«Каждая хорошая девочка мечтает, чтобы плохой мальчик

был хорошим только для нее».

Первый день в новом учебном году – это всегда волнительно, но только не для меня. Если бы я сказала своим сокурсникам, что переживаю, они приняли бы меня за сумасшедшую. Может быть именно поэтому мне не удается завести друзей: никто не понимает и не разделяет моего помешательства на учебе. Интереснее обсуждать в чьей постели прошли летние каникулы и с какой регулярность заправлялась кровать, чем слушать основы журналистики.

Толкаю плечом дверь и захожу в главное лекционное здание Уилер-холл. Ощущение, что это мой первый день в незнакомом месте. «Твоя жизнь была бы легче, заведи ты хоть одного друга. Кого угодно». Я закатываю глаза, игнорируя нравоучения своего язвительного подсознания, которое сидит в углу и ждет удобного случая, чтобы заткнуть меня. Но как бы мне не хотелось поспорить, оно право.

По дороге в университет я приняла решение изменить свою жизнь в стенах Беркли, сделав ее более похожей на то яркое представление о студенческой жизни, что любят показывать в молодежных фильмах. «Ты просто боишься участи Елизаветы Тюдор»^[1].

– Править сорок пять лет? – я частенько вступаю в беседу со своим подсознанием. Особенно когда нервничаю или не знаю, как поступить.

«Нет, умереть девственницей!»^[2]. Маленькое, заносчивое существо в моём обличии в моей голове, но бесстрашное и полное жизни, гогочет от смеха.

Я поправляю лямку рюкзака и по коридору направляюсь на кафедру журналистики. Свои глобальные перемены в жизни решаю начать с выбора факультатива. Предсказуемо, знаю. Но учеба меня успокаивает, когда я нервничаю.

– Мисс Кёртис, – предварительно стучу в дверь и захожу в кабинет. Аманда Кёртис – заведующая кафедрой журналистики, располагающая женщина средних лет с добрым и понимающим взглядом, что большая редкость для столь престижного высшего учебного заведения. Она любит носить исключительно деловые костюмы и обязательно туфли на высоком каблуке. Её каштановые волосы всегда уложены и лишь за редким исключением мисс Кёртис собирает их в объемный пучок на макушке. Серые глаза, обрамленные длинными ресницами, наполнены мудростью и пониманием, порой таким необходимым в стенах университета. Аманда всегда отдает предпочтение естественной красоте, именно поэтому только блеск на губах и тушь на ресницах дополняли её красоту, дарованную природой.

До поступления в Беркли мне казалось, что университетский состав преподавателей – неприступная стена, которую мне никогда не покорить, но мои старания и заслуги снискали их уважение.

– Здравствуй, Майя, – мисс Кёртис приветливо улыбается и предлагает мне присесть в кресло. – Готова к покорению новых вершин? – один из недостатков прилежного обучения в том, что с каждым годом от тебя ждут все больше.

– Мисс Кёртис, я хотела записаться на факультатив, но не связанный с моей специальностью, – она понимающе покачивает головой и переключает внимание на голубой экран ноутбука, параллельно подыскивая новое занятие, что по достоинству раскроет меня. В очередной раз.

– Что ты скажешь о живописи? – Аманда загадочно улыбается, а мои брови взмывают вверх от удивления. – Способ самовыражения и возможность взглянуть на мир под другим углом.

Я задумчиво смотрю в окно, наблюдая за движением тонких штор от дуновения легкого ветерка. Замечаю яркую, аляпистую картину неизвестного художника, выбивающуюся из общей палитры строгого и утонченного стиля кабинета, над столиком с графином воды и двумя бокалами.

Кабинет мисс Кёртис больше похож на маленькую, уютную комнатку, в которую хочется заглянуть после лекций и вздремнуть в перерывах под шум, доносящийся с улицы. Окно в кабинете всегда открыто. У Аманды есть странная привычка, не свойственная людям, занимающим такие должности, окликать других преподавателей на улице и вести с ними долгие беседы прямо через открытое окно.

Перед распахнутыми настежь оконными рамами стоит дубовый стол, покрытый лаком светло-орехового цвета и кожаное кресло с высокой спинкой. Стол мисс Кёртис всегда усыпан документами, расписаниями лекций и выполненными практическими занятиями студентов. В отдельной стопке, в исключительном порядке она хранит наши эссе и сочинения, тематика которых взрывает нам мозг своей противоречивостью и неоднозначностью. Два кресла, обтянутых серой обивкой и на небольших ножках, всегда стоят напротив в ожидании.

Вдоль окна на левой стене Аманда установила кожаный диван, и время от времени, когда задерживается на работе, она перебирается с неудобного кресла, в котором затекают шея и спина, на мягкий и комфортный диван.

– Что-то типо этого…– скептически указываю на картину, не внушающего доверия и не прививающую дикую страсть к искусству, и поглядываю на довольную мисс Кёртис.

– Попробуй, Майя. Я обещаю, ты не пожалеешь, – не дожидаясь моего ответа она вбивает моё имя в списки и новый факультатив появляется в моей жизни сам по себе. Ну, я же хотела изменений.

– Майя, возьми расписание на этот семестр, – она протягивает мне листок бумаги и сейчас где-то мои сокурсники бьются в припадочном смехе от комичности ситуации. Не успела начаться учеба, как Майя Льюис в курсе всех событий и знает расписание на весь семестр.

Я любезно улыбаюсь и выхожу из кабинета. По пути достаю из рюкзака блокнот с ручкой и держа во рту расписание, делаю заметку в ежедневнике о новом факультативе. На автомате иду по коридору и не смотрю под ноги, исписывая один чистый лист бумаги. Кто-то вне поле моего зрения грубо задевает меня плечом, вышибая блокнот из рук. С глухим звуком он падает на пол, а виновник моей испорченный записи даже не останавливается, щеголяя по коридорам как модель по подиуму.

– Эй! Не хочешь поднять? – рявкаю на весь коридор, заставляя любопытных студентов замолкнуть от удивления и восхищения. Мои слова впечатываются в спину этой скотины. Брюнет останавливается и медленно оборачивается с такой ленью и неохотой, словно делает мне одолжение, показывая, что слышит меня. Хочется треснуть рюкзаком по его кучерявой башке, встряхнуть за грудки и швырнуть об шкафчики. Не замечаю, как сжимаю кулаки, готовясь к сражению. Пульсирующая тишина вокруг давит на барабанные перепонки. Мне даже кажется, что я отчетливо слышу взмахи ресниц каждого из студентов, наблюдающих за драмой. И это в первый день нового учебного года!

– Что, твою самооценку? – Кареглазый оскаливается в улыбке, побеждая меня одной чертовой фразой и теряет интерес к девушке, которая не смогла поставить его на место. Я порываюсь сорваться с места и все-таки хорошенько врезать ему рюкзаком для успокоения души, но кто-то хватает меня за локоть и останавливает от глупого поступка.

– Полегче, подруга, это же Хард. Чего от него еще ждать?

Томас Хард – выпускник и самый желанный парень Беркли. Любая девушка мечтает провести хотя бы одну ночь в его постели, насладившись сексуальными способностями этого похотливого козла. Хард и его друзья считаются местными легендами, а девушки воспринимают эту троицу извращенцев как святых, наделенных великим даром доставлять девушкам райское наслаждение. Похоже на рекламу Баунти!

Моя спасительница трогает меня за плечо, возвращая в реальность, и протягивает утерянный блокнот. Мы вместе ходим на историю. Я хорошо знаю девушку в лицо, но не по имени – как и многих остальных с других факультетов

– Я – Кэт, – она мило улыбается. – Знаю, ты не забиваешь свою гениальную голову ненужными именами, но моё запомни, – она хихикает и трогает меня за руку.

– Конечно, я знаю тебя, но все не представлялся удобный случай для знакомства.

Чушь! Просто мне тяжело даются новые знакомства. Я не тот человек, который найдет себе место в любой компании. Скорее я буду сидеть одна и молиться, чтобы никому в голову не пришло подойди ко мне и заговорить. В этом плане одиночество – удобная штука. Нет лишних тревог, а твои надежды и ожидания никогда не разобьются о жестокую реальность и бесчувственность людей.

– Поблагодарим Харда за наше знакомство, – у меня лицо сводит от отвращения, а Кэт задорно хохочет над моей физиономией. Когда девушка перестает смеяться, замечаю на её правой щеке неровный шрам в виде полумесяца и понимаю, что бессовестно пялюсь. Мысленно выругиваюсь и отвожу взгляд.

Кэт не замечает моей сконфуженности – или любезно делает вид. Добрая улыбка остается на ее губах, а глаза задорно горят. Кажется, она поистине впечатлена моим страстным порывом повоевать с Хардом.

– Никогда не сдавайся, подруга, – обладательница боевого раскраса заговорщически подмигивает мне, и доброжелательная улыбка на губах трансформируется в загадочную ухмылку со скрытым подтекстом, а серебряное колечко на нижней губе вдруг превращается в маленькое холодное оружие.

Зеленые глаза моей спасительницы сияют изумрудным блеском. Я не знаю, чем заслужила такое внимание и что послужило резкой смене ее настроения: новое знакомство с умной студенткой, которая поможет закрыть долги и натаскает в учебе, или моё поведение с самым отвратительным парнем Беркли.

Кэт ободряюще похлопывает меня по плечу и направляется к кабинету мисс Кёртис. Возможно, мне повезет, Аманда предложит ей в качестве дополнительного факультатива мой, и на занятиях будет хоть один знакомый человек, так же как и я не смыслящий в живописи.

Улыбаюсь на прощанье своей новой знакомой, ощущая медленно нарастающее раздражение и желание совершить несусветную глупость… Не знаю, что злит меня больше: поведение Харда или отсутствие его реакции на мою попытку защититься. Мне нужно успокоить и привести мысли в порядок.

Библиотека – моё убежище. Книжные стеллажи, заставленные художественными произведениями и научной литературой. Вымышленные, прекрасные миры переплетаются с научными фактами, опровергающими домыслы. Маленький дом для бумажных жильцов, через которых можно путешествовать в разные миры, только переворачивая страницы.

Я испытываю успокоение, благоговение и умиротворение, стоит мне перешагнуть порог и ступить в мир, где все возможно. Стресс от неприятной встречи с Хардом испаряется, когда я захожу в родную обитель и чувствую себя как дома среди бумажных, но самых приятных собеседников.

Стеллажи, плотно укомплектованные книгами по жанрам, расположены на левой стороне длинного читального зала. Для чтения и работы с книгами отведена светлая зона, что тянется вдоль панорамных высоких окон из которых открывается прекрасный вид на сад. Массивные дубовые столы со стульями и светильниками стоят около каждого окна. При входе в библиотеку своё место занимает миссис Болм – смотрительница книжного мира, трепещущая над каждой страничкой. Только благодаря ей книги возвращаются домой в установленный срок и в идеальном состоянии. Боже упаси, вернуть книгу в потрепанном виде! Гнева Сильвии Болм никому не избежать, за исключением меня. Но таких, как я больше нет, поэтому каждые выходные в библиотеке назначаются дежурные из числа провинившихся по нанесению телесных повреждений подопечным миссис Болм. Наедине с книгами в тишине и покое – мечта такой ненормальной девушки как я. Именно поэтому несколько раз в месяц я добровольно напрашиваюсь на дежурство и коротаю свои одинокие дни в компании печатных друзей.

– Привет, миссис Болм, – останавливаюсь около её столика и счастливо улыбаюсь. Я любила эту строгую, но справедливую женщину. И если быть откровенной, ее любят и уважают многие студенты. Просто боятся признаться себе в этом.

– Привет, Майя, – Сильвия отрывает взгляд от заполнения формуляров, и её васильковые глаза светятся от счастья. – Один год позади. Впереди новые достижения и успехи?

– Поучиться я еще успею. Сейчас мне необходимо просто посидеть в тишине и расслабиться, – поправляю лямку рюкзака и присматриваюсь к девушкам, шепчущимся обо мне. Столкновение с Хардом обрушивает на мою голову всеобщее внимание. Это приятно и одновременно пугающе. Что-то мне подсказывает, что моё поведение с мужским божеством, коим выступает этот похотливый козёл в глазах девушек, возмутительно и неприемлемо для них.

Улыбаюсь миссис Болм и направляюсь к своему маленькому закуточку в самом конце зала подальше от любопытных глаз. Проходя мимо девиц, обсуждающих мой поступок, улавливаю обрывки фраз.

– Это Майя, – незнакомая мне девушка понижает голос и пригибается к столу. Моё имя звучит тихим шёпотом, как имя некоего божества. Вопрос только в том, какого: которому будут поклоняться, или кого станут проклинать?

– Она поступила смело.

– Это не смелость, а глупость. Хард, конечно, не причиняет девушкам вреда в физическом плане, но в моральном, он может задавить её и превратить жизнь этой смелой идиотки в ад. – Всё-таки и она тоже считает меня смелой! Глупо лыблюсь и прибавляю шагу, чтобы никто из моих новых поклонниц не подумал, что я подслушиваю чужой разговор. До ужаса приятный и мотивирующий на опасные глупости разговор.

Между книжными стеллажами с современной и научной литературой пригрето моё излюбленное местечко. Не читаю, но являюсь частью вымышленного мира и мира науки.

Сажусь по-турецки на пол и достаю из рюкзака томик рассказов Фрэнсиса Скотта Фицджеральда^[3]. Чтение небольших историй меня успокаивает, а еще это хороший способ показать всем, что ты занят важным делом, а вовсе не прячешься от окружающего мира и одиночества.

– Я по тебе так соскучилась, – женский лепет слышится подозрительно близко и досягаемо. Книжный стеллаж, к которому я прислоняюсь неожиданно и резко сотрясается от напористого давления двух тел и бьёт меня по спине, вышибая из рук томик рассказов в мягком переплете. Какая-то одна увлечённая парочка бесцеремонно вваливается в моё тихое убежище, собираясь, очевидно, уединиться.

Да, что за день сегодня такой? Сначала встреча с Хардом в коридоре. Теперь двое извращенцев прямо за моей спиной пытаются совокупиться. Отвратительно. Но большинство студентов используют библиотеку для быстрого перепихона между книжными полками, отлично скрывающими их безобразие.

Подбираю отлетевшую в сторону книгу и бережно стряхиваю с неё пылинки. Шебуршание, тяжелое дыхание девушки и шёпот по соседству повышают уровень адреналина у меня в крови. На коленях я подползаю к стеллажу и снимаю одну книгу с четвертой полки, утыкаясь взглядом в мужскую задницу в джинсах. Быстро возвращаю книгу на место и оседаю на колени, пылая от стыда. На синем корешке книги стертыми и выцветшими буквами написано: «Иммануил Кант. Трактаты». Да, не думал великий философ, что его многотомные труды будут служить отличным подспорьем для студенческих задниц.

Перевожу дух и откидываю пряди волос. Встаю на ноги и снимаю с верхней полки две первые попавшиеся книги, разглядывая в маленькой бреши мелькающее лицо девушки. Я ее не знаю, но судя по тому, как она активно лезет в штаны к своему партнеру, он знает её. Миловидная брюнетка обнимает парня, повиснув у него на шее. Нашептывая непристойности ему на ухо, она глуповато хихикает и требовательно трется своей грудью о тело брюнета. Ее заводит собственная игра, а парень кажется просто хочет поставить очередную галочку в своем списке напротив имени девушки. Она мило хихикает, расстёгивая ширинку молчаливого любовничка. Я слышу этот характерный звук и вздрагиваю, едва не выронив книги и не выдав своего присутствия. Сердце бешено колотится в груди и меня прошибает на пот. Нельзя подсматривать за происходящим, но это так возбуждает и заводит, что я затыкаю свою нудную правильность.

Незаметно подглядывая за интересной сценой, пряча лицо за книгами, чувствую себя воровкой, которая крадет минуты уединения этих озабоченных извращенцев.

– Томми?

Томми? Моргаю как ослеплённый олень на дороге и обдумываю услышанное. Девушка разочарованно вдыхает, расстроенная реакцией своего бойфренда на ее умелые ласки или своими сексуальными способностями, которые перестали работать.

– Томми, что не так? – мельком вижу, как она гладит его по лицу и грустно улыбается. Определенно местная соблазнительница ждала бурную реакцию на её умелые ласки, а у Харда в штанах на полшестого.

– Томми…? – меня передергивает как от удара током и желание завизжать от счастья и разрыдаться на месте от собственной тупости переплетаются. Томми – это Хард?

Возвращаю книжки на место, заполняя узенькое окошко в другой недоступный мне мир, быстро сажусь, нет падаю на пол, и хватаюсь за свои рассказы. Усиленно читай, идиотка, и они ничего не заподозрят.

Другой мир за соседним стеллажом затихает и готовится настигнуть моё мирное существование, обвинив меня в извращении. Но это они собирались перепихнуться. А я подглядывала. Начало нового учебного года такое тяжелое и стрессонеустойчивое.

– А ты кто еще такая? – брюнетка появляется в моём личном пространстве в короткой мини-юбке и бежевом топе на тонких бретельках. Девица выглядит весьма привлекательно и эффектно. Будь я парнем, тоже клюнула бы на её смазливенькое личико, которое сейчас перекошено от злости. Она негодующе сверлит меня взглядом, гневно сложив руки на груди. Девушка планировала предаться сладостному забвению на книжных стеллажах и насладиться мастерством… Томми, а я так нелепо разрушила их идиллию. И нет ничего хуже разгневанной студентки, которая готовилась словить кайф, а словила только облом. В моем лице. Где-то сейчас за стеллажом настраивается на бой… Томми. Лицо сводит от улыбки и мне стоит огромных усилий, чтобы не заржать в голос.

– Что ты здесь делаешь? – Если не отвечать на вопросы они потеряют свою актуальность, и у меня есть шанс выйти живой из этого одностороннего разговора. Брюнетка глядит на книгу в моих руках и ей не хватает мозгов, чтобы понять очевидные вещи. Я приподнимаю томик с рассказами на уровне своего лица, надеясь избежать дальнейшей беседы, к которой я не готова. Конфликтовать и выяснять отношения – не моё. Это отнимает силы и приносит кучу проблем.

– Найди себе другое место, – брюнетка наклоняется к моему рюкзаку, но я с таким остервенением прижимаю его к своей груди, что девушка отшатывается и испуганно косится на моё свирепое выражение лица.

– Может быть лучше вы найдете себе другое место?

Тишина за соседним стеллажом эхом отдается в области груди и бешено пульсирует в ушах.

– Это ведь библиотека, а не траходром! – на последнем слове мой голос сникает, и я едва не взвизгиваю от неожиданности и страха, когда Хард вырастает за спиной своей подружки как смерть с косой – незаметно и бесшумно. Умереть в первый день нового учебного года – есть в этом что-то драматичное.

– Каждый наслаждается, чем может, – брюнетка быстро переключает взгляд на Тома, ожидая восхищенной реакции на отменную шутку. И в хищной улыбке обнажает свои белоснежные зубки, а я представляю, как швыряю томик рассказов Фицджеральда ей в рожу.

– Но кажется тебе насладиться сегодня не удалось. – Её передергивает от злости и подобного хамства в отношении ее сексуальных способностей. Хард удовлетворенно хмыкает, словно заранее знал, что я не оставлю колкость брюнетки без внимания, и смотрит на свою подружку по постели с немым вопросом во взгляде: «неплохо для тихони?».

– Вопрос только в том, кто в этом виноват? – невинно пожимаю плечами, признавая, что и сама не меньше расстроена их несложившимся обеденным перепихоном прямо у меня под боком.

Хард звереет на глазах и только свидетели в лице его миленькой подружки, не позволяют ему совершить преступление в университетской библиотеке Беркли. «СРОЧНЫЕ НОВОСТИ: тело молодой студентки, получившей смешное прозвище Зубрила Беркли, из-за своей любви к обучению, найдено в библиотеке. ПРИЧИНА СМЕРТИ: придавило книжными стеллажами». Никто не будет выяснять истинной причины смерти бедной студентки.

– Найдем другое место? – гримаса ярости сменяется кокетливым похлопыванием ресниц и миленькой улыбочкой. Брюнетка игриво теребит Тома за волосы, что жутко раздражает его. Ему не нравится заигрывания столь симпатичной девушки? Что с тобой, Хард, ты заболел? Или ярость против меня притупляет чувство возбуждения?

– Найду тебя позже, – вернувшись к чтению книги, исподлобья вижу, как брюнет хлопает свою пассию по заднице, провожая к выходу. Победоносно хмыкаю, радуясь своему маленькому успеху. От одного нежеланного гостя избавилась. Остается только пережить второе столкновение с его величеством Надменная Задница.

Томас подпирает плечом книжный стеллаж, требовательно сложив руки на груди и пристально изучает меня со злорадной ухмылкой на губах. Для парня Хард действительно выглядит непозволительно привлекательно и опасно. Он одет в белоснежную футболку, обтягивающую его спортивное тело и светло-синие джинсы. Только сейчас понимаю, что пялилась на задницу Харду. Не по доброй воле. Обстоятельства заставили. «Еще скажи, что тебе не понравилось!» Краснею от правдивых слов своего подсознания. Шея покрывается пунцовыми пятнами, а щеки горят от стыда.

Чувствуя, как взгляд карих глаз жадно поглощает меня и каждое моё движение, ограничивающееся перелистыванием книжных страниц, за которыми пытаюсь безуспешно спрятаться, я не выдерживаю.

– Что? – сталкиваюсь с парализующими карими глазами Харда. Он пропускает мой вопрос мимо ушей и просто наслаждается моим замешательством и бедственным положением. Я могла бы встать и уйти, но гордость не позволяет мне даже дышать. Только поток негодования и желание выяснить отношения с этим хамом.

– Прекрати так смотреть на меня! – бурчу себе под нос нелепые слова и быстро опускаю глаза, возвращаясь к напечатанным буквам, не в состоянии прочитать ни одного слова и выдержать бешеное давление, что оказывает на меня Хард.

– Как долго ты здесь сидишь? – Он не выполняет мои просьбы, я не буду отвечать на его вопросы. Переворачиваю страницу. И не важно, что я ее не прочитала. Главное создать видимость заинтересованного читателя и может быть тогда Том оставит меня.

– Как долго ты здесь сидишь, я спрашиваю? – бесцеремонный наглец подходит ко мне и садится на корточки прямо передо мной. По-хамски, но без желания причинить боль, хватает меня за лицо и заставляет смотреть в его шоколадные глаза. Наши лица оказываются на одном уровне. Губы в губы. Глаза в глаза. Его темно-карие, как кофейные зерна. Волевые и стойкие. И мои голубые как безоблачное небо и прозрачное, как горное озеро. Меня видно насквозь. Разгадать Харда почти невозможно. Я втягиваю воздух через нос и вместе с кислородом улавливаю тонкие нотки мужского парфюма. Пряно-древесный аромат и ментоловая свежесть обжигают легкие. От прохлады щекочет в носу.

– С самого начала, – отвечаю на заданный вопрос после минутного забвения. Я ничем не лучше остальных девчонок, потерявших голову от Харда. Думала, что обладаю иммунитетом против влечения к таким парням. Правда же заключалась в том, что я никогда не попадала в зону видимости Харда и его мужские флюиды успешно обходили меня стороной. Сейчас мы буквально в миллиметре друг от друга и я нахожу его кудряшки очень милыми.

