистера Браяра, кружащих надо мной подобно стервятникам над раненым животным.

Черт. Я даже с нетерпением ждала дурацкие энчилады. Это было весело. Спорить с ним по поводу Эдисона, мимолетно задаваться вопросами, как он приготовит ужин и что скажет мне, сидя за столом напротив…

Глупо и больно.

Стук в дверь прекратился. Что теперь?

Я ведь так и не решила, что буду делать. Кладу фотографию на стол лицевой стороной вниз и придвигаю папку с файлами ближе. Газетные статьи, которые оставил мистер Браяр, внизу. Еще один напыщенный индюк, с которым я не хочу иметь никаких дел. Я нисколько не удивлена, что он так быстро подсуетился по поводу покупки «Норт Эрхарт». Ожидаемо, что родители были готовы вручить ключи от офиса. Но я не могу передать все в одночасье. По крайней мере, в течение следующих шести месяцев согласно завещанию.

Что наталкивает меня на мысль – мистер Шеридан! Я же могу позвонить ему. Узнать, что делать с завещанием, правами и этим совершенно безумным браком по доверенности. Я до сих пор даже не знаю, что это, черт возьми, такое и зачем он нужен.

Я открываю папку с файлами и вытаскиваю завещание, чтобы точно сказать адвокату, что там написано. Переворачиваю последнюю страницу, где кто-то явно подделал мою подпись. И сердце пропускает удар. Рейнольд Шеридан составил это завещание. А Джон Рид подписал в качестве свидетеля. Судорожно вздыхая, я хватаю свидетельство о браке. То же самое. Рейнольд Шеридан и Джон Рид подписали и его. И еще один документ, последний, свидетельство о браке, выданное в штате Монтана.

Подпись и на нем, и это не подделка. Это мой почерк. Никакой ошибки. Скорее всего, это было подсунуто в документы, которые я подписывала вчера вечером.

Договоры на коммунальные услуги. Извещения. Поддельное свидетельство о браке.

Подлый, низкий сукин сын.

Но почему я вижу здесь и подпись деда?

Они провернули с ним то же самое? Заставили его поверить, что он подписывает другие документы?

Они явно действуют заодно. Дрейк и Шеридан. Оба упомянуты в дедушкином завещании. Может, они заставили его подписать все это при оформлении документов?

Если это так, они даже более алчные, чем родители.

Я хватаю телефон, чтобы позвонить шерифу. Набираю девятку, но потом останавливаюсь. Дед каждый раз жертвовал на избирательную кампанию шерифа Уоллеса. Они хорошие друзья. Уже много лет, и Дрейк это знает. Тот факт, что он угрожал шерифом моим родителям, доказывает это. Во рту пересыхает. В голове теснятся мысли одна ужаснее другой.

О боже. Шериф тоже участвует в этой схеме?

Я ставлю телефон в зарядное устройство. И в этот момент фотография деда с Дрейком в Монтане снова привлекает мое внимание.

Вернее, я цепляюсь взглядом за уголок бумаги рыжего цвета, торчащий из задней части рамки.

Дед!

Отгибая маленькую металлическую застежку в сторону и снимая заднюю часть рамки, я не могу поверить в то, что вижу. Но она там. Еще одна записка. Небольшой привет с того света.

Следуй за сердцем, Белла.

Доверься Дрейку, как ты всегда доверяла мне. Он делает все, о чем я попросил его. Все ради тебя. Я бы сделал это снова, не меняя ничего, кроме одного – хотел бы увидеться с тобой в последний раз.

Люблю тебя, дед.

Из глаз катятся слезы, а горло горит огнем.

Вот оно – доказательство, которое я не хотела находить. Дед замешан в этом так же, как в документах об опеке и брачном договоре родителей. Черт возьми, похоже, я единственная, кто был обманут. Дрожащими руками я опускаю записку и закрываю глаза, отказываясь плакать. Слезы ни разу не помогли мне, не помогут и сейчас.

Серьезно, дед? Брак?

Ты всегда говорил мне, что у меня полным-полно времени, чтобы найти хорошего, правильного мужчину, что я не должна соглашаться на меньшее.

Открыв глаза, я вздыхаю.

– Потому что я всегда был с тобой, – шепчу его слова. Даже когда он начал дразнить меня по достижении восемнадцатилетия, он сказал, что я должна подождать.

Кого-нибудь хорошего, в присутствии кого сердце будет петь. Пока дед был жив, он всегда заботился обо мне.

Понятия не имею, сколько времени сижу в оцепенении. В голове мечется такое количество мыслей, что внутри она наверняка похожа на центральные улицы в вечерний час пик.

Что я знаю точно: становится поздно. Сквозь жалюзи пробиваются закатные тени, с легким оттенком мягкого оранжевого света по краям, поглощающие последние лучи заходящего солнца. Включаю настольную лампу.

Свет озаряет листы с завещанием, лицензию на брак по доверенности, сертификат и красную папку с файлами. Крутанувшись с креслом, открываю нижний ящик. Там тоже полно папок с файлами. В основном они алые, потому что это ящик для важных документов.

В некоторых хранятся дедушкины экземпляры тех же самых проклятых бумаг, что лежат на столе, и большинство из них были оформлены задолго до его смерти.

Закрыв ящик, я кладу завещание и свидетельство о браке в папку с файлами и встаю. Мне необходимы ответы.

Мне нужно, чтобы кто-то объяснил эту безумную записку деда, последнюю живую мольбу доверять ему и этому… этому чертову мошеннику по имени Дрейк Ларкин.

Я думала, что хуже быть не может.

О, детка, еще как может.

Вынужденное совместное проживание здесь в течение шести месяцев – это одно, но брак по доверенности, выданной в аду? Я не могу этого сделать. Не могу состоять в браке с незнакомцем. Даже ради деда. В том, о чем он просил, тоже нет никакого смысла. Я прокручиваю в голове все возможные «зачем», и в сознание всплывает лишь «не знаю».

Я тащусь к двери, готовясь к встрече с тем, что меня ожидает за ней.

Кажется, что мне уже все равно. Замок щелкает, и я открываю.

Дрейка нет. Он ушел на кухню.

Свет горит, отсвечивая в коридор. Делаю шаг, но ощущаю навалившуюся тяжесть: я здесь одна. С человеком, который женился на мне, ни разу даже не видев меня. Дед, возможно, доверял ему. Он просит меня доверять ему, но я сыта этим по горло. Эдисон – единственный, кому я все еще могу верить. Испытывая нужду в тихой гавани, где можно было бы просто обдумать все как следует, даже если это стойло с лошадью, я поворачиваюсь и иду к двери. Очень тихо открываю ее и выхожу наружу.

Я стою в прохладной темноте, на ступеньках, и думаю: стоит ли мне подняться наверх и взять сумочку, чтобы можно было уехать в город и остановиться в отеле? Хотя родители, конечно, были бы просто в восторге от этого! Они остановились в единственной приличной гостинице в городе. Остается грязный мотель с наполовину перегоревшей неоновой вывеской, в котором не живет никто, кроме подозрительных личностей.

Черт.

Я должна пойти наверх и взять леденец, как и обещала.

Ведь он был в амбаре, выполнил просьбу, так что никто не имеет права отказать ему в заслуженной награде.

Оборачиваюсь и открываю дверь, но резкий стук и ржание останавливают меня.

Это Эдисон, но звук чужероден. Я сбегаю вниз по ступенькам и мчусь к амбару. Там темно и сумрачно, эта густая мрачная чернота грозит поглотить меня. Наружные фонари не горят, как должны, как горели вчера вечером. Они запрограммированы на определенное расписание и полностью автоматизированы.

Я начинаю нервничать и перехожу на шаг. Раньше здесь рыскали койоты, волки и даже как-то случайно забрела пума. Именно поэтому дед настаивал на первоклассных датчиках движения. Не говоря уже о том, что он научил меня стрелять много лет назад. И я благодарна ему за эти уроки, хотя давно не практиковалась. Винтовки, ружья, пистолеты – я знаю, как ими пользоваться, и у меня есть разрешение на ношение оружия. Уверена, что пистолет, который дед купил мне, все еще лежит в прикроватном столике наверху. Шкаф у Дрейка тоже полон огнестрельного оружия, оно, наверное, все принадлежит ему. Все дедушкины ружья в его кабинете, в кейсе со стеклянной дверцей, висящем на стене. Лишь пистолет Джон хранил у кровати надежно запертым.

Я пересекаю подъездную аллею, там, где растет одна из тех огромных сосен, высаженных по обеим сторонам дорожки. Как же мне не хватает оружия прямо сейчас! Прищурившись, чтобы рассмотреть в темноте хоть что-то, я замечаю нечто в дальнем конце загона. Не животное. Пикап. Большой, с высокими бортами. Эдисон издает еще одно протяжное ржание, больше похожее на крик боли.

Господи, я должна что-то сделать.

Я внимательно рассматриваю загон, пока не замечаю какое-то движение. Двое мужчин загоняют Эдисона, обвязав веревкой шею, и пытаются увезти его бог знает куда.

О, дерьмо. Я пытаюсь не паниковать. Но это тот случай, когда тишина и скрытность не помогут. Я бросаюсь обратно к дому и кричу на пределе возможностей. В эту секунду меня не волнует, что я рассчитываю на помощь человека, который вполне может быть лгуном и обманщиком. Мне нужен кто-то, чтобы спасти Эдисона.

– Дрейк, Дрейк, Дре-е-ейк! – кричу я. – Хватай пистолет, бегом!

Я останавливаюсь лишь для того, чтобы увидеть его лицо за стеклом. Он тут же срывается на бег. Послание принято.

Затем я устремляюсь обратно к загону.

– Оставьте лошадь в покое!

Эдисон слышит меня и ржет громче, разрывая тишину ночи. Он встает на дыбы, молотя воздух передними копытами, и лягает одного из грабителей. Тот отскакивает, проклиная все на свете, подельник следует за ним.

Они бегут к грузовику, а Эдисон, как разозленный сторожевой пес, преследует их.

– Эдисон, нет! – Боюсь, что он запутается в веревке, которой обвязана его шея. Конь останавливается, но я продолжаю бежать на пределе своих сил. Вдруг я за что-то цепляюсь и падаю плашмя. Но едва достигаю земли, что-то снова подкидывает меня вверх.

Сильный удар вышиб из меня дух, не получается даже вдохнуть, не то что стоять. Колени подгибаются, но кто-то крепко держит меня.

Дрейк.

– Ты в порядке?

Воздух проникает, наконец, в легкие, и они горят. Мне нужно прокашляться, прежде чем я буду в состоянии кивнуть.

– Догони их. Не дай им уйти.

Но, скорее всего, уже слишком поздно.

Грузовик ревет вдалеке, сворачивая с нашей дорожки и теряясь в темноте. Рука, которую я подняла, чтобы указать на них, безвольно падает. Пошло оно все к черту.

Не знаю, заканчивается ли действие адреналина или я настолько ослабла, что едва могу стоять. Нет выбора, кроме как повиснуть на мужчине.

– Они пытались украсть Эдисона!

Огромные руки обнимают меня, удерживая на ногах, и я теснее прижимаюсь к Дрейку, надеясь, что его сила перейдет ко мне.

– Знаю, – говорит он. – Я кричал, чтобы ты остановилась, Белла. Они могли застрелить тебя.

– А еще я кричала, чтобы ты взял пистолет.

– Я слышал.

– Тогда почему ты не застрелил их?

Он осторожно приподнимает мое лицо, чтобы осмотреть.

– Из-за тебя, милая. Невозможно сделать точный выстрел ночью без единого источника света. Если бы они открыли ответный огонь, ты бы оказалась в опасности. Как и твой конь.

Он прав.

Но облегчения это не приносит.

Глубоко вдыхая воздух, чувствую, как жизнь возвращается в тело. Прежде чем сделать шаг назад от Дрейка, я проверяю, что ноги держат меня.

Облизываю губы и собираюсь сказать, что он прав, но смесь песка, земли и мелкого гравия заставляют меня закашляться. Еще один знакомый металлический привкус кажется знакомым.

Ох, у меня кровь.

Интересно, насколько «прекрасным» может быть этот день? Наверняка где-то существует понятие, диаметрально противоположное «прекрасному», где это слово означает «попытка довести Беллу Рид до безумия».

Кончиками пальцев касаюсь губ и носа. Вот откуда сочится кровь. Щека горит огнем. Я морщусь, ощущая, что гравий застрял в ссадине.

– Ублюдки, – бормочу я.

Дрейк дергает меня за руку.

– Эй, посмотри вверх. Взгляни на меня.

Я опускаю голову, не желая, чтобы он увидел лицо, пока я не приведу себя в порядок. Однако мужчина тянет сильнее, поворачивая меня к себе, не оставляя выбора.

– Дерьмо. Заходи внутрь. Мы тебя умоем.

Не самая плохая идея. Но вдруг раздается громкий хрип, который издает Эдисон, вытягивая большую черную голову ко мне. Освобождаюсь из хватки Дрейка и обнимаю двумя руками коня за шею.

– Ох, дружище, – шепчу я. – Мне так жаль. Но теперь все будет в порядке, обещаю.

Он умиротворенно ржет, словно говоря: «Ты думаешь, я не в порядке? Я тебя у-мо-ля-ю. Я бы их всех разогнал».

– Мы должны позвонить шерифу, – говорю я Дрейку.

– Только после того, как я уведу тебя внутрь и умою. Надо посмотреть, насколько сильно ты пострадала.

– Со мной все в порядке.

– Чушь. Я прекрасно знаю, что такое «в порядке», милая. – Он ослабляет веревку на шее Эдисона. – Ты так грохнулась, чуть не перекувыркнулась. Иди скорее в дом, я тебя осмотрю. Это моя работа.

Не понимаю, почему он продолжает играть в эту игру «я-забочусь-о-твоей-безопасности», если легенда накрылась медным тазом. Но, очевидно, причина есть. Неважно, заботится он на самом деле или нет, у меня нет выбора. Ближайшая неотложка находится в тридцати милях.

Вздохнув, я отпускаю Эдисона, чтобы Дрейк мог стянуть веревку с его шеи.

– Я даже не знаю, обо что споткнулась.

– Растяжка.

– Рас… чего? – Наверное, я неправильно его поняла, поэтому переспрашиваю: – Что ты имеешь в виду?

– Растяжка. Эти уроды натянули ее там, где ее не видно. Я позабочусь о том, чтобы ты не споткнулась об нее на обратном пути.

Он похлопывает Эдисона, затем обхватывает обеими руками мою талию.

– Попроси коня подождать в амбаре. Я закрою загон после того, как отнесу тебя домой.

Я хмурюсь. Чем больше узнаю, тем меньше смысла вижу в происходящем. Какого черта кто-то будет устанавливать растяжку на ранчо из-за кражи старой лошади?

– Я и сама могу дойти, большое спасибо, но где же этот провод?

– Там, – указывает он. – Он тянется через дорогу, привязанный к двум соснам. Я кричал, хотел предупредить. Я почти догнал тебя перед тем, как ты грохнулась, опоздал всего на секунду.

Напрягаю глаза в темноте, но ничего не замечаю.

– Я не вижу.

– Это рыболовная леска, она практически незаметна. Сейчас она почти у земли, ублюдки наехали на нее, когда удирали.

– Как ты это видишь?

– Привычка. Тренировка. Я не дам тебе споткнуться об нее еще раз.

– Хм, вот и отлично. Не думаю, что забуду этот опыт в ближайшее время. – Я все еще пытаюсь рассмотреть леску. Как только мы начинаем движение, я вижу невдалеке едва различимый проблеск, а также борозды на земле.

Их оставила я падением.

– Ты говоришь, что кричал? Я не слышала.

– Ничего удивительного. Ты была слишком сосредоточена на беге. – Он останавливается, достает карманный нож и обрезает леску. – Я уберу все это утром.

От внезапного жжения в колене я вздрагиваю, когда мы снова начинаем идти.

– Зачем они это сделали? Поставили растяжку? Зачем они вообще пытались украсть старую, черт возьми, лошадь? – Я бросаю взгляд через плечо. – Без обид, Эдисон.

Конь идет за нами, уходя дальше от амбара, чем обычно.

– Почему он идет за нами? – спрашивает Дрейк.

Я пожимаю плечами.

– Потому что он всегда так делает, когда чувствует, что что-то не так. Он вернется в амбар, когда мы войдем в дом. Чуть позже вынесу ему конфету.

У меня начинает болеть все: руки, ноги, колени, лицо… Несколько шагов до крыльца даются с трудом, особенно болит правое колено.

Когда мы входим в дом, от одного взгляда на лестницу, ведущую в ванную комнату, меня наполняет страх.

– Я, пожалуй, воспользуюсь уборной рядом с кухней.

Дрейк не отвечает, но его хватка усиливается. Одной рукой он обнимает мою талию, а второй поддерживает за предплечье.

Я не возражаю. С его помощью поднимаюсь по ступенькам крыльца. Должно быть, я грохнулась достаточно сильно, и в моей голове что-то перемкнуло. Потому что нет ни одной разумной причины, по которой я должна чувствовать себя комфортно в объятиях этого незнакомца.

Чего бы на самом деле ни добивался Дрейк Ларкин, я не могу не признать, что он настоящий Аполлон в татуировках. И прямо сейчас его хватка – единственное, что удерживает меня в вертикальном положении. Я успеваю доковылять до кухни, когда острая боль простреливает колено, вынуждая передохнуть.

– Я тут присяду на минутку.

Он не выпучивает глаза и не охает в изумлении, но в свете кухонной люстры я понимаю по выражению его лица, что выгляжу я как зомби.

«Прекрасный», вернее, как я уже говорила, диаметрально противоположный «прекрасному» день. Я не могу прямо сейчас пойти в ванную, чтобы привести себя в порядок. Не желая, чтобы он догадался, я говорю:

– Ты пока можешь пойти позвонить шерифу. Чем раньше мы напишем заявление, тем лучше.

Дрейк не отвечает. При его помощи я опускаюсь на стул и глубоко вздыхаю. Ладони печет. Я поворачиваю их к свету. Под кровью и грязью в ранках видны мелкие кусочки гравия.

– Давай я возьму салфетку и…

– Нет. – Если бы я просто упала, я бы посмеялась над этими ссадинами. Но здесь другое – кто-то нанес мне умышленный вред. – Позвони шерифу, Дрейк. Я справлюсь. Пожалуйста.

Пожав плечами, он берет с кухонного острова телефон. Разумеется, свой. Нажимает на пару кнопок и через мгновение произносит:

– Шелия, это Дрейк. Кто-то пытался украсть Эдисона. Да, старого коня Джона. – Он делает паузу. – Нет. Ничего серьезного. Белла неудачно упала, но все в порядке. Как только я ее осмотрю, проверю камеры. Возможно, хотя бы одна из них зафиксировала номерной знак. Это был черный пикап «Форд» с бортами.

Он снова делает паузу.

Если бы не было так больно, я бы попыталась подслушать, что отвечает Шелия. Странно, что Дрейк знает прямой номер диспетчера шерифа. Надо будет задать ему этот вопрос вместе с миллиардом других. Например, почему, черт возьми, мы женаты. Не забываю об этом ни на секунду.

Но вопрос может подождать, пока я не приведу себя в порядок. Осторожно прикасаюсь к верхней губе, которая все сильнее болит. Кончики пальцев чистые, должно быть, из носа перестала идти кровь.

Оборачиваясь к Дрейку, вижу, что его лицо мрачнее тучи.

– Ладно. Вечером отправлю тебе фотографии с сегодняшних записей камер, – говорит мужчина. Затем, после паузы, произносит: – Принято. Передам ей.

Он отключается и кладет телефон на кухонный остров.

И только тогда я замечаю там все остальное.

Миски. Сыр. Лук. Терка. Лепешки. В раковине оттаивает мясо. И блюдо для духовки, с подготовленным к запеканию мексиканским совершенством.

– Ты серьезно? Ты действительно делал энчилады? – Я просто не верю своим глазам! После всего…

– Мы поспорили, – отвечает Дрейк, обходя вокруг кухонного островка.

– Ладно, как бы там ни было… – Я приподнимаю голову, злясь на живот, который сводит от голода. – Хм… говядина или курица?

– В зависимости от того, насколько ты голодна: оттаивает говядина, но в морозильнике есть курица.

Мой живот урчит. Предатель. Его явно не волнует, что мне больно везде. И я не уверена, что следует есть то, что приготовил этот мужчина.

– Как только я тебя осмотрю, поставлю первую порцию в духовку. – Он включает воду и вытаскивает большую пластиковую миску из шкафа.

– Тогда я пока в ванную, умываться.

– Нет, ты останешься здесь. – Он вытаскивает из ящика салфетку.

Я должна встать, но не уверена, что смогу. Колено сводит от боли. Наклоняюсь, чтобы осмотреть ногу, хотя на мне джинсы. Окровавленные. Понятно, почему так больно.

– Посмотри на меня, – приказывает Дрейк.

Я поднимаю голову. Он осторожно проводит несколько раз теплой салфеткой по моей щеке, тщательно осматривая лицо после каждого омовения. Господи боже мой, насколько он может быть нежным.

Я прикусываю язык. Не из-за боли.

Замечаю отросшую за день щетину. Он пахнет так же хорошо, как выглядит. Силой. Мужеством. Ветром, землей и чем-то вроде выдержанного бурбона. Возможно, это предсказуемо, но приятно.

Когда он вытирает мои губы тканью, призываю на помощь всю свою выдержку, чтобы не вздрогнуть.

Он протирает подбородок, лоб, нос.

Я больше не могу этого терпеть, потому что чувствую себя под его прикосновениями маленьким раненым котенком. Его запах пьянит, а взгляд сводит с ума. У меня слегка кружится голова, но мне плевать. Когда ткань в очередной раз касается щеки, боль напоминает о других травмах.

– Ты закончил?

– Руки. Давай я их посмотрю.

Протягиваю без разговоров. Дрейк берет запястье и осторожно разводит пальцы.

Один за другим он опускает их в воду и протирает ладони.

Не из-за боли поджимаются пальцы на ногах. Во всем виноват Дрейк Ларкин. И меня все больше волнует вопрос, почему я испытываю в отношении этого мужчины что-то кроме желания оторвать ему голову.

Меня разрывает на части. В одно мгновение под его взглядом кажется, будто меня переехал грузовик. В следующий миг я покрываюсь мурашками в таких местах, которые ни разу для этого не предназначены. И уж точно не для него. Не здесь. Никогда.

– Отлично, – мягко говорит он, выпуская вторую руку, и снова споласкивает тряпку. – Теперь снимай рубашку.

– Что? – Как от удара молнии, мое лицо вспыхивает под взглядом ярко-голубых глаз.

– Рубашку, Белла. – Он берет меня за запястье и приподнимает руку. – Я должен осмотреть ссадины и раны.

Сдерживаю желание кинуться в драку, когда вижу непреклонное выражение лица. У локтя пятна крови насквозь пропитали клетчатую ткань.

– Блин. Мне так нравилась эта рубашка. – Вздыхая, я поднимаю вторую руку. – Ладно, фиг с ней. Делайте свое дело, доктор.

Не стоило мне называть его так. И я краснею еще сильнее.

– Если быстро застирать, то пятен не останется. – Он аккуратно тянет манжет, отчего рубашка скользит вниз.

Но поскольку под рубашкой на мне майка, я повожу плечами, чтобы помочь ему поскорее стянуть и второй рукав. Выворачиваю шею, рассматривая повреждения: ссадины и мелкие царапины, кровь не идет.

– Не так уж и плохо. Думаю, здесь ничего особо делать и не надо.

Дрейк не отвечает. Похоже, ему доставляет удовольствие держать меня за руки, вытирая самые длинные царапины. Задерживаю дыхание, прикосновения – такие уверенные, приятные – становятся не только привычными, но и необходимыми.

Я со свистом выдыхаю, когда мужчина, наконец, опускает салфетку обратно в миску. Этот звук привлекает его внимание, и он смотрит на меня так пронзительно, что голова начинает кружиться, а сознание плывет. Когда-нибудь я напишу книгу, как правильно смущаться перед суперменом.

Держась за спинку стула, на котором я восседаю, Дрейк отодвигает его от стола, и, прежде чем я понимаю, что он собирается делать, он снимает с меня сапоги. Отбросив их в сторону, он смотрит и говорит:

– Отлично. Теперь джинсы.

Меня пробирает дрожь.

– Мои… что?!

– Джинсы. Знаю, что со слухом у тебя все в порядке. – Он обнимает меня за талию и тянет вверх. – Я помогу тебе встать, чтобы мы могли…

– Ни за что! – Со всей силы вжимаюсь в сиденье стула. – Воу-воу, Дрейк! Я не собираюсь снимать перед тобой штаны.

Он смотрит прямо в глаза, лицо – непроницаемая маска.

– Ничего такого, чего бы я не видел раньше. Что ты как маленькая.

– Нет, я сказала! – Мне так жарко, что кажется, я вот-вот начну кипеть. Кем себя возомнил этот парень? – Дрейк…

– Белла, кончай выпендриваться. Чем быстрее мы это сделаем, тем скорее сможем поужинать. Ты прекрасно знаешь, что твое колено пострадало больше всего. Позволь помочь тебе.

Снова открываю рот, чтобы возразить, но цепляюсь за ножку стула. Едва нога сгибается всего на дюйм, как острая боль пронзает позвоночник, словно разряд тока. У меня хватает силы не закричать, но взгляд мужчины говорит: джинсы придется снять.

– Помоги дойти до ванной.

Его руки все еще на моей талии, а нос – в нескольких дюймах. Хуже всего, губы практически касаются моих.

– Никуда ты не пойдешь, пока я не посмотрю, что с коленом, – рявкает он. – Черт возьми. Если бы я знал, что все так серьезно, я бы нес тебя на руках.

Чудненько. Перед мысленным взором мелькает еще одна неуместная картинка в стиле дурацкого любовного вестерна – я, перекинутая через его могучее плечо.

Трясу головой, чтобы прогнать сумасшедшие видения.

– Да ладно тебе, все не так уж плохо. И почти не болит. Уверена, что там как с руками – выглядит хуже, чем есть на самом деле. Это все из-за крови.

– В самом деле?

Я киваю.

– А откуда тогда кровь на носке?

– Где? – Я подаюсь вперед, чтобы посмотреть.

Именно это ему и надо. Он использует уловку и резко поднимает меня. Боль пронзает ногу от самого бедра до голени. Я со свистом втягиваю воздух, чтобы не завизжать.

– Почти не болит, говоришь? – невозмутимо переспрашивает он.

– Иди ты в задницу, – всхлипываю я. Честно говоря, больно до ужаса. При всем желании не могу его пнуть так, как он заслуживает.

– Не сегодня, милая. Не время для сексуальных игрищ.

О. Мой. Бог.

Второе колено не выдерживает вес всего тела. Дрейк поддерживает меня, скользя руками вверх по ногам, а потом… потом мы все же делаем это.

– Держись за стол, чтобы я мог расстегнуть джинсы.

Тянусь к столу. Последняя фраза лишает остатков разума. Но, к счастью, капля здравого смысла все же берет верх.

– Я не настолько беспомощна! Сама расстегну.

– Ну давай, расстегивай и молнию. А теперь тяни вниз.

– Я не нуждаюсь в пошаговых инструкциях! – почти перехожу на крик.

И как снять эти чертовы джинсы перед совершенно незнакомым человеком, за которого я вышла замуж, а теперь стою практически голышом?

Блеск в его глазах говорит, что он наслаждается процессом. Конечно, черт возьми, наслаждается! Да и ладно, не так уж все и плохо, верно?

И я тоже могу поиздеваться над ним, позволив разочек взглянуть на то, что он никогда больше не увидит. Даже являясь девственницей, я прекрасно осведомлена, что из моих «прелестей» нравится мужчинам больше всего. В конце концов, на пляже я обходилась и меньшим количеством одежды.

– Ладно, – хрипло шепчу я.

Затем, удерживая его взгляд, расстегиваю пуговицу, дергаю замок молнии и снимаю джинсы. Для Дрейка Ларкина.

Дрейк

Черт возьми.

Понимаю, что влип, когда эти чертовы джинсы начинают скользить по ее бедрам.

Мои брюки становятся тесными. Изо всех сил стараюсь держать себя в руках, но в стремительно растущем списке проблем появляется еще одна. Меня обуревает гнев на незваных гостей, беспокойство о ранах Беллы, переживания из-за того, что она делала, сидя взаперти в кабинете Джона на протяжении нескольких часов. Я был почти уверен, что шериф вот-вот постучится в дверь.

И вот Белла дрожит в моих руках, когда я медленно опускаю ее на стул.

Вызывающий блеск, который вспыхнул в ее больших зеленых глазах мгновение назад, исчез, и то, как она вздрагивает, когда ее колено сгибается, заставляет меня сосредоточиться на чем-то менее сексуальном. Раны. Вот что важно, а не шелковистость кожи, не золотистый загар, глядя на который понимаю, что она любит носить шорты. Не изгиб ее упругой, манящей задницы, не все те извращенные фантазии. Я бы нашел лучшее применение ее остро отточенному язычку.

Черт! Сосредоточься!

Служа в небольшом подразделении, волей-неволей становишься специалистом широкого профиля. В том числе в медицинской подготовке. С трудом сдерживаю проклятия, когда вижу длинный порез над коленом. Она серьезно пострадала.

Я побежал, как только услышал ее окрик. Когда оказался на крыльце, девушка уже почти добралась до середины подъездной аллеи. И тут я заметил растяжку, попытался предостеречь Беллу, хотя понимал, что, действуя на таком адреналине, она вряд ли услышит.

Девушка сильно грохнулась. Мне не хватило всего нескольких дюймов, чтобы поймать ее.

– Насколько все плохо? – шепчет Белла. Голова откинута назад, встревоженный взгляд уперся в потолок.

Я улыбаюсь, глядя на нее. Думаю, она наполовину домашняя кошечка, наполовину пума, в точности как описывал Джон.

– Ты была права. Не так плохо, как я боялся. – Выловив ткань из воды, ополаскиваю ее, затем вытираю кровь с колена. – Швы не понадобятся, но порез действительно неприятный, плюс осколки гравия, застрявшие в ране.

Она кивает, медленно поворачивая голову.

– Я слышала, как ты говорил по телефону. О каких камерах вы толковали с Шелией?

Я благодарен, эти вопросы отвлекают от реакции тела на ее близость.

– Какое-то время назад я установил камеры по просьбе Джона, в основном вокруг амбара и загона. Здесь, в доме, он предпочитал уединение.

– Зачем?

Черт. Слишком сложная тема, чтобы просто немного отвлечься.

– Местные хищники. У старика Рэмси дальше по трассе в конце прошлого лета пару овец загрызли кугуары.

Это не совсем так. Нападение действительно было, но Джон никогда не боялся диких животных. Фактически эти приборы могут зафиксировать и хищников, если те окажутся достаточно смелыми и подойдут так близко к дому, но настоящей целью является кое-кто другой. Грабители. Воры. Диверсанты. Джон клялся, что без этого не обойдется. Я не был уверен, но у него было отличное чутье на такие вещи. И вот вам доказательство.

Пристально рассматривая длинный порез, проходящий через ногу, я говорю:

– Шелия передавала привет.

Белла, наконец, улыбается, и я выдыхаю с облегчением.

– Еще бы. Ведь она работает диспетчером шерифа Уоллеса всего-то целую вечность. В детстве мы с дедом часто останавливались рядом с полицейским участком. Я пекла печенье, и мы угощали полицейских и пожарных.

Я киваю, улыбаясь в ответ.

Рана не опасна, но требует особого внимания. Каждый раз, когда она сгибает колено, края расходятся, причиняя боль.

– Разумно. Шелия знает, где Уоллес, двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю.

– Ну да. Но… почему ты так странно говоришь?

Я поднимаю взгляд, переключая внимание на царапину на втором колене.

– Как так? Они жили вместе много лет.

– Да ладно! Годы?

– Ну да. Все в Далласе знают это. – Я бросаю ткань на стойку. – Думаю, официально они поженились год или два назад. Это никого не удивило, они поженились в Вегасе вроде.

Мелькнувшее в ее глазах выражение заставляет меня понять, что я немного не туда свернул разговор. Совместное проживание. Брак по доверенности. Черт бы побрал мой слишком длинный язык. Да, надо поговорить об этом, но прежде разобраться с другими вещами.

– Я должен заклеить порез на колене бактерицидным пластырем, но тогда тебе нельзя будет мочить ногу несколько дней. – Я встаю. – Ты можешь сейчас принять душ, прямо в этой ванной, вымыть остатки камушков из царапин, а затем все перевяжем.

– Здесь? С каких это пор в этой ванной комнате есть душ?

Отставляю миску в сторону, помою позже.

– С тех пор как в ней был сделан ремонт.

Она наблюдает, как я достаю пузырек с болеутоляющим из шкафчика и бутылку воды из холодильника. Ставлю все на стол рядом с ней.

– Я пойду наверх и принесу вещи, чтобы переодеться. Что-нибудь еще нужно?

– Нет. Спасибо.

Она осторожно вытаскивает ноги из джинсов, сбившихся вокруг лодыжек. Хочу предложить помощь, но я слишком долго нахожусь в непосредственной близости от этого почти-голого-совершенства. Лучше свалить, пока не совершил самую большую ошибку в своей жизни. Мне понадобится сила воли. Никаких больше соблазнов. Последнее, что мне сейчас нужно, – это подбрасывать дрова в топку моего откровенного вожделения при взгляде на Аннабель Рид.

– Я вернусь через секунду и помогу с ванной. – Выхожу из кухни, не дождавшись ответа, взлетаю по лестнице, перескакивая через ступеньки.

Шорты и футболка, которые были на ней сегодня утром, когда она открыла дверь, лежат на кровати. Я хватаю их, затем открываю верхнюю часть расстегнутого чемодана. На меня мягко веет сладким цветочным ароматом, который наполняет воздух, когда она рядом.

Черт! Нет! Не позволю всему этому повлиять на меня. Не могу допустить ничего подобного.

Эта работа ничем не отличается от других заданий, которые я выполнял во время военной службы. Я просто должен сосредоточиться на конечном результате, ради которого мы с Джоном так много работали. Это задание так же важно для той девушки, о которой я не должен вспоминать каждый раз, как только закрываю глаза.

Не сегодня, черт подери.

Винни. Вот почему я делаю это.

Винни и Джон, папа и Белла. Плюс эта чертова черная дыра в душе.

Я вынимаю нижнее белье из чемодана, опускаю крышку на место и выхожу из комнаты. В ванной хватаю с полки шампунь и гель для душа и кидаю все в сумку, которую она оставила на стойке у раковины.

Белла ждет в ванной рядом с кухней. Она опирается на стоящие в ряд стиральную машину и сушилку, установленные после ремонта. Бывшая прачечная превратилась в душевую комнату с туалетом за небольшой перегородкой.

– Вау. Она стала больше, чем раньше, – тихо произносит она, осматриваясь.

Выкладываю все собранное наверху, затем открываю шкафчик и вытаскиваю пару полотенец и мочалку.

– Я отхватил немного пространства от старой столовой и перенес стену.

Она стоит без движения. Я медленно беру ее за руку.

– Нужна помощь?

Она качает головой и смотрит мимо меня.

– Нет. Просто… зачем здесь стул?

Я следую за ее взглядом.

– Ну, временами Джону было слишком трудно подниматься по лестнице. – Положив вторую руку ей на спину, я добавляю: – Давай помогу тебе.

Она вздыхает.

– Не нужно. Все будет в порядке.

Боясь оставить ее одну, спрашиваю:

– Ты уверена?

Она делает шаг вперед и кивает.

– Еще раз спасибо. За… в общем, за все.

– Ладно. Прежде чем поставить энчилады в духовку, я схожу проверю Эдисона и…

– Погоди! Рядом с кроватью на столе лежат леденцы, не мог бы ты отнести их ему? Это его любимое лакомство.

Она разворачивается. В ее расфокусированном взгляде я с легкостью читаю, о чем она думает: как же сильно пошатнулось здоровье Джона в последнее время и почему он скрывал это от нее.

– Не вопрос. – Я киваю в сторону душа. – Воспользуйся стулом, чтобы не поскользнуться. Тебе станет лучше после душа.

Девушка кивает, но не двигается. Хочет она того или нет, но ей придется принять от меня помощь. Стараясь не задеть ссадины и порезы, я подхватываю ее на руки, усаживаю на стул и наполовину задергиваю занавеску.

– Я недолго. – Все вещи и полотенца я складываю на маленький столик возле душа, как делал это для Джона. – Не пытайся выйти самостоятельно. Я вернусь и помогу.

– Не забудь леденцы.

Ну вот и разгадана одна из тайн. Помнится, я очень удивился, когда этой зимой Джон попросил купить несколько коробок леденцов и отнести одну к ней в комнату. Теперь я знаю зачем.

– Он получит, что ему причитается, не переживай.

В кладовой лежат еще пять упаковок, поэтому я достаю леденец из этих коробок. Захватив несколько пустых карт памяти, чтобы заменить их в камерах, я выхожу через заднюю дверь.

Эдисон в амбаре, фыркает в деннике, когда я захожу внутрь. Матерюсь сквозь зубы, обнаружив, что свет не загорается, когда я щелкаю выключателем. Кто бы ни приехал на этом фургоне, какое-то время он находился здесь. Причем достаточно долго, чтобы найти распределительный щиток. Захожу в подсобку для хозяйственного инвентаря, и, конечно же, вижу опущенный рычаг. Включаю его и делаю мысленную заметку, что подобное не должно повториться.

Когда я вхожу к Эдисону, он беспокойно качает головой и несколько раз переступает ногами, пока я разворачиваю конфету.

– Ладно, ладно, вот твой леденец. Черт подери, если бы я знал, что мятная конфетка превращает тебя в дрессированного лабрадора, я бы давным-давно накупил этих проклятых сладостей. – Сняв последний целлофан, я сую обертку в карман и протягиваю ему угощение. Конь принюхивается, но затем поднимает голову, шевелит ушами и смотрит на дверь. Через несколько секунд эта скотина разворачивается ко мне задницей.

– Да ладно тебе. Ты серьезно?

Он продолжает пристально смотреть на дверь, делая вид, что не замечает меня. А если подумать хорошо, то какой там «делает вид». Засранец на самом деле меня игнорирует!

– Она не сможет прийти сюда сегодня вечером, если это то, чего ты ждешь. – Я бросаю конфету в кормушку. – Только я. Извините, что разочаровал, ваше величество.

Вздохнув, я насыпаю ему немного зерна, затем запираю двери амбара и ворота загона, прежде чем вынуть карты памяти из трех камер. Я надеюсь, что они что-то зафиксировали. Изучаю обстановку, насколько это возможно в темноте. Все выглядит безопасно.

Вернувшись в дом, я заглядываю на кухню и прислушиваюсь. В душе все еще льется вода. Улучив минутку без свидетелей, я открываю ноутбук, оставленный на дальнем конце барной стойки. Отлично! Парочка фотографий фургона «Форд» есть. Номерные знаки – Южная Дакота. Несколько снимков мужчин. Размыты, но вполне узнаваемы. У полицейских есть программное обеспечение, способное вытянуть из этих кадров максимум информации. Я отправляю электронное письмо Шелии со всеми вложениями.

Вода все еще шумит. Как по мне, что-то Белла задерживается. Медленно подхожу и стучусь в дверь.

– Белла? Ты там жива? Я захожу.

Я понимаю, что она может возмутиться, но я ее не слышу! Только шум воды! Твою мать!

Вламываюсь в ванную, чуть не сорвав дверь с петель, и застываю у входа, видя ее стоящей у раковины и спокойно расчесывающей волосы. Они темнее и длиннее, когда мокрые. Короткие шорты, футболка, свободная, но подчеркивающая фигуру. Я напрягаюсь всем телом и вхожу в помещение.

– Что за хрень? Почему вода в душе все еще льется?

– Чтобы ты подумал, что я все еще там, и дал бы немного побыть в тишине и покое. Видимо, этого недостаточно. – Она опускает расческу и смотрит на меня в зеркало. – Я предполагала, что ты будешь прислушиваться к звукам отсюда.

Отключаю воду и встречаюсь с ней взглядом через отражение.

– Так и есть.

Она хромает к открытому дверному проему, стараясь не опираться на больную ногу.

– Ты отдал Эдисону его угощение?

Я фыркаю, изогнув бровь. Она даже хромает грациозно, покачивая бедрами так завлекательно, что это невозможно игнорировать.

– Попытался, милая. Но он не взял.

Белла улыбается, а потом не выдерживает и начинает хохотать.

– О, мне следовало догадаться. Он даже у деда не брал их.

Складываю руки на груди и наблюдаю, как она идет через всю комнату. Дойдя до двери, она оборачивается.

– Нам нужно поговорить.

Уж эти пресловутые три слова.

– Обязательно. – Я подхожу к шкафчику, открываю дверцу и достаю аптечку. – Но сперва мы подлатаем твою ногу.

Царапины на ее лице едва видны, а вот синяк под левым глазом начинает наливаться. Я до хруста сжимаю челюсти. Она могла пострадать намного сильнее. Вот что действительно бесит. Если бы я был на десять секунд быстрее, этого бы не случилось. А все потому, что я выпустил ее из поля зрения. Это не должно повториться.

Белла идет в кухню, но притормаживает в том месте, где раньше была арка, ведущая в столовую. Теперь это дверь. Она открывает ее и включает свет.

– Почему в столовой кровать?

– От столовой осталась всего половина. – Вздохнув, я иду мимо нее и ставлю аптечку на стол.

– Ты имеешь в виду… Дедушка спал здесь?

Я открываю кран над раковиной и мою руки. Молчание – ответ на ее вопрос.

– Дрейк, почему?

Вытерев руки, возвращаюсь к столу. Не об этом мы должны разговаривать. Черт, сколько боли и страданий можно вместить всего в один день?

Еще до первого сердечного приступа Джон здорово сдал. Вероятно, из-за проблем с сердцем.

Открываю перевязочный набор и озвучиваю лучший ответ, который только могу предложить:

– Тут ванная ближе. Все полегче. И по лестнице подниматься не надо.

Ее голос падает до шепота:

– Давно? Сколько он спал здесь? Жил так? Господи, если бы я только знала…

– Около года. Может, чуть больше.

Она выключает свет и закрывает дверь. Осторожно хромает, стараясь не нагружать больную ногу, идет к столу и садится.

– Так вот настоящая причина, из-за которой кухня и половина комнат в этом доме были переоборудованы. – Она закрывает глаза, качая головой. – Почему он не сказал мне?

– Кухню переоборудовали для тебя, Белла, насчет нее ты ошиблась. Джон знал, что, если ты решишь остаться, ты заслуживаешь лучшего. – Располагаюсь напротив девушки и наклоняюсь, чтобы положить ее ногу себе на колени. – А все остальное, ну, он не хотел, чтобы ты знала. Все просто.

– Это такая… чушь! – От вспыхнувшего гнева ее глаза становятся невероятно зелеными. – Все это. Точно так же, как брак по доверенности и завещание, которое ты заставил меня подписать.

Она пытается убрать ногу с колен, пиная меня, но я лишь крепче ее держу.

– Эй, полегче. Просто держи ее прямо, чтобы я мог заклеить пластырем.

Она сверлит меня взглядом. Противостояние между нами напоминает ожидание момента выстрела у стрелков Дикого Запада. Только я не могу припомнить ни одного такого отчаянного храбреца, захватившего в плен ногу красотки. Резко сглотнув, девушка отводит взгляд и расслабляется. Не самая великая победа, но, пожалуй, запишу себе одно очко.

– Это не чушь, Белла. Ничто из этого. Ни брак по доверенности, ни завещание твоего дедушки, ни наш брачный контракт, который тоже есть в папке. В нем оговорено, что я не получу ни единого чертова цента, кроме того, что Джон оставил по своему завещанию. Я не вор, и я ничего не заставлял тебя подписывать. – Вскрыв упаковку с дезинфицирующей салфеткой, предупреждаю: – Держись. Сейчас может быть больно.

– Ты обманул меня, Дрейк. Контракт там или нет, у нас проблема. И ты задолжал мне кое-какие объяснения.

Только ни хрена не сейчас.

Оставляю ее слова без внимания, очищаю рану на ноге и кожу вокруг нее. Кровь мы остановили. Надеюсь, шрам будет не сильно заметный, если не тревожить повязку. Но меня не должно волновать, что ее безупречная кожа пострадала. Так же как не должен тревожить ее аромат, ее внешность, даже простые прикосновения. Я должен прекратить это! Отбросив мысли в сторону, я открываю упаковку пластыря.

– Ты бы подписала, если бы я попросил об этом?

– Ни за что. – Она смотрит на меня как на сумасшедшего и убирает с глаз мешающие пряди.

– Сиди спокойно.

Пинцетом подхватываю одну маленькую полоску и прикладываю ее.

– А знаешь, Джон предупреждал, что ты упрямая.

– Упрямая? Ха, уж кто был упрямым, так это он.

– Даже спорить не буду, особенно в отношении тебя. – Я продолжаю накладывать полоски пластыря, осторожно распределяя их и следя за тем, чтобы между ними не оставалось зазоров.

Это просто чертова травма, ничем не отличающаяся от любых других, которые я когда-то перевязывал. Поцелованная солнцем шелковистая кожа точно такая же, как у любого мужика в отряде, которых я залатал в свое время. Но сколько бы я ни твердил эту ложь, правдой она не станет. Это совершенно не похоже на оказание первой помощи бойцам. И это даже не самая большая из моих проблем.

– Похоже, ты знаешь, что делаешь, – говорит она, резко меняя тему.

– Так и есть. Мое подразделение было готово к любому развитию событий.

– Ты говоришь о службе в армии?

– Да. Снайперы порой оказываются в труднодоступных местах, откуда их сложно эвакуировать. – Я закрепляю последнюю полоску, кладу пинцет на стол и беру марлевую салфетку и эластичную клейкую ленту для фиксации.

– Ты был снайпером?

– Эту повязку нельзя мочить минимум сорок восемь часов, – говорю я ей, ничего не подтверждая. – После этого можно будет принять душ, но осторожно. Они отпадут сами по себе в течение двух недель.

– Чем занималось твое подразделение? – Она разглядывает повязку, а затем опускает ногу с моих колен на пол. – Где ты служил?

– Много где. Ирак. Афганистан. Сирия. Везде, где во мне нуждались.

Я действительно не могу сказать ей больше. Задания, которые мы выполняли, были совершенно секретными. Мало кто знал о них тогда, и никто не должен знать о них сейчас.

– Нужно перевязать что-то еще, пока я не убрал аптечку?

– Нет. Остальное просто царапины.

Я убираю лекарства и, возвращаясь на кухню, достаю из холодильника порцию энчилад, которую подготовил раньше.

– Можно запекать? – спрашивает девушка.

– Да, я как раз прибирался, когда услышал, что ты кричишь. – Я ставлю блюдо в духовку и подхожу, чтобы убрать со стола.

– Камеры зафиксировали тех людей?

– Пару раз. Я отправил их Шелии. На одной отлично виден регистрационный номер машины. Из Южной Дакоты. – Укладывая сыр и лепешки обратно в холодильник, я спрашиваю: – Тебе нужен лед для ноги?

– Нет. Ты уже сделал достаточно.

Кивнув, я выхожу из кухни, гадая, что она имеет в виду. Не могу отрицать, я уже много чего сделал для Беллы Рид. Менее чем за сорок часов я стал ее телохранителем, врачом, жилеткой, в которую можно поплакать, шеф-поваром, «помощником» и чертовым мужем, которого она никогда не хотела. Нехило для начала?

Пора ей узнать больше. Красная папка все еще на столе Джона. Я прихватываю ее из кабинета и несу обратно на кухню. Она поднимает взгляд, когда я вхожу в комнату, и зрачки расширяются, когда она видит, что я держу в руках.

– Дрейк…

– Держись и слушай. Пожалуйста.

Настороженное выражение меняется, она готова бросить спорить.

– Во-первых, Джон обдумывал все пару лет. Это не какой-то легкомысленный план, созданный в последнюю секунду. И нет, он не впал в старческий маразм. – Я передаю ей папку. – Вплоть до его первого сердечного приступа он и не подозревал, что его время на исходе. И только узнав диагноз, он приступил к его воплощению.

Она смотрит вниз, открывает папку и качает головой.

– Я до сих пор не понимаю. К чему все это? Зачем нужно было придумывать такое… экстремальное решение?

– Потому что он знал, что, как только умрет, сюда слетятся стервятники. – Я стараюсь произнести это так, чтобы не испугать ее, но, черт побери, голос выдает беспокойство.

– Мои родители?

Она смотрит на меня и часто моргает.

Ох, если бы.

Я разворачиваю стул спинкой вперед и сажусь на него верхом, мне, черт возьми, нужен какой-то барьер, хоть условная преграда между нами. Бедра до сих пор горят от прикосновения ее ноги.

– Говоря по правде, Белла, твои родители – только половина проблемы. Джон знал, что будут и другие.

– Типа? Вот этих вот из «Юпитер Ойл»?

Она так наивна. Господи боже. Борюсь с желанием яростно потереть лицо. Тот, кто считает, что неведение – благо, не лжет, и я, возможно, не готов прямо сейчас рассказать все грязные подробности. Девушка медленно кладет папку на стол и открывает ее.

– Я, конечно, понимаю, что надо быть начеку и все такое, но… брак? В самом деле? Как это должно защитить меня от чего-либо?

Я знаю, на что она смотрит. Брачный контракт, скрепленный зажимом с завещанием, в том виде, как его дал Шеридан.

Протягиваю руку над спинкой стула, беру контракт, раскрепляю страницы и даю нужные листы.

– Это временно. На шесть месяцев. Может быть, меньше, если повезет. Как только мы все уладим, нас разведут. Все указано непосредственно в контракте. Неоспариваемый развод. Легче легкого. Я не получу ничего, кроме того, что было у меня на момент заключения брака и смерти Джона.

Она слушает. Спасибо, господи, хоть за такую поблажку.

– Милая, ты, конечно, симпатичная и все такое, но поверь – я не собираюсь быть связанным с тобой брачными узами или требовать то, что не принадлежит по праву. Я претендую на свою зарплату и выходное пособие, которое пообещал Джон, ни центом больше. И я бы хотел, чтобы ты поверила в это.

Белла не отвечает, просто быстро читает документ и кивает. Каждая строчка свидетельствует об истинности сказанного мной.

– Хм, ну, может, ты и говоришь мне правду. Возможно. Но в таком случае как ты объяснишь завещание? Мое завещание.

– Завещания. Во множественном числе. – Я протягиваю руку и раскрепляю два завещания. – Твое и мое. Если ты умрешь, все достанется мне и шерифу Уоллесу, законным попечителям Фонда Джона. Если же оба, все унаследует Даллас, штат Северная Дакота, и только Уоллес будет иметь право следить за распределением средств. Он хороший человек, и я уверен, что он сделает все правильно и в интересах города.

Она хмурится.

– Что, если ты умрешь, а я – нет?

– К тому времени мы разведемся, так что все права перейдут к тому, кого ты укажешь, за исключением твоих родителей. Но в течение ближайших месяцев я совершенно точно не планирую отправляться на тот свет.

– А если к тому времени мы еще не разведемся? – сухо повторяет она, беря в руки мое завещание и просматривая его. – Если мы не справимся с чем-то и по нелепой случайности ты просто… ну, ты понимаешь?

Я точно могу назвать мгновение, когда она читает ответ на свой вопрос.

– О. Тогда все переходит во владение города, в Фонд Джона Рида, с шерифом Уоллесом, наблюдающим за этим. Как ты и сказал. – Она всхлипывает, кладет документы. – Господи. Дед действительно предусмотрел все?

– Бинго, – киваю я. – Джон не хотел оставлять после себя незаконченные дела.

Она резко выдыхает.

– Незаконченные дела? Ты имеешь в виду, что он не хотел, чтобы моим родителям что-то досталось? Я знала, что между ними нет особой любви, но это… – Она складывает страницы завещания и проводит рукой по волосам. – Я никогда не думала, что он так сильно их ненавидит.

– Он не ненавидел их. Не совсем, я имею в виду. Но он чертовски хорошо знал, в ком, вернее, в чем заключается их самая большая любовь. Если бы он оставил им хоть малейшую лазейку прибрать к рукам его состояние, они бы оставили в дураках и тебя, и Даллас. – Я не хочу причинять ей еще больше боли, но ей нужна правда. – Джона ужасала их мелочность и алчность, и он переживал, что их жадность и желание жить как сверхбогатые люди окажутся сильнее чувств к дочери. И он сказал, что они пойдут, возможно, на нечто мерзкое и гадкое, лишь бы сохранить постоянный доход.

Ее лицо бледнеет.

– Погоди. Он думал, что они убьют меня?

Я не знаю, предполагал ли Джон такое.

– Нет, такого он никогда не говорил. Полагаю, он, как и я, вряд ли верил, что все может зайти настолько далеко. – У меня не хватает смелости упомянуть других, совершенно точно готовых убить за это состояние. Не сейчас, когда она смотрит на меня широко распахнутыми и доверчивыми зелеными глазами. Она верит мне, по крайней мере до некоторой степени, и я не могу позволить себе потерять эту связь, напугав ее до безумия. Кладу руку на завещание и, наклонившись, устанавливаю зрительный контакт.

– Но если бы Джон не организовал все это, а ты бы умерла, то родители остались бы твоими прямыми наследниками. Все, что ты унаследовала от деда, перешло бы к ним. Вот чего Джон не мог вынести. И именно поэтому он вынужден был прикрыть тебя, связав узами брака со мной.

– Черт. Они действительно могли бы продать все, если бы хотели… – Пальцы, которые она прижимает к губам, дрожат.

И меня пронизывает невыносимая потребность дотронуться до нее. Положив руку на ее здоровое обнаженное колено, я осторожно сжимаю его, не обращая внимания на то, как моя ладонь горит от единственного простого прикосновения.

– Ты и твоя безопасность всегда были главной заботой Джона. И независимо от того, поверила ли ты мне сегодня или нет, ты должна верить. Он любил тебя, Белла. Любил так сильно, как некоторые люди никогда не смогут.

Она качает головой, смаргивая с глаз слезы.

– Зачем тогда он вообще все это оставил мне? Дедушка должен был знать, что я не захочу такого бремени. Почему бы просто не отдать все это городу, а мне оставить небольшой кусочек, и все было бы нормально?

Я задавал Джону точно такой же ответ, поэтому просто пересказал его Белле.

– Он сказал… человек не получает богатство для себя. Он получает его, чтобы поделиться с другими. Со своим ближайшим окружением, своим домом, своей семьей.

Нежная улыбка на ее лице говорит мне, что она не первый раз слышит что-то подобное.

– Джон хотел, чтобы у тебя осталось то, что он заработал. Тогда ты могла бы решать сама, чего хочешь ты, а не другие. По завещанию через шесть месяцев ты вольна делать все, что пожелаешь, и с «Норт Эрхарт», и с ранчо. Прямо сейчас мы просто играем роль пугала… или чего там боятся стервятники. В общем, ты понимаешь.

Она хихикает, когда я несу эту чушь, а затем вздыхает, глядя на бумаги на столе.

– Дед знал, что без всей этой безумной комбинации родители отобрали бы у меня все, прежде чем я приняла бы решение. – Она склоняет голову. – Или что я бы отдала все сама, независимо от того, хочу я этого или нет.

Я киваю, радуясь, что до нее доходит – хоть и медленно, но верно.

– Этот брак по доверенности – просто щит. Такой же, как и я, только в виде законных оснований. У тебя есть время, чтобы выяснить, чего хочешь.

И это так – я являюсь для нее и физическим щитом, и психологическим. Я сто раз говорил Джону, что остановлю все на ее пути, будь то выстрелы парней из «Юпитер Ойл» или эмоциональные стрелы от Гарри и Молли.

Качая головой, она слегка улыбается.

– Теперь я понимаю, почему его называли коварным. Я никогда не видела его таким, для меня он был просто любящим дедом.

– Его могли называть и хуже.

– Поверь мне, называли. Особенно мама.

Не сомневаясь в этом ни на секунду, я похлопываю ее по колену и встаю.