– С начала чего? – Том отстраняется и пружинит на корточках. Мои односложные ответы его убивают. Я вижу, как он борется с раздражением и желваки на челюсти ходят ходуном от напряжения. Британец буквально опустился до моего уровня, чтобы выяснить какие секретики мне удалось выведать, пока я строила из себя невинную овечку и была свидетельницей их не сложившейся близости.

– С того самого момента, как твоя подружка полезла к тебе в штаны, её там что-то разочаровало, и она начала называть тебя Томми, – сдержанно прыскаю от смеха прямо на книгу. Фицджеральд был бы мной недоволен. Я заплевала его историю своими слюнями. – И я даже не знаю, смеяться над твоим прозвищем, которым тебя наградила твоя подружка или печалится тому, что у тебя не встает? – Мне что жить надоело? Бросаться такими обвинениями в лицо Харду.

Я отползаю на безопасное расстояние от парализованного и сбитого с толку моими словами Тома. Хард закрывает глаза и трясет головой. Очевидно, рассчитывает, что я растворюсь как страшный сон. Открывает свои бездонные омуты и смотрит на меня в упор. Я никуда не делась и Харда это не устраивает. Криво улыбаюсь, пытаясь сгладить обстановку.

– Эта ситуация как твой способ прощения передо мной за случившееся в коридоре.

Том высокомерно хмыкает и гордо выпрямляется, презрительно разглядывая меня на полу. Как нечто что-то незначительное и отнимающее его драгоценное время. Мне становится противно и тошно.

– Мне не нужно твое прощение.

– Всем оно нужно. Особенно таким мальчикам, как ты, Хард, – он готов испепелить меня на месте и закончить моё существование, мешающее его распланированной жизни секс-гуру. Но что-то во взгляде его глубоких омутов мелькает. Что это? Печаль? Тоска? Или очередная уловка для таких впечатлительных девушек как я?

Томас зачесывает свои непослушные пряди волос пятерней и уже собирается уйти, оставив меня в покое. Однако что-то привлекает его внимание, Хард целенаправленно меняет направление и идет прямо на меня. Я съеживаюсь от страха и зажмуриваюсь. Но Том подбирает с пола моё расписание на этот семестр, так не кстати выпавшее из рюкзака, и бегло просматривает.

– Что это? – он держит расписание перед моим лицом и тычет пальцем в последнюю строчку.

– Мой новый факультатив.

– Живопись? – удивленный выкрик Харда разлетается по всей библиотеке. Сейчас все посетители будут знать, что я веду тайную беседу с главным университетским ловеласом. Хотела внимания, Майя? Получи.

– Ты ни хрена не разбираешься в искусстве, – обворожительная улыбка скачет на губах Томаса, а когда истинное значение интересного открытия настигает его, Хард меняется в лице и тень мальчишеского наслаждения застывает на всегда суровых чертах. Так выглядит человек, открывший для себя тайну века и обдумывающий как ее использовать.

– Будешь ходить на спецкурс, в котором ни черта не смыслишь, – Томас говорит вдумчиво и вкрадчиво, подбирая каждое слово и явно представляя у себя в голове мой провал. – И все будут ждать от зубрилы Беркли новых успехов, – кареглазый черт садится на корточки и, если бы не его раздражающий тон с правдой в каждом слове, я сочла бы улыбку Тома заразительной и милой, – а ты конкретно облажаешься! – гортанный смех вырывается из груди Харда. Он учтиво прикрывает рот рукой, извиняясь за проявленную бестактность. Хорошо если увесистые тома с книжных полок свалились бы на кучерявую голову этого мучителя. Но Хард прав… да обрушатся еще и небеса мне на голову за мои слова. Если мне что-то и не подвластно, так это живопись. Я не умею рисовать простые вещи, что и говорить о полноценных экспозициях.

На своём первом занятии я нарисую черный крест на белом полотне и буду молиться, чтобы никто не замечал моего присутствия в мастерской.

– Почту за честь увидеть твой позор лично, – Томас трогает костяшками пальцев меня за лицо и почти снисходительно улыбается. Отбрасываю его руку и сверлю негодующим взглядом. Хард высокомерно хмыкает и перешагивает через меня, специально пиная ногой мой бедный блокнот, пострадавший в коридоре. Записная книжка в красном переплете отлетает в сторону и скользит по лакированному паркету, останавливаясь в главном проходе у всех на виду.

– Второй раз за день. Я такой неуклюжий.

Голос Харда звучит почти разочарованно. И ему почти жаль, но смеющиеся карие глаза моего издевателя выдают его истинное отношение.

Я вскакиваю на ноги, захватив свой рюкзак и вылетаю из-за книжного стеллажа как шквальный вихрь, готовый уничтожить всё на своем пути. Настигаю Харда и резко дергаю его за руку. Останавливаю и разворачиваю. По библиотеке проносится оглушающая тишина. Встревоженные студенты боятся вздохнуть. Вторая драма за день.

Моя вседозволенность переходит все границы. Багровый от злости Том с отвращением смотрит на мою руку, намертво вцепившуюся в его запястье. Я не собираюсь отпускать. Пусть хоть дыру прожжёт.

– Подними, – цежу сквозь сжатые зубы дрожащими губами и бросаю многозначительный взгляд на свой блокнот. – В противном случае, я прославлю тебя на весь университет милым прозвищем и потерянной способностью в сексуальных делах. – Расслабляюсь и опускаю плечи. На один шаг подхожу к Харду, оставляя между нашими напряженными телами расстояние в жалкий миллиметр. Знакомый запах его парфюма снова бьёт в нос. От него приятно пахнет.

– В лучшем случае, тебя засмеют. В худшем, забудут о твоем существовании. – Склоняю голову набок и мои волосы подпрыгивают на плечах. На секунду мне даже кажется, что он… любуется мной? Какие глупости.

Отпускаю его руку, предоставляя возможность выбора. Несколько секунд Хард медлит, обдумывая мои угрозы. Я могу распсиховаться на его глазах и растрезвонить на весь университет о детском прозвище брутального и дерзкого Томаса Харда. А могу бездействовать. Кареглазому черту не узнать, что творится в моей гениальной головушке. Я просто хочу, чтобы он отвечал за свои поступки. Даже за мелкие, невинные проступки.

Томас обходит меня стороной, подбирает с пола мой блокнот и насильно всовывает мне его в руки. Студенты, задержавшиеся в библиотеке, наблюдают за происходящим с открытыми ртами. Не каждый день увидишь, как самый заносчивый и высокомерный парень Беркли слушается девушку, исправляя свои косяки.

– Получила удовлетворение? – Хард шипит мне на ухо, опаляя горячим дыханием с отдаленным привкусом темного шоколада. Его губы искривляются в неприятной ухмылке, от которой, однако, сводит каждую клеточку тела.

В глубине души я начинаю понимать, что именно льстит девушкам в подобном обращении: они страстно желают отдаться во власть парня, который прекрасно знает, чего они жаждут.

Окружающая нас тишина трещит по швам и только размеренные, удаляющиеся шаги Томаса разрушают её. Я начинаю отрывисто дышать, не обращая внимания на вылупившиеся зенки впечатленных студентов.

– Плохой день, Хард? – оборачиваюсь на веселый голос Кэт и вижу ее в другом конце зала, направляющуюся ко мне мимо взвинченного британца. – Опять качала свои права, гений?

– Заставила его поднять…– невинно хлопаю ресничками. Записная книжка в красном переплете у меня в руках как никогда символизирует мой успех, который в любой момент может обернуться крахом.

– На глазах у всех. Ты задела гордость Харда и пошатнула его авторитет, – Кэт усаживается за свободный стол и кладет перед собой своё расписание на семестр. Я сажусь напротив неё. Слова моей новой знакомой уверенности не вселяют. Радует только, что Хард не причиняет физического вреда девушкам…

– Что это?

– Мои дисциплины на этот семестр и факультатив по живописи, а я в ней разбираюсь, – она оттопыривает воротник футболки и демонстрирует свою татуировку дракона над левой грудью.

– А я нет, – показываю ей название своего факультатива на листе бумаги и смеюсь.

– Держись меня и живопись покажется тебе интересным занятием, – Кэт подмигивает и мне становится спокойно. Один друг в незнакомой среде – это то, что мне необходимо.

– Может даже чему-то и научишься. Затмишь своего учителя, – зеленоглазая театрально прикладывает ладонь к сердцу и мечтательно улыбается, пожиная возможные лавры как моего наставника по живописи, – и создашь что-то неповторимое. Своё. И снова всем докажешь, что ты лучшая.

– Значит так обо мне все думают? – Кэт замолкает и смотрит с кротким пониманием, готовая выслушать меня.

– А тебя волнует, что о тебе думают другие?

– Нет, но я вижу, как на меня смотрят, и слышу перешептывания за спиной.

– Они завидуют, – Кэт отмахивается от этих занудных идиотов, словно они все разом столпились у нее за спиной, а она разогнала их как рой мух. – Ты действительно добилась впечатляющих успехов в учебе за один год, а этим придуркам лень даже оторвать свои задницы и сделать что-то по-настоящему важное и нужное. Нужное для них самих.

– Ты поддерживаешь или успокаиваешь меня? – мы вместе смеёмся, и я немного расслабляюсь. – Пока я блистала в учебе, упустила возможность: завести друзей.

Подпираю щеку кулаком и удрученно вздыхаю. День выдался не из легких и раз у меня есть возможность поплакаться одному знакомому человеку во всем университете, я ее не упущу.

– Эй, гений, – Кэт трогает меня за руку, – теперь у тебя есть я, – изумрудные глаза моей собеседницы переливаются в дневном свете и блестят. – А учитывая твое плотное общение с Хардом за сегодняшний день, то и он тебе как друг, – закатываю глаза и цокаю языком. Кэт только довольно хихикает над моей скуксившейся миной. Это происходит непроизвольно. Слышу имя Харда, превращаюсь в грустно-раздраженный смайлик.

Две встречи с Томасом – слишком много для одной девушки, которая ведет размеренный и распланированный образ жизни. Первый раз – намеренно. Второй – случайно. Но я оказалась в поле зрения парня, с которым никогда не должна была пересечься. Общение с Хардом эмоционально затратно. Ощущение, что я теряю силы после каждого сказанного в его адрес слова. Он упрям и высокомерен. Беседа за книжными стеллажами превратилась в допрос: нудный и напрягающий процесс, когда из тебя пытаются вытянуть информацию, которой ты не обладаешь. Хард привык, что последнее слово всегда за ним и спорящая девушка, указывающая, что и как ему делать, в его планы не входит.

Тяжело вздыхаю и взлохмачиваю свои распущенные волосы. Кэт молчаливо поглядывает за моими терзаниями и думами.

– Если закрыть глаза на многие вещи, Хард неплохой парень, – мои брови взмывают вверх от удивления и мне хочется сказать какую-нибудь колкость, чтобы развеять надежды Кэт в отношении этого самовлюбленного индюка, но я оставляю своё мнение при себе. Я устала и перенервничала.

Прямо сейчас мне нужно просто заесть стресс. Полный желудок решает половину наших проблем.

Университетская столовая – уникальное место для обсуждений личной жизни. Возбужденным студентам, уставшим просиживать свои задницы на скучных и нудных лекциях, за счастье похвастаться своими достижениями в постели – это лучший способ отвести душу и расслабиться. За гамом и шумом интересная информация трансформируется в пикантные подробности и формируются слухи, которые разлетаются по университетским коридорам со скоростью света. И неважно какую социальную ступень ты занимаешь и какой ты человек. Самое главное – только твои сексуальные навыки и количество партнеров. Именно этим всегда и занимается Хард со своими дружками – рассказывают друг другу о своих успехах, привлекая к себе всеобщее внимание женской половины. В их случае, каждое слово о сексуальных достижениях местной троицы – чистая правда.

Я всегда держусь в стороне от парней такого уровня, избегая проблем и неприятных знакомств. За исключением сегодняшнего дня. В университете меня считают обычной студенткой, живущей в своем маленьком, замкнутой мирке, из которого я выбираюсь только для учебы. В ней я действительно хороша на фоне чересчур озабоченных студентов, думающих одним местом. За подобные мысли меня бы сочли старомодной, но я не трясусь при виде привлекательного мужика и не желаю забраться к нему штаны или впустить его в свои трусики. По правде говоря, никто туда больно и не стремится…

Сильнее всего меня задевает безразличие и отсутствие. Если ты не соответствуешь стандартам и каждый день не хвастаешься перед подругами о жарких ночах, проведенных в постели с очередным незнакомым красавчиком, ты автоматически не представляешь ценности и интереса…

Подхожу к своему любимому столику около окна, освещенного лучами солнца, и швыряю сумку на стол. Слишком громко, чтобы остаться не замеченной. Я намеренно привлекаю к себе внимание. Его внимание… Снова. Сажусь на скамью так, что мои ноги оказываются раздвинутыми в стороны – всё как Хард любит – и кладу перед собой рюкзак, несколько минут копаясь в его содержимом. Волосы спадают мне на лицо, но я знаю, что брюнет наблюдает за мной. Мои оголенные ноги не дают Тому покоя, а моё платье слишком короткое и безобразно задирается, чтобы опустить такую картину из виду.

Раскладываю на столе свои конспекты с учебниками вместе с фруктами и злаковыми батончиками, и не обращая внимание на кареглазого придурка, возвращаюсь к более важным делам. Распущенные волосы скрывают мою улыбку от посторонних глаз, и я буквально кожей чувствую, как Харда передергивает от возмущения и негодования. Ведь он почтил мою персону своим вниманием, да, третий раз день, а я предпочла ему свои дурацкие книжки и тетрадки. Моментами мне кажется будто я слышу размеренное и отрывистое дыхание Томаса, справляющегося со своим разочарованием и злостью.

На самом деле до меня долетают отдельные фразы разговора шаловливой троицы. К своему ужасу, я понимаю, что впитываю как губка каждое слова, ожидая какой-то важной информации, которую мне удастся использовать себе на пользу. И все моё здравомыслие улетучивается, затуманиваясь ожиданием…

– Ты чего какой дёрганый, Хард? – Несколько минут назад я поставила вашего дружка на место на потеху любопытным зевакам. Нанесенная обида еще слишком свежа, чтобы забыть и смириться. О, и кстати, вы знали, что в реальности Том Хард – это малыш Томми?

Брэд подталкивает сидящего рядом Адама, призывая друга к совместным издевательствам над Томом. Британцу требуется несколько томительных секунд, чтобы заставить себя оторвать взгляд от меня и сразить невозмутимостью своих друзей, оставляя их вопрос без ответа. То и дело карие омуты Харда возвращаются ко мне и пытаются считать любые доступные взгляду эмоции на моем лице. Я изо всех пытаюсь сохранять хладнокровие и не забиться в конвульсиях от раздирающего и бурлящего смеха в груди. Ему нужно любое подтверждение того, что я сдержу свое слово и буду держать язык за зубами. Я не злопамятная и если даю обещания, то всегда их держу. Но почему-то сейчас так велик соблазн включиться в игру и использовать слабости Харда шантажируя напыщенного подлеца, возомнившего себя центром вселенной для юных и слегка озабоченных студенточек. Вопрос только в том, кто мне поверит. Представительницы прекрасного пола ополчатся на меня и посчитают, что я просто завидую и нарочно пытаюсь опорочить репутацию Харда. По сексуальным меркам Томас Хард, конечно, гуру в постели. Каждая уважающая себя девчонка желает провести ночь с ним и мечтает рассказать своим подругам о его сексуальном мастерстве, чтобы жалкие неудачницы, которым не перепало, сдохли от зависти. Зависть, вызванная отсутствием предложения покувыркаться в постели с таким красавчиком как Том, трансформируется в месть. Из обычной студентки я превращусь в мстительную особу, которой не достался лакомый кусочек. Такой расклад меня не устраивает.

Мне часто приходится сталкиваться с кареглазым ловеласом на уровне существования двух параллельных вселенных, которые никогда не должны были пересечься… Сегодня определенно что-то пошло не так. Чаще всего наше столкновение – это грубое и намеренное вторжение Харда в моё спокойное и тихое личное пространство, которое он обязан разрушить. Но нарушение пространства не идет ни в какое сравнение с разбитыми сердцами.

– Он давно без девушки. У него обет воздержания. – Адам незамедлительно включается в игру под названием «выбесить Харда», которая обычно заканчивается бурной реакцией брюнета и его попытками исчерпать конфликт громкими вечеринками с халявным бухлом.

Изображая безразличие поглядываю на парней, профессионально делая вид, что поглощена выполнением очередного задания. Обычно так и происходит: я прихожу в столовую, чтобы перекусить и сидя в дальнем углу, заняться кучей конспектов и книг; а все остальные приходят, чтобы засвидетельствовать свои ночные достижения, занимая места в первом ряду.

– Я завязал с ними! Они ебут мне мозг! – Томас отнекивается, игнорируя насмешки друзей, которые мастерски находят его слабое место и метко наносят удары. Демонстрируя спокойствие, Хард, сложив руки на груди, мёртвой хваткой впивается в предплечья, скрывая злость. Для молодого парня он слишком часто сталкивается с этой эмоцией и лишь за редким исключением срывается.

Хард сидит напротив своих друзей за именным столиком, принадлежащим их троице. В самом сердце университетской столовой, где каждый попадает под пристальное внимание пронзительных карих глаз. При этом являясь центром этой маленькой вселенной.

– Это в их натуре. Ты ебёшь их, а они тебя. – Умозаключение великого человека, позволяющего девушкам помыкать собой ради регулярного секса. Фраза долетает до моего слуха и неприятно вонзается в сердце. Почему-то мне становится жутко обидно за всех девушек. Но самое интересное, что им абсолютно плевать. Главное – регулярность встреч с такими парнями, чей разговор я стараюсь подслушать.

– Заделался философом, Брэд?! – Хард оскаливается, сверкая недобрым взглядом и даже на расстоянии я чувствую непреодолимое желание сорваться с места и убежать прочь. Подальше от этих людей и своих собственных, диких мыслей, толкающих меня на опрометчивые поступки.

– Это истина жизни. – Адам поддерживает собрата, докуривая сигарету, выпуская остаточный дым Тому в лицо.

Райт всегда казался мне менее опасным и заносчивым говнюком из их троицы. Несколько месяцев мы ходили на спецкурс по философии и неплохо общались в рамках практических заданий во время лекций. Хард тогда поднял его на смех и доставал вопросами о смысле жизни, рассчитывая услышать дельный ответ от эксперта. Сегодня Адам решил вернуть другу должок!

– Засуньте себе свою истину в задницу! – брюнет багровеет от бурлящей ярости, обиженный и оскорблённый правдивыми словами друзей. Я довольно улыбаюсь, вперев глаза в книгу и надеясь, что меня не сочтут идиоткой, которая пялится в учебник и хихикает. Моё поведение могут списать на переутомляемость, и моя отсутствующая популярность растворится вовсе.

– Видишь вон ту девчонку? – Они что говорят обо мне? Фраза бьет по барабанным перепонкам, и я шумно сглатываю, настолько шумно, что кажется вся столовая слышит эти звуки. Сердце подскакивает к горлу и падает обратно в пропасть… Усиленно начинаю шуршать тетрадными листами и записывать ненужные слова с учебника, защищаясь единственным доступным мне способом.

Боковым зрением замечаю движение и кожей чувствую тяжелый, оценивающий взгляд карих омутов. Это не тот взгляд, которым Хард встретил моё появление в столовой. И не тот взгляд в библиотеке, когда он рассматривал меня со шкодливой ухмылкой на глазах, нервируя меня ради забавы. Сейчас Томас сканирует каждый оголенный участок моего тела, и я жалею, что не надела джинсы и кофточку с длинными рукавами. Одежда защитила бы меня от изучающего взгляда британца, который прикидывает в своей извращенной фантазии на что способно моё тело.

– Она девственница, – Брэд понижает голос до загадочного шёпота, словно готовится раскрыть тайну века или поведать о местонахождении клада. Но университетская девственница действительно клад и трофей для парней.

Я стыдливо краснею и прикладываю вспотевшие ладошки к щекам. Меня бросает в пот, и одежда отвратительно прилипает к влажному телу. Провожу рукой по шее, стирая капли пота и перекидываю волосы на правое плечо. Господи, что я делаю? Привлекаю к себе еще больше внимания?

– Ты, блядь, откуда знаешь? – Хард давится слюной. Он впивается в меня взглядом, и я чувствую, как тело простреливает невидимым импульсом. Возмутительная роскошь быть нетронутой девушкой, когда в зоне досягаемости от тебя находится парень способный решить твою проблему одним толчком. Для Харда самое ужасное, что о моем положении он узнал не сам, а от своих друзей. Подобное в их деле может расцениваться как потеря сноровки.

– У меня нюх на такие дела, – Брэд откидывается на спинку стула и довольно скалится своему профессионализму распознавать нетронутых девчонок. – От них веет скромностью и застенчивостью, а в глубине души каждая мечтает, чтобы её хорошенько отодрали в грязном туалете, – он хихикает как гиена и ловит несколько флиртующих взглядов девушек за соседним столиком.

У меня сводит живот от рвотных спазмов и подкатывает ком к горлу. Хочется вскочить с места и набить этому похотливому козлу морду за всех девушек, с которыми они делали то, что планируют сделать со мной. Своим поступком я обязана сорвать или бурные овации, поддерживающих меня девушек, если такие вообще остались или окончательное презрение.

– Спорим, она тебе не даст? – азартная улыбка заядлого игрока и профессионального спорщика отплясывает на губах Брэда. У меня чешутся руки от желания стереть эту поганую ухмылку с лица Вудли.

– На что? – Том заинтриговано смотрит на друга, а я перестаю дышать. Лишить девушку девственности – это спортивный и выгодный интерес.

– На мою тачку. Выиграешь и она твоя.

– Идёт! – Хард и Брэд обмениваются рукопожатиями, но прежде чем Адам «разбивает» спор, Брэд добавляет: – Если проиграешь, я забираю твой мотоцикл, – Томас остаётся хладнокровен, а спор вступает в силу.

Хард встаёт из-за стола и целенаправленно направляется ко мне. Брюнет без интереса, неохотно, словно движение глаз причиняет ему боль и дается с трудом, смотрит на меня. Застывает около обеденного стола, разглядывая как я неподвижно изучаю текст в книге, перечитывая одно и тоже предложение снова и снова, не понимая смысла. Только поднимающиеся и опускающиеся плечи от дыхания подтверждают реальность моего существования. Том демонстративно кашляет и с шумом садится напротив. Я очень благодарна своим распущенным волосам, что скрывают моё лицо.

– Эй, – брюнет принимает свою стандартную позу брутального парня, одной ладонью упирается в ногу в области паха, другую кладёт на стол, игриво постукивая пальцами.

– Чего тебе? – не отрываю глаз от учебника, параллельно записывая нужную информацию.

– Есть разговор. – Нет в мире таких слов, которые помогли бы произнести в слух то, о чем я услышала.

– Мы уже разговаривали в библиотеке и мне не понравилось, – откусываю смачный кусок яблока и сочные брызги сладкого плода долетают до лица Харда.

Томас размеренно выдыхает, контролируя закипающую злость. Из последних сил прикидывается воспитанным мальчиком. Самоконтроль – его слабая сторона. А очень тяжело держать себя в руках, когда перед тобой сидит буквально последняя университетская девственница, которая к тому же может пустить интересные слухи о тебе.