– Пора проверить эти энчилады. Надеюсь, ты голодна.

– Пахнет очень вкусно. Похоже, аппетит вернулся.

Не замечаю запаха еды. Все, что я чувствую, – аромат ее шампуня и пьянящий запах тела. Я не чертов монах и не соблюдал целибат последние несколько лет, но не испытывал особой нужды в женщине в течение долгого времени.

Кинув мимолетный взгляд на духовку, говорю:

– Почти готово. Расставлю пока тарелки.

– Я помогу!

Она упирается руками в сиденье стула, чтобы подтолкнуть себя в вертикальное положение, и тонкая ткань ее футболки отчетливо обрисовывает ее роскошную грудь, поддерживаемую бюстгальтером. Член дергается, натягивая ширинку. Спасибо, черт возьми, что я стою спиной к девушке, а она занята сервировкой стола.

– Нет, милая, сиди. Не стоит пока скакать. Пусть пластырь как следует стянет порез.

Она смотрит на колено, а затем убирает руки со стула.

– Ну, может, ты и прав.

Я с облегчением выдыхаю.

– Конечно. На службе мы использовали более продвинутую версию, но доктора устраивали нам хорошенькую взбучку, если мы хотя бы двадцать четыре часа не сохраняли покой. Вот увидишь, завтра ты сможешь двигаться более свободно.

А мне срочно нужен чертов холодный душ.

Белла

Я глажу шелковистую черную шею Эдисона, пока он откусывает кусок леденца из руки и хрустит им.

– Приятно видеть, что ни один из нас особо не пострадал. – Оглянувшись через плечо и убедившись, что Дрейк довольно далеко и не может меня услышать, шепчу: – Если ты думаешь, что вот эта конфета вкусная, тебе следовало бы попробовать те энчилады, которые я ела вчера. Это было божественно! Много-много мяса, сыра и просто восхитительный соус. – Оглянувшись еще раз, я наклоняюсь ближе. – Кстати, яичница сегодня утром тоже была хороша.

Если бы я не знала коня лучше, поклялась бы, что он улыбается.

Я все равно смеюсь.

– Ну ты и тип, приятель. Никогда не меняйся.

Радость, которую он мне доставляет, слегка омрачена. До сих пор не могу понять, почему эти люди пытались украсть его. Что-то не складывается. Хотя Дрейк все рассказал о браке по доверенности и завещании, я все еще не знаю, что делать. Мои родители не сдадутся так легко. Шесть месяцев ничего не изменят. Они годами ждали смерти деда.

Дрейк выходит из кладовки, в которой хранится упряжь. Он одет в черную футболку и джинсы, как и вчера. Рост и устрашающие мускулы делают его превосходным щитом для меня, но при этом и предметом серьезного беспокойства. Быть замужем за таким, как он. Как я потом объясню это своему будущему парню? Просто притворюсь, что этого никогда не было? А если кто-нибудь увидит фотографии? Это будет ужасно.

Дрейк с ухмылкой, с мощным, покрытым татуировками телом задаст слишком высокую планку для всех остальных мужчин, коих я когда-либо встречу при менее стеснительных обстоятельствах.

– Я думал, что Джон заставил меня купить эти леденцы для тебя, – говорит он. – Не для Эдисона.

– Я терпеть не могла эти конфеты, но не хотела обижать дедушку, поэтому делала вид, что ем их. Каждую зиму, когда приезжала на рождественские каникулы, у него были припасены целые коробки этих конфет. Поэтому я прятала их здесь, в амбаре, просто чтобы он подумал, что я их ем. И вот однажды Эдисон нашел тайник. И он умудрился сожрать их все, вместе с обертками. Проблема была решена.

– Он странный конь. Не согласился откусить ни разу вчера вечером. Я оставил конфету в его кормушке.

Я похлопала Эдисона по носу.

– Он съел после того, как ты ушел. Кормушка пустая.

На телефон приходит сообщение. Наверняка от Алексы. Чуть раньше она спросила, может ли парень переехать в нашу квартиру, пока меня не будет. Я вытаскиваю телефон из заднего кармана и съеживаюсь. Черт, это не Алекса. Я действительно не хочу, но нажимаю на значок, чтобы открыть сообщение от папы.

– Что-то не так? – спрашивает Дрейк в напряженной тишине.

Показываю ему экран. Родители хотят, чтобы я встретилась с ними в офисе шерифа. Немедленно. Он читает и смотрит на меня. Качаю головой.

– Ну и зачем ты это делаешь?

– Что именно?

– Смотришь, будто я должна сама принять решение.

– Потому что так оно и есть, – говорит он, опускаясь на одно колено. – Ты босс, Белла. Не хочешь идти – забей.

– Босс? – Я сую телефон обратно в карман. – Я не чувствую себя начальником даже над этими сапогами.

– Так пойди и переобуйся.

Я в последний раз провожу рукой по Эдисону и иду к двери.

– А, ну да, конечно.

– Я серьезно. Взгляни на меня, милая.

Он берет меня за руку, и его хватка так крепка, что на него невозможно не обратить внимания. Я останавливаюсь и смотрю на мужчину: высокий, выше шести футов^[20], такой красивый, что дух захватывает. Отличный повод еще раз вспомнить, насколько я тут босс. Даже собственное тело не хочет подчиняться, я превращаюсь в натянутую тетиву просто при одном взгляде на Дрейка. Я смотрю так долго, не в силах оторвать глаз.

– Люди имеют над тобой власть только потому, что ты им это позволяешь. – Он кивает на Эдисона. – Возьми его, к примеру. Я ни хрена не могу заставить коня слушаться меня. У Джона получалось в половине случаев. Но ты, Белла, приказала ему идти в амбар, и он послушался. Он позволяет иметь власть над ним, потому что любит, уважает и хочет сделать тебя счастливой, чтобы ты любила в ответ.

Вау. Совет мудреца, не ожидала такого от Дрейка Ларкина. Мой позвоночник будто простреливает. То, что он только что сказал, описывает больше, чем меня и Эдисона, это определение, скорее, подходит к моим отношениям с родителями, извращенным и неправильным.

За исключением того, что я нахожусь в шкуре Эдисона, не так ли? Ведь это я позволила им управлять мною, потому что хотела, чтобы они любили меня. С самого детства. Где-то в глубине души я всегда знала это, но никогда не признавала вслух. Ну, или признавала, но никогда не анализировала.

Я киваю, сглатывая комок в горле, а затем говорю:

– Ладно, вот мой выбор – мы съездим в офис шерифа.

– Уверена? – спрашивает он.

– Да. Нам нужно выяснить, что произошло.

Ладонь Дрейка мягко ложится на поясницу, подталкивая меня вперед. Когда я открываю пассажирскую дверь пикапа, его рука уже не поддерживает меня, но ощущение ее призрачного тепла помогает двигаться вперед. Дрейк придал мне ускорение, а знание, что он за спиной, помогает держаться на плаву и придает уверенности в том, что я делаю.

Пока мы едем в город, я составляю план действий. Не самый длинный, надо признать, всего из одного пункта: я обещаю, что буду стоять на своем, что бы ни случилось дальше. Щит – это, конечно, хорошо. Однако он не поможет, если тот, кого он должен защитить, не может его удержать. Вот в чем все дело. Мое внимание переключается на Дрейка. Дед завещал отличного помощника, как правильно его использовать – зависит уже только от меня.

– Как нога сегодня? – спрашивает Дрейк незадолго до города.

– Лучше. По крайней мере, не ползаю как восьмидесятилетняя старуха. – Я опускаю солнцезащитный козырек и поднимаю маленький клапан, закрывающий зеркало.

Теперь плохие новости: синяк на щеке лишь стал больше.

И мама обязательно это заметит. Надо было замаскировать его.

– Ты отлично выглядишь, – говорит он. – Глаза горят, хвост трубой, готова надрать кому-нибудь задницу.

Поднимаю козырек назад, улыбаясь, потому что он явно льстит.

Здание суда, к которому мы направляемся, – старое кирпичное строение, которое стоит с тех пор, как в тридцатых годах здесь обнаружили первую нефть. Этот городок был назван в честь Далласа, штат Техас, в надежде, что запасы черного золота на севере окажутся столь же многочисленными, как и на юге. В первые семьдесят лет эта мечта не осуществилась, но основатели города не сдавались. Они занялись животноводством и выращиванием пшеницы и делали все, что могли, чтобы Даллас не превратился в еще один город-призрак на карте страны, не стал забытой страницей истории. Город не превратился в популярный мегаполис, но и не исчез.

Спустя многие годы, когда дед вступил во владение компанией, ее деятельность принесла маленькому городку тот успех, к которому он всегда стремился. Американская мечта осуществилась.

«Норт Эрхарт» существовала давно, предоставляя рабочие места местным жителям, но никогда не была особо процветающей или преуспевающей. Когда на Северную Дакоту обрушился нефтяной бум, компания оказалась в самом центре событий и намного опередила конкурентов, только-только начавших проникать на этот рынок. В последние годы бум утих, что привело к многочисленным жертвам.

Но «Норт Эрхарт» все еще преуспевает. И вчера Роджер Джонс показал мне насколько. Город тоже процветает, но не только благодаря щедрым вливаниям от деда.

От меня зависит, буду ли продолжать дело деда, стану ли я героем, в котором нуждается Даллас. До этого момента я не осознавала собственной роли. Какое бы решение я ни приняла, это повлияет не только на семью, это затронет весь город, несколько тысяч человек. Их средства к существованию зависят от «Норт Эрхарт» и, следовательно, от меня.

Господи боже, это отрезвляет. И пугает.

– Ты в порядке?

Я поворачиваюсь и смотрю на Дрейка, который наверняка задается вопросом, над чем я так сильно задумалась последние десять минут.

– Да. Просто размышляю.

Улыбаюсь. Джон Рид знал, с чем придется столкнуться, и дал мне фору. В груди теплеет. Он доверял мне. И придумал отличный способ показать это.

Дрейк заставляет поверить, что наследие Джона Рида не развеется как дым. Он заслуживает доверия, красив, и на следующие шесть месяцев он – мой. Партнер, в котором я так отчаянно нуждаюсь. Мои губы трогает несмелая улыбка, и я киваю.

– И да, все в порядке.

Затем мы поворачиваем за угол, и я вижу знакомую БМВ на маленькой парковке рядом с офисом шерифа неподалеку от здания суда.

– Ты практически не сказала ни слова с тех пор, как покинули ранчо, – говорит он, вытаскивая ключи из замка зажигания. Мы прибыли.

– Много всего крутится в башке. – Я открываю дверь и выхожу из грузовика. Обойдя машину, я встречаю мужчину на тротуаре.

– Да? Что-то, что я должен знать?

– Что дед был прав в том, что делал. Может, и ты тоже. – Я смотрю на автомобиль родителей, когда мы проходим мимо него к двери в офис шерифа. – Спасибо, что согласился помочь с этой поездкой, потому что… ну, ты понимаешь. Эта встреча не будет легкой.

В его блестящих глазах я вижу скепсис, даже когда он улыбается.

– Он был бы счастлив услышать это.

Я беру его под руку.

– А я счастлива сказать это. Не буду лгать: все это взбесило меня и злит до сих пор. Но хуже точно не будет.

Дрейк оценивающе скользит по мне взглядом с головы до ног.

– Да ладно?

Глядя на него, я улыбаюсь и киваю. Он издает протяжный свист.

– Похоже, мне пора начинать бояться. Ты пугаешь меня, милая.

Смеюсь, в основном потому, что не верю ему. Вряд ли что-то в этом мире может напугать этого здоровяка.

Мы оба хохочем, когда он открывает дверь. Мои родители ждут в приемной. Мамины глаза мгновенно выхватывают мою руку, лежащую на сгибе его локтя. Если бы это был мультфильм, я уверена, что она бы покраснела и начала плеваться пулями. Причина достаточно веская для того, чтобы не убирать ладонь с огромного мужского предплечья, разрисованного татуировками.

Она переводит взгляд на меня, и ее глаза сужаются до щелочек.

– Что он здесь делает? Я серьезно. Мы что, не можем поговорить без посторонних?

Отличное начало, как и ожидалось. Улыбаясь, я пожимаю плечами и, прекрасно зная, что она подумает о моем ответе, говорю:

– Он живет со мной, мама. А после вчерашнего мне совсем не хочется оставаться одной против двоих или даже троих.

Она фыркает и задирает нос. Значит, так тому и быть. Хватит. Я не буду больше послушной, как щенок, лишь потому, что они ожидают от меня именно этого.

– Это мы еще посмотрим. Что случилось с твоим лицом? – спрашивает она.

Обалдеть!

Я удивлена, что мать заметила, учитывая, как она зыркает на Дрейка. Я пообещала, что не буду жить по их указам. Эта мысль утешает меня, когда я пожимаю плечами.

– Споткнулась возле амбара. Сама виновата. – Повернувшись к отцу, спрашиваю: – Зачем мы здесь?

– Шериф Уоллес хочет поговорить с нами. Сказал, со всеми. – Гарри машет рукой в сторону двери с маленьким толстым стеклянным окном. – Раз уж мы все в сборе, лучше не заставлять его ждать.

По-прежнему под руку с Дрейком иду в кабинет шерифа. Я не смотрю на него, потому что не уверена, что ему понравилось сказанное мной. Да, мы оба живем на ранчо, но не в том смысле, на который я намекнула. Он незнакомец. Не мой парень. Не мой муж. Никто.

Мама первой подходит к двери и нажимает кнопку.

Звонок гудит, и через мгновение дверь открывается.

– Белла-колокольчик^[21]! – Шелия, одетая в коричневую форму, быстро идет ко мне навстречу мимо мамы. – Как здорово, что ты дома.

Пока мы обнимаемся, понимаю, что на самом деле слишком давно не была дома. Помню, что ее вьющиеся волосы были темными, а сейчас женщина наполовину седая. Одно неизменно: ее улыбка остается такой же широкой, озаряющей светом все вокруг.

– Да, Шелия, дома хорошо, – с любовью отвечаю ей.

Правда настигает меня секунду спустя.

Никогда не понимала, насколько добры ко мне были жители этого города. Мои детские воспоминания сосредоточены на дедушке, но ведь в них не только он. Благодаря Шелии и многим другим, подобным ей, я всегда чувствовала себя здесь желанным гостем и скучала по поездкам сюда.

Она отступает назад и приобнимает меня за плечи.

– Ты так выросла, похорошела! – Нахмурившись, она касается моей щеки. – Это после вчерашнего? – До того, как я успеваю ответить, она поворачивается к Дрейку. – Есть еще ранения?

Его глаза темнеют. Раньше они были ярко-синими, но теперь они приобретают оттенок темной ночи.

– Ладони и предплечья исцарапаны, и нога порезана растяжкой, которую они выставили, – отвечает он.

– О нет. Сильно? – спрашивает Шелия, хватая мои руки и изучая их. Сейчас она не просто взволнованный друг, а сотрудник полиции, осматривающий улики.

– Не очень, – говорю я, вырывая ладони из ее рук. – Я в полном порядке.

– Я наложил пластыри на ногу, – говорит Дрейк.

Краснею, вспоминая, как он помогал, так нежно и заботливо, и бросаю на него предостерегающий взгляд. Он вздергивает бровь, но я смотрю ему прямо в глаза. В них горит вызов. Может, намек на расплату за брошенные матери слова о совместном проживании. Но, черт возьми, мы женаты, не так ли?

– Отморозки, – шипит Шелия. – Не волнуйтесь. Они уже задержаны и прохлаждаются в камере. Родни не даст им выйти сухими из воды.

Дрейк вздергивает вторую бровь. Я понимаю почему. Странно слышать, что она называет шерифа по имени. До сих пор не могу поверить, что они женаты.

– Сюда, – говорит Шелия. – Родни ждет вас.

Дрейк кладет руку мне на спину и следует через открытую дверь, где ждут родители. Тепло его ладони проникает сквозь ткань рубашки. Боже, как хорошо, особенно под испепеляющим маминым взглядом, которым она одаривает нас, всех троих. Он подмигивает мне в ответ. Мимолетно. Но я замечаю и сжимаю губы, пытаясь понять, как такой простой жест заставляет мои щеки гореть, а затем позволяю себе широко улыбнуться.

Мама тоже видит наши перемигивания. Ее взгляд тяжелеет, пальцы сжимаются в кулаки, а губы поджимаются, как у ребенка, который отказывается есть пюре из брокколи. Она не может поверить, что кто-то кроме нее осмеливается влиять на мое мнение.

Она цедит сквозь зубы Шелии:

– Вообще-то ее зовут Аннабель.

– Разумеется. И она всегда будет нашей маленькой Беллой-колокольчиком, – отвечает Шелия, открывая дверь.

– И оно очень тебе подходит, – говорит Дрейк, и улыбка трогает его губы. – Красивое имя для прекрасной леди.

Колени вдруг становятся ватными, и это не имеет никакого отношения к ранам. Мама делает такой глубокий вдох, что я боюсь, что она может лопнуть, как воздушный шар. Я хочу пихнуть Дрейка, сказать ему, что это уже слишком, но потом решаю – какого черта?

– Ну, что поделать? Дедушка дал мне прозвище, и оно прилипло. Иногда мы позволяем близким людям давать нам особые имена.

– Он дал тебе особенное имя, – говорит мне Дрейк. – Готов поспорить, мало кто из цыпочек может похвастаться тем, что ее назвали в честь настоящей валькирии, которой покорилось небо.

Улыбаюсь, удивленная тем, что он помнит мое второе имя. Это не должно шокировать, не после подписи на всех тех бумагах, но все же…

– О, я вас умоляю. Настоящая Амелия Эрхарт никакая не родственница нам, – говорит мама, сердито дергая молнией на сумочке. – Этот старик делал все, чтобы придать себе больше значимости.

Шелия закатывает глаза и качает головой, когда мы с Дрейком проходим мимо нее в комнату. Я улыбаюсь женщине, а затем и стоящему возле стола шерифу. Он совсем не изменился. Родни Уоллес такой же высокий, как и прежде, носит ковбойскую шляпу с жесткими полями и натирает усы воском, поэтому длинные кончики закручиваются, как у ковбоя с Дикого Запада. Он кивает. Я машу в ответ, но чувствую, как каменеет рядом Дрейк. Поднимаю взгляд, попутно удивляясь, что внезапная жесткость его позы заставляет меня невольно вздрогнуть. Проследив за взглядом, я понимаю.

Эйвери Браяр сидит на стуле в центре комнате, поправляя галстук.

– Привет, Белла-колокольчик, – говорит шериф. – Мистер Ларкин. Полагаю, вы оба знакомы с мистером Браяром.

– Знакомы, – говорю я, задаваясь вопросом, что произойдет, если я скажу на всю комнату мою новую фамилию.

Не знаю, почему эта мысль приходит в голову прямо сейчас. Мать потеряла бы сознание, если бы я это ляпнула. Прямо здесь. И постаралась бы найти способ положить этому конец. Когда-нибудь я не против заставить их задуматься о том, что на самом деле происходит между мной и Дрейком. Прижимаюсь к нему теснее.

– Мы встречались однажды. Мистер Браяр вчера был на ранчо.

Шериф хмурится и поворачивается к Эйвери.

– Вы не упомянули об этом.

– Он был с нами, – говорит мама. – Обыкновенный деловой визит. К сожалению, нас прервали.

Боже, не переношу взгляд, которым она окидывает сперва меня, а потом и Дрейка. И так же ненавистна мысль, что она готова защищать этого мужчину вместо меня. Ну разумеется. У него есть то, что она хочет: деньги. А у меня в руках ключ к тому, что, по ее мнению, принадлежит ей.

– Не могли бы вы рассказать нам, чем вы занимались на ранчо Рид? – спрашивает шериф Уоллес.

– Пытался заставить нас продать «Норт Эрхарт», – отвечаю я вместо Браяра, сознательно используя местоимение во множественном числе.

– Вряд ли нас вызвали по этому поводу. Я считаю, что наши личные разговоры не касаются полиции Далласа. Четвертая поправка, пятая поправка и так далее, и тому подобное. – Мать понимающе улыбается, глядя на Эйвери. – Кроме того, мистер Браяр вряд ли виновен в этом конкретном случае. Он как раз задержал мужчин, пытавшихся украсть эту старую лошадь Джона.

Моя спина напрягается. Задержал их? Что?

Рука Дрейка плотнее прижимается к пояснице.

– Странно. Откуда он знал, что кто-то пытался украсть Эдисона? – удивляюсь я вслух.

Дрейк смотрит на шерифа, Уоллес – на Эйвери. Мои глаза устремлены на мать, ее взгляд кричит: «Заткнись немедленно!» Эйвери качает головой.

– Я и не знал. Не в момент задержания. – Он пожимает плечами. – Черный фургон чуть не зацепил меня на трассе. И несся со скоростью порядка ста миль в час. Я увидел и позвонил 911, а потом преследовал их.

Господи. Этот парень никогда не слышал определение «агрессивное поведение на дороге»? Он, конечно, не маленький, но и не атлет далеко, и я думаю, что времена его расцвета давно минули. И у него не было бы ни единого шанса против этих двух вчерашних грабителей, если только он не был упакован чем-то с калибром тридцать восемь. Странное напряжение наполняет комнату. Я смотрю на Дрейка и тоже молчу.

– Разве это не благородно с его стороны? – спрашивает мама, улыбнувшись Эйвери. – Гражданское лицо задерживает нарушителей и заботится о нашей собственности, даже не зная об этом. Как можно не доверять такому человеку?

У меня в животе все сжимается. Шериф Уоллес поворачивается ко мне.

– Я принял заявление мистера Браяра, теперь нужно заявление от тебя, Белла. Просто расскажи, что видела.

Пожимаю плечами, ломая голову над ответом.

– Честно, немного. Было темно, а Дрейк прислал вам фотографии. Я вышла на улицу, чтобы проверить Эдисона, услышал, как он издает странные звуки, и именно тогда заметила их. Думаю, они пытались подтащить его к своему фургону. Позвала Дрейка, и они удрали. Вот и все.

Шериф кивает мне в ответ, а затем снова поворачивается к Эйвери.

– Ну что ж, мистер Браяр, с вами закончили. Мы позвоним, если понадобится что-нибудь еще. Моя жена проводит до выхода.

Эйвери кивает, но, хотя Шелия уже держит дверь открытой, он не отходит от стола, на который опирается.

– Рад помочь, шериф. Я знаю, что у Джона были проблемы на ранчо. Мелкие кражи. Нарушители границ. Материальный ущерб. Слышал даже о нападениях диких животных.

Холод в его взгляде, когда он останавливается на мне, вызывает дрожь. Рука Дрейка скользит на талию. Я прижимаюсь к нему, заворачиваясь в тепло его тела, как в надежное и уютное одеяло. Никогда в жизни не чувствовала ничего подобного.

– Я счастлив, что помог найти ответственных за это правонарушение, – продолжает Эйвери. – Это мог быть кто-то, кого Джон хорошо знал.

Я понимаю, на кого он намекает, и это меня бесит.

– Неужели? – спрашиваю, прикидываясь дурочкой. – Кто-то из своих? Думаете, это возможно?

Не верится, он думает, что сможет так легко настроить меня против Дрейка. Браяр не имеет ни малейшего понятия, насколько близко я подошла к тому, чтобы заподозрить его.

– Не лишено смысла, – говорит мама.

Эйвери улыбается ей, прежде чем оглядывается на меня и поднимает тонкую бровь. Мерзкий тип. И брови у него слишком идеальны, они почти напоминают мне мамины выщипанные, что еще больше отвращает.

Я больше не одна. Прислонившись плечом к груди Дрейка, мысленно показываю им язык.

– Спасибо, мистер Браяр, за вашу помощь. Думаю, дальше мы справимся и будем держать руку на пульсе, потому что собственность очень важна для нас. К счастью, Дрейк знает всех, кто, возможно, пытался сунуть нос в дела дедушки за последние несколько лет. Мы все проверим.

– Сюда, мистер Браяр, – говорит Шелия.

Эйвери фальшиво улыбается. Он весь такой же фальшивый, как и его брови, которыми он неодобрительно поводит, когда идет через комнату к двери. Шелия следует за ним. Не сомневаюсь, что она проводит его до того самого большого черного «Шевроле Субурбан». Я не заметила эту машину на парковке, но моим вниманием тогда завладел арендованный автомобиль родителей.

– Для нас, Аннабель? – Мама судорожно выдыхает. – Ты явно не имела в виду отца и меня, о ком ты говорила? Полагаю, речь не идет о мистере Ларкине. Этот старый кровопийца оставил все тебе, а не старому армейскому…

– Пришло время написать твое заявление. Как бы там ни было, мне нужны официальные бумаги, – перебивает ее шериф Уоллес. Он указывает на стол и стулья. – Белла, ты хочешь, чтобы твои родители присутствовали, или нет?

Это вмешательство и мое заявление сбивает маму. Хотела бы сказать ей, что мы с Дрейком женаты, но эта информация может быть тузом в рукаве, который понадобится чуть позже, так что я лучше его приберегу.

– Все равно, шериф. Мне нечего скрывать.

Идем с Дрейком к столу и присаживаемся, затем присоединяются Уоллес и родители. Дрейк держит одну руку на спинке моего стула, когда шериф начинает задавать вопросы. Я рассказываю все, что помню, настает очередь Дрейка. Он говорит о растяжке, о моих повреждениях, о доказательствах, которые он отправил Шелии. Шериф Уоллес спрашивает, зафиксировали ли мы мои травмы. Услышав отрицательный ответ, уточняет, не буду ли я возражать, если Шелия сделает это после окончания разговора.

Я согласна, хоть и сомневаюсь, что это что-то изменит. В конце концов, нападавшие не украли Эдисона, поэтому я не уверена, что их можно обвинить в чем-либо, кроме нарушения границ частной собственности и, возможно, в преступной халатности или чем-то подобном из-за растяжки. Нам показывают фотографии анфас, в профиль. Я не узнаю лица, но вид этих снимков заставляет меня всю сжаться.

Это грубоватые люди с короткими темными волосами и злыми глазами. У одного грязная борода, у другого – татуировка в виде дракона на шее.

Все-таки я рада, что дед привел Дрейка в наш дом. В противном случае я была бы на ранчо одна, когда появились эти парни или когда родители и Эйвери Браяр заявились без приглашения.

Где бы я была без моего щита? Без него?

Я смотрю на Дрейка, благодарная, что больше не одна. Он слегка улыбается, затем поднимает взгляд, когда вернувшаяся Шелия кладет руку мне на плечо.

– Давай, Белла-колокольчик, – говорит она. – Пойдем-ка сделаем эти фотографии.

Не очень нравится идея снимать мои ранения, для этого придется наполовину раздеться прямо в полицейском участке. К тому же я не хочу бросать Дрейка наедине с родителями.

Черт, черт, черт.

Думаю, он понимает мое нежелание уходить, потому что коротко похлопывает меня по руке, кивая Шелии.

– Я подожду здесь.

– Это не займет много времени, – подтверждает диспетчер.

Мне не остается ничего другого, кроме как согласиться и последовать за Шелией в соседнюю комнату, в которой стоят такой же стол и стулья. Сняв клетчатую рубашку, которую достала из своего гардероба этим утром, протягиваю руки и ладони, пока Шелия фотографирует их. Она все время болтает, а я отвечаю невпопад, думая, что родители наверняка сейчас устраивают Дрейку допрос с пристрастием. Или ведут прицельную бомбардировку. Стаскиваю джинсы и осторожно снимаю внешнюю марлевую повязку, чтобы Шелия могла зафиксировать порез на колене. Когда она заканчивает, я возвращаю все на место и аккуратно натягиваю штаны.

– Не волнуйся, детка, – говорит Шелия. – Ты в хороших руках. Эти мерзавцы не выйдут из тюрьмы в ближайшее время. Родни позаботится об этом.

Я снова надеваю рубашку.

– Нарушение границ частной собственности? И как надолго вы сможете их задержать за это?

– И за это тоже. – Она идет к двери. – У них при себе были наркотики, наличка и полным-полно нелегальной контрабанды в фургоне, так что какое-то время они позагорают.

Хмурюсь, задаваясь вопросом, насколько эта информация предназначена для моих ушей. Не хочу, чтобы из-за меня у Шелии были проблемы. Тревога усиливается, когда женщина открывает дверь. Потому что кабинет шерифа, похоже, пуст.

Ой-ой.

Я следую за Шелией по коридору в вестибюль. Дрейк там вместе с родителями. Мама заявляет, поджав губы:

– Аннабель, мы решили пойти перекусить в закусочную. – Она идет к двери.

Это заявление – приказ, а не вежливое приглашение. Я смотрю на Дрейка. Снова натыкаюсь на его загадочный взгляд. Тот, который говорит, что решение должно быть моим. Спина напрягается. Он прав. Это мой выбор, и его намного проще сделать, когда он рядом.

– Разумеется. Мы догоним вас.

Мама оборачивается на меня.

– Я имела в виду тебя, отца и меня. Только члены семьи.

Я понимаю, что она имела в виду, да все в комнате знают. Не давая своему раздражению проявиться, я улыбаюсь Шелии, а затем подхожу через всю комнату к Дрейку и обнимаю обеими руками.

– Все понятно. Но есть одна маленькая проблема…

Я делаю шаг, Дрейк идет следом. Он даже не представляет, как я ценю это в данную секунду.

– Теперь все по-другому. Куда иду я, идет и Дрейк. Куда идет Дрейк, иду я. – Он открывает дверь, и я улыбаюсь матери. – Типа как вы с папой. Куда один, туда второй.

Она взбешена, потому что не прибрала к рукам дедушкины деньги. Ей придется принять это. Чувство вины слегка ранит. Но в этот раз Молли не контролирует ситуацию. А я знаю, как важно для нее управлять всем.

– Твой отец вообще когда-нибудь разговаривает? – спрашивает Дрейк, как только мы подходим к пикапу.

– Изредка. Не много, если честно. Мама говорит за себя и за него. Всегда так было.

– И за него? – Он заводит грузовик. – Офигеть.

Я вдруг начинаю хохотать. Хотя ничего смешного нет, ни в одном из нас троих. Дед, пожалуй, был единственным нормальным и счастливым.

– Говорит за всех нас, – признаю я. – Она постоянно так делает, словно рождена для этого.

– Должен спросить, ты действительно хочешь пообедать с ними в закусочной?

Пожимаю плечами.

– Не совсем, но… если мы этого не сделаем, они приедут на ранчо, а я бы предпочла, чтобы они больше там не показывались. – Опускаю окно и опираюсь локтем на дверь. – Честно говоря, думала, что они уже вернулись в Калифорнию. Отступили на некоторое время, а потом вернутся к этому вопросу с новыми силами через несколько месяцев. И то, что они никуда не уехали, говорит о многом.

– О чем?

– Они не отступятся. – Воздух в груди становится тяжелым. – Не в ближайшее время, Дрейк.

Дед наверняка тоже это знал. Начинаю все больше ценить его предусмотрительность. Я была бы в глубочайшей заднице, если бы он не предпринял этих шагов. Мне всегда было намного проще просто подчиниться требованиям мамы. Так было на протяжении многих лет. Но не в этот раз.

В закусочную мы прибываем первыми.

Пройти через стеклянную дверь со свисающим колокольчиком над головой – все равно что вернуться назад в машине времени в детство. Каждый раз, посещая город, мы с дедом ели здесь.

Металлические столы с затертыми ламинированными столешницами, когда-то с золотыми крапинками, а теперь абсолютно белые, точно такие же, как тогда. Стулья все того же черного цвета, как и перегородки кабинок, на которых изолентой заклеены самые глубокие сколы и царапины.

– Кабинка или столик? – спрашивает Дрейк.

– Мама ненавидит кабинки, так что пусть будет… кабинка.

Сегодня здесь многолюдно, и за столиками много людей.

– Смело, милая. Решила потаскать тигра за усы? – говорит Дрейк, скользя в кабинку следом за мной. Мы сидим, плотно прижавшись друг к другу, его огромное тело отбрасывает тень на меня, напоминая, каким высоким, широким и внушительным он может быть.

Усмехаюсь.

– Так уж и дергаю? Или просто принимаю решение?

Он усмехается и почесывает щетину на подбородке.

– Что бы ты ни делала, так держать. Потому что они уже тут.

Через секунду родители присаживаются напротив. Поджатые мамины губы выражают ее отношение к выбранному месту. А может быть, она заметила, как мы шушукались.

Я улыбаюсь ей.

– Выбор был невелик сегодня. Единственный свободный столик был рядом со входом в туалетные комнаты.

К счастью, это правда.

Мама бросает взгляд на описанное мною пространство и закатывает глаза, что-то бурча под нос.

– Но если хочешь, можем пересесть, – предлагаю я.

– Все в порядке. – Она морщит нос, оглядывая помещение. – Похоже, за последние пятьдесят лет это место совершенно не изменилось. Даже картины на стенах те же самые. Стыдоба какая. Уверена, еда такая же кошмарная.

На черта тогда было тащиться сюда? Знаю.

Ей нужна я.

Честно говоря, мне всегда нравилось приезжать в город и перекусывать здесь. Было приятно заскочить в местечко, где не подают винную карту на десяти страницах, в отличие от Портланда, где родители выбирали именно такие пафосные заведения.

Я достаю потрепанные буклетики с меню из подставки для кетчупа и горчицы, а затем раздаю их всем, изучая выгодные предложения на стенах. Пихнув Дрейка в плечо, говорю:

– Ты только глянь, блюдо дня – энчилада с двойной говядиной.

– Вчера вечером они уже были, – отвечает он. – Возьми что-то другое для разнообразия.

Мне нравится, как блестят его глаза, будто бы он улыбается ими, хотя выражение лица абсолютно серьезное.

– Ты справился на отлично. Я готова была слона съесть.

Поскольку родители смотрят на нас с изумлением, я кладу руку поверх его.

– Готова поспорить, эти не так хороши, как твои. Надо смотреть правде в глаза.

– Ну, они специалисты по бургерам. Не припомню такого, чтобы у старины Мака они когда-то не удались.

Я, наверное, слишком тороплю события, но не могу удержаться, чтобы не переплести пальцы с его. Да к черту! Пусть родители думают, что между нами есть нечто большее, чем дурацкие шуточки о еде. Когда придет время, я не хочу, чтобы они узнали о браке по доверенности. Это будет выглядеть ужасно.

– Мне чизбургер. Помню, что они тут всегда были особенно хороши, с таким количеством луковых колечек, что никогда не могла доесть их все.

– Фу-у-у, вся эта пережаренная во фритюре гадость. Лучше возьми салат, – говорит мама, переводя взгляд на меню. – С другой стороны… салат айсберг под соусом «Тысяча островов»? Господи, новости кулинарии, похоже, обходят это место стороной.

Дрейк накрывает мою руку своей.

– Я буду макбургер. Четыре вида сыра, жареные маринованные огурчики и перчик, от которого сворачиваются в трубочку уши. Зуб даю, они тут намного лучше, чем те, что мы ели вчера.

– Ну, для фастфуда вполне приемлемо, только картошка была уже остывшей.

Он усмехается, глядя на меня.

– Моя не была.

Я наклоняюсь ближе.

– Тогда в следующий раз буду есть твою, горячий парень.

Ладно-ладно. Я в курсе, что перегибаю палку. Но хочу посмотреть, как далеко могу зайти, прежде чем… Мама громко прочищает горло, практически рыча. Когда поднимаю на нее взгляд, она наклоняется через стол.

– Ты что творишь, Аннабель? Совсем страх потеряла? Почему вы тут любезничаете? Только не говори, что ты без ума от этого нелепого мужика!

Ладно, может, я и потеряла страх. Но когда пальцы Дрейка напрягаются, мне становится все равно. Это работает. Единственное, что потерялось во время ланча, так это мамина внешняя невозмутимость.

Дрейк

Я прекрасно понимаю, что она делает. И это работает.

Ее мать выглядит так, будто она только что сунула себе в рот самый кислый в мире кусочек лимона.

Поддразнивания Беллы и меня заводят дальше некуда, только в другом смысле. Билет на самолет в Стояк-сити. Получите и распишитесь!

Приходится поерзать на сиденье, чтобы хоть немного ослабить натяжение в джинсах. Она слишком близко сидит, явно заигрывает, невероятно хорошо выглядит – это наполняет голову миллиардом грязных мыслей, заставляя даже меня хотя бы на одну-единственную секунду поверить в то, что мы пара.

Но я знаю, что это неправда. Если бы в какой-то безумной альтернативной вселенной это было так, мы, черт возьми, не стали бы здесь спорить с Молли Рид. Вернулись бы на ранчо, я привязал ее к кровати и выяснил, насколько хватило бы той старой деревяшки, прежде чем мы разнесли бы ее вдребезги.

Понимаю, почему Белла играет. Она намеренно злит родителей, но девушка понятия не имеет, какой ущерб при этом наносит. Возникает ужасное ощущение, что мои яйца уже могут соперничать со смурфиками: такие же злые, голодные и синие, как мультяшные гномы.

– Отчего бы не любезничать? – отвечает Белла матери. – Мы живем в одном доме.

– Вы едва знакомы, – огрызается Молли.

Белла смеется.

– Дрейк жил в одном доме с дедом много лет. Если дедушка доверял ему, то я тоже.

Молли открывает рот, чтобы резко возразить, но прежде чем она успевает что-то сказать, появляется наша официантка. Сегодня это Эрин Кэссиди.

– Малышу Ларкину доверяют все! – говорит Эрин, подходя к нашему столу с четырьмя стаканами воды. Ее светлые волосы уложены в высокую прическу, а губы такие же ярко-алые, как и ее маникюр. – Мистеру Риду пришлось бы несладко без этого дружочка-пирожочка.

Я улыбаюсь прозвищу, которое она когда-то дала мне. Женское лицо смягчается, едва она узнает Беллу.

– Соболезную твоему горю, Белла. Ты знаешь, как сильно я любила Джона. Мы все, жители всего города, любили его.

Глаза девушки затуманиваются, когда она отвечает:

– Спасибо, Эрин. И я знаю, что дед так же любил вас всех.

Молли презрительно фыркает.

Эта женщина – стопроцентная стерва. Я тянусь, чтобы поставить меню обратно, и аккуратно убираю прядку со щеки Беллы, прежде чем сделать заказ.

– Нам два как обычно. Для Беллы поменьше перца.

Эрин кивает, улыбается и записывает в блокнот.

– Макчизбургер, хрустящий картофель фри и два лимонада. Записала.

– Ням-ням, – говорит Белла. – Звучит отлично.

– А для ва… – Эрин трясет головой и внимательнее изучает отца Беллы. – Господи! У меня глюки или это на самом деле Гарри Рид? – Она смеется над своей шуткой. – Я не видела тебя со школы! Как поживаешь?

Это первый раз, когда я вижу на его лице настоящие эмоции. Деревянная кукла умеет улыбаться?

– Хорошо, спасибо, – отвечает он. – А как ты, Эрин?

Чудеса! Он еще и разговаривать умеет? Я уж было начал сомневаться, что в его комплектации предусмотрены голосовые связки.

– Отлично, Гарри. Жизнь была добра ко мне. А как поживает… – Эрин стучит ручкой по блокноту. – Как там ее?

– Молли, и у меня все хорошо. – На этот раз голос матери Беллы звучит несколько обескураженно, потому что ее не сразу узнали.

Эрин в задумчивости рассматривает посетительницу.

– Ох, так это ты. Вау. Ты выглядишь очень… непохожей.

Джон рассказывал о бесконечных пластических операциях, на которые тратилась Молли. Ему это было противно. Мне как-то плевать, что делают женщины с собой. Не мое тело, не мое дело. Однако в данном случае интересно, почему, черт возьми, за такие бабки нельзя было сделать что-то лучше? Что не выглядело бы настолько искусственным и странным?

Ее нос в два раза меньше, чем допустимо взрослой женщине. А губы? В таком количестве ботокса можно законсервировать человека полностью. Изо всех сил сдерживаю ухмылку, ведь совершенно очевидно, что Эрин прекрасно понимает, что делает. Может, это небольшая месть за то, что некогда некая Молли влезла в отношения славной парочки детей по имени Эрин Маккельмур и Гарри Рид.

Джон не скрывал ничего, когда речь шла о сыне и невестке. И львица за столом напротив осознает это, как только проходит шок. Ее уши краснеют, а густо подведенные глаза сверлят бедную официантку. Белла едва слышно вздыхает, и я обращаю внимание на нее. Зеленые глаза сверкают, и девушка с силой прикусывает губу, сдерживая улыбку.

– Кстати, я тоже тебя не признала, – огрызается Молли. – Ты по-прежнему красишься в этот… оттенок блонд?

Господи, как она это произносит! Словно пропуская определение «дерьмовый».

– Прости, милочка, – говорит Эрин. – Этот цвет от природы. – Она упирает руки в пышные бедра. – Я такая уродилась. И хорошо позаботилась об этом.

Ноздри Молли дрожат. У нее тоже светлые волосы, но предполагаю, что это не естественный цвет.

Крепче сжимаю руку Беллы. Красные сигналы тревоги вспыхивают в моей голове. Когда женщины спорят о внешности, зона боевых действий может показаться детским манежем.

Эрин невозмутимо смеется и поворачивается к Гарри, качая головой.

– Ох, Гарри-медвежонок… а ведь тебя предупреждали.

Это не галлюцинация?

Похоже, Белла думает о том же, потому что она борется со смехом так сильно, что ее губы становятся белыми.

– Отец когда-нибудь рассказывал, что мы с ним были король и королева выпускного бала в младшем классе средней школы? – спрашивает Эрин Беллу. – Славные были деньки.

– Разумеется, нет! – шипит Молли, словно загнанная в угол змея. – Уверена, он вообще не помнит ничего подобного. Некоторые из нас живут настоящим, а не предаются воспоминаниям о том, что произошло тридцать чертовых лет назад.

Женщины пристально смотрят друг другу в глаза. На секунду пугаюсь, что мне придется разнимать их.

Но Эрин лишь вздергивает бровь, говоря:

– И тебя, Белла, я тоже должна предупредить.

Черт. Несколько встревоженный, я задаюсь вопросом, как долго она еще будет дразнить Молли и сколько времени той понадобится, чтобы отшвырнуть Гарри со своего пути и вцепиться Эрин в волосы.

– О чем же? – спрашивает Белла.

– Да вот об этом парне. – Эрин хлопает меня по плечу. – Дрейк наша местная версия «Холостяка», за исключением того, что он никогда не позволяет нам как следует повеселиться. Каждая женщина моложе шестидесяти в этом городе преследовала его годами, и ни одна не добралась даже до первой базы^[22].

Гарри скрывает смех за приступом кашля. Его змеюка-жена сопит, надув губы и уставившись в собственный стакан.

Я удивлен такой грубоватой лестью Эрин.

– Ты преувеличиваешь, Эрин. Я занятой человек. Нет времени на серьезные отношения.

– Нет времени на то, чтобы найти подходящую девчонку, ты имеешь в виду, – отвечает она, подмигивая.

– О, это правда?

Белла кладет подбородок мне на плечо и смотрит сверкающими глазами.

Черт, ну вот опять…

Организм реагирует на нее быстрее мозгов. Даже когда я пытаюсь отвести взгляд, она стоит перед глазами, а ее упругая грудь слишком плотно прижимается к моей руке.

Не думать о ней невозможно.

Поджимаю пальцы ног в ботинках, чтобы снять напряжение. Я душу готов продать за возможность принять холодный душ прямо сейчас.

– Эрин любит подкалывать, – говорю, глядя в большие зеленые глаза Беллы. – Я должен был знать, что получу порцию ее шпилек в качестве гарнира к бургеру.

– А то! – Официантка усмехается и подмигивает, на этот раз Белле. – Ну надо же мне как-то развлекаться?

Белла улыбается и встряхивает головой, отчего копна ее волос обрушивается водопадом на мое плечо, а напряжение в штанах становится просто невыносимым.

– Могу я попросить тебя об одолжении, Эрин? – застенчиво спрашивает девушка, ожидая, пока официантка наклонится к ней. – Не могла бы ты поговорить с народом и предупредить всех, что я один в один как мой дед – держу всех на мушке. Нет, без шуток. Я должна быть уверена, что местные смутьяны знают, с кем имеют дело, и я имею в виду худших, чем этот парень. – И она показывает на меня пальчиком.

Офигеть! Приплыли. Последнее, что мне сейчас нужно, вспыхнувший как наяву образ этой дерзкой девчонки – вооруженной и смертельно опасной. И если у меня окончательно сорвет крышу от желания ворваться в ее тело, облаченное лишь в ковбойские сапоги и кобуру, черт, так тому и быть!

Смешок Эрин эхом отражается от пластиковых стен.

– Ох, детка, ты всегда была моей любимицей. С возвращением.

Молли громко прочищает горло, стирая с лица унылое выражение.

– Для меня принесите домашний салат с заправкой из уксуса и лимон для воды. Для Гарри то же самое.

Белла тихо хихикает, поднимает подбородок с моего плеча и поворачивается к столу.

– Сию минуту!

Эрин бросает взгляд на Гарри Рида поверх огромного блокнота, качая головой. Затем она наконец уходит, почему-то подмигивая мне.

Напряжение за столом можно резать ножом и намазывать на хлеб.

– И сколько же вы прожили в доме Джона? – спрашивает Молли. Это первый раз, когда она обращается ко мне как к человеку, а не предмету. Почти. Черт, она выпустила когти и готова вонзить в меня.

Я готов ко всему, лишь бы она оставила в покое Беллу. Нарочито медленно выпускаю ладошку девушки и кладу руку поверх стойки кабинки за ее плечами.

– Джон спас меня во время снежного урагана четыре года назад. Мы поболтали, и он сказал, что ему нужен парень. Так что я остался.

– Парень? – Слишком тонкая бровь Молли в изумлении приподнимается. – В каком смысле «парень», скажите на милость?

Медленно сжимаю челюсти. И в этот момент под столом происходит что-то совершенно немыслимое: Белла кладет маленькую ладошку на мое бедро.

Меня будто ошпаривает кипятком, боюсь, что на джинсах останутся следы от ожогов. Черт возьми, она слишком хороша в этой игре. Девушка заводит, хотя я даже помыслить не мог, что такое вообще возможно. С каких пор легкая, как прикосновение перышка, мимолетная женская ласка оставляет такой пылающий след?

С тех пор, как Аннабель Рид вошла в мою жизнь.

– Ну так что? – снова спрашивает Молли, ее голосом можно заморозить воду в стаканах.

– Ах, Молли, разве это сейчас имеет значение? – вдруг вмешивается Гарри. – Папа был слишком стар и горд. Он, вероятно, нуждался в том, чтобы этот парень присматривал за ним, и не хотел, чтобы кто-то знал. Джон всегда был таким… сплошные секреты…

Гарри замолкает под змеиным взглядом жены и хватает вилку, разглядывая свое отражение в ней.

– Ваш муж прав. В последние дни у Джона были определенные проблемы. Он был умным человеком и знал пределы своих возможностей, понимал, что становится старше и его время утекает. – Смотрю на Молли, стараясь тщательно подбирать слова, чтобы не расстраивать Беллу. – Я просто делал свою работу. Заботился о нем и о старом доме. Ну и раз уж мы об этом заговорили, что вас так заинтересовало? Ведь до сих пор ни разу не проявили особого интереса ни ко мне, ни к вашему свекру.

Мой вопрос застает миссис Рид врасплох. Но выражение растерянности на лице очень быстро сменяется гримасой раздражения.

– А ты со всеми женщинами столь дружелюбен? – рычит она.

– Это все его харизма, – отпускает Белла шутливый комплимент, производящий вполне серьезный эффект в моей нижней части тела. – Ей невозможно сопротивляться.

– Аннабель, тебе было очень больно? Вчера ночью, – внезапно спрашивает Гарри, отрываясь от созерцания вилки.

Его вопрос удивляет и меня, и Молли. А может, изумляет тот факт, что он снова заговорил? Это бесит супругу.

– Не очень, папа. Дрейк помог дойти до дома и перевязал меня. Разве что совсем немного побаливает, но я уже как новенькая, – осторожно отвечает Белла, прежде чем взглянуть на маму. – Годы, мама, если тебе все же интересно. Годы верной службы. Вот что Дрейк дал деду. Он переделал, покрасил и отремонтировал весь дом. Вы бы только посмотрели на эти ванные комнаты; все они обновлены, и сделано все просто великолепно. Даже в журналах я не видела ничего лучше. Он и амбар отремонтировал. Эдисон живет там, как король.

– Разве тебе не надо показаться врачу? – спрашивает ее отец.

Настает моя очередь удивляться. На сей раз этот болван звучит так, будто ему на самом деле не все равно. Открываю рот, чтобы ответить, но Белла сжимает мою ногу под столом. Окей, переживу как-нибудь.

– Нет, не надо. Потому что я уже сделала это. – Она посылает мне одну из своих обольстительных улыбок и наклоняется ближе. – Дрейк прошел обучение на медика, когда служил. Он прекрасно знал, что надо делать с несколькими царапинами и небольшим порезом на колене. – Когда она поворачивается к родителям, ее улыбка все так же широка. – Вот почему дед называл его старым армейским приятелем, я полагаю. Они оба служили. Просто не одновременно. Но ни один из них не растерял полученных в армии навыков.

– Чушь собачья! Твой отец прав. – Молли достает несколько салфеток из хромированной подставки и протирает ими стол перед собой. – Как только покончим с едой, отвезем тебя в нормальную больницу.

– Сэкономьте бензин, – рычу я сильнее, чем намереваюсь, в лицо Молли. – Если Белла захочет врача, я отвезу. Джон поручил мне заботу о ней. Вы займитесь своим здоровьем, я – Беллы.

Мы бодаемся взглядами, когда возвращается Эрин.

Поставив два стакана ледяного напитка и миску с ломтиками лимона, она говорит:

– Ваша еда будет готова в ближайшее время. Надеюсь, вы все еще голодны! – И она похлопывает меня по плечу, прежде чем уйти.

– Все в порядке. Мне не нужен доктор, мама, – говорит Белла. – Кстати, я упоминала, что все кухонное оборудование новое? Все из нержавейки. – Ее рука все еще лежит у меня на бедре, а пальцы сползают еще немного ниже. – И вы обязательно должны увидеть кафель в душе. – Она смотрит на меня. – Это просто потрясающе. Без преувеличения.

Черт.

Не уверен, хочет ли она вернуться к мирным переговорам. Нужно увидеть ее глаза.

Перехватив взгляд широко распахнутых зеленых озорных глазищ, понимаю: она продолжает игру. Ей надо, чтобы родители поверили, что между нами что-то большее, чем простая договоренность с соседом по жилплощади, получающим зарплату от мертвого старика.

Ну что ж. В это могут играть двое. Я очень близок к тому, чтобы рявкнуть Молли Рид валить домой и позволить взрослым дяденькам разобраться с этим дерьмом. Будет намного проще справиться с Браяром, если уберем с нашего пути родителей Беллы. Одной неприятностью, отвлекающей от реальной опасности, станет меньше.

Опускаю руку на плечо девушки, широко расставляя пальцы, заявляя права на нее.

– И все время, пока ее укладывал, я думал о тебе, милая. На этом настаивал Джон.

И я не вру ни единым словом. Он прямо заявил, что все изменения, которые были сделаны, были с мыслью о ней. Он хотел, чтобы дом был отремонтирован так, чтобы его внучке было в нем удобно, независимо от того, как надолго она бы решила остаться. Его любовь к ней была недоступна людям вроде Молли, потому что не приносила ни доллара прибыли, как и не давала возможности командовать бедным забитым мужем-пудельком, сидящим рядом с ней.

На щеках Беллы расцветает огненный румянец, но она полна решимости продолжать. Девушка вытягивает шею, поэтому наши лица так близко, что я чувствую ее дыхание на губах.

– По правде говоря, это так мило. Ты помогаешь деду осуществить его последние пожелания… для меня.

– Аннабель, – перебивает мать, оскаливаясь чуть дольше, чем на секунду.

Но взгляд Беллы задерживается на мне. Черт, она невероятная актриса. Даже я готов поверить в эту выходку. Белла так очаровательна, так решительна, так чертовски хороша в этом. И чем больше ей удается навешать лапши на уши старушке Молли, тем больше мне хочется вытащить ее из кабинки, распластать у стены и продемонстрировать, как, черт возьми, сильно я могу взвинтить ставки в этой игре одним-единственным настоящим поцелуем. С улыбкой я наклоняюсь, поддерживая легенду.

– Для тебя, Белла, только самое лучшее, – шепчу я. – Так хотел Джон, так хочу и я. Он показывал фотографии задолго до того, как ты приехала, и говорил, что прекрасной девушке пристало жить в красивом доме. И я с ним был полностью согласен. Сказал, что потрясающей девушке нужна лучшая кухня для приготовления изумительных вещей. В следующий раз, когда мы поспорим на еду, тебе придется расплатиться за энчилады.

Она разражается смехом, в этот раз не притворяясь ни капли. В ее глазах вспыхивает искра, прежде чем она наклоняется вперед и быстро целует меня в губы.

Святое дерьмо!

– Аннабель Амелия Рид! – Голос Молли похож на удар грома.

Не знаю, чем, черт возьми, только что так меня шарахнуло.

Поцелуй столь мимолетный, что можно усомниться, а был ли он на самом деле.

Губы горят желанием ответить. Только на этот раз он будет страстным, язык станет преследовать ее, руки окажутся под ее рубашкой, чтобы добраться до этих сладких…

– Белла, пожалуйста, – шепчет Гарри, наклоняясь над столом и кося глазом вбок, туда, где сидит его жена. – Довольно. Ты расстраиваешь мать.

– Извини, я не заметила. – Улыбка Беллы расцветает, когда она отрывает глаза от меня, склоняет голову и обращает свой взгляд к столу. – О, а вот и наша еда, – говорит она. – Умираю с голоду.

Это не шутка. Несколько раундов подобного безумия вызывают зверский аппетит. А у меня появляется новая причина для улыбки: перед ее родителями ставят два салата. Тот, что приготовлен для Гарри, выглядит хорошо. Однако Эрин, должно быть, специально подбирала каждый лист салата для Молли – явно менее свежий, уже немного увядший, покрытый смесью масла и уксуса. Женщина пронзает вилкой лист и снисходительно усмехается.

Эрин сияет улыбкой, словно на доске почета лучших работников месяца.

– Ваши бургеры снимают с гриля прямо сейчас. Принесу их, пока они все еще обжигающе горячие.

Еда не единственная тут вещь, которая может обжечь. С каждой секундой, проведенной Молли за созерцанием поданного салата, ее предохранительные клапаны все стремительнее приближаются к точке взрыва.

Эта игра с Беллой стала слишком реальной. Может быть, опасной.

Довести ее родителей до истерики – это одно. Но если мы продолжим в том же духе, по городу поползут слухи. Ведь в закусочной мы не одни. А в Далласе сплетни распространяются так быстро, будто их передают телепатически. Слишком высока вероятность, что неправильные мысли придут не в те головы, показав нашу уязвимость, что лишь еще больше помешает выполнению поставленной передо мной задачи.

Плечо Беллы мягко прикасается к моему. Она смотрит на мать, закусив нижнюю губу. Молли, с багрово-красным лицом, немигающим взглядом прожигает место выдачи заказов, где Эрин забирает две тарелки с полки, прикрепленной к окну в кухню. Улыбка официантки все такая же широкая и ясная, когда она приносит тарелки и ставит их перед нами с Беллой.

– Два больших сочных макбургера! Что-нибудь еще? – спрашивает она.

– Вообще-то да, – говорит Молли. – Я бы хотела поговорить с менедже…

– Нет, – прерывает Гарри. – Все отлично. Спасибо.

Он меняет местами тарелки. Мои яйца поджимаются.

Если и есть грустная тема для разговора, так это взрослый мужик, который безропотно принимает участь марионетки, танцующей под дудку жены-стервы. Молли бросает салфетку на стол, когда Эрин отходит от стола.

– Знаешь что? Я не буду есть эту дрянь, и ты тоже, Гарри. Я сыта по горло и этой отвратительной забегаловкой, и этим спектаклем.

– Молли… – Гарри поднимает руки в умоляющем жесте.

Она сердито пихает его в плечо обеими руками.

– Сейчас же, Гарри. Поднимай задницу. Мы уходим.

С тяжелым вздохом он встает. Удовлетворенная, она устремляет свой смертоносный взгляд в нашу сторону, выскользнув из кабины.

– Аннабель?

Белла вынуждена прервать процесс выдавливания кетчупа на бургер.

– Кхм, прямо сейчас? Но нам же только что принесли заказ.

Я снимаю со своего бургера верхнюю часть булочки и киваю ей на кетчуп, чтобы девушка поухаживала и за мной.

– Жаль выбрасывать отличную еду, – говорю я, хватая с тарелки жареную картошку и засовывая в рот. – У меня есть идея получше, Молли. Как насчет того, чтобы сделать хороший глоток холодной водички, остудить пыл, сесть и поесть с нами, как нормальные цивилизованные люди?

Белла очень вовремя прекращает давить на бутылку с кетчупом, в противном случае она залила бы меня им с головы до ног. Ее глаза как плошки. Челюсть Молли с грохотом падает где-то в районе пола. Женщина стоит, выпучив глаза, с открытым от возмущения ртом, а я в это время откусываю бургер и с наслаждением жую. Стерва молчит, но по взгляду видно, что она от всего сердца желает мне подавиться. Рыча, она выхватывает бумажник, который Гарри вытащил из кармана и принялся нервно перебирать кредитки.

– Мы не собираемся платить ни за дерьмовую еду, ни за дерьмовую компанию.

– Мама? – Голос Беллы гулкий, как будто ее выпотрошили и оставили совершенно пустой. – Погоди, я не хотела…

– А с тобой, Аннабель, мы поговорим позже. – Ну вот, снежная королева вернулась, ее голос снова сух и холоден, как арктический ветер. – Как только твое сознание, затуманенное этим… компаньоном, прояснится.

Во мне ненадолго просыпается сочувствие, но задерживается оно ненадолго. Вот любопытно, неужели мы зашли настолько далеко? Но тут я ловлю взгляд, который Молли кидает на дочь через плечо. И в этот момент мне хочется наброситься на Беллу и целовать ее до тех пор, пока миссис Рид не хватит удар. А еще ужасно хочется сказать Гарри, что он облажался, ему надо отрастить либо яйца, либо мозги. Или просто обрезать к чертям ниточки, за которые она его дергает.

Вообще, чувство собственного достоинства творит с людьми чудеса. Именно это я сказал Белле сегодня утром: ее отец слишком позволяет Молли контролировать себя. Ее стоит спустить с высокого пьедестала, на который она себя вознесла. Парочке не помешало бы посетить все же высококлассного специалиста по семейным отношениям – одного из тех, кто носит значок Лиги Плюща^[23], если вообще в этом мире существуют такие мозгоправы, которые способны разобраться в хитросплетении извращенных браков эксцентричных миллионеров.

Пока Гарри покорно следует за женой к двери, я смотрю на Беллу. Она выглядит невозмутимой, но не уверен, что это не маска. Она ведь пыталась вмешаться. Может, извиниться. Вижу, что она переживает. Девушка смущена и растеряна. Не потому, что я не сдержался и выдал все что думаю о взбалмошной ведьме, которая относится к девочке хуже, чем к жевательной резинке, прилипшей к ее лабутенам.

Белла берет тарелку и храбро улыбается мне.

– Итак, все прошло хорошо?

В ее глазах больше не видно блеска. Я не уверен, то ли из-за ее матери, то ли она в шоке от нашего представления. В моих венах все еще пульсирует жар.

– Не знаю, милая. Это я у тебя должен спросить.

Она откусывает бургер и жует.

– О, могло быть и хуже. Намного хуже. Я хотела немного подразнить ее, но никак не ожидала, что Эрин присоединится.

– Ага. Похоже, у нее слабость к твоему старику.

– Боже. Я думала, что мама сорвется с места и оторвет ей голову. Как бы больно это ни было, возможно, небольшая ревность пойдет ей на пользу, напомнив, что у папы когда-то были другие варианты.

– Ты настолько ее ненавидишь? Хочешь, чтобы они развелись?

Я наклоняю голову, удивляясь тому, насколько глубоки проблемы этой семьи.

– Нет, не совсем. Я имею в виду… Маме, чтобы превратиться из эгоистичного толстокожего контролера во что-то большее, нужен толчок. А папе – стержень. Я не хочу уничтожить их брак, но… у меня такое впечатление, что я в компании Страшилы и Трусливого Льва^[24]. Им просто нужно нечто, чтобы стать цельными, порядочными людьми.

– Чтобы они наконец отстали от тебя и наследства, – говорю я ей, запихивая в рот еще одну дольку жареного картофеля. – Лично мне больше всех нравился Железный Дровосек, Дороти.

Улыбнувшись, она цапает с моей тарелки дольку. А я ловлю ее за руку.

– Я просто проверяю, горячая ли она. – Этот дразнящий блеск в глазах возвращается, когда она кусает картошку.

Хватаю кусочек с тарелки.

– Я тоже.

Она смеется, и я рад ее упорству. И даже если ей больно или стыдно, по ней этого не скажешь. Но одно знаю точно – вот это не игра, не представление, устроенное специально для родителей. Сейчас она такая, какая есть, – приятная и общительная, а еще слишком привлекательная юная девушка, что не делает мою работу ни проще, ни легче.

Накатывает внезапное разочарование.

Твою мать.

Нельзя лезть сюда так глубоко. Нельзя так смотреть на нее.

Моя работа заключается в обеспечении ее безопасности – ни больше, ни меньше. Брак по доверенности был необходим на случай, если понадобится прикрытие. И я согласился, поскольку был уверен, что до этого не дойдет и мы успеем развестись, прежде чем об этом узнает кто-то еще. Через минуту к нашему столу подходит Эрин. И на ее лице, когда она смотрит на девушку, написано явное сожаление.

– Прости за все это, Белла. – Она забирает тарелки с салатом со стола. – Я не должна была быть такой злой.

– Забудь. Это не первый раз, когда мама провоцирует людей на не самые хорошие поступки. – Белла качает головой и кладет бургер на тарелку. – Так ты встречалась с отцом в старшей школе?

Женщина быстро кивает. На секунду в ее глазах появляется намек на грусть, когда она смотрит на дверь.

– Мы встречались три года и были так же близки, как вы двое. А затем Молли вцепилась в него мертвой хваткой. Я знаю, что она – твоя мама, поэтому не должна говорить, но… тогда она была жуткой стервой. Думаю, некоторые вещи никогда не меняются.

Лучше и не скажешь. Тем не менее я внимательно смотрю на Беллу, пытаясь понять, как она это воспримет.

– Я знаю, – тихо говорит Белла. – Лучше, чем кто-либо другой. Поверь, Эрин, я работаю над этим. Ты можешь назвать это сумасшествием, но мне очень хочется верить, что когда-нибудь она сможет стать другим человеком.

Это ее «когда-нибудь» звучит так безнадежно, что на душе становится тяжело.

Черт. Меня переполняет непреодолимое желание обнять и утешить девушку. И это даже удивительнее страсти, с которой я борюсь весь день. Что за колдовство? В течение многих лет я всегда был в состоянии разграничить чувства и мысли. Пришлось этому научиться в армии.

Это было первое правило, которому учили Дядя Сэм и жизнь.

Сначала Энджи, дети и папа.

Затем пропала Винни, и ее не кинулись искать, пока не стало слишком поздно.

Все те люди, с которыми я потерпел неудачу, которых бросил, кому не смог помочь, потому что был недостаточно быстр, или недостаточно сосредоточен, или…

Черт. Я снова делаю это.

Близость Беллы Рид заставляет хорошие правила вылетать из головы. Поэтому я медленно, тихо дышу и пытаюсь заставить себя вспомнить все пункты.

Никогда не подходи слишком близко.

Никогда не вступай с объектом в отношения.

Никогда не принимай все слишком близко к сердцу.

Я сжимаю руку в кулак, чтобы не дотронуться до девушки.

– Ты в порядке, милая?

Она улыбается.

– Все хорошо, Дрейк. И ты бы действительно доел бургер, пока он не остыл. Очень вкусно.

– Да! – говорит Эрин. – Ешь давай. Сегодня это гвоздь программы. Мне очень жаль, что я испортила ваш обед.

– Ты ничего не испортила, – говорит ей Белла, качая головой. – Мама уже была обижена. Мысль о том, что у меня может быть… – она смотрит на меня, – …парень, расстроила ее больше, чем воспоминания о вас с папой…

Эрин моргает.

– Почему? – спрашиваю я.

– Потому что она не дала мне разрешения на это. – Она засовывает картошку в рот и яростно жует. – Мама просто жить не может без контроля над семьей. Всегда так было. Вот что на самом деле сводит ее с ума. Дед в завещании все разложил по полочкам. Она никак и ни на что не может повлиять… а я… я не собираюсь потакать ее желаниям.

Все сказанное было для меня очевидно. Но факт того, что Белла так спокойно, практически обыденно, воспринимает это гребаное дерьмо с контролем над ней, просто бесит. Никто не заслуживает, чтобы к нему так относились.

– И-и-и-и? – вмешивается Эрин, возвращая нам улыбку. – Я не могла не заметить и кое-что другое… вы двое встречаетесь? Это же изумительно! Джон, должно быть, пляшет от радости, где бы он ни был сейчас, зная, что два его любимых человечка… – Она поднимает бровь. – Нам стоит ждать помолвки в ближайшее время? Или, еще лучше, свадьбы?

Дерьмо!

Это уж слишком даже для прикрытия. Если Эрин что-то прознала, не более чем через десять часов эта новость распространится как пожар по всему городу.

Белла пожимает плечами.

– Кто знает? – И она предлагает мне кусочек картофеля, поднося к самому рту.

Да черт бы ее побрал! Блеск в глазах – очередной вызов. И она знает, что я не отступлю. Не могу допустить, чтобы это стало опасным. Нельзя неправильным людям узнать, что мы – пара.

Я откусываю половину дольки, обдумывая, что сказать, чтобы не запутать все еще больше. Белла сует в рот остатки картошки, а затем говорит Эрин:

– Только между нами… вполне возможно, все уже произошло.

– Что? – Взгляд широко распахнутых глаз Эрин мечется между мной и Беллой. – Что именно? Помолвка или свадьба?

В растерянности она плюхает тарелку из-под салата обратно на стол, протягивает руку и хватает Беллу за ладонь.

– А где кольцо?

Щеки Беллы краснеют, когда она смотрит на меня. По крайней мере, она хотя бы сидит в самом углу, плотно прижавшись ко мне.

Блин. И невозможно определить, то ли она сожалеет, что зашла так далеко в этой игре, то ли отдала мяч на мою сторону.

– Уже заказано, – тихо говорю я, борясь с желанием закрыть лицо руками, когда глаза официантки загораются. – Эй, послушай. Мы все равно собирались рано или поздно сделать по городу официальное объявление, но будем благодарны, если ты сохранишь эту новость в секрете. Мы просто хотим сделать все правильно. Ты ведь умеешь хранить секреты, Эрин?

Она прикусывает губу, сдерживая визг.

– О, ну разумеется! Ради тебя, Дрэйки, – ради такого потрясающего известия – я буду держать рот на замке, как это сделала бы твоя мамочка!

Я откусываю кусочек своего бургера, а Белла краснеет. Она чувствует тяжесть в моем тоне. Восторг Эрин столь велик, что она приплясывает рядом с нами. Черт, с таким же успехом можно было заказать объявление на первой полосе «Даллас Трибун».

– Секрет или не секрет, это лучшее, что я слышала за последнее время! – восклицает она, наклоняясь и быстро чмокая Беллу в лоб. – И вы сколько хотите держите это в тайне, но дайте взглянуть на колечко! Господи помилуй! Белла вернулась и остается здесь! Да весь город с ума сойдет от радости, узнав, что старый Джон был не последним Ридом в городе!

Белла улыбается.

– Я пробуду здесь по крайней мере следующие шесть месяцев. А потом… посмотрим.

– О боже, да мы будем рады даже этому! Ты понятия не имеешь, Белла, насколько все переживают о том, что случится теперь, когда Джона больше нет. Мы думали, что у руля встанет Гарри. Единственная надежда, что ты не допустишь, чтобы они с Молли избавились от компании. Это станет концом для города.

Сжимаю челюсти, когда поворачиваюсь, глядя на народ в закусочной. Несмотря на все усилия, просить ее сохранить секрет совершенно безнадежное дело. Возбуждение Эрин привлекло много внимания. Почти все посетители закусочной смотрят на наш стол, тихий шепот наполняет комнату.

– Этого никогда не будет, – говорит Белла, наклоняясь ближе ко мне. – Не в нашу смену. «Норт Эрхарт» никуда не денется.

Шепотки перерастают в мягкий гул.

Надеюсь, что Белла не скажет вслух, что является единственной наследницей. Если это дойдет до «Юпитер Ойл», к нам тут же сбежится стая шакалов.

– Знаю, как важен этот город для деда, – говорит она. – Он так же важен для меня, здесь я всегда чувствовала себя как дома.

Звон колокольчика заставляет Эрин повернуться к окошку кухни, где ее ждут тарелки с готовыми заказами.

– И мы так надеялись на это. Я должна обслужить народ. – Она подмигивает нам. – Так, вы двое ешьте, пока не остыло, и спасибо, что сделали этот день. И не только мой.

Белла смотрит, как официантка уходит, а затем вздрагивает, переведя взгляд на меня. Ее лицо кривится в гримасе, когда она шепчет:

– Упс.

– Больше, чем «упс», милая.

Она снова морщится.

– Прости. Я не хотела заходить так далеко, – шепчет девушка. – Мама временами выводит из себя. Похоже, у меня просто никогда, ну… никогда не было возможности… – Она тяжело вздыхает. – Даже не знаю, как сказать, чтобы не выглядеть стервой.

– Отомстить ей? – спрашиваю я. – Она сама напросилась.

– Возможно.

От раскаяния в голосе Беллы у меня на душе кошки скребут. Обязательства перед ее дедушкой – это обязательства перед ней. Джон хотел, чтобы у нее было время понять, чего она хочет, и уверенность, чтобы осуществить это. Он сказал, что в ней все это есть, вот только многие годы подавляется. Теперь, когда девушка наконец взяла инициативу в свои руки, я могу быть тем человеком, который поможет ей вылезти из раковины.

– Я бы сказал, что ты выиграла первый раунд. Это чего-то стоит. А с фабрикой слухов мы разберемся.

Она хмурится.

– Не могу отрицать, что с нетерпением жду второго раунда. – Я подмигиваю ей, вгрызаясь в бургер.

– О господи! Представляешь? – На ее лице медленно проявляется улыбка. – Мне нравится, как ты думаешь, Дрейк. Ты настоящий боец. А это стоит ого-го сколько.

«Ого-го» явное преуменьшение происходящего со мной в тот момент, когда ее ручка снова ложится на бицепс. Кусок застревает в горле от мгновенного стояка, готового соперничать твердостью и высотой с Эверестом. Твою же…

Как только дело касается этой девушки, как бы я ни старался, тело выходит из-под контроля. И это совершенно новый повод для беспокойства, с которым раньше никогда не приходилось сталкиваться в ходе выполнения миссии. Разобраться будет нелегко.

Белла милая. Невероятно невинная. Слишком упругая, маленькая и теплая. Фантастически манящая. Она способна сделать из меня круглого дурака, чего ни один из нас не может себе позволить.

Джон был прав. Девушка нуждается во мне. Но я и представить не мог, какую высокую цену она заставит платить за соучастие в преступлении.

Яростно жую в тщетной надежде, что это поможет моей нижней половине тела хоть немного остыть.

Поев, мы встаем, и я бросаю пару двадцаток на стол. Придерживая для девушки дверь закусочной, замечаю БМВ ее родителей, припаркованный через улицу, и рядом с ним черный внедорожник. Руки мгновенно сжимаются в кулаки.

Эйвери Браяр.

С его стороны окно опущено, так же, как и со стороны Молли. Они разговаривают, но оба замолкают, заметив нас.

Делаю вид, что не замечаю их, хватаю Беллу за руку и веду к пассажирскому месту пикапа. К счастью, она не обратила на них внимания. Обхожу ее так, чтобы загородить вид на парковку. За последние сорок восемь часов мы пережили столько разговоров и треволнений, что хватило бы на месяц. Она смотрит на меня и улыбается, садясь на сиденье, пока я держу дверь.

Черт. Если я отойду слишком быстро, есть риск, что она посмотрит вслед и заметит заговорщиков на другой стороне улицы, а я не могу этого допустить. План отвлечения Беллы возникает так стремительно, что я немедленно приступаю к его воплощению.

Обхватив ее лицо одной рукой, я наклоняюсь и накрываю девичьи губы своими. В первую секунду она, кажется, лишается дара речи. Белла вскидывает тонкие руки на мою грудь и упирается в нее в слабой попытке оттолкнуть. Но в остальном словно приглашает продолжить. Первая секунда поцелуя – мед и сладость. Вкус мисс Рид впрыскивает дозу горячей лавы в кровеносную систему, заставляя усилить напор.

Мои губы захватывают ее, сначала мягко, будто убеждая расслабиться, а затем обрушиваются со всей страстью, усиливая давление так, чтобы она не могла отстраниться. Проходит целая минута, прежде чем она начинает отвечать, поддаваясь этому сумасшедшему безумию. Руки обнимают мою шею, процарапывая огненную дорожку вниз, и я углубляю поцелуй. Язык встречается с ее, сплетаясь в яростной борьбе. Преследую, приручаю, обучаю ее этим сладким ударам. Непонятным образом знаю, что ее никогда не целовали, по крайней мере как это делаю сейчас я. Все тело пульсирует, будто готово вот-вот взорваться.

Территория может оказаться девственной. Неизведанной и готовой к завоеванию.

В какой-нибудь другой жизни, в параллельной вселенной это могло бы быть моим, все это – нежное юное тело, готовое принять мужчину, принять меня.

Проклятье.

Я пытаюсь вернуть мозги на место и мысленно твержу, что все это лишь часть спектакля. Но организм уже потерялся в ней, испепелился, увяз в сладости поцелуя. Мною владеет дикое желание ворваться в девичье тело, заставить вспыхнуть, а затем довести ее до пика блаженства.

Все продлеваю и продлеваю поцелуй – настолько глубоко, сладко и долго, как только могу. Едва услышав ее стон, понимаю, что должен остановиться, иначе возьму ее прямо на сиденье, на глазах у всего Далласа.

Даже я не настолько сошел с ума.

Трудно, немыслимо, невозможно оставить ее, когда этот нежный стон, зарождающийся в ее горле, говорит мне, что она готова идти дальше, чем фехтование языком. Желание целовать ее задает ритм пульсу.

Я с трудом заставляю себя оторваться от нее, с низким рыком прикасаясь в последний раз к губам. Ее глаза распахнуты, она в изумлении взирает на меня.

Распознаю эти чувства: шок, страх и что-черт-возьми-только-что-произошло?

Хотел бы знать ответ. Я лишь хотел отвлечь ее внимание от родителей и этого шакала. Осознаю еще одну вещь: никогда в своей жизни я не испытывал ничего похожего на это маниакальное, животное побуждение, поразившее меня, как только я ощутил ее вкус.

Эта жажда вдруг становится потребностью, кипящей в крови, грозящей поставить под удар всю миссию, если я не преодолею яростное стремление затащить Беллу в постель. То, чему уже очень давно не было места в моей жизни. То, на что после папы, Энджи и Винни у меня не было никакого желания.

Ко всему прочему передо мной вырисовывается еще одна дилемма. По лицу девушки видно, что у нее появляется миллион вопросов, которые она начнет задавать сию секунду. Но если я сдвинусь с места, то она по-прежнему может увидеть родителей и решить, что все это было лишь попыткой отвлечь ее. Очередным представлением, ничего более.

Проклятье! Это была дурацкая идея. Я не могу продолжать, но не могу и оставить ее в оскорбленных чувствах. Вздохнув, я разрываю наш зрительный контакт.

– Белла, послушай меня. Твои родители через дорогу с Браяром, они наблюдают за нами.

Разочарование и шок проявляются на ее лице, по крайней мере выглядит это именно так. Но лишь на секунду. Затем она улыбается.

– Оу. Ну хорошо, в таком случае…

Она тянет руку и властно притягивает мою голову.

Проклятье!

Я целую ее в ответ с жаром тысячи солнц, позволяя этому горячему замешательству и ритму грохотать в крови, словно молот Одина.

Если ей так хочется верить, что это всего-навсего игра, пусть будет так.

Пусть она верит, что у нее все под контролем.

Я продолжаю убеждать себя, что ничего не чувствую. Не наслаждаюсь силой и энтузиазмом, которые она демонстрирует, прижимая маленькое тело к моему, опасно близко к жесткому стояку, который вот-вот разорвет джинсовую ткань.

Очевидно, я не самый искусный лжец.

Не отвечать на поцелуй так же сложно, как не наслаждаться ее вкусом. Но я и не пытаюсь удержать ее, когда она останавливается. На лице появляется торжествующая улыбка, когда тонкие руки скользят по моей шее.

Она дерзко подмигивает и шепчет:

– Думаю, нам лучше отправиться домой.

Черт.

Честно говоря, не знаю, обрадоваться этим словам или начать беспокоиться о том, что произойдет вечером. Я правда не знаю, что из кажущегося неизбежно в том случае, когда Белла и я вынуждены жить вместе в течение следующих шести месяцев – шести гребаных месяцев – в одном доме, который имеет слишком большое значение для каждого из нас. К тому же в нем слишком много подходящих горизонтальных поверхностей… Боюсь предположить, что может случиться.

Захлопываю дверцу, говоря себе, что знаю, что делаю, и иду к водительскому месту. Девушка смотрит в зеркало заднего вида, с моей стороны оно отражает ногу Молли, выставленную из открытой дверцы машины. Эйвери выскакивает из автомобиля, наверняка чтобы что-то ей рассказать. Предполагаю, что женщина порывалась идти сюда, но мужчина остановил ее.

Сукин сын.

Я вынужден поерзать в кресле, чтобы снять давление в джинсах. У Беллы невероятно убедительно получается играть, особенно когда в этом задействован ее рот. Если сегодняшний день показатель уровня ее мастерства, то мне предстоят охренительно долгие шесть месяцев.

– Он мне не нравится, – говорит Белла.

Она все еще смотрит в зеркало заднего вида. Я взглянул на него один раз, выезжая с парковки. Знаю, кого она имеет в виду, и он все еще там, наблюдает за нами со спокойствием и хладнокровием, которых недостает Молли Рид.

– Браяр?

– Угу. У меня от него мурашки.

Честно говоря, я рад это слышать. Взглянув в боковое зеркало, я вижу, как мужчина подходит к машине, затем Молли закрывает дверцу. Она слушается его, но понукает Гарри как собакой. Интересно.

– Кажется, твоя мама подружилась с ним.

– Еще бы! Ведь у него есть то, что она хочет. Деньги, которые он готов заплатить за «Норт Эрхарт». – Девушка смотрит через плечо, затем поворачивается и спрашивает: – Он сказал, где именно те люди чуть не сбили его?

Я делаю паузу, крепче сжимая пальцы на колесе.

– Не припоминаю такого. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что эти люди появились на ранчо спустя несколько часов после того, как он уехал от нас, помнишь? В таком случае что он делал там все это время, что грабители едва не сбили его и дали возможность отследить их?

Хороший, блин, вопрос.

Сам задавался им и планировал поговорить с шерифом позже, наедине. Пока я не знаю больше, могу только строить догадки, но я не хочу, чтобы она этим занималась.

– Он не сказал, что это произошло рядом с ранчо.

– Нет, но он сказал, что знал, что у деда случались проблемы с нарушителями границ частной собственности. И что-то еще, связанное с кражами и мелкими повреждениями. – Она мгновение молчит, ожидая реакции. – Было такое, Дрейк? Поэтому ты поставил все эти камеры?

Ну и сколько можно ей рассказать? У нее нет веских оснований бояться, учитывая все те меры предосторожности, которые я уже предпринял. А с другой стороны, Белла уже глубоко во всем этом увязла, и мы сражаемся на одной стороне. Она заслуживает рано или поздно узнать, насколько все серьезно. Ладно, придется подкинуть ей кое-что.

– Джон знал, что кто-то шастает по его земле. Ничего не было украдено, но было много следов: отпечатки в грязи, несколько старых досок, разделенных на части, окурки, которые никак не могли оставить за собой его официальные гости. Все прекратилось после того, как я переехал из хижины в основной дом.

– Тогда же, когда ты поставил камеры?

Я киваю, а затем, поскольку мы уже почти выехали из города, на всякий случай спрашиваю:

– Нужно что-то еще докупить, пока не выехали?

– Нет. Но можем остановиться, если тебе нужно.

– Мне ничего не надо.

Она откидывается на сиденье и скрещивает руки, невольно подчеркивая красивую форму груди.

– Ты узнал этих парней по их фотографиям?

– Нет. Никогда их не видел.

Это правда. Я едва глянул на фотографии, потому что планировал позвонить Уоллесу чуть позже. При личной встрече он расскажет мне больше, чем могут сказать любые фотографии.

– Даже та, которая с жуткой татуировкой? – Она стреляет в меня глазами.

Холодный липкий пот покрывает спину.

– Какой татуировкой?

– Ты не заметил? За ухом парня? Ее можно увидеть только сбоку.

Каждый нерв в теле напрягается.

– А что за рисунок? Ты хорошо рассмотрела?

– Я не уверена. Похоже, дракон.

Моя челюсть так сжимается, что удивительно, как не крошатся, черт возьми, зубы.

– Дракон? Точно?

– Да, большой дракон, выдыхающий огонь. Или, может быть, это была просто какая-то жуткая змея с высунутым языком. Рисунок расплывчатый, как будто старый или сделан не совсем правильно.

Черт, дурака кусок! Так бы и пнул себя! Почему я не посмотрел поближе эти фотки?

Ведь это может быть он.

Живое, дышащее огнем прошлое накрывает меня. Человек, которого я изо всех сил пытался остановить, но так и не смог. Ублюдок, из-за которого я облажался с Винни. И если это на самом деле он, Уоллес не сможет удержать его в тюрьме. Он выйдет оттуда по щелчку пальцев. Я всегда подозревал, что у него припрятан козырной туз в рукаве.

Эйвери Браяр.

Бездушный, ведущий двойную игру засранец, которому плевать на закон. А еще кретин, который несет ответственность за демона, которого выпустил в наш мир.

И все же, все же… что-то не складывается.

Какого черта Эйвери помогать арестовать собственного сына? Зачем спускать на него всех собак, если он только что вытащил его из очередной переделки?

Он не стал бы так делать. Но факты говорят обратное, если допустить, что большие красивые глаза Беллы верно рассмотрели рисунок.

– Что случилось? – тихо спрашивает она.

Я гляжу прямо на дорогу.

– Ничего, милая.

– Забавно, но твоя версия «ничего» выглядит как приступ ярости.

Можно подумать, я этого не знаю. Тут и слепой может рассмотреть бурю, творящуюся внутри. Пытаясь скрыть злость, я говорю:

– Это оттого, что мерзавцы залезли на нашу землю. Этого в принципе не должно было случиться. Я должен быть внимательнее, заметить, как они подкрадываются.

Подобного больше не повторится.

Я не могу, мать твою, позволить этому случиться. Они бы не остановились на Эдисоне. Он был просто проверкой, тест-драйвом защиты, попыткой разделить нас, чтобы разобраться с каждым по отдельности. Они уже делали то же самое со мной и Джоном. Но мы всегда были начеку. Не могу сосчитать, сколько раз старик выскакивал за дверь на секунду раньше меня с заряженным ружьем. Еще до того, как я установил камеры.

Беда в том, что, если нами займется сам Дракон, все станет гораздо хуже. Это не закончится тем, что мы их прогоним, а Браяр притащит его в участок. Я знаю его. Это дикарь с инстинктами убийцы.

– Ты был на кухне, Дрейк. В задней части дома. Ты не мог видеть дорогу оттуда. Это не твоя вина. Я их тоже не видела и не слышала, хоть и находилась в дедушкином кабинете. Я должна была заметить… – Она вздыхает. – Я просто не могу понять, зачем они пытались забрать Эдисона.

В голове мелькает дюжина адских сценариев.

Потому что он был нужен им в качестве приманки. Они хотели, чтобы я побежал за ними и оставил ее там одну. Или они планировали попытку сбить нас на дороге, если бы мы погнались за ними. Либо же Эдисон был только началом, следом они пришли бы за Беллой и уж в последнюю очередь за мной.

Черт.

После того, как Белла закрылась в кабинете Джона, я загнал пикап в огромный гараж, чего обычно никогда не делаю. Я был уверен, что она вызовет полицейских, узнав об обмане.

Мой автомобиль вечно торчит либо на улице, либо под навесом. Джип в тот вечер стоял во дворе один. Возможно, они подумали, что только Белла дома?

– У тебя есть идеи? – шепчет она, глядя на меня. – Должна быть хоть какая-то причина, по которой они хотели украсть коня.

– Нет, – отвечаю я. – Нет никакого резона красть Эдисона.

На самом деле я уже практически уверен, что никто и не планировал воровать эту лошадь. Им требовалось выманить на улицу саму Беллу, заставить ее испугаться и выскочить из дома, и было плевать, какую приманку для этого использовать – мертвую или живую. Это и есть фирменный стиль Дракона. Зло во плоти, совершенно очевидно.

Я хмурюсь и прищуриваю глаза, представляя, как легко он мог устроить ее исчезновение. Так же, как с Винни. Хуже всего то, что он – главная причина, по которой я остался в Северной Дакоте. Огромная, мерзкая причина, почему я вообще решился принять участие в посмертной авантюре Джона Рида.

Внутри все сжимается, когда перед глазами всплывает холодное, безжизненное лицо Винни. Она числилась пропавшей без вести больше чертовой недели, когда ее нашли. Меня чуть не вывернуло наизнанку в морге, куда вызвали на опознание тела.

Замерзшая насмерть. Наполовину в снегу. Босиком в середине гребаного декабря.

Дерьмо.

Она никогда не выходила на улицу без обуви в это время года.

Грант, начальник участка полиции, знал это. Он тоже подозревал Дракона. Однако место, где было найдено тело, находилось за пределами границы резервации, поэтому у мужчины не имелось полномочий даже допросить подонка. Это была совершенно новая буровая площадка, установленная для георазведки, прямо на границе со штатом Монтана, в нескольких шагах от моего родного городка Кинсливилля. К тому времени, как Бюро по делам индейцев получило разрешение на помощь от федералов, вся команда буровой установки исчезла с концами.

Винни стала еще одним именем в бесконечном списке пропавших без вести индейских девушек. И даже если в конце концов их тела находят, то виновников преступлений – нет.

Я поклялся, что с Винни все будет по-другому.

А затем разверзся еще один ад. Еще одно замерзшее тело было обнаружено.

Огонь преисподней жжет горло. Даже когда я борюсь с воспоминаниями, уши чешутся, как будто по ним ползают пауки. Взяв с приборной панели солнцезащитные очки, я напяливаю их, скрывая дерьмо, которое я отказываюсь называть слезами, потому что это сердце истекает кровью.

Слезами горю не поможешь. Это никого не поможет вернуть, поэтому мне насрать.

Но я не могу скрыть ни свое страдание, ни собственную ярость, ни правду.

Я по-крупному облажался. Дважды. Не спас жизни, которые обязан был защитить. Я думал, что знаю все лучше других, что худшее, с чем могу столкнуться в гражданской жизни, будет милосерднее ужасов Курдистана, Ирака и Кандагара. Сказал Энджи, что заботиться о нашем старике не так уж сложно. Что с того, что у него немного едет крыша? Он взрослый человек, а она – эгоистка. Но Энджи ответила тогда, что я ни хрена не имею понятия, как нужно заботиться о нем на самом деле. Что она делала это все время, пока я служил, и что его нельзя было оставить одного даже на мгновение. Она работала в больнице. И это тоже причина, по которой я должен был прислушаться к ее словам. Энджи не ошиблась.

Но я ей не поверил. Я был так сосредоточен на поиске убийцы Винни, что наш отец умер из-за меня.

Замечаю, как Белла следит за мной большими зелеными глазами, полными растерянности и беспокойства. Наверняка она догадывается, что прямо сейчас я занимаюсь самобичеванием. Потому что каждый раз, когда меня накрывает правдой, это похоже на взрыв. То же самое происходит, когда в голове всплывают вопросы, которые я не хочу озвучивать. Даже если я отдам всего себя, свое тело, разум – все, что у меня есть, чтобы защитить ее от возможного вреда, кто даст гарантию, что этого будет достаточно? Что этого хватит, чтобы спасти эту чудесную ясноглазую девушку?

Белла

Я со вздохом закрываю дверцу посудомоечной машины и нажимаю кнопку запуска. Прошло около недели, но кажется, что целых три месяца. Еще один обед в одиночестве. Неважно, насколько рано я встала утром, Дрейк уже поел и был чем-то занят. Вчера он занимался новым желобом на задней стороне навеса. Накануне стояла идеальная погода, чтобы починить несколько черепиц на сарае. До этого были ставни на втором этаже дома, а затем ветки деревьев, висящие над гаражом.

Завтра будет ровно неделя с тех пор, как мы обедали в закусочной и встретились с мамой лицом к лицу. Семь дней прошло с тех пор, как мы с Дрейком безудержно целовались, будто пережили ядерный взрыв в пикапе.

Недавно съеденная овсянка просится обратно. Меня мутит.

С тех пор Дрейк находит чем заняться каждый день. За пределами дома. Высоко над землей. Исключительно в таких местах, где я физически не могу ему помочь, потому что это опасно.

Я не дура. Он специально выискивает все эти поломки.

Думаю, что знаю почему.

Он избегает меня из-за глупой игры, которой я пыталась убедить родителей, что между мной и Дрейком есть нечто особое. Тогда, на публике, он согласился поддержать легенду, но затем, один на один, дал понять, что не хочет иметь со мной ничего общего.

Это началось сразу после того, как мы покинули город. Мужчина замолчал, и какая-то темная тень скользнула по лицу. Возможно, потому что он прекрасно понимал, какую глупость совершил. К тому времени, как мы прибыли домой, он совершенно закрылся. Сначала я не придала этому значения. Обратила внимание, насколько мрачным он стал, но думала, что это пройдет.

Нет.

Клянусь, с тех пор он сказал мне около пятидесяти слов, и все о том, что он будет чинить в этот раз, или о том, что он «справится» со всем сам. Это даже хуже, чем жить с матерью… Кажется, словно постоянно идешь по тонкому льду. Мама переставала с нами разговаривать, если что-то не соответствовало ее ожиданиям. Сейчас я даже не знаю, что такого я сделала Дрейку или почему он превратился в кактус.

Неожиданно раздается звук телефонного уведомления, я отталкиваюсь от стойки и иду к столу.

Да, это она. Мама.

В конце концов, жутковатая тишина в доме не единственный повод для беспокойства. Ухожу, даже не взглянув на сообщение. Добираюсь до гостиной перед тем, как остановиться и осмотреться. Ничего не нужно чистить, пылесосить или мыть. Я наводила порядок всю прошлую неделю, непосредственно перед тем, как начала сходить с ума, используя прекрасную кухню с пользой.

Теперь у нас есть сдобное печенье в баночке, морковный пирог в холодильнике и две буханки яблочно-коричной коврижки, которую я вчера испекла в хлебопечи. И все сама. Я нашла старые рецепты в потрепанной кулинарной книге и решила попробовать.

Даже удивилась, как хорошо все вышло. У меня не было времени на готовку с тех пор, как я помогала деду печь тыквенные маффины и ромовые бабы во время последних каникул у него. Вчера вечером Дрейк пробурчал, что коврижка «чертовски хороша». На завтрак он съел кусок побольше, но, увы, это не помогло растопить ледок отчуждения, возникший между нами.

Да и понятное дело. Какое отношение коврижка имеет к тому, чтобы притворяться чьим-то парнем? Или мужем?

У меня есть более насущные проблемы, надо которыми стоит призадуматься.

Типа бесконечных телефонных звонков от матери. Я пару раз ответила, и разговор длился не дольше минуты, но голосовые сообщения, которые она оставляла, я игнорировала.

Мой телефон снова звонит.

Пройдя гостиную, я захожу в кабинет деда.

Боже, это какой-то ужас.

Я живу здесь в совершенном одиночестве, учитывая, что Дрейк избегает меня как прокаженную. У меня столько прекрасных воспоминаний об этом ранчо. Но со времени последнего ужина с энчиладами ничего приятного не произошло. И от этого я скучаю по деду еще больше, осознавая, насколько мертвым и холодным может быть этот дом без него.

Я прочитала всю информацию, которую Роджер дал мне о «Норт Эрхарт», и позвонила ему. И, наверное, где-то в глубине души я даже немного разочарована тем, что нет никаких авралов, которыми надо срочно заниматься. Исчерпывающие отчеты компании доказывают, насколько хорошо смазаны все шестеренки машины, а еженедельные сводки Роджера уверяют, что делать мне там нечего. Неужели это и есть то, чего добивался дед? Чтобы у меня было бесконечно много свободного времени?

Мне это кажется бессмысленным, так что я начинаю задумываться, а не пора ли действительно просто все продать. И двигаться дальше.

Но я знаю, что не смогу этого сделать. Я не откажусь от дедушкиных желаний или надежд этого города, накрепко связанного с «Норт Эрхарт».

Но я не могу так жить. Не знаю, что делать. Я пыталась извиниться, но Дрейк каждый раз останавливал и прерывал меня.

Плюхаюсь на старое кресло деда и открываю нижний ящик. Как и сотню раз до этого, я поднимаю красную папку с брачными документами и завещаниями. Дрейк говорил с шерифом пару дней назад, но никаких новостей о бандитах он не выяснил. Он написал мне это в записке. Были и другие. Стикеры, в которых не содержится ничего важного. Типа «спасибо» за принесенный ему в сарай на обед сэндвич, или тарелку с ужином, которую я оставила в микроволновке. Благодарность за то, что «заставила старый дом пахнуть небесами» – его слова, – или комплимент, что я «круто» выгляжу в новых, купленных в «Чокнутом Шеке» сапогах. Поездка в город за обновками и последовавшая записка меня немного взбодрили, но было бы в тысячу раз приятнее услышать это лично.

Откинувшись на спинку стула, я наблюдаю в окно, как мужчина несет лестницу к задней части гаража. Боже праведный!

Он что, никогда не устает? За прошлую неделю он облазил все крыши каждого строения на ранчо. За двадцать с лишним лет я ни разу здесь не видела, чтобы дед забирался на крышу или нанимал кого-то для подобной работы.

Сердце замирает, когда я наблюдаю, как он движется, притягивая мой жадный взор. Он фантастически горяч, настоящий магнит. Спина прямая, подбородок вверх, шаг длинный. Кем бы он ни был, Дрейк Ларкин – гора мышц, здоровяк, несущий лестницу в три раза выше человеческого роста, как будто она ничего не весит. Сегодня он закатал рукава, предоставляя возможность любоваться узорами на руках. Его татуировки не похожи на изображения у Дракона. Они притягивают взгляд, не требуя внимания. Грозные, но не устрашающие. Не предназначенные для того, чтобы затмить их таинственного голубоглазого владельца.

Не уверена, что хоть что-то в этом мире могло бы затмить его.

Меня бросает в жар от одного воспоминания, насколько сильной может быть его хватка, когда он спасал меня от бандитов, а потом от мамы. Его грудь ощущалась крепостью, в которой можно укрыться от всех невзгод, каким нежным он был, когда только начал целовать, и с какой силой язык захватил мой, прежде чем все закончилось.

Боже мой.

Меня никогда не целовали так, как он в тот день.

Честно говоря, меня не так уж и часто целовали в принципе, но разница между мальчиком и мужчиной не могла быть более очевидной. Те немногие мужчины, с которыми я встречалась в Бурбанке, не смогли бы выиграть конкурс поцелуев у Дрейка Ларкина, даже если бы речь шла о спасении их жизней.

Честно говоря, я бы тоже проиграла.

Конечно, я знаю, что он тогда просто подыгрывал, но у меня до сих пор спирает дыхание при мысли, что я еще никогда не чувствовала себя такой живой и настоящей. Дрейк подарил мне огонь, настоящее чудо, что-то, что стоит навсегда сохранить в памяти. Мужчина будто повернул секретный ключ, открывая дверь, о которой я никогда не знала. На первый короткий поцелуй за столом, когда родители были напротив, я решилась чисто импульсивно. Даже не сразу поняла, что сделала. А затем Дрейк нанес ответный удар. Он ограбил меня, но я была готова позволить ему взять все, что он хотел.

Бред какой-то. Давайте называть вещи своими именами. Как только наши губы соприкоснулись, у меня закружилась голова. Затем второй поцелуй на улице, внутри машины…

Черт возьми.

Странно, что мои волосы не встали дыбом. Потому что пальцы на ногах поджались даже в сапогах. Соски заныли и напряглись, как две тугие горошины. А намокшие трусики срочно надо было менять по возвращении домой. Мой мир сошел с ума. В тот день Дрейк чем-то зачаровал меня. Каждый раз, когда я смотрю на него, слышу запах лосьона после бритья, когда мы пересекаемся в коридоре, я смею думать о чем-то большем, чем просто поцелуй.

– Господи, – шепчу я себе под нос, отворачиваясь от окна и быстро крутясь в кресле.

Я кладу папку на стол, забыв, для чего я ее вообще вытаскивала. Все равно не найду в ней ничего нового. Дед, возможно, разложил все по полочкам. Все цеплялось одно за другое, так что в конечном итоге никто, кроме меня, не мог распоряжаться его наследством. Жаль только, что он не включил обязательное условие для Дрейка Ларкина заниматься со мной любовью. Или, по крайней мере, снова говорить со мной, как с человеком. У меня мурашки бегают от улыбки этого парня, она настолько хороша, что сводит с ума, а он даже не прикладывает к этому никаких усилий.

Я не смогу так жить в течение следующих шести месяцев!

Ни за что на свете!

Но самое отвратительное во всей этой ситуации, что все это дело моих рук, не так ли? Я начала игру, зная, что не смогу победить. Я не подумала о последствиях. Мысли были сосредоточены на родителях и больше ни на чем, когда я легкомысленно решила выпятить несуществующие отношения с мистером Телохранителем.

Раньше мне нечего было им противопоставить. И тут появился Дрейк – спасательный круг, который нужен, чтобы противостоять им. Чтобы выиграть, как хотел дед. Не только ради себя, но и ради «Норт Эрхарт», памяти деда и всего города Далласа.

Со вздохом я включаю ноутбук. Когда я вчера разговаривала с Роджером по телефону, он отправил черновик моего объявления для сотрудников компании, в котором должна сообщить, что не планирую никаких радикальных изменений.

Он сказал, что это хороший способ представить себя всему персоналу и что отдел по связям с общественностью сможет использовать его для написания пресс-релизов для местных газет и партнеров, если я предоставлю им хоть какие-то вводные данные.

Этим я и занялась сразу после разговора, но отвлеклась, считая ворон. Вернее, любуясь Дрейком.

Он – единственное, на чем я могу сосредоточиться больше двух минут. У-у-у.

Если я хочу успеть сделать этот документ раньше, чем через шесть месяцев, мне лучше начать делать хоть что-то прямо сейчас. Загрузив компьютер, я открываю документ, который создала вчера. Раскрываю папку, которую дал Роджер, чтобы ссылаться в коммюнике на предоставленные конкретные факты. Через некоторое время я в который раз перечитываю две написанные страницы и вношу небольшие поправки. В это время хлопает входная дверь, и я напрягаюсь.

Что за?.. Дрейк никогда не хлопает дверью, даже когда злится.

Сердце колотится в горле.

Я отталкиваюсь от стола, разворачивая кресло так, чтобы видеть открытую дверь кабинета. Мне страшно от одной мысли, что я могу увидеть мужчину истекающим кровью, раненным в результате падения с высоты.

Страх превращается в панический ужас, когда я слышу знакомый цокот шпилек.

Через секунду в коридоре появляется мама, все с тем же недовольным выражением лица, которое, как мне кажется, присуще ей с самого рождения. Сегодня оно идет в комплекте с платьем в морском стиле, подходящими туфельками и порцией свежей ярости. Она оглядывается, замечает меня и движется в сторону кабинета. Черт!

Ее прическа идеальна, а макияж, как всегда, безупречен. Интересно, может, именно это она во мне и ненавидела? Я всегда предпочитала джинсы, ковбойские сапоги, конский хвост и лишь каплю увлажняющего крема для лица. Когда я была совсем кроха, она записывала меня на конкурсы красоты. А от того количества косметики, которое она каждый раз наносила на лицо, у меня чесалась кожа, иногда по несколько дней подряд. Я всем сердцем ненавидела платья и туфли, лаки для волос, духи, а главное – пафос и принуждение. С самого раннего детства я знала, что такое календарь. Дед дарил его на Рождество каждый год и отмечал в нем дни, когда я буду с ним на ранчо. Я ждала наших встреч, уверенная, что не придется ходить ни на какие дурацкие конкурсы в те дни, которые обведены красным.

Мать входит в комнату, ее каблуки все еще цокают по плиточному полу. Вдруг вспоминаю вспышку гнева, когда я вернулась, проведя восхитительные летние каникулы на ранчо. Дед тогда расспрашивал о конкурсах красоты, потому что у него была целая куча фотографий. И я тогда сказала, что ненавижу их. Он ничего не ответил, но, должно быть, позвонил маме и сказал волшебное слово. Меня больше не записывали ни на одно соревнование. Мама сказала, что это потому, что я все равно никогда ничего не выиграю, так что нет смысла вкладывать столько сил в гадкого утенка. Это не омрачило радость от осознания, что я больше никогда в жизни не должна буду принимать участие в этой ерунде.

– Шутки в сторону, барышня. – Она швыряет сумочку и папку с файлами на угол стола. – С меня хватит, и, раз уж ты решила не отвечать на звонки, я приехала поговорить лично.

Терпеть не могу, когда она меня называет барышней. Собираюсь встать, но потом, подумав, что мама ждет от меня именно такой реакции, остаюсь сидеть и просто скрещиваю руки. Благодарю дедушкин огромный деревянный стол и кожаное кресло за иллюзию силы.

– Ты слышишь меня? – Мама первая нарушает тишину.

– Ты кричишь. Тебя невозможно не услышать, – говорю я, не повышая тона.

Глаза сужаются в щелочки.

– Поумничай тут. Повторюсь – хватит с меня этого дерьма. Джон Рид слишком долго контролировал нашу жизнь, и теперь, когда его больше нет, на этом все и закончится. Ты знаешь, о чем я говорю, Аннабель. Мы с твоим отцом законные наследники всего, что он оставил после себя. – Она хлопает рукой по папке с файлами, которую она положила на стол. – И вот что будет дальше: ты подпишешь документы, присланные личным адвокатом, и мы положим конец его ядовитому влиянию. А затем мы еще раз встретимся с мистером Браяром и свалим из этой глуши, пока одному из нас не прищемили хвост.

Пытаюсь возразить, но она указывает на меня пальцем. Еще одно оружие в ее арсенале, которое я на дух не переношу.

– Нетушки, я еще не закончила! Не вздумай мне возражать, Аннабель. Ты знаешь, что я права. Ты наша дочь и слишком многим нам обязана. Мы посвятили жизнь заботе и твоему воспитанию, несмотря на все сумасшедшее контролирующее влияние мерзкого старикашки, вставляющего нам палки в колеса. Где бы ты была прямо сейчас, если бы мы с папой не выручили тебя с теми домами в Калифорнии?

Стискиваю зубы, чтобы не ответить, что, если бы не они, все могло сложиться иначе.

– Просто подумай о деньгах, которые мы потратили на тебя за эти годы. За такую сумму можно купить скромный домик. Так что подписать эти документы и помочь разгрести этот бардак – самое малое, что ты можешь сделать. И в любом случае твой отец – единственный, кто имеет право занимать кресло президента «Рид Ойл».

Неужели? Тогда почему здесь ты? Ее замечание о компании тоже не остается без внимания. Именно так мама называла наше предприятие, никогда не переставая отрицать родство с Амелией Эрхарт в пику деду.

– Не будет папа занимать никаких кресел, – говорю я. – Когда я подпишу бумаги, вы продадите «Норт Эрхарт» за десять минут.

Она качает головой и выдыхает. Попытка вести себя сдержанно с треском провалилась. Я видела это слишком много раз.

– Чепуха. Мы с твоим отцом все уже обсудили, и это просто один из вариантов, Аннабель. Мы понимаем, что «Рид Ойл» означает для местных жителей. И я полагаю… – Она медленно оглядывает комнату. – Полагаю, мы знаем, как много этот дом значит для тебя. И мы разрешим сохранить ранчо, ты сможешь делать с ним все, что захочешь. А мы с папой возьмем компанию и примем оптимальное решение для города и семьи.

Удивительно, как это город еще не разорвало от такого количества внимания, которое уделяют моим родителям. Эрин сказала, что все в Далласе думали, что дед завещал все отцу. Несмотря на антипатию к Молли и Гарри, местные жители наверняка пытаются как-то угодить им в расчете, что это повлияет на их решение. Внимание для мамы важно, равно как и деньги.

Уверена, она уже примерила корону местной королевы, даже если вотчина – городишко, который она ненавидит.

Увы, как только мое коммюнике попадет в прессу, внимание, обращенное на них, иссякнет. А вот моя жизнь станет намного сложнее: у мамы появится еще один повод для обвинений. Я разрушила ее тело рождением, а что она скажет, если лишу ее будущего?

– Мы с отцом знаем, как для тебя будет лучше, – говорит она, грозя пальцем. – Живешь в одном доме с незнакомцем, которого раньше в глаза не видела. Он влияет на твои решения. Это опасно, Анна. Ты можешь притворяться, сколько хочешь, но ты ничего не знаешь о нем.

– Я знаю достаточно, – огрызаюсь, потеряв терпение. – Этот «незнакомец» относится ко мне с большим уважением, чем родная семья.

– Ну, я тоже кое-что знаю. Тот, кто прожил здесь с упрямым старым козлом, не может быть хорошим человеком априори. Насколько нам известно, он вполне мог сам убить Джона и просто утверждает, что это был сердечный приступ.

Я стараюсь не реагировать, но это обвинение выводит из себя.

Поднявшись на ноги, указываю на дверь.

– Иди к черту, мама. – Затем, ткнув пальцем в ее папку на столе, добавляю: – И забирай эту хрень. Я ничего не подпишу ни сегодня, ни в этой жизни.

Я ожидаю вспышки гнева. Воплей. Может быть, даже прямой лобовой атаки. Но ее лицо лишь перекашивает от отвращения.

– Что на тебя нашло? Я думала, ты умнее. Подумай, Аннабель. Этот человек мог отравить Джона. Есть масса препаратов, которые могут спровоцировать сердечный приступ.

До тошноты злит ее ограниченное представление о моих умственных способностях.

– А-а-а, так ты теперь специалист по криминалистике? Провела собственное расследование? Возможно, ты так решила, потому что годами планировала смерть деда? Ведь это была твоя заветная мечта. Если бы я не знала, что тебя в Даллас ни за какие коврижки не затащишь, я бы подумала, что это ты отравила его.

Мама судорожно всхлипывает.

– О, я тебя умоляю! Я – убийца? Ты сама знаешь, что старый ублюдок ненавидел меня так же сильно, как и я его.

– И почему это, интересно? Не потому ли, что ты врала ему с самого начала ради денег? Сказала, что ты беременна, чтобы папе пришлось жениться?

Я задела ее за живое. Даже внушительный слой косметики не может скрыть, насколько сильно краснеет лицо.

– Это все, что ты когда-либо хотела, и когда дед не давал денег, ты использовала меня, чтобы получить желаемое. – Я подхожу на шаг ближе, выходя из-за стола. – Думаешь, я не знаю, что ты заставляла меня лгать ему? Говорить, что я хочу переехать? Хочу новый дом или машину? Дети не просят о таких вещах. Он знал это, как и я. – Встав между ней и столом, я хватаю папку. – И я прекрасно понимаю, что ты сейчас делаешь. Это не лучше для меня или для всех. Это именно то, чего хочешь только ты!

– Ты даже представления не имеешь, что лучше для тебя. И никогда не имела! – кричит она.

– Правда? – Вместо того чтобы передать папку, я в ярости разрываю ее пополам.

На долю секунды я сожалею об этом.

Злость, вспыхнувшая в ее глазах, пугает. Раньше я частенько получала от нее пощечины, но сейчас я уверена, что она хочет сделать что-то хуже.

– Ах ты ж маленькая неблагодарная дря… – бормочет она, глотая половину слов от злости.

Делаю шаг назад, когда она поднимает руку. Я упираюсь бедром в стол, бежать некуда. Пытаюсь увернуться от неизбежного, сбивая при этом ее сумочку со стола.

И вдруг, как гром среди ясного неба, мужской рык.

Дрейк.

– Не вздумайте даже пальцем к ней прикоснуться, – рявкает он.

Гнев бурлит в его голосе. Он стремительно шагает мимо нее, и его огромная рука обхватывает мою талию.

– Только дотроньтесь до нее, и я насильно отволоку вас в машину.

Я не знаю, как он сумел добежать так быстро, но благодаря ему оцепенение спадает.

– Только попробуй, скотина! Посмотрим, что из этого получится. Это… это вообще не твое дело! – огрызается мама, изо всех сил пытаясь выглядеть смертельно оскорбленной. – Это строго между дочерью и мной.

Он притягивает меня ближе.

– Чушь, леди. Танго в одиночку не танцуют, и вы уже достаточно взрослая, чтобы понимать это. Посмотрите на нее. Она не хочет ничего из того, что вы ей предлагаете.

– Ты ошибаешься, – настаивает мама. – И ты не имеешь никакого права даже находиться в доме или где-либо еще на этой земле. Я не вчера родилась. Ты всего-навсего мошенник, пытающийся хапнуть все, что сможешь, прежде чем бедная Аннабель поймет это. А теперь отвали от нее! Хватит настраивать ее против нас!

Дрейк смотрит на меня, а затем на пол. Он напрягается, прежде чем оглянуться на Молли. Я слежу за его взглядом, недоумевая, что заставило его замереть.

Дерьмо. Я задела случайно красную папку, и та упала со стола. Свидетельство о браке валяется рядом с маминым клатчем. Нужно поднять его до того, как она заметит. Предпринимаю попытку наклониться, но Дрейк успевает остановить меня.

– Может, она и ваша дочь, – говорит он, – но, что гораздо важнее, она моя супруга. У вас больше нет власти.

– Твоя супруга! – мамин вопль оборачивается хриплым карканьем. – Это… бред какой-то. Абсолютно невозможно!

Он кивает на пол.

– Ну так давайте, взгляните. Вон свидетельство о браке.

Мама смотрит вниз, и челюсть отвисает, а лицо резко бледнеет.

– Что за…

Я наклоняюсь и хватаю документ раньше, зная, что Молли в состоянии порвать его. Я поднимаю красную папку, радуясь, что из нее больше ничего не выпало.

На ее лице шок и ужас.

– Замужем? С каких пор? Каким образом?

– Уже больше месяца, – говорит Дрейк, притягивая меня ближе.

И это чистая правда, ибо брак по доверенности был заключен задолго до того, как я подписала брачный контракт, еще пока был жив дед.

Мама сверлит меня взглядом.

– Я не верю в это. Это какой-то обман. Ты даже не знала его месяц назад!

– Откуда тебе это знать? – спрашиваю я ее. – Как ты можешь быть уверена, что этот краткий визит сюда – первый и единственный раз, когда я встретила Дрейка? Никак.

Дрейк отпускает меня и надевает кольцо на мой левый безымянный палец.

– Наш маленький секрет раскрыт, – ворчит он. – Так что можешь теперь носить его постоянно, милая. Больше нет нужды таиться от мамы.

Три вещи происходят одновременно.

Мое сердце почти останавливается, когда я смотрю на кольцо – широкую золотую полосу с большим бриллиантом овальной огранки в центре.