– Мы вместе ходим на историю. – Томас ёрзает на месте, не зная, как подступиться, предчувствуя своё поражение.

– Я знаю! – заправляю волосы за ухо, и переключаю внимание на нарушителя моей затворнической жизни. Хард нервно сглатывает. От напряжения и отсутствия видимых результатов на лбу проступает испарина. Том облизывает губы и спешно вытирает пот ладонью, надеясь сохранить образ парня, который получает всё и всегда. Я с абсолютной невозмутимостью продолжаю хрустеть яблоком и ловить дикий кайф от перекошенной рожи Харда всякий раз, как я вульгарно откусываю новый кусочек.

– Еще мы сталкиваемся в коридоре и в библиотеке, – откладываю яблоко и вооружаюсь карандашом, стуча кончиком по верхней губе, а потом лениво покусываю, без интереса наблюдая как самообладание сходит с лица Томаса и сменяется легким, непонятным и новым видом возбуждения, когда от примитивных и наивных заигрываний неугодной тебе девушки что-то явно сжимается внутри и приятно постукивает. Впервые в жизни Хард находится в моей власти, и я ничего для этого не делаю. Ничего из того, к чему привык этот подонок.

– Да, грубо вышло, – он облизывает губы, а испуганные глазенки суетливо бегают из стороны в сторону.

– Ты не умеешь извиняться, да, Хард? – кладу карандаш между книжных страниц и закрываю учебник.

– Не было необходимости.

Огрызок оставляю на столе. В случае неприятных слов Тома в мой адрес, я швырну его брюнету в лицо и опозорю перед всеми второй раз за день. Давай Хард, скажи что-нибудь гадкое! Дай мне повод!

Взгляд Томаса твердеет, и каждая мышцы тела выдает его напряжение, показывая, что он не собирается проигрывать какой-то выскочке, ничего не знающей об удовольствиях, что она обязана доставить ему.

– Ну чего ты хочешь, Хард? – закрываю тетради и складываю их в рюкзак вместе с недоеденным перекусом. Учиться не так интересно и завораживающе, как вести беседу с этим говнюком и делать вид, что ты не удивлена такому внезапному вниманию к своему существованию. – Резкое проявление интереса к моей персоне означает, что тебе от меня что-то нужно, но пристальное наблюдение твоих друзей за нашей беседой и перешёптывания означают, что вы поспорили, – челюсть Харда встречается со столом, и он хлопает ресницами, как глупый и неопытный мальчишка, позабывший, что делать с девушкой в постели, – а я трофей, который нужно завоевать! Ну так вот, – вешаю рюкзак на плечо, встаю, облокачиваюсь на стол и с тихой яростью цежу, – иди на хер, Хард! – достаточно громко, чтобы друзья брюнета расслышали каждое слово, захлопав зенками так же ошалело, как их недоделанный дружок. И совершенно не важно, что несколько секунд назад я сидела и вслушивалась в шокирующую информацию, четко понимая, что приму участие в любом безобразии, предложенном Хардом. Проблема лишь в том, что такие, как он, никогда не просят – они приходят и берут.

Томас бледнеет на глазах, теряет самообладание лишь на мгновение. Сжимает челюсти до скрежета зубов. Желваки ходят ходуном под кожей. Взглядом Том готов испепелить меня, уничтожив любые доказательства его унижения.

В университетском коридоре слишком мало студентов, чтобы бесследно затеряться в толпе. Спешу к выходу, умоляя богов оградить меня от очередных бесед с Хардом.

– Стой! – Том настигает меня около выхода, дёргает за руку и впечатывает в дверь. От удара трясутся стёкла. Кожа на запястье горит от прикосновений брюнета, – мне никто и никогда не отказывает! – горячий шёпот, слетающий с губ Томаса, обжигает огнём. Пристально слежу за каждым движением.

– Сегодня не твой день, Хард, – пожимаю плечами, позволяя ему держать меня за руку и контролировать ситуацию.

– Предлагаю сделку! – Том взъерошивает волосы, отходит на шаг и оценивает результат своего хамского налёта, а я взбудоражена и опьянена. – Я тебя трахну! – мои глаза округляются от возмущения, от нарастающей обиды и горечи хочется забиться в истерике, заплакать и убежать прочь, но злость удерживает меня на месте, а дверь за спиной не позволяет рухнуть на пол. У меня есть шанс использовать Харда! – Взамен проси что хочешь! – он невозмутим, уверен в себе, и всё же тень тревоги не отпускает, отчего Томас раскачивается на пятках как мальчишка. Конечно, он не может проиграть спор своим друзьям! У меня появляется уникальная возможность воспользоваться самим Томасом Хардом и обратить его власть против него…

– Что ты можешь мне дать? – высокомерно фыркаю, показывая, что меня нельзя купить.

– Для начала лучшую ночь в твоей жизни, – низкий голос брюнета действует гипнотически.

– Этого мало! Ты у нас самый популярный парень в университете, Хард, а я хочу стать заметной. А как повысить свою популярность, если не за твой счёт? – дышу Харду в губы, кончиком носа намеренно касаясь их, и его дыхание застревает в груди. Он не способен вздохнуть. – Станешь моим бойфрендом по договорённости.

Идеальный способ стать самой популярной девушкой в университете, используя в качестве повышения своего рейтинга самого Томаса Харда. Не то чтобы мне так сильно хотелось стать востребованной, скорее, я просто хочу доказать себе, что такие, как британец, пойдут на всё ради одного тупого спора. И даже такие, как Хард могут привязаться к одной единственной девушке и быть зависимой от неё. Господи, о чем я думаю? Я действительно хочу заставить эту кареглазую сволочь влюбиться в меня? С моими способами обольщения он быстрее сдохнет от смеха над моими попытками и просто свалит после выполнения спора. Но возможность слишком заманчивая…

– Рехнулась, блядь? – Том хватает меня за шею и шипит словно змея.

– Тогда ты проиграешь спор и тебе придётся признать перед своими друзьями, что я, – своими губами прикасаюсь к его, – тебе, – пробегаю кончиком языка по нижней губе, – не дала. – Мёртвая хватка ослабевает. – По рукам! – протягиваю ему ладонь для заключения сделки. Хард молчаливо принимает предложение.

– Пришли мне адрес, – он с трудом заставляет себя произнести эти слова.

– Узнал, что я девственница, – иначе откуда такой нездоровый интерес к моей личности? – Узнаешь и адрес. – Прощальный воздушный поцелуйчик, и я оставляю ловеласа в ярости и раздумьях.

Какого черта сейчас было? Она что поставила мне условия? Эта стерва в своих монашеских платьях разрешила мне трахнуть её? Какого хрена! Мне не нужно разрешение девчонок, чтобы поиметь их. Тем более таких, как эта… Челюсть сводит в судорогах от напряжения. Она реально сделала мне одолжение, согласившись на спор, припугнув тем, что не даст мне? Да я просто приду, трахну её, и мы разбежимся. Эта монашка будет рассказывать чужим внукам о лучшей и единственной ночи в своей жизни, а я в очередной раз выиграю спор и получу свой приз.

Тараню взглядом её удаляющийся силуэт и еле сдерживаюсь от желания сорваться с места и поиметь эту стерву прямо на университетской стоянке на задних креслах своей тачки. Просто отомстив за нанесенное мне оскорбление и моему положению.

– Проклятье! – утираю пот с верхней губы и запускаю пятерню в мокрые волосы, оттягивая пряди. Поведение этой дикарки недопустимо. Я привык, что любая девчонка, завидев меня, растекается лужицей, любезно предлагая услуги своего тела. Мило улыбается и всегда обходительна, потому что она знает, чего ждать от проведенной ночи со мной, и готова из трусов выпрыгнуть, чтобы ублажить меня, лишь бы получить желаемое. Удовольствие от Тома Харда стоит дорого, но еще никто не жаловался. Кроме неё…

Местная зубрила Беркли, погрязшая в своих пыльных книжках и тетрадях, возомнившая себя неприступной и целомудренной студенткой. Это университет с похотливыми парнями и согласными на все девушками, а не монастырь. Есть, конечно, приличные личности в этом заведении, но чаще всего никто не замечает их присутствия. И если бы не этот идиотский спор мне не пришлось бы проходить через это унижение и идти на уступки этой сучки. Мне казалось заманчивой перспективой поиметь последнюю девственницу перед своим выпуском из Беркли и в графе моих личных достижений при устройстве на работу черным по белому было бы написано о моих сексуальных успехах.

– Ты чего завис, Хард? – Брэд хлопает меня по спине, и я едва не впечатываюсь своей тупой рожей в дверное стекло. Вудли сияет как прожектор и смотрит в след удаляющейся стерве от которой буквально зависит моё положение в стенах этого грёбаного универа.

– Девчонка оказалась бойкого нрава и дала тебе отпор? Они все тщательно оберегают свою невинность. До тех пор, пока их хорошенько не трахнут и после они могут думать только об одном, – Брэд сжимает моё плечо и расплывается в своей саркастичной ухмылке, а у меня сжимаются кулаки от желания заехать ему по роже.

Меня всегда поражало отношение Вудли к девушкам. Его ненависть к ним и желание обладать ими граничило с помешательством. Самое страшное, что лишь мне одному были известны истинные причины рождения его ненависти. На этом мы и построили нашу дружбу: два парня с молодыми и горячими сердцами, пропитанных злобой и болью, объединенные одной ненавистью к прекрасному полу…

– Заткнись! – отталкиваю его и прислоняюсь спиной к двери не в силах больше пялиться на размытый силуэт девушки, которая поставила меня на место. Дважды. Публично опустив на глазах у любопытных студентов, просиживающих свои тупые задницы в библиотеке, но так и ничего не достигших.

– Да, расслабься, Хард, я пошутил. Не забудь про фото для нашего альбома, – Вудли заговорщицки подмигивает мне, а глаза загораются нездоровым блеском человека, зависящего от азартных пари. Он выходит из здания университета, и я облегченно выдыхаю.

Альбом «Т.А.Б.» – аббревиатура из первых букв наших имен, обозначающая «Ты – аморальный беспредельщик». Ежегодно наш альбом пополняется традиционными фото девушек, с которыми мы переспали: на спор или просто так. Каждый из нас делал фотографии по мере его испорченности, но обнаженные и подтянутые тела пассий на одну ночь в объективе приветствовались. Если всё сложится удачно, то я лично завершу существование эксклюзивного альбома фотографией последней девственницы в период моего правления в Беркли. И наплевав на все возражения и протесты миссис Болм выделю отдельный книжный стеллаж для сохранения историй девушек, которые были слишком наивны, озабочены и глупы, чтобы отказать нам.

Дикие мысли подстегивают меня и заряжают энергией. Чем скорее я разберусь с этой выскочкой, разграбив её территории, тем скорее весь этот унизительный кошмар закончится, и я вернусь к своей обычной жизни. Но я не знаю её адрес и это главное препятствие, которое жутко бесит и раздражает.

Я облизываю пересохшие губы, и прикидываю с кем эта тихоня может общаться. Ни одной мысли в голове. Чаще всего такие забитые, невинные овечки держатся в стороне и существуют в своем маленьком, замкнутом пространстве без проблем и потрясений. Ну так какого хрена ей не сиделось в своем углу, и она решила именно сегодня напомнить всем о своем присутствии. В том числе и мне! Откровенно признаться, для скромницы она вела себя довольно открыто, резко и требовательно. И в отличие от многих умеет держать язык за зубами.

– Черт!

Тяжело выбрать подходящий вариант, когда вариантов нет и вовсе. Единственное, что мне остается – наведаться к заведующей кафедре. Я не был у неё… с первого курса, но, иногда, мы встречаемся на лекциях.

Твою мать, проходить через такие унижения, идти и выпрашивать адрес девчонки, которую нужно всего-то разок трахнуть – это мой личный ад.

Собираюсь с духом и направляюсь по коридору к кабинету мисс Кёртис. Никогда отвратительнее себя не чувствовал. Заблудшие студенты, оставшиеся в стенах университета и собирающиеся взять изучение своих специальностей измором, провожают меня насмешливыми и довольными взглядами. Они все помнят, как одна стерва указала мне моё место. Как я допустил такое? Чтобы одна незаметная девчонка посмела командовать мной?

Я потею и оттягиваю воротник футболки, которая ужасно сильно давит на горло. Чувствую, что, задыхаюсь и буквально слышу, как трещит по швам мой местный авторитет.

Останавливаюсь перед нужным кабинетом и нервно сглатываю. Не столкнись я с ней в коридоре – ничего бы этого не произошло. Но я захотел потешить своё самолюбие, рискнув публично опустить девушку, а оказался сам по уши в дерьме. Невидимая тихоня превратилась в бешеную дикарку, знающую себе цену, и я пробудил этот дремлющий вулкан, пепел которого может похоронить меня заживо.

Стучу несколько раз в дверь и не дожидаясь ответа вваливаюсь в кабинет. У меня нет времени на любезности. Мне нужен один адрес одной девушки, чтобы… Меня передергивает от отвращения. Я впервые не хочу секса. Вдруг после проведенной ночи с этой монашкой у меня навсегда пропадет желание и влечение?

– О, мистер Хард, – мисс Кёртис поднимает голову и удосуживает меня секундой своего внимания. – Ошиблись дверью? – Вот сучка! Наверно, перетрахалась со всем вышестоящим начальством, чтобы в таком молодом возрасте занимать должность заведующей кафедры факультета журналистики в самом престижном университете США.

На её ответ яростно захлопываю дверь и выдавливаю из себя самую милую и обаятельную улыбочку на которую способны мои губы, отвыкшие улыбаться. Но если я хочу получить желаемое нужно подстраиваться под правила приличия и быть паинькой, иначе мне не светит адрес этой сучки, а если я сегодня не трахну её – спор мне не выиграть. И я окажусь в еще более глубокой заднице!

– Чем могу помочь, мистер Хард? – Я хочу трахнуть вашу гениальную студентку, не подскажите адрес?

Аманда откладывает свои записи и сцепляет пальцы в замок, внимательно меня слушая. Я потею еще сильнее, и футболка отвратно липнет к телу.

– Мне нужен адрес… – топчусь на месте как первоклассник и не могу связать трех слов.

– Я похожа на справочное бюро, мистер Хард? – Эта женщина действует мне на нервы! Она снимает свои черные очки и поправляет каштановые волосы.

– Вы похожи на женщину, которая знает всё о своих студентах, – отчеканиваю ответ через стиснутые зубы, демонстрируя всю свою вежливость и тактичность. – И мне нужен адрес Майи, – проговариваю ее имя с такой аккуратностью и волнением, чувствуя, как вляпываюсь в огромные неприятности, медленно погружаясь во что-то липкое и вязкое. Я покушаюсь на единственно святое в этом университете – гениальную студентку Беркли, на которую молится весь педагогический состав. За один мой промах они заживо сожгут меня на костре, наслаждаясь моими мучениями и всё потому, что я обидел их ненаглядную заучку.

– Что вам сделала бедная девушка? – Унизила и оскорбила. Ах, да, еще добровольно согласилась поучаствовать в увлекательном споре. Думает, что приобретенные ею навыки будут полезны на будущей работе.

Аманда так просто не собирается сдаваться и отдавать мне на растерзание свою лучшую студентку! Все знают о моей репутации плохого парня, использующего девушек для своих сексуальных утех.

– Мне нужно подтянуть свою успеваемость и помощь Майи, – какое странное все-таки имя, – мне не помешает.

Уголки губ мисс Кёртис изгибаются в насмешливой улыбке. Она не верит ни единому моему слову и что хуже всего, видит меня насквозь.

– Тогда почему бы вам не позвонить ей, – чувствую, как краска отходит от лица и на глазах у этой самоуверенной стервы я превращаюсь в бледного мертвеца, – и не договориться о встрече? Майя очень располагающе относится к тем, кому нужна помощь, – доброжелательная улыбка на лице Аманды как лезвие ножа пронзает насквозь моё сердце и усердно ковыряется в нем. Этого я не предвидел. Нормальные люди договариваются о встречах, а не прутся к завкафедры за адресом.

– Мы с ней почти незнакомы, но ходят слухи, что она популярна в делах учебы почти так же, как я популярен в своей стихии… – складываю руки в области паха и приопускаю голову, из-под опущенных густых бровей поглядывая за Амандой, чья уверенность легко стирается как помада с девичьих губ. Она встает со своего кресла и выходит изо стола, заваленного документами, бумагами и нашими эссе, тематика которых бесит сильнее любой тёлки, что стонет невпопад.

– Тогда узнайте у друзей Майи, где она живет, – Аманда не оставляет попыток защитить своего маленького гения от моего нашествия и меня это почти впечатляет. Есть что-то сильное и достойное восхищения в крепких и доверительных отношениях между преподавателем и студентом. У меня подобного никогда не было. Моя единственная, тайная отдушина – живопись…

– У неё нет друзей. Вам ли не знать, что зачастую гении одиноки, – произношу это с таким презрением и высокомерием, что на мгновение мне становится противно и мерзко. Но я быстро отгоняю эти лишние сентиментальные сопли, ожидая падения мисс Кёртис.

Аманда прокашливается и отворачивается, уверен, проклиная меня на чем свет стоит. За её спиной не видно, но я слышу, как она пишет что-то на листе бумаги.

– Хорошо, мистер Хард, – она возвращает наш зрительный контакт и держит в руке небольшой листок с заветным адресом. От нетерпения у меня тянет в паху – хороший признак. Значит отвращения к сексу у меня нет.

– Я дам вам адрес Майи, – машинально киваю, готовый согласиться на всё, лишь бы немедленно получить этот клочок бумаги. – Но вы должны понимать, что Майя Льюис – буквально одна из лучших студенток на курсе. И я говорю не только о её выдающихся способностях в учебе, – да они сколотили целую секту для поклонения этой монашке, я впечатлен, – но прежде всего, как о человеке. – Аманда вплотную подходит ко мне и к моему удивлению эта женщина оказывается на целую голову выше, и значительно старше своих лет. За письменным столом она выглядела слишком молодой; сейчас Аманда Кёртис словно набрала десяток лет. Взгляд её серых глаз ожесточен и требователен. Изящные и тонкие пальцы впиваются в несчастный клочок бумаги. Накрашенные губы вытянуты в линию. Одно неверное слово, движение и эта женщина сотрет меня в порошок, потому я покушаюсь на самое драгоценное в её копилке: бриллиант под названием Майя Льюис.

– Постарайтесь не совершать ошибок с девушкой, которая всё вам простит. Просто потому что это в её натуре: быть открытой миру и видеть лучшее в людях, – мисс Кёртис засовывает бумажку с адресом в карман моих джинс. У меня ощущение, что я побывал на проповеди и должен купить какую-то из святых реликвий. Они ни хрена не помогают, но приобрести их я обязан.

Бормочу что-то бессвязное и выгляжу при этом как полный идиот, которого поставили на место и заткнули четвертый раз за день. В растерянности и с полным пониманием того, что я крупно вляпался, выхожу из кабинета и максимально тихо закрываю дверь в кабинет. Лишнее внимание мне сейчас ни к чему. За сегодняшний день мне хватило его по горло. Смотрю на выглядывающий кончик бумаги из кармана и разум мой стремительно проясняется. У меня есть адрес этой монашки, которая сама того не ведая, своим послушанием и прилежным обучением, собрала вокруг себя сектантов, поклоняющихся ей. Осталось только выполнить условие спора – трахнуть её –, и вернется моя прежняя жизнь, а моё согласие быть фиктивным парнем этой всезнайки окажется недействительным. И она ничего не сможет сделать!

Перспектива поиметь последнюю девственницу больше не кажется такой заманчивой, если в ответ меня кастрируют за нанесенное оскорбление этой белой и пушистой овечке, которая поплачется в жилетку мужененавистнице в лице Аманды Кёртис, и публичная казнь мне обеспечена.

Моей репутации подонка не тягаться с репутацией местной любимицы профессорского состава.

Университетская стоянка – такое же место сборища слухов, как и всё учебное заведение. Радует только, что большая часть парковочных мест уже свободна и мне как минимум удастся незамеченно дойти до своей тачки. За сегодняшний день чересчур много пристального внимания к моей персоне. Особенно со стороны одной маленькой стервы…

Сажусь в салон автомобиля и откидываю голову на подголовник, массируя виски. Тонированные стекла скрывают мою страдающую и несчастную физиономию от посторонних глаз. Я морально вымотан и обессилен, а впереди еще встреча с гением, которая знает обо всем кроме секса. Что я буду с ней делать?

Требовательный стук в окно вырывает меня из мрачных мыслей, и я подпрыгиваю от испуга на месте. Без разрешения Лора открывает дверь и усаживает свою очаровательную задницу на пассажирское кресло. Вот с ней я знаю, что делать. Нет никаких проблем с девушками, которые ждут тебя с распростертыми объятьями, точнее с раздвинутыми ногами.

– Ты меня так и не нашел? – она садится полубоком, подогнув колени и кокетливо теребит зубами нижнюю губу. Обычно, мне достаточно таких выходок, чтобы у меня моментально встал. Но сейчас на стрессе я бесчувственное и не реагирующее бревно! Будь проклята эта монашка!

– Томми, что не так? – меня передергивает от злости и отвращения. Именно из-за этого тупого прозвища я и вляпался во все это дерьмо. Лора перебирает мои волосы, пытаясь избавить меня от напряжения и заигрывающими движениями поглаживает мой пах, не вызывая во мне никаких всплесков эмоций. Её это печалит, а меня жутко бесит. Три столкновения с этой сучкой плохо сказываются на моей мужской силе.

– Больше никогда меня так не называй, – отбрасываю её руку и смиряю свирепым взглядом. Лора поджимает губы, и пугливо таращится на меня своими распахнутыми глазищами – заезженный способ заслужить моего снисхождения. Вьющиеся длинные каштановые волосы разбросаны по плечам и подрагивают от вздоха и выдоха. Держаться за них удобно…

– Ты расстроен из-за этой девки? – отвожу взгляд и подавляю рвотные спазмы. Кажется, что еще секунду и меня вывернет на изнанку. Но я действительно не понимаю, что со мной происходит? Еще до занимательной беседы с монашкой, горячие ласки Лоры не дали результата, и она стала искать причину отсутствия моего возбуждения, называя этим идиотским прозвищем.

Задумчиво поглаживаю указательным пальцем нижнюю губу, не отвечая на вопрос Лоры.

– Томми? – Она испытывает моё терпение.

– Убирайся из моей тачки! Немедленно! – хриплю сдавленным голосом, контролируя внутренний взрыв, который приведет к ненужным мне женским слезам. Я не причиняю физического вреда девушкам, никогда. Но мой поганый язык и ненависть внутри способны морально уничтожить даже самую стойкую и незаинтересованную в чувствах девушку. Такой была Лора Кросс. После судорожных оргазмов остальные девчонки бились от меня в истерике. Лора была стойкой и выносливой, но даже у неё был свой предел.