Мама впервые не находит, что сказать, и тоже смотрит на кольцо. Ее вытаращенные глаза подтверждают подлинность бриллианта, а сжатые в нитку губы свидетельствуют, что этот камень подороже ее украшений.

А что Дрейк? Он берет меня за руку, прижимает кольцо к губам и осторожно касается его, прежде чем поцеловать меня в затылок.

– Люблю тебя, Белла. И буду любить до конца дней своих.

Святой ад.

Мама фыркает, возвращаясь из кратковременного транса, и приглушенно хрипит:

– Это безумие какое-то! Это свидетельство – фальшивка. Явная подделка. Все это – подделка! Вы… вы оба просто морочите голову, но у вас ни черта не выйдет! – Женщина приседает и хватает сумочку с пола. – И я вам это докажу, вот увидите. – Она проносится через всю комнату и останавливается у двери.

Я сглатываю густую слюну. Рука Дрейка обвивает за талию и прижимает крепче.

Вперив в нас взгляд, она останавливается.

– Тебе это не сойдет с рук, барышня. Еще пожалеешь о том дне, когда решила, что можешь перехитрить меня, клянусь.

Она с такой силой хлопает дверью, что дом сотрясается. Боже ты мой. Все закрутилось слишком быстро, и это может быть опасно. Мне даже представить сложно насколько.

Через несколько секунд, которые кажутся вечностью, Дрейк наклоняется и поднимает папку, которую я разорвала пополам.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он, складывая обе части на стол.

– Жить буду. Я так думаю.

Не могу не взглянуть снова на кольцо.

– Это тоже купил дед?

– Нет, это я.

– Когда?

– На прошлой неделе.

Выгибаю бровь. На прошлой неделе он ни разу не выезжал из дома. По крайней мере, я ничего об этом не знаю.

– А где?

– Один армейский приятель – владелец крупного ювелирного бренда в Фениксе. «Блэк Рино», слышала?

Я киваю. Это один из самых дорогих и роскошных брендов, чьи украшения не отказалась бы носить даже моя мама.

– Нокс был должен мне. – Мужчина прислоняется к столу. – Я позвонил, и он отправил его без единого вопроса.

– Но… зачем?

– Затем, что Эрин предупредила, что в следующий раз, когда мы будем в городе, она хочет собственными глазами увидеть кольцо. Чтобы рассказать о нем всем и каждому, если и когда новости о нашей помолвке расползутся по всему городу.

Я киваю, затем трясу головой от того, как больно глотать. Дурацкий визит мамы оставил неизгладимое впечатление. И, честно говоря, то же самое относится к кольцу.

– Зачем ты это делаешь? – тихо спрашиваю я.

Он отталкивается от стола и подходит к окну. Стоя спиной ко мне, Дрейк, наконец, отвечает:

– Мы уже обсуждали это, Белла.

– Нет, не обсуждали. Не совсем. Может, ты на самом деле подружился с дедом, был хорошим работником для него, возможно, пообещав помочь кое с чем после смерти, но… – Я снова смотрю на огромный камень на руке и на то, как он переливается на солнце. – Но этот безумный маскарад – больше того, на что согласился бы даже самый близкий друг. Больше того, что сделал бы любой здравомыслящий человек.

Он разворачивается ко мне.

– Хочешь сказать, я – чокнутый?

Воу.

Ладно. Наверное, чокнутая здесь я. Качаю головой и пожимаю плечами.

– Может быть. Не знаю. Возможно, мы оба чокнулись, раз творим все это. Я начала игру во время обеда с родителями, пытаясь таким дурацким способом перехватить у них хоть немного контроля над ситуацией.

– Я не сошел с ума, как и ты. Но за Молли не ручаюсь. – Его лицо внезапно озаряет самодовольная ухмылка.

Сердце бьется в груди пойманной птицей. Это нечестно! Всего одна улыбка, и из угрюмого громилы он превращается в гребаного принца. Хотя, конечно, он возмутительно красив в любом состоянии, но когда улыбается, становится смертельно опасным. Возникает дикая идея поцеловать его прямо сейчас. Голова идет кругом от всего этого безумия. От каждого мига.

Как в принципе можно остаться в своем уме, пытаясь одновременно лавировать между пожеланиями деда, требованиями мамы, компанией, о которой я почти ничего не знаю, да еще и жить в одном доме с этим восхитительным мужиком, притворяющимся мужем?

– Слушай, я дам тебе все, что обещал дед. Деньги. Землю. Акции. Только скажи. Просто сделай мне одолжение.

– Я уже говорил тебе, Белла, когда все закончится, я возьму только то, что мне причитается по завещанию Джона. Ни центом больше. – Он отходит от окна, мимолетно мягко задевая меня плечом. Теперь имею представление, как мимо проскальзывает огромный тигр.

Стоп. Он что, собирается уйти прямо сейчас?

Он почти добрался до двери, когда я подлетаю и хватаю его за плечо.

– Дрейк, остановись! Прекрати это немедленно!

Он оборачивается, голубые глаза холодны, как арктический лед.

– Прекратить что?

– Все! – Я почти задыхаюсь.

Он недоуменно хмурится. Разочарование бурлит в крови. Во всем этом нет никакого смысла. Должно быть что-то еще. Какая-то причина, по которой он это делает. И если я не могу добиться уважения от мамы, по крайней мере я хочу получить ответы от Дрейка.

– Не понимаю, что ты подразумеваешь под «все», милая. Просто скажи.

– Просто сказать? Вот так, да? Могу сказать тебе то же самое. – Скривив губы, упираю руки в бока. – Прекрасно! Давай начнем с того, почему ты мне врешь.

Он усмехается и разворачивается лицом ко мне.

– К тому же я буду рада, если ты перестанешь меня игнорировать.

Дрейк

Игнорировать эту удивительную, сладкую, дикую кошку, черт возьми, почти невозможно. Проще было бы не обращать внимания на гризли, выворачивающего наизнанку мой пикап, чем игнорировать Беллу Рид. Когда я ее не вижу, она стоит у меня перед глазами, даже во снах.

Черт, особенно когда я сплю. Эти темно-зеленые глаза гонят из постели прямиком под холодный душ, с каждым днем все чаще и чаще.

– Я имею в виду, Дрейк, ты или будешь говорить со мной начистоту, или… или я подпишу все эти бумажки для родителей.

Обычно я не реагирую на угрозы, не собираюсь реагировать и в этот раз, зная, что она блефует. И если бы зеленые глаза не блестели непролитыми слезами, я бы ушел. На самом деле я обязан так сделать. Все уже зашло слишком далеко и запуталось.

Я дал Джону слово, что помогу, и делаю это, но сколько мучений, черт возьми, может вынести человек?

– Твой выбор, милая, и только твой, – говорю я. – Всегда так было. Мне остается лишь надеяться, что ты этого не сделаешь.

Боль на ее лице пугает, а не должна. Я не могу позволить себе переживать по этому поводу. Не сейчас. И никогда. Не снова.

– Ладно. Спасибо, что показал мне, какая я идиотка.

Она проносится мимо и выскакивает за дверь. Я смотрю, как она бежит через прихожую в гостиную, и убеждаю себя вернуться на улицу.

Она не собирается ничего подписывать.

Выдыхаю. Все останется по-прежнему. Я единственный, кто может это изменить.

Твою мать.

Иду следом за девушкой в кухню. Белла останавливается у стола и берет в руки телефон.

– Ты хочешь знать настоящую причину, по которой я все это делаю? – спрашиваю я.

– Нет. – Она нажимает кнопку. – Уже не хочу.

Я понятия не имею, кому она может звонить, и мне должно быть все равно, однако это не так.

Упираюсь рукой в арку, отделяющую кухню от гостиной, и готовлюсь сделать последний шаг у края пропасти.

– Причина в том, что когда-то я потерпел неудачу. Подвел своего отца, сестру, племянников.

Проглотив всхлип, я не произношу имя Винни вслух.

Не нужно. Эта неудача худшая из всех, и она навсегда отпечаталась в душе.

Моргая, она опускает телефон от уха.

– Послушай, черт… Знаю, что этим не исправить ошибок прошлого и это только мои демоны, но, может быть, какая-то часть меня надеется…

– Надеется на что? – Ее голос смягчается. – Продолжай.

– Что, выполняя пожелания Джона, я смогу отплатить ему за помощь, которую он оказал, когда я в ней нуждался. Я не смог помочь остальным, было слишком поздно. Но твоему деду, наверное, получилось.

– Я не понимаю. Каким образом он тебе помог?

– Был чертовски хорошим другом, когда я нуждался в нем. «Помощником», как он любил это называть. На бумаге этот старик нанял меня, чтобы я присматривал за ним и этим домом, но в самом начале все было наоборот. Он спас меня от себя самого, от всепоглощающего чувства вины, которое довело бы до смерти в сугробе или еще чего похуже. И это то, чего он хотел для тебя. Друга, который был бы рядом, когда он тебе больше всего нужен.

Она смотрит на меня, ожидая продолжения, потому что чувствует, что мне еще есть что сказать. И она права. Я мог бы сказать намного больше, но есть вещи, которые ей пока нельзя знать, слишком рано.

– К тому времени, как я проколол шину у почтового ящика Джона, я уже уволился из армии. Во многих отношениях в тот период с момента возвращения домой, в Штаты, я переживал что-то вроде дикой ломки. Но это не было зависимостью от наркотиков, скорее от образа жизни, который я вел многие годы. Единственный порядок, который я когда-либо знал в качестве взрослого мужчины. Когда контракт закончился, я не продлил его на третий срок, решил, что готов вернуться домой, в Монтану, туда, где жил до этого. Но все уже было не так, как раньше. Да и я уже не был прежним.

– Конечно, не был, – шепчет она. – Я слышала, что это сильно меняет человека. Я имею в виду войну…

– Джон сказал, что с ним было то же самое, когда он вернулся из Кореи. Мы много говорили в первые дни. Побывав в моей шкуре, он мог объяснить дерьмо, которое, как я думал, никому не понять. – Эти разговоры так и останутся нашим с ним секретом, но они исцелили меня. Я рассказал ему все: о войне, отце и Винни. Она заслуживала большего, чем так и остаться жертвой нераскрытого преступления. Что я приехал в Северную Дакоту в поисках справедливости.

– Ну, я очень рада, что он смог тебе помочь, – говорит Белла.

– Я тоже, – признаюсь я. Жалкие гребаные слова.

Если бы не Джон, я бы сейчас сидел в тюрьме. Мой гнев был диким, таким всеобъемлющим, что я хотел найти Дракона и хладнокровно убить его.

– Неудивительно, что я многим обязан Джону. Вот почему я делаю это, Белла. Не могу просто уйти, бросив единственного человека, который вернул меня к жизни.

Она встает, подходит к холодильнику и вытаскивает две бутылки воды, одну из которых протягивает мне. Странное повторение нашего первого вечера в этом доме.

Мы синхронно открываем воду и выпиваем.

– У дедушки было золотое сердце. – Она ставит бутылку на стол. – В городе вряд ли найдется человек, который когда-либо думал бы иначе.

– За исключением твоей мамы, – говорю я, пытаясь поднять настроение.

Девушка слегка улыбается.

– Да уж. Ну, она всегда ненавидела его. Это чувство идет в комплекте.

От вида ее язычка, мелькнувшего между зубов, тело будто прошивает ударом молнии. Проклятье. Девушка даже не подозревает, какую власть имеет надо мной. Совершенно невинный жест может вызвать каменный стояк и довести до ручки.

– Ему эта вражда до чертиков надоела, – говорю я, пытаясь опустить себя с небес на землю. – Джон сказал, что, если бы не ты, он бы давным-давно прекратил всяческое общение. Он слишком долго ждал, пока его сын наберется ума-разума, хоть и знал, что Гарри это не грозит.

Она кивает и садится, подперев подбородок руками.

– Надо думать. Дед терпеть их не мог.

Я отступаю назад и прислоняюсь к кухонному острову, зная, что мне стоит держаться от нее на расстоянии.

– Не согласен.

– Что? – Она в изумлении оглядывается на меня.

– Я не верю, что он на самом деле так думал. Возможно, он убедил себя, что это так. Но для Джона семья была слишком важна. Гарри был его единственным ребенком. Хотя старик изливал всю любовь на тебя, он глубоко сожалел, что не смог стать ближе сыну. Думаю, он все равно надеялся, что рано или поздно они одумаются и зароют топор войны.

Белла качает головой, и ее зеленые глаза мерцают.

– Откуда ты это знаешь?

– Он сам сказал. Возможно, не этими словами, но я умею читать между строк. Это произошло, когда мы рыбачили в Монтане. Он был так счастлив снова поехать туда. По правде говоря, я провел с ним немало времени. Он подскакивал каждый день на рассвете с удочками в руке и термосом с кофе, удивляясь, почему я еще не принял душ.

Мои слова вызывают у нее улыбку.

– На третий или четвертый день нашего пребывания там он рассказал о том, что однажды привез Гарри туда, когда тот был еще совсем юным. Он сожалел, что многое упустил, пока его сын рос. Долгие годы он надеялся, что однажды Гарри приедет, поймет, как Джон скучает по нему. Думаю, он обвинял себя, что спровоцировал сына на побег с Молли, первой же хорошенькой девчонкой, привлекшей внимание. Руководство компанией в тот период забирало все его время, лишало возможности быть хорошим отцом. Он клялся, что все было бы иначе, если бы его жена не умерла, пока твой папа учился в старшей школе.

Белла крутит бутылку в руках.

– Может быть. Но нельзя изменить прошлое или то, что так и не случилось. Так ведь?

Это очевидно, но черт меня возьми, если я собираюсь подтвердить это прямо сейчас.

– Джон был убежден, что Молли появилась в жизни Гарри в нужное время. В тот момент ему нужна была жилетка, чтобы выплакаться. Она оказалась тем человеком, перед которым ему не нужно было быть сильным, а потом… – Я пожимаю плечами. – А потом он уже не смог ничего изменить.

Белла морщится и делает еще один глоток воды.

– Вау. Вы двое обсуждали все на свете?

– Да. Это не была игра в одни ворота… – Какое-то время я сомневаюсь, но в итоге решаю рассказать ей еще кое-что из того, что мы обсуждали с Джоном. – Иногда говорили и о моей семье.

– О чем именно?

Я делаю паузу, не зная, с чего начать.

– Какое-то время после окончания службы я не приезжал домой, хотя переписывался и разговаривал с родными по телефону. Я не был готов. Сестра говорила, что у папы старческое слабоумие, но он узнал меня, как только я вошел в дверь. Мама умерла от рака, когда мы были в начальной школе. Я собрал вещи и ушел служить, а сестра осталась в том маленьком городке. Когда она вышла замуж за Натана, он переехал к нам. Брак продлился недолго.

Стараюсь не плеваться, произнося имя. Этот мудила никогда не нравился. Я был бы рад, что он исчез, если бы речь не шла о Шерри и Терри. Детям нужны оба родителя.

– Дрейк. К чему ты не был готов?

Черт, да ко всему.

Я прочищаю горло.

– Моя сестра, Энджи, работала, дети ходили в школу, поэтому она приняла решение отправить отца в специализированное заведение. Она сказала, что его нельзя оставить дома одного. Я не поверил ей, к тому же расходы на его проживание там были больше, чем получаемый ежемесячный чек по социальному обеспечению. Мне следовало посылать деньги все время, но ни один из них ни разу не попросил о помощи. – Теперь знаю, что я мог просто не поверить им тогда.

Я слишком долго молчу. Белла шевелится и спрашивает шепотом:

– И что случилось?

Она не должна смотреть на меня с таким сочувствием. Я его не заслуживаю.

– У меня было много денег. Я предложил идею: раз нет необходимости искать работу, то я буду присматривать за отцом. Сестра утверждала, что у меня не получится, что нельзя нарушать график, к которому он привык, но я настаивал, сказал, что уж я-то не устану, как она, и что это не может быть настолько сложно. Сначала и не было. Он все время все забывал, слишком быстро терял нить рассуждений, но мы хорошо проводили время вместе. – Я все еще не могу смотреть на нее и буквально силой заставляю себя оставаться на месте, а не спастись бегством от признания ошибки.

Больше, чем ошибки. Катастрофы. Это из-за меня отец страдал и умер.

– Что случилось, Дрейк?

Вот мы и подошли к той части рассказа, которую я не готов озвучить. Не теперь.

Это случилось, когда Винни пропала без вести. Мы никогда не были любовниками, но она была моим лучшим другом. Девочка, с которой я ходил в школу, когда был маленьким, и продолжал общаться, когда оба повзрослели. Я сдержал обещание, остался ее другом. Даже когда ее родителей убили и она застряла в нашем вонючем городишке. Когда ее худшие страхи воплотились, и она трудилась на случайных работах, в дешевых забегаловках, в маленьком гастрономе. Она всегда держала для меня наготове правильный бутерброд, напичканный всем чем только можно. Затем придурок, с которым она встречалась, использовал ее и свалил. У меня возникла мысль попробовать построить с ней отношения, чтобы у нее был хоть кто-то, кому она сможет довериться… Мы дружили и после ее отказа. Единственная женщина, которая меня отвергла, оказалась права. Все цыпочки приходят и уходят. У нас с Винни было что-то особенное, более глубокое, чем любые шуры-муры, которые только все испортили бы. У нас была связь, такая же, как между мной и Энджи. Черт, может, даже сильнее. Как у близнецов, у настоящих друзей, будто мы были одной крови.

– Дрейк?

Я смотрю на Беллу, гася ярость, бурлящую в крови. А по поводу папы…

– Однажды мне надо было выйти. Кое-что произошло. – Я не могу переложить ответственность на Энджи. Во всем виноват только я. – Папа больше всего любил смотреть старые вестерны. «Одинокий Рейнджер». «Дымок из ствола». «Большая Долина». «В кущах Чапаррели». Я был уверен, что он просидит в кресле все время, пока выскочу ненадолго. Казалось, отец будет спокойно пить колу с добавлением патоки, которую мы выдавали за ром. Но не в тот раз. Возможно, он пошел искать меня и заблудился. В тот день шел снег и было морозно. Сестра в панике позвонила, вернувшись домой и не обнаружив его, я бросился обратно… Когда мы его нашли… – Я стискиваю зубы. – Было слишком поздно, черт возьми.

– О, Дрейк. Я так тебе сочувствую.

Удивительно, что одно слово может ранить быстрее и надежнее, чем пуля. Ее сочувствие разрушает броню. Девушка обнимает меня, прежде чем я произношу хоть что-то. Да и нет у меня слов. Просто крепко обнимаю ее в ответ. Держусь за нее, хватаюсь изо всех сил, как утопающий за тонкую соломинку. За женщину, которую я должен защитить, уберечь. Ту, с которой не имею права на ошибку, только не такую, как с папой и с Винни.

– Прости, пожалуйста, – шепчет она. – Я так соболезную твоему горю.

У нее нет причин извиняться, но я с благодарностью принимаю утешение, которое приносят объятия. Это такое облегчение – поделиться горем с кем-то, кроме Джона. Он говорил, что без «исповеди» у меня не получится отпустить ситуацию. Старый мудрец из маленького городка нефтяников.

– Ты не должен винить себя, – тихо говорит девушка. – Слышишь?

– Должен. И буду, – рявкаю в ответ. – Я заслуживаю этого. И, может, если признаю вину, я научусь с ней жить.

Белла откидывается назад и смотрит на меня. Ее руки все еще обвивают шею, и она гладит волосы на затылке.

– Ты ошибаешься. И именно поэтому ты так хорошо заботился о Джоне, – говорит она. – Все, что ты хотел, но не успел сделать для отца, ты делал для моего деда. Люди совершают ошибки, иногда серьезные, но если ты позволяешь этому управлять тобой, указывать, что делать… Я знаю, ты бы вряд ли остался здесь из-за деда. И я знаю, что ты вряд ли остался бы здесь из-за меня.

Я не отвечаю. Это и не нужно. Она смотрит в мои глаза и видит, что права.

Твою. Мать.

– Спасибо, леди. Я уже достаточно большой мальчик, чтобы признать свои ошибки. И раз уж мы разобрались со всем этим, давай пойдем и надерем кое-кому задницы.

Она мягко улыбается, прислоняясь ко мне. Ее божественный аромат, тонкий, цветочный, окутывает, щекочет ноздри.

– Ты хороший человек, Дрейк. Достаточно большой мальчик, чтобы не только защитить меня и выследить плохих парней…

О, дерьмо.

Знаю, что произойдет, когда девушка прислоняется теснее. Она смотрит на меня в ожидании огромными, яркими глазами. Уверен на сто процентов, что не смогу остановить происходящее. Когда ее губы встречаются с моими, жесткими, сжатыми, я сражаюсь целую секунду. Бесполезно. Затем накидываюсь на ее рот. Быть один на один, не играя никакие роли, не имея никаких препятствий – вот сбывшаяся мечта. Я подчиняю ее рот, язык за один яростный бросок. Руки скользят под блузку, наслаждаясь шелком кожи. Упругая пышная грудь прижимается ко мне. Член пульсирует и дергается, как от ударов тока, натягивая джинсы, когда упираюсь им в ее живот. Она едва слышно хнычет, и крышу сносит окончательно.

Это безумие в чистом виде, но понимание этого не может помешать животной потребности, толкающей нас вперед. При полном хаосе в голове единственное, о чем могу думать, это что я хочу сделать с Беллой.

Пробовать на вкус, прикасаться, раздевать ее. Входить в тело, пока девушка не закричит от наслаждения и не расцарапает мою спину в кровь этими идеальными розовыми ноготками. Но в адском ослепляющем вожделении есть что-то большее. Что-то новое, непривычное, незнакомое скрывается под похотью. Страшно признаться, что это, возможно, оттого, что я не имею права позволить эти чувства. Не стоит, как пещерный человек, предъявлять права на фиктивную жену, которую я и знаю-то меньше месяца. Нельзя вообще думать ни о каких женщинах, даже если от сладости одной из них плавятся мозги.

Черт.

Прерываю поцелуй невероятно медленно, борясь с желанием. Прижимаю голову Беллы к своей груди, не оставляя возможности пошевелиться, пока сам судорожно пытаюсь вернуть контроль над телом. Немного придя в себя, я целую девушку в макушку и размыкаю объятия.

– Мне нужно закончить с флюгером на крыше гаража.

Ее руки неловко повисают плетьми. Она вздыхает.

– Значит, сегодня флюгер?

Отступив, она смотрит на меня – пытливо, жадно, и от этого взгляда член снова дергается.

– Похоже, ты любитель высот? На этой неделе облазил крыши всех строений на ранчо.

– Люблю красивые виды, милая. – Мысленно убеждая себя, что не имею в виду ее, обхожу Беллу по широкой дуге и хватаю бутылку с водой. Осушив ее до дна, ставлю обратно. – Просто работа, которую нужно довести до конца.

Честно, там не надо ничего ремонтировать. Я позвонил армейскому приятелю и договорился о камерах, которые установил на каждом здании. Гейб Барин лично формировал заказ с высококачественными приборами, которыми он сам пользуется в охранной фирме.

Нет ничего лучше, чем оборудование, которому доверяет Энгард Секьюрити. Хотя Гейб в былые дни был тем еще луизианским психом, я бы доверил ему жизнь без малейших сомнений. Камеры были современнее, чем те, которые я ставил в первый раз. Я могу контролировать и просматривать их со своего телефона мгновенно.

Шериф Уоллес подтвердил татуировку на одном из задержанных мужчин. Если Эйвери Браяр найдет способ освободить Дракона, я буду готов, когда этот ублюдок попытается приблизиться к Белле.

– Сыр на гриле или куриный салат? – спрашивает она. – Уже почти обед. Я приготовлю суп и бутерброды.

Согласно киваю, а затем подмигиваю.

– Удиви меня. Я уйду, но ненадолго. Обещаю.

– Хорошо. – Девушка улыбается, но кажется, что не верит мне.

И ее разочарование вызывает приступ вины. Я возвращаюсь на улицу. Если бы не Молли, я бы уже закончил все работы по установке видеонаблюдения. Оставались последние два болта на креплении панели солнечных батарей, но я все бросил и спустился вниз, как только увидел БМВ. Когда женщина припарковалась, я уже вошел в дом через кухню и слышал каждое сказанное слово. Вплоть до того момента, когда она чуть не назвала Беллу дрянью.

И хватило же наглости! Поднимаюсь по лестнице, заканчиваю крепить солнечную панель к крыше. Включаю камеру, чтобы проверить ее. Вытащив телефон из кармана, открываю приложение и вижу прямую трансляцию. Используя меню управления, вращаю камеру на все триста шестьдесят градусов, сравнивая то, что вижу на экране, с тем, что видно невооруженным глазом. Одобрительно киваю. Это самый полный обзор, который только можно получить. Картинка с Эдисоном, пасущимся на ближнем лугу, сообщает, что все прекрасно работает. Увеличив масштаб, я даже могу рассмотреть его ресницы.

Пробую другую камеру, вращаю ее, приближаю и отдаляю объекты.

С устройств с более коротким радиусом действия конь видится довольно размыто, с других – в мельчайших деталях. Этот засранец вскидывает голову и смотрит в мою сторону, будто чувствуя, что я наблюдаю. Делаю несколько пробных снимков и сохраняю их. Просматривая некоторые, понимаю, что кадры шикарны. Эдисон потрясающе выглядит на фото, хотя и треплет мои нервы.

И, возможно, сейчас я понимаю, что он испытывает по отношению к Белле. Этот чертов конь исполняет любые ее желания, потому что любит ее.

Я – нет.

Я не способен никого любить. Но, если бы мог, мысль, чтобы провести с ней остаток дней своих, казалась в два раза волшебнее любой сказки.

Жаль, я в них никогда не верил.

Мне с головой хватает реальной жизни, где драконы настоящие, и делают они кое-что похуже, чем просто выдыхают огонь, прекрасные принцессы вечно оказываются в беде, а рыцари появляются слишком поздно.

Удовлетворенный работой камер, я ставлю их на автоматическое наблюдение, чтобы они фиксировали любые необычные движения по периметру и уведомляли меня о них, а затем кладу телефон в карман и собираю инструменты. Спускаюсь вниз и несу лестницу к сараю. Выйдя, снова замечаю Эдисона. Он стоит на том же самом месте и смотрит своими большими темными глазами.

Странный.

– Обед готов! – зовет Белла из окна.

– Иду! – кричу я, подходя к дому.

За едой она рассказывает о визите матери, а я делаю вид, что ничего не слышал. Легко притворяться, потому что хлеб, который она испекла, просто невероятный. Мягкий, с легким сладким послевкусием.

Белла до сих пор не остыла после визита Молли, но она в норме. Вдруг собеседница меняет тему и спрашивает, часто ли я разговариваю со своей семьей.

Медленно жую и проглатываю.

– Нет. Моя сестра не разговаривает со мной.

Больше не разговаривает. После того, что произошло с папой.

И если быть совсем уж откровенным, то это я не разговариваю с ней. У меня нет сил встретиться с ней лицом к лицу после всего случившегося и снова пережить тот дерьмовый день, когда в ее глазах поселилась печаль.

– Но ты упомянул детей, не так ли? Племянница и племянник? – спрашивает Белла.

– Шерри и Терри, – отвечаю, надеясь, что она оставит меня в покое. – Хорошие ребята. Им сейчас около десяти лет. У них есть их мама и куча друзей, иногда скучаю по ним. Ну, и к ним порой заглядывает их отец-ублюдок.

Ее глаза блестят.

– Оу?

Я стискиваю зубы. Последнее, о чем я хочу говорить, чертов Натан. Однако, может быть, это отвлечет внимание от меня.

– Он из тех, кто никак не хотел становиться взрослым. Маленький мальчик в теле взрослого мужчины. Не мог удержаться на работе, слишком много пил, набрал кредитов, которые сестра до сих пор оплачивает, по крайней мере, так было последний раз, когда я интересовался… и он постоянно вешал ей лапшу на уши.

– О нет. Мне так жаль. Я никогда не пойму, как мужчина, у которого есть дети, может…

– Он пожалел об этом. Валялся в ногах и умолял ее позволить ему вернуться. Но его обман стал последней каплей, доказавшей, что этому придурку нельзя доверять. Сестра выкинула его вещи на следующий же день и наняла адвоката. К счастью, в том, что касается детей, они ведут себя вполне цивилизованно, но я никогда не смирюсь с этим идиотом. Ему досталась золотая женщина, а он обращался с ней, как с мусором. Ему крупно повезло, что он успел свалить прежде, чем его задница познакомилась с моим ботинком.

Белла смеется. Не могу ее винить. Похоже, меня до сих пор жутко бесит бывший зять.

– Прости, – закашливается она, прикрывая рот. – Просто… картинка в голову пришла, что ты гоняешь парня, как курицу.

Я и сам не могу удержаться от улыбки, представляя данную сцену.

– Да, ну, он реально дурак. Я никогда не пойму, как он умудрился сотворить такое дерьмо. Никогда.

Ее взгляд смягчается, сверкая оттенком поцелованной солнцем травы.

– Когда-нибудь ты сделаешь свою настоящую жену очень счастливой, Дрейк. В тебе есть нечто редкое, чего нет у многих парней, – уважение.

Я стараюсь не фыркать. Скорее ад замерзнет, чем я решусь на брак после этого фиктивного. Но в некотором смысле она права. Я бы скорее сам себе надрал задницу, чем вышвырнул из жизни жену и семью.

Меняя тему, я спрашиваю:

– Так что у нас запланировано после обеда?

Она рассказывает мне о каком-то письме, которое она написала сотрудникам «Норт Эрхарт». Уточняет, не смогу ли я прочитать его и высказать мнение.

– Конечно. Прямо сейчас? – Мы ведь уже поели.

– Сначала я хочу навести порядок на кухне и еще раз хорошенько прочитать текст. – Ее улыбка приоткрывает жемчужные зубки. – Должна убедиться, что я не звучу как мой дед.

– Ладно, дашь знать, когда будешь готова.

– Ты уже закончил с флюгером?

– Да. Работает как часы.

Она поворачивается, уперев руки в бедра.

– И на какое здание ты сейчас полезешь?

– Я закончил с крышами. Но мне нужно вытащить немного сена из чердака в сарае.

Она собирает со стола грязную посуду.

– Хочешь чего-нибудь особенного на ужин?

Да, хочу. Ее, прямо здесь, на этом столе, крепко обхватывающую меня длинными стройными ножками, стонущую в губы от каждого движения, ее язык, проскальзывающий в мой рот, как кусочек нежнейшего сливочного пломбира с фруктами.

Но раз уж я даже помечтать не могу о таком блюде в меню, то говорю:

– Не-а. – Затем, вспомнив непрошеную гостью, предлагаю: – Думаю, нам сегодня за глаза хватило веселья. Почему бы не поехать в город на ужин? Заодно покажешь Эрин кольцо, если она вечером работает.

Она протягивает руку и смотрит на него.

– Оно действительно красивое. Будет обидно, если на него полюбуемся только мы. Должно быть, оно обошлось в целое состояние.

Так и есть, но я знал об этом с самого начала. Поэтому цена не смутила, да и Нокс сделал хорошую скидку. Оно простое, не слишком экстравагантное, но очень элегантное. Как и его хозяйка.

– Рад, что тебе нравится. Друг прислал несколько фотографий, сказал, что могу просить любое, но я остановил выбор на нем.

– Как ты узнал мой размер?

– Угадал. – Я улыбаюсь, потому что это правда.

Ее глаза блестят.

– Оно идеально село. Неловко бы вышло, если бы ты попытался надеть его на меня на глазах у мамочки и оно бы застряло.

– Ты чертовски права, милая. Это была бы полная лажа. – Смешинки в зеленых глазах пробуждают желание поцеловать ее, и я останавливаюсь, прежде чем совершить очередную глупость. – Ну так что, мы едем сегодня на ужин? Часов в шесть или семь?

– Разумеется!

– Хорошо, милая. Свистни, когда захочешь дать письмо.

Я выхожу через заднюю дверь и по дороге в сарай снова достаю телефон, включаю приложение и проверяю работу системы видеонаблюдения еще раз. В объектив камеры в очередной раз попадает Эдисон, и я нажимаю зум, чтобы приблизить его изображение. Конь по-прежнему стоит в том же месте, но на этот раз он не сверлит меня ответным взглядом, вскидывает голову и издает требовательное ржание.

Снова включаю медленный поворот камеры. Но как только решаю закрыть приложение, замечаю кое-что странное.

Забор. Приближаю камеру. Одна из секций лежит на земле.

Что за черт?

Эту секцию я ремонтировал перед зимой, после проникновений на нашу территорию. Нахмурившись, я рассматриваю ее. В последнее время не было никаких сильных ветров, которые могли бы ее расшатать. Такое не происходит случайно.

Иду к сараю, забираюсь на квадроцикл и направляюсь на пастбище через ворота рядом с гаражом. Когда я начинаю движение, Эдисон встает на дыбы и начинает молотить воздух передними копытами. Если бы не Белла, он бы уже давно сбежал. Конь снова встает на дыбы, словно хочет, чтобы я подъехал к нему, а не к забору.

Любопытно, неужели он привлекает внимание? Не веря в происходящее, я меняю курс и направляюсь к коню. Он коротко ржет и вскидывает голову, словно говоря: тащи сюда свою задницу.

Плечи напряжены. Что бы здесь ни происходило, мне это совершенно не нравится. Сканирую область, но не замечаю ничего необычного. Может, это змея или суслик. В любом случае такое поведение нехарактерно для него.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, останавливая квадроцикл рядом.

Эдисон роет копытом землю, опустив голову и громко фыркая. Я исследую траву. Через несколько секунд натыкаюсь на что-то твердое. Два маленьких темных кружочка. Пара защитных черных резиновых колпачков для бинокля. Не мои и не Джона.

Дерьмо.

Эдисон подталкивает меня в плечо носом, а затем, взмахнув гривой, легкой рысью скачет к сараю.

Никакой ошибки, этот конь хотел, чтобы я нашел их. Теперь он со спокойной совестью отправляется к более сочной траве.

Я засовываю улику в задний карман джинсов и, глядя, как Эдисон входит в загон через открытые ворота с пастбища, обдумываю пришедшую в голову мысль.

Отсюда открывается великолепный вид на все ранчо, включая крыльцо и место, откуда люди пытались забрать Эдисона. Снова опускаюсь на траву и обшариваю ее, но больше ничего не обнаруживаю. Должно быть что-то еще.

Забираюсь на квадроцикл и направляюсь к сваленному забору. В это время года трава быстро растет, но в нескольких ярдах от упавшей секции замечаю следы шин. Широкие протекторы напоминают следы фургона. Они ведут прямо через отверстие в заборе за пределы территории. Поднимаюсь на пригорок и иду по следу до шоссе. Здесь ров, разграничивающий территорию ранчо, неглубокий. Практически любой автомобиль может проехать без проблем и приблизиться к пастбищу. Я хмурюсь. Кто бы это ни был, он не знает места достаточно хорошо. А может быть, просто использовал ворота, которые находятся в четверти мили от поврежденных секций. Вытаскиваю инструменты и проволоку из ящика в задней части квадроцикла, чиню забор перед возвращением в амбар.

Мы столкнулись с более серьезной проблемой, чем я мог предположить. Злоумышленники приехали со специфическим инструментом и планом. И это не была какая-то предварительная разведка на местности, предназначенная для выявления слабых мест.

Начинаю переживать, что даже установленных профессиональных камер может оказаться недостаточно для обеспечения безопасности дома. В любой момент, когда эти ублюдки решат вернуться, они это сделают.

Загнав в гараж квадроцикл, я наталкиваюсь на Беллу рядом с амбаром. Она кормит Эдисона леденцом, который громко хрустит на его зубах.

– Подумываю купить еще одну лошадь, – говорит она.

Моргаю. Вспомнив количество неприятностей, которые навлек на мою голову этот старый коняга за последние несколько лет, я спрашиваю:

– Ты уверена, что потянешь сразу двух? Да и зачем?

– Чтобы кататься верхом, дурачок, – говорит она, оборачиваясь с мягкой улыбкой. – Эдисон становится слишком стареньким.

Как будто понимая, что она говорит, конь громко фыркает, показывая все зубы.

– Не думаю, что он будет в восторге, – говорю я. – Это его личное маленькое королевство.

Она смеется и обнимает лошадь за шею.

– О, приятель, тебе понравится, если я найду миленькую маленькую кобылку.

Ненавижу, когда она наклоняется и прогибается в спине. Слишком хорошо выглядит ее задница с этого ракурса. Так маняще, что руки жжет желание прикоснуться к ней. Член снова начал яростно рвать ширинку.

Видать, судьба у меня ходить следующие шесть месяцев со стояком, которым можно гвозди забивать.

Прихватив пару рабочих перчаток, стремлюсь к лестнице, ведущей на чердак. Там я открываю люк, чтобы скинуть через него на пол амбара несколько тюков сена.

– И как тут все теперь? Я несколько лет не была здесь. – Голос Беллы отдается эхом позади.

Я хватаю в руки тюк и поворачиваюсь, готовый сказать, что она не должна быть здесь сейчас. Но голос исчезает. Солнечный свет из крошечного окошка под потолком падает на нее, создавая волшебную иллюзию. Плавающие в воздухе пылинки мерцают вокруг силуэта девушки, как звезды в темную ночь. Когда Белла поворачивает голову, на ее лицо тоже падает луч, и оно становится таким же ярким, совершенным и прекрасным.

– Ух ты! Они все еще здесь!

Она мчится в передний угол, где к стене прикреплен грубо обтесанный стол, а под ним – маленькая грубая скамья.

– Это был мой письменный стол. – Девушка вытаскивает скамейку и садится. – Сейчас он мал, но в то время идеально подходил. – Улыбаясь, она проводит рукой по поверхности. – В детстве я много лет подряд мечтала стать писателем. Я часами просиживала здесь, сочиняя истории о девушках и их лошадях. Думаю, дед спрятал несколько штук где-нибудь в ящике.

Она так оживленно рассказывает, что я почти вижу, как маленькая мечтательная девчонка сидит и строчит свои эссе.

– И еще вот тут, – говорит она, указывая на кучу сена позади меня, вставая. – А вот здесь я частенько отдыхала после обеда.

Я хватаю еще один тюк с сеном.

– Вряд ли тебе было удобно.

– О, ты ошибаешься, было, и пахло так хорошо. В этом есть что-то… что-то теплое и знакомое.

Проклятье! Последнее, что мне нужно, это представить ее, лежащую в охапке сена под лучами солнечного света, освещающего каждый миллиметр ее тела, умоляющего о прикосновении.

Рыча, я сбрасываю больше сена в люк, а когда оборачиваюсь, она взбирается на сложенные тюки.

– Эй, аккуратнее! – кричу я, боясь, что девушка потеряет равновесие и свалится.

– Я взбиралась на самый верх, – говорит она, поднимаясь на следующий уровень. – И ложилась, закинув руки за голову, совершенно довольная жизнью. Я иногда скучаю по тому времени.

Она делает именно то, о чем рассказывает. Скользит вниз по верхнему ряду, держа руки за головой, и улыбается лучику, падающему на лицо.

Я сложил здесь тюки прошлой осенью и с тех пор каждую неделю бросал их Эдисону. На вершине остается только один ряд.

– Осторожнее, – говорю я, подбирая еще один тюк из широкого нижнего ряда. – Ты можешь упасть.

Ее звонкий смех эхом отражается от потолка.

– Дед постоянно это говорил, когда я умоляла разрешить мне спать здесь всю ночь. Ни разу не позволил…

Ее фраза заканчивается пронзительным визгом.

Черт! Я швыряю сено в люк и поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть ее взгляд. Она уже соскользнула с верхнего ряда и вот-вот свалится со второго. А там еще пара и твердый пол.

Я прыгаю вперед и успеваю поймать ее, когда она скатывается вниз. Белла совсем легкая, но нога попадает между двумя тюками, и в итоге мы оба скользим вниз.

В полете успеваю развернуться так, чтобы не придавить Беллу. В результате она оказывается на мне верхом, упирается руками и хохочет, запрокинув голову и изогнув спину так, что мне открывается шикарный вид на два нежных полушария, обещающих райское наслаждение их вкусившему.

Черт. Меня. Подери. Рот моментально пересыхает.

Раньше я никогда не видел ее в майке с таким низким вырезом. Я бы заметил край бюстгальтера и наполняющие его идеальные, размером с мою ладонь, груди, рвущиеся на свободу из тесного пространства кружева.

Взглянув на верхний ряд, она говорит:

– Либо тюки были крупнее, либо тогда я была слишком маленькая.

Ее бедра с силой давят на мои, заставляя член бешено дергаться и пульсировать. Девушка слегка покачивается, будто наслаждаясь ощущениями, а затем смотрит на меня сверху вниз. Зеленые, как лесная чаща, глаза прищурены, но я вижу, как в них скачут бесенята.

Клянусь, если она не поостережется, я…

Она снова двигает бедрами. На губах расцветает дразнящая улыбка, когда Белла чувствует мой стояк, и она скользит по мне, чуть ниже, еще ниже… Взгляд блуждает по моему лицу – от губ к глазам и обратно.

– А ты как думаешь, Дрейк? – Она наклоняется еще ниже, так что наше дыхание смешивается, и тихо шепчет: – Тюки стали меньше или я выросла?

Будь я проклят, если знаю ответ на этот вопрос. В эту секунду в голове воцаряется единственная мысль; как сильно я хочу сорвать с нее одежду, раздвинуть широко ноги и погрузиться в юное тело. Девушка прекрасно понимает, что творит. Осознав, что она бессовестно дразнит меня, вспыхиваю как порох. Стащив перчатки, отбрасываю их прочь и присоединяюсь к игре. Мои руки без колебаний опускаются на ее задницу. Сползаю чуть ниже, прижимаясь к ней стояком, заставляя прочувствовать каждый дюйм, ощутить мою готовность зайти далеко.

– Пожалуй, кое-что подросло, милая. Изменилось и похорошело.

Хихикнув, она легко целует меня в подбородок, затем поднимает голову и снова изгибает спину, позволяя жадному взору любоваться двумя молочно-белыми округлостями, зовущими припасть к ним голодным ртом.

– И что именно?

Я больше не в силах сдерживать себя. Теснее прижимаю член к развилке ее ног, наслаждаясь сладкой пыткой, следя за тем, чтобы она прочувствовала всю силу моего трения. Ее пальцы сжимаются, сминая рубашку на плечах, и я чуть не кончаю, когда вижу, как дрожат ее веки, а губы приоткрываются. Чтоб я сдох. Дожидаюсь, пока девушка откроет глаза, ловлю взгляд, а потом отвечаю:

– Ты прекрасно понимаешь, что именно я имею в виду. Или ты действительно хочешь, чтобы я конкретизировал?

Она поводит плечами, привлекая внимание к груди.

– Может быть. Или мне просто трудно понять, о чем ты говоришь, ковбой?

О, черт, она многое поймет к тому времени, как я покончу с ней. Глухой рык вырывается из горла, когда я просовываю руку под ее блузку в черно-белую клетку и белую майку, добираясь до застежки бюстгальтера.

– Стоит взглянуть, чтобы убедиться в правоте.

– Пожалуй, взглянуть стоит. – Ее лицо раскраснелось, а голос прерывается на секунду, перемежаясь с рваными вдохами.

Глотаю собственный хрип, который царапает горло, когда я расстегиваю лифчик, выпуская на свободу лакомство, о котором бредил с первого дня.

Она прикусывает нижнюю губу, сползая с меня и вставая на колени между бедер. Жду следующий шаг, не будучи уверен, не захочет ли она положить конец происходящему.

Чуть не взрываюсь, когда девушка скидывает с себя блузку. Когда ткань падает на сено, я медленно провожу руками по ее мягкой коже, пока не добираюсь до груди, вырвавшейся из кружевного плена. Белла легко стонет и прижимается плотнее к моим ладоням.

Ее соски как морская галька, не могу сказать, где заканчиваются их твердые вершинки и начинаются мои кончики пальцев. Я облизываю губы, готовясь попробовать их на вкус.

– Плохо видно, милая, – скриплю, будто горло забито гравием. – Ты должна помочь мне.

Девушку пронзает дрожь. Она берется за майку и быстрым движением стягивает ее и бюстгальтер через голову.

Черт! Они… даже еще восхитительнее, чем я себе представлял.

Член дергается и аж гудит от предвкушения, когда она опускается сверху, кладет руки на плечи и вытягивается вперед, так что формы почти касаются моего подбородка.

– Лучше?

Есть кое-что, что может быть еще лучше, – проникновение.

Я замираю. Каждый чертов миллиметр тела этой молодой восхитительной женщины великолепен. Белла – воплощенное абсолютное совершенство.

– Лучше. Но теперь придется сделать кое-что большее, чем просто посмотреть, милая.

Она покачивается на мне, так что один сосок едва касается моего рта.

– Да?

– Черт, да, – рычу я, обхватывая один холмик. Массирую его упругую мягкость, медленно скользя языком по тугому, как горошина, соску.

Девушка дергается всем телом, шокированная. И я делаю это снова и получаю в награду легкий стон.

– Раз тебе так нравится мой язык на груди, еще больше он понравится тебе на клиторе, – рычу я, ныряя ниже, чтобы слегка оттянуть сосок зубами, а потом облизать ее шею до самого уха. – Я заставлю тебя скакать на моем языке, женщина. И я не остановлюсь, пока ты не кончишь мне прямо на лицо.

– О боже, – содрогаясь, едва успевает прошептать она, а я снова приступаю к работе.

Это все, что мне нужно услышать до того, как накинусь на нее с поцелуями, точно буйнопомешанный. Я хочу дать понять, что каждый дюйм ее тела принадлежит мне.

Мой язык снова кружит вокруг соска, а затем я добавляю покусывания. Она непрерывно стонет и вскрикивает. Когда я насыщаюсь ее формами, джинсы невероятно жмут. Но прежде чем зайти еще дальше, хочу насладиться ее глазами, затуманенными удовольствием, и я слегка отстраняюсь. Я не могу перестать воображать, насколько горячей и влажной она должна быть, как хорошо будет глубоко скользить внутри нее.

– Брюки, милая, – рычу я. – Немедленно, черт возьми.

Сначала девушка колеблется, посасывая нижнюю губу, затем быстро встает и скидывает сапоги. Минуту спустя ее джинсы сбиваются вокруг лодыжек, и она стягивает кружевные розовые трусики.

Слишком медленно.

Цепляю нижнее белье сбоку большими пальцами и срываю с ее ног. Она покраснела, почти дрожит. Улавливаю легкий аромат возбуждения, когда она переступает через упавшую на пол одежду, обнаженная и прекрасная, смотря прямо в глаза. Обнимаю за талию и подталкиваю вперед, вынуждая ступить на душистое сено.

– Тебе… нравится то, что видишь?

Беру одну ее ножку и задираю на себя, чтобы она оседлала мою грудь.

– Сейчас увидишь, – рычу я, обхватив одной рукой лобок, другой грудь, и оставляю влажный поцелуй на шелковистом впалом животике.

Она стонет, опираясь на мою руку.

Черт, она такая сладкая там, в развилке ног. Эти влажные складочки готовы и умоляют меня попробовать их на вкус.

Кровь пульсирует так сильно, что отдает грохотом в висках. Но тут меня шибает мыслью, что даже не знаю, есть ли с собой презерватив. Черт с ним, об этом я побеспокоюсь чуть позже. С глухим рыком я раздвигаю набухшие нижние губки и аккуратно глажу их пальцем, довольно улыбаясь, когда ее мышцы жадно сжимают его.

– Тебе нравится так, милая? Черт, скажи да.

– Да, – выдыхает она. – О да!

И это единственный зеленый свет, который мне нужен.

Наступает мой черед заняться ею, создавая пьянящую картину. Удерживая ее внимание на дразнящих движениях пальца, я медленно перемещаюсь ниже, пока не касаюсь носом мягких завитков.

Наслаждаюсь открывающимся перед глазами видом. Влажно поблескивающие розовые складочки так же великолепны, как и нежные соски, которые я только что пробовал. И я уже не могу дождаться, чтобы не вкусить ее и здесь. Я прижимаюсь к ней лицом и ударяю языком по клитору.

Стон вибрацией передается моему рту, внутренние мышцы судорожно сжимают палец.

Я обвожу горячую горошину языком и усиливаю нажим, через мгновение мягко прикусывая его зубами, легко, невесомо, и посасывая этот сладкий бугорок, лишь намекая на удовольствие, которое могу ей доставить. Ее колени подгибаются, а стоны становятся глуше. Я подхватываю ее, пока она не рухнула.

– Нет нужды сдерживать себя, милая, – говорю я, прерываясь на секунду. – Обожаю твои стоны. Обожаю знать, что тебе это так нравится. Покричи для меня, сладкая.

Она всхлипывает в ответ, на этот раз немного громче.

Послушная девочка.

Я вытаскиваю палец и набрасываюсь на нее ртом, высасывая ее клитор, глубоко проникая языком, царапая щетиной нежную кожу бедер.

Еще глубже, милая. Еще быстрее.

Вот так, сладкая. Каждый оттенок ее запаха, каждая судорога этого прекрасного тела сводят меня с ума, все глубже затягивая в водоворот по имени Белла, в мускусную сладость самого изысканного вкуса, который я когда-либо пробовал.

Но дело не только в красоте или вкусе. Я вижу, как она стонет, выгибается, дразня, медленно двигает бедрами. Замечаю, что она все еще раздумывает, позволить себе с головой рухнуть в удовольствие или немного остыть.

Но сейчас достаточно моей уверенности в ее будущем наслаждении. Стоны становятся громче, когда я широко раздвигаю ноги и прикусываю клитор, а мой язык срывается в бешеную пляску, рисуя вокруг пульсирующего бугорка, чередуя медленные и быстрые скольжения и легкие удары. Подталкиваю ее, вынуждаю сорваться с катушек и взорваться фейерверком, какого никогда не было. Я хочу быть тем, кто доведет ее до этого.

Хочу сам сгореть в этой нежности. Сейчас мне плевать на тревоги завтрашнего дня, я слишком глубоко увяз в этом ослепляющем безумии.

Все, что у нас есть сейчас, – мы. Ее горячее, узкое, тугое лоно и мой разъяренный язык, зубы, пальцы.

Белла, покорная хватке, оседает на мое лицо и послушно приподнимает бедра, подчиняясь ударам моего языка. Святые небеса.

Я напрочь забываю о собственных желаниях, слишком занятый тем, чтобы вознести ее еще выше, сделать удовольствие невыносимым.

Вылизываю ее набухшие губы, смакуя каждый миллиметр пульсирующей под губами плоти, добавляю один палец, потом второй, пока ее бедра не начинают дрожать, а протяжные стоны не заполняют все пространство огромного чердака. Ее тело на мгновение напрягается, пальцы впиваются в волосы, сжимая мою голову, когда она, задыхаясь, стонет:

– Дрейк! О мой… Дрейк!

Она на грани. Мне нравится, когда девушка так задыхается, дрожит под руками и содрогается, наслаждаясь происходящим.

– Давай, милая. Дай мне увидеть, как ты кончаешь, – сипло шепчу я, прервавшись на мгновение.

Кончи для меня, сладкая.

И я снова приникаю к клитору, неотвратимо и настойчиво ведя к оргазму, и не перестаю сосать, даже когда ее тело выгибает жесткой дугой в прекрасном удовольствии.

Протяжный громкий крик взрывает мне мозг. Не даю ей ни секундной передышки и продолжаю поглощать ее, выпиваю, беру все, что она может дать, смакую каждую сладкую судорогу, каждое содрогание беспомощной перед моим ртом плоти, впитывая каждый тихий всхлип и стон.

Проклятье, да!

Я чувствую губами ее последнюю волну, последнее сокращение мышц, прежде чем она затихает и без сил обмякает в моих руках. Еще один поцелуй, и я медленно веду ртом мимо лобка, выше, к пупку, выше, к молочно-белым холмикам груди.

Она скользит по мне, пока голова не оказывается у меня на груди. Белла вздыхает и прижимается ко мне. Я обнимаю и крепко прижимаю к себе.

Член беснуется и пульсирует, но она заслуживает небольшой перерыв.

– Надеюсь, тебе понравилось то, что ты увидел, – шепчет она. – Так же, как мне понравилось… эм-м-м… все.

Улыбаюсь и целую ее в макушку.

– Ну, не знаю, милая. Возможно, мне придется посмотреть еще несколько раз, прежде чем буду знать наверняка.

Проходит вечность, прежде чем мы шевелимся. Она привстает, задевая бедром мою ногу, а затем усаживается на мой истерзанный теснотой джинсов и долгим ожиданием ствол.

Меня не надо просить дважды.

Этого достаточно, чтобы я приподнялся, держа ее на руках, и уложил ее на спину. Огромные глаза начинают сверкать ярче, чем отражающееся в них солнце, когда я срываю с себя одежду. Сначала на пол летит рубашка, затем, замечая восторг, с которым она смотрит на мое тело, мигом стягиваю футболку через голову.

– Вау, – тихо бормочет она, но я, как голодный волк, караулящий добычу, слышу все.

– В чем дело, красавица? Только не говори мне, что никогда раньше не видела взрослого мужчину.

Она в смущении прикусывает губу, а взгляд огромных зеленых глаз мечется, стараясь не встретиться с моим. Она явно чего-то недоговаривает. И когда я понимаю, что именно, член уже готов взорваться от нетерпения.

– Черт возьми, женщина. Не говори, что ты никогда не делала этого раньше! – Мягко сжимаю ее подбородок двумя пальцами, заставляя взглянуть на меня, а второй свободной рукой расстегиваю ремень.

– Ни с кем типа тебя, Дрейк. Ни… вообще ни с кем.

Вот оно. Боже, как я люблю ее невинность.

Она произносит это так, будто признается в каком-то ужасном преступлении, которое вынудит сбежать от нее. Неужели она не понимает?

Тот факт, что ни один мужчина не был внутри нее, не отметил ее тело, заставляет хотеть еще больше. Осознание, что передо мной самая страстная девственница в мире, распаляет внутренний голод. Я готов утопить ее в страсти, которую она не забудет до конца дней своих.

– Черт возьми, милая, – рычу я, путаясь в пряжке, затем стаскиваю джинсы, хватаю ее тонкую руку, прежде чем спустить боксеры. – Сделай милость. Посмотри внимательно на то, что я собираюсь использовать. Твой маленький секрет чертовски заводит настоящего мужика.

Мне нравится ее изумленный взгляд, когда я помогаю опустить боксеры, обнажая член. Ее рот приоткрывается. Любуюсь, как она хватает воздух ртом.

– Ложись на спину, милая. Вот так, – шепчу я, отталкивая ногой боксеры и вдавливая ее глубоко в сено.

Я почти не помню, как молился, чтобы в кармане был презерватив, и как умудрился его нащупать.

Ее руки порхали по моим плечам, запутавшись, наконец, в волосах, притягивая мою голову для еще одного фантастического поцелуя, пока я сражался с упаковкой.

Проклятье. Похоже, я не единственный здесь не на шутку заведен.

Ладони покалывает от нетерпения, когда я разрываю очередной безумный поцелуй. Ее роскошная грудь вздымается, а свернувшиеся в тугие горошины соски почти царапают грудь, и мы оба тяжело дышим, задыхаемся в предвкушении неизбежного.

Я тороплюсь как могу. Раскатывая тонкий латекс по стволу, я устраиваюсь между ног и бросаю жадный взгляд на ее лицо. Мой горячий член трется о складочки, стремясь в тесноту.

Ну уж нет, черт возьми. Я должен сделать это медленно. Должен дать ей время привыкнуть.

Во всяком случае, это то, в чем я убеждаю самого себя, когда переплетаю наши пальцы и толкаюсь вперед. Ее глаза закрываются, и она издает тихий стон, а лицо искажается коктейлем жгучего удовольствия.

Погружаюсь еще глубже. Ее тугое лоно поддается, медленно, но впускает меня, и я проскальзываю дюйм за дюймом, страшась причинить боль.

– Белла? – шепчу, не двигаясь дальше, в ожидании, пока она распахнет свои невозможные глазищи и взглянет на меня. Ее рука поднимается к моей щеке, поглаживая, девушка кивает.

– Да, Дрейк. Я хочу этого. Пожалуйста.

Пожалуйста.

Это последнее короткое слово заставляет меня сорваться с поводка. К черту все!

Пальцы крепко сжимают ее, я ставлю засосы на горле, стремлюсь войти в нее глубже. Спустя целую вечность мы все еще движемся в этом диком ритме наших тел, и у меня не остается никаких сомнений, каким же будет каждый чертов раз секс с Беллой Рид. Удивительным. Потрясающим. Таким сладким, что он просто перемалывает душу в карамельную начинку и заставляет просить еще и еще.

Вхожу в нее, рыча от ослепляющего удовольствия, набирая темп, когда она туго сжимается вокруг члена, впуская все дальше, приспосабливаясь к более жестким, глубоким толчкам.

– Дрейк! – всхлипывает она, дрожь в голосе предупреждает, что Белла долго не продержится.

Я улыбаюсь, наслаждаясь видом. Затем закидываю тонкие руки вокруг моей шеи, немного подтягиваюсь и прикусываю мочку уха.

– Держись за меня крепче, милая. Сейчас все будет.

И погружаюсь коротким резким толчком на всю длину. Вогнав себя до упора, я чуть не срываюсь, но вместо этого продолжаю мягко тереться о ее клитор, доводя до протяжного гортанного крика.

Черт возьми, Белла.

Она так сильно сжимает член, что мне приходится призвать весь свой контроль, чтобы продолжать. Как-то удается удержаться на краю, чтобы не излиться на ее самом первом оргазме.

Черт. Эта женщина меня доконает. Но я рвусь дальше, сквозь ее стоны и острые ноготки, царапающие спину, сквозь эти пухлые губы, которые я готов целовать часами напролет, сквозь ее тело, приклеившееся к моему, как будто мы два магнита. Два разноименных заряда, горячих, искрящих и таких реальных. Пара сердец, разлетевшихся на куски и снова соединенных соитием, таким невозможным и таким реальным, хотя бы на несколько прекрасных секунд.

Когда она кончила на моем языке, я думал, что увидел праздничный фейерверк, но это… это целый День независимости^[25].

Просто испепеляющее, невыносимое удовольствие и дикие, скользкие удары. Я теряюсь в ней так же, как и она. Не сразу осознаю, что она снова готова сорваться, по позвоночнику поднимается вверх огненная лава, захлестывая глотку.

– Черт, милая, я сейчас кончу. Давай же. Сделай это вместе со мной, Белла. – Я понукаю ее отчаянными жесткими ударами, сползаю чуть ниже, натирая клитор, толкаясь как сумасшедший, не отпуская, пока не слышу этот пронзительный короткий всхлип.

– Дрейк!

Одно имя. Последний вскрик перед тем, как незамутненная огненная страсть обрушивается на меня подобно гребаному грузовому поезду. У меня окончательно срывает крышу, каждый мускул тела пышет огнем, а член раздувается, когда лоно сжимает его в тисках.

Кончаю так мощно и громко, что практически задыхаюсь, и каждый хриплый вздох лишь продлевает эту сладкую агонию. Освобождение похоже на расколовшиеся небеса.

Я бурно изливаюсь в тянущую, судорожно впитывающую глубину. Женские стоны опаляют слух, от которых мое зрение затуманивается. В последнюю секунду, прежде чем сознание меркнет, я сминаю ее медовые губы и уплываю от этой смертельно опасной дозы наркотика по имени Белла Рид.

Обессиленные, мы лежим рядом, она наполовину верхом на мне, на лице – лукавая улыбка. Я не расплываюсь в ответной, горделивой.

– Обалдеть. Жаль, что ты раньше не говорил мне, что это самое лучшее, что только можно испытать, – говорит Белла, рисуя пальчиком узоры на моей груди.

– Я бы тебе этого не сказал. Потому что это не так, милая.

Жду, когда она в изумлении распахнет глаза.

– Лучшее еще впереди. Это был лишь первый раунд, для разогрева.

– Первый раунд? – Она смеется, во взгляде скачут очаровательные бесенята. – Ах, ну да, разумеется.

Вовлекаю ее в очередной поцелуй. Возможно, я только что создал маленького монстра, помешанного на сексе, и черт бы меня побрал, если мне не нравится результат. Девушка снова поднимает голову, готовясь к большему, но улыбка быстро увядает.

– Эй, погоди. Что это было? Вот этот чирикающий звук?

Требуется всего мгновение, чтобы понять, что это мой телефон.

Приложение видеонаблюдения.

О, черт.

Белла

Живот громко ворчит, и я прижимаю к нему руку. В этот же момент на стоянку перед главным домой заруливает белый БМВ.

Кстати о незваных гостях.

Колени подгибаются после Дрейка, я не решаюсь отпустить дверь амбара. Не знала, что оргазм может сделать с человеком, тем более со мной. Просто взять и выключить способность стоять. Или ходить.

Если бы сигнал на телефоне Дрейка не сработал, мы бы до сих пор валялись на сеновале и получали от этого больше удовольствия, чем когда-либо раньше.

Осматриваюсь, проверяю, чтобы ничего не было надето наизнанку, яростно причесываю волосы руками. Мы еле-еле успели одеться и незаметно улизнуть с чердака.

Не могу поверить, что сегодняшнее дерьмо повторяется.

– Отлично выглядишь, – шепчет на ухо Дрейк. – Даже сено в волосах не застряло.

Его рука обхватывает талию, и, хмелея от прикосновения, я отвечаю:

– Это была бы твоя забота. Я начала сверху, помнишь?

Он едва сдерживает смешок.

– Поверь, я этого никогда не забуду.

– Я тоже. – Никогда не смогу.

Но, увы, сперва мне придется разобраться с… что бы это ни было. Еще один неожиданный мамин визит. Клянусь, она сейчас наверняка рассчитывает сломить нас, ее излюбленная тактика массированного давления, которую раньше я ни за что не отразила бы. Когда дверь со стороны водителя распахивается, я с удивлением вижу, что за рулем отец. И что Молли нигде нет.

– Хочешь, чтобы я пошел с тобой? – спрашивает Дрейк.

Я медленно киваю и, поддерживаемая им под руку, подхожу к БМВ.

– Привет, пап, – говорю я, когда мы приближаемся.

Он кивает, и его взгляд быстро перемещается от меня к Дрейку и обратно.

Задерживаю дыхание, подумав, что он прекрасно понимает, от чего именно отвлек нас. Слава богу, у Дрейка есть это приложение на телефоне. Без предварительного предупреждения все что угодно могло бы произойти. Я и так-то не могу предсказать будущее.

– Так что привело тебя? – Я смотрю на отца с легкой опаской. Он очень тихий, молчаливый человек, его и в лучшие времена нелегко было разговорить.

– Мама расстроена, – наконец выдавливает из себя он.

– А из нового что? – горько спрашиваю я.

Чувствую, что выпад его не разозлил. Может быть, он уже просто сдался, сыт по горло всем этим.

– Я тоже расстроен, Аннабель, – говорит он. – И разочарован.

На какую-то секунду хочется забить на все это. Но я останавливаю себя и пытаюсь понять Гарри. Он не такой, как мама. Я редко слышала от него что-то плохое в чей-либо адрес. Он никогда не попрекал меня. Что это значит?

– Пойдем внутрь и поговорим об этом, – говорит Дрейк. Наконец-то разумное предложение.

Папа соглашается. Когда мы оказываемся в гостиной, я сажусь на диван, пока папа занимает одно из стоящих сбоку кресел. Они обиты светло-коричневой кожей, и я глажу прохладную обивку, чтобы немного успокоиться. Не хочу разборок с отцом. Это не похоже на него, чтобы он появился без жены, что-то говорил. Я даже не догадываюсь, чего ожидать.

– Могу я предложить вам кофе, мистер Рид? – спрашивает Дрейк. – Может, воду? Пиво?

– Хм, я бы, пожалуй, выпил пива, – бормочет папа, поглаживая подбородок, покрытый легкой щетиной.

Я видела его небритым всего пару раз в жизни, и это что-то экстраординарное. Что бы он здесь ни делал, вряд ли он собирается затевать свару или поднимать меня на вилы, раз уж согласен принять предложение о выпивке от Дрейка.

Не видела его пьющим пиво целую вечность. Мама предпочитает красное вино, поэтому, по умолчанию, папа тоже. В их доме есть погреб с европейскими дорогими сортами.

На меня вдруг накатывает волна сострадания. Он всегда был таким уравновешенным, таким спокойным и легким в общении, однако совершенно невыразительным. И мне становится любопытно, не связано ли это с депрессией?

– Белла?

Я смотрю на Дрейка, ожидающего ответа.

– Спасибо, я в порядке. Может, просто воды. – Я смотрю, как он идет на кухню. Если задуматься, он тоже может быть уравновешенным, спокойным и легким в общении, но ни одна женщина никогда не будет так грубо обращаться с Дрейком, как мама с папой.

– Молли сказала… что ты замужем, уже больше месяца, – начинает папа, аккуратно складывая руки на коленях.

Ой-ой. Я просто киваю, внутренне содрогаясь от того, что мне не нравится его обманывать.

– Это правда, – шепчу я.

– Зачем?

Не отвечаю. Что я могу сказать?

Возвращается Дрейк – прекрасный повод прерваться – и вручает папе открытое пиво и бутылку воды мне.

– А где твое? – спрашивает папа, оглядывая его с головы до ног. Дрейк смотрит на мужчину, брови поднимаются, а затем на меня.

– Ты хочешь, чтобы я остался?

– Да, пожалуйста, – одновременно говорим мы с папой.

Дрейк пожимает плечами.

– Понял. Сейчас вернусь.

Уклоняясь от папиного вопроса, я спрашиваю:

– А где мама?

– Спит. Она слегла с мигренью. Вроде она страшно расстроена, что в городе совершенно невозможно найти ни одного приличного ресторана. Вчера вечером я пытался отвезти ее в стейк-хаус в любой из соседних городков, но… ты ее знаешь.

Ага.

К сожалению.

Она всегда «расстраивается», когда окружающие не желают плясать под ее дудку. А сейчас мир перевернулся с ног на голову, и это происходит каждый день, потому что я не сдаюсь и не позволяю ей забрать наследство деда.

– Это очень плохо, – мягко говорю я, хотя жалость адресована в большей степени папе.

– Я не сказал ей, куда иду. Она уснула. – Он делает большой глоток пива, а затем смотрит на бутылку, как будто выпитое лучше на вкус, чем должно быть. Или, скорее, лучше, чем он помнит.

Он делает еще один большой глоток, когда Дрейк возвращается и садится рядом со мной с такой же бутылкой пива в руке.

– Послушайте, вы, возможно, не верите, мистер Ларкин, но я хорошо знал отца. – Он грозит нам пальцем. – И этот брак очень в его духе. Что-то, что явно устроил он. Нетрудно понять, что здесь произошло.

Дрейк молчит, я не произношу ни слова.

Никто из нас не хочет лгать.

– По правде говоря, я не удивился, когда папа оставил все Аннабель. – Папа мягко улыбается, его взгляд немного рассеянный, и он качает головой. – Наплевать на наследство, я отношусь к этому не так, как Молли… Но меня беспокоит твое положение в «Норт Эрхарт». Пугает мысль о том, на что готов был пойти Джон, чтобы ты унаследовала все и исполнила его пожелания.

– Он просто хотел, чтобы компания оставалась такой же процветающей. И чтобы Даллас не угас вслед за ним, – говорю я. – Но ничего этого не будет, если… – Я замолкаю, не желая указывать на очевидное – если мама добьется своего.

Он кивает.

– Понимаю. И я знаю, как он всегда воспринимал Молли. Это ни для кого не было секретом. – Он медленно потягивает пиво и опускает бутылку. – Когда я впервые сказал ему, что мы поженимся, он велел как следует подумать, потому что он не верил в развод. Он сказал об этом, когда договорился о браке между вами?

Не-а. Дед ничего мне не сказал. Я даже не знала об этом. Медленно киваю головой и делаю глоток воды, чтобы заполнить паузу и промолчать.

Папа смотрит на сидящего рядом Дрейка.

– Как насчет тебя? Я знаю, что он должен был что-то сказать, чтобы организовать все это.

Выражение лица Дрейка ничего не говорит.

– Ну, возможно, он передумал за эти годы, – говорит папа. – Хотя сомневаюсь. Он не был человеком, который может поменять мнение из-за погоды или возраста.

Мое сердце начинает биться быстрее. Я не знаю почему, но это жуткое спокойствие, этот странный, откровенный разговор совершенно не свойственен для папы. Но все по-настоящему. Он приехал и ищет ответы на вопросы. С одной стороны, мне хочется сжаться в комок от страха, с другой – просто подойти и крепко обнять.

Ярко-голубые глаза Дрейка на мгновение встречаются с моими. Взглядом даю понять, что я в порядке и хочу услышать, что папа скажет дальше.

Отец откидывается на спинку кресла и скрещивает ноги.

– Ты любила его больше всех, Аннабель. Я тоже, когда-то, до твоей мамы, и все еще продолжаю. Он был хорошим отцом. Я никогда ничего не требовал от него. В глубине души он просто хотел лучшего для меня… даже если делал это чертовски нелепо.

Вау.

Я никогда не слышала, чтобы он говорил что-то подобное.

– Когда ушла из жизни моя мама, Джон был опустошен. Той ночью она легла спать как обычно, а на следующее утро оказалась мертва. Аневризма мозга. Жизнь изменилась в мгновение ока. Тогда он сам занимался делами на ранчо, к тому же проводил на работе по восемьдесят часов в неделю, а я… – Он пожимает плечами. – От меня ожидали, что я подхвачу все, чем занималась мама: домашние и хозяйственные дела. Мне было семнадцать, учился в старшей школе, занимался всеми видами спорта, был в студенческом совете… в общем, все то, что делают подростки в этом возрасте. Последнее, чего я хотел, бежать домой, чтобы приготовить обед, чистить клетки и ухаживать за птицей. Мы много спорили об этом. Я думал, что он должен нанять кого-то, чтобы заниматься этим, а он думал, что это должен делать его сын. Он настаивал, что все семейные вопросы должны решать только родные… Но я думаю, это, возможно, то убеждение, которое он изменил за эти годы. Наемная помощь.

Папа кивает на Дрейка.

Я верю тому, что он говорит, потому что всякий раз, когда я предлагала дедушке нанять кого-то, чтобы помогать ему по дому, он говорил мне, что я звучу как мой отец. До Дрейка.

– Я знал твою маму еще со средней школы, но мы вращались в разных кругах. Я никогда не разговаривал с ней до одной ночи. После игры в баскетбол я тормознул на заправке и вдруг увидел, как она бежит по переулку без пальто. Я догнал ее и спросил, не нужно ли подвезти куда-нибудь. Она запрыгнула в машину и велела ехать. Гнать на полной скорости.

– Что ты имеешь в виду? – Мое сердце колотится где-то в горле, и я протягиваю руку, обхватывая пальцами руку Дрейка.

– Одежда порвана, волосы спутаны, она рыдала. Приятель тетки пытался изнасиловать ее.

На протяжении всего этого удивительного разговора сердце множество раз разрывалось на части, но на этих словах оно едва не остановилось.

Дрейк крепко сжимает мою руку, пытаясь поддержать, в то время как второй тщетно пытаюсь массировать грудную клетку, чтобы унять боль. Но я не в силах остановить бегущие по щекам слезы.

– Прежде чем скажу что-нибудь еще, позволь предупредить. Молли не нужно знать, что я рассказал тебе все это. Она не хочет снова переживать прошлое, – твердо говорит папа. – Девушка, на которой я женился, была из другого мира. Никогда не знала, кем был ее отец. Мать бросила ее лет в пять. Девочка переезжала от родственника к родственнику, пока не оказалась на попечении тетки. Да и то потому, что государство платило той пособие на содержание. В ту ночь я привез Молли домой, сюда, на ранчо, и… такой всегда щедрый и понимающий отец не позволил ей остаться.

– Что? – Я спрашиваю, прежде чем понимаю, что говорю вслух. – Почему?

– У него был целый список причин: начиная с опасений, что она обворует нас, заканчивая фактом, что девушка не из нашего круга. Он позвонил шерифу, того парня сперва арестовали, а потом выдворили из города. Папа сказал, что он решил проблему, и на этом все. Но я-то знал, что это не так. У тетки просто появится другой ухажер, другой обидчик. А Молли некуда будет пойти, если я не сделаю что-нибудь.

Святые небеса.

Сердце впервые в жизни болит за маму, из-за того, что ей пришлось пережить. Начинаю понимать, что сделало ее колючей и неуживчивой. Не могу не признать, как сильно я разочарована в дедушке. Пусть это и было все давным-давно, но такому нет прощения.

– Я знал, что Молли не была беременна, когда она заявила об этом отцу. Ее тетка предусмотрительно заставила ее принимать противозачаточные. Однако я был ее единственной надеждой сбежать из этого города. Даллас неплох, но, как и в любом другом месте, у него есть и другая сторона. Изнанка жизни. А еще я понял, что она – единственная надежда сбежать от моего отца. Он убеждал, что мне не нужен никакой колледж, что для работы на ранчо или в компании не нужно никакое специфическое образование. И не нужно бросать его в одиночестве.

Папа делает еще один большой глоток пива.

– Так что мы поженились и уехали, поступили в колледж. В конце концов папа смирился. Может, где-то чувствовал вину за то, как он относился к Молли, даже когда увидел, что я серьезен. Он оплатил учебу, и не только, за что я ему очень благодарен…

Мне нужна передышка. Медленно выпускаю застрявший в груди воздух и пытаюсь снова вдохнуть. Дрейк пересаживается с кресла на диван, стараясь прижаться как можно ближе, крепко обнимая меня и удерживая, пока привычный мир разваливается на части.

Проходит какое-то время, когда я чувствую, что готова услышать больше. Папа терпеливо ждет, а потом снова начинает, дождавшись моего кивка и одобрения от Дрейка.

– Мы вернулись сюда после окончания колледжа. Но не смогли ужиться вместе. Молли и папа были как масло и вода. Не было ни одной вещи, по которой они могли прийти к единому мнению. Джон ни дня не прожил, не работая от рассвета до заката, а твоя мать никогда не знала никого, кто работал бы стабильно. Всю свою жизнь, когда ей нужно было что-то – одежда, еда или жилье, – она обретала это по счастливой случайности, выпросив у кого-нибудь, или так и не получала желаемого. Она тоже никогда не знала любви. В нормальном ее виде.

Папа скрещивает ноги и наклоняется, глядя на меня.

– Я рассказываю тебе все это, Аннабель, потому что был в похожей ситуации. Я должен был решить, хотел ли отец то же самое, что и я. Как и для тебя, ранчо и нефтяная компания были для него важнее меня. Он всегда говорил – все или ничего. Его «все» было этим. Дом и предприятие были ему важнее. А Молли для него была ничем. – Он откидывается на кресло. – Я выбрал твою мать, потому что для нее я был важнее, чем для Джона.

Я шокирована услышанным. Ошеломлена, поражена, смущена.

– Но ты работал в «Норт Эрхарт?» – Он всегда получал там зарплату. И я точно это знаю.

– Нет, не всегда. Мы уехали ни с чем, даже не на машине, потому что она принадлежала ему. Поскольку я планировал работать в «Эрхарт Ойл» после колледжа, мои дипломы были в области бизнеса и геологии, поэтому я получил работу в другой нефтяной компании на юге. «Юпитер Ойл».

– Господи… Но как? – Я смотрю на Дрейка. Выражение его лица говорит, что он тоже не знал этого.

– Эйвери Браяр тогда там не работал, но, поверьте, Джон перевернется в могиле, если эта компания когда-нибудь приобретет «Норт Эрхарт».

– И сколько ты там проработал? – спрашиваю я, все еще пытаясь переварить услышанное.

– Несколько лет. И тогда мы с папой пришли к соглашению. Он сходил с ума от осознания того, что сын работает в той же сфере деятельности, но не на него. И я пообещал, что больше никогда не буду работать ни в какой другой компании, кроме нашей. Но не с ним. – Он кивает, будто думая о чем-то другом. – Мы были близки к разводу с твоей матерью, когда родилась ты.

Я снова задерживаю дыхание, просто смотрю на него, не отпуская взгляд – слишком мягкий и настоящий.

– Что бы Молли ни думала, я не собирался лишать отца возможности узнать единственную внучку. Чувство вины за то, что я оставил его одного много лет назад, все еще живет во мне. Я знаю, как он был одинок, как все усложнилось. Тогда я тоже чувствовал себя виноватым. Наверное, надеялся, что ты поможешь излечить этот разрыв.

Он делает последний глоток пива.

Господи ты боже мой. Я не могу не взглянуть на Дрейка, думая о его отце, а также о причине, по которой он остался здесь.

Чувство вины. Ядовитые нити, которые связывают слишком много жизней.

Мужчина не смотрит на меня, просто задумчиво глотает алкоголь.

– Но я знаю, что вы заключили сделку. Дед договорился, чтобы мама разрешила ему видеться со мной?

– Да, мы уже добрались и до этой части, – говорит папа. – Я тоже неплохо знал отца. Поэтому заставил подписать соглашение о совместной опеке, потому что знал, иначе он найдет способ забрать тебя у нас насовсем. Я не мог ему этого позволить, как и удержать тебя от знакомства с ним.

Мои глаза горят от слез.

– Господи. Почему… почему ты никогда не говорил мне об этом?

Папа качает головой.

– Надеялся, что это не будет иметь значения. Никогда. Я хотел, чтобы у тебя были воспоминания, и не желал их омрачать. Но когда Молли сказала, что вы двое поженились больше месяца назад, я понял, что папа разыграл козырь. В конце концов нашел способ отобрать тебя у нас.

Боже, от этого бедлама моя голова идет кругом. Я не знаю, что думать, чувствовать или решать по этому поводу.

Я слишком люблю деда, чтобы начать его ненавидеть. Однако и злиться на маму не получается. Даже если она превратит мою жизнь в настоящий ад. Теперь я начинаю понимать, почему отец всегда был таким молчаливым, подавленным. Он пытался быть миротворцем в невозможной борьбе.

Я все понимаю, правда, но не имею представления, что со всем этим делать. Как же справиться с этим безумием?

– Я просто не понимаю тебя, Дрейк, – говорит папа, сбивая с мысли. – Что он сделал, чтобы ты согласился на это? Джон любил заключать сделки, но они всегда были в его пользу. Ты не сможешь выйти победителем в этой. Я посмотрел завещание, наш собственный адвокат по недвижимости тоже проверил его, и… в нем для тебя ничего нет, кроме очень приличной зарплаты и выходного пособия.

Меня пробирает озноб, когда я смотрю на Дрейка. Мне тоже интересно, почему он на это подписался? Мужчина сжимает мою руку, прежде чем отпустить, и наклоняется вперед, чтобы поставить пиво на кофейный столик.

– Я и не собираюсь выходить победителем, – говорит Дрейк. – Когда придет время, я уйду, у меня не будет ничего, кроме того, что принадлежало мне в день смерти Джона.

– Почему тогда ты согласился на его требования? – Впервые за все время этого разговора голос папы звучит так строго.

Он не верит Дрейку. Желание положить ладонь на руку фиктивного супруга так сильно, что я сжимаю руку в кулак, чтобы не сделать этого.

Господи. Не слишком ли быстро я поверила в его историю? Некоторые эпизоды, рассказанные папой, совпадают со словами Дрейка, но некоторые – нет.

– Как вы и сказали, – отвечает Дрейк, – старик был одинок, когда мы встретились. И это длилось годы. Когда он вытащил меня в метель, у меня тоже не было близких рядом. Отец умер незадолго до этого. Думаю, мне и Джону просто нужен был друг. Он нуждался в ком-то, кто присмотрел бы за ним, поскольку здоровье пошатнулось. А я знал, что никто лучше не справится с этим. – Он смотрит на меня. – Потому что он не хотел никого приходящего. Он не желал, чтобы его видели обессиленным и немощным. Так что я остался. До самого его конца.

Папа кивает, потирая подбородок, как он часто делает. Это всегда напоминает мне о дедушке.

– И? – Он пожимает плечами. – Какое это имеет отношение к женитьбе на моей дочери?

Лицо Дрейка не выражает эмоций, что вызывает беспокойство.

– Джон рассказал мне свою версию, – говорит Дрейк. – История знакомая, хоть и есть некоторые различия. Он никогда не упоминал, что вы работали на «Юпитер Ойл». Возможно, это объясняет, почему он ненавидел компанию еще до того, как Браяр сел за штурвал и обратился к нему с предложением о покупке.

Папа складывает руки на груди.

– Пожалуйста, продолжай.

– В кабинете Джона хранится файл с информацией о предприятии. Список сотрудников, выявленные нарушения, перспективы. Он был убежден, что, как только Белла унаследует все, Эйвери заставит ее продать компанию.

– Значит, ты согласился жениться на женщине, о которой ничего не знал, чтобы предотвратить это? Просто потому, что ты был его другом и сиделкой? – Папа чешет голову.

Если бы дед услышал такую историю, он бы охарактеризовал ее одним словом – подозрительно. И Гарри наверняка думает о том же самом.

– Нет, – говорит Дрейк. – Я сделал это, потому что верю в спасение жизней. Джон очень хотел защитить город и его жителей.

Меня всю трясет, и я прячу руки, чтобы скрыть дрожь.

Хмурый взгляд отца становится все мрачнее.

– О чем ты?

Я кусаю нижнюю губу, задаваясь вопросом, как папа отреагирует, когда Дрейк скажет, что дед боялся, что со мной что-нибудь может случиться. Что-то хуже, чем мамины издевки, Эйвери или бог знает что.

– Я согласился жениться на Белле, потому что после ее смерти все передается мне.

– Смерти! – восклицает папа, чуть не вскакивая с кресла. – О чем, черт возьми, ты говоришь?

– Если бы я не была замужем за Дрейком, в случае летального исхода все перешло бы тебе и маме, – говорю я, а затем вздрагиваю, зная, как это ужасно звучит.

Лицо отца бледнеет.

– Ты что, думала, что мы тебя убьем? Из-за…

– Нет, – говорю я. – Не думала и не думаю.

– Тогда почему ты согласилась выйти замуж за незнакомца? – сердито спрашивает папа.

Плечи опускаются. Не соглашалась. Меня обманули, но я не могу сказать ему этого.

– Она не знала о завещании. – Дрейк встает и идет к камину. Он опирается одной рукой на деревянную стойку, обрамляющую каменную трубу. – Она тоже не знает, в какой опасности находится. Как и вы.

– Опасность от чего? От кого? Если что-то происходит, почему мы не можем просто пойти в полицию и…

– Нет. Не все так просто, – отвечает Дрейк, его голос звучит тихо.

– Я не понимаю. К чему ты клонишь?

Я рада, что папа задал вопрос, потому что сама едва ли могу вымолвить хоть слово.

– У «Юпитер Ойл» есть буровые площадки в Дакоте, Вайоминге и Монтане. Это уже совсем не та компания, в которой вы работали. Как только у руля встал Эйвери Браяр, куда бы они ни приходили последние десять лет, от них исходит только насилие. Проблемы с техникой безопасности, ссоры, невыплаты работникам и… пропавшие, мертвые женщины. – Он смотрит не на меня, только на отца. – Особенно там, куда ездил Эйвери Браяр со своим сыном-демоном.

Папины губы дрожат. Он смотрит на меня, а затем снова на Дрейка.

– У Эйвери есть сын?

Дрейк кивает.

– И про обоих, увы, я могу сказать не очень хорошее. Они сделают все, чтобы добиться своего и удовлетворить аппетиты.

Аппетиты. Вот как он это называет. Темное, злое слово, которое выводит меня из себя.

– Ну, не знаю, – говорит папа, снова потирая подбородок. – Ты уверен во всем этом?

Задерживаю дыхание, ожидая услышать больше, но не о сыне Браяра.

Дед заставил нас пожениться, чтобы спасти меня? Знал ли он, что Эйвери прикончит меня, чтобы родители унаследовали все и продали ему?

Имеет смысл. Дрейк рассказал о пропавших без вести девушках в тех районах, где побывал «Юпитер Ойл». По спине пробегает волна мурашек.

Меня наполняет удивительное тепло при мысли, что мужчина готов ради меня встретить лицом к лицу эту угрозу. Он действительно невероятный. Больше, чем просто щит. Скорее рыцарь в сияющих доспехах.

Дрейк медленно кивает.

– Уверен на все сто. Я сделал домашнюю работу на отлично с плюсом.

Папа со вздохом встает, складывая руки за спиной.

– Ну, даже если бы Джон оставил нам «Норт Эрхарт», я бы никогда не позволил Молли продать его «Юпитер Ойлу». Репутация бежит впереди. У них всегда творился какой-то бардак. Браяр должен был навести там порядок, когда приехал из Техаса, чтобы выкупить их. Он был ловким профессионалом, с карманами, набитыми деньгами, и внушительным послужным списком в плане реорганизации предприятий практически с нуля. Но все стало гораздо хуже, чем даже я думал.

Встаю, я должна задать этот вопрос.

– Тогда зачем вы привели его сюда с бумагами, которые я должна была подписать? Зачем позволили приблизиться к нам?

– Он сам вышел на нас, Аннабель. Я хотел, чтобы у тебя был выбор. – Папа пересекает пространство между нами и берет меня за руки, прижимая их к груди в отчаянном порыве. – Пожалуйста, просто поверь, если бы ты проявила интерес к продаже компании, я бы нашел другой вариант. Мы бы рассмотрели все предложения или я бы предоставил тебе помощь с управлением. Мне жаль, что все сложилось таким образом. Я должен был поговорить с тобой раньше или использовать другой подход, но твоя мать была убеждена, что ты послушаешься. – Он грустно улыбается. – Обычно ты так и делала. На этот раз я рад, что ты отказала.

На самом деле я смогла сказать нет только благодаря Дрейку. Отец искренне просит прощения. Конечно, еще остаются кое-какие нерешенные вопросы с мамой. Теперь понимаю, почему она временами ведет себя таким образом, однако я не могу позволить так ужасно обращаться со мной. Разговор по душам с папой вселяет надежду, что, может быть, когда-нибудь, я смогу по-настоящему поговорить с ней и все изменить.

Хотя вслух я этого не говорю. Сегодня – только для него и меня.

Я всегда знала, что он любит меня, но то, каким образом он это сегодня доказал, значит для меня много. В горле комок от эмоций, прижимаюсь к Гарри и шепчу:

– Я люблю тебя, папочка. Спасибо.

– Я тоже тебя люблю, малышка. – Он притягивает меня ближе и обнимает. – Сожалею, что не говорил тебе этого чаще. – Разомкнув объятия, он обхватывает мое лицо руками. – Молли тоже тебя любит. Ей никто никогда не показывал, как надо это делать, поэтому ее до сих пор пугают эти чувства. Если бы ты знала, как сильно она скучала каждое лето и каникулы, которые ты проводила со своим дедушкой, тебе было бы легче в это поверить.

– Я верю тебе, папа. – Смаргиваю с ресниц непрошеные слезы. – Теперь я понимаю намного больше. Обо всем. – Говоря, целую его в щеку.

Он кивает и отходит назад, ласково потрепав по щеке. Мужчина поворачивается к Дрейку.

– Проводите меня, мистер Ларкин. Почтальон оставил корреспонденцию, когда я приехал, поэтому я захватил ее для вас.

– Конечно, но меня зовут Дрейк, – говорит он, пристраиваясь сбоку. Папа улыбается.

– В таком случае тебе стоит называть меня Гарри.

Я все еще моргаю от слез в глазах, но успеваю сказать вслед:

– Пап, мы с Дрейком собираемся в город на ужин этим вечером. Не хотите ли присоединиться к нам? Ты можешь привести маму. Выберем ресторан, который ей по душе.

– Уверен, ей понравится эта идея, – отвечает папа. – В отеле вполне приличная кухня. Давайте встретимся там в семь.

Да, я помню, что изначально мы собирались продемонстрировать Эрин кольцо, но это важнее.

– Отлично.

Когда они вместе выходят из комнаты, я без сил падаю на диван.

Черт! Ну и денек.

Дрейк

Я иду следом за Гарри через парадную дверь и спускаюсь по ступенькам крыльца, благодарный ему за правильно расшифрованный взгляд, когда я уточнил, что Белла не знала о завещании.

Он умен, понимает, что история о женитьбе ради Джона – полное дерьмо, умело вплетенное в правду. Да, я чертовски уважал Джона, но не настолько, чтобы пойти на это даже ради дружбы.

Настоящей причиной, по которой я согласился, и старик, возможно, тоже это знал, была Винни.

Он знал, что порой по ночам я ору во сне, брежу и матерюсь. Никак не могу забыть ту ситуацию, отпустить ее. Винни была моим другом, она была невинна и не заслуживала такой смерти. И все забыли ее, отмахнулись, как от куска мусора.

Джон догадывался, что я не успокоюсь, пока не поймаю убийцу, даже если для этого придется подставить под пули собственную задницу.

Ненависть к «Юпитер Ойл» и Эйвери Браяру – вот что сделало нас с Джоном единомышленниками.

– Так кто же ты на самом деле? – спрашивает Гарри, когда мы подходим к его машине. – Продажный агент из ФБР? Парень, который свалил из банды байкеров? Мститель с топором наперевес?

Странные вопросы не удивляют, но у меня нет на них ответа. Мститель, пожалуй, самое верное определение.

– Ничего из вышеперечисленного.

– Тогда почему, ради всего святого, ты используешь мою дочь в качестве приманки? – Его голос леденеет, наполняясь обещанием смерти, что так не вяжется с его видом мягкого, безвольного человека.

Его глаза такие же зеленые, как у Беллы, и полны недоверия.

Проклятье.

Он попал в яблочко. Я даже самому себе не хотел признаваться. Однако именно из-за этого я согласился на аферу с женитьбой.

Я знал, что они придут. Эйвери уже приличное время вынюхивал тут в округе, искал способ нанести удар, особенно после того, как Джон заболел. Старик знал это и беспокоился за Беллу. Он хотел, чтобы кто-то был в силах справиться с этим дерьмом, и не обязательно законным образом. Если бы дело дошло до грязной игры, он хотел быть уверенным, что у нее есть человек, который в состоянии сражаться, стрелять и даже убить, если ублюдки решат перейти от жесткого прессинга к прямым угрозам.

Я думал так же, как сейчас Гарри. В глазах Эйвери она является слишком легкой добычей. Первое время меня сводила с ума эта мысль, но, если я что-то и понял, эта девушка не сдастся так легко. Она бы не уступила родителям и «Юпитер Ойл», даже если бы меня не было рядом. Она была бы готова и к худшему развитию событий.

Но это самое чертово худшее развитие событий может подстерегать за любым углом ежеминутно.

– Я не использую ее как приманку. Не так, как ты думаешь, – говорю я. – Проверь записи в кадрах. Я – личный телохранитель. Уже четыре года. Сначала для Джона, теперь для Беллы. Я здесь для того, чтобы перехватить любое поползновение Эйвери и удостовериться в том, что при попытке такового он будет задержан. И любого из подобных шагов с его стороны будет достаточно для того, чтобы его арестовали, обвинили и осудили. «Юпитер Ойл» потеряет остатки репутации на рынке, и по крайней мере пять штатов и тридцать городов вздохнут с облегчением, когда этот мерзавец выйдет из строя.

Гарри смотрит на дом.

– Его конченый сыночек уже в тюрьме, – использую убедительный довод в разговоре.

Нахмурившись, мужчина кидает на меня взгляд.

– В самом деле?

– Ты видел ориентировки в участке? Угрюмый чертила с татуировкой дракона? Это и есть сынок Эйвери.

Гарри дергает бровью и качает головой.

– Однако. В таком случае это имеет смысл. Папа не пошел бы на крайние меры, если бы речь шла всего лишь о том, чтобы надрать задницу конкуренту. Особенно если у него подмоченная репутация.

Есть кое-что, не укладывающееся в общую картину, но я предпочитаю не упоминать об этом. Во-первых, почему, черт возьми, Эйвери позволил случиться этому аресту Дракона? Наверняка следует быть готовым к его побегу или даже чему-то более зловещему.

Не желая умалять любовь Джона к Белле, я говорю:

– Дело не только в этом. Не совсем. Джон очень любил твою дочь и заботился о ее безопасности.

– Раскаяние… Чертовски много всего в этом слове, – отвечает Гарри. – Я столько раз хотел позвонить ему. Спросить, нужно ли ему что-нибудь, но боялся, что он повесит трубку, снова выкинет меня из жизни.

Киваю, прекрасно понимая, о чем он говорит.

Я часто подумываю позвонить Энджи, но боюсь того же самого. После смерти папы она велела скрыться с глаз, хотела, чтобы я больше никогда не приезжал домой. Кто станет ее винить в этом? Я поклялся, что выполню ее желание.

Надеюсь, что сестренка поймет меня, когда Дракона упекут за решетку за убийство Винни. Я знал, что это был он, и выяснил, где его можно было найти в тот день, когда оставил отца. Но Энджи позвонила из-за пропавшего папы до того, как я успел добраться до злодея.

Гарри открывает дверь своей машины.

– Подожди, у меня же ваша почта.

Удивлен, что он ее забрал. Думал, это повод пригласить меня выйти. Беру стопку конвертов, стянутых резинкой.

– Спасибо.

– Я должен помочь, – говорит он. – Что я могу сделать, чтобы мы избавились от Эйвери Браяра?

Просьба так же искренна, как и извинения перед Беллой. Я рад этому. Ей нужно было услышать все, что сказал отец.

– Эйвери считает, что держит вас с Молли на коротком поводке. Это играет нам на руку. Будем надеяться, пока он верит, что успешно продвигается законным путем, он не будет пороть горячку.

Пасущийся в загоне Эдисон громко фыркает. Черт.

Вспоминаю о защитном колпачке от бинокля. Кто-то наблюдал за домом, и есть у меня пакостное чувство, что теперь знаю, кто это был.

– К тому же при вашей помощи мы всегда будем в курсе, где он, – холодно отмечаю я.

– Ты прав. Я позабочусь, чтобы Молли оставалась на связи. Они оба думают, что у них есть шанс на успех.

Не знаю, нужны ли доказательства или мужчина поверил на слово. Как бы там ни было, я решаюсь и достаю колпачок от бинокля из заднего кармана.

– Сегодня на пастбище я нашел вот это, а также следы шин. Двое арестованных были не единственными, кто шарахался здесь в ту ночь. Третий наблюдал и заранее выехал на шоссе, чтобы успеть убраться подальше и вызвать людей. Удобно.

Глаза Гарри округляются.

– Боже мой. Я спрашивал, что он делал здесь так поздно тем вечером. Эйвери сказал, что неподалеку есть буровая площадка.

– Нет, – говорю я, качая головой. – Он врет. Если бы у «Юпитер Ойл» были скважины, я бы знал. Джон нанял бы кого-нибудь, чтобы сжечь их к чертям собачьим.

Гарри ухмыляется.

– Да, он был мужественным человеком, хоть и позволял упрямству взять верх.

– Именно таким он и был, – соглашаюсь.

Отец Беллы протягивает руку, которую я пожимаю. Слишком много людей оказываются гремучими змеями, когда узнаешь их поближе. И это великое облегчение, когда происходит наоборот.

Гарри садится в машину и закрывает дверь, опуская стекло.

– Увидимся в ресторане, только предупреждаю, что я пока не собираюсь посвящать во все это Молли. Я не могу. Ни во что, связанное с Аннабель… – Его кадык судорожно дергается, когда он сглатывает. – Ни во что рискованное, если вдруг что-то пойдет не так. Если будет хоть какой-то намек на угрозу, ты должен будешь позвонить мне, Дрейк. Ты понял?

– Не вопрос. – Уговор дороже денег, и Гарри Рид заслуживает большего доверия, чем я думал.

Он вручает мне визитку.

– Вот мой мобильный. Будь на связи.

Я киваю, кладя карточку в карман.

Какое-то смутное ощущение страха наполняет меня, когда он уезжает. Казалось бы, этому нет никаких веских причин. Ничего не изменилось. За исключением того, что я признался себе, что я здесь не ради Беллы или Джона. С самого начала это была моя охота на проклятого Дракона.

Несколько лет назад

Возвращение домой заняло много времени.

В жизни на гражданке имеется намного больше преимуществ и намного меньше опасностей. Но в ней не хватает одной вещи – умения ею пользоваться. Возможно, поэтому я цеплялся за каждую маленькую деталь старой жизни в Кинсливилле, которую знал до службы в армии, как ребенок, кутающийся в любимое одеяло в попытке спрятаться от монстров под кроватью.

Я пропадал в «Тимберсе» – спортивном баре в родном городке, где всегда чувствовал себя как дома. Здесь я выпил первое легальное пиво с приятелями между контрактами, когда вернулся домой достаточно взрослым. Черт, пока папе не пришлось отказаться от спиртного из-за ухудшившегося состояния, я даже пару раз пил там вместе с ним, зная, что это его любимая забегаловка.

Все постоянные клиенты знают друг друга по имени. Здесь всегда что-то происходит, хорошее или плохое. В один вечер это «вискитерапия» для Пита, который переживает третий развод. В другой – караоке с Линдой, которая исполняет классику восьмидесятых. Благодаря пению этой леди я запасался впрок историями для своих ребят в лагере темными ночами в пустынях и безветренных горах, когда нам просто надо было отвлечься и посмеяться над какой-нибудь ерундой. Но в основном каждый раз я жду с огромным нетерпением одну тихую девушку, которая теряется на фоне окружающих. Уинифред Мей. Она по-прежнему электровеник, ей единственной хватило смелости прикрыть мою задницу в седьмом классе.

Мы росли, по-прежнему поддерживая друг друга. Она показала себя отличным товарищем, участвуя во всех наших совместных проделках. Потом я подрос, совсем отбился от рук, и однажды она спасла мою задницу по-настоящему.

Я ввязался в заваруху с Джексоном Кроули, местным хулиганом, и он уже практически сломал мне нос, в то время как все остальные дети лишь смотрели и потешались. Он был тем подленьким сукиным сыном, который пугал одним лишь взглядом. Любого. Но не Винни. Она подскочила и швырнула ему в морду комок грязи, предоставив мне шанс сбить противника с ног. Это был единственный день, когда кто-то осмелился напасть на Джексона. Мы тогда удирали со всех ног, смеясь и радуясь неожиданной победе, друзья навеки, о которых из-за этого случая летом говорила вся школа.

Я присаживаюсь рядом с ней и заказываю пива, сегодня вечером немного «Пилснера». Она бросает на меня короткий взгляд и бормочет:

– Игрушечный вариант.

Мы оба смеемся.

– Да уж, сегодня вечером налегать не стоит. Хочу пораньше вернуться, чтобы начинать искать работу, как нормальный человек. Армейской заначки не хватит на всю жизнь. Как мелкие, Винни?

Она улыбается.

– Сущее наказание. С учетом, что трое уже выпорхнули из отчего дома, должно было быть полегче, но Дрю… сам знаешь, как обстоят дела.

К сожалению, знаю.

Когда я заканчивал среднюю школу, родители Винни погибли в автомобильной аварии. Так и получилось, что она застряла в Кинсливилле, вместо того чтобы использовать стипендию от Калифорнийского университета для изучения истории.

Сказал ей, что она поедет туда через год. Потом еще через один. А затем у нее просто опустились руки, и я не знал, как поддержать в ситуации, когда жизнь тянула вниз, поймав в ловушку, как девушка всегда того и боялась. Она осталась воспитывать четырех младших братьев и сестер на скудные выплаты от резервации, плюс хваталась за любую работу, которую могла найти.

Я уж и так и эдак предлагал ей помощь. Сказал, что мне не нужны деньги, пока я надрываю задницу по указанию Дяди Сэма, не имея возможности их тратить, но она была слишком горда. А потом обнаружил, что она была права, сказав, чтобы я оставил эти деньги для собственной семьи, для Энджи и папы.

– Только не говори, что он отжигает до сих пор. Ты вроде говорила, что он согласился попробовать курс реабилитации?

– Ключевое слово попробовать. – Собеседница глубоко вздыхает. – Это продлилось около недели, Дрейк. А потом я нашла в комнате косяк с травкой и заначку.

– Черт, – зло ругаюсь. – Винни, мне так жаль. Если нужно, чтобы я что-то сделал, дай знать. Хочешь, я найду этих придурков, с которыми он тусуется, и я…

– Мне нужно, чтобы ты выслушал, – говорит она, отрываясь от напитка. – Просто выслушал. Это все, что я когда-либо хотела, и ты – единственный, кто это делает. И потом, ты… ты сдержал обещание: остался другом даже после всей этой хрени.

Я улыбаюсь, хоть ее слова и разрывают мне сердце.

Все та же старина Винни. Она родилась упертой и стала только сильнее. Я хлопаю ее по плечу и дружески обнимаю.

Проклятье.

Возможно, в другой жизни у нас могли бы сложиться отношения. Одна из романтических историй о любви с самого детства, где жизнь восхитительно прекрасна и каждый получает заслуженный хеппи энд.

Но это не так. И хотя она очень красива, я не могу думать о ней в этом русле. Я всегда испытывал к ней братские чувства. Она знает все мои секреты, а я – ее.

– Леди, в твоем распоряжении всегда будут мои уши и плечо.

Впервые я услышал о беде ее младшего брата во время последнего контракта. Он начал баловаться еще в школе и постепенно скатился. Сначала выпивка, потом травка, а потом перешел на более жесткое дерьмо. В последнее время Винни мало что рассказывала, но читать между строк нетрудно. Пацан, подсевший на наркоту, а может, ее распространяющий, угрожает усугубить их непростую жизнь. И это все происходит ежедневно у нее под носом.

– Ты отличный друг, – шепчет она, наклоняясь и цепляясь за руку в поиске дружеской поддержки. И это прикосновение – душераздирающий показатель, как сильно она нуждается во мне сегодня вечером. – В эти выходные я собираюсь сесть и поговорить с ним по душам. Буду откровенна, хотя и сказала, что нужен слушатель, возможно, мне потребуется одолжение.

– Все что угодно.

Я как никогда серьезен. Она не попросила бы, если бы не была на грани.

– Понимаешь, я боюсь того, что могу найти при обыске комнаты. Я не вчера родилась, но с чем-то я могу справиться. Но если найду… – Она делает паузу, оглядывает бар, а затем шепчет прямо в ухо, прикрывая рукой: – Если там будут наркотики, украденные вещи, оружие… Я бы хотела, чтобы ты помог избавиться от них. Конфисковать, сдать, уничтожить, что угодно.

– Ни слова больше, – говорю я ей. – Позвони, когда соберешься осмотреть его вещи. Я приеду и улажу все. Покажешь, что надо забрать, а я сделаю остальное. Все, чем в силах тебе помочь, Винни.

Она улыбается.

– С…спасибо. Я горжусь тобой. Знаю, что ты так и сделаешь.

– Чушь, Винни. Я горжусь тобой еще больше. – Это наша с ней коронная фраза, которую мы говорили друг другу со школьной скамьи.

Она позволяла себе нервничать только перед концертами. Я в шутку подпихивал ее в спину затвором тромбона, заставляя ступить на сцену, а перед этим говорил наши признания.

Хочу тобой гордиться.

Хочу гордиться тобой еще больше.

И тут происходит то, от чего сердце разрывается. Замечаю слезы в ее глазах. Со времен нашей снежной битвы я никогда не видел ее плачущей. Даже когда она рассказывала о подонке, что прожил с ней три года и изменил с бывшей подружкой, прямо в брачной постели. Даже после похорон ее родителей, когда она была ошеломлена, шокирована и больна.

– Эй, ну ладно тебе. Сегодня вечером у них тут караоке, и знаешь что? Слишком давно Дрейк Ларкин не давал представлений в Кинсливилле. Сиди и смотри. Я собираюсь побить старушку Линду за ее же деньги прямо сейчас.

Она смеется, пока я допиваю свое пиво, чтобы набраться храбрости и подойти к микрофону. К концу вечера слезы на глазах возникают только от счастья и смеха. Я умудряюсь выиграть угощение за счет заведения для всех посетителей бара, когда Линда признает поражение после того, как я делаю ее аж на трех песнях Джонни Кэша^[26].

Это последний раз, когда я наблюдаю, как Винни смеется или плачет. Когда вижу ее живой.

Три дня спустя, в пятницу, Энджи звонит мне. Она работает младшей медсестрой в больнице и предупреждает, что Дрю привезли на скорой. Четыре сломанных ребра, рана на лице, колотая рана в боку, серьезная кровопотеря. Сначала я попытался дозвониться до Винни, но она не ответила. Думая, что она в больнице, я бросился туда в надежде, что найду ее. Никаких следов. И я ничего не слышал о ней, пока парень не очнулся и его не допросила полиция резервации. Я знал одного из офицеров, и он слил информацию.

Дрю рассказал им две вещи.

Винни ушла. Исчезла, и весь дом был разгромлен.

Затем он пробормотал что-то о Драконе, человеке, который забрал ее.

Мне потребовалось несколько дней, чтобы разобраться, кого, черт возьми, он имел в виду под этим странным прозвищем. Когда я взял след и в приступе ярости кинулся за ними в погоню в снежный буран, было уже слишком поздно.

Слишком поздно для Винни и папы.

Наши дни

– Что ты делаешь?

Вздрогнув от неожиданности, я оборачиваюсь. Белла стоит на крыльце.

Стряхнув плохие воспоминания, отвечаю:

– Просто смотрю на Эдисона и задаюсь вопросом, сколько еще тюков сена нужно скинуть.

– Ты совершенно неугомонный. Чисто машина. После разборок с папой ты хочешь вернуться туда, на чем тебе прервали. – Она хихикает. – Нужна помощь?

Мне понадобилась секунда, чтобы понять, какую помощь она имеет в виду. Ее улыбка такая сексуальная, что сбивает меня с ног.

– Скоро, милая. А сейчас мне нужно, чтобы ты взяла это. – И я передал ей почту, захваченную Гарри. – Мне надо закончить работу, принять душ, а потом мы поедем в город на ужин.

Как бы мне ни хотелось повторить начатое на сеновале, это должно подождать до вечера. Или мы никогда ничего не сделаем.

– Как знаешь. – Она подмигивает, прежде чем развернуться.

Маленькая чертовка.

Иду к сараю, пытаясь убедить себя в собственной правоте. Если у меня осталась хоть капля мозгов, я не должен позволять нам повторить сегодняшнее безумие. Но я не могу придумать вескую причину для отказа. Мы оба взрослые и хотим этого. Ради всего святого, мы даже женаты!

К тому времени как я заканчиваю сбрасывать сено и укладывать брикеты в стойло, пот льется градом. Поправляя последний тюк, я замечаю кое-что под скрепляющей его упаковочной лентой.

Старый стикер.

Усмехаюсь. Джон любил эти штуки. Потянувшись, я осторожно отлепляю его, чтобы не порвать бумагу.

«Белла, я хочу гордиться тобой. Дрейк, а тобой хочу гордиться еще больше. Эдисон, веди себя прилично. Если кто-то читает записку, то вы знаете, что я все еще с вами.

С любовью, дед (Джон)»

Я застываю, уставившись на фразу, которую он написал для меня. «Хочу гордиться тобой еще больше». Хитрый старый засранец. Полагаю, я говорил ему, что это были последние слова, которые я когда-то сказал Винни. Если он хотел ударить меня, не находясь здесь, ему удалось.

Он знает, как напомнить мне, что поставлено на карту.

Усмехаюсь подписи, будто я не знаю, кто это написал. Кормлю Эдисона, а затем направляюсь к дому.

Белла на кухне в тонком шелковом халате. Очень коротком.

Горло опаляет дикий жар.

– Ты в этом поедешь в город?

Ее лицо сияет.

– Не-а. Мой мобильник лежал тут и зазвонил, когда я только вышла из душа. Я спустилась потрепаться со своей подружкой Алексой. – Она смотрит на мою руку. – Что это?

– Это тебе. Нашел в тюке сена. Джон, должно быть, прилепил, прежде чем я сложил брикеты на чердаке.

Девушка читает записку и смеется. Для нее нет никакого скрытого смысла, только трогательное, счастливое послание от деда. Мы вместе поднимаемся по лестнице, обсуждая странную привязанность Джона к стикерам.

С каждым шагом борюсь с желанием попросить присоединиться ко мне в душе. Она усмехается, когда мы расстаемся в коридоре.

Я стою под холодной бодрящей водой. Единственная управа на моего дружка, которому придется вести себя тихо следующие несколько часов.

Нет, я, конечно, могу взять себя в руки и все такое, но… черт.

Сидеть рядом с Беллой, такой нарядной и красивой, зная, как она выглядит голой, и мириться с выходками Молли Рид – это будет чересчур тяжелое испытание для свирепствующего за ширинкой парня.

Завязываю полотенце вокруг талии, захожу к себе, чтобы одеться. Комната Беллы пуста, дверь открыта, в воздухе остается легкий шлейф ее духов. Таких же простых, сладких и воздушных, как она сама.

Направляюсь к комоду, чтобы проверить срок годности на пачке хранящихся там презервативов.

Швыряю пару штук в кошелек, зная, что рядом с Беллой меня может накрыть где угодно. И когда закрываю ящик, в глаза бросается какой-то конверт.

Что это? Я беру его в руки и вытаскиваю клочок бумаги.

Открытка с соболезнованиями? Я переворачиваю конверт и вижу, что он адресован семье Джона Рида. Волосы на затылке встают дыбом при виде знакомого почерка.

Я открываю открытку, и мой живот сворачивает узлом.

«Мои искренние соболезнования всей вашей семье. Потеряв отца несколько лет назад, я знаю, какую боль вы сейчас испытываете, и хочу сказать, что со временем она станет легче. Я не знала мистера Рида. Только что прочитала в интернете о конце его земного пути. В списке родных и близких в некрологе упоминается Дрейк Ларкин, близкий компаньон. Я его сестра. Надеюсь, что вы передадите ему просьбу связаться со мной, когда будет удобно. Дети и я хотели бы получить от него весточку. Мы слишком давно ничего не слышали о нем.

С уважением, Энджи Ларкин».

Дерьмо. Я никогда не читал некролог Джона и, черт возьми, не знал, что в нем упоминается мое имя. Роджер Джонс занимался вопросами по связям с общественностью и рассылкой извещения о смерти Джона, вероятно, используя материал, который тот придумал сам.

Но я не могу связаться с Энджи. Не сейчас.

Пока Дракон не окажется за решеткой навсегда.

Он все еще в тюрьме в участке Уоллеса, что кажется совершенно бессмысленным.

Эйвери должен был вытащить его еще неделю назад. Я просто не могу поверить, что Браяр оставил все как есть. Мерзавец всегда исчезал до того, как находились какие-либо улики. И у него всегда было алиби.

И, как по мановению волшебной палочки, папаша тут же переводил его на другую площадку. Когда начинается бурение на новых перспективных участках, Дракон обычно слоняется поблизости. Должно быть, Браяр думал, что заполучит «Норт Эрхарт», как только Джон умрет, и планировал отправить сынка на один из новых участков.

Я кладу открытку на комод. Энджи была в ярости, когда я искал Дракона после смерти Винни, она и сейчас вспылит.

Когда все закончится, я съезжу домой. Повидаюсь со всеми. Налажу отношения. Но пока этот день не наступил, я не могу прийти к сестренке с корявыми «прости-извини». Не следует отвлекаться от того, что мне нужно для завершения миссии, даже на слишком соблазнительный отвлекающий фактор внизу.

Одевшись, я спускаюсь. Белла ждет меня в гостиной. Тело реагирует раньше разума. «Офигительно горячо»: платье такое же изумрудно-зеленое, как ее глаза, и короткое, как грех. Оно заканчивается чуть выше колен, а босоножки на высокой шпильке делают ее стройные, идеальные ноги еще соблазнительнее.

– Ты прекрасно выглядишь, – говорит она.

Я? Чушь собачья.

Я просто надел рубашку на пуговицах, черные джинсы и чистые ботинки. Отрицательно качаю головой.