– Почему ты всё еще сидишь в моей машине? – барабаню пальцами по рулю и жду, когда Лора оторвет свою задницу от моего кресла и свалит на хрен подальше от меня. Она невозмутимо смотрит на меня своими серыми глазищами, подведённых черной подводкой, которые становятся ярче в момент негодования или переполняющей обиды, и хлопает накладными ресницами, воспринимая мой вопрос как посторонний шум. Поправляет подол своей юбки, которую невозможно одернуть – она просто безобразно короткая. При других обстоятельствах её внешний вид меня бы возбудил и Лора уже бы скакала верхом на моем члене, выкрикивая моё имя на всю стоянку. Но сейчас сама мысль о сексе вызывает во мне дикое отвращение и физическое отторжение. Всё потому, что мне придется поиметь девчонку, у которой хватило храбрости воспротивиться мне и качать свои права. К тому же она ни хрена не знает ничего о сексе! Господи, дай мне сил и терпения.

– Лора выметайся! – с остервенением рявкаю на весь салон и открываю пассажирскую дверь, наилюбезнейшим взглядом приглашая её покинуть мою гребаную тачку. Она поджимает губы, а в глазах блестят слёзы обиды… Весьма миленькое личико Кросс с кукольными чертами искажается гримасой злобы и остервенения, и похожа она уже не на изящную куклу из дешевого пластика, а на потрепанную игрушку.

Лора широко открывает дверь, выбирается из салона и с сердцем захлопывает, заезжая своей сумочкой по зеркалу заднего вида.

– Я в полной заднице, – упираюсь лбом в руль и испускаю вопль отчаянного человека. Меня пугает неопределенное будущее и пугает эта сучка. Девчонки, которые не поддаются твоей власти, очень опасны и могут стать проблемой…

– Хард!

Подпрыгиваю от стука в лобовое стекло и не успеваю даже моргнуть, как Адам садится ко мне в машину. Сегодня что, день открытых дверей в мою тачку?

Райт выглядит встревоженно. Постоянно оглядывается и всматривается в проходящих мимо студентов. Это бесит и напрягает. Мне своих переживаний хватает. Наверное, где-то поблизости Элис, пасет каждый его шаг. Адам боится её как огня. Она не в восторге от его общения со мной. Что за парень страшится своей девушки и позволяет помыкать собой? По мнению Элис Хупер, я – худшее, что могло случиться с Адамом: плохой друг и отвратительный человек. Очень конкретное и правдивое описание моей личности. Если говорить откровенно, в глубине души, я всегда был благодарен Адаму за дружбу и несмотря на исковерканные слухи, не имеющие ко мне никакого отношения, он оставался рядом. Интересно, его Элис знает, что один из главных зачинщиков всех наших споров – её обожаемый Адам?

– Я хотел поговорить насчет Майи? – Райт сканирует взглядом каждого прохожего и облегченно выдыхает всякий раз, когда убеждается, что это не его тиранша в юбке прошла мимо.

Хочется хорошенько треснуть его, чтобы он пришел в себя и вспомнил наконец-то, что нельзя быть таким слабовольным слюнтяем и подкаблучником. Каждая девушка должна знать своё место. Иначе, рано или поздно она сядет тебе на шею и свесит ножки. Адам тому подтверждение. Отвратительно то, что его абсолютно всё устраивает.

– Кого? – вспоминаю про вопрос Райта и недоумевающе хмурюсь, перебирая всевозможные имена девчонок в своей голове, но проблема в том, что после проведенных бурных ночей, их имена автоматически стираются из памяти.

– Вы с Брэдом заключили на неё пари, – Адам смотрит на меня как полного дурака. – Майя Льюис.

– А, – почесываю затылок и вспоминаю, что сам назвал ее по имени в столовой и в кабинете мисс Кёртис. Майя. Майя Льюис. Необходимо запрограммировать свой мозг на долгое хранение в памяти имени одной девчонки. Не дай бог я облажаюсь и в самый ответственный момент забуду, как зовут объект моего спора и не видать мне выигрыша. Девчонки текут от самой мысли о том, что такие парни как я запоминают их имена, а если несколько раз нежно произнести их, растягивая каждую букву, не заметишь, как кончит и можно смело приписывать себе новое достижение.

– Она хорошая девчонка, – Адам начинает издалека и говорит сдавленным голосом, зная, как я отношусь к нравоучениям. – Я серьезно, Хард. Льюис действительно замечательный человек в общении, с которым легко и комфортно. Она своя. – Обдаю Райта ледяным взглядом. Если он сейчас не заткнется, у него под глазом будет красоваться фингал.

– Мне ее общение не нужно! – Единственные звуки, которые она должна издавать – стоны наслаждения.

– Ты не понимаешь, Том, – Адам прячет лицо в ладонях и протяжно воет, поражаясь моей тупости и раздражаясь моей бессердечности. – Майя особенная девушка и я просто хочу, чтобы ты был с ней повежливее… – Ярко зеленые глаза друга выпрашивают моего обещания о хорошем поведении, но я всегда себя хорошо веду с девушками, секс с которыми повышает мой авторитет альфа самца.

– Ты тоже в секте поклонения ей?

– Мы ходили вместе на спецкурс по философии и частенько вместе работали над практическими заданиями.

– Когда ты цитировал Ницше^[4] и засирал нам мозг всякой херней? – перебиваю его, вспоминая прекрасные времена.

– Точнее, я пытался сделать что-то правильно, а Майя снисходительно улыбалась, восхищаясь моими стараниями и исправляла все мои косяки. – Адам демонстративно пропускает мимо ушей мой подкол. Он что, восхищается этой святошей?

– Райт, ты окончательно одурел в своих отношениях? – Элис вообще знает, что её любименький просиживает свою подкаблучную задницу в моей тачке и поет дифирамбы местной зубриле Беркли?

– Ты просто не знаешь её так, как я.

– А Элис вообще в курсе, что ты положил глаз на другую? – шкодливо скалюсь, испытывая дикий кайф от рожи Адама, перекошенной от испуга. Типичная реакция Райта на упоминания имени его подружки. Он хлопает глазами и переводит дух. В ту же секунду взгляд его просветляется и Адам уже не зашуганный пацан, а счастливый парень, перебирающий у себя в голове воспоминания, связанные с его возлюбленной. Боже, я теряю друга!

– Я знаю Майю лучше, чем тебе кажется. Мы ходили на двойное свидание. – Когда Райт упоминает себя в одном предложении с Элис, меня начинает тошнить. Я строгий приверженец простого правила: никаких отношений и никаких эмоциональных привязанностей.

– Вы что делали? В смысле, Льюис с кем-то встречалась? – разворачиваюсь полубоком и теперь Адам сидит с сияющей миной, довольный тем, что наконец-то смог заинтересовать меня. Пытаюсь выглядеть менее участливым, но от любопытства аж в паху тянет. С кем эта скромница могла встречаться? Только со святым отцом.

– Он из другого университета, и ты его не знаешь, – поглощенный беседой Райт перестает следить за прохожими на стоянке. Но Адам прав, появись у незаметной тихони парень, я первым бы узнал об этой новости.

– Они недолго встречались, – потому что она ему не давала. Любые нормальные отношения строятся на сексе и даже если девчонок обхаживает милый парень, готовый ждать, всё это брехня собачья. На самом деле – это максимально лояльный способ с позиции внимания и понимания своей партнерши, которая восхищается парнем, что считается с её мнением. И примерно на следующий день она готова раздвинуть перед ним ноги в качестве благодарности за его благородный поступок. А такие, как Льюис вообще кремень: берегут себя для того самого и единственного, и все только после свадьбы. Тогда какого хрена она согласилась на участие в споре? Надоело проводить ночи один на один со своей рукой в мокрых трусиках и чувствовать приступы удушающего одиночества после? Я знаю, потому что сам постоянно испытываю это отстойное ощущение пустоты. Именно поэтому держу около себя одноразовых телок для быстрого перепихона. Но эта скромница выбралась из своего панциря не только ради секса и меня это действительно пугает.

– Ты меня вообще слушаешь? – Адам щелкает пальцами у меня перед глазами, и я тупо моргаю. Секундный самоанализ ситуации. Итог: я как был в заднице, так в ней и остался.

– А почему они расстались? – Рехнуться можно, я интересуюсь личной жизнью ненавистной мне девушки. Но информация может сыграть мне на руку, а я смогу сыграть на чувствах Льюис.

– Да козлом он был! – Райт произносит это с таким сердцем, что я ошарашенно таращусь на его остервенелое выражение лица. – Элис он сразу не понравился, – ну конечно, Хупер у нас эксперт в распознавании негодяев. Я тому яркое подтверждение.

– Я не просто так тебе это всё рассказываю, – втягиваю воздух через ноздри и мысленно настраиваюсь на неприятный переход к нотациям. – Ты в любом случае поступишь по-своему, но я хочу, чтобы ты понимал Хард, что Льюис – особенная девчонка. – Серьезность Райта переворачивает мою жалкую душонку. – Если сравнивать тебя с её бывшим – вы два козла. – Спасибо за прямолинейность, друг. – Я, конечно, тоже не идеальный, но с появлением в моей жизни Элис стал лучше. – Ой, только не начинай… Закатываю глаза от безысходности и по моей кислой мине Адам понимает, что тему лучше сменить. – Ты в любом случае выиграешь спор. Но только потому, что она тебе позволит.

Я готов сорваться с места и придушить этого недоделанного придурка, потерявшего остатки своих мозгов в любви.

– Смирись с этим, – Адам дружески похлопывает меня по плечу и лыбится. Да он издевается надо мной! – Просто хотя бы постарайся быть нормальным… с ней. – Под «нормальным» Райт понимает быть внимательным и заботливым? Уподобиться ему и целовать какой-то забитой тихоне задницу только лишь потому, что она разрешила мне поиметь её.

– Скажи мне, что ты не сам до этого додумался. Твоя постаралась? – приглаживаю волосы ладонью, а вот коротко подстриженная шевелюрка Адама шевелится от страха и встает на дыбы.

– Элис она тоже нравится, хоть они и редко пересекаются.

Вокруг меня собрались одни долбанные сектанты этой скромницы, поклоняющиеся ей. Я окружен ослепленными идиотами, которые порвут меня на кусочки в случае моего провала, а возглавят шествие моей смерти Аманда Кёртис и Элис Хупер.

– Катись из моей машины, Райт! – огрызаюсь и сползаю на кресле. Я не отказался бы сейчас что-нибудь разбить…

– Удачи, Хард! – Нисколько не подбадривающе. Адам определенно знает об этой Льюис больше меня, но специально оставляет меня в неведении, чтобы я вслепую шел в логово тихони…

Он выходит из моей тачки, и я наконец-то остаюсь наедине с тишиной и роем мыслей в голове. На панели лежит клочок бумаги с адресом: такой же жалкий и ничтожный как девушка, проживающая по нему.

Перед позором не надышишься. Заезжаю домой, чтобы как-то восстановить свои расшатанные нервы. К имеющимся проблемам добавляются настырные звонки отца, и куча сообщений с просьбой перезвонить, но разговаривать с ним – последнее чего я хочу.

Всю дорогу домой я ощущаю странную и ноющую тяжесть в паху, когда от желания трахнуть кого угодно, пульсирует член. Перенапряжение и волнение на пустом месте плохо влияют на меня.

Паркуюсь около своего дома и быстро захожу внутрь. Еще одной встречи с Брэдом и его тупых шуточек я не вынесу. Иронично, но мы живем на одной улице, а наши дома стоят друг напротив друга. Из своего окна Вудли всегда видит какая из очередных девчонок остановилась в моей постели. Я вижу то же самое. Звучит извращенно, но это определенный уровень дружбы: ничего не скрывать. Адам нас за это презирает, но остается нашим другом, противореча сам себе. Иногда, мне кажется, что Райт пытается вывести нас с Брэдом на светлую сторону и неуклонно верит в оставшееся лучшее в нас.

Раздеваюсь, оставляя вещи валяться на холодном кафеле в ванной и настраиваю теплую воду в душевой. Встаю под острый и горячий поток воды, обрушивающийся мне на голову, смывающий усталость и раздражение последних нескольких часов. Закрываю глаза и без движения стою под душем, упираясь ладонью в запотевшее стекло. Теплая вода приятно обволакивает и расслабляет, и превращает мою проблему с возбуждением в катастрофическую. Только в крайних случаях я справляюсь со стояком самостоятельно. Обычно у меня под рукой всегда есть один нежный ротик послушной девчонки. Сейчас ситуация выходит из-под контроля и, если в ближайшие несколько минут я ничего не сделаю, сдохну от этого распирающего чувства.

Для хорошего скольжение использую мыло. Ненавижу гели для душа в маленьких пузырёчках. Ощущение, что ты моешься слюнями, которые невозможно смыть.

Мыльной рукой несильно сжимаю своего дружка и провожу по всей длине. Конечно, это не так хорошо, как горячий и влажный рот опытных телок, но сейчас и так сойдет. Перехожу сразу на быстрое и ритмичное движение рукой, представляя для пущего эффекта упругую задницу Лоры, которую не раз натягивал. Но мысли разбегаются от нарастающего кайфа и вместо горячей девчонки моё жестокое воображение подсовывает мне образ невинной скромницы, что сидит на полу библиотеки и смотрит своими чистыми океанами с приоткрытыми губами от сбитого дыхания. Пытаюсь отогнать нежеланный образ и сфокусироваться на знакомом мне сексуальном теле Кросс, представляя, как я трахую её сиськи. Бесполезно! Затуманенное сознание отказывается мне подчиниться и что хуже, возбужденный член не реагирует на горячие образы Лоры, но приятно подергивается от любого представления о монашке. Да к черту! Ускоряю движение ладонью, надрачивая своего страдающего по яркому всплеску товарища, убивая самого себя мыслью о том, что болтливый ротик этой монашки ублажает меня до искр в глазах от оргазма. Отрывистые и глухие стоны наполняют душевую, и чем глубже в моем воспаленном мозгу Майя принимает меня, задыхаясь и давясь, тем усиленнее я дрочу, чувствуя дрожь в ногах. В своем воображение я кончаю этой тихони в рот. В реальности – на запотевшую от моего дыхания стену душевой кабинки.

– Твою мать… – Я подрочил на девку, что в одночасье усложнила мою жизнь.

Вылетаю из душевой как ошпаренный, едва не поскальзываясь на гладком кафеле. Открываю кран с холодной водой и умываюсь, надеясь, что ледяной поток приведет меня в чувства. Упираюсь в раковину и смотрю на своё дикое отражение. Из зеркала на меня глядит незнакомый мне парень: взвинченный, но с удовлетворенным блеском в глазах. Это какое-то наваждение! Стрессовые ситуации плохо сказываются на мне! Закрываю кран и обматываю полотенце вокруг бедер, выхожу из ванной. Еще несколько секунд в маленьком и душном замкнутом пространстве, и я свихнусь.

Нужно морально подготовиться ко встрече с невинной скромницей, на которую я только что передернул, и боже упаси выдать свой темный секрет, который уйдет со мной в могилу.

Открываю шкаф и хватаю с вешалки первую попавшуюся свежую рубашку, швыряю её на постель. По иронии она оказывается черного цвета как состояние моей души. Траурное одеяние как нельзя лучше описывает моё отношение к происходящему. Я буквально добровольно отправляюсь на похороны собственного авторитета и мужского достоинства.

Натягиваю боксеры и темные джинсы, если и провожать в последний путь свое положение в стенах университета, то при полном параде. Застегиваю мелкие пуговицы на рубашке и приглаживаю всё еще влажные жесткие волосы. Ощущение, что я собрался на свиданку и прихорашиваюсь как один из этих идиотов, подлизывающих своим телкам задницы. Но если я хочу, чтобы все прошло хорошо придется постараться и предстать перед… этой в образе, который она выстроила в своих розовых фантазиях. Льюис мечтает о принце на белом коне, благородном и доброжелательном, а получит жалкую пародию. Я хорошенько постараюсь, чтобы мне открылся максимально быстрый доступ в её трусики, и вся эта хрень наконец-то закончилась. Самое страшное, что вспыльчивость и покорность – два несовместимых качества в одной девушке, обреченный на встречу с ней.

Прихватываю кожаную куртку и выхожу из спальни, отправляясь в личный ад.

Забитая скромница живет в двадцати минутах от моего дома, вот везение то, но мне этот путь кажется бесконечно длинным. Её дом стоит в самом конце улице на углу. Дальше только трасса, ведущая из города.

Останавливаюсь около дома и глушу мотор. Тишина нарушается бешеным стуком моего сердца о грудную клетку. Из окна на втором этаже льется свет, и я нервно сглатываю. Это её спальня. Если бы несколько дней назад мне сказали бы, что я буду дрожать как осиновый лист, не решаясь выйти из тачки и нагрянуть к какой-то девчонке, чтобы трахнуть её, я дал бы этому идиоту в морду. И этот самый идиот перед вами.

Вдыхаю полной грудью и взлохмачиваю свои волосы. Унять сердцебиение не получается. Я впервые испытываю дикий страх и необузданную ярость в отношении девчонки, которая вздумала перечить мне. Но у меня есть шанс отомстить за свое унижение и мерзкое состояние, которое эмоциональные идиоты называют чувствами.

Хард сидит в своей машине с трясущимися поджилками. Из окна хорошо видно, как местный ловелас нервно барабанит по рулю и прижимает пальцами нижнюю губу к зубам, кусая её. Постоянно зачесывает назад свои волосы, хотя они нисколько ему не мешают и выглядят примятыми. Интересное зрелище из окна второго этажа моей спальни меня забавляет, а сам факт того, что его величество Похотливый Извращенец трясется перед предстоящей встречей со мной, волнует. Волнение впрыскивает в мою кровь адреналин и кажется, что я готова на всё, потому что после добровольного принятия участия в споре отступать уже некуда.

Плотно зашториваю шторы, не пропускающие свет, и потираю ладони с дьявольской улыбкой на губах. Не то чтобы меня радовал факт того, что эта кучерявая скотина поимеет меня, но мне нравилась мысль о том, что Хард появится в моей спальне на моих условиях. Нравится, что я первая девушка, которая публично поставила его на место и отказалась спать с ним, пренебрегая его сексуальными способностями. Безусловно, я набивала себе цену, а Томас Хард, как самый среднестатистический озабоченный и предсказуемый молодой парень, повелся на банальную манипуляцию. И сейчас я – королева этого дешевого спектакля, а Хард – шут, которого я могу высмеять и мне ничего за это не будет, потому что выиграть спор он обязан. Любой ценой.

Всё складывается как нельзя лучше, даже несмотря на то, что я самолично разрешила этой скотине прийти в свой дом и буквально распахнула перед ним двери, ожидая, когда меня возьмет парень, побывавший под юбкой у каждой студентки. Нужно было позаботиться о нейтральном месте для моего первого раза или завалиться домой к Харду, но тогда бы я выглядела бы еще более унизительно. А так и родные стены помогают.

«Конечно, это же так страшно потерять девственность с самым желанным и горячим парнем, от ночи с которым девчонки срывают голос» – моё маленькое, жалкое подсознание зудит как старая пластинка, но я всегда помню о том, что оно – часть меня, а его слова – неоспоримая истина, которую мне тяжело принять.

– Страшно, что мой первый раз случится на спор и не с любимым человеком, – безэмоционально бормочу вслух очередную истину, всем своим нутром чувствуя, как моё подсознание закатывает глаза и захлопывает дверь в свою малюсенькую комнатку, из которой оно всегда так внезапно выбирается, не желая слушать моё ныть.

«Сказала девушка, разгуливающая по спальне в одной спальной футболке. Слава богу, что еще в трусах» – дверца приоткрывается и заносчивый, противный голосок резонирует по всему моему телу. Я ощетиниваюсь и от возмущения набираю полную грудь воздуха, но практически невозможно тягаться и спорить с собственным подсознанием. В лучшем случае, проигрыш. В худшем, поездка в психбольницу. Если откровенно, я отбросила необходимость в одежде. Домашняя футболка и нижнее белье – слабое препятствие, чтобы помешать незнакомому парню раздеть меня. Но я и не собиралась сопротивляться или отнекиваться. Самое дикое, что мне до чертиков было интересно поскорее окунуться в весь этот разврат, в который я сама же себя затащила.

Мне повезло, что моя бабушка внезапно решила уехать и повидаться со своей подругой, по приезду к ней сообщив мне, что останется у неё пожить на целый месяц. Пустой дом был в моем полном распоряжении, и я надеялась, что за месяц, до возвращения бабушки, моя жизнь станет прежней. Без намеков на то, что я была хотя бы замешана в вопиющем скандале и принимала участие в споре Харда, на кону которого стояла моя девственниц. Объяснить всё это бабушке казалось невозможным, поэтому я решила сохранить все втайне до тех пор, пока это возможно.

Из приоткрытой створки окна долетает звук захлопнувшейся двери автомобиля. Я подпрыгиваю на месте и ладошки мгновенно становятся влажными. Хард переборол себя и сделал первый шаг на пути достижения поставленной цели. Тревожным взглядом осматриваю спальню. Каким бы ни был – это будет мой первый раз, а учитывая опыт и навыки этого мудака, у меня даже есть шанс получить реальное удовольствие, что бывает крайне редко при первом сексе. Чаще всего девушки не испытывают оргазм от своего первого раза, но умело подыгрывают партнеру и симулируют. Только в любовных романах первый интимный опыт партнеров доводит их до одновременного экстаза. Наглая ложь!

«Откуда ты это знаешь? Сексуальная жизнь – не твой конёк» – дверца в квартирку этого мелкого существа, вставляющего свои пять копеек в каждую мою мысль, открывается шире. «Хотя сегодня ты можешь оседлать Харда и поскакать на нем верхом» – а еще оно ужасно вульгарное и пошлое. Но от одной только мысли, что я сверху, и похотливый кобель поддерживает меня за талию, контролируя мой ритм, краснею всем телом от стыда и чувствую, как что-то влажное проступает на ткани трусиков.

«Это возбуждение, Майя. Майя, это возбуждение. Знакомьтесь» – оно давится от распирающего хохота, а я готова лопнуть от хамского обращения собственного подсознания.

Снизу доносятся посторонние звуки. Хард преодолел еще одно препятствие и зашел в мой дом. Могу только представить какой эмоциональный дисбаланс он испытывает. Я начинаю дрожать и нервно расхаживать по комнате. И тем громче, приближающие шаги брюнета, тем больше кругов я наматываю вокруг себя и думаю о чем-то бессвязном и невозможном. Хочу, чтобы мой первый раз был абсолютно тактильным. Нет, хочу, чтобы первый раз Харда со мной был не защищенным. Готова поспорить на всё что имею в жизни, ему башню на хрен сорвет, от полноценного внутреннего соприкосновения. Ему не нужные лишние проблемы и именно поэтому Томас всегда предохраняется, а в его кармане всегда припасено пару-тройку презервативов. Но не сегодня…

Со своей стороны, я тоже заранее подготовилась и позаботилась о своей безопасности, начав принимать противозачаточные таблетки. Хард об этом не знает и моё предложение его испугает, но стоит один раз попробовать то, о чем мечтает каждый озабоченный извращенец, считающий себя повелителем секса, и он не сможет остановиться.

«Так, отменяем возбуждение. Оно плохо воздействует на тебя! У тебя перестает работать мозг, а тупая в Беркли ты никому не нужна!» – высокомерное и всезнающее подсознание как потерпевшее вопит на меня моим же внутренним, нравоучительским голосом, покраснев от натуги. Но я уже все решила.