– Это ты у нас звезда сцены, милая, – говорю я. – Ты так сногсшибательна, что весь город будет удивляться, какого черта делаешь рядом со мной.

Без преувеличения. Ее распущенные волосы так и просятся, чтобы я намотал их на кулак. Блестящие каштановые волны струятся по плечам, прикрывая руки. О господи.

Она смеется.

– Мой гардероб довольно скуден. Я позаимствовала это у подруги вместе с черным платьем, которое надевала на похороны.

Глядя на низкий вырез, я тут же вспоминаю сеновал. Я трясу головой, чтобы прочистить мозги, но это мало помогает.

– Надеюсь, оно не понадобится ей в ближайшее время.

– Нет. Она отдала его мне. Это платье подружки невесты, которое Алекса надевала на свадьбу. Она ненавидит этот цвет, считает, что на мне оно выглядит лучше, подходит под глаза.

– Черт возьми, она совершенно права.

Девушка с кокетливой улыбкой смотрит на меня, проходя мимо.

– Готов?

Я оборачиваюсь, чтобы последовать за ней, но вид роскошной задницы чуть не сбивает с ног. Она божественна. После ужина я уволоку Беллу в спальню и узнаю, как сладко она будет дрожать в моих руках.

Берем пикап, и я заставляю свой алчущий взгляд сосредоточиться на дороге, но он все время сползает к ее голым ногам, заставляя мелькать картинки возможного будущего.

– Ты видел конверт, который я положила в спальне? – спрашивает она.

Наконец девушка произносит что-то менее сексуальное.

Сжимаю крепко челюсти и смотрю на шоссе.

– Да.

– Ты звонил ей? Энджи?

– Нет.

Белла моргает, изучая меня.

– Позвонишь?

– Не сейчас.

– Почему нет?

Я чувствую себя дохлой змеей, которую она тыкает палкой.

– Позвоню, когда придет время, милая. Давай пока отложим это. – Чувствуя, что она готова задать следующий вопрос, быстро добавляю: – У нас сейчас и так достаточно первоочередных дел. Нет смысла добавлять сюда еще и мои старые семейные вопросы.

Напряженное молчание ясно показывает, что мой ответ не впечатлил.

Быть посему.

Никакого другого она от меня сейчас не услышит.

Когда мы подъезжаем к ресторану отеля, я смотрю на нее, вытаскивая ключи из замка зажигания.

Она улыбается.

– Готов?

Для меня большое облегчение, что она не возвращается к теме с открыткой от Энджи.

– Готов и горю желанием. Как насчет тебя?

Она смотрит на ресторан и кивает.

– Удивительно, но я рада увидеть родителей, узнав о прошлом. Многое стало понятнее. – Она слегка морщится. – Должно ли так быть, но мне кажется правильным знать эти подробности. Это не сделает нас с мамой лучшими друзьями в одночасье и даже не заставит забыть все те мерзкие, злобные пакости, которые она делала, но… это что-то, с чем можно работать. Это то, что идет на пользу.

– Уверен, что так и есть. – Я открываю дверь и обхожу вокруг пикапа, помогая девушке выйти, а потом держу руку на ее спине, когда мы заходим внутрь.

Родители входят через дверь, ведущую в отель.

– Мы увидели, как вы заезжаете, – говорит Гарри, протягивая руку.

– Аннабель, чудесно выглядишь, – говорит Молли, целуя воздух возле щеки Беллы.

– Спасибо. Ты тоже.

Ее мать качает головой.

– Я была вынуждена заказать одежду через интернет, с собой ничего не было.

Когда они вдвоем входят в столовую, Гарри кладет руку мне на плечо, удерживая на несколько футов позади.

– Знает ли шериф Уоллес о том, что в его участке арестован сын Эйвери? – спрашивает он, пока мы неспешно следуем за женщинами.

– Да. Уоллес знает почти все, что знал Джон о «Юпитер Ойл».

– Знает ли он все то же, что знаешь ты?

Стараюсь не показывать, насколько напряженным становится все тело.

– Что ты имеешь в виду?

– Аннабель не будет в безопасности, пока «Юпитер Ойл» не закроют или, по крайней мере, не арестуют руководство. Эйвери будет продолжать пытаться подкупить ее. Он непреклонен. Не нужно никаких хитрых сделок или обвинений в неэффективном управлении, что Джон откопал. А вот девушки, о которых ты говорил, пропавшие из резерваций… Если персонал компании действительно замешан и ты сможешь доказать это, это станет их концом.

Его тон меня удивляет. Он все понял. Почему я его недооценивал?

– Уоллес может проверить личность любого, кто сидит у него в тюрьме. Что-то может всплыть.

– Он уже все проверил, – говорю я. – Ничего ни на одного из них. И по кличкам тоже пусто.

– Хреново. Я надеялся, что он что-то нарыл.

Мы уже подходим к столу, и я спасен от необходимости отвечать. Молли бросает на меня взгляд, когда я подвигаю стул для Беллы, который ясно дает понять, что ее я, возможно, тоже недооценил. Если она когда-нибудь узнает правду, объяснить ей все это будет в десять раз сложнее, чем Гарри. Эта женщина оторвет мне яйца, если вдруг вздумает, что именно я спровоцировал хаос в жизни ее дочери.

Белла

Не знаю почему, но я чувствую себя на седьмом небе от счастья.

Вечер прошел хорошо.

Мама ни разу ни на что не пожаловалась, а папа болтает с Дрейком, словно они старинные приятели. И вместо того, чтобы наслаждаться жизнью, я должна сидеть и ждать у моря погоды? Нет никакой ни погоды, ни непогоды.

Я на это надеюсь.

Знаю дедушкины аргументы по поводу брака, понимаю истинные мотивы Дрейка помогать мне. Осознаю, что послужило причиной его ужасной семейной ссоры много лет назад.

Больше никаких сюрпризов, говорю я себе.

Но-о-о на самом деле…

Уголок глаза дергается от легкого тика.

Вообще-то один сюрприз есть.

Дрейк не знает, что я уже позвонила его сестре. Энджи Ларкин не ответила, но я оставила голосовое сообщение. Сказала, что с Дрейком все в порядке и где он. Мужчина стал таким раздражительным, когда я спросила о сестре. Это доказывает, что ему нужно поговорить с ней и выяснить отношения. Лучше раньше, чем позже. Разговор поможет, мне стало легче после встречи с отцом. По факту ничего не изменилось, еще слишком рано, но я больше не чувствую на плечах всю тяжесть мира.

Не так, как сегодня утром, когда Дрейк не разговаривал со мной. Затем визит матери, а потом…

Мое сердце трепещет, когда я смотрю на Дрейка.

Наши занятия любовью в сене были такими же сказочно порочными, как и восхитительными. Алекса умрет, когда услышит об этом. Она знает о проблемах, с которыми я сталкиваюсь при знакомстве с мужчинами. Подруга годами подкалывала моей девственностью, говоря, что нужно сломать лед. Когда-то я думала, что нашла нужного мужчину, но ошиблась.

А Дрейк сам нашел меня, схватил и закружил в вихре огненного блаженства, и теперь я не могу дождаться, чтобы повторить это снова.

Может быть, поэтому я чувствую себя такой окрыленной. Но это и пугает.

Огромный, покрытый татуировками, голубоглазый ковбой за столом перестал быть чужаком. И это изменилось в мгновение ока, всего за несколько недель. Что же будет дальше?

Шесть безумных месяцев – времени более чем достаточно для того, чтобы два человека влюбились друг в друга.

– Аннабель, ты едва прикоснулась к еде, – говорит мама, глядя на тарелку. – Хочешь, чтобы я вернула это обратно на кухню?

– Нет! Просто эти макароны такие сытные. – Я взбиваю вилкой соус альфредо^[27].

– Это все углеводы. От них уровень сахара в крови может подскочить до опасного предела.

Киваю, хотя знаю, что углеводы не имеют ничего общего с шумом в ушах, который появляется, когда я смотрю на Дрейка. Еда – последнее, что у меня на уме.

– Ну что ж, – говорит мама, промокая уголки рта салфеткой. – Я не собираюсь оставлять это просто так, так что…

О нет. Все шло так идеально. Что опять?

– Было ли официальное объявление о свадьбе? – спрашивает она.

– Не думаю, что это необходимо, – говорит папа. – Мы с тобой обсуждали это, дорогая. У Аннабель есть куча других забот, на которых нужно сосредоточиться прямо сейчас. Например, что она намеревается сделать с «Норт Эрхарт».

– Она продает его мистеру Браяру, – огрызается мама, окидывая отца оценивающим взглядом. – Это единственное очевидное решение.

Папа качает головой.

– Не по той цене, которую он предложил. Компания стоит в пять раз больше.

– В самом деле? – Мама ошеломленно распахивает глаза, и я практически вижу мелькающие в них знаки доллара. Она кладет руку на руку мужа. – Гарри, ты никогда…

– Не упоминал об этом? – Он улыбается ей. – Нет, дорогая, не упоминал. Я хотел посмотреть, насколько этот человек попытается сбить цену, чтобы сопоставить с основой для реального предложения. Все это, конечно, было малоприятным, но в результате Аннабель, возможно, сделала нам величайшее одолжение своим упрямством.

Мать смотрит на меня и медленно, задумчиво кивает, затем переспрашивает:

– В пять раз, Гарри? Ты уверен?

Папа выпивает вина, чтобы скрыть улыбку.

– Это как минимум.

Мать поднимает бокал и делает глоток.

– Ну, тогда нам просто нужно перестать тратить на него время и ходить вокруг да около, не так ли?

Папа улыбается и подносит свой бокал к ее.

– Терпение – добродетель. И, честно говоря, чем раньше мы разберемся с Эйвери Браяром, с его… запятнанной репутацией в этой отрасли, тем быстрее получим встречные предложения от более уважаемых компаний.

Наступает моя очередь улыбнуться в ответ. Я знаю, что он делает. Выбивает для нас самое ценное – время. Если мы сможем отговорить маму от сделок с «Юпитер Ойл», то в течение следующих нескольких месяцев папа сможет убедить ее во всем остальном. Дрейк и я останемся одни, чтобы решить остальные проблемы без вмешательства родителей.

– В пять раз! – снова восклицает мама, чокаясь с папой. Затем она поворачивается ко мне. – Знаешь, Аннабель, возможно, я была довольно… поспешна в выводах. Но не понимаю, почему ты нагрубила и устроила засаду с этим нелепым и странным соглашением. – Она замолкает на секунду, оглядывая Дрейка. – Хотя вижу, что у тебя были свои причины. Возможно, они были у вас обоих.

Я кидаю быстрый взгляд на папу. Нужно, чтобы я подыграла.

– М-м-м, да, мама. Я хорошо подготовилась, внимательно изучив маркетинговые исследования, которые дедушка проводил последние пару лет. Они все есть у Роджера Джонса. Если бы сейчас согласились с предложением, мы бы потом себе все локти искусали. Нужно было как-то остановить это. Я собиралась сказать, но…

– Ерунда. Я была слишком поспешна, – говорит Молли, смягчая тон, как обычно, когда уверена, что все идет по ее плану. – Ты спасла меня от себя самой, Аннабель.

Улыбаюсь, но не ее уверенности в скорой продаже компании. Меня осеняет, насколько неверно я всегда воспринимала происходящее. Думала, мама всегда держит ситуацию под контролем, но на самом деле это папа придумывает какие-то по-настоящему грандиозные вещи. Родители снова чокаются. Я нахожу под столом руку Дрейка, переплетаю пальцы.

– Аннабель? – Это снова мама.

Они с папой держат бокалы над центром стола, ожидая нас. Мы все чокаемся.

Ужин с родителями – это всегда надолго.

Мама настаивает на перемене из пяти блюд и рюмке хереса по окончании. Закругляемся в районе десяти вечера. Мы вчетвером идем к выходу, где мама пожимает мне руки и снова чмокает воздух рядом со щекой. Не уверена, касались ли меня когда-нибудь ее губы. Не то чтобы это имело значение. Уж точно не сегодня. Рим не был построен за один день, и установление нормальных отношений может занять какое-то время.

– Должна признаться, с кольцом он угадал, – говорит она, все еще держа меня за руку и рассматривая украшение более внимательно. – Даже похоже на кольцо от «Тертлмен». – Не отрывая глаз, она спрашивает: – Дрейк, где ты нашел такое кольцо здесь?

Он усмехается.

– Я здесь и не искал. Заказал в Фениксе. Это «Тертлмен» от «Блэк Рино».

Эти имена для меня ничего не значат, но я не разбираюсь в ювелирном дизайне.

– Нет! Этого не может быть, – восклицает она в священном ужасе.

И, прежде чем я понимаю, что она делает, мама стягивает кольцо с пальца и принимается рассматривать его внутреннюю поверхность.

Она задыхается.

– О боже! Это же «Тертлмен»! – Глядя на Дрейка, она в шоке шепчет: – Но это невозможно! Иногда идеальное кольцо выискивают годами! И дело даже не в деньгах! Как ты умудрился провернуть это за несколько недель? Кинозвезды ждут дольше!

– Легко, когда знаешь человека, который на короткой ноге со всеми известными ювелирными дизайнерами, – говорит Дрейк.

Мама надевает кольцо обратно.

– Ты должна его застраховать, немедленно. – Она поворачивается к Дрейку с улыбкой, что слаще меда. – Что за «друг» и откуда ты его знаешь?

О, нет, только не это!

– Армейский приятель, – говорит Дрейк. – Мы служили вместе с Ноксом Карлайлом. Сейчас он управляет крупнейшим ювелирным бизнесом на юго-западе, женат, ребенок, вытащил свой выигрышный билет в лотерее под названием «С тех пор они жили счастливо».

– Нокс, – повторяет мама, словно запоминая. – Ты должен будешь нас познакомить.

Дрейк кивает, но ничего не обещает. С трудом сдерживаю смешок.

– Спокойной ночи, – говорит папа, останавливая маму, прежде чем она задаст Дрейку очередной вопрос. Гарри целует меня в щеку. – Еще поговорим.

Мы с Дрейком желаем спокойной ночи и выскакиваем чуть не бегом.

Не знаю, кто из нас хочет сбежать быстрее. Когда наши взгляды встречаются, мы оба смеемся.

– Нужно что-нибудь? – спрашивает он, выруливая пикап с парковки.

Сам знаешь, что мне нужно.

– Нет. У нас все есть. – Я вся дрожу от сладкого предвкушения.

Беседуем о чем-то незначительном по дороге домой. Требуется целая вечность, чтобы добраться до ранчо.

Дрейк паркуется в гараже, заходим через заднюю дверь. Не могу больше ждать, чтобы прикоснуться к нему.

– Ноги просто отваливаются, – говорю я, кладя одну руку ему на плечо и опираясь на него всем весом, пока скидываю босоножки.

Его руки сползают на талию, поддерживая, а затем накрывают попу. Оставив обувь там, где она упала, я смотрю на него и тянусь за поцелуем.

– Тебе следовало надеть свои сапоги, милая.

Я хочу поцелуй, черт возьми, а не очередную подколку!

– Они бы прекрасно смотрелись с этим платьем.

Он пожимает плечами и направляется на кухню.

– Хочешь чего-нибудь?

Да! Я лишь заглядываю в кухонный проем.

– Нет, слишком тяжелый выдался денек. Я иду спать.

– Ладно. – Его голова в холодильнике. – Выключу свет, когда поднимусь чуть позже.

У меня обрывается сердце.

Не этого я ожидала после сеновала. Выхожу из комнаты.

– Спокойной ночи.

– Спокойной.

Его голова по-прежнему в холодильнике, руки что-то перебирают.

Захожу за угол, чтобы, оставаясь незамеченной, видеть его. Мужчина выныривает с пустыми руками и захлопывает дверцу. Ладони прижаты к поверхности холодильника.

Он снова избегает меня. Почему?

Я тихонько отхожу и поднимаюсь по лестнице.

После того, что случилось на сеновале, я могу поклясться… Но подождите!

Если бы я не свалилась с сена, ничего бы не случилось. И сейчас нечего ждать.

Возбуждение возвращается. Это только мое решение. Дрейк постоянно повторяет об этом.

Скорее поднимаюсь по лестнице. Через несколько минут заканчиваю с душем. В коротком желтом халате на голое тело подхожу к двери, прислушиваясь. Сердце замирает, когда слышу тяжелые шаги на лестнице. Опаляет жаром, когда мужчина проходит мимо, в уборную, где я специально оставила бюстгальтер и трусики на краю ванны.

Я почти задыхаюсь, когда он входит в свою комнату.

Заставляю себя выждать еще несколько минут, просто чтобы продлить интригу. Страстное желание, невыносимая потребность в нем убивает. Какую странную власть обрел Дрейк Ларкин над моим телом.

Не знала, что такое вообще возможно. Эмоции поглощают меня полностью. И если что-то не произойдет в ближайшее время, мне придется ублажать себя самостоятельно. Я приоткрываю дверь и крадусь на цыпочках через коридор, постоянно прислушиваясь. От движения внутри свет, пробивающийся под дверью, на мгновение моргает, а потом гаснет. Сердце колотится, когда я наклоняюсь, подслушивая. За дверью раздается тихий стон. Ухватившись за возможность, я тихо стучу.

– Дрейк?

Тишина.

Нащупав ручку, поворачиваю ее и осторожно толкаю дверь.

– С тобой все в порядке? – спрашиваю шепотом. В ответ все та же тишина, и моя рука тянется к выключателю. – Показалось, ты стонал.

Я щелкаю выключателем, затаив дыхание. И чуть не прикусываю язык.

Он на кровати, полулежа, совершенно обнажен. И, господи боже, у него стоит.

Мужчина похож на огромного, вальяжно раскинувшегося тигра, мышцы перекатываются под татуированной кожей, а на крепко сжатых губах блуждает греховная улыбка. Но самое великолепное – его глаза, две ярко сияющие синие бездны, чей взгляд прикован ко мне.

Господи ты боже мой!

Да что со мной творится?

– Слух тебя не обманул, милая, – хрипло каркает он в ответ. – Это был стон.

С трудом заставляю себя оторвать взгляд от его раздувшегося, пульсирующего члена и снова посмотреть на него.

– Почему?

– Ты смотришь на причину. Все из-за того, что ты творила сегодня вечером.

Ой, мамочки.

– Ты так и не поняла, красавица, что произошло только что внизу, на кухне? – Он делает паузу, достаточно долгую, чтобы я покачала головой. – Мне хотелось, чтобы ты на своей шкуре испытала все то, что я чувствовал с самого обеда. Ты допустила одну ошибку, когда мы сегодня трахались, Аннабель.

Я задерживаю дыхание, щеки горят, как от солнечного ожога. Что-то в том, как он произносит полное имя, моментально делает меня готовой ко всему. Чудо, что я до сих пор держусь на ногах.

– Ошибку?

– Огромную. Ты бросила меня на несколько часов с каменным стояком. Когда мы трахаемся, будь уверена, это минимум два, три или даже четыре раунда.

О. Мой. Бог.

Он это серьезно? Чем дольше смотрю на него, тем больше понимаю, что да, он говорит честно.

– Гарри немного помешал нам. Похоже, у меня не было особого выбора, кроме как…

Он молниеносно садится и резко наклоняется вперед. Прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, он срывает поясок с халатика, распахивая его.

– Вот твой выбор, детка. Иди сюда и возьми его в рот. Приласкай как следует. И твои сладкие розовые складочки получат такое наслаждение, что ты еще долго будешь вспоминать Дрейка.

Его глаза берут в плен. Я поглощена, захвачена ярко-синим светом, чувствую себя обнаженной, уязвимой и принадлежащей ему.

Волнует ли меня, что будет дальше?

Мысль, что у него так стоит на меня, приводит в трепет. И его просьба… это именно то, над чем я частенько задумывалась.

Я улыбаюсь, делаю шаг вперед и опускаюсь на корточки между раздвинутых колен. В голове вспыхивают воспоминания о парочке грязных фильмов, которые как-то притащили Алекс с девчонками, ведь все примерные ученицы колледжа так делают.

Мама умерла бы, если бы узнала. Потому что это она настояла, чтобы я вступила в женский клуб в первый год обучения. И после сегодняшнего вечера появится веская причина сказать за это спасибо.

– Хм, ну не знаю. Ты уверен, что он готов? – шепчу я, мучительно медленно поглаживая тело кончиками пальцев.

Он сверлит меня взглядом и хватает за руку, которая скользит по его животу.

– Я серьезно, милая.

– А я и не шучу. – Улыбаясь, опускаю руку вниз, мои собственные внутренние мышцы судорожно сжимаются, когда провожу по прессу, а затем по дорожке жестких волосков, сбегающих прямо к покачивающемуся стволу.

– Белла, – рычит он, нетерпеливо отрывая мою руку и опуская ее ниже.

Вау. Когда пальцы касаются обжигающе горячей кожи его члена, он слегка вздрагивает.

– Черт возьми! Сейчас же!

Не нужно повторять дважды. Обхватив пальцами, я не останавливаюсь, чтобы насладиться его теплом, твердостью. Сразу начинаю скользить по нему рукой. Соски ноют, я теку, когда глажу его пульсирующую длину до самого основания.

Слишком медленно. Я без ума от его дрожи. Мощные мышцы сокращаются, демонстрируя мою власть над ним. Слишком хорошо помню, что мужчина может сотворить со мной, если обрушится со всей мощью.

– Белла, – стонет он. – Ради всего святого…

– Нет, ради меня, – шепчу я, снова проводя рукой вверх и вниз по стволу, на этот раз немного быстрее, и обхватываю пальцами яички, нежно лаская и исследуя.

В его глотке зарождается животный рык.

Я смотрю на него, на то, как блестят его глаза, как глубоко, до крови, прикусывает он нижнюю губу.

– Белла.

Нравится, как звучит мое имя. Отпускаю яички, крепко сжимаю член и несколько раз двигаю рукой вверх-вниз. Когда достигаю головки, чувствую что-то скользкое и опьяняющее. Жемчужная капля стекает по члену, и от ее вида моя влага течет по стиснутым бедрам, понукая быстрее гладить и двигать рукой. Пенис бешено пульсирует в моем захвате, и я улетаю.

Рыча, Дрейк хватает меня за талию и притягивает к себе. Он наматывает мои волосы на кулак, так, чтобы кожу головы лишь едва опалило жаром, а затем толкает меня вниз, прямо на свой член.

Едва успеваю провести языком по верху, прежде чем обхватить губами головку.

Во рту его кожа ощущается мягче и нежнее, бархат на стальном стержне. Ровном, гибком и невероятно твердом.

Я с восторгом знакомлюсь с его терпким, солоноватым вкусом и привстаю на коленях, чтобы вобрать его глубже, больше, дальше.

– Черт.

Еще один низкий гортанный стон, точно такой, как и заманивший меня сюда. Его пальцы запутываются в волосах и притягивают, направляя движения.

Приглушенный всхлип вырывается из меня. Впускаю его настолько глубоко, как могу, как он настаивает, прижимаясь языком к нижней части раздувшейся головки.

Алекса говорила мне, что парни обожают это. Голова Дрейка запрокидывается назад, а челюсти сжимаются, и я чувствую, как его член набухает во рту.

На какое-то мгновение я пугаюсь, что он вот-вот кончит. Но все его огромное тело дрожит и судорожно корчится, снова и снова, а мощная грудная клетка вздымается и опадает от рваных вздохов.

Нет, не сейчас. Я еще не закончила и не хочу останавливаться. Моя рука работает, уши горят, и снова слышу, как он бормочет проклятья вперемешку с грязными словечками.

– Черт! Проклятье! Милая, ты неподражаема.

Я ликую. Он протягивает свободную руку, играя с моими сосками, усиливая жар, от которого в крови вскипает дикое желание.

Моя рука двигается синхронно с губами. И я нахожу тот самый нужный, идеальный ритм, с наслаждением вслушиваясь в издаваемые им дикие звуки, превращающиеся в непрерывный рев.

Все тело становится жестким, мышцы буквально каменеют, и я знаю, чувствую, что Дрейк вот-вот взорвется, но продолжаю облизывать, поглощать и вбирать его член, одновременно работая рукой как заведенная.

– Белла! Белла, черт возьми! Я…

Тугая струя бьет мне в глотку, изливаясь, извергаясь во рту.

И это восхитительно.

С удовольствием принимаю и глотаю это. Я хочу испить до последней капли, но он кажется бездонным. Я переполнена и вынуждена отступить. Несколько капель стекают по ложбинке, будто помечая меня, чтобы не было никакой ошибки.

Я – его.

Мгновение спустя он обессиленно падает навзничь, все еще рыча, пульсация его члена замедляется, пока я продолжаю его ласкать.

– Святые небеса, – шепчу я, стирая дорожку семени одним пальцем, и оно тут же впитывается в кожу.

– Не то слово.

Дрейк дышит как загнанная лошадь. Честно говоря, я тоже. Он излит досуха, а я вот-вот взорвусь. Но мужчинам, увы, нужен отдых, даже такому, как Дрейк. Он подвигается, и я присоединяюсь к нему на кровати, оказываюсь в его объятиях. Я лежу ошеломленная и потерянная. Смогу ли когда-нибудь вернуть контроль над своим телом?

Дрейк улыбается.

– Ты самая горячая штучка, которую я когда-либо видел.

Вспыхиваю до корней волос.

– Так уж и самая. Ты подлизываешься…

– Еще как, – ворчит он, кладя тяжелую руку на лобок. Если он хотел, чтобы я немедленно замолчала, то миссия выполнена.

Не могу произнести ни слова, когда его большой палец находит клитор. Идеальное давление – ласкающее, дразнящее, разжигающее сладкий адский огонь, от которого я все громче постанываю.

– Видеть, как мое семя стекает из твоего рта, было самой восхитительной вещью, которую я когда-либо видел, Белла. И я сдохну, если не получу тебя прямо сейчас. Мне было так сладко в твоих губах, слаще, чем я мог себе вообразить, а я всегда плачу долги.

Два пальца нежно раздвигают мои складки. И я подаюсь навстречу его руке, не в силах сдержать всхлип.

Улыбаясь, он перекатывается, подминая под себя, и коленом раздвигает мои ноги. Черт возьми, то есть он не шутил насчет очередного раунда?

Все еще растерянная, я спрашиваю:

– Ты серьезно?

Он целует в макушку.

– Какие уж тут шутки.

– Ну ладно, ковбой. Дай мне знать, когда будешь готов.

– Через тридцать секунд, – рычит он, вдавливая в кровать своим весом. Он ласкает грудь одной рукой и прихватывает губами сосок второй.

Рай. По-другому не описать эти ощущения, когда он начинает нежно посасывать его, легко прикусывать зубами и обводить твердеющую горошину языком.

Язык блуждает по телу вверх-вниз, а затем прокладывает огненную дорожку из коротких, жалящих поцелуев к губам. Он дразнит остро-сладким обещанием того, что собирается сделать со мной, медленно проникая внутрь и откатываясь обратно, каждым скольжением все больше сводя с ума.

Боже! Как я здесь оказалась? Под этим великолепным невероятным мужчиной?

Я лежу на кровати на спине, с широко разведенными ногами, и кровь бьет набатом в ушах. Дрейк прерывает опьяняющий поцелуй и громко чмокает в кончик носа.

– Лежи и не двигайся, женщина, – приказывает он.

Я хватаю его руку, когда он поднимается на кровати надо мной.

– Ты куда?

– Резинка, милая. Говорят, нужная штука во время секса. Мы пока не планируем делать маленьких Ларкинов, но черт меня побери, если не собираемся как следует попрактиковаться в этом.

Что-то в его тоне, в том, как и что он говорит, заставляет меня прикусить нижнюю губу. Да, это шаблон из шаблонов. Все это до последней мельчайшей детали безумно, дико и вообще плохая идея. Но я так возбуждена, когда он рывком открывает ящик комода и бегом возвращается с небольшим пакетиком в руках, что мне просто плевать на все это.

Наблюдаю, как он разрывает пакет зубами, и привстаю.

– Можно я помогу?

Он пристально смотрит на меня.

– А ты этого хочешь?

Я протягиваю руку и киваю.

Он вручает мне упаковку, откидываясь назад и опираясь на руки. Вид его большого эрегированного члена, готового и рвущегося в меня, – радость для глаз. Вскрываю обертку и недоуменно моргаю, крутя в руках маленькое резиновое кольцо.

– Хм… ты уверен, что эта штука налезет на…

– Если ты поможешь ему.

Я наклоняюсь, пытаясь понять, как это сделать.

Подопытный подрагивает и покачивается всего в нескольких дюймах от моего лица. Я изучаю его, не зная, должна ли медленно раскатать его по всей длине или натянуть, действуя руками, как пару минут назад.

– Господи, Белла, не пытайся сделать это идеально. Просто надень на него эту чертову штуку.

Я смеюсь, помещая центр диска на головку, а затем раскручиваю по всей длине, как он и просит.

– Я бы не поверила, если бы не увидела своими глазами.

– Скоро привыкнешь, потому что следующие шесть месяцев тебе придется частенько этим заниматься. – Он мягко толкает на спину и устраивается между моими ногами. – Но сначала хочу проверить, смогу ли я заставить тебя поверить своим глазам.

Широко раздвигаю бедра, предоставляя ему максимальный доступ и едва сдерживая стон, когда он проводит кончиком члена по клитору.

– О да-а-а, – хрипит он, потирая, но не входя.

Я закатываю глаза и хватаюсь за простыни, отчаянно нуждаясь в большем и начиная злиться, что он только дразнится.

– Эй! Просто надень меня на эту чертову штуку. – Я улыбаюсь, копируя его предыдущее указание.

На его лице то ли улыбка, то ли гримаса нетерпения. Он берет член в руку и направляет его в меня, по-прежнему не продвигаясь дальше.

Я готова, говорю я себе. Даже более чем. Но при этом немного нервничаю, отчаянно надеясь, что это должно быть проще, чем в первый раз. Дрейк, прищурившись, смотрит на меня – два голубых прожектора, выжигающих душу, – и медленно погружается до упора. Я хватаюсь за его плечи, вскидывая бедра, подталкивая их вверх, навстречу ему.

Я наполнена им, его пульсацией, не могу вдохнуть, и это чистой воды магия – чувствовать каждый его дюйм так глубоко, так правильно.

Я вскрикиваю, двигаясь в отчаянной, бессмысленной попытке заставить пенис скользить во мне. Ему это, похоже, нравится. Дрейк закидывает ноги себе на плечи и срывается в бешеный темп.

– О боже!

Это не должно накатить так быстро, не так ли? Я превращаюсь в безумное стонущее, всхлипывающее существо из-за этого гиганта, врезающегося в меня, наращивающего темп, вколачивающегося в меня тем быстрее, сильнее и глубже, чем больше я принимаю его, чем шире для него открываюсь.

Словно напротив меня не человек – гора, бульдозер, чертова динамо-машина, каждым своим движением будто впрыскивающая подобный молнии всплеск удовольствия, прошивающий насквозь.

После нескольких ударов он застывает и стискивает бедра, удерживая меня на месте.

– Открой мне тайну, Белла. Как, черт возьми, ты можешь быть такой горячей, не имея никакого опыта? – Его глаза широко распахнуты и полны недоумения.

Я качаю головой, отчаянно пытаясь двигаться под ним.

– Это все ты, ковбой. Других причин нет.

И с сердитой усмешкой изо всех сил сжимаю его член внутри себя. Его невероятные голубые глаза затуманиваются.

– Проклятье!

– Я же не была совершенно невежественна до сегодняшнего дня. Я смотрела всякие неприличные фильмы в колледже, читала разную литературу. Я…

– Милая! – Он делает паузу, со свистом втягивая воздух, и его широкая татуированная грудь медленно вздымается. – Если ты будешь говорить о сексе, не используя слово «трахаться», у нас будут проблемы. Стыд и срам, если в твоей хорошенькой головке полно грязных чертовых мыслей, которые ты стесняешься озвучить.

Вспыхиваю, когда его рука скользит по моим ребрам, подмышке, ключице, далее по шее, добравшись, наконец, до подбородка. Он нежно охватывает его.

– Посмотри на меня, Белла. Хотя бы попробуй. Если хочешь, чтобы я двигался так быстро, глубоко и резко, чтобы у тебя искры из глаз посыпались, просто скажи, что ты этого хочешь. – Он прячет улыбку, я чувствую это.

Вот скотина! Но черта с два я могу проигнорировать его просьбу. Этот бешеный, великолепный член, который он держит – просто держит! – во мне, самая громадная издевка и одновременно чертово искушение, которое только возможно придумать.

Поэтому я попытаюсь.

Я медленно охватываю его мускулистую спину ногами, чувствуя, как он против воли шевелится во мне.

– Трахни меня, Дрейк. Трахни меня так, чтобы искры из глаз посыпались.

– Черт, – шепчет он, и его взгляд вспыхивает.

Он начинает двигаться, сначала мучительно медленно, скользя туда-сюда, и этот темп завораживает. Я подстраиваюсь под его толчки, подаваясь бедрами вперед.

Мы находим наш идеальный ритм, и я снова теряюсь.

Не существует ничего, кроме горящих потусторонним огнем голубых глаз Дрейка и ощущения нарастающей огненной волны между ног. Есть только мы и это удивительное трение, гортанный рык сквозь зубы, когда мужчина начинает ускоряться. Длинные глубокие толчки заполняют меня до упора. Он рычит и что-то нечленораздельно бормочет. И я, совершенно потерявшись в этом водовороте ощущений, уже не понимаю, какая именно часть его тела так мучительно остро и невыносимо сладко трется о клитор, что я выгибаюсь дугой при каждом этом прикосновении.

– Ох, Дрейк. Черт, твою мать!

Я сейчас кончу!

Мои внутренние мышцы начинают быстро сжиматься вокруг его горячего ствола, и безумная волна жара медленно катится снизу вверх по всему телу. А потом он прикусывает кожу зубами, достаточно сильно, чтобы осталась отметина. И я кончаю так громко и ярко, что искры сыплются из глаз.

Просто разноцветные звездочки на ослепительно белом поле раскаленного экстаза.

Он глубоко во мне, изливает на меня всю свою силу, вколачивает себя безумным движением поршня, пока его рык дрожью прокатывается по моей коже.

Его оргазм такой мощный и внезапный, что, кажется, от него меня уносит второй раз, волна за волной, заставляя гортанно кричать от сладкого освобождения.

Я цепляюсь за мысль, что должна удержаться, не утонуть, не позволить этому обрушившемуся девятому валу уничтожить меня, пока член Дрейка пульсирует, а сам он хрипит от удовольствия, будучи не в силах остановиться, пока не иссякнет полностью.

Ад и все его грешники!

Мои ногти впиваются в мышцы его спины, когда меня несет цунами по имени Дрейк Ларкин, бог секса.

– Дрейк! – Я снова выкрикиваю его имя, кончая, захлебываясь безудержным удовольствием, от которого вот-вот потеряю сознание. Взлетаю высоко-высоко и мягко скольжу вниз, мягко, как перышко, и тягуче, как патока, а потом чувствую его губы, яростно терзающие мои. И отвечаю с той же страстью.

Позже я думаю, что этот дикий, злой, почти на грани боли поцелуй – наша попытка вернуться на грешную землю. Попытка убедить себя, что, черт, ну не может всего лишь секс быть настолько хорош.

За ночь мы повторяем это трижды.

И даже когда все кончено и каждая мышца моего тела ноет и тянет, обещая отомстить завтра болью, я не знаю, к чему это приведет. Или во что превратится. Сегодня я принадлежу Дрейку, и я счастлива.

Сегодня мы действительно муж и жена.

А завтра? А через месяц? Должны ли мы будем сделать это в последний день, когда истекут отпущенные нам шесть месяцев?

Не могу вообразить, кем бы мы стали друг для друга, если бы не дедушкино завещание, или мои безумные родители, или «Юпитер Ойл». Они связали нас.

Ладно, признаю, возможно, во мне сейчас говорят бурлящие в крови гормоны.

Это не меняет того факта, что я боюсь.

Я так напугана, что никогда не захочу, чтобы Дрейк Ларкин вдруг оказался где-то, но не здесь. Не рядом со мной, обнимающий своими огромными руками. Слишком прекрасная и живая иллюзия, чтобы оказаться всего лишь сном.

Утром я расплачиваюсь за все.

Никогда в жизни у меня не болели так ноги, даже когда я сдавала кросс по пересеченной местности или ездила верхом на Эдисоне в течение нескольких часов, когда была маленькой девочкой.

Но и утром Дрейк не оставляет в покое. Он снова берет меня, наклонив над кроватью, сотрясая бедную старую мебель так, что она чуть не разваливается.

Он называет это «утренний трах», по его словам – самый сладкий.

И, кажется, я начинаю верить.

Потому что когда я только прогнулась и позволила ему снова наполнить меня, я подумала, что сойду с ума от боли в бедрах.

Но! Сюрприз! Все прошло к тому времени, когда мы закончили. Он, изрыгающий проклятия сквозь зубы, его обжигающе горячая ладонь на моей заднице и жалящий смесью боли и острого удовольствия укус, прямо перед тем, как я улетела второй раз за утро. Мне понадобится ручка и бумага, чтобы сосчитать, сколько раз мы делали это за последние двадцать четыре часа. Приятные воспоминания. Особенно когда я смотрю на мужчину. Вот как сейчас. Он уже на улице, снова чем-то занят. Наблюдаю за ним через кухонное окно.

Мой телефон разрывается трелью, пугая, но я продолжаю следить за Дрейком, когда иду к стойке, чтобы достать мобильный.

Номер кажется знакомым, поэтому нажимаю на значок ответа.

– Алло?

– Привет, Аннабель? Это Энджи Уолкер, сестра Дрейка Ларкина… ты звонила вчера и оставила сообщение.

– Да, это Белла. И да, я звонила. Я внучка Джона Рида. Хотела проверить. Дрейк уже перезвонил тебе? – Я задерживаю дыхание в ожидании ответа и возвращаюсь к окну, чтобы наблюдать за ним.

– Нет, увы, к сожалению. – Она делает паузу перед тем, как продолжить. – Честно говоря, не уверена, что Дрейк это сделает. Он гордый человек, и то, как мы расстались после смерти отца… Это было ужасно. Я должна сделать первый шаг, иногда Дрейк бывает упертым.

Киваю, хотя знаю, что она меня не видит.

– Я в этом уже убедилась.

Еще одна пауза. Потом она говорит:

– У меня необычная просьба.

– Какая именно?

– Ну, завтра у детей начинаются весенние каникулы, так что у меня будет неделя отпуска, и, ну… до Далласа всего три часа езды или что-то около этого от Кинсливилля через границу штата. Я хотела спросить, если бы мы вдруг приехали в…

– Пожалуйста! – Я ловлю себя на том, что практически кричу. – Пожалуйста, Энджи. Приезжайте к нам.

Я улыбаюсь. Дрейк будет рад их видеть.

– О, ты уверена, что все в порядке? В статье, которую я прочитала, сказано, что он был наемным работником, типа помощника? Или компаньона?

– Все верно. Он жил здесь с моим дедом последние четыре года. – Я оглядываю кухню. – Помогал по хозяйству на ранчо и заботился о Джоне, когда тот заболел.

Еще одна долгая пауза.

– В самом деле?

На сердце становится тепло.

– Да, и он справился на отлично. Я так благодарна ему за все, что он сделал, Энджи, я даже не могу тебе сказать…

Дрейк оглядывается через плечо, видит меня и машет рукой. Не желая, чтобы он знал, с кем я разговариваю, я машу в ответ, а затем отворачиваюсь, понижая голос.

– Так когда нам ожидать вас? Тут полно места для детей.

– Не хотела навязываться. Остановимся в отеле в городе, просто подумала, что мы сможем навестить его.

– Разумеется. И подумай еще раз, где вы остановитесь. У нас тут огромный старый фермерский дом. Я обожала его, когда была маленькой девочкой, и держу пари, что твоим детям он тоже понравится. Когда вы приедете?

– Думаю, через несколько дней, нормально?

– Отлично! Я не скажу ни слова Дрейку, но, пожалуйста, Энджи, пока не бронируй номер в отеле. Заезжайте сперва к нам. Здесь редко бывает много людей, так что можно не переживать на этот счет.

– Хорошо, и спасибо, что позвонила. – Она снова делает паузу. – Знаешь, я расплакалась, когда услышал твое сообщение… столько времени прошло… Я скучала по брату.

Всем сердцем тянусь к ней.

– Я тоже очень рада, что позвонила, и счастлива, что ты приедешь в гости. Не могу дождаться встречи с тобой, Шерри и Терри.

– Дрейк говорил тебе о них? – спрашивает она, и ее голос становится звонче.

– Конечно. Скоро обо всем поговорим, Энджи. Все будет хорошо. Я обещаю.

Дрейк

Дерьмо.

Я не могу поверить в то, что слышу. Новость оглушает, будто меня хорошенько огрели по башке битой.

– Ты уверен, что это не ошибка? – спрашиваю у Гарри.

– Определенно. Я сейчас в офисе шерифа. Приехал поговорить с Родни, но Шелия сказала, что он занят, и поделилась по секрету. Он скончался, Дрейк. Это еще не опубликовано официально, поэтому…

– Я понял.

Только, черт возьми, в этом вообще нет никакого смысла. Это просто не укладывается в голове. Дракон не может быть мертв. Эйвери Браяр никогда бы этого не допустил. Я перебираю возможные варианты, даже самые безумные, типа уловки с целью организации побега из тюрьмы, применение наркотика, от которого человек будет выглядеть мертвым, или же еще какое-то другое дерьмо.

Затем я слышу сигнал входящего звонка на вторую линию и смотрю на экран. Черт.

– Похоже, Уоллес звонит мне прямо сейчас. Я наберу позже.

Отключаюсь прежде, чем Гарри успевает что-то сказать.

– Алло?

– Дрейк? Ты не поверишь, – говорит Уоллес. – Черт, я даже не знаю, как тебе сказать. Тут такое дело. Мы нашли Холдена Метцера – он же Адам Браяр – мертвым сегодня утром в своей камере.

И я будто слышу это впервые. Интуиция просто вопит о том, что тут что-то нечисто.

Забавно, что я настолько расстроен тем, что сие дьявольское отродье вернулось к своему создателю, но это лишь потому, что я не верю в это ни на секунду.

– Причина смерти? – спокойно спрашиваю я.

– Пока неизвестно. Коронер уже в пути. Я бы сказал, похоже на передозировку, но не могу понять, как он умудрился достать что-нибудь. По прибытии их обыскивали, посетителей у него не было. Никакой возможности протащить что-то незаконно.

– Ты звонил Браяру? – спрашиваю я.

Уоллес прочищает горло.

– Нет. Мы должны действовать осторожно, Дрейк, сделать все строго по инструкции. Эйвери никогда не признавал, что Адам его сын. Мы записали его под фальшивым именем, по поддельной социальной страховке. Я однажды упомянул фамилию, спросил, не родственники ли они, когда Адам мелькнул в старой базе данных, Эйвери отрицал, как и Адам. Он утверждал, что никогда не видел Эйвери, пока тот не остановил их на обочине дороги.

Кишки завязываются узлом. Час от часу не легче.

– Ты веришь им?

– Не знаю. Мы так и не смогли ничего нарыть, даже никаких совпадений отпечатков пальцев, но… очевидно, все это очень дурно пахнет. Просто не могу сказать, что именно. – Уоллес вздыхает. – Как только обо всем узнает пресса, начнется светопреставление. Ничего подобного раньше в Далласе не случалось. Не в моей тюрьме точно.

В глубине души сочувствую ему, но я в бешенстве.

– Что насчет другого парня? Того мелкого, с глазами-бусинками, без одного пальца? – Чувствуя на себе взгляд, я оглядываюсь.

Белла. Смотрит на меня в окно. Рот невольно растягивается в улыбке до ушей. Никогда в жизни мне не хотелось проваляться весь день в кровати так сильно, как сегодня утром.

– Не сказал ни слова, – отвечает шериф. – Даже не посмотрел мне в глаза, когда я рассказывал об Адаме.

Я должен сосредоточиться, поэтому отворачиваюсь, чтобы не видеть дом.

– Они ведь сидели в отдельных камерах, так?

– Да, между которыми толстенная бетонная стена. Завтра состоится предварительное слушание по делу.

Мои пальцы сжимаются в кулак.

– Что насчет адвоката? Кто-нибудь приходил к ним?

– Да, парень, назначенный судом, и за ним следили все время его визита. Все записано на камеру, я скоро просмотрю отснятый материал.

Я не знаю, что и думать, но уверен, что Эйвери приложил к этому руку. Каким-то образом.

– Когда ты получишь отчет коронера?

– Думаю, что не раньше, чем через неделю. Им придется отправить тело в Дикинсон, чтобы посмотрели специалисты, – отвечает Уоллес.

Черт возьми, он прав.

У города нет таких возможностей, да они никогда не были нужны. Даже во время нефтяного бума, который внезапно грянул, ресурсы были крепко завязаны исключительно на добыче, а не на создании инфраструктуры.

Даллас пострадал, когда ажиотаж спал. К счастью, «Норт Эрхарт» был в миллион раз успешнее фирм-однодневок, выросших как грибы в других местах Северной Дакоты и оставивших после банкротства города-призраки.

Я сомневаюсь, что даже Гарри знает о старой шахте на территории ранчо, которую унаследовала Белла. В этой земле все еще полно полезных ископаемых. Джон всегда говорил, что их можно разрабатывать, используя современные методы. Компания владеет правами на добычу, но старик всегда говорил, что это он оставит кому-то моложе и мудрее, кто использует его накопленный опыт в нефтяном бизнесе.

– Буду держать тебя в курсе, – говорит мне Уоллес. – И… прости, Дрейк. Понимаю, что на самом деле лажа какая-то вышла. Я знаю, как сильно ты хотел упечь этого ублюдка.

– Спасибо. – Отключаюсь и перезваниваю Гарри: – Уоллес считает, что это была передозировка.

– Я в курсе, собираюсь навестить их адвоката.

– Ты его знаешь?

– Учился с ним в средней школе. Я позвоню, когда что-то выясню.

Белла выходит из дома, когда я вешаю трубку. На ней джинсы и очередная клетчатая рубашка, и она выглядит столь же чертовски соблазнительно, как и в прошлый раз, когда мы вместе выезжали в город.

Даже в таком состоянии разрывает от желания схватить ее и отнести в мою комнату. Поэтому ухожу за сарай, чтобы спрятаться. Нужно серьезно подумать, пока член не сделал это за меня.

Дерьмо.

Пока Дракон был в тюрьме, я думал, что мне не нужно особо включать режим повышенной готовности, а следовало.

– Дрейк! Я отправила то письмо Роджеру по электронке, – внезапно появившись, говорит Белла, натягивая кожаные перчатки. – А сейчас я собираюсь прополоть клумбы.

Нахмурившись, я смотрю на землю рядом с домом. До самого фундамента все заросло травой.

– Какие клумбы?

– Вот именно. – Она поднимает палец, вытаскивает что-то из заднего кармана и стучит по экрану своего телефона, поворачивая его ко мне. – Я сняла старую фотографию этого дома, которая висит в кабинете у окна.

Я знаю этот кадр, ему уже не один десяток лет. На карточке Джон, его жена и Гарри, когда они были намного моложе. Старик сказал, что ее сделали незадолго до смерти супруги.

– Видишь клумбы? – спрашивает она.

Не могу сказать, что замечал их раньше, но приходится присмотреться.

– Розы?

– Ага. Причем их много с каждой стороны от крыльца, а еще лилейники и ирисы. Не уверена, что знаю, что за цветы вот эти белые, но постараюсь выяснить, как только прополю всю траву. – Она смотрит на фотографию. – Я собираюсь использовать палисадный бордюр вместо невысокого проволочного забора, но, в конце концов, это будет выглядеть примерно так. Восстановим былую славу.

– Это здорово украсит дом и двор, но потребует много работы.

Она кивает, убирая телефон в карман.

– И? Похоже, мы здесь довольно неплохо экипированы. У меня есть тачка, лопата, грабли, мотыга… – Она кладет ладошку мне на руку. – И шикарная рабочая сила.

Проклятье. Мерцание в ее глазах гипнотизирует меня.

– Что я с этого буду иметь?

– Хм. – Она подходит ближе, подцепляя пальчиком вырез моей рубашки. – Удовлетворение?

Черт. Только Белла Рид могла произнести самое обычное, простое, литературное слово из словаря английского языка как порочное обещание.

Мы проводим весь день, работая с этими чертовыми клумбами, но удовлетворение, которое я получаю позже, пока мы вместе принимаем душ, стоит тех часов работы по выкапыванию грунта и его транспортировке на тачке.

В мгновение ока Белла прижата к стене, ее ноги широко расставлены и беспомощно дрожат, сдаваясь на милость моего рта. Я трахаю ее до тех пор, пока крупная дрожь по всему телу не сообщает, что она готова. И мы срываемся в бешеную скачку. Девушка склоняется передо мной с прижатыми к стене руками. Волосы намотаны на мой кулак, член врезается в нее. Ладонь прижата к ее рту, и Белла впивается в нее своими маленькими зубками и кричит, прямо перед тем, как забиться в сильнейшем оргазме, таком, что мы вынуждены прислониться к прохладной кафельной стенке, чтобы не рухнуть на пол.

И я довожу ее три раза, и каждый лучше предыдущего. И только после этого я позволяю сорваться. Звериный рев вырывается из горла, когда адский огонь опаляет позвоночник, оставляя после выжженную дорожку.

Каким-то непонятным образом мы все же прерываемся на достаточно долгое время, чтобы успеть поужинать. С учетом «нагулянного» вечером аппетита идеально подходит деревенский жареный стейк и густое пюре. Еще Белла делает для меня вкуснейший салат.

Но я не осиливаю и половину, потому что мне приходится встать, схватить ее за руку и отвести наверх. Мы трахаемся, как чертовы кролики, всю ночь напролет. И когда все заканчивается, когда она мирно посапывает рядом, как мягкий, беззащитный котенок, я лежу и задаюсь вопросом: во что я ввязался с этой дикой женщиной? Что, если этот мертвый Дракон и «Юпитер Ойл» со всем своим дерьмом не самые большие мои проблемы?

На следующее утро, пока Белла заказывает семена, саженцы и луковицы через интернет, я выхожу на улицу, чтобы поговорить по телефону с Гарри.

– Адвокат передал ему пузырек с глазными каплями. Мне это подтвердил наблюдавший за этим маршал^[28], который разрешил передачу, потому что упаковка была не вскрыта.

– Глазные капли? – Господи боже.

– Как оказалось, покойный носил контактные линзы. Коричневого цвета. Без них его глаза были зелеными. Родни снова проверил водительские права Адама Браяра, там написано «карие глаза».

Моя шея напрягается.

– Двойник?

– Почти наверняка. Это был не сын Эйвери.

Черт возьми. Я знал это.

Меня переполняет гнев.

– Тогда что происходит? Серьезно?

– Не знаю, но я позвоню сегодня после обеда и расскажу кое-что еще. Я попросил Молли пригласить Эйвери на ланч для обсуждения нового предложения, чтобы он думал, что мы все еще заинтересованы. Мне пришлось… пойти на уступки, чтобы она согласилась. Она не понимает, зачем мы зря тратим время.

– Не доверяй тому, что он скажет, – рычу я.

– И не собирался. Поговорим позже. – Гарри отключается.

Кладу телефон в карман и провожу рукой по лицу. Не могу поверить в происходящее. Как давно мертвый ублюдок играл роль Адама Браяра?

И на того ли я думаю?

Он ли действительно был убийцей Винни или вписался в картинку позже? Чертов двойник, который, как я всегда думал, может быть только у высокопоставленных тварей, типа Гитлера или Саддама Хусейна.

Не могу сказать, что папаша Браяр недостаточно богат, чтобы заполучить одного для сынка. За деньги можно купить любой паршивый сюрприз.

Никогда как следует не рассматривал его. Я знал, что у него татуировка дракона за левым ухом и что он был тем, кто снабжал Дрю наркотиками.

Брат Винни не просто употреблял сам, он начал ими торговать. Именно из-за этого подруга была напугана и так отчаянно хотела разобраться с этим.

Когда я вспоминаю последнюю ночь в баре, понимаю, что она плакала не просто от грусти. Она боялась, что он слишком глубоко увяз во всем этом.

Следующие несколько часов я прокручиваю в башке все, что произошло тогда.

Хоть и не хочу многое вспоминать.

Например, как я практически готов был убить человека, пока он не сказал мне, кто такой Дракон, и даже после признания все еще хотел это сделать.

Мы нашли папу ночью, а на следующий день – тело Винни. Федералы утверждали, что они ищут Дракона и у них все на мази. Но так ничего и не произошло. Смерть Винни осталась просто еще одним нераскрытым преступлением, которое никогда не будет закрыто, потому что не принесет славы.

Как Энджи ненавидела меня за то, что я был сосредоточен больше на поисках убийцы, чем на нашей семье. На нашей потере.

Я закипаю от злости, когда на телефоне срабатывает сигнализация камеры.

Ну очень вовремя.

Открываю приложение и нажимаю на мигающий значок камеры, а затем наблюдаю за машиной, едущей по подъездной аллее.

Какой-то новый красный внедорожник, который я не узнаю.

Выхожу из сарая, где я прятался от Беллы, по крупицам просеивая воспоминания.

Девушка возле крыльца возится с клумбами.

– Привет! А я все понять не могла, где ты был, – говорит она, вставая.

– К нам только что завернула машина.

Она снимает перчатки и бросает их на крыльцо.

Что-то в ее улыбке заставляет насторожиться и начать волноваться.

– Ты кого-то ждешь?

– Мы ждем.

– Мы? – Сегодня у меня и так голова пухнет от загадок и нет сил разгадывать еще и эту.

Белла кивает и смотрит в сторону проезжающего мимо амбара внедорожника. Волосы встают дыбом, когда я поворачиваюсь, наблюдая за приближающейся машиной.

Твою мать! За рулем Энджи, а на заднем сиденье мелькают два знакомых силуэта.

Я поворачиваюсь к Белле. Я крепко, до боли, стискиваю челюсти.

– Это ты позвала ее.

Она кивает, в глазах мелькает страх. Когда открывает рот, чтобы ответить, она наверняка уже понимает, как здорово облажалась.

– Ты… вам пора выяснить отношения. Прошло достаточно времени. Энджи спросила, можно ли приехать, и…

– Ты ничего не знаешь! – рявкаю я так грубо, что горлу становится больно.

Последнее, что сейчас нужно, это сестра, с которой не общались столько лет, племянники с огромными, как у оленят, глазами, вынуждающие заново пережить прошлое, разрушающее настоящее.

Белла с опаской смотрит на меня, зеленые глаза сверкают.

– Я знаю достаточно, Дрейк. Я смогла почувствовать себя лучше только после разговора с отцом. Просто поверь…

– Это не то же самое.

– Именно то же самое. – Она бросает на меня недовольный взгляд. – Они проделали долгий путь. Не вздумай на них ворчать.

Чтоб я сдох. Готов влепить со всей дури в любую подвернувшуюся твердую поверхность.

Она идет к внедорожнику.

Стою, окаменевший, неподвижный, пока Энджи выходит из автомобиля. Она ни капли не изменилась. Все такая же высокая, стройная. У нее длинные темные волосы, глаза чуть светлее моих. Очень похожа на маму, которая умерла, когда мы были детьми. Затем Терри вылезает из одной задней двери, а Шерри пытается открыть дверцу с другой. Им было шесть, когда я видел их в последний раз, сейчас десять. Двойняшки. По-прежнему похожи, но его черты острее, у нее – мягче.

Как бы я ни был зол, не могу удержаться от улыбки. Племянники всегда милы, и чувство вины, что я так долго не приезжал к ним, разливается едкой горечью.

Переступая возле машины, Терри несмело машет мне.

Я салютую в ответ.

– Привет, приятель.

Он улыбается.

– Привет, дядя Дрейк.

Не могу отрицать, что чертовски рад видеть их снова. Просто… сейчас действительно неподходящее время для воссоединения семьи. И тот факт, что меня не поставили в известность об этом визите, жутко бесит.

– Дядя Дре-е-ейк!

Внутри все обрывается, когда я отвечаю:

– Привет, Шерри-Берри.

Опускаюсь на одно колено. Они пулей мчатся через газон, прямо в мои объятия. Держу крепко, по одному в каждой руке.

Боже. До сих пор я даже не подозревал, как сильно скучал по этим детям.

Энджи стоит рядом, наблюдая, как я отпускаю их.

Встаю и протягиваю ей руки. Может, Белла права не на сто, а на все сто пятьдесят процентов, хоть я не хочу признаваться в этом.

В глубине души я тоже скучал по Энджи. Она была спасательным кругом, путеводной звездой, пока я служил в армии. Парни из подразделения просто обожали посылки, которые она отправляла ежемесячно, и я никогда не беспокоился о том, как там дома, потому что знал, что у нее все под контролем.

Улыбаюсь, вспоминая, как приятель, Гэйб, преследовал меня днем и ночью, чтобы я дал еще кусочек «этого офигенского вяленого мяса по каджунскому^[29] рецепту» из посылки. Не хватило смелости сказать, что эти штуки не имеют ничего общего с Новым Орлеаном и его кухней.

– Привет, большой брат, – говорит она, подходя и крепко обнимая.

Целую ее в макушку, не в силах произнести ни единого слова. Она снова сжимает меня в объятьях и отступает на шаг.

– Спасибо за деньги, но мы бы предпочли тебя.

Отвожу взгляд от ее увлажнившихся глаз и тут же натыкаюсь на взор Беллы.

– Почему бы вам двоим не пойти в дом, – говорит девушка, по-дружески обнимая за плечо Терри и Шерри. – А я пока покажу этим двум самого умного в мире коня.

– Это такой черный с белым пятном? – с волнением спрашивает Шерри, подпрыгивая от нетерпения.

– Он самый, – отвечает Белла, разворачивая детей. – Его зовут Эдисон, и он страшно любит, когда его гладят.

Она права. Детям не нужно слышать, как я скажу Энджи, чтобы они уезжали домой. Немедленно.

Поворачиваюсь, жестом показывая ей подниматься по ступенькам, чтобы можно было обставить все более-менее красиво.

– Я боялась, что ты все еще не хочешь нас видеть, – говорит Энджи, когда мы заходим в дом. Она шумно выдыхает. – Черт возьми, Дрейк. Ты напугал меня. Иногда я не знала, жив ты или нет.

Вхожу в гостиную, наш разговор будет не слышен на улице.

– Я посылал деньги. Ты бы ничего не получала, если бы я откинул копыта. Головой-то думай, сестренка.

Она фыркает и улыбается.

– Все такой же, как я посмотрю. Ты отправлял их с какого-то странного счета. Я реально не знала, стоит ли в следующий раз ждать извещение о смерти.

Стараюсь не улыбаться. Я использовал этот счет, чтобы она не могла отследить деньги в другом банке.

– Я всегда подписывался «ДЛ». Сколько других Дрейков Ларкинов ты знаешь?

– Ох, я тебя прошу. Кто угодно мог открыть счет на твое имя и отправлять деньги с похожими инициалами. У тебя в армии была куча приятелей, которые оказали бы такую услугу. Как этот парнишка из Луизианы, как его звали? Гейб! Надеюсь, он счастлив, где бы он ни был сейчас. – Она качает головой. – Я настроила оповещение «Гугл» на твое имя, если оно появится в некрологе. Я привыкла думать, что найду тебя именно таким образом…

Черт. Она не говорит, что ожидала моего некролога, но это нетрудно прочитать между строк. Собственно, это объясняет, как она меня нашла.

– Послушай, Дрейк, прости меня. Я никогда не должна была произносить того, что сказала ночью после исчезновения отца. Я планировала быть дома в течение получаса после твоего ухода. Но когда я пришла в школу, чтобы забрать детей, оказалось, что Терри потерял на площадке перчатку, которую ты подарил на Рождество. Он бы не ушел, пока мы ее не нашли. – Она прижимает два пальца к переносице. – Это заняло час. Бог мой. Целый час. Но я не могла позволить Терри думать, что он был причиной, по которой дед умер… так что да. Я была на грани и вылила все на тебя.

Я не знал об этом, но уже все равно.

Это я оставил папу одного.

– Сейчас не время для этого. Тебе нужно вернуться домой, Энджи. Когда все это закончится, я приеду домой в Кинсливилль и мы поговорим, разберемся со всем на свете.

По какой-то причине слово «дом» теперь не ассоциируется с Монтаной.

Это дом сестры. Он был моим в течение многих лет, но больше не ощущаю его таковым.

– Когда что закончится? – Она с силой хлопает по спинке стоящего рядом с ней стула. – Ты все еще ищешь убийцу Винни, не так ли? Когда ты наконец поверишь, что убийцы не было? Это был несчастный случай. Она умерла от переохлаждения. Она взяла снегоход, чтобы преследовать дилера, избившего младшего брата.

Это была история, в которую все поверили, даже после того, как тело Винни было найдено. Без пальто. Босиком.

Но не я.

– Она бы так не сделала, Энджи. Она бы никогда не помчалась за каким-то ублюдком, когда Дрю нуждался в медицинской помощи.

– Почему ты становишься таким слепым, когда дело доходит до нее? Знаю, что ты любил ее, Дрейк. Она была лучшим другом и частью твоей жизни. Черт возьми, Дрейк, ведь вы не были близки… не так ли? Я имею в виду, вы были просто друзья. И я не понимаю эту идею фикс…

– Ей надо было поставить на ноги четверых братьев и сестер. И никакой помощи, ни от кого, ни крепкого плеча, чтобы поплакать, кроме моего. И что она за это получила?

Энджи качает головой, отворачиваясь с едва скрываемым раздражением. Гнев в ее глазах удивляет.

– Не думал, что ты так сильно ее ненавидишь.

Она вскидывает руки.

– Я не ненавидела Винни. Одно время я любила ее, пока из-за нее ты не отдалился от семьи. Четыре чертовых года, Дрейк. Ты хочешь ответов на вопросы, чтобы дело было раскрыто. Я понимаю. Но стремиться к этому, позволяя жизни катиться к чертям? Не думаю, что она попросила бы тебя о таком.

Ярость переполняет.

– Винни вообще никогда ничего не просила. Она была слишком горда.

– Ну, так ей и не нужно было, ведь ты всегда был рядом. Герой, старший брат, которого у нее никогда не было и который готов был примчаться по первому зову. Я бы тоже хотела, чтобы у меня был такой брат.

При этих словах мое сердце чуть не выскакивает из груди.

Проклятье.

Этот аргумент напоминает, почему я когда-то решил уйти из ее жизни навсегда. Я поворачиваюсь и смотрю ей в глаза.

– Сестренка, ты ведешь себя как последняя стерва.

– Может, и так, но знаешь что? Плевать. Ее смерть отвратила тебя от семьи. Ты не можешь двигаться дальше, начать заниматься собственной жизнью. Ты мог бы позволить полицейским, или ФБР, или кому-то еще взять на себя ответственность за это дело. – Она протягивает ко мне руки.

Невероятно трудно слышать это. Энджи до сих пор не понимает, что ни у одного из этих кретинов нет полномочий или мотивации, чтобы расследовать дело. Не ради Винни. Она громко всхлипывает, затем смотрит на меня и продолжает.

– Ну да ладно. Я все поняла. Продолжай делать то, что делал. Забудь о детях и обо мне, потому что соверше-е-е-енно очевидно, что мы не так важны, как Винни. Папа не был, так почему что-то должно меняться?

Я не желаю отвечать на это дерьмо.

– Эта нефтяная компания бурит сейчас где-то здесь? «Марс» – нет, погоди, «Юпитер»? У них тут поблизости есть площадка, где ты пытаешься найти своего таинственного серийного убийцу? Это привело тебя сюда? Ради этого притворялся компаньоном для старика? – Покачав головой, она оборачивается. – Ты точно не тот брат, которого я знала.

Я отворачиваюсь, когда она выходит из гостиной. Не хочу пошевелиться, когда дверь захлопывается. Меня всего корежит от понимания, что она будет думать обо мне. Однако если это поможет ее спровадить, то так и должно быть.

– Это правда?

Я слышу голос сзади. Не Энджи. Кровь стынет в жилах. С трудом заставляя себя двигаться, я поворачиваюсь и вижу взволнованную Беллу, стоящую в дверях кухни с коробкой леденцов в руке.

– Кто такая Винни? Ты лгал мне все это время?

– Это неправда. То, что она сказала. – Черт, звучит так глупо, что даже я не верю.

– Какая часть не соответствует действительности? Что ты не искал кого-то, кто мог убить бывшую девушку, которая бросила тебя много лет назад?

– Она не бросала меня и не была моей девушкой! – Понимаю, почему она чувствует себя оскорбленной. – Я здесь для того, чтобы…

– Стоп! Дрейк, просто прекрати. – Она качает головой. – Я сыта по горло тем, что мне лгут всю жизнь. Дед. Родители. А теперь еще и ты. Я должна была догадаться, учитывая, как у нас все началось с этого глупого брака. Все было ложью. – Она смахивает слезы со щек и бледнеет. – Пошел ты, Дрейк Ларкин.

Она разворачивается и торопится к выходу.

– Белла! – Имя вырывается рыком из горла, но она только бежит быстрее.

Задняя дверь захлопывается, прежде чем я заскакиваю на кухню. Я убираю стул с дороги, обхожу стол и пинаю упаковку леденцов, лежащую на полу.

Как там говорится? Всем воздается по заслугам? Вот только когда воздастся моим безжалостным, злым врагам? И у кого хватит на это сил.

Белла

Легкие горят, словно тону в воде.

Я растворяюсь в боли. Лживый двуличный ублюдок.

Он врал мне! Как и все остальные. У меня нет больше сил терпеть это.

Поэтому я бегу к своему джипу и вставляю ключ в замок зажигания. Слава богу, он висел у задней двери. Кажется, я не ездила за рулем уже больше недели, потому что мы всегда использовали его пикап.

Дорога перед глазами точно в тумане. Я вытираю слезы и давлю на педаль газа.

Как я могла быть такой глупой? Верить, что кто-то вроде него остался бы и позаботился о дедушке, потому что они были друзьями. Верить, что он прошел через это, чтобы уничтожить «Юпитер Ойл» и Эйвери Браяра, потому что это было правильно?

Все было ради женщины. Он любил ее и спрятал в своем запутанном прошлом, о котором, как оказалось, я совершенно не хочу знать.

Я такая дура.

Все еще мысленно хлещу себя по щекам, когда внезапное движение сбоку заставляет глянуть в пассажирское окно.

Черт. Эдисон.

Бежит вдоль забора, где он не должен быть, вероятно, преследуя меня.

Ему придется отправиться домой самостоятельно. На этот раз я не оборачиваюсь.

Я сильнее давлю на газ, увеличивая расстояние между нами, надеясь, что он поймет намек.

Но нет.

Боль, обида от измены и лжи Дрейка сражаются в душе с любовью к этому коню.

Я не могу так с ним поступить. Эдисон слишком стар, чтобы долго скакать с такой скоростью. Но до шоссе уже рукой подать, и я надеюсь, что забор его остановит.

Ни черта подобного.

Я уже почти у почтового ящика, когда он взлетает над оградкой и перемахивает через нее.

Твою мать!

Ударив по тормозам, я выворачиваю руль, чтобы не столкнуться с ним, когда он приземляется прямо на дороге. Джип разворачивает поперек дороги, но зато я не задела Эдисона.

Я смотрю на него и не могу сдержать стон. Его бока бурно вздымаются от быстрого бега.

Если я думала, что этот день не может быть хуже…

Слезы катятся градом, все сильнее. Открыв дверь, я выхожу.

– Нет, Эдисон, иди домой! Возвращайся к амбару. Я не могу здесь сейчас находиться. Это не из-за тебя…

Он вскидывает голову и громко ржет, словно кричит в ответ. Или это предупреждение?

Я смотрю на аллею. Слезы затуманивают зрение, но я четко вижу шлейф пыли и пикап. Дрейк.

Кто-нибудь, пристрелите меня.

– В амбар, Эдисон! Сейчас же! – Я оглядываюсь проверить, достаточно ли места, чтобы сдать назад, но в этот момент с противоположной стороны джипа разворачивается еще одна машина. Белый БМВ.

Блин, родители. Только их мне не хватает для полного веселья!

Пассажирская дверца открывается, демонстрируя свободное сиденье. Я делаю шаг по направлению к их машине, планируя просто заглянуть и сказать им, что я еду… даже не знаю куда. Но пыльный шлейф все ближе, так что проскальзываю в салон. По крайней мере, это даст минуту передышки, чтобы спрятаться от Дрейка и собраться с мыслями.

– Привет, у меня всего минутка, но… – Я останавливаюсь на середине фразы, как только понимаю, что что-то не так.

Машина резко стартует с места, выезжает обратно на шоссе и разворачивается в сторону города. И когда мы несемся по трассе с безумной скоростью, я понимаю, что ни мама, ни папа не стали бы гнать как сумасшедшие.

О господи. Я не знаю, зачем я сейчас поворачиваюсь посмотреть, что они в машине. Ведь я уже знаю ответ.

Мое сердце начинает судорожно биться до того, как я бросаю на мужчину долгий, пристальный взгляд.

– Кто вы, черт возьми? – шепчу я, хватаясь за ручку, но дверь не открывается. Хотя я не смогла бы выпрыгнуть на такой скорости без серьезного риска.

Незнакомец улыбается, давя на газ.

– Детские замки безопасности. Величайшее изобретение, известное человеку.

Я сильнее дергаю ручку, пытаясь открыть замок с другой стороны. Но он протягивает ладонь, хватает меня за руку и выкручивает ее за спиной, пока от боли не перехватывает дыхание.

– Ладно, ладно, все! Что вам от меня нужно? – хриплю я сквозь боль.

– Мы просто прокатимся, моя дорогая. Я отвезу тебя к родителям, – безразлично говорит он. – С твоей помощью все прошло намного легче, чем я думал, Аннабель.

Он держит руль одной рукой, а другой по-прежнему удерживает мою кисть. Я не могу пошевелиться из-за боли. Подозреваю, плечо вывихнуто.

– Гораздо легче. – Он снова заламывает руку и толкает меня вперед.

Вскрикиваю и хватаюсь свободной рукой за приборную панель, чтобы не удариться об нее или о лобовое стекло.

Мужчина усмехается.

– Осторожнее, Белла, ты же не хочешь повредить машину мамочки и папочки. Было так мило с их стороны одолжить ее, чтобы приехать и забрать тебя.

Я не понимаю и не узнаю его. Он моложе Эйвери. Поворачиваюсь, пытаясь лучше его рассмотреть. Большие солнцезащитные очки и бейсболка скрывают лицо.

– Кто вы?

С кривой ухмылкой он резко перестраивается на другую полосу.

Я вскидываю глаза и не могу отвести взгляда от фуры, несущейся нам навстречу, пока он обгоняет цистерну в нашем ряду. В этот момент перед мысленным взором начинают мелькать картинки из моей жизни.

Боже мой.

БМВ едва успевает обогнать грузовик и вернуться в нашу полосу, как встречная фура пролетает мимо, сигналя изо всех сил. Тот, что позади нас, тоже гудит.

Во что, черт возьми, я вляпалась?

– Вы пытаетесь нас убить? – Я смотрю на приборную панель, прикидывая, смогу ли вытащить ключ из замка зажигания, чтобы остановиться. Нет, автомобиль заводится нажатием на кнопку.

– Уймись и заткни рот, – рычит он, толкая меня сильнее в приборную панель.

Боль простреливает всю руку. Я закрываю глаза, когда мы обгоняем очередную машину. Молюсь, чтобы он не убил нас и чтобы Дрейк заметил БМВ. Этот смертельный, бессмысленный танец на дороге длится на протяжении всего пути до самого города. Он трижды едва не убил нас. Я настолько потрясена, что не могу даже кричать. Затем мужчина сворачивает с шоссе на проселочную дорогу за полмили до черты города. Путь проходит мимо старого оптового склада, а затем возвращается в город.

– Отель находится в другой части города. – Он явно не везет меня к маме с папой.

– Точняк. Просто они сейчас не в отеле прохлаждаются. У стариков нынче есть более важные делишки.

Господи. Мне не нравится, как он это говорит.

Я знаю, что это бесполезно, но не могу не спросить снова:

– Так кто вы? Чего вы хотите? Если это деньги…

– Не-а, засунь свое бабло в задницу. Этого хочет мой папаша. – Он хихикает, и этот резкий, сухой звук похож на потрескивание горящих листьев. – Мои вкусы более изощренные.

Мы проезжаем мимо парка домов на колесах, пересекаем шоссе Восток – Запад, по которому можно добраться до офиса «Норт Эрхарт», а затем продолжаем двигаться по этой дороге, где больше ничего нет.

Она заканчивается у самой границы Национального парка Теодора Рузвельта, раскинувшегося во всей его бурной, холмистой славе. Я думаю о том, как обширны эти земли. Дедушка когда-то привозил меня сюда, и мы любовались этими вечными и бесконечными милями Великого Ничего. Я вздрагиваю.

Дорога заканчивается, но мужчина не останавливается.

Он переваливает через край парковки и съезжает на гравий, ведущий к большому павильону. Сюда мы каждое лето приезжали на празднование Четвертого июля.

Мое плечо давным-давно онемело. На неровной местности машина подпрыгивает, мужчина постоянно прижимает меня к панели, из-за чего руку простреливает колющая боль. Мы объезжаем павильон по траве и движемся дальше.

Через несколько миль мы поднимаемся на вершину холма и начинаем спуск с другой стороны. Я была здесь всего один раз, но смутно припоминаю, что это складские помещения в миле от основного здания «Норт Эрхарт». Он едет вдоль ограждения из проволочной сетки, затем поворачивает, ненадолго ускоряясь перед открытыми воротами. Наконец могу как следует рассмотреть место, куда мы приехали.

Вокруг нас стоят грузовики, высятся складские здания, транспортные контейнеры и большие круглые резервуары для хранения сырой нефти.

Я в таком замешательстве, что с трудом вспоминаю, как дышать.

Никто раньше не говорил, что паника может стать неотъемлемым состоянием души.

Все, о чем я могу думать, что именно поэтому мне и нужен был телохранитель. В виде подставного мужа, ставшего реальным.

И я его прогнала.

Дрейк никогда не найдет меня здесь.

Похититель объезжает кучу строений, поворачивает туда-сюда и наконец останавливается возле здания для хранения металла. Рядом со знакомым черным внедорожником Эйвери Браяра.

Мои внутренности сворачиваются в узел, когда наконец до меня доходит. О нет.

– Вы… ты сын Эйвери?

Человек, о котором Дрейк предупреждал меня.

Убийца, за которым тянется след пропавших женщин.

Чудовище.

Боль больше не имеет значения, я не могу так просто сдаться. На мгновение я вспоминаю деда и знаю, что он велел бы драться изо всех сил.

Я пинаюсь и выкручиваюсь из его болезненного захвата, когда он тащит меня наружу. За пределами машины места намного больше.

Бодаюсь, колочу и царапаю все, до чего могу дотянуться. Мужчина хватает за вторую руку. Голова идет кругом, когда я вижу татуировку дракона на шее. Я на мгновение теряюсь, этого не должно быть, невозможно!

– Когда… когда ты вышел из тюрьмы?

– Я никогда не был в тюрьме, глупая сучка.

Скрутив обе руки за спиной, он поднимает меня за них.

Боль прошивает током, такая резкая и внезапная, что воздух застревает в груди. Пальцами ног едва касаюсь земли, но не могу идти. Его хватка парализует.

Или, может быть, это из-за мысли, что Дрейк снова солгал. Это та же татуировка. Что за чертовщина?

Он знал, что это был сын Эйвери в тюрьме, но так и не сказал? Может, именно это выбивает меня из равновесия? Если я не могу пробиться сквозь эту стену лжи, этот клубок запутанных рассказов, какой у меня шанс против опытного убийцы?

Дверь хлопает, и он затаскивает меня вовнутрь.

– Тащи ее сюда, Адам, – раздается голос.

Темно, поэтому я не вижу говорящего, но по звуку узнаю Эйвери Браяра.

– Все получилось довольно быстро, – резюмирует похититель. – Я наткнулся на нее в конце подъездной аллеи, как будто она ждала меня. Люблю, когда они приходят к папочке.

Несмотря на боль, я морщу нос от того, как отвратительно, как неправильно, как злобно он звучит. Я стараюсь сдержать рвотные позывы, когда второй голос разрезает тишину.

– Аннабель? О нет!

– Мама? – кричу я.

– Отпусти ее, ты, мерзкое животное! – рычит мама, и ее голос шокирует. – У тебя есть мы. Есть заложники. Отпусти мою дочь!

Сын демона тащит меня вокруг грузовика, за которым с большого ящика с инструментами свисает включенная настольная лампа на длинной ножке пепельно-серого цвета.

Родители сидят на двух пластиковых стульях. Рядом с ними третий, пустой, явно для меня.

А затем все сливается в одно неразличимое пятно. Мать кричит изо всех сил, чтобы меня отпустили, и обещает сотворить с ними ужасные вещи, если они этого не сделают. Немного трогательно слышать, что она так за меня борется. Она никогда прежде этого не делала. Но мы никогда и не оказывались в подобной ситуации. У папы вокруг рта завязана грязная тряпка, которую он старается выплюнуть. Я борюсь с онемением, пытаюсь пнуть или ударить Адама затылком, но это бесполезно. Он бросает меня в кресло и связывает запястья за спиной. У родителей связаны руки, а чуть позже я замечаю, что их лодыжки прикреплены к ножкам стула пластиковыми стяжками.

– Что случилось? – спрашиваю я, когда боль немного отступает, давая небольшую передышку.

– Эти безумные, ненормальные придурки похитили нас, – говорит Молли, не заботясь о том, слышат они ее или нет. – Я сказала, чтобы они не смели привозить тебя. Они, верно, оглохли совсем! Потому что я сказала это уже сто раз – отпустите ее! – Она так громко вопит, что от последних слов у меня звенит в ушах.

Я начинаю брыкаться, но Браяр подходит и хватает одну ногу, а его сын – другую. Адам изо всех сил бьет меня голенью по колену, которое простреливает дикая боль, переходящая в онемение.

– Вот черт! Ах ты ж дерьмовая шлюха. – Он хватает меня за верхнюю часть бедра, глубоко вонзает пальцы в мою плоть и издает мерзкое рычание. – Ты действительно хочешь сделать это здесь? Я, блин, прикончу тебя прямо перед мамочкой и папочкой.

– Не сейчас, сынок, – говорит Эйвери ледяным голосом – полная противоположность его адскому порождению. – Свяжи лодыжки. И оставь ее.

– Что происходит? – кричу я. – Что вы делаете?

Эйвери хихикает, и низкий, хаотически отдающийся эхом от стен звук пронизывает пространство огромного помещения.

– Сегодня день, когда вы, ребята, конкретно облажались. Я бы вообще сказал, что родители конкретно обосрались, держа меня за дурака, но… Знаю, что на самом деле тебя подставил он, барышня. Старый Джон вырастил тебя достаточно смышленой, чтобы ты уверовала, что можешь остановить меня. – Он качает головой. – Это довольно печально. Черный день для Далласа. Вся семья Рид собралась, чтобы показать мне резервуарный парк компании, которую они были готовы продать буквально за сущие гроши, но погибла при трагическом стечении обстоятельств до моего прибытия.

Погибла? Я стараюсь не слишком глубоко дышать и просто смотрю на него с отвращением. Желудок подступает к самому горлу.

Эйвери достает из кармана зажигалку и щелкает ею, поднося пламя к моему лицу.

– Жуткий пожар. Когда-нибудь дети наверняка будут рассказывать страшные истории о том, как все это место превратилось в кратер, оставив неупокоенные души Ридов охранять его. Как тебе, Белла Рид, леди из «Норт Эрхарт»? Раньше я читал кучу историй о призраках. Боже, возможно, тебе перепадет немного легендарной славы самой Амелии? Джону бы понравилось.

Запах газа и сырой нефти обрушивается на меня словно ледяной дождь. Страх, подобного которому я никогда раньше не испытывала, заполняет всю меня с головы до пят.

И внезапно желание, чтобы Дрейк увидел БМВ и последовал за ним, пропадает. Не хочу, чтобы он оказался где-то рядом с этим местом, чтобы кто-то еще умер.

– Простите. Мистер Кретин, вы меня слышали? – Это снова мама, ее голос становится хриплым, но она продолжает как ни в чем не бывало. – Я сказала, убери эту чертову зажигалку и отпусти ее, ты, маньяк!

Эйвери на самом деле отшатывается от меня, морщась и прижимая руку к уху, в котором наверняка звенит от вопля. Хоть какое-то удовлетворение. Отец тоже пытается кричать, и отдельные звуки его бормотания все же можно различить, что-то похожее на «завещание».

– Браяр, если ты убьешь нас, ты не сможешь купить компанию, – произношу я, пытаясь говорить спокойно.

Он резко мотает головой.

– Ты ошибаешься. Я знаю, каков был план Джона. Вы действительно думаете, что он был единственным человеком в этой отрасли, кто когда-либо шпионил за своими конкурентами?

Мне не нравится насмешка на лице Эйвери.

– Мой отец был вице-президентом «Лафайет Ойл». Когда-то это была большая компания. Он беседовал с Джоном на каждой конференции, где встречались все шишки, чтобы составить план и выпить – или найти наиболее уязвимое место, чтобы нанести удар друг другу в спину. Но с Джоном все было не так. Предприятие не числилось в списке конкурентов, поэтому он и мой папаша были друзьями. Это он помог Гарри устроиться в «Юпитер Ойл», организовав все через целую цепочку нужных людей…

Он снова улыбается. На этот раз немного отстраненно, почти грустно. Не знаю почему, но это заставляет сердце учащенно биться.

– Мой старик думал, что оказывает Джону личную услугу, и был счастлив сделать это. – Его перекашивает, когда он бросает взгляд на отца. – О, папуля так гордился тем, что Гарри окончил колледж, в те дни это было редкостью в нашей отрасли. Я тогда учился в средней школе. И отец постоянно тыкал мне в морду примером Рида, мол, если хочешь подняться на самую вершину, ты должен быть как Гарри: поступить в колледж, перенимать опыт парней в костюмах, а не тех, у кого вечно руки в грязи, учиться быть полезным своему делу. – Ярость вспыхивает в его глазах. – Боже, я возненавидел тебя и всю эту лицемерную чушь еще до того, как встретил тебя.

– Гарри ничего тебе не сделал! – рычит мама. – Ни Аннабель, ни я.

– Да заткнись ты, мумия конченая, или я попрошу Адама выяснить, какие части твоего тела все еще настоящие, – взрывается Эйвери, и я наконец вижу, что общего у Браяров. Запугивания и издевательства.

– В любом случае дело не в этом, – огрызается Эйвери, все еще холодно глядя на маму.

Боясь, что он может с ней сделать, я ищу способ выиграть время, чтобы разрядить его.

– Тогда что же? – спрашиваю я как можно более спокойно.

Он переводит свой взгляд на меня, и его злобная ухмылка возвращается.

– В «Лафайет» осталось много высокопоставленных друзей, которых я мог подкупить. Люди, в которых Джон был уверен. Однако когда он напивался, он много болтал.

Прикусываю язык. Я никогда не видела дедушку навеселе, но это не значит, что он не развлекался, особенно с друзьями.

– Несколько лет назад он и его «помощник» отправились в Монтану. Однажды ночью они очень бурно общались в баре, где у меня есть свои уши. И мне передали все услышанное о его завещании. Это было еще до того, как ты приехала, Аннабель, но я также выяснил, что если не станет всех вас троих, то так и произойдет.

Я качаю головой.

А он улыбается и кивает.

– Я знаю, что я прав. И также знаю, что смогу убедить достаточно людей в этом городе, что им нужны деньги, а не работа в нефтяной отрасли. То есть если бы я хотел… – Он щелкает зажигалкой, затем гасит пламя. – Но мне это не надо. Честно говоря, мне насрать на «Норт Эрхарт» и его старые буровые площадки. Все равно они наполовину истощены.

И я не могу сдержать дрожь, видя, как ширится его злобная ухмылка. Мне это явно не понравится.

– Я не понимаю. Тогда что вам надо? – спрашиваю я, заставляя сохранять спокойствие. Думать стратегически.

– Что? Да твое миленькое ранчо Ридов. – Его губы кривятся в отвратительном изгибе, что становится еще шире, когда он слышит, как я задыхаюсь. – Которое город с удовольствием продаст мне. Им не нужна будет эта развалюха, всего лишь очередная муниципальная собственность, содержать которую им не по карману. Там одни только налоги на имущество разорят любого, если только у него не полные карманы бабла.

– Ранчо? Но почему? – спрашивает мама.

– Миссис Рид, это очень-очень важный секрет, который надо хранить. – Эйвери подходит, смотрит по очереди на каждого из нас, а затем останавливается передо мной и пожимает плечами. – Полагаю, учитывая ваше затруднительное положение, я могу позволить себе поделиться им.

Ага. Давай уже, продолжай.

– Как оказалось, самые богатые залежи во всем чертовом Баккеновском шельфе находятся прямо под усадьбой Ридов. Акры и акры шельфа. Джон не пробурил ни единой скважины на своей земле. Ему это просто не нужно было, денег поступало достаточно из других разработанных скважин. А это – целина, которую он оставил нетронутой. – Он указывает на свою грудь. – Его потеря, мой выигрыш. Нефть, минералы, возможно, кости гребаных динозавров. Я верну в Северную Дакоту такой бум, что Далласу не понадобятся вонючие подачки от Фонда Рида. С «Юпитер Ойл» во главе сделаем из местной деревушки настоящий большой город!

Удивительно, как легко ему удается привести меня в состояние бешенства. Но сдерживаюсь и просто качаю головой.

– Город не продаст вам ранчо, Браяр. Потому что оно не будет принадлежать ему.

Он дергает головой, в его глазах вспыхивает неуверенность.

– Херня! Будет!

– Вы ошибаетесь. Потому что упускаете кое-что. – Я возвращаю злобную ухмылку, такую же уродливую, как и его. – Потому что, когда я умру, муж унаследует все.

Он смеется.

– Твой муж. Это забавно, Аннабель.

Мамины глаза загораются.

– Она говорит правду. Ты же знаешь Дрейка, не так ли, Эйвери?

– Ты не можешь быть замужем за Дрейком Ларкином! – шипит он. Гордость и волна тепла, несмотря на окружающее нас зло, наполняют меня.

– Замужем. Похоже, ваши шпионы еще не ознакомились с моим обращением к сотрудникам.

Он нервно прохаживается, хлопает по борту грузовика ладонями и принимается хохотать.

– Это становится все лучше и лучше. – Отойдя от грузовика, он становится на колени передо мной. – Прости за плохие новости, дорогая, но мой сын убил твоего мужа.

Мое сердце сжимается при этой мысли, но это не может быть правдой. Я видела пикап Дрейка. Если не было кого-то третьего, то его сын никак не мог убить его.

– Снова мимо, врунишка. Дрейк все еще был на ранчо, когда я уехала оттуда. Живой и здоровый.

На секунду взгляд Эйвери замирает на мне, а затем он бросается через комнату и хватает Адама за рубашку.

– О чем, черт возьми, она говорит? Ты хочешь сказать мне…

– Мне не нужно было его убивать, папа, – говорит сын, сверкая пустой улыбкой. – Я же сказал, что она встретила меня в конце дороги. Легко.

Какую-то секунду все идет по-прежнему. Затем Эйвери с такой яростью встряхивает сына, что его кепка спадает.

– Ты глупый мелкий ублюдок! Конченый урод! Я знал, что нельзя отпускать тебя одного выполнять мужскую работу.

Он дышит так, словно вот-вот упадет. И я надеюсь, что так и произойдет.

Но Эйвери поднимает голову, его лицо налито кровью.

– Сколько еще раз я должен повторять тебе? Дрейк Ларкин и есть причина, по которой мне пришлось отправить тебя на офшорные буровые установки, ты, кусок идиота. Он знает, что это ты убил девку из резервации. Он знает, что это ты подталкивал ее младшего брата к продаже наркоты, подвергая нас риску за копейки. Он в курсе о других площадках и жертвах. Он знает все! – Эйвери клацает зубами и толкает сына в большой металлический ящик для инструментов.

Адам даже не пытается сопротивляться. Он сползает на пол, прикрывая себя, и хнычет:

– Нет, пап. Никто не знает. Ты же позаботился об этом. Ты сам мне сказал, что все сделал!

В животе все скручивается узлом. Господи!

Вот почему он убил бывшую девушку Дрейка, или кем она ему приходилась.

Эйвери со всей силы ударяет кулаком в крыло грузовика.

– Черт! Да лучше бы ты сейчас сидел арестованный в тюрьме вместо двойника. Ты знаешь, сколько мне пришлось попотеть, пока я нашел такого же идиота? Пришлось грохнуть его, чтобы Ларкин и этот ленивый шериф подумали, что тебе пришел конец!

Я действительно поражена.

Они явно не знакомы с тем Дрейком, которого знаю я, если верят, что его так легко одурачить. Во мне поднимается сожаление, что я так глупо рассердилась на него. Это была просто ревность, вот и все.

Я не хотела подслушивать его и Энджи, просто несла коробку с леденцами для Эдисона и детей, когда уловила их крики и не смогла перестать слушать.

– Но… что, если он увидит настоящего меня? – спрашивает Адам, нервно проводя рукой по своим густым волосам. – Дерьмо. Думаешь…

Эйвери рывком поднимает его с пола.

– Ты ни хрена не думаешь башкой. В этом вся проблема. И именно поэтому я сказал тебе убить его! Избавиться на хрен от Ларкина и только потом привезти сюда всех Ридов, чтобы покончить с ними.

Эйвери бросает на сына еще один дикий взгляд, разворачивается и резко выдыхает.

Адам натягивает кепку обратно.

– Я все сделаю, пап. Позволь позаботиться об этом. Я больше не облажаюсь. Обещаю.

Эйвери медленно качает головой.

– Слишком поздно, придурок. Сейчас ты перво-наперво спрячешь машины. Мне нужно минуту подумать. – Оттолкнув его, он говорит: – Поторопись и тащи обратно свою задницу. К тому времени я буду знать, что делать, а ты запомнишь, что меня надо слушать.

Смотрю на родителей, отчаянно желая дать им хоть какую-то надежду.

Но у меня ее нет.

Извращенное зеркальное отражение Адама и Эйвери – я тоже облажалась с Дрейком. Уничтожила единственный шанс на спасение.

Дрейк

– Смешно. Этот чертов белоснежный БМВ не мог просто раствориться в воздухе! – Я еле сдерживаю себя.

Похититель ушел. Хочется схватить Уоллеса за его ярко-белую рубашку и вытрясти из него душу, но знаю, что тогда наденут наручники за нападение на офицера. Я потерял машину по дороге в город, когда автомобиль разминулся с фурой.

Когда я объехал созданную ублюдком пробку на дороге, БМВ уже не было видно. Но он наверняка где-то в городе. Эта дорога больше никуда не ведет. Если Уоллес не сможет помочь, пора бежать.

– Дрейк, все мои люди занимаются сейчас поисками. С той самой минуты, как ты позвонил. Последний раз машину видели, когда она проехала мимо старого оптового склада.

Я тоже проезжал там, вплоть до границ парка, где заканчивается дорога. Тупо заканчивается.

Они не свернули и на шоссе Восток – Запад, я проехал по нему в двух направлениях, мимо припаркованных там людей шерифа, наблюдающих за дорогами в границах штата.

– Как насчет Браяра? Кто-нибудь видел его?

– Никаких следов. – Уоллес качает головой. – Дрейк, ты сказал, что Белла расстроилась из-за тебя и прыгнула в машину. Она должна была знать водителя. Может, они просто разговаривают с ней. Знаю, что все немного обеспокоены происшествием в тюрьме. Но чтобы на моей территории в один день случилось убийство и похищение? Это безумие.

– Все не так просто! – Моя интуиция просто вопит, что что-то идет не так. Я проверил записи камеры на телефоне, но не могу сказать, кто за рулем БМВ. – Гарри не отвечает на звонки.

– Ну, может, он тоже расстроен. Когда мы разговаривали с ним незадолго до этого, звучал он не особо радостно. Сказал, что очень волнуется за Беллу.

– Угу. Волнуется. У него есть огромный повод для этого. – Я хлопаю по капоту машины шерифа, вызвав его неодобрительный взгляд. Плевать. – У нее не было времени позвонить родителям. Машина уже стояла в конце подъездной аллеи, когда она вышла из автомобиля, пытаясь договориться с проклятой лошадью.

Его радио потрескивает.

– Диспетчер шерифу.

Он нажимает кнопку, подключенную к рации на его плече.

– Уоллес на связи.

– Эрин Кэссиди из закусочной увидела что-то подозрительное. Я дала ей твой мобильный. Она может позвонить в любую минуту.

Жужжит сотовый.

– Принято.

Он выпускает рацию и достает телефон из бокового чехла.

– Шериф Уоллес.

Я не слышу, что говорит Эрин, но изменение в выражении его лица заставляет волосы на моих руках встать дыбом.

– Что?

– Родни… – нетерпеливо рычу я.

Он поднимает палец в предупредительном жесте.

– Когда?

Переминаюсь с ноги на ногу, стоя на обочине шоссе, где он тормознул меня.

Кажется, проходит вечность, прежде чем Уоллес вешает трубку.

– Что она видела?

– По дороге на работу пару часов назад Эрин остановилась на светофоре перед отелем. Говорит, что видела, как Молли и Гарри Рид пересекали парковку с Эйвери и еще одним мужчиной. Парень в очках и бейсболке. Она сказала, что отвернулась, потому что Молли вдруг приветственно помахала. Задумавшись об этом, она решила позвонить, потому что у них никогда не было теплых отношений. К тому же Эйвери и тот парень шли прямо позади Молли и Гарри, будто они заставляли их идти.

– Под дулом пистолета, – говорю я, кивая.

– А потом один из них сел в БМВ. Вот кто увез Беллу.

С дороги раздается громкий сигнал, а секунду спустя визг тормозов. Мы оба резко оборачиваемся.

– Какого черта!

Я не уверен, кто произносит это первым.

Черный конь, покрытый хлопьями пены, скачет по шоссе Восток – Запад.

– Разве это не Эдисон? – спрашивает Уоллес.

– Да. – Бедная животина выглядит так, будто вот-вот падет.

Должно быть, он скакал всю дорогу до города. Я видел его у джипа, но объехал его и ее машину.

– Что, черт возьми, он делает? – Уоллес медленно моргает.

И меня будто бьет прямо по башке.

– Он встречает Беллу. Следует за ней до амбара.

– Что?

Я хлопаю его по плечу, прежде чем повернуться к пикапу.

– Следуй за этой лошадью! Скажи всем своим людям, чтобы глаз с него не спускали! – Мое сердце бешено стучит, когда я прыгаю в пикап и разворачиваюсь на месте.

Догоняю Эдисона задолго до парка, но еду следом, не желая отвлекать его.

Он не останавливается, чтобы выпить воды из пруда, скачет на хорошей скорости через парковку к павильону. Я объезжаю металлические столбы и следую за ним.

Когда гравий заканчивается, я матерюсь, заметив следы шин в траве. Почему, черт возьми, я вернулся от этой парковки? Черт!

Почему я просто не сказал Белле правду? Я здесь не из-за Винни.

Давно уже.

С тех пор, как увидел фотографии Беллы в доме Джона и услышал его намеки на план, я понял, что не смогу позволить ей остаться одной. Ей нужен кто-то, кто поможет и будет сражаться за нее.

И этот день наступил.

Я останавливаю пикап, выскакиваю из него и рысью несусь к машине Уоллеса.

– Склад. – Произносим мы одновременно.

– Отсюда мы пойдем пешком, – говорю я. – Двигаться надо быстро.

– Эй, подожди. Ты – гражданское лицо, – говорит Уоллес. – Если эти люди вооружены, тебе лучше позволить нам…

Проклятье. И нет!

Не обращая на него внимания, я бегом возвращаюсь к своему пикапу, хватаю «Глок» из-под сиденья и дополнительную обойму из кармана двери.

Он догоняет меня, когда я стою за деревом и осматриваю огороженную территорию, заполненную грузовиками. Это большое старое здание с резервуарами для хранения нефти и кучей ржавого бурового оборудования. Я забыл про это ветхий склад, принадлежащий «Норт Эрхарт».

Эдисон все еще спускается с холма медленным галопом.

– Бедный мальчик, – бормочу я.

Честно говоря, я чертовски впечатлен. У этой старой лошади больше выносливости, чем я мог представить. Он гений.

– Я велел своим людям идти пешком, – говорит мне Уоллес, смиряясь с моим присутствием.

– Единственные ворота впереди, и они открыты, – отмечаю я.

– Проклятье. Они могут находиться в любом из этих зданий.

– Дай минуту. Эдисон скажет, где именно. Я пошел. Оставайся за деревьями.

– Знаю, что делать. Кто здесь обученный сотрудник правоохранительных органов?

– Не имею ничего против твоей подготовки, – говорю я, зная, что его возможности и рядом не стояли с обучением снайпера армейского спецназа. – Просто держись поближе.

Мы пробираемся вниз по склону и следуем за Эдисоном через открытые ворота, сканируя местность на предмет движения. Мое оружие взведено и готово к работе, но руки чешутся от желания схватить за глотку Эйвери Браяра. Так же сильно, как я хотел сдавить их на шее его сына много лет назад.

Яблочко от яблони недалеко падает.

Другие полицейские проходят через ворота позади нас и бросаются врассыпную. Здесь, должно быть, собрался весь состав участка Далласа.

Уоллес и я продолжаем следовать за Эдисоном, позволяя ему вести. Когда лошадь останавливается и прислоняется плечом к стене здания, мое сердце замирает в груди. Его дыхание затруднено, а пот продолжает выступать на его груди. Он громко фыркает, и в какой-то момент я боюсь, что он рухнет прямо здесь.

Дерьмо.

Поднимаю руку, когда Уоллес подходит ближе.

– После того, как все это закончится, нам понадобится ветеринар. Как можно скорее, Родни.

Он кивает и достает телефон.

Пока он разговаривает, я подхожу к коню, кладу руку ему на спину и медленно обхожу его.

– Ты молодец, старик, – шепчу на ухо. – Теперь моя очередь. Пора привести Беллу домой.

Он фыркает, тише, чем прошлый раз. Истощенный до предела.

И у меня что-то екает внутри.

Не хочу признавать, как много стал значить для меня этот старый конь. Или как трудно Белле будет увидеть его смерть, при условии, что я смогу вытащить ее оттуда.

Шум, доносящийся из здания, заставляет кровь стынуть в жилах. Я заглядываю за угол и вижу тень. Высокий парень в бейсболке выходит, и дверь за ним захлопывается.

Отлично. Он не знает, что мы здесь.

Надо посмотреть, куда он двинется дальше. Но я понятия не имею, где прячутся остальные полицейские. Чем дольше мы сможем удержаться от перестрелки без нужной огневой поддержки, тем лучше.

Присев, хватаю камень и выжидаю, пока дверь не открывается снова.

Сейчас. Я делаю свой ход, выбрасывая тело вперед.

Камень со свистом вспарывает воздух и попадает в затылок урода, и когда тот поворачивается, сюрприз!

Мой кулак бьет его по лицу, и он бесшумно падает, если не считать звука удара головой о бетон.

Однако сознание он не теряет.

Его глаза широко открыты, и он тщетно пытается вдохнуть воздух. Я хватаю его за грудки и поднимаю с земли, пытаясь вытряхнуть информацию о том, где сейчас Белла. Но тут какая-то сила вырывает его прямо из рук.

Эдисон.

Твою мать!

Парень снова падает на землю, и конь лягает его копытом по затылку.

В этот раз он лежит неподвижно. Кровь пузырится, вытекая из носа, но мужчина все еще дышит.

Невозмутимо, будто он ничего такого не делал, Эдисон медленно отходит от тела.

– Дрейк, – шипит Уоллес. – Смотри!

Я останавливаюсь, хотя уже собрался идти за конем, оставив шерифа упаковать этого мудилу.

И тут я замечаю, на что он указывает. Татуировка дракона за левым ухом. В эту секунду я страстно желаю, чтобы Эдисон прикончил этот кусок дерьма.

– А вот и настоящий Адам Браяр, – хриплю я, с трудом сдерживаясь, чтобы не убить его на глазах у представителя закона.

– Только собирался сказать, – отвечает Уоллес. – Черт. Точная копия нашего мертвого приятеля.

Почти не слышу его. Я так взбешен, что готов перерезать Дракону горло, чтобы он никогда больше не встал.

Но конь продолжает куда-то идти, он сосредоточен только на Белле. Я бросаю взгляд на землю, где грудой смятого тряпья валяется сволочь, и морщу нос.

Дерьмо собачье.

Я ненавидел этого ублюдка в течение многих лет, но, по иронии судьбы, мне на него наплевать.

Белла – вот что важно. Если с ее головы упал хоть один волосок, Дракон заплатит в десять раз больше. Сейчас нет ничего важнее, чем убедиться, что она в безопасности, вернуть ее.

– Надену на него наручники, а потом мы войдем в здание.

Я качаю головой и киваю на Эдисона.

– Он бы не ушел, если бы там была Белла, – говорю я, снова следуя за лошадью.

Все мои навыки требуют взять в свои руки контроль над ситуацией, сосредоточиться на поисках, но вместо этого доверяюсь старой лошади. Однако какая ирония судьбы!

Прямо сейчас эта чокнутая зверюга сохраняет спокойствие. Главное – он поможет мне найти ее. Он предан ей и не остановится, пока не спасет или не умрет. Эдисон обходит еще пару зданий, затем ускоряется, направляется к старой слесарной мастерской.

Перехожу на бег, хочу обогнать его и оттолкнуть в сторону, чтобы первым ухватиться за ручку боковой дверцы. Он издает утробный храп, его большие темные глаза мерцают чем-то вроде страха. Или это ярость? Готов сражаться так же, как и я?

Глядя ему прямо в глаза, я прижимаю палец к губам, умоляя не шуметь. Надеюсь, хотя бы в этот раз он послушается и поймет так же, как, похоже, понимает все остальное.

Он вскидывает голову и слегка сдвигается в сторону, давая мне пройти в здание. Задерживаю дыхание, открываю дверь и прищуриваюсь, давая глазам привыкнуть к царящему внутри полумраку. С обратной стороны старой грузовой автоцистерны замечаю слабый свет от лампы.

– Поторапливайся! Что ты так долго возишься? – возмущается кто-то вдалеке.

Я бы узнал голос Эйвери где угодно, при любых обстоятельствах.

Бинго.

Проскользнув в дверь, я на цыпочках прокрадываюсь к грузовику, распластываясь по переднему крылу автомобиля.

– Последуем первоначальному плану. Пожар. Я все настроил, тебе просто нужно залезть на этот грузовик и бросить эту штуку в цистерну.

Я опускаюсь на колени, заглядывая под машину.

Три пары ног, привязаны к стульям, и еще одна направляется к передней части грузовика. У меня перед глазами плывет красная пелена, и я едва сдерживаюсь.

– Адам! – кричит Эйвери. – Тащи задницу сюда и помоги мне.

Я медленно встаю, когда слышу Беллу.

– Может, он просто не видит в темноте.

Голос девушки заставляет сердце биться чаще. Я так благодарен Богу, что она жива. Теперь моя задача уберечь ее. Это место – бомба замедленного действия. Запах старого газа и сырой нефти такой плотный, что у меня печет в глазах.

– Заткнись, соплячка. Не припомню, чтобы тебя спрашивали.

Ответ Эйвери бесит меня. Кровь кипит в венах, густая, как магма, грохочет эхом в голове. Поведение мужчины раздражает и Эдисона, потому что он переступает дверной проем.

– Что за…

Негодяй тянется к пистолету, не успев понять, что происходит.

Нет!

Я перелетаю через переднюю часть грузовика, приземляюсь и изо всех сил бью Эйвери в грудь, сбивая с ног. Когда он отлетает назад, конь разворачивается и головой бьет мужчину в спину, направляя его обратно ко мне. Происходящее похоже на игру в мяч, только мы пинаем дьявола, который может застрелить нас в любую секунду.

В его руке что-то есть. Может, пульт или оружие. Не могу разглядеть.

Хватаю его за запястье и с силой нажимаю, заставляя мышцы пальцев расслабиться. Он тянет ко мне свободную руку. Слабые лучи света из-за грузовика блестят на стволе пистолета, когда он направляет его на меня.

Эдисон вскидывает голову, ударяя в затылок Эйвери. Все. Браяр поплыл.

Использую это мгновение, чтобы схватить его руку и вырвать оружие. Отбрасываю его в сторону и наношу два быстрых удара в лицо.

Голова мужчины откидывается и безвольно повисает. Отлично.

Хватаю подонка за волосы, хочу снова ударить, но кто-то меня останавливает.

– Дальше я сам, – произносит Уоллес. – Присмотри за ними.

Ловлю себя на мысли, что не хочу его отпускать. Жажду сломать каждую кость, чтобы отправить его в тюрьму изломанного, как все те жизни, что он разрушил, продвигая «Юпитер Ойл» и покрывая злодеяния сына.

Затем я слышу, как плачет Белла, зовет меня и Эдисона.

Проклятье.

Я отпускаю Эйвери и огибаю грузовик. Конь подталкивает меня к ней. Он прижимается здоровенной башкой к голове Беллы.

– Дрейк, не забудьте про сына! – кричит Молли. – Сын Эйвери где-то там!

– Мы уже позаботились о нем, – говорю я, становясь на колени перед Беллой.

Когда-то мне приходилось сражаться гораздо дольше, но меня всего трясет. Во рту пересохло, когда я сиплю:

– Ты в порядке, милая?

Девушка кивает, и в ее глазах читается облегчение: все, наконец, закончилось.

– Буду жить. Пожалуйста, сначала развяжите их.

– Кто мы? – спрашивает Молли. – Ты и… Эдисон?

– И все классные парни полицейского участка Далласа, – говорит Уоллес, обойдя грузовик.

– О, слава богу, вы здесь, – говорит она. – Арестуйте их. Уберите их. Они преступники!

Уоллес достает нож, стараясь не закатывать глаза.

– Мы знаем, мэм.

Развязываю тряпку вокруг рта Гарри, а затем перехожу к веревкам на его руках и ногах.

– Парень в тюрьме не был его сыном. Он был двойником, – говорит Гарри. – А Эйвери его прикончил. Вот почему он заткнул мне рот; он не хотел, чтобы я рассказал Молли об испорченных глазных каплях, которые он дал адвокату.

– Ему не нужна была нефтяная компания. Все это время он хотел заполучить ранчо! – бормочет Молли. – Из-за залежей нефти под ним и других полезных ископаемых. Он хотел украсть все.

Они оба продолжают тарахтеть со скоростью пулемета, пока Родни обещает записать их показания в участке.

– Думаю, он не знал, что «Норт Эрхарт» принадлежат все права на добычу полезных ископаемых на ранчо, – говорю я, подойдя к Белле.

Она никогда не выглядела прекрасней, чем сейчас. Сперва освобождаю ее руки, затем ноги. Наши взгляды пересекаются. Ручейки ее слез превращаются в потоки, омывающие пышные зеленые тропические леса. Девушка гладит Эдисона, но смотрит на меня.

Хочу сделать дюжину вещей одновременно.

Схватить, обнять, целовать, любить ее.

После всего произошедшего понимаю, что люблю ее до безумия. Люблю как никогда, до огня в груди, яростно, с какой-то неодолимой жаждой и потребностью в ней. Я просто надеюсь, что после всего этого дерьма она сможет найти силы ответить взаимностью.

– Прости. Мне так жаль, – шепчет Белла. – Сын Эйвери убил твою девушку.

Качаю головой.

– Знаю, милая. И Винни не была моей девушкой, я любил ее как сестру, мы росли вместе. Думаю, единственная, кто заслуживает звания моей девушки, это ты.

– Прости, – снова шепчет она.

– Достаточно извинений, милая. Это больше не имеет значения. – С жаром целую ее в лоб. – Сейчас самое важное – ты, Белла, и ничего больше. Ты лучшее, что когда-либо случалось со мной, в сто миллиардов раз лучше, чем поиски Дракона.

Беру ее руку, с благодарностью замечая, что она не выбросила в гневе кольцо.

– Милая, ты – лучшая, и я сделаю все, чтобы так оно и было. Прямо здесь, прямо сейчас, запомни мои чертовы слова.

Ее руки обвивают мою шею, и девушка поднимает лицо, прижимаясь плотнее. В следующую секунду мы соединяем рты в безумном поцелуе и не останавливаемся, пока легкие не начинают гореть от нехватки воздуха. Но даже когда все плывет перед глазами, я целую ее еще немного.

– Терпеть не могу вмешиваться, но моим людям необходимо оцепить место преступления, и я должен задать Белле-колокольчику несколько вопросов.

Бросаю взгляд на Уоллеса. Он улыбается и хлопает меня по плечу.

– Еще будет время для этого, сынок. И я не буду мешать.

Я поднимаю глаза и не понимаю, что произошло. Молли, Гарри и Эдисона рядом нет. Обхватив Беллу рукой, я помогаю ей обойти вокруг грузовика и вывожу за дверь.

Однако, как только мы выходим на улицу, ее родители одновременно начинают говорить. Уоллес останавливает их взмахом руки.

– По одному, – просит он. – Гарри, ты первый. Начни с утра в отеле.

Кажется, Молли не против.

Как и Белла, когда Эдисон подталкивает ее в плечо. Она улыбается, затем отступает и обвивает рукой шею лошади. Он тоже заслуживает ее внимания и любви. Его глаза огромные, блестящие и странно… довольные? Этот конь является единственным мужиком, с которым я когда-либо поделюсь ею.

Делаю шаг назад, чтобы обнять ее со спины. Мы слушаем Гарри о том, как Эйвери и его сын захватили семью Рид под дулом пистолета, связали руки, а затем угнали арендованный автомобиль.

Белла прерывает рассказ криком:

– Дрейк! Боже ты мой. Эдисон падает, он падает!

Белла

Мои руки дрожат. Как и ноги. Да и тело, потому что я использую все свои силы, чтобы держать голову Эдисона поднятой.

Я не могу отпустить его. В глубине души знаю, что он никогда не встанет снова.

Дрейк рявкает кому-то команду принести воды, чтобы охладить Эдисона. Папа орет в телефон, и вокруг творится настоящий хаос, шериф и его люди носятся туда-сюда. Мама стоит с другой стороны, поддерживая Эдисона. Впервые вижу, как она прикасается к нему, не боясь испачкать руки.

– Ты просто не можешь умереть сейчас, – шепчет она, и ее голос ломается. – Ты… ты спас ее, великолепный конь. Ты спас нас всех. О, я была такой эгоисткой. Но если бы ты разрешил попросить еще кое о чем… останься с нами, Эдисон. Я только начала любить тебя!

Если бы не сжимающий душу страх, я бы улыбнулась ее комментарию.

Дрейк приседает под Эдисоном, его спина прижимается к животу лошади, и, я клянусь, он единственный, кто в силах удержать лошадь в вертикальном положении.

Полицейский подносит ведро воды под нос Эдисона, но тот даже не пытается пить. Его глаза пустые, остекленевшие, а голова тяжело свисает. Подпираю его подбородок плечом, одной рукой наливаю воду на морду, на губы, на зубы, пытаясь влить в рот хоть пару глотков.

Боже.

Он дышит слишком быстро.

Тяжело, как собака, а не лошадь.

Папа и еще один полицейский, следуя инструкциям Дрейка, окатывают его водой, скребут коня и снова поливают.

Боюсь, это не сработает.

Он вялый и слабый, но хуже всего, я вижу по глазам, что он сдается.

О, приятель. О нет.

– Не делай этого, – шепчу я. – Еще нельзя. Ты еще должен встретить меня в амбаре.

Его уши дергаются, и он медленно поводит глазами.

– Ты слышал. Встретимся в амбаре, Эдисон, – говорю я ему снова, все еще пытаясь напоить.