Дверь в мою спальню медленно открывается как в фильмах ужасах, когда за ней никого нет, но в ту же секунду что-то страшное готово напасть на тебя исподтишка. Хард застывает в дверном проеме и не решается перешагнуть порог моей комнаты. Мешают гордость и высокомерие. На идеальных чертах его лица проступает презрение и отвращение, которые невозможно подавить.

Появление брюнета встречаю с невозмутимым выражением лица девушки, приготовившейся к неизбежному. Томас с трудом сглатывает и заходит в мою комнату, запирая дверь. Он неплохо подготовился и выглядит вполне прилично, как самый настоящий парень во время первого свидания. Внешний вид британца соответствует ситуации. Облаченный во всё черное Хард самолично явился на похороны своего авторитета и на фоне моей чистенькой, светлой комнатки, Том выглядит как клякса.

– Ты оперативно Хард. Так не терпится выиграть спор? – напряжение брюнета чувствуется кожей. Он на чужой территории и совершенно не знаком с местностью. Дерганность британца слегка нервирует. Он старательно избегает зрительного контакта со мной, желая сразу приступить к важному делу.

– Давай просто закончим это побыстрее. – Хард хмыкает, оскорбленный моей просьбой. В одной спальной футболке невозмутимо стою около постели, приглашая использовать свое тело ради выигрыша в споре самовлюблённого идиота.

– Какие хотя бы у тебя предпочтения в сексе? – нелепо переминается с ноги на ногу, засунув руки в карманы брюк. Томас без понятия как подступиться к девушке от ночи с которой зависит его дальнейший авторитет альфа самца в стенах университета.

– Не знаю. Это мой первый раз, забыл? – на несколько шагов подхожу ближе к Тому, сглаживая острые углы нашего не удавшегося общения. Хард раздраженно цыкает и закатывает глаза от безысходности. Все его жалкие попытки подкатить ко мне, проявив интерес к моим предпочтениям в постели, заканчиваются неудачей.

– Я конечно думала, что мой первый раз будет немножко другим, скажем, – задумываюсь на секунду, – с обычным парнем, более приземленным, а не полным идиотом. Ты конечно высококлассный, – Томас удивлено вздергивает брови, – не идиот. Нет, ты конечно идиот, но не первоклассный. – Мысли путаются от волнения. – Ты парень, возглавляющий иерархию университета и при любой удобной возможности, девушки падают тебе в но… – Хард дергает меня за футболку и впечатавшись в его грудь, он становится катастрофически близко. Его губы искажает гримасническая ухмылка и он злостно шипит: – Заткнись. – Обескураженно моргаю, как ослепленный на дороге олененок. Томас разворачивает меня за плечи спиной к себе, не спрашивая ни разрешения, не предлагая мне сделать это самой.

– Ты не сильно возбуждена, – Том отодвигает мои волосы, оголяя шею, и влажное дыхание брюнета приятно ложится на кожу, – хотя твои торчащие соски через ткань футболки, готовы поспорить со мной. – Хард пощипывает напряженные соски, и я довольно мычу, еще до конца, не разобравшись приятно мне или я согласилась на весь этот фарс из-за вынужденной необходимости, или из-за элементарного отсутствия парня в моей жизни. Хард высокомерно хмыкает, чувствуя, как мой возведенный барьер неприступности трещит по швам.

Указательный и средний пальцы Тома невзначай проникают в мой рот и первые секунды я возмущена до такой степени, что готова укусить его, но плавные движения брюнета, туда-сюда, эхом отдаются внизу живота. Словив кайф, посасывая подушечки пальцев, я знакомлюсь с ранее запретными мне ощущениями. Мокрые от моей слюны пальцы Харда забираются в мои трусики, бесцеремонно вторгаясь в интимную область моего тела, довольно яростно и пытливо лаская. Новые ощущения, острые и головокружительные, с примесью легкой боли, немного пугающей и незнакомой, которую я стремлюсь предотвратить, плотнее сжимая бедра. Томасу не нравится моя реакция. Он воспринимает мое молчание и отсутствие липкого возбуждения между ног как оскорбление. Подцепив резинку трусиков, Том стягивает нижнее белье, позволяя тонкой ткани упасть к ногам. Следом же избавляется от моей футболки и отталкивает меня в сторону.

Я пошатываюсь на ногах и стою спиной к брюнету, чувствуя каждым сантиметром кожи, довлеющий взгляд этого похотливого козла. Разворачиваюсь на месте и стою абсолютно обнаженная перед незнакомым парнем.

– Твоя очередь. Раздень меня. – Хард выпрямляется. Становится выше и опаснее.

– Что? – от возмущения у меня сморщиваются соски и Томас довольно скалится, подмечая интересную реакцию моего тела. Меня совершенно не волнует и не возмущает, что я раздетая стою перед парнем, которого почти не знаю. Зато меня волнует тот факт, что я должна раздеть этого самовлюбленного индюка. И его взгляд. Мне не нравится взгляд Харда, предельно внимательно, разглядывающий мои шрамы на левом боку. Брюнет непонимающе хмурится. Рвётся задать саркастичный вопрос, обратив всё в шутку.

– Что-то не нравится, Хард? – обескураженно моргает, зачесывая волос назад и восстановив эмоциональную стабильность, возвращает свою невозмутимость.

– Я сказал, что пересплю с тобой, а не возьму силой. Но учитывая, – Хард раздраженно машет рукой в мою сторону, – что ты, – британец медлит, подбирая более корректные слова, – все ещё не потекла, – чувство такта не его сильная сторона, – будет довольно проблемно… А мое тело тебе поможет. – Недовольно фыркаю, но выбор у меня не великий. Хард же не дал мне четких указаний, как его раздевать, поэтому преимущество у меня в руках.

Нервными, почти истерическими движениями, сдергиваю его кожаную куртку и со злостью швыряю на пол. Томас недовольно зыркает на меня, приготовившись обрушить на меня поток негодований, но прежде, чем британец успевает промолвить хоть слово, торопливо расстёгиваю рубашку, избавляясь от нее также небрежно, как и от куртки.

– Всё! Хватит! – одной рукой Том перехватывает меня за кисти и усмиряя мой пыл, прижимает горячую ладонь к моему дрожащему животу. Я вздрагиваю и перестаю дышать. Волна теплых и острых ощущений прокатывается по телу.

– У меня мало опыта в этом…– живот снова начинает дрожать и Том еще сильнее надавливает рукой.

– У тебя его вообще нет! – он рявкает, выпускает мои руки и без лишних слов опускается на колени.

– Что ты делаешь? – Игнорируя мой вопрос, Томас поднимает мою правую ногу, упирая в край постели. И я вдруг абсолютно открыта и обнажена в глазах этого парня. Дискомфорт и чувство стыда парализуют, и я с трудом дышу, исподлобья наблюдая, за копной жестких кудряшек у меня между ног. Волосы Харда щекочут низ живота, и я глупо посмеиваюсь. А потом я чувствую тепло влажного языка британца на своем клиторе и меня встряхивает. Я сгибаюсь пополам с застрявшем стоном в груди. Желание оттолкнуть Тома, избавившись от столь интимных и ярких ощущений, и одновременно ближе притянуть его к себе, не позволяя его рту прекращать эти безумные ласки, перемешиваются. Горячее возбуждение стекает по бедрам и Хард переключает свое внимание, слизывая липкие капли с напряженной и сверхчувственной кожи на внутренней стороне бедра.

– Теперь ты готова, – оставаясь на коленях, Томас смотрит на меня снизу вверх, облизывая свои, блестящие от моей влаги, губы.

Самовлюбленный говнюк поднимается на ноги. Хватает меня за талию и развернув на месте в сторону кровати, подталкивает к постели.

– Подожди, – дыхание сбивается, и я испуганно смотрю в карие омуты парня, которому отдаю своё тело ради одного тупого выигрыша в споре. На мгновение мне кажется, что я не готова и это ужасно глупая и необдуманная затея, но я сама была инициатором и о последствиях не задумывалась. В лучшем случае, мне просто не понравится, но первый опыт случится. В худшем, я буду эмоционально уничтожена. И винить будет некого. Только себя.

– Что? – Хард сдержанно реагирует на мой панический страх быть использованной, и я задумываюсь о том, сколько таких девушек как я было на моем месте?

Я перевожу дыхание и опускаю глаза. Обнаженный торс брюнета действует успокаивающе и вызывает улыбку на губах. Кончиками пальцев прикасаюсь к телу Харда, очерчивая кубики пресса. Они смешно и хаотично подрагивают от приятных и воздушных касаний.

– Что ты делаешь? – пропускаю вопрос британца мимо ушей, и раздраженный моей вседозволенностью он шумно втягивает воздух через нос.

Изучая тело Харда, кладу ладонь ему на грудь и разглаживаю его кожу без единого изъяна. Трогаю выступающие ключицы и одновременно спускаюсь по рукам Томаса, задерживая своё путешествие и уделяя больше внимания ладоням парня. На тыльной стороне проступают полосы вен и большим пальцем я разглаживаю их, чувствуя, что они слегка набухшие. Хард стоит неподвижной статуей, и только вздымающая грудь свидетельствует о его присутствие. Он следит за моими движениями, двигая глазами из стороны в сторону.

Моё обнажение перед Хардом больше не имеет значения. Оно не существенно. И даже естественно. Состояние Томаса отличается от моего: он собран и напряжен. Вздрагивает от каждого моего прикосновения и готов сорваться, лишь бы защитить своё личное пространство, в которое я вторгаюсь.

– Тебе не нравится? – он обескураженно моргает. – Или я делаю что-то не так? – Мои вопросы сбивают Харда с толку. Не думаю, что его бывшие пассии интересовались его чувствами и ощущениями. Быстрый перепихон не подразумевает разговора о чувствах и эмоциональной основы.

– Я просто не привык, когда меня так трогают, – от хрипотцы в голосе брюнета у меня по спине бегут мурашки.

– Как? – он отводит взгляд и закатывает глаза, поражаясь моей гениальной тупости.

– Изучающе, – Томас глядит на меня с высоты своего роста и в карих омутах его зарождается буря.

– Это мой первый раз, не забывай об этом Хард, – кончиками пальцев ощущаю, как он негодует всем телом. Меня это забавляет.

– Ты раньше что, никогда не видела обнаженных парней? – поджимаю губы и отрицательно мотаю головой. Хард вскидывает голову кверху и таращится на потолок, уповая на помощь всевышних сил, которые подскажут ему как со мной обращаться.

– Я, конечно, понимаю, что ты привык с места в карьер, – Том хмурится и между бровей появляется складка. – На твоем языке – валить и трахать, – от знакомых слов и понятного объяснения лицо Харда просветляется, и он лыбится как маленький, нашкодивший ребенок с озорным блеском в глазах. – А я люблю медленно… – встаю на носочки и шепчу каждую букву на ухо Харду, задевая своими возмущенными сосками грудь брюнета. Томас вспыхивает и вздрагивает, но пытается контролировать себя, но его тело предательски выдает своего хозяина. Я больше не прикасаюсь к нему, а молчаливо осматриваю. Светлая кожа. Абсолютно чистая. Я ожидала увидеть яркие татуировки по всему телу, выделяющиеся черными отметинами, но только несколько родинок на левом боку в форме круга. В том же месте, где у меня шрамы, которые Томас так критически рассматривал.

Сейчас Хард обнажен и уязвим сильнее, чем я и это заводит меня и беспокоит неприступного парня, который просто пришел трахнуть меня и выиграть спор.

– Ты кажется хотела поскорее с этим закончить, Льюис, – он язвительно скалится, а моё сердце подлетает к горлу.

Британец приобнимает меня за талию и на этот раз без всяких промедлений толкает на постель. Я больше не препятствую. Моё тело тонет в мягкости матраса, а распущенные волосы подпрыгивают вверх. Хард стоит в изножье постели и оценивает мою готовность.

Брюнет снимает джинсы и боксеры, нисколько не смущаясь своей наготы перед девушкой, которая впервые видит голого мужика. Я смущена и сконфужена.

Кончиками зубов Хард вскрывает фольгу и достает презерватив, смеющимися глазами поглядывая на меня.

– Я тебе даже не предлагаю.

– Да, не надо, – он в открытую ржет над мной, ловко надевая резинку на возбужденный член. Я же со всей заинтересованностью изучаю потолок.

– Начнем, девочка… – коленом Томас раздвигает мои ноги, горящим взглядом разжигая огонь в моей крови. Он нависает надо мной и медленно входит. Я закрываю глаза, сосредотачиваясь на тесных ощущениях, которые мне не нравятся. Присутствие чего-то постороннего и незнакомого во мне вызывает страх. Хард улавливает мое напряжение и останавливается.

– Расслабься, – не открывая глаз, чувствую горячее дыхание брюнета на своей шее и легкие, успокаивающие поцелуи и… внезапный резкий толчок.

– Блять, – дрожь прокатывается по телу Харда, и он с трудом держится на дрожащих, напряженных руках, – какого черта ты такая узкая? – ожидание боли оправдывается, но смешивается с незнакомым мне чувством: мне нравится, что есть в моем теле такая особенность, от которой сам мастер секса готов кончить.

– Стой, – останавливаю его, касаясь мокрого пресса и отталкиваю. Том непонимающе смотрит на меня затуманенным взглядом, но позволяет мне сделать задуманное. Я стягиваю презерватив, нарочно задевая до предела возбужденную плоть британца и возвращаю его в свои влажные воды, без этой резинки, полностью ощущая Харда каждой частичкой, и претворяя своё темное желание в жизнь.

– Сука! – он дрожит и стенки влагалища сильнее обхватывают член Томаса, из которого через секунду бьет горячая струя, как из пожарного гидранта.

Хард рвано дышит и не соображает своей кучерявой башкой, что позволил себе небезопасный секс и кончил в меня. Как и я предполагала, одного тактильного контакта со мной хватило, чтобы Томасу затуманило рассудок от возбуждения. И если сейчас я захочу привести Харда в чувства и скажу, что он не предохранялся, он поседеет от страха на моих глазах и его хватит сердечный приступ. А завтра на первой полосе университетской газеты появится заголовок: СРОЧНЫЕ НОВОСТИ: местный ловелас Томас Хард был найден мертвым. ПРИЧИНА СМЕРТИ: скончался во время секса.

Мое сердце грохочет в груди и мысли о возможности напугать брюнета рассеиваются. Конечно, я думала, что мой первый раз будет, нет, не с принцем на белом коне, но с более вменяемым парнем, а не с похотливым извращенцем. Отговорки неубедительные и теряют весомость от мысли о том, что я первая девушка Харда, секс с которой… полностью тактилен. И эта блестящая, может быть немного глупая, но блестящая идея принадлежит мне.

Мокрые пряди спадают на лицо Томаса, но он зачесывает их пальцами назад и фокусируется на мне, неожиданно вспомнив, что первая, кто здесь должна получить удовольствие – это я. Хотя я готова уступить ветвь первенства, получив взамен возможность подкалывать Харда и пользоваться его уязвимостью.

Том криво улыбается и мне страшно представить, какие мысли крутятся в его воспаленном мозгу. Его плавные толчки, постепенно набирающие темп, вводят в состояние экстаза и границы реальности стираются. Я изливаюсь потом, подбивая под себя влажные простыни, прогибаюсь в пояснице, вскрикивая от каждого нового толчка. Хард придерживает меня за талию, прикасаясь к моим… шрамам…

– Нет, – стон удовольствия и отчаянья вырывается из груди. Я перехватываю его ладонь, поднимая чуть выше порезов и ранее незнакомое мне чувство, накрывает меня, утягивая на самое дно экстаза. Обессиленный Томас падает рядом и тяжело дышит. А завтра утром в его телефоне будет красоваться фото-подтверждение выполненного спора!

Неужели нет ничего хорошего или положительного в том, что я позволила этому наглому и похотливому мудаку использовать себя ради победы в споре?

«Конечно, есть. Теперь ты не помрешь девственницей. Хороший повод, чтобы отметить. Может по бокальчику шампанского?»…

О чем можно поговорить с партнером по сексу после интимной близости и уместны ли вообще разговоры в такой ситуации? Наверное, беседы после секса – это роскошь для нормальной настоящей, влюбленной пары, которая может болтать о всяких глупостях и смеяться над пустяками.

«У нормальной пары секс длится немножечко дольше» – вовремя прикусываю язык и закатываю глаза, молчаливо реагируя на язвительное замечание своего подсознания. Еще не хватает выставить себя сумасшедшей, разговаривающей сама с собой. Харду это популярности не прибавит. Если слух о моих беседах со своим внутренним «я» просочится в университете, авторитет Томаса на бешеной скорости полетит под откос и разлетится вдребезги без возможности на восстановление, а из гениальной студентки я превращусь в ненормальную, тронувшуюся на фоне учебы.

Хард лежит на правой части кровати и таращится в потолок, не проявляя никаких признаков заинтересованности мной. Фактически, из средства достижения цели я превратилась в ненужную вещь, балласт, который может утянуть на дно этого самовлюбленного говнюка. Как мужчина, британец мог хотя бы сделать вид, что моя компания в постели его устраивает. В конце концов, только благодаря мне он выиграл этот чертов спор, а я, кроме одного яркого, но мимолетного всплеска наслаждения, ничего больше не получила.

Томас потирает глаза и запускает пальцы в жесткую шевелюру, взлохмачивая их. Интимная область его спортивного тела прикрыта простыней. Одно неловкое движение, и она съедет в сторону. Мое эмоциональное состояние неустойчивое и увидев внезапно появившийся член я испытаю не возбуждение, а могу тупо заржать.

– Первый раз девушки всегда такой… неплохой? – гляжу на потолок, сложив руки на груди как невинная скромница и буквально слышу скрежет зубов Харда от тихой и бесшумной ярости.

– Что? – Томас поворачивает голову на мой бессвязный лепет после секса, когда часть моих мозгов затуманена от остаточного наслаждения, а другая пытается выпендриваться и мыслить здраво.

Бросаться в лицо такими вопиющими обвинениями самому желанному холостяку – опасно для жизни и чревато невыполнением условий спора со стороны Харда. Нужно прикусить язык и быть паинькой!

– Ну, то есть мне понравилось и было необычно, – сейчас где-то одно моё подсознание бьётся в истерике над моей тупостью, – но без фееричного всплеска. – Быть послушной и покладистой – не моё. Я всегда говорю то, что думаю, и возможно сейчас мне влетит за болтливость. – А у тебя большой опыт с девушками, которые несильны в отношениях сексуального характера. Ты разбираешься в этом лучше меня, Хард, – копирую манеру брюнета и поворачиваюсь к нему лицом, наблюдая негодующий всплеск в карих омутах. На самом деле мой первый раз был идеальным настолько, что я буду помнить о нем до конца своих дней, даже несмотря на то, что я проспорила свою невинность в пари шаловливой троицы.

Сжимаю тонкую ткань простыни в мокрых от страха ладошкам, сильнее прижимая единственное одеяние к груди. Том лениво обсматривает меня и ничем не зацепившись взглядом в моем теле, сосредотачивает свои шоколадные глаза на моем лице. Я взбудоражена. Порозовевшие щеки истинно выдают моё состояние.

– Хуже тебя у меня девушки не было… – монотонный голос Харда проходит сквозь меня невидимым потоком холодного воздуха, от которого возникают мурашки. Слова брюнета не обижают меня, но что-то задевают в моей хрупкой и мечтательной душе наивной девчонки.

– Я просто пытаюсь анализировать… – сажусь на кровати и разминаю затекшую шею движениями головы.

–…секс не надо анализировать, им надо заниматься, – боковым зрением вижу, как Томас довольно лыбится, наслаждаясь своим оригинальным ответом.

– Передай, пожалуйста, мою резинку с тумбочки? – оборачиваюсь через плечо, подкрепляя свою несущественную просьбу, кроткой улыбкой.

– Чего? – Том аж подскакивает на постели от столь неожиданной и незнакомой просьбы со стороны девушки. Похотливый козёл привык, что девушки просят его исключительно только о беспрерывном совокуплении, а тут какая-то резинка для волос. Любой на его месте растеряется.

– Вон там, – многозначительным, но терпеливым взглядом, смотрю Харду за спину. Брюнет опасливо оборачивается и глазами рыскает по тумбочке в поисках чего-то нового. Паника местного ловеласа чувствуется кожей и будоражит моё нутро. Да, меня определенно возбуждает неопытность и пугливость Харда в вопросах, касающихся обыденной жизни.

Собрав всю волю в кулак, Том протягивает мне резинку, заставляя свою руку не дрожать. Я любезно игнорирую столь маленькое недоразумение и с благодарственной улыбкой принимаю помощь брюнета, которого сама же и вынудила мне оказать.

Хард выдыхает и даже не пытается скрыть облегчения, когда посторонний предмет незнакомой девушки покидает его ладонь. У него на лбу проступают капельки пота от волнения. Я отворачиваюсь и улыбаюсь, тронутая до глубины души такой реакцией высокомерного подонка на обыденную, домашнюю просьбу.

Собираю волосы в небрежный пучок и плотнее завернувшись в простынь, сползаю с кровати.

– Ты встречала меня в одной футболке и нижнем белье… – Хард садится на постели и откидывается на спинку кровати, безобразно раздвинув свои накаченные ноги в стороны.

– Я тебя не встречала, – недовольно зыркаю в его сторону. – Просто готовилась принять неизбежное, – подхожу к комоду вещей и поочередно открывая, и закрывая ящики, роюсь в поисках чистой футболки.

– Желание быть оттраханной у вас у девчонок сейчас называется так? – Том развалился на моей постели как король гребаного мира, где все девушки планеты поклоняются его сексуальному мастерству и грезят о ночи с ним. Хард похож на модель с глянцевой обложки журнала, пропагандирующий атлетическое телосложение или рекламирующий отсутствие нижнего белья. Определенно, издательства с обнаженным кареглазым обольстителем пользовались бы бешеной популярностью. Кто-то даже бы вырезал фотографии брюнета и клеил на стену, одинокими ночами разглаживая его отфотошопленный пресс.

При этом похотливый кобель имеет наглость бросаться такими вопиющими заявлениями, которые не имеют ко мне никакого отношения. Я – жертва обстоятельств.

– Как пожелаешь, Льюис, – любезный тон Харда щекочет мне душу и вместо секундной злости мне хочется шутя запустить в него тапочкам.

Хард выглядит непозволительно роскошно, а с растрепанными взъерошенными волосами похож на нахохлившегося птенчика. Такая милая внешность, и такая мрачная пустота внутри.

– И всё-таки ты стояла передо мной абсолютно голая еще до того, как я тебя трахнул, а сейчас завернулась в простынь как мумия. Что не так с твоими гениальными мозгами, Льюис? – захлопываю верхний ящик комода, так и не отыскав любимую футболку. Хотя на самом деле я просто искала причину не переодеваться вовсе, оттянув момент, щеголяя голая, но застенчиво и скромно делая вид, что смущаюсь абсолютного обнажения.

– У каждого гения свои странности, – разворачиваюсь и разглядываю Харда, валявшегося на моей кровати так, словно это я у него в гостях, а не наоборот. – В этом наша особенность.

– У меня еще никогда не было лекции после секса, – Томас ехидно скалится, думая, что смог поймать меня на удочку своим саркастичным ответом.

– Всё бывает впервые, Том, – протяжно произношу его имя, проговаривая каждую букву и округляя губки так, как предпочитает и любит этот извращенец, фантазируя на тему моего влажного рта, скользящего по его возбужденному товарищу под тканью простыни, что слегка приподнимается. Харду не нравится каким тоном я парирую его колкость, как и не нравится звучание имени на моих губах. Незнакомо. Опасно и возбуждающе.

– Подожди, а как ты узнал мой адрес? – диким взглядом перепуганного кролика, которого хитрый лис загнал в угол без шанса на спасение, смотрю на парня, добровольно позволившему ворваться в мою жизнь и перевернуть её вверх дном. Меня прошибает на ледяной пот. Теперь очередь Тома издеваться и наблюдать за моей реакцией.

– Пришлось заглянуть к твоей любимой мисс Кёртис, – сердце сжимается в груди и на автомате переставляя ноги, подхожу к краю постели и оседаю как мешок с сеном. Если мне не понравится следующие слова Харда я всегда могу избить его…

– И что ты ей сказал? – мой голос сникает до писка, и я чувствую себя маленькой, серой мышкой, бегающей по коробочке в поисках выхода…

– Сказал, что её гениальная студентка желает прекратить жизнь невинной скромницы, – Том подсаживается ближе ко мне и опираясь левой рукой в матрас, подается корпусом вперед, оценивая мою реакцию на каждое его слово, пропитанное ядом, – мечтая окунуться в мир неудержимой страсти, – губы Харда мелькают в опасной для него близости, потому что его жалкие попытки обольщения закончатся ни чем иным, как звонкой пощечиной, – и похоти, – шакалья ухмылка растягивается на тонких губах, и словно лезвие полосует моё сердце.

Томас клацает зубами возле моего лица как изголодавшийся хищник, загнавший свою жертву в западню. Я взвизгиваю и пячусь назад, падая с края постели плашмя на пол.

– Ты там не убилась, Льюис? – Хард гогочет от смеха на всю комнату и держится за бока. Отлично, я очень рада, что смогла развеселить его величество Надменность и Заносчивость.

– Синяки на теле девушки плохо скажутся на моей репутации.

– Девственность при девушке, вот что плохо скажется на твоей репутации, – подвизгиваю от распирающего раздражения и брыкаюсь на полу как жеребенок.

– Но этого не будет, – Томас задорно подмигивает мне и лукаво лыбится, прекрасно зная, что он находится в выигрышном положении.

– Ты бы не посмел, пойти к мисс Кёртис, Хард, – мой возглас тонет в скулеже отчаянья, и я обреченно хватаюсь за голову, оставаясь сидеть на полу, запутавшись в длинной простыни.

– Ну я же здесь… – обворожительная улыбка дьявола обрамляет губы британца и несколько секунду мы смотрим друг другу в глаза. Я изучаю карие омуты Томаса, а он мои голубые океаны. И судя по изменившемуся выражению лица неприступного подонка, ему не нравится моя стойкость и Хард первый разрывает зрительный контакт.

Никогда не принимал душ в чужой квартире малознакомой мне девушки, с которой меня объединяла только связь на одну ночь. Я считал это неприемлемым и совершенно лишним. В одной душевой кабинки моются только влюбленные, заливающие своими розовыми соплями счастья кафель на полу. Зачастую, подобное бывает только в любовных фильмах, романтизирующих отношения и сам факт существования любви. Не думаю, что в современном мире есть здравомыслящие люди, согласные добровольно связать свою жизнь с одним человеком и шагать с ним по жизни. В лучшем случае, это жалко и обязательно приведет к их неминуемому расставанию. В худшем, привязавшиеся друг к другу люди испугаются болезненного окончания их романа и будут существовать вместе в своей жалкой иллюзии, обманывая самих себя. Именно поэтому я всегда разделяю наслаждение и чувства, и ретируюсь из спальни очередной красотки после отгремевших стонов. Мне плевать, что возможно от меня разит потом после изнурительных сексуальных нагрузок. Я не задерживаюсь ни у одной девушки дольше, чем положено человеку, чтобы одеться и свалить. Любые манипуляции и лишние поступки, которые могут привести к ненужным ощущениям или, боже упаси, чувствам, пресекаются мной на месте. Я не позволяю себе вольностей. Избегаю разговоров с девушками, основная задача которых качественно работать ртом на моем члене и стонать от удовольствия. Сегодня я нарушил абсолютно все свои правила, которые работали и давали свои результаты на протяжении всей моей университетской жизни кобеля. Поэтому освежиться в душевой кабинки Льюис, после всего, что я наговорил ей, пока она яростно припиралась и отстаивала каждое своё слово, кажется мне самой безобидной идеей.

Теплый душ дома помог мне взбодриться, проветрить мозги и свыкнуться с мыслью о том, что какая-то заумная выскочка дала мне зеленый пропуск к своей девственности. Как вспомню аж тошнит от отвращения к собственному положению, в котором я оказался. Но как бы дико странно это не звучало, горячий душ в ванной комнате Льюис освежает и действует на меня благоприятно. Несколько секунду неподвижно стою под острым потоком воды, упираясь ладонью в запотевшее стекло и смотрю себе под ноги.

Капли проточной воды оседают на моих жестких волосах и застывают на дрожащих ресницах. Один взмах и капли воды сливаются воедино. Настраиваю более прохладную воду, чувствуя, что меня конкретно развезло и мысли в голове ленивым потоком, прокручивают события последних нескольких часов. Мой первый небезопасный секс был с последней девственницей Беркли – Майе Льюис…

Распахиваю глаза и таращусь немигающим взглядом в стенку, переваривая остатками своих мозгов запредельную, запретную мысль, что моё сознание так ехидно, как бы между прочим, подкинуло мне для размышления на досуге.

Вылетаю из кабинки, не закрывая воду. Брызги летят на пол, образуя блестящие в свете, лужи. Чудом удерживаюсь на ногах и хватаю первое попавшееся полотенце, не задумываясь о том, что оно возможно принадлежит этой чертовой стерве. Она конкретно развела меня как неопытного пацана, у которого поджилки затряслись об одной только мысли о тактильном сексе. Я не успел даже сообразить, как Льюис стащила презерватив и перехватив мой пульсирующий член, вернула в своё горячее, обволакивающее лоно. Она та еще невинная тихоня…

– Блять! – от разочарования и бешеного гнева на свою безмозглость, оттягиваю мокрые пряди волос до жуткой боли, рассчитывая хоть как-то прийти в себя и спокойно все обдумать.

Льюис воспользовалась моим замешательством и использовала мои же слабости против меня. Постоянные вопросы этой голубоглазой стервы, произнесенные детским лепетом и с абсолютным искренним любопытством на лице парализовывали меня, вышибая почву из-под ног, точнее мягкий матрас из-под рук. Я не мог понять, как Майя, почему её имя такое… мягкое, ничего не ведающая в сексуальных делах вместе с тем позволяла себе дикие вольности в свой первый раз, который обычно просто случается для галочки, о которых с другими девчонками я мог только мечтать.

Необдуманным поступок Льюис назвать тяжело. Она знала, чего хочет и четко раздвигала свои ноги, желая быть заполненной. Мной. И я чувствовал в полной мере её женское естество, содрогающееся от моих толчков. Боги, как эта забитая скромница обхватывала меня, а какая она узкая – это жестокая награда, дарующая мгновенное наслаждение, которое я и продемонстрировал. Даже моей выдержки и терпеливости не хватило, чтобы уступить первенство и подарить первый оргазм в её жизни – Майе. Мне просто снесло башню. Помню судорожную дрожь от кончиков пальцев на руках до сжатых пальцев ног, словно меня напрямую подключили к электричеству и небольшими импульсами сокращали мои внутренности снова и снова, пока я не рухнул на Льюис обессиленной тушей. Она прекрасно знала, что делает. Как мне теперь заниматься сексом с другими девчонками? Ни одна из них не пойдет на такой риск, а мне слишком понравилось полное ощущение процесса, чтобы вернуться в резинке, крадущей тонкие ощущения. Позволив мне вкусить ранее запретное, Льюис подсадила меня на опасный, незащищенный секс, сделав зависимым. Потому что теперь дать мне это может только Майя Льюис.

– Вот это я в заднице… – возвращаюсь в душевую кабинку, где брызжущая во все стороны вода, уже залила весь кафель, намочила сухие полотенца и забрызгала зеркало. Плевать! Главное, что заумная манипуляторша все продумала: она не залетит от своего первого раза, но сведет меня с ума одной своей сексуальной вольностью. Конечно, местной зубриле не нужны лишние проблемы в качестве беременности и будущего ребенка – это конец её выдающимся способностям, если такие имеются, потому что мне кажется, Льюис просто отменно подлизывает всем задницу. Мне вообще не нужны неприятности, но они у меня будут, потому что я напрочь отключил свой мозг…

Беру с полочки в душевой кусок мыло и намыливаю тело. В качестве мочалки использую собственные пальцы и с остервенением скребу кожу до покраснений, надеясь, что вместе с мыльной водой в канализацию стекут и все мои проблемы.

Выключаю воду и выхожу из душной кабинки, наспех вытираясь ранее найденным полотенцем. Если бы Майя сейчас видела во что я превратил её ванную комнату, она бы озверела и возможно… я трахнул бы её еще раз. Проклятье! Что за дикие мысли в отношении неопытной студентки, которая даже презерватив открыть не может? Веселит и успокаивает меня только мысль о завтрашнем дне и влажном бедламе, который ждет Льюис утром. Таком же влажном, как и у неё между ног. Черт! От нехватки свежего воздуха я совсем перестал соображать.

Приоткрываю тихонечко дверь ванной комнаты и не шумно ступая по мягкому ковру, прокрадываюсь обратно в спальню. Господи, я что, боюсь потревожить сон этого ополоумевшего гения? Что за абсурдные мысли лезут мне в голову?

Сам не знаю почему, останавливаюсь около постели и откровенно пялюсь на мирно спящую девчонку, вздумавшую мне перечить. Ладно если бы я разглядывал её обнаженное тело и пускал слюни, но здесь все прикрыто, и как истукан не могу отвести взгляд от этого милого создания. Я что, считаю Льюис милой? Это уже перебор!

Только собираюсь отвести взгляд, как замечаю легкое соскальзывание тонкой простыни с левого бока голубоглазой провокаторши и обнажение её шрамов. Настолько глубоких и выпуклых, что контуры их отчетливо видно даже на расстоянии. В приглушенном свете ночника очертания шрамов искаженные, словно кто-то неумелой рукой рисовал их на теле. Злился, что маленькие рисунки выглядят плохо и с большим остервенением уродовал мягкую кожу этой девушки. Меня начинает подташнивать. Телесные недостатки другого, совершенно постороннего тебе человека, это определенный уровень интимных отношений, которые мне не нужны. Но что-то мне подсказывает, что это не дело рук Майи! Она слишком уверенная и стойкая девушка, чтобы в минуты слабости и отчаянья прибегать к физическому насилию над собственным телом.

Выдохни, Хард и успокойся! Душевные терзания этой девчонки тебя не касаются. Поставленная задача выполнена. Спор выигран. Собирай свои манатки и вали подальше с незнакомой территории, куда ранее не ступала нога ни одного парня. Почему я тогда продолжаю стоять на месте и разглядывать шрамы на её теле? Потому что это неестественно и неправильно. Каким бы козлом и подонком я ни был, физическое насилие над девушкой для меня не допустимо!

Дрожащими кончиками пальцев хватаю прохладную простыню и прикрываю изъяны на теле Майи, полученные ею от слабохарактерного и мерзкого подонка. Мне почти жалко эту невинную скромницу, но я не позволяю себе таких роскошных чувств, и топлю их еще в зародыше.

Собираю свои разбросанные по спальне вещи и тихонько, без лишнего шума, одеваюсь под сопение уставшей девчонки, впервые познавшей наслаждение. Она обнимает подушку на которой лежал я, уткнувшись в неё носом. Футболка и трусики Льюис валяются около кровати, и я вспоминаю о самой главной части любого спора – фото.

Фото-подтверждение выполненного пари. Потею от внезапного озарения и прожигаю дыру на спокойном, спящем лице Майи. Не то чтобы мне не хотелось запечатлеть момент своей победы на снимке, просто раньше у меня никогда не было сомнений. Сейчас это чувство останавливает меня, и я в нерешительности топчусь на месте, ведя отчаянную внутреннюю борьбу.

Обычно снимки моих девушек после секса выглядят вполне эстетично. Может быть я и отменный козёл, но не извращенец. Никогда не позволял себе делать откровенные и грязные фотографии, и запрещал это своим братьям. Но небольшое обнажение девичьих тел в кадре приветствуется и установленным мной правил частенько злоупотребляет Брэд. Положение девушки в обществе на следующий день после бурной ночи в его постели совершенно не заботит Вудли, как и не волнует, что о ней будут говорить после обнародованных фото, случайно разлетевшегося по университетским коридорам. Окруженный внимание прекрасной половины и парнями, завидующих его репутации, Брэд любит набивать себе цену, хвастаясь очередной красоткой, в ярких подробностях рассказывая о её сексуальных навыках. Он позволяет себе публичное обсуждение девушек, что запечатлены на фото, с другими парнями, воспринимающих слова Вудли как божественную истину. Партнерши Брэда на снимках практически всегда полностью обнажены, что является отличительной чертой его фото-трофеев. Иногда, Вудли прислушивается к моим правилам, но только для того, чтобы избавиться от моих нравоучений и заткнуть мой жалкий моральный лепет.

Отчасти, именно поэтому я строго придерживаюсь установленного мой правила и делаю исключительно пристальные фотографии девушки после ночи со мной. Какая благородство! Меня тошнит от самого себя…

Достаю из карманов брюк телефон, включаю камеру и навожу на спящую Льюис. Простынь едва прикрывает её бедра. Спина и весьма упругая задница обнажены. Разбросанные вещи скромницы хорошо попадают в кадр, свидетельствуя о её торопливости и нетерпении. Одним нажатием кнопки делаю снимок, пополнивший коллекцию фотографий нашего именного альбома.

Я уже собираюсь спрятать телефон в задний карман, как Майя перекатывается на спину и подперев ладонью щеку продолжает спать крепким сном, не ведая о том, что я делаю снимки, подтверждающие мою победу. Нет, я не просто извращенец, а еще и настоящий лицемер.

Боясь упустить момент, настраиваю фокус камеры и делаю еще одну фотографию. На кой черт только она мне сдалась? Но на втором снимке просто изображена спящая девушка. Изящная и хрупкая. Обычно такие фотографии друг другу на память делают влюбленные парочки… Так, стоп! Несколько раз моргаю и размеренно дышу, взывая к своей мерзкой сущности подонка.

Натягиваю кожаную куртку и убедившись, что не забыл в комнате Льюис свои вещи, подхожу к двери, но почему-то снова задерживаюсь и оглядываюсь по сторонам. На рабочем столе послушной студентки учинённый мной беспорядок. Майю чуть припадок не хватил, когда я переворошил все её аккуратно сложенные тетради и учебники. Отдать ей должное, она хорошо выдержала моё бесцеремонное обращение с её святая святых.

Прыскаю от смеха и оборачиваюсь через плечо снова разглядывая черты лица этой девчонки. Она хмурится, и я напрягаюсь. Ближе подхожу к кровати и продолжаю наблюдать. Почему Льюис хмурится? Она же спит или ей снится что-то неприятное и плохое? Как помешанный вглядываюсь в её лицо, вытянув голову как страус, затаив дыхание. Через несколько секунд мышцы лица Майи расслабляются. Собравшиеся морщинки исчезают, и она снова спокойна. Я что переживаю за её состояние?

Выпрямляюсь и чувствую, как челюсть сводит от напряжения. Злость закипает внутри, и я почти готов сорваться с места и растрясти за плечи этого мирно спящего лже-ангелочка, чтобы наговорить ей гадостей и избавить от этих нежностей, пробивающихся в моей душе.

Шумно выдыхаю и вылетаю из проклятой спальни этой неумехи, однако, бесшумно закрываю дверь, не тревожа её сон. Ненавижу себя!

Панель часов в машине показывает три часа ночи. Значительно задержался, учитывая, что мне всего-то нужно было просто трахнуть девчонку и уйти домой. Каким-то образом она развела меня на разговор, в котором я слишком разболтался и переворошила остатки жалких чувств в моей душе, поднимая их со дна на поверхность как тину.

Протираю глаза и смачно зеваю, поглядывая на свое отражение в зеркале заднего вида. Мне бы тоже не мешало поспать.

Завожу двигатель и разворачиваюсь на пустой дороге под рев мотора и вибрирующий телефон на панели. Только один человек может звонить мне в три часа ночи, чтобы узнать о моих делах. Такой же настырный, как и я!

– Ты мог бы отвечать на мои звонки немного пораньше, Том? – спокойный голос отца в телефонной трубке меня практически убаюкивает, а беспокойство обо мне греет остатки моего сердца. Либо я просто вымотан и безнадежно устал.

– Я был занят, – удрученный вздох отца эхом отдается в области груди и бесследно растворяется.

– У тебя все хорошо? – отлично! Я поимел последнюю девственницу в университете. Можем это отпраздновать!

– Да, – разговор определенно не клеится. Отец это понимает, но услышать мой голос и убедиться в том, что я хотя бы жив и здоров – его родительский долг. – Я очень устал. Поговорим завтра, – язык не поворачивается назвать его «папой». После того как он принял сторону матери, попытавшись понять её поступок, я разорвал с ним все родственные связи. И только когда понял, что не проживу без его денег, приполз обратно, а он только и был рад проявить свою отцовскую заботу, дав мне всё чего пожелает моя темная душонка. Пресмыкаться перед теми, кто ворочает огромными деньгами легко, особенно если этот кто-то – твой родной отец.

– Доброй ночи, Том.

– Ага, – безразличный тон и гудки на проводе. Ну, мы же не в детском саду, чтобы желать друг другу спокойной ночи. Ладно, признаю, проблемы с отцом – это приятные мелочи на фоне колоссального дерьма, в которое я вляпался, обрекая себя на катастрофу мирового масштаба, что прямо сейчас нежится в своей постели.

– Что это такое, Майя?

Моя детская комнатка всегда была моим убежищем. Я спасалась в ней от чудовища. Пряталась под кроватью. Дрожала и закрывала глаза, боясь увидеть его. Зажимала уши ладошками, чтобы не слышать тяжелых шагов за дверью. А сейчас чудовище в моей комнате.

И мне больше не спрятаться от него и не убежать…

Отец стоит около моего письменного стола и сверлит тяжелым взглядом листок бумаги. Реагируя на шум, он поднимает голову и смотрит на меня недовольным взглядом рассерженного человека. Папа всегда очень злится, когда я приношу плохие оценки из школы. Но я очень стараюсь. Стараюсь порадовать папу, а он все недоволен мной.

– Это тест по математике, – отвечаю тихим голоском и оттягиваю края футболки, боясь расплакаться. Папе не нравится, когда я плачу. Мои слёзы злятся его сильнее моих оценок.

Я не буду плакать. Плачут только маленькие девочки!

Одинокая и скупая, но горячая слеза стекает по щеке, оставляя мокрое пятнышко на подушке.

– Я знаю, что это за тест. Меня больше интересует оценка!

Папа выпрямляется и грозно смотрит с высоты своего роста. Он почернел от злости и совсем разучился улыбаться. Это моя вина. Нужно лучше стараться, чтобы порадовать папу.

Маленькая, глупая девчонка.

Ты ничего ему не должна…

– Была новая тема. Она несложная, но мне было трудно разобраться, а потом сразу тест и я… – глазами полными слёз гляжу на папу, выпрашивая как брошенный щенок на улице, каплю ласки, – я…

– Что ты, Майя? – папин голос прокатывается по моей комнатке неудержимыми раскатами грома. Потолок моей спальни – потемневшее небо, голос папы – гром, который может поразить меня.

– И я не смогла решить несколько заданий, потому что не поняла их, – хлюпаю носом и ковыряю шов на майке. – Но это был усложненный тест и у меня всё равно положительная оценка.

Папа держит в руках свой любимый ремень. Из черной кожи похожего на склизкую змею, всегда нападающую исподтишка. Бляшка ремня зловеще блестит в свете ламп.

– Все остальные в классе написали хуже…– ремень примагничивает мой взгляд, а слёзы высыхают на лице от страха.

– Мне плевать на остальных! – папа рычит как беспощадный хищник и я зажмуриваюсь.

Пот градом стекает по шее и груди. Подушка насквозь мокрая и я лежу в луже собственного страха и отчаянья.

Папа хватается за ремень, заносит руку и размашисто бьёт меня бляшкой по левому боку. Я вскрикиваю от ужаса и парализующей боли, пронзающей моё маленькое, хрупкое тельце.

– Пап, не надо… – слёзы ручьем бегут по щекам, и я пячусь назад, выставляя маленькую, дрожащую ладошку вперед, чтобы остановить это жестокое чудовище.

– Ты же моя умная девочка… – папин голос смягчается, и он кротко улыбается, но продолжает яростно сжимать ремень до отвратительного скрежета натуральной кожи. Неприятный звук переворачивает мою душу от страха.

– И знаешь, что заслужила наказание за плохую оценку, – гладкий ремень снова нападает на моё тело и красная отметина вырисовывается на коже. Болезненно зудит и чешется.

Перестань бить её! Не трогай… Не смей трогать её…

– У нас же с тобой уговор, Майя, плохая оценка – наказание, – смотрю на спокойное лицо папы заплаканными глазами и тру их кулачками.

– Я исправлюсь, – шмыгаю носом и прикрываю левый бок, пульсирующий от боли.

– Конечно исправишься, мой котёнок, – папа трогает меня за подбородок и целует в лобик как самый настоящий любящий и заботливый родитель, поселяя в моей душе призрачную надежду. В миг разрушенную звонким ударом ремня. Не успеваю одернуть ладонь, и бляшка бьёт меня по костяшкам. Я взвизгиваю от боли и падаю на колени, сгибаясь пополам от тихих рыданий и боли…

– Ты всё знаешь… – еще один удар приходится в тоже место, и невыносимая боль проносится по телу. Заливаюсь тихими, обжигающими слезами, стоя на коленях и спрятав заплаканное лицо в маленьких ладошках.

– Ты умная… – звонкий удар от соприкосновения ремня с мягкой кожей разносится по комнате и звенит в ушах. Я стискиваю зубы, чтобы не зарыдать в голос. Папа не любит моих слёз.

Не прикасайся к ней! Не смей… не смей…

«Ты моя умная девочка…Ты всё знаешь…Ты умная…»…

– Нет! – воплю от ужаса на весь дом и брыкаюсь в постели, пытаясь избавиться от кошмара и выплыть на поверхность. Распахиваю глаза и ничего кроме темноты и смутных, но знакомых очертаний не вижу.

Загнанно дышу через рот. Сажусь на постели и яростно тру глаза, привыкая к темноте и различая свою спальню. Безопасную и уютную. Без него… Внимательно осматриваюсь, боясь, что воображение играет со мной в жестокую игру. Но в комнате действительно никого нет. Только алые капли крови на белой простыни, напоминающие о свершившемся споре. В голове постепенно проясняется и туман рассеивается: я вспоминаю события последних нескольких часов.

Протяжно вою и стираю концом простыни капли пота на шее. Легкая дрожь не отпускает тело, а думать о сне совсем страшно.

На пол скидываю пропитанную потом подушку и кладу на её место сухую и чистую, ту, на которой лежал Хард. Она приятно пахнет. Успела впитать запах его тела и терпкого парфюма. Может сочетание этих запахов поможет мне заснуть крепким сном и убережет от кошмаров? Я не готова сейчас бороться с ними. Уже отвыкла. Слишком давно они не посещали меня и сейчас у меня нет сил.

Вдыхаю полной грудью словно готовлюсь к совершению самого опасного для жизни поступка и ложусь на подушку. Сердце подскакивает в груди, и я сглатываю, но гоню дурные мысли прочь. Если не думать о кошмаре…

Пробуждение после первой сексуальной близости – это приятная, не отпускающая истома, ломота в каждой части тела и блаженная улыбка счастья на лице. Враньё чистой воды! В моем случае – это счастье от того, что я не погрязла в кошмарах и спокойно провела остаток ночи. Очевидно, нарушение привычного образа жизни и эмоциональный дисбаланс привели к неприятным последствиям и пробудили мои старые, детские кошмары. Защитная реакция организма на его покушение – проснувшиеся детские травмы.

Теперь я с уверенностью могу заявить, что у первого раза есть свой побочный эффект.

Спускаю ноги с постели и несколько секунд тупо сижу на краю кровати, прислушиваясь к незнакомым ощущениям своего тела. Дискомфорт глубоко внутри приносит болезненные ощущения и каждое движение эхом, пульсирующий боли разносится по телу.

Аккуратно поднимаюсь на ноги, и сонная плетусь в ванную комнату. Горячий душ поможет снять напряжение и расслабит зажатые мышцы, успокоив внутреннюю дрожь.

Дверь в ванну оказывается открытой, и я вспоминаю, что Хард принимал у меня душ. Волосы на затылке становятся дыбом от шока и ужаса! Я сама разрешила этому козлу искупаться в моей святая святых? Что он такого сделал, заслужив столь щедрый подарок?

«Всего-то трахнул тебя!»

Яростно захлопываю дверь и детально оцениваю масштабы ущерба, нанесенного моей всегда чистенькой ванной комнате. От злости аж плакать хочется или окончательно разнести всё к чертовой матери, потому что ничего не возможно спасти. Мягкий коврик, пропитанный водой, похож на мокрую половую тряпку; зеркало над раковиной безжалостно забрызгано, а из приоткрытого крана течет тоненькая струйка воды; душ в кабинке валяется на поддоне, а мое скомканное махровое полотенце на полу. Он что, вытирался моим полотенцем?

– Будь ты проклят, Хард! – как припадочная ору на всю ванну как будто британец может услышать мои истеричные вопли. Я аж краснею от натуги как маленький, капризный ребенок, выращивающий игрушку у родителей. Но как ни странно, становится легче!

Закручиваю кран, подбираю с пола своё использованное полотенце, точно так же, как и его хозяйка, и запихиваю в стиральную машинку. Сморщившись, разглядываю душевую кабинку. Не привыкла я делить столь интимное место для уединения как ванная с абсолютно посторонним человеком. Я предложила Томасу освежиться по доброте своей душевной, а он устроил настоящий хаос и даже не удосужился прибрать за собой.

– Козёл!

В разрез с собственными словами захожу в кабинку и настраиваю теплую воду. Ну, в конце концов, он же не занимался в ней ничем непристойным?

Горячий поток обжигает нежную кожу, и я вздрагиваю, покрываясь мурашками, но через несколько секунд привыкаю к температуре воды и получаю истинное наслаждение. Подставляю лицо под струи, и смываю сонливость. Утренний душ обладает исцеляющим эффектом: прогоняет тупую боль и притупляет страх от кошмаров. Не понимаю почему они вернулись? Что-то спровоцировало? Или подсознание решило мне напомнить о прошлом, забыть которое невозможно. Я с таким трудом избавилась от них, чтобы снова не спать ночами и просыпаться в холодном поту от страха?

Мелкая дрожь прокатывается по телу, и мурашки выступают на коже. Делаю воду горячее, но это уже не помогает. Становится только хуже и я перекрываю краны, и выбегаю из душевой кабинки. Использую чистое полотенце и насухо вытираю кожу, задерживая взгляд на шрамах на левом боку. Прикасаюсь подушечками пальцев и вздрагиваю. Не от самих касаний, а от болезненных воспоминаний, что они хранят. Телесные отметины – символы прошлого, а кровавый след на простыни – жестокая реальность и опасная игра, в которую я сама ввязалась.

Появиться в университете после публичного унижения британца, заключения спора и выполненного пари – игра на выживание в диких условиях. Я не знаю какой ждать реакции. Неопределенность меня пугает и бесит. Конечно, я не надеюсь, что бешеная популярность свалится мне на голову, но точно знаю, что весь университет наслышан о том, что последняя девственница лишилась своего статуса. Это новость дня. Хвала духам, подобные сенсации не допускаются на первую полосу студенческой газеты.

Как это ни странно, мнение и отношение остальных мало меня заботит. Привыкнув быть невидимой и незаметной, я перестала воспринимать людей и даже замечать их. И мой публичный выход из тени – эксперимент, как и свойственно всем великим гениям. Больше всего меня интересует поведение Харда. Он дал мне обещание: на время моей набирающей обороты популярности, Томас Хард – мой фиктивный парень и насмешка в глазах своих друзей. Если похотливый козёл будет плохо играть свою роль, я могу подпортить его положение в стенах университета, которое и так весьма шаткое. За хорошее исполнение… я тоже слегка подолью масло в огонь. Просто потому что у меня скверное настроение из-за недосыпа от кошмаров. А раздраженная девушка – очень неприятное создание.

– Доброе утро, милый, – мое приветствие прокатывается по университетской столовой, как гром среди ясного неба и бесконечная тишина оглушает. Студенты переглядываются между собой и шепчутся у меня за спиной, спрашивая соседа по завтраку к кому обращается эта девчонка. Никому даже в голову не приходит, что у меня может появиться парень, потому что я – невидимка. А сейчас я у всех на виду. И не только я.

– Ты так быстро ушел, сегодня утром, – Хард бледнеет и покрывается испариной от напряжения и страха, – что я не успела… – сажусь рядом с Томом и оставшиеся слова тонут в легком, интимном и вульгарном поцелуи в ямочку за ухом. Дыхание Томаса учащается: в одну секунду полностью исчезает, снова возвращается и легкие жадно поглощают кислород.

– Притворяйся лучше, Хард. Иначе я расскажу твоим дружкам, что разрешила тебе трахнуть меня и они поверят мне, – наглаживаю член через плотную ткань джинс, нервируя его еще сильнее, – просто для того, чтобы принизить тебя. – Отрываю губы от уха брюнета, игриво теребя его кудряшки и смотрю таким невинным взглядом, на который только способна девушка, в чьих руках буквально находится положение в обществе одного человека.

Хард сглатывает, ерзая на стуле от распирающего чувства в паху. Переводит на меня взгляд своих глаз, желая разорвать меня на кусочки за то унижение, через которое он проходит прямо сейчас. Том сжимает челюсти до неприятного скрежета зубов. Мышцы шеи самопроизвольно вздуваются. Сражаясь с внутренним ураганом эмоций, британец целует меня в шею, оставляя на коже горячий поцелуй своих влажных губ и на долю секунды задерживается, прижимаясь лбом к щеке, наигранно лыбясь.

– А ты должно быть, Брэд? – потеряв дар речи, собрат Харда разглядывает нашу парочку, как чудаковатый экспонат в музее. И держит в руках телефон Томаса, очевидно разглядывая фото-доказательство выполненного спора, который теряет свою значимость прямо у них на глазах.

Вудли косится на сидящего рядом Адама и его перекашивает от отвращения, когда он видит его сияющую рожу. Положение настолько критичное и недопустимое, что Брэд готов разораться на всю университетскую столовую, чтобы напомнить о своем авторитете, растоптанном также безжалостно, как и авторитет Томаса.

– Я – Майя, – в знак приветствия, как воспитанная и до глубины души своей наивная, здороваюсь с не менее наивным идиотом, чьи руки привыкли сжимать задницы девушек, а не отвечать на их рукопожатия. Хард наслаждается собственным превосходством и замешательством друга, продолжая жаться ко мне как самый настоящий любящий парень.

– Как поживаешь, Адам? – Райт нахохливается и кажется, даже краснеет от столь приятного проявленного внимания с моей стороны. Адам всегда был самым нормальным и адекватным парнем из их поганой троицы извращенцев, и быстро остепенившимся, но продолжающим поддерживать отвратительные и мерзкие споры своих друзей. – Передавай привет Элис. В этом семестре у нас с ней ни одной совместной пары, – удрученно дую губки и, наверное, если бы не присутствие Харда, Брэд с удовольствием бы плюнул мне в лицо, чья ненависть ко мне растет с каждой секундой в геометрической прогрессии.

– Конечно, – зеленые изумруды Адама загораются неподдельным искренним блеском. Наше нелепое общение вызывает дикое недоумение о неподступных сторожил, яростно защищающих свои позиции альфа-самцов и отменных козлов. Брэд и Томас переглядываются между собой и должно быть, общаются на космическом уровне, обдумывая как им выпутаться из этого дерьма.

В понимании Вудли, спор должен был завершиться прошлой ночью, после того, как Хард успешно трахнул очередную девчонку. Но что-то пошло не так и девушка, которую поимели на спор, сидит за их столом и общается с этими надменными задницами как старая знакомая или, что еще лучше, личный секретарь, подбирающий им очередных красоток для быстрого перепихона. По блуждающему и пустому взгляду Брэда, я понимаю, что это неприятный расклад событий. Одна заигравшаяся девчонка подрывает их авторитет и положение в обществе.

– И давно у вас это? – Брэд кладет на стол телефон Тома и мне удается различить фото моей спальни и постели. Щекой чувствую, как напряжение пробегает по телу Харда, но он, как и я, пытается сохранить невозмутимость. Вудли замечает моё замешательство и мой взгляд, сконцентрированный на экране телефона. Поганая улыбка расползается на его губах, и всё чего я хочу – разбить рожу Брэда о стол.

– Вчера ночью я поняла, что хочу задержать Харда не только в своей постели… – Брэд неподвижно сидит напротив нас, боясь вздохнуть, словно с потоком кислорода придет резкое осознание происходящего. Он мечется взглядом между Томасом и мной, желая вытрясти из лучшего друга всю душу, но узнать, что он задумал. И не прочь прибить меня за бестактное и непозволительное поведение с хвалёными мастерами секса, не встречающихся с девушками и даже не заботящихся об их чувствах.

Из палитры этой грязи выбивается только Адам и только благодаря Элис, подобравшей его, отмывшей от похабных мыслей в отношении беззащитных девушек и научившая Райта любить. Остальным великим уничтожителям женских чувств – это не светит!

– Нам пора идти, – обращаюсь к Тому, боковым зрением улавливая проявляющееся недовольство на лице Брэда.

Они с Хардом чем-то похожи. Только на фоне британца Брэд выглядит как холодное мраморное изваяние, оживающее в момент особой необходимости и без жалости и сожаления, разрушающее жизни девушек. Его короткие светлые пряди волос больше похожи на подмерзшую поверхность постриженного газона, в то время как милые кудряшки Харда довольно приятны к прикосновению и гладить их одно удовольствие. И в отличие от кареглазого черта, находится рядом с Вудли – неприятно и страшно. Безэмоциональность на лице и полная отстраненность превращают его в опасного хищника, неустанно ведущего охоту на слабых и невинных жертв, а пустые, бездонные океаны – глаза бесчувственного монстра в обличии молодого парня, одаренного непозволительно идеальной внешностью.

Брэд стискивает челюсти, и я отчетливо могу различать как желваки двигаются под кожей. И встреча леденящих душу голубых глаз – как столкновение ледников в Тихом океане. Тогда почему я чувствую себя медленно погибающим и уходящим на дно Титаником?

Хард обзавелся пассией – новость дня. Сенсационная. Он привык к всеобщему вниманию со стороны девушек, но быть под тщательным наблюдением студентов, слоняющихся по коридорам и отлынивающих от учебы, нет. Брюнет держится особняком, невозмутимый и самоуверенный, вынужденный признаться общественности в существовании своих отношений. Я выступаю в этом спектакле, как актриса второго плана. Всего лишь объект, с помощью которого достигнута поставленная цель. И девушка, вставшая поперёк горла лучшему другу британца. Взгляд Брэда, полный тихой ярости затаившегося хищника, до сих пор стоит у меня перед глазами и пугает…

– Тебя не учили, что нужно прибирать за собой если пользуешься чужими вещами? – поднимаюсь следом за Хардом наверх, направляясь к самым дальним свободным местам в лекционном зале и ворчу ему в спину обиженным тоном свои замечания маленького ребенка, который по доброте душевной позволил поиграть в свои игрушки, а в качестве благодарности – хаос и разгром.

– Не понравился мокрый бедлам в ванной? – Томас резко тормозит, и я успешно врезаюсь своей недовольной миной в широкую спину этой скотины и тру ушибленный нос. Британец садится с краю и сияет одной из своих роскошных улыбок, ослепляющих и одновременно жутко выбешивающих. Более слабохарактерные девушки ведутся на подобные уловки, и готовы простить всё за одну такую улыбку и саму возможность видеть её.

– Такой же мокрый, как и ты прошлой ночью… – кареглазый дьяволёнок упирается ладонью в область паха и ехидно лыбится. Он просто мстит мне за внезапное возбуждение, обуявшее его в столовой.

Я стою перед ним с открытым ртом и хлопаю глазами как не адаптировавшийся совенок, пугливо озираясь по сторонам и надеясь, что никто не слышит нашего вульгарного разговора на столь интимные темы. Харду то не привыкать, а вот гениальной, исполнительной и скромной студентке – это в диковинку. Настолько исполнительной, что лично пригласила эту похотливую скотину в свой дом…

Поднимаюсь на одну ступеньку выше и прижимаясь к коленям Харда, который не двигается и даже не пытается подвинуться, чтобы дать мне пройти и занять свое место, безобразно растопырив свои ноги, дурацкая мужская привычка, протискиваюсь между ним и близко стоящим столом. Томас бесстыдно лыбится, наслаждаясь своим положением, когда моя грудь буквально сама падает ему в рот. Небольшое декольте выгодно подчеркивает мою грудь. Приятная к телу светло-розовая ткань платья на мелких пуговичках сидит идеально сидит на хорошенькой фигурке. Я готова поклясться, что вижу, как Хард исходит слюной и пересчитывает все пуговички, прикидывая, сколько придется преодолеть препятствия, чтобы добраться до моей груди.

Мне от души хочется пройтись рюкзаком по его наглой, самодовольной, похотливой роже, но вместо этого, как сдержанная и великодушная девушка, резко сажусь на свободный стул около Харда и приоткрываю рот в немом стоне от жутких, дискомфортных ощущений глубоко внутри… Волна боли накатывает исподтишка, и секунды стараюсь не двигаться. Не дышать. Дождаться пока всё успокоится, и саднящая боль затихнет.

Томас моментально реагирует на перемену моего настроения и с пониманием, не свойственным таким парням, как британец, смотрит на моё бледное лицо. Уверена, он так и норовит отпустить свои пошлые шуточки, но благо ему хватает мозгов в его кучерявой башке, и он помалкивает. А я не собираюсь выглядеть слабенькой и хиленькой девушкой, что не может справиться с болезненными ощущениями, к тому же временными, после потери важной частички себя.

– И что ты выиграл в споре? – нужно срочно пресечь всевозможные попытки брюнета непристойно пошутить и обсудить насущную тему: должна же я знать цену пари, а лекция профессора Стоуна – это лучшее место для выяснения ценового эквивалента своей девственности.

– Тачку Брэда, – Том достает ключи из кармана джинс, покручивая на указательном пальце, продолжая с напущенной заинтересованностью слушать лекцию профессора Стоуна, распинающегося перед группой ленивых студентов. В число которых я теперь тоже вхожу и всё благодаря британцу.

– А что выиграла я? – мне очень хочется, чтобы на этот вопрос мне ответил умный человек, доступно объяснив мне насколько глупо и опрометчиво я поступаю.

– Лучшую ночь в своей жизни, – белоснежная улыбка Тома вызывает глупые смешки девушек, сидящих сзади нас.

– Боюсь, здесь опять повезло больше тебе, чем мне, – подвигаюсь к Харду так близко, что мое оголенное бедро вплотную притирается к ноге Тома и даже через плотную ткань джинс ощущаю покалывающее тепло. – Хороший парень всегда обнимает свою девушку – это публичное проявление любви. – Смирив меня ледяным взглядом, Томас без лишних слов небрежно приобнимает меня, свесив кисть с плеча. Ни он, ни его руки не заинтересованы в объятьях.

– Значит это правда? – говорю отрешенным голосом, вполуха слушая мистера Стоуна, для виду открыв лекционную тетрадь и положив ручку на чистые страницы. Раньше я конспектировала все лекции и записывала каждое слово, сейчас, моё внимание приковано к похотливому подонку, которого мучают и бесят мои наглые вопросы. Не ответить Хард не может – я могу просто подумать, что он боится, а это немыслимо. Отвечать и оставаться невозмутимым – еще тяжелее. Но отдать Томасу должное, он изо всех сил старается строить из себя неприступную каменную стену от которой отваливается по кирпичику после каждого ответа на мой вопросик.

– Что именно?

– Что я первая и единственная девушка, в сексе с которой ты не предохранялся? – сузившие глаза Харда фокусируются на мне, как глаза кошки фокусируются в темноте, высматривая жертву для убийства. Тоже самое сейчас испытывает мой фиктивный парень – желание убить меня.

– Мой первый раз в сексе. Твой первый раз в небезопасном сексе. – Щебечу таким сладким голоском, словно изливаю душу свою, признаваясь в любви. Нет! Плохая параллель. Подобные мысли в отношении Харда нужно пресекать.

– Тебе ведь понравилось…– кончиком носа игриво задеваю мочку уха. – Ты кончил быстрее, чем успел подумать.

– Закрой, блять, рот! – он выплевывает свой приказ прямо мне в губы, насквозь пропитанный собственной злостью, желчью и неспособностью признать правду.

– Фу, как грубо, Хард. – Возвращаюсь на безопасное расстояние. Теперь между нами может втиснуться любая девушка и заливать этому самовлюбленному эгоисту как она грезит о ночи с ним, раздувая и без того его непомерно огромное эго.

Усаживаюсь на жутко неудобном стуле и прикрываю рот ладонью, чтобы не вскрикнуть от новой волны резкой боли. Цепляюсь за край стола как за спасительную соломинку и склоняюсь над столом, дыша через рот. Ощущение, словно кто-то нарочно давит мне на больное место и боль в одном участке отстреливает по всему телу.

Сочувствие и понимание британец больше не проявляет. Ему плевать на возможные последствия. Всё, что сейчас важно для Харда – это его задетая гордость словами девчонки о том, что секс с ней ему понравился больше, чем он ожидал.

– Не привычно быть полноценной женщиной? – Хард скалится, испытывая наслаждения от моего растерянного выражения лица и горящего взгляда словно в лихорадке. Я могу выглядеть растерянно, но шестерёнки в моей голове устраивают мозговой штурм в поисках одного саркастичного ответа, что сотрет эту ухмылку с его поганой рожи.

Томас хватает бутылку с водой со стола, открывает и обхватывает горлышко губами, вульгарно попивая прохладную воду и позволяя каплям эротично стекать по подбородку на шею. Он хочет нарушить мой покой. Хард буравит меня шаловливым взглядом парня, загнавшего девушку в угол.

– Ничего, еще несколько раз, и я притрахаюсь к тебе.

Том эпично выплевывает воду и опрокидывает на себя бутылку с остатками жидкости, благо я вовремя успевая вырвать её из ослабевших рук британца. Слюнявые брызги Харда разлетаются в разные стороны, оседая на моей идеальной лекционной тетрадке. Он давится и задыхаясь, кашляет, привлекая всеобщее внимание всех студентов в аудитории, синхронно обернувшись, чтобы засвидетельствовать казус местного подонка.

– Мисс Льюис, постучите мистеру Харду по спине, не хочу, чтобы его последние вздохи были на моей лекции, – профессор Стоун приспускает очки, разглядывая Тома.

Красный от натуги и раздражения, Хард прикладывает свои последние силы, чтобы не допустить публичных прикосновений и закашливается еще сильнее. Исполняя просьбу профессора, стучу ладонью по спине Томаса. В ответ неблагодарный подонок обдает меня сверкающим от гнева взглядом и щипет как змея. Но я непринужденно постукиваю по широкой спине британца, больше исполняя прихоть мистера Стоуна, чем, стремясь, помочь этой скотине. Если он задохнется – меньше проблем, а я буду последней девушкой в жизни Харда, с которой он переспал. Я перестаю оказывать помощь этому козлу. Пусть задыхается!

Как маленькая нашкодившая проказница сижу довольная с тупой улыбкой временного превосходства на лице. Даже саднящая боль меркнет на фоне положительных эмоций.

Остатки воды допиваю, наполняясь живительной силой, большая часть которой впиталась в белоснежную футболку Томаса и оставила мокрые капли на светлой джинсе. Влажная ткань пропиталась насквозь и теперь на радость всему женскому полу идеально обтягивает спортивное тело. Можно даже кубики пресса пересчитать. Что это со мной? Я что заглядываюсь на Харда?

– В конце осени жду от вас курсовую работу! – у меня холодеет сердце, а Томас наконец-то перестает кашлять, но дышит отрывисто и постоянно хекает. – Темы я передам вашей старосте, – профессор Стоун шелестит своими бумажками на столе, не обращая внимания на гробовую тишину в аудитории, которая может расплющить всех студентов.

– Задание парное, – отрывает голову от документов и обводит взглядом притихшую публику. – Я не стал мучать ни себя, ни вас, составляя список пар и выбрал самый просто способ: тот, с кем вы сейчас сидите рядом и будет вашим партнером.

Хватаюсь за голову и испускаю стон отчаянья. Это конец! Одно дело делить постель с придурком, возомнившим себя завоевателем женских тел, другое писать парную работу, где не помогут никакие сексуальные навыки. А мозги Харда работают хорошо только в одном направлении.

– Поэтому надеюсь, что общими усилиями со своим партнером вы напишите что-то стоящее. – Интерес к профессору Стоуна быстро сменяется негодованием. В моем случае добавляется еще невероятная злость и обида, скользящая в моем взгляде.

– Не смотрите на меня так, мисс Льюис, – он понимает всю бедственность моего положения. – Позвольте мистеру Харду воспользоваться вашими знаниями. – Я уже позволила использовать свое тело, теперь очередь дошла и до моих мыслей.

Британец ехидно скалится и хихикает как гиена. Пришла его очередь злорадствовать.

– Может хотя бы через вас он познакомится со знаниями также быстро, как со своими многочисленными девушками. – Студенты в аудитории прыскают от смеха, развеселенные весьма точным замечанием преподавателя. – Но не забывайте, – мистер Стоун нагнетает атмосферу, заставляя моё сердце биться чаще, – что защита курсовой – это доступ к зимней сессии. Завалили защиту – не допускаетесь к сдаче экзаменов. – И сердце в моей груди глухо падает на дно и раскалывается. Это крах моему престижному положению в статусе гениальной студентки! Хард не способен ответственно относиться к учебе, просто потому, что ему это не нужно. Это ведь вам не секс марафон, здесь нужно работать мозгами, а тем, что болтается у него между ног!

Студенты готовые покинуть лекцию в приподнятом настроении секундами раньше, сейчас мечтают сорваться со своих мест, трясущиеся от злости, и разорвать профессора Стоуна на мелкие кусочки. И я готова возглавить этот бунт!

– Если ты запорешь мне защиту, я закапаю тебя прямо на территории Беркли, Хард! – сдержанно шиплю в его усмехающуюся рожу и вскакиваю со стула, отшвыривая, рассевшегося на моем пути британца.

Я торопливо перепрыгиваю ступеньки, надеясь затеряться в толпе студентов и незаметно покинуть аудиторию, но дверь волшебным образом захлопывается у меня перед носом и разъяренный Хард преграждает мне путь к свободе, напирая, вынуждая отступить назад.

– Какого черта, Хард? – задницей впечатываюсь в преподавательский стол. Мне конец.

– Я согласился на твоё условие, – влажные блестящие губы обжигают нежную кожу моего лица огненным дыханием, – но терпеть насмешки я не намерен, – Том рычит на последних словах, обозначая границы между нами.

– Боишься корона слетит? – вызывающий тон в голосе свидетельствует о пробуждающемся защитном механизме, и я смотрю в глаза своему страху. Хард хватает меня за шею и дергает на себя, одним резким движением разворачивает спиной, толкает на стол, насильно заставляя лечь и надавливает ладонью на голову, лишая меня возможности двигаться. Лихорадочными, но четкими и отработанными движениями, стягивает вниз мои трусики, а звон бляшки ремня коротко и ясно заявляет о намерениях Томаса. Эгоистичный мудак входит в меня на всю длину, без колебаний и сомнений. Я вскрикиваю от резкой и затуманивающей сознание боли, кусая кулак, заглушая свои сдавленные крики. Британец берет то, что ему положено в любой девушке, ее тело, используя его возможности для удовлетворения собственных потребностей. Самое противное во всем этом то, что через несколько гребаных решающих минут, глухие стоны боли в ладонь сменяются стонами наслаждения. Мышцы ног предательски дрожат и ровно через секунду я кончаю следом за Хардом, истекая вязкой и липкой жидкостью, как последняя сучка. Наше счастье, что никто не застукал наши голые задницы…

– Увидимся в коридоре. – Том надевает брюки, застегивает ремень, которым я бы с радостью разбила его рожу и снова выглядит безупречно самоуверенно. Я в свою очередь торопливо надеваю нижнее белье и одергиваю платье, придавая своему внешнему виду нормальности, страстно желая проучить Харда.

Нагоняю кучерявого брюнета около подсобной комнаты и не мешкая ни секунды, толкаю его в открытый дверной проем, тихо, не привлекая внимания скрыв нас от посторонних глаз.

– Какого хрена? – Хард прижатый к стене, слегка растерянный и раздраженный, обезумевшим взглядом разглядывает мое лицо в луче света, струящегося из-под двери.

– Знаешь, что я выиграла от твоего спора Хард? – прижимаюсь к нему, лениво оттягивая непослушные кудряшки. – Твое тело впитало мой запах, – поцелуями ласкаю его напряженную шею, низом живота чувствуя, что его дружок готов к бою. – Теперь ты пахнешь мной, – зарываюсь пальчиками в кудрявую шевелюру британца и прижавшись носом к шее, глубоко и шумно вдыхаю.

– Блять… – непроизвольный стон отчаянья вырывается из забитой и сдавленной груди Томаса.

– Сейчас тебе лучше отсидеться в этой подсобке, пока не спадет… – как маленькая девчонка указательным пальцем стыдливо указываю на возбужденный орган в штанах Харда и покидаю комнату раньше, чем он успевает сообразить коварность моих действий.

Ретируюсь с места преступления. Пока Хард будет разбираться с беспорядком в своих штанах, я успешно спрячусь в своем тайном убежище, о котором он не подозревает, и пережду бурю.

Залетаю в библиотеку как шквалистый ветер с глупой улыбкой на лице, не обращая внимания на любопытные взгляды. Я впервые нарушила тишину в книжном храме и совесть меня не мучает.

– Всё в порядке, Майя, – миссис Болм никогда не видела меня такой взвинченной, потому что я такой никогда и не была. Размеренная и всегда спокойная, аккуратная и тихая девушка превратилась в ураган, сносящий все на своем пути. Адреналин течет по венам, а пульс шарашит в ушах.

– Конечно, миссис Болм, – широко улыбаюсь и опасливо кошусь на закрытые двери. Хард может в любую секунду ворваться в библиотеку и превратить остаток моей нормальной жизни в ад. Но британец не любитель публичных казней. Он может просто оттащить меня за стеллажи и отыметь.

– Я составила для тебя расписание, – миссис Болм кладет передо мной листок бумаги с датами, обведенными в кружок. Непонимающе хмурюсь и пытаюсь понять, что от меня хотят. – Помощь в библиотеке, забыла? Ты сама предложила, – нотки разочарования в голосе единственного человека, ставшего мне другом в одиноком студенческом скитании, приводят в чувства. Ну, конечно, это была моя идея приходить в библиотеку и помогать с потерянными и бездомными книгами, расставляя их по полочкам. Два дня с Хардом, и я превратилась в среднестатистическую девушку, думающую не тем местом.

– Обижаете, миссис Болм, – хватаю расписание, и складываю листок в несколько раз. – Я все помню и буду приходить по вечерам, но каждый день наверно не получится, – запихиваю сложенный листок бумаги в карман рюкзака и позволяю себе легкую улыбку, видя, как миссис Болм расцветает от моих слов. Для неё я такой же важный человек, как и она для меня – и я не смею разочаровывать и подводить её.

Нужно поскорее скрыться от любопытных зевак в своей спасительной комнате. Если Томас явится на разборки каждый присутствующий незамедлительно сдаст меня. Но впервые в жизни мне плевать. Чувствую себя настолько живой и наполненной, что готова на глупости мирового масштаба. Мне все равно кто и как смотрит на меня, и что думает. Одной ночи с Хардом хватило, чтобы стать заметной. Черт возьми, это реально сработало! Скромная, невидимая тихоня вышла из тени и приковывает к себе студенческие взгляды. Они думают, что я отдала свою девственность взамен на популярность. Ведь иначе в постель кареглазого черта не попасть. Но не имеет значение. За столь долгое время я по-настоящему ощущаю жизнь, а всего-то нужно было один раз покувыркаться в постели с местным подонком и публично окрестить его своим парнем. Нормальная, серая жизнь рассыпалась как карточный домик и на её месте воздвигся воздушный замок. Он тоже может разрушиться из-за моих неверных поступков, но устав поступать всё время правильно, я так хочу ошибиться…

А пока моя единственная проблема – это брошенный в подсобке Хард со стояком. Лучшее на что я способна.

«Чему ты радуешься, идиотка? Думаешь он оставит это безнаказанным? Оставить его неудовлетворенным – равносильно твоей смерти!» – вечно, когда у меня хорошее настроение и есть повод для радости, подсознание бухтит как старая бабка. Но порой я забываю, что оно – это здравомыслящая я.

Скрываюсь в своей маленькой комнатке, заставленной стеллажами с коробками, что хранят в себе старые и отслужившие свой век книги. Открываю форточку, чтобы проветрить помещение и избавиться от спертого запаха.

Усаживаюсь на стул и кладу рюкзак на старенький деревянный стол. Сердце пропускает удары в груди, пытаясь успокоиться. Меня всё еще потряхивает и мысленно я продолжаю возвращаться к Харду, ожидая его появления.

Неожиданный стук в дверь вынуждает подпрыгнуть на месте и взвизгнуть. Британец не стал бы предупреждать о своем визите. Он бы просто ворвался и завалился меня на стол, как сделал это в аудитории. Значит это не Хард.

Дверь приоткрывается и в комнату заходят две девушки. Перебираю в голове все знакомые мне лица, пытаясь раскрыть личности незваных гостей.

Разумеется, это девушки из библиотеки, обсуждавшие мое поведение с брюнетом и мой храбрый поступок.

«И твою гениальную тупость».

– Ты Майя, – одна из девушек ослепительно мне улыбается и раскачивается на пятках, смущенная такой честью видеть меня и говорить со мной. Что происходит?

«Семя популярности, оставленные Хардом в тебе дали свои первые плоды» – меня аж передёргивает от отвращения, и где-то глубоко внутри саднящая боль просыпается в напоминании о том, что всё это принадлежит одному гребаному подлецу.

– А вы… – во рту все пересыхает от перенапряжения, но вежливость никто не отменял.

– Я – Лоя, а это – Сара, – улыбчивая девчонка пихает в бок рядом стоящую подругу и призывает включиться в беседу. Как синхронистки они одновременно садятся за стол напротив меня, заполняя собой моё личное пространство. Черт возьми, лучше бы пришел Хард! С ним всё просто и нужно ему всегда одно.

– Мы хотим вступить в твой клуб, – хмурная Сара с черными волосами, собранными в высокий хвост, по-деловому сцепляет руки в замок как на переговорах. Кажется, так оно и есть!

– Вступить куда? – обескураженно хлопаю ресницами и мотаю головой, отрицая услышанное. – У меня нет никакого клуба.

– Ты переспала с Хардом, – от возмущения и бестактности у меня отвисает челюсть, – и назвалась его девушкой, – Лоя снова толкает подругу плечом, заставляя быть помягче в выражениях.

– Хотите такой же участи, – огрызаюсь и скрещиваю руки на груди в знак протеста и готовности отстаивать свою честь и достоинство в схватке с этими противными существами.

Сара и Лоя переглядываются между собой и загадочно лыбятся, то ли радуясь отменной шутке, что им удалось провернуть, то ли моей реакции.

– Ты единственная девушка, которая не растеряла себя после ночи с Хардом, – пронизывающий и до жути неприятный взгляд Сары смягчается, словно кто-то зажег фитильки свечей в её черных глаз. – И кому он не перечит, – я хмыкаю. Они плохо знают этого козла. Нет смысла в пререканиях с ним. Все проблемы Томас решает легкодоступным способом: через стоны наслаждения выбивает всю дурь из очаровательных женских головушек.

– Для него ты сильный противник и он воюет с тобой на равных, – Лоя поддерживает свою соратницу и расправляет длинные светлые волосы. Они полные противоположности!

– Настоящие ваши отношения или нет – не наше дело, но Хард играет по твоим правилам, что впечатляет и одновременно тревожит. – Почему в этой маленькой комнатке так душно?

– От меня то вы чего хотите? – чтобы я составила им методичку как охмурить подонка и ловеласа?

– Дельных советов и поддержки, – нарушительницы моего покоя сигналят друг другу взглядом. Это нервирует!

– Поддержки в чем?

– Майя, ну ты же умная, а так жестко тупишь, – поразительно, что эти слова принадлежат милой Лое, а не ее дерзкой спутнице. – Мы с Сарой познакомились с очень интересными парнями. По характеру они сильно похожи на Харда, но куда более приятные, воспитанные и жутко замкнутые. Не знаем, как подступиться к ним, – Лоя отчаянно вздыхает. Я теперь что, гуру в отношениях?

– Элитные и недоступные мальчики, открывающие душу хорошим и заботливым девушкам, – бормочу себе под нос, как обычно, проговариваю вслух заученный материал при подготовке к экзаменам.

– Я же говорю она шарит, – Лоя визжит от счастья и хлопает в ладоши. Даже Сара награждает меня своей скупой улыбкой.

– Будем собираться здесь? По каким дням? – блондинка тараторит как заведённая и с трудом удерживает свою задницу на стуле. Это же не кружок кройки и шитья, где мы будем обсуждать всякие глупости, пить чай и смеяться до коликов в животе! Они предлагают мне организовать клуб, куда сможет приходить каждая девушка за советом. Бред! Легче выжить после нашествия разъяренного Харда, чем контролировать какой-то женский клуб.

– Мне нужно подумать… – девушки замолкают, а улыбки сходят с лиц. Они огорчены? Я ничего не знаю об отношениях, потому что мои – фиктивные. Выдуманные мной.

– Мы понимаем, – говорят в один голос и опять синхронно поднимаются на ноги. Они ходят на совместные курсы по плаванию?

– В любом случае приятно смотреть на девушку, которая может не только сохранить себя, но и дать отпор этому придурку. Чем бы это ни закончилось…

Сара окидывает меня странным сочувствующим взглядом, а Лоя скрашивает поведение подруги свой коронной улыбкой.

Что это, черт возьми, было?

«Это популярность, детка. А клуб наш будет называться «Отчаянные»»…

«В братстве запланирована вечеринка. Ты обязана быть!» – вопиющее сообщение, лишенное всякого такта и уважения, сквозящее высокомерием и требующее немедленного повиновения, не на шутку взбесило меня. Хард не умеет расставлять приоритеты, воспринимая меня как неприятное дополнение к спору, одновременно, желая похвастаться перед своим быдлом завоеванным трофеем. Я игнорирую его сообщение, намеренно нервируя его нестабильную психику, демонстрируя свое неподчинение. Брюнет будет в ярости, конечно, если дождется моего появления на вечеринке.

Ужасная неделя пронеслась со скоростью кометы. Рухнула в царство моей спокойной и приземленной жизни, уничтожив всё, возводимое мной годами… Одни хотят вступить в несуществующий клуб и получать дельные советы от профессионала в отношениях, которым я не являюсь; другой приказывает явиться на чертову вечеринку, чтобы потешить свою самолюбие и показать всем новую игрушку. Во что я превратила собственную жизнь? Ждала популярности и получила её. Но известная студенческая жизнь в моих мечтах рисовалась мне совсем иной. Нет, серьезно, чего я ожидала, что ко мне будут подать в ноги и целовать?

«Единственное, что тебе могут поцеловать – это задницу. И то Хард. И то если захочет».

Всё так или иначе сводится к этому несносному подлецу от улыбки которого девчонки растекаются лужицами, исполнительно выполняя все изощренные прихоти кареглазого мудака.

До последнего ищу причины своего не появления на вечеринке, но всё сводится к тому, что я хочу пойти и, одновременно, ужасно боюсь явиться на растерзание хищному обществу, подписав себе смертный приговор. Меня пугают шумные компании. Одиночество всегда было моим извечным спутником, пока волей случая я не оказалась втянута в опасную игру без правил, где каждый сам за себя. Харда непременно обрадует мое присутствие на сборище, но не стоит даже рассчитывать на поддержку Томаса в случае если со мной случится приступ панической атаки. Общество меня не принимает, и я выбираю самого популярного и скандального парня во всем университете, чтобы выйти из тени.

Я пыталась найти тысячу причин, чтобы не идти, правда, но не нашла ни одной и готова теперь окунуться с головой в студенческий разврат, скрытый за алкогольным дурманом.

– На вечеринку? – сквозь шум музыки и возгласы пьяных студентов, пробивается, к моему удивлению, почти абсолютно трезвый голос девушки, с красным пластмассовым стаканчиком, в которой я узнаю Кэт. Она приветливо улыбается, подходит ко мне, застывшей около дома братства

– Да, – отвечаю на автомате, толком не расслышав вопрос, надеясь, что не выгляжу глупо и напугано.

– Первый раз? – Кэт протягивает мне стаканчик с пивом, мелькая пластмассовой посудой у меня перед лицом, пытаясь вернуть меня в реальность. Я с недоверием разглядываю жидкость в бокале и морщусь как самая настоящая воспитанная и до ужаса правильная скромница. Моя недавняя знакомая заливисто смеётся над моей физиономией, но я принимаю её великий дар всех вечеринок и взглядом умоляю замолчать.

– Да, – всё также монотонно и зачарованно, отвечаю на очередной вопрос девушки.

– Давай я с первого раза угадаю, кто вынудил тебя прийти на вечеринку? – изумрудные глаза Кэт вспыхивают ярким блеском, отчетливо сияя зеленоватым оттенком в ночи.

Я показываю Кэт язык, в отместку получая громкий хохот и сама расплываюсь в улыбке. Мне, конечно, не нравится думать, что именно Хард заставил меня прийти на сборище пьяных и озабоченных идиотов, поэтому я рассматриваю сложившуюся ситуацию неудачным стечением обстоятельств. Ведь я девушка благородная, а таким бедным и потерянным мальчикам, в жизни которых ничего нет кроме контроля и власти над другими, надо помогать. Заботиться и хорошо подыгрывать…

– Не знала, что ты тоже любишь подобные… – неоднозначным движением руки указываю за спину девушки и недовольно куксюсь.

– Бесплатная еда и халявное бухло – таким грех не воспользоваться. Жизнь простого и бедного студента непростая штука, а здесь есть шанс поживиться продуктами и несколько недель жить, ни о чем не думая. Эти же пьяные идиоты ничего не замечают вокруг себя после нескольких бокалов левого пойла.

В подтверждение слов Кэт из дома братства разносятся пьяные вопли и возгласы. Определить уровень опасности или безобидности выходок за этими животными звуками очень тяжело.

– В свою защиту скажу, что я уже третий час пускаю слюни в этот бокал с пивом, контролируя обстановку и наблюдая как один за другим это пойло валит с ног всех заблудших гостей на вечеринке, – она сверкает своими изумрудами и уголки губ подрагивают в улыбочке, а серебряное колечко на нижней губе поблескивает в свете ночников. Шрам на правой щеке расползается от улыбки и выглядит неприятно, и я снова ловлю себя на мысли, что бесстыдно пялюсь.

Отвожу взгляд и смотрю на темную жидкость неизвестного происхождения в красном пластмассовом стаканчике. Подношу к носу и принюхиваюсь. По запаху – самое обычное пиво. Пробую на вкус и причмокиваю, прислушиваясь к вкусовым рецепторам – не изысканно, но и не отвратительно. Хотя, наверно, если выпить тонны этого бухла, и оно превратится в омерзительный напиток.

– Слушай, Майя, так не пойдет, – Кэт хлопает меня ладонью по плечу, и я вздрагиваю от неожиданности. Несколько секунду тупо моргаю, сверля не мигающим взглядом открытые нараспашку двери.

– Выглядишь ты хорошо, – она осматривает меня с ног до головы, ставя зеленую галочку моему внешнему виду. – Здесь встречают по одежде, имей в виду. – Принимаю во внимания все замечания своей единственной знакомой, впитывая информацию как губка. Долбанный Спанч-Боб!

– Немного подправим твой образ, – Кэт подворачивает мою черную футболку, оголяя живот, – и вуаля, идеальное сочетание голого животика с подтянутым бюстом. – Пепельная блондинка подмигивает мне, одобряя преображение. – Парни изойдутся слюнями по тебе. – А потом Хард оторвет мне голову за то, что я ставлю под сомнение его сексуальный авторитет. Какая волнующая идея!

Таинственная улыбка расцветает на моих губах и в свете ночных фонарей кажется пугающей и возбуждающей. Незнакомка оценивает мою реакцию, как сигнал к действиям, и я наконец-то нахожу в себе смелость окунуться в студенческий беспредел.

Я ни сразу замечаю Томаса, но мое тело чувствует тяжелый взгляд карих глаз, похотливо разглядывающих меня как свою собственность. Мой живот дрожит, разливающее тепло бежит по венам и кровь пенится в жилах, подогретая надменным взглядом британца. Неприятные, колющие мурашки бегут по спине. Я провожу ладонью по шее, пытаясь взбодрить свое тело, вернув себе прежний контроль. Но как ни странно, внимание Томаса длится недолго, и он находит себе новое интересное занятие, в качестве смазливой девки, просиживающей свою задницу, нет, не на коленях британца, и вот это действительно странно.

Я пробираюсь сквозь толпу выпивших студентов, налетая на девушек и слыша в свой адрес шквал негодований и сталкиваюсь с парнями, половина из которых не в состоянии отличить девушку от подушки. Подмять под себя и заснуть мертвым сном.

Барная стойка на кухне уставлена бутылками с разным алкоголем, на любой цвет и вкус. К черту! Это же вечеринка и я хочу напиться! Хватаю первую попавшуюся бутыль и откупорив крышку, делая один глоток. Горькая и обжигающая жидкость отвратительна на вкус, но приятное тепло пульсирует по всему телу, словно в меня вселилось пылающее солнце. Меня бросает в жар, и я снимаю футболку, напрочь позабыв о том, что нахожусь в незнакомом месте, где полно пьяных незнакомых парней. Да, к черту! Пусть Хард найдет меня пьяную в постели с первым встречным мужиком! И плевать я хотела на последствия!

Мелкими глотками попивая неизвестный гадкий напиток, покачиваюсь из стороны в сторону, сидя на столе.

– Какого хрена ты делаешь? – мой любвеобильный парень соизволил почтить меня своим присутствием, сразив своими сексуальными флюидами. – Пьешь? – Том выхватывает у меня бутылку из рук и швыряет в раковину. – Полуголая? В доме братства? – Хард встает прямо передо мной, оказавшись у меня между ног – его любимое местоположение.

– Ты тоже здесь? – тихий смешок вырывается из моей груди, и я в упор смотрю на Харда, чьи губы находятся в удобной близости от моей груди.

– Совсем одурела? – Том встряхивает меня за плечи и мой мир теряет координацию, превращаясь в размытое кружащееся пятно.

– Это вечеринка и здесь пьют, – от такой наивности и честности вся злость брюнета сходит на нет и раздражение сменяется смятением. Указательным пальцем поднимает мое лицо за подбородок, пытаясь прочитать между строк и найти причину моей глупости.

– А еще здесь парни любят трахать пьяных девушек, которые на утро ничего не вспомнят, – Том шипит мне в лицо, проговаривая отдельно каждое слово и смысл их, как кол вбивается в мое тело. Но вместо страха мое глупое тело сводит и внизу живота образуется тугой ноющий узел.

– У меня возникла проблема, Хард, – ему не нравится, когда я демонстративно пропускаю мимо ушей его слова.

– Во что ты уже вляпалась, Майя? – Том клацает зубами, готовый растерзать меня в клочья, и я не против если его белоснежные зубки потерзают возбужденные участки моего тела.

– Посмотри на мою грудь, придурок, – челюсть Харда отвисает, и он по-идиотски пялится на меня, не понимая, как докатился до этого момента в своей жизни, когда девушка сама просит взглянуть на ее грудь. Ведь обычно бесстыжие глаза этого обаятельного засранца только и разглядывают женские сиськи, а сегодня они изрядно подзадержались в зрительном контакте. Возможно, что-то все-таки есть во мне?

Хард опускает взгляд на мой бюст и четко различает затвердевшие острые соски, проступающие через ткань бюстгальтера.

– И это довольно болезненно, – кокетливо болтаю ногами. – Ощущения похожи на ваши, когда ноет возбужденный член, пока вы не передернете. – Ненавязчиво кончиками пальцев, поглаживаю выступающие вены на руках Харда и терпеливо жду, когда эта секс-машина наконец-то заведётся. – Так ты поможешь мне с этим, Том? – кладу горячие ладони британца на свои оголенные ляжки. Томас сосредоточенно следит за моими движениями и вслушивается в мои слова, ничего не предпринимая. Исподлобья поглядывая на мою грудь, нуждающуюся в прикосновениях его мягких губ и горячего языка.

– Идём! – Хард дергает меня за руку, и я спрыгиваю со стола.

Из кухни мы перебираемся на второй этаж и лавируя между пьяными парочками в узком коридоре, останавливаемся около двери в чью-то спальню.

– Чья эта комната? – скептически-недоверчивым взглядом