Фыркая, он опускает морду в ведро с водой и пьет немного. Недостаточно, знаю, что этого слишком мало.

Вокруг собираются люди, работники нефтяной компании, которые услышали шум. Кажется, все без исключения таскают ведра с водой.

Другие просто приседают под брюхом, как Дрейк, который отказывается делать перерыв, изо всех сил удерживая лошадь на ногах. К нам подъезжает грузовичок с прицепом для перевозки лошадей. И ветеринар, Майк Литтл.

Через несколько минут под Эдисона продевают широкие ременные стропы, а складской мобильный кран переносит его с земли в прицеп. Я остаюсь с ним все время, разговариваю, упрашивая его встретить меня в амбаре еще раз.

Дрейк рядом. Он держит руку так крепко, что мне почти больно. Но мне нужно это, нужны «мы», что бы ни случилось.

Кто еще будет ценить лошадь, ранчо, семью больше, чем он?

Что бы ни произошло, знаю, что мне безумно повезло найти его.

Я вышла замуж за правильного мужчину.

– Вы здорово помогли ему, – говорит доктор Литтл. – Он немного остыл, но все еще сильно обезвожен. Я отвезу его к…

– Нет. – Я бросаю взгляд на Дрейка. – Мы забираем его домой, как обещали. В его амбар.

Ветеринар смотрит на меня и моргает.

– Кхм, мисс Рид, это как-то слишком уж нетрадиционно.

– Вы слышали ее. Он будет именно там и нигде больше. Сколько я должен за сверхурочные и вызов? – практически рычит Дрейк. – Любая цена, док.

Он понимает и согласен. Если Эдисон не справится, он умрет дома, рядом с нами и памятью деда, а не в какой-то незнакомой клинике.

– Ладно, – говорит доктор Литтл. – Вы можете поехать со мной, если хотите.

Мы с Дрейком остаемся в конном трейлере. Стропы присоединены к большим крюкам в потолке. Глаза Эдисона выглядят более ясно, но он все еще вялый. Без поддержки он бы лежал на боку, он бы уже умер.

– Я остаюсь здесь, с Эдисоном, – заявляю.

– А я поеду с ней, – продолжает Дрейк, кладя руку мне на поясницу. Он поворачивается к шерифу Уоллесу. – Ты же можешь допросить ее позже, Родни. Когда мы вернем эту лошадь к жизни.

– Конечно, времени достаточно, – говорит Уоллес. – Я попрошу кого-нибудь пригнать пикап на ранчо.

– Мы пригоним, – вызывается папа. – В любом случае БМВ – это улика.

Дрейк сует руку в карман и бросает ключи. Мужчины кивают друг другу, и я вижу в папиных глазах уважение. Несмотря на все треволнения, я улыбаюсь. Может быть, что-то из этого ужаса было не зря.

Через несколько минут мы с Дрейком сидим на двух металлических коробках, поглаживая Эдисона по носу. Патрульные машины с мигалками сопровождают коневозку, что гарантирует беспрепятственный проезд.

Надеюсь, что это не похоронный эскорт.

Дрейк обнимает меня.

– Жаль, что ты слышала наш разговор с Энджи. Я…

– Нет. Думала, мы покончили с извинениями? – Смотрю на него и улыбаюсь. – Послушай, это я сожалею. Я ревновала из-за того, что у тебя есть девушка, о которой ты никогда не рассказывал. Я не имела на это права, тем более не зная деталей. – Злясь на собственное поведение, я неодобрительно качаю головой. – Я облажалась, Дрейк. По полной программе. – Смотрю на Эдисона, на то, во что вылилась глупость. Слезы жгут глаза. – Урок выучен. Клянусь, я никогда больше так не сделаю.

Дрейк мягко охватывает щеку рукой, заставляя взглянуть на него.

– Стоп. Ты ни в чем не виновата, милая. Это моя вина.

Яростно мотаю головой, но его хватка становится крепче.

– Что-то все равно произошло бы, но это я подвел свою подопечную, солгав тебе. Я покинул Монтану в поисках убийцы Винни, но след остыл. Затем начался снежный ураган, в который я умудрился попасть, не подумав, что могу попрощаться с жизнью. Тогда-то встретился Джон. Скоро выяснилось, что он ненавидит «Юпитер Ойл» так же сильно. Он поделился информацией, которая была у него, я – своей, и вместе мы узнали еще больше. Когда он заболел, он знал, что не сможет положить конец коррупции своими силами. Его время истекло, и я поклялся, что доведу дело до конца. Обещал, что все сделаю как надо и смогу тебя защитить.

– Женившись на мне.

Он усмехается.

– Это был единственный пункт плана, который напугал меня.

– Напугал тебя? – Смеюсь, мне нравится тон, которым он это говорит.

– До чертиков. Временами думаю, что был уже почти влюблен в тебя еще до встречи. У Джона твои фотографии висели по всему дому. Зуб даю – кадры самой красивой девушки, которую я когда-либо видел. Не знал, какая ты, пока мы не встретились, но давно хотел увидеть тебя живьем, и не только ради Джона.

Сердце делает сальто, хотя я убеждаю себя, что ослышалась.

– Да ладно тебе. Так только в книжках пишут. Ты даже не знал меня.

– Я видел тебя глазами Джона. Потом встретился с тобой и снова испугался, потому что с той минуты, как ты вошла в дом, я хотел тебя до черноты в глазах.

– Прямо до черноты?

Он целует мой нос.

– Уже сказал тебе это. Да, милая, да.

Этот безумный, великолепный ураган, а не человек. Если позволю ему продолжать, боюсь, он погубит меня окончательно.

– По правде говоря… я тоже начала влюбляться с самого первого дня, – признаюсь с трепетом. – Вот почему я так разозлилась утром. – Снова вспоминаю о глупости. – Как ты меня нашел?

Он качает головой.

– А это не я. Я кружил по всему городу как сумасшедший, не имея ни малейшего понятия, куда ты делась, пока не заметил Эдисона, скачущего по шоссе. Последовал за ним до самого склада. – Он смотрит на коня. – У него будто был включен навигатор, настроенный на тебя.

Это нечестно. Мое сердце не вынесет такое количество ударов за один этот сумасшедший день, обрушивающихся снова и снова, когда все самое лучшее и самое худшее из того, что мне когда-либо пришлось пережить в этой жизни, распадается на части и тут же соединяется в единое целое.

Я смотрю на Эдисона, и слезы льют ручьем.

– Это он может. Он нашел меня, когда в детстве я ушла далеко от ранчо, пока у деда была важная встреча, и заблудилась. С тех пор, когда дед был занят, конь становился няней. Дедушка сажал меня к нему на спину, а Эдисон ходил и ходил вокруг дома. – Мой голос дрожит.

Дрейк прижимается лбом ко мне, придерживая, как раньше лошадь. Горло свербит.

– Он должен поправиться.

– Дай ему время, милая. Это все, что нужно нам всем.

Позже на ранчо Дрейк использует ковш трактора, чтобы помочь вывести Эдисона из перевозки в амбар. Стропы прикрепляют к потолку над самым большим стойлом в амбаре, так что у ветеринара и его помощника достаточно места, чтобы вставить капельницу в шею Эдисона для введения электролитов.

Печеночная недостаточность, вызванная обезвоживанием, – это то, чего мы опасаемся больше всего. Это убьет его.

Конь стоит в яслях для молодняка. Так назвал самое большое стойло дед, хотя и не использовал по назначению много лет. Эдисон родился в этом стойле, как и многие лошади до него. Я провела здесь не меньше времени, мечтая о лошадях, которые когда-либо родятся здесь.

Когда я перестала мечтать о них? Почему я столько лет не приезжала сюда?

Потому что мне сказали, что пора взрослеть, поступить в колледж и решить, кем я хочу быть.

Отступаю назад, чтобы освободить место для помощника доктора. Он ставит треногу с капельницей у стены, чтобы можно было закрепить ее рядом с календарем, который висел здесь целую вечность, вероятно, еще с шестидесятых годов.

Раньше я листала пожелтевшие страницы, просматривая фотографии разных пород лошадей. Желание пролистать его снова заставляет меня перевернуть одну из страниц. И сердце екает, когда вижу очередную записку.

Добро пожаловать домой, Белла. Говорят, что дом там, где сердце, а твое всегда было здесь. Прямо в этом старом сарае, где всегда хотела провести ночь. И у тебя всегда был выбор следовать мечтам. Может быть, я лишь напомнил тебе о нем. Люблю тебя, твой старый мудрый дед.

Рука Дрейка сжимает плечо, и я смотрю на мужчину, зная, что он прочитал записку. Закрываю глаза, когда он целует в макушку. Дрейка Ларкина не было в моем сердце годы назад, но он есть сейчас.

– Теперь остается только ждать, – говорит доктор Литтл. – Я снова возьму кровь на анализы через пару часов, посмотрим, как он реагирует на капельницу.

В амбаре тихо, хотя здесь полно людей. Сотрудники офиса доктора Литтла, шериф Уоллес и другие офицеры, мои родители, люди из «Эрхарт» и Далласа. Плюс Энджи, Шерри и Терри. Они так и не уехали, когда начался весь это бедлам.

Все здесь из-за Эдисона. Он был героем в моих глазах задолго до этого, но теперь у меня есть еще один.

Дрейк.

Он просил позвонить ветеринару еще до того, как нашел меня. Он сделал намного больше, и теперь знаю, чего хочу.

На мгновение прислоняю голову к его груди и киваю ветеринару.

– Спасибо, доктор Литтл. – Оглядываю толпу. – Спасибо вам всем!

Тогда мама делает шаг вперед. Я удивлена, что она до сих пор не подняла суету, чтобы переодеться или попытаться стереть грязь с блузки. В ее глазах появляются слезы, когда она скользит рукой по морде Эдисона, а затем обнимает меня. Я поражена теплом губ, когда она целует мою щеку, а не просто воздух рядом с ней.

– Оставайся здесь, Аннабель, – шепчет она. – Оставайся с Эдисоном и Дрейком. Мы с отцом позаботимся обо всем.

Через несколько минут она выгоняет всех из амбара. Понятия не имею, откуда берется еда, которую я ем, пока шериф Уоллес расспрашивает о событиях дня. Позже доктор Литтл, после того как сделал анализ крови Эдисона, качает головой.

Дрейк крепко обнимает меня, пока я пытаюсь сдержать слезы. Несколько часов спустя мне с трудом удается открыть глаза. Лицо Дрейка рядом. Быстро сажусь, на кончике языка вертится сотня вопросов.

– Твоя мечта сбылась, – говорит он. Я улыбаюсь, не соображая в полудреме, говорит ли он о себе.

– Какая мечта?

Мужчина целует меня в лоб.

– Ты проспала всю ночь в амбаре.

– Я спала? – Дымка развеивается. – Эдисон!

Скинув одеяло, вскакиваю на ноги. Дрейк улыбается, как и доктор Литтл.

Затем слышу громкое ржание.

Пересекаю стойло и вижу его. Глаза ясны, а нос холодный на ощупь.

– Его анализ крови выглядит идеально, – говорит доктор Литтл. – Я ослабил ремень, но мы оставим его в нем еще на пару часов ради безопасности. В целом, он здоров как лошадь.

Восторг – единственно верное слово для описания радости, которая разрывает меня.

Скоро эта новость облетает всех, толпящихся на ранчо. Как только все осматривают Эдисона, отдавая ему положенные почести, мама загоняет всех в дом.

– Дрейк и Аннабель, вы двое примите душ и переоденьтесь. Мы с Энджи будем завтракать внизу, за столом, когда вы спуститесь, – говорит она, едва входим в дом. – Доктор Литтл, пожалуйста, приходите на кухню. Кофе ждет героя этого часа.

Кто эта женщина?

Я не думала, что такая трансформация может произойти где-то кроме романов Чарльза Диккенса^[30]. Наверное, мама ясно видела призрак чего-то, когда Эйвери тащил нас к порогу смерти, и, может быть, это была ее душа.

Дрейк берет меня за руку и ведет по лестнице.

– Не знал, что твоя мать такая наседка.

– Я тоже!

Мы оба смеемся. Я слишком счастлива, чтобы остановиться. Мы добираемся до коридора между спальнями.

– Давай. Ты первая в душ, – говорит Дрейк с понимающей улыбкой.

Качаю головой и обвиваю руками его шею. Это, вероятно, единственная возможность побыть наедине, и я собираюсь использовать ее по максимуму.

– Вместе, ковбой. Ты с ума сошел, если думаешь, что соглашусь на меньшее. – Прижимаюсь к нему и тянусь к губам, умоляя.

Поцелуй сметает меня с ног, кидая в его объятия.

Глубинный, яростный жар только раздувает желание пуще прежнего.

Наши губы ни на секунду не размыкаются, пока мы продвигаемся к ванной комнате. Едва добравшись до душевой, срываю с него рубашку через голову.

– Ты пренебрегал мной достаточно долго.

Он смеется.

– Пренебрегал тобой?

Киваю с серьезным выражением. Мужчина снова смеется. Его руки скользят по коже, а пальцы ищут грудь. Земля выскальзывает из-под ног, когда он сжимает ее. О черт.

– Лучше исправить это прямо сейчас, милая.

И наши руки, губы, сердца повсюду. Ищем, чувствуем, срываем с себя одежду, жадно пьем друг друга.

Отчаянно нуждаюсь в этом человеке, в звере, который уже спасал сотню раз. В мгновение ока Дрейк прижимает меня к стенке душа, его тело жесткое, как стиральная доска, и гладкое от воды, бьющей из насадки для душа, омывающей нашу кожу благословенными струями. Напряжение и боль, рожденные невыносимой потребностью в нем, слишком сильны.

Толкаю его за плечи, заставляя отклониться и дать простор, чтобы я могла схватить в руки член. Такой тяжелый, восхитительный и готовый.

Зная, что это единственная вещь в мире, в которой я страстно нуждаюсь прямо сейчас, несколько раз провожу рукой по всей его длине. Сжимая крепко, почти до боли.

– Я хочу его во мне, Дрейк. Черт возьми, немедленно.

Он выпускает сосок изо рта, все его тело становится напряженным.

– Проклятье, милая. Дай мне минуту. – Он наклоняется и уделяет мне еще одно быстрое скольжение губами и ртом чуть выше груди. – Я должен взять резинку.

Я держу руку на его члене, продолжая двигать ею.

– Мы женаты, Дрейк. И я принимаю таблетки.

Он хватает меня за плечи, рыча сквозь зубы. Горящий взгляд приковывает меня к месту.

Член все еще в руке, но я просто держу его, ожидая следующего хода.

Это его выбор. Я принадлежу ему и, думаю, показала достаточно ясно, что это не изменится.

Жду и молюсь, чтобы это было то, чего хочет и он.

– Ты уверена? – спрашивает мужчина, его улыбка ширится.

А сердце подпрыгивает.

– Да, я уверена, глупыш. Мы женаты. В горе и радости, в богатстве и бедности. Так что трахни уже меня, как замужнюю женщину.

Он хватает меня за задницу и поднимает, а я раздвигаю ноги и обвиваю ими его бедра.

– Пусть это станет началом нашего долгого медового месяца. Пока смерть не разлучит нас, – говорит он, проникая.

Мои глаза закатываются, и я уплываю под звуки льющейся воды, чувствуя лишь ритм, задаваемый этим татуированным зверем, обладающим даром зажигать звезды. Это волшебно. Целую его, прижимаясь еще теснее, насаживаясь еще глубже.

– Я люблю тебя, Дрейк Ларкин.

– Я люблю тебя, Аннабель Ларкин.

Боже, это имя!

Но все это не идет ни в какое сравнение с его все ускоряющимся темпом. Наслаждаюсь безумными, первобытными, животными ощущениями, мгновенно наполняющими меня.

Увы, это не может длиться слишком долго, не с толпой, ждущей нас внизу. Я везучая, прямо-таки удачливая женщина, стоит лишь вспомнить, как член дразнит клитор, а щетина щекочет шею. Его ласки переносят меня за край блаженства.

– А знаешь, я ведь собирался просить тебя по-настоящему.

Изгибаюсь, прижимаясь сильнее, поскольку давление внутри нарастает.

– Просить о чем? – шепчу я, задыхаясь.

– Выйти за меня замуж, Белла. – Он со свистом втягивает воздух. – У тебя есть кольцо, сейчас внутри мой член. Чтобы сделать все по-настоящему, нам осталось только провести церемонию.

Господи ты боже мой.

Он же не может делать предложение… таким образом?

А, нет, может. И это вполне в стиле Дрейка.

Вонзаю ногти в его плечи, подталкивая, даже когда удовольствие подбирается к самому пику. Я сейчас так близко, что все внимание сосредоточено на нем.

Шквал наслаждения пронзает меня, как молния, резкое, восхитительное освобождение, смывающее с меня весь ужас последних суток и превращающее их в раскаленный взрыв ослепляющей сладости, в полыхающее ничто, где мне так хорошо с Дрейком, что я теряю себя. Но ненадолго.

Он набирает скорость, врезается в меня, распластывая между своим твердым телом и стеной. А затем мышцы каменеют, и меня настигает последний удар. Начинаю любить его оргазм едва ли не больше собственного. Наше удовольствие смешивается, и я позволяю ему расцвести улыбкой на лице, когда, наконец, отвечаю:

– Ладно.

– Ладно? То есть ты выйдешь за меня? – спрашивает он, прислонившись к стене. – Еще раз?

Он все еще держит меня, когда я поднимаю взгляд и тону в сиянии ярко-голубых глаз. В них я готова затеряться навсегда.

Потянувшись, целую мужчину и киваю.

– Да, Дрейк. Я выйду за тебя замуж. Хоть еще сотню раз.

– Ад и все его черти! Милая, знаешь, я тебя поддержу в этом. Сотня поцелуев, прямо сейчас.

О боже, я попробую.

В результате мы объединяем сотню в один долгий, непрерывный, всепоглощающий поцелуй. И он захватывает меня с головой, возбуждает опять и снова. В итоге мы умудряемся провести еще один невообразимый сладостно-порочный сексуальный раунд.

Наконец с душем покончено, и пока Дрейк идет в комнату, чтобы одеться, я подсушиваю феном волосы, смотрю в зеркало и улыбаюсь. Одна мечта осуществлена, пришло время для еще одной.

Как обещала мама, к тому времени, как мы спускаемся вниз, завтрак уже на столе. Я сажусь рядом с Дрейком и протягиваю руку, кладя ее на стол рядом с папой. Он улыбается и гладит меня.

Я задерживаю дыхание. Сейчас произойдет все.

– Пап… я тут подумала. Я не хочу занимать кресло главы «Норт Эрхарт». Мне недостаточно знаний для этого, их не будет достаточно и через шесть месяцев. Ты не согласишься пока побыть им вместо меня? Ну, придержать его до тех пор, пока я не буду готова? Пожалуйста?

Папа пожимает руку.

– Дорогая, дедушка был очень конкретен в…

– Слушай, дед оставил это мне. Но я также знаю, что он хотел, чтобы я поняла, чем мне нравится заниматься. Я сделала выбор. Я собираюсь жить здесь, на ранчо. – Протягиваю вторую руку и кладу ее в ладонь Дрейка. – Со своим мужем. – Я смотрю на супруга. – Хочу завести лошадей и, надеюсь, однажды детей, именно здесь, с ним и всеми воспоминаниями об этом месте.

Дрейк улыбается мне и кивает.

– Я тоже.

Окрыленная счастьем, я снова поворачиваюсь к отцу.

– Я хочу, чтобы ты занял это место и присматривал за компанией вместо дедушки. Когда-нибудь, когда тебе надоест, я возьму это на себя. – Радость переполняет меня. – Или, может, это сделает один из моих детей. Кто знает? Жизнь полна сюрпризов.

Папа кивает, а затем смотрит на маму. Вижу слезы в ее глазах, когда она кивает в ответ.

– Она доказала свою правоту, Гарри. И ты тоже.

Я не успеваю сказать хоть слово, как в кухню из гостиной вбегает Шерри.

– Дядя Дрейк, а можно я дам Эдисону конфету? Он очень хочет одну.

– С чего ты взяла, что он хочет конфету? – спрашивает Дрейк. – Ты же сидела в гостиной и смотрела мультики.

– Смотрела, – говорит она, энергично кивая. – Но… он стоит у входной двери. Возле крыльца.

Доктор Литтл смеется, опуская кофейную чашку.

– Боюсь, ты ошибаешься, детка. Эдисон не может быть возле крыльца. Мы еще не сняли с него поддерживающие стропы.

В этот раз мы с Дрейком переглядываемся и начинаем хохотать. Покачав головой, встаю.

– Нет ничего невозможного, когда речь идет об Эдисоне.

Разумеется, конь стоит рядом со ступенями.

Доктор Литтл, в шоке, пытаясь выяснить, как Эдисон мог выбраться из строп, направляется к амбару. А Дрейк обнимает сзади и притягивает к себе.

– Лошади и дети?

– Да, – отвечаю я. – Думаю, по полдюжины каждого.

– Кто знает, – говорит он, целуя в шею. – Одна знаменитая, прекрасная женщина однажды сказала мне кое-что. Примерно минут… пять назад вроде? Жизнь полна неожиданностей.

Сильно толкаю его локтем, и мы падаем в траву, смеющиеся, целующиеся и такие влюбленные, что нам все равно, что о нас подумают.

Дрейк

Прошло уже несколько месяцев, а она все такая же прекрасная и соблазнительная, как в наш самый первый раз на сеновале. Черт, может, даже еще прекраснее.

Бывают дни, когда не понимаю, как раньше жил без нее. Без счастья и любви, которые она принесла в мою жизнь.

Смотрю в окно, на огромную белую палатку, столы, стулья, танцпол и цветы. Они повсюду, и девяносто девять процентов розовые.

– Я думал, у нас будет простая церемония.

Хихикая, она обвивает руками мою шею.

– Поверь, могло быть и хуже.

Обнимаю за талию и притягиваю к себе, чтобы поцеловать.

– Это то, чего ты хотела, милая? Правда?

Она кивает.

– Ага. Я сказала маме, что она может быть ответственной за свадьбу при условии, что церемония произойдет на ранчо, а я стану миссис Ларкин.

Черт. Каждый раз, когда слышу имя своей жены, я не уверен, что член хоть когда-нибудь остепенится.

Молли просто невероятная, и это до сих пор не перестает удивлять меня. Последние четыре месяца она провела за ежедневным планированием свадьбы.

– Не могу поверить, что она все организовала, – говорю я.

Белла смеется и выскальзывает из моих рук.

– Она любит тебя. Просто, как только ты оказываешься на ее стороне баррикад, все остальное встает на места.

Снова бросаю взгляд в окно.

– Ей нравится, что я согласился на все это.

Я был готов признать что угодно. Хотя мы женаты почти шесть месяцев, я с нетерпением жду возможности официально заявить о любви и преданности Белле.

Из новой гардеробной совместной спальни раздается смешок. Мы решили отремонтировать дом, как только поняли, что больше никогда не будем спать в разных комнатах.

– Поторопись! Свадебный фотограф по плану через час.

Она выходит из гардеробной с огромным белым чехлом для одежды.

– У мамы почти все распланировано до минуты.

Я выгибаю бровь.

– И даже наша брачная ночь? Как бы мне ни нравилась Молли… это звучит неловко.

Девушка бросает на меня дерзкий взгляд.

– О, будь уверен, об этой части позаботилась я. – Направляясь к двери, она говорит: – Оденусь в старой комнате.

Мой взгляд устремляется на аппетитную задницу, когда она, сногсшибательная как никогда, выходит, чтобы стать моей женой по-настоящему.

Отголоски смеха еще долго звенят в воздухе, когда она выскальзывает за дверь.

Как, черт бы меня побрал, я умудрился оказаться здесь и вот-вот женюсь на женщине мечты? Последние несколько месяцев были чистым блаженством, но и у него были свои подводные камни.

Вспоминаю материалы дела, показания, суд… Мы с Уоллесом сделали все, чтобы оба Браяра никогда не вышли на свободу.

С «Юпитер Ойл» было покончено навсегда. Федералы обрушились на них, как только в национальных новостях начали мелькать сюжеты о Драконе-убийце. От компании не осталось ни рожек, ни ножек. Многим пришлось искать новую работу. К счастью, большинство из них были честными трудягами, и «Норт Эрхарт» значительно расширил штат за их счет.

Сейчас я практически не связан с этим бизнесом. Порой слышу что-то от Беллы. Я доволен работой на ранчо и исправляю его так, чтобы все здесь стало лучше, чем вчера.

Улыбаясь, переодеваюсь в смокинг, присаживаюсь, чтобы надеть блестящие черные туфли, безумно неудобные.

В дверь стучат.

– Войдите!

– Вау, – произносит Энджи, переступая порог. – Да ты принарядился.

Указываю на оборки розового платья, в которое она облачена.

– Ты тоже, сестренка. Или ты пролила «Пепто-Бисмол»^[31] на себя?

Она смеется, показывая средний палец. Рад, что наши шутки снова стали естественными и непринужденными.

– Если ты вдруг забыл, я надела этот наряд ради тебя, братишка, и ради Беллы, лучшей сестры в мире. – Она проталкивает пышную широкую юбку, закрывая дверь. – Пожалуй, я рада, что это розовый. Если бы Молли выбрала болотно-зеленый, мне бы пришлось щеголять в нем.

Встаю ей навстречу.

– Я знаю, что ты бы сделала это, Энджи, и ценю это.

– Надеюсь. Я так рада за тебя, Дрейк. – Она качает головой и прижимает руки к щекам. – Я не собираюсь плакать. Нет-нет. Но мне так нравится, как ты живешь сейчас. Ты заслуживаешь этого.

Я подхожу и обнимаю ее.

– Вы можете переехать сюда. Жить с нами, пока не найдете что-то для себя.

Она кивает.

– Знаю, да и детям бы понравилось. Но я не уверена, что готова расстаться со старым папиным домом.

– Не расставайся, сдай в аренду. Он всегда будет твоим, если захочешь вернуться в Кинсливилль. – Я касаюсь ее носа. – Иногда надо делать то, что лучше для тебя самой.

– Не говори, что это твои мысли! Это скорее в духе Беллы.

– Ей это тоже известно, – говорю я, улыбаясь при имени мудрейшей из женщин, на которой я вот-вот женюсь. – Известно лучше, чем кому бы то ни было.

Сестра снова качает головой.

– Я знаю. Зашла сказать вам, что шериф Уоллес уже здесь. Фотосъемка начнется с минуты на минуту.

Я усмехаюсь.

– Он в форме?

– Нетушки. Полагаю, твоя теща пригрозила ему совершением серьезного преступного деяния, если он это сделает.

С того момента, как я попросил его быть шафером, Родни настаивал, чтобы мы надели нашу униформу вместо смокингов. Когда Гарри занял место главы компании, я подал в отставку и пошел работать в отдел шерифа. Им нужен был дополнительный человек на полставки.

И мне нравится это, даже если шериф порой заставляет меня оторвать задницу от стула, как, собственно, любой нормальный начальник.

Работа в правоохранительных органах хороша как дополнительное занятие. Во-первых, я не теряю полученных в армии навыков, а во-вторых, у меня есть возможность быть в курсе событий дела Браяров.

Они все еще подают апелляции и опротестовывают решения суда, но это безнадежно. Они никогда не выйдут на свободу. В «Норт Эрхарт Ойл» работает целая команда юристов, которые учитывают каждую мельчайшую деталь. Второй бандит, который был арестован одновременно с двойником Адама, давно уже сдал преступников с потрохами. Список правонарушений, с которыми он связал Эйвери, кажется бесконечным.

Я обнимаю Энджи.

– Ну что ж, пора начинать шоу?

Шоу Молли, и она кайфует от каждого его мгновения. Мы с Беллой – ее звезды, но мы не против. Миссис Рид обо всем позаботилась, мы можем просто сосредоточиться друг на друге.

Белла восхитительна в белом длинном платье, похожа на принцессу. Когда она смотрит на меня, ее ярко-зеленые глаза сияют, и я чувствую себя каким-то божеством.

Гордость наполняет меня, когда я заявляю права на мою женщину перед всеми друзьями и семьей. И нет недостатка в смехе и веселье, еде, напитках и танцах во время праздника.

Мне кажется, что я провел целую вечность, слушая, как Белла тарахтит со своей подружкой, Алексой, но, наконец, на закате к нам подходит Молли и спрашивает, готовы ли мы.

Белла кивает.

Удивляясь вопросу, я уточняю:

– Готовы к чему?

– К отъезду, – говорит Молли. – К чему еще?

– Куда? – спрашиваю я Беллу.

Мы не планировали никакой поездки, просто решили, что сделаем это в следующем году. Она уводит меня с танцпола, улыбаясь через плечо.

– Увидишь.

Эдисон стоит возле большой белой палатки.

У него на шее венок из роз, и я поджимаю губы и качаю головой, ловя его взгляд.

Бедолага. Его «принарядили» практически как меня.

Я похлопываю приятеля по крупу, готовый положиться на него.

Рядом с ним стоит еще одна лошадь. Большая кобыла, которую Белла купила несколько недель назад, – Эдна, и она оседлана.

– Давай, забирайся, – приказывает Молли.

Все еще в некотором недоумении, я сажусь на Эдну верхом, а затем устраиваюсь так, чтобы можно было посадить Беллу. Ее мать ставит невысокую лесенку рядом с лошадью. Жена поднимается по ступенькам и поворачивается, аккуратно забираясь на лошадь боком.

Я, как могу, сдвигаюсь и спрашиваю:

– Тебе достаточно места?

– Более чем! – Она берет в свои руки поводья. – Тут недалеко. – Затем кивает коню: – Показывай дорогу, приятель. Поехали.

Нас осыпают зерном, пока мы следом за Эдисоном делаем почетный круг вокруг палатки, а затем направляемся в поле. И мне становится любопытно.

– И куда мы едем? – спрашиваю я.

– В охотничий домик, – отвечает она, двигая идеальной маленькой задницей прямо рядом с моим нетерпеливым дружком. – Слишком много гостей в доме, чтобы мы могли сегодня уединиться.

Все равно недоумеваю.

– Тот старый домишко, в котором я раньше жил? Там было довольно аскетично.

– Сейчас все увидишь. Терпение, муженек.

Член дергается. Я целую ее в шею и провожу рукой по линии декольте, задержавшись на пышной упругой груди.

– Отличная идея.

Она откидывается на меня, выгнув спину, показывая, насколько ей нравятся прикосновения.

– Я же говорила тебе. Во всем важны детали.

Вскоре я ссаживаю Беллу перед маленькой хижиной, из окон которой льется мягкий свет. Как только я спешиваюсь, жена обвивает руками мою шею. Глядя мне в глаза, она говорит:

– Отведи Эдну в амбар, Эдисон.

Он сверкает зубами, и в этой широкой конской улыбке ни намека на его преклонный возраст. Затем он подталкивает кобылу носом, и они уходят, шагая рядышком, обратно к главному дому.

– Я тут сделала небольшой косметический ремонт, – говорит она.

Мне нравится волнение в ее глазах.

– Правда?

Она кивает.

Подхватываю ее на руки и ступаю на крыльцо хижины.

– Дальше я сам справлюсь.

Она смеется, когда я распахиваю дверь и вношу ее внутрь. Огромная двуспальная кровать стоит по центру открытого пространства. Рядом накрытый стол с шампанским, вишней, взбитыми сливками и прочими безделушками.

Медленно раздев ее, я использую их все – вдумчиво и осмысленно. Слизываю сливки с ее груди и шампанское с живота.

Кроме моего языка, только вишне разрешаю закатиться между ее ног. Белла и так слишком сладкая, пряная, вкусная.

Я посасываю, с восторгом замечая, как она приподнимает дрожащие бедра. Она не в силах сдержать стон, который свидетельствует, что я все делаю правильно. Снова облизываю ее, на этот раз быстрее, плотно прижимая язык к клитору, но в конце концов подтягиваюсь ближе к губам.

– Черт, милая. Я просто сдохну, если не окажусь в тебе. Немедленно.

Она манит меня пальчиком, и в ту же секунду я на ней сверху. Сегодня я больше, чем ее муж.

Я превращаюсь в сумасшедшего, берущего свою жену до самого рассвета. Широко раздвигая ноги, я вновь и вновь тараню это восхитительное тело. Мы делаем это в нашем привычном излюбленном ритме и пробуем новые варианты.

– Черт, Белла. Никогда не уставай от этого. Никогда, черт возьми, никогда.

Щеки полыхают, и это уже не первый ее оргазм за сегодня. Как же меня заводит возможность доводить ее до самого края, слушать гортанные стоны и всхлипы, чувствовать, как она туго сжимает член внутри.

Я думал, что заниматься сексом с ней последние несколько месяцев без презерватива было блаженством. Но я и понятия не имел, каково это – заниматься любовью с женой. Моей божественной, греховно соблазнительной, настоящей женой.

Это какой-то особый вид безумия, который просто никогда не заканчивается.

Вот как сегодня вечером.

Ей не нужны ни отдых, ни передышка. Как только по ее телу пробегает последняя сладкая судорога оргазма, я сжимаю соски пальцами, пока ее бедра не отрываются от кровати, и чувствую, как ее соки стекают по мне. Все еще твердый, как камень, я закидываю ее ноги на плечи и продвигаюсь еще глубже, врезаясь в нее снова и снова, от чего кровать скачет как живая.

И мне настолько хорошо, что я чуть не кончаю, не дождавшись ее второго оргазма. Но я не хочу этого, пока нет. Поэтому просто замираю, погрузившись максимально глубоко в ее тело, чтобы было удобнее погладить личико и оставить свежий след на ее нежном горле.

– Только не это! Что я тебе говорила про засосы?

Я дергаю бровью.

– Что все узнают, чем мы занимались, если я не буду осторожен.

– Да, именно так, и ты прекрасно знаешь…

– В этом и весь смысл, Белла. Я знаю это лучше всех на свете. Давай, миссис Ларкин. Невозможно даже представить бриллиант лучше того, что у тебя уже есть, так что придется тебе согласиться на любовную отметину.

И она больше не протестует. Воспринимаю это как разрешение пригвоздить ее к себе, и через минуту снова довожу до экстаза своим сладким освобождением, которое уже на подходе.

– Милая, прямо сейчас! Я хочу, чтобы мы испытали это вместе.

Она кончает. Такая отзывчивая, что это почти убивает.

Задница сжимается, когда я прижимаюсь бедрами к ней так тесно, как только могу, изливая бесконечные потоки семени в свою жену в первый раз. Сегодня вечером я ставлю свое клеймо внутри нее.

Уже скоро она перестанет принимать противозачаточные таблетки. И мы наконец приступим к работе над детьми. Белла обхватывает меня ногами, втягивая так глубоко, что я знаю, что больше не смогу вырваться. Да я и не хочу.

Мы вместе горим и полыхаем, губы не размыкаются, крадя воздух друг у друга, а кровать раскачивается под нами. Я не выхожу из нее еще долго после того, как излился, желая остаться так навсегда – теплыми и наполненными друг другом.

Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем я скатываюсь с нее, улыбаясь в ответ.

– Счастлив, мистер Ларкин?

– Черт, да. Пока ты миссис Ларкин, вся моя жизнь будет счастьем.

Белла

Семь лет спустя

Я лишь на минуту заскакиваю в дом, чтобы только схватить бутылку с водой. Голос, раздающийся из комнаты Синтии, привлекает внимание.

Сегодня вечером он мягкий, мурлыкающий и временами грубоватый. Слыша его, я улыбаюсь, потому что это может означать только одно: Дрейк читает нашей крохе сказку на ночь. Я подкрадываюсь к двери и прислушиваюсь.

– Рыцарь взмахнул мечом, разрезав им воздух, и велел чудовищу убраться с глаз долой. Тот захлопал в воздухе крыльями, издавая шум, подобный грому, и улетел. А рыцарь вызволил прекрасную даму из пещеры, и они поехали обратно в город. И все вокруг приветствовали их. И это была самая запоминающаяся вечеринка в королевстве в честь юноши, который навсегда избавился от дракона. А потом о нем написали книжку, кроха. Они еще жили счастливо жуть как долго, а потом еще немного.

– А принцесса Анна, папочка? – сонно шепчет Синтия.

– Она вышла замуж за своего рыцаря. И они завели троих детей и кучу лошадей. А рыцарь отпустил своего старого боевого коня Теслу на пастбище к его большому табуну с кобылицами и жеребятами. А однажды, когда папе принцессы надоело быть королем, он передал корону сэру Фрэнку. И они с принцессой стали самыми лучшими правителями. Они несколько раз перестраивали свой большой старый замок и каждый год получали хороший бонус от нефтяной компании драконов.

Прикрываю рот рукой, сдерживая смешок. Не так уж много на этом свете мужчин, которые могли бы на лету придумывать хорошие сказки на ночь. Всегда буду любить его за это, хотя совершенно очевидно, откуда он черпает вдохновение для этой.

– Значит, король Барри и королева Долли стали бабушкой и дедушкой?

– Разумеется. И ледяное заклятье королевы Долли выветрилось и растаяло за эти годы. Погоня за злым старым драконом сделала ее счастливее. К тому же ей помог придворный мозгоправ… то есть я имею в виду волшебное зелье. Она выпила его и из плохой превратилась в хорошую. С тех пор она никогда никому не вредила и не делала пакости.

Закатываю глаза, продолжая улыбаться. К счастью, никто из детей не знает об интенсивной терапии, через которую пришлось пройти моей маме. Сначала я думала, что она сходит пару раз и бросит, как она обычно делала при каждой неудаче с очередной диетой или модными косметическими процедурами. Но испытания изменили ее. После того как мы все чуть не погибли от рук Браяров, мама стала серьезной. Она занялась собой вплотную, изгоняя старых демонов. Когда я ждала Синтию, она даже пригласила меня на несколько душераздирающих семейных сессий, сказав, что ни за что не хочет, чтобы внучка пострадала от ее безрассудства, вызванного психологическими травмами детства.

Я оценила это и уверовала в чудеса. Каким-то невероятным образом мама превратилась в самую добрую бабушку, которую только могла пожелать семья, – даже если она по-прежнему не может отказаться от своего гламурного образа и тратит целое состояние на то, чтобы выглядеть на двадцать лет моложе.

– Но, папочка, – снова врывается Синтия. – Для чего нужна драконья нефть? Разве у них были машины?

В течение целой секунды Дрейк молчит в замешательстве. Затем я слышу, как он целует ее в лобик, и одеяло мягко шуршит, когда он укрывает им нашу дочь.

– У них был шикарный «Мустанг»^[32]. Хромированный, с откидным верхом, все навороты по полной программе, детка. А теперь закрывай ротик и засыпай. Пусть тебе приснится сладкий сон о поездке на нем. Увидимся утром.

Он подойдет ко мне через несколько минут. Я это знаю, потому что он всегда задерживается у кроватки, пока дочка не заснет крепко, наблюдая за ней. Самый заботливый отец, о котором только можно мечтать.

Бросаюсь к амбару, храня в сердце воспоминание об этом интимном, сладком моменте, зная, что он сделает вид, что ничего такого и не было. Он частенько ловил меня за подслушиванием, и я этого не стеснялась.

Сегодня нельзя отвлекаться. Пора вернуться к нашему важному делу. Я рада, что в копилке памяти есть еще одно напоминание, что у меня самый совершенный мужчина в мире.

– Как у вас дела? – спрашивает Дрейк, войдя в стойло для молодняка. – Есть какие-нибудь изменения?

– Пока нет. – Подхожу и тянусь за поцелуем, которым он немедленно одаривает меня. – Как дети?

– Спят. Все трое. – Он обнимает меня. – Звонить ветеринару?

– Нет. – Я смотрю на кобылу. Амелия не проявляет никаких признаков беспокойства или усталости.

– Никаких отклонений. Просто… Полагаю, это займет чуть больше времени, чем я думала. Такое уже было. Все идет нормально. Просто медленно. – Я смотрю на него и улыбаюсь. – Звучит знакомо, не правда ли? Как с нашим первым ребенком.

– Спасибо, черт возьми, что номер два и номер три не были такими. Синтия чуть не убила меня.

Я смеюсь, игриво дергая за руку.

– Это я рожала, Дрейк. Помнишь?

– Ты когда-нибудь слышала о болях сочувствия?

Смеюсь еще громче. Этот большой, сильный, красивый мой муж никогда не подводит меня.

Он никогда не перестает меня удивлять.

Я действительно думаю, что он чувствовал схватки с каждым из наших детей. Он был настоящим бойцом все время, даже в полуночных поисках мороженого с арахисовым маслом в нескольких городах.

Сначала была Синтия. Не забуду, как его голубые глаза загорелись как солнце, сияющее на леднике, когда он впервые обнял ее. Сердце перевернулось в груди раз десять, когда Дрейк взял меня за руку. В его улыбке я увидела столько благодарности, надежды и любви, что хватило бы и на сотни жизней.

Потом был Дэвис. Он все такой же буйный и прыткий, как в день появления на свет, – и я не могу сказать, что удивлена, учитывая, кто его отец.

А затем малыш Рэнди. Ему еще нет и годика. Почему-то у меня ощущение, что он всегда будет самым спокойным в этой банде, даже когда вырастет.

Я была единственным ребенком, все эти подводные течения в отношениях между братьями и сестрами были совершенно неизведанной территорией. К счастью, мама всегда знает, как с ними обращаться. Дрейк был все время рядом, поддерживая. А также их удивительная тетя и моя сумасшедшая невестка Энджи.

Дрейк сжимает мою руку.

– Все в порядке, милая?

Я целую его в щеку.

– Иди спать. Уже поздно. Я послежу.

– Нет, я останусь.

– Тебе утром на работу, шериф. – Я подмигиваю ему. – Помнишь? Это же ты все время говоришь, что этот город не будет работать сам по себе.

Мне нравится хвастаться этим. Он выиграл выборы три года назад с 95 % голосов после ухода Родни Уоллеса. Все любят его, но он весь мой.

Дрейк хватает за талию и прижимает к себе, словно читая мои мысли.

– Чушь. У меня всегда есть силы, чтобы помочь жене кому-то родиться на белый свет. Это не Хартс Эйдж^[33]. Даллас тихий город, – говорит он с улыбкой, прижимаясь лбом к моему.

Боже, как я люблю это отчетливое, привычное ощущение жара его кожи. После всех этих лет я благодарна судьбе за него.

– Твои слова да богу в уши. Повезло, что мы разобрались со всеми самыми большими проблемами много лет назад и тебе остается лишь преследовать случайного грабителя банка или наркомана.

– Аминь, – ворчит он. – Как по мне, лучше бы этой чертовой трагедии остаться там, где она произошла, за границей нашего штата, в Монтане. Я тут уже не единожды думал, что Кинсливилль в то время, пока я рос, был дурдомом.

– Послушай, я серьезно. Тебе надо поспать, любимый, – говорю я, нежно проводя рукой по его лицу. – Иди. Я позабочусь обо всем. С Амелией все будет в порядке.

Сказать, что он состарился, как хорошее вино, было бы не совсем верно. Скорее, как выдержанный бурбон. Иногда я думаю, что еще лет пять, и он станет седой как лунь, и это меня беспокоит.

Какая женщина устоит перед таким мужчиной, как Дрейк, столь элегантно седеющим?

– А может, я просто возьму выходной. – Он целует меня в нос, будто читает по лицу все греховные мысли. – Помнится, мы договаривались, что начнем трудиться над ребенком номер четыре. У тебя уже есть пять лошадей, милая, вот-вот появится шестой. Мы отстаем по детям.

Я глажу его щеки. Целую в губы.

– Не настолько уж и отстаем, ковбой.

Он замирает, усмехается и отодвигается, чтобы окинуть меня долгим внимательным взглядом, задерживая его на животе, пока еще плоском.

Улыбка медленно освещает его лицо, когда он поднимает руку и обхватывает одну грудь.

– Вот черт. Могу поклясться, что сегодня утром твоя грудь выглядела чуть больше обычного.

Меня охватывает дрожь восторга.

– Ты на них не смотрел.

Он хватает низ рубашки, задирая ее до самой шеи.

– Черта с два! Еще как смотрел. Сейчас я тебе покажу, что знает доктор Ларкин…

Ловко, с его-то количеством практики в этом, он щелкает застежкой моего бюстгалтера. Хватаюсь за чашки, когда они падают, но его голова мешает, ему не терпится раздразнить меня до беспамятства. Они соскальзывают по его шее и падают на пол.

И это выглядело бы даже смешно, но он делает это на полном серьезе.

Абсолютно. Я стону от удовольствия, доставляемого ощущением тепла его языка на соске. Мягкое фырканье отвлекает от восхитительного огромного мужского тела, разжигающего желание.

– Дрейк! Погоди. Амелия вот-вот родит малыша.

– А мы ей не помешаем, – говорит он, переходя к следующей груди, снова и снова окуная меня в сладостную негу. – Она делает то, что естественно. Давай последуем ее примеру.

Я никогда не могу устоять перед мужем.

– Ты же знаешь, что сейчас будет, – говорю я, зарываясь руками в его волосы. – Молись, чтобы она справилась с этим сама…

Он доводит меня до безумия томной лаской и только потом поднимает лицо.

– Да, милая, так и сделаю. Ведь ты сказала, что с ней все хорошо. А я не остановлюсь, пока не закончу, и к этому времени ты с трудом вспомнишь, как тебя зовут. Что-то мы давненько не делали это на сеновале. Пора тряхнуть стариной.

Я смеюсь, когда мы взбираемся на чердак, а потом повторяем наш самый первый раз, когда он взял меня при свете дня, и мы оба горели от трепета и пронзительно-острого понимания того, что мы созданы друг для друга.

Мы проводим здесь больше часа, наслаждаясь друг другом. Но в этот раз на дворе ночь. А наши тела более зрелые, раскованные и даже более голодные, чем в первый раз.

Так не должно быть.

Но секс с Дрейком всегда был отличным доказательством, что возможно все.

Может, поэтому я дрожу всем телом при первом же прикосновении его восхитительно горячего языка. Ноги трясутся, удерживаемые его руками, и я сама не хочу, чтобы он их отпускал, подаваясь навстречу ударам по клитору.

О да.

Это не займет много времени.

Удовольствие простреливает дугой, прошивая каждый нерв, его язык подгоняет волну дикого, яростного экстаза, текущего вверх по позвоночнику. Кончаю прямо в его рот, задохнувшись в отчаянном освобождении. Дрейк продолжает лизать быстрее и глубже, а затем переворачивает меня на колени и выпутывается из джинсов, позволяя мне увидеть готовый, налитый, нетерпеливо покачивающийся член.

– Твою мать, – рычит он, скользнув внутрь. – Черт возьми, женщина. В один прекрасный день ты спалишь меня.

– Ну, до сих пор не спалила, – хриплю я, вдавливаясь в него попкой. – Может, тебе лучше потушить огонь, чтобы было не о чем беспокои…

О.

Мой.

Бог.

И вот так всегда. Он лишает меня дара речи.

За семь лет брака я научилась его поддразнивать, но и Дрейк не терял времени даром. Он умудряется заткнуть рот одним лишь движением бедер, когда я прогибаюсь. Толчки превращаются в одно сплошное огненное трение и скольжение. Его пальцы впиваются в кожу, прожигая, клеймя, ставя несмываемую печать принадлежности только ему снова и снова.

И я взрываюсь, сгораю, плавлюсь, теряя себя в этом огромном высоченном ковбое, крепко держащем за запястья, когда он подхватывает и вертит меня как куклу. Игрушку, которая была создана специально для него, чтобы владеть мною, учить, холить и лелеять.

Не могу вспомнить, сколько ослепительных оргазмов накрывает меня к тому времени, как я ощущаю его жесткие, голодные губы на плече. Дрейк тянет вверх, обнимает за талию, широко раздвигая ноги. Не знаю, как я все еще могу чувствовать что-то, когда он приближается к своему финалу и издает дикий утробный рык, от которого улетаю, зажмурив глаза и неистово насаживаясь на его ствол.

Он опустошается внутри меня. Так глубоко, так хорошо.

Выплескивает в меня всего себя, до последней капли этой расплавленной медовой сладости, что создала вокруг нас целый мир любви. Он дарит мне себя, а я лишь делаю нашу с ним вселенную чуть более населенной.

Какое там имя! Я даже не знаю, на какой планете нахожусь, когда обессиленно распластываюсь на нем. Дрейк лежит на спине в сене, тихо чему-то улыбаясь. Возможно, он гордится проделанной работой, как гордился бы на его месте любой мужчина. И я бы снова сказала, что это выглядит забавно, если бы все мое тело не служило доказательством, что Дрейк Ларкин невероятно в этом хорош.

– Люблю тебя до чертиков, миссис Ларкин, – хрипло рычит он, снова обжигающе целуя меня в губы.

– Я тоже тебя люблю, муженек, – шепчу я, обводя контур его лица, с восторгом ощущая, каким теплым, уставшим и сладким он оказывается под кончиками пальцев.

– Как только сможешь держаться на ногах, нам стоило бы проверить эту кобылу, – говорит он, помогая одеться.

Ох, черт.

– Амелия! – Я подскакиваю, спешно поправляя рубашку, и бегу впереди него.

Когда мы влетаем в конюшню, земля и небо не поменялись местами, с миром все в порядке. Рядом с матерью стоит красивый шелковистый черный жеребенок. Дрейк кивает, будто знал, что все будет хорошо. Его непоколебимая уверенность всегда поддерживает меня в моменты, когда у самой не хватает сил.

– Ну что? Есть идеи, как мы назовем этого красавца? – спрашивает он, крепко обнимая за талию.

Я улыбаюсь, потому что есть только одно имя, которое подходит. Единственный герой, кроме Дрейка и Джона, который у меня когда-либо был, тот, кто с миром почил всего несколько лет назад. Я назову его Эдисон Третий, в честь его деда, самого лучшего коня в мире.

Николь Сноу – автор бестселлеров по версии Wall Street Journal и USA Today. Она полюбила писательство, придумывая любовные сцены во время обеденных перерывов и планируя свой побег из залов заседаний Совета директоров. Ее серия «Гризли» произвела фурор на инди-романтической сцене в 2014 году.

С тех пор Сноу воплощает все самое лучшее в рычащих альфа-героях с «золотым сердцем», а ее книги полны невероятного напряжения и изобилия головокружительных чувств.

Уже заинтригованы? Посетите nicole@nicolesnowbooks.com.

Спасибо за то, что читаете! И, пожалуйста, не забудьте оставить честный отзыв – это лучшая награда для автора!

Ланаи – шестой по размеру остров Гавайского архипелага.

Амелия Эрхарт (англ. Amelia Mary Earhart; 24 июля 1897 – пропала без вести 2 июля 1937) – американская писательница и пионер авиации. Была первой женщиной-пилотом, перелетевшей Атлантический океан, за что была награждена Крестом Летных Заслуг. Написала несколько книг-бестселлеров о своих полетах.

Двадцать один год – возраст, с которого гражданин США полноправно может участвовать в голосовании, служить в правоохранительных органах и пользоваться привилегиями совершеннолетнего в полном объеме.

Американа – стиль, который отличают элегантность и солидность, комфорт и функциональность, контрастная цветовая палитра, простор комнат, объединенных с гардеробными и чуланами, большие окна и много света, симметрия и парность меблировки.

Акр – земельная мера, применяемая в ряде стран с английской системой мер, равна 4046,86 м².

Дядя Сэм – персонифицированный образ Соединенных Штатов Америки.

Ледяной Джек – персонаж английского фольклора, олицетворяющий собой зиму.

«ДжиЭмСи» – GMC – сокращенное наименование крупнейшего в мире американского автомобильного концерна «Дженерал Моторс Корпорэйшн» (General Motors Corporation) и марка выпускаемых им гражданских и военных автомобилей.

Флиппинг – операция, при которой приобретается дешевая недвижимость в убитом состоянии, отошедшая банку за невыплату или доставшаяся в наследство, затем в ней делается косметический ремонт, после чего она перепродается по цене в несколько раз выше номинальной.

Канал «Дом и Сад» – американский базовый кабельный и спутниковый канал. Специализируется на шоу формата «как самому…» с акцентом на поиск дома, его перепланировку, обустройство, ремонт, дизайн, а также садоводство и ремесла.

Стиль рустик в интерьере – основополагающая идея интерьерного стиля рустик заключается в удачном сочетании природных, естественных материалов, подверженных минимальной обработке, с новинками технического прогресса.

Пол Баньян – вымышленный персонаж американского фольклора, представляющий из себя гигантского дровосека.

«Мак-5» – спортивный болид из фильма «Спиди-гонщик».

Моника, Рейчел, Фиби, Чендлер, Джоуи и Росс – персонажи культового американского комедийного телесериала «Друзья».

Игра слов: (англ.) win – побеждать, Winnie – имя девочки.

Энчилада – традиционное блюдо мексиканской кухни: тонкая лепешка из кукурузной муки, в которую завернута чаще всего мясная начинка. Свернутые энчилады обжариваются на сковороде или запекаются под соусом (и иногда сыром) в духовой печи. Традиционно энчиладу поливают соусом моле из чили и какао.

Тако – традиционное блюдо мексиканской кухни, состоит из кукурузной или пшеничной тортильи с разнообразной начинкой – говядиной, свининой, курицей, морепродуктами, чоризо, пережаренными бобами, овощами, тушеной мякотью мексиканского кактуса. В качестве приправы служат сыр, кинза, лук, сальса, гуакамоле. Тако едят без столовых приборов, складывая тортилью с начинкой пополам. От энчилады отличается тем, что не требует запекания.

Lockheed Vega – одномоторный американский гражданский самолет, спроектированный в 1927 году корпорацией Lockheed Corporation.

Канку́н (исп. Cancún) – крупный курортный город в Мексике, побережье Ривьера Майя, полуостров Юкатан, штат Кинтана-Роо.

Фут – единица измерения длины. Фут равен 0,3048 м или 12 дюймам и используется в английской и американской системах мер.

Игра слов: Bella Белла – имя героини, bell – (англ.) колокольчик.

Фразеологизм, привязанный к правилам игры в бейсбол. Дойти до первой базы – поцелуй, до второй – прикосновения от пояса вверх, до третьей – от пояса вниз, до четвертой – секс.

Лига Плюща – объединенное название восьми самых престижных университетов США.

Дороти, Тото, Железный Дровосек, Страшила, Трусливый Лев – персонажи сказки «Волшебник из страны Оз» Лаймена Фрэнка Баума.

Основной государственный праздник, отмечаемый 4 июля в честь принятия тринадцатью североамериканскими штатами Декларации независимости в 1776 году.

Джонни Кэш – американский певец и композитор-песенник, ключевая фигура в музыке кантри.

Нежный сливочный соус с двумя видами твердого сыра, подается к пасте.

Служба федеральных маршалов (англ. United States Marshals Service) – подразделение Министерства юстиции США, старейшее федеральное правоохранительное агентство США. Служба обеспечивает деятельность федеральных судов, контроль за исполнением приговоров и решений, розыск, арест и надзор за содержанием федеральных преступников. Она проводит аукционную продажу конфискованного имущества, а также борется с терроризмом и массовыми беспорядками.

Каджунская кухня (англ. Cajun cuisine) – тип американской кулинарии, назван в честь каджунов – франкоязычных франкоакадцев, депортированных англичанами из Акадии в Канаде в Луизиану. Преобладает в деревенских районах. Отличается большим наличием легкодоступных ингредиентов, произведенных неподалеку, и очень проста в приготовлении.

Чарльз Диккенс написал сборник «Рождественские повести». Книга задумана автором как социальная проповедь в занимательной художественной форме. В одной из частей скряга исправляется после встречи с Призраками Рождества – Прошлого, Настоящего и Будущего.

«Пепто-Бисмол» – лекарственное средство, отпускаемое без рецепта, используемое для лечения проблем с пищеварением, часто выпускается в форме сиропа розового цвета.

«Форд Мустанг» (анг. Ford Mustang) – культовый автомобиль класса Pony Car производства Ford Motor Company.

Хартс Эйдж – вымышленный город, в котором развиваются события других романов этого же автора (серия «Герои Хартс Эйдж»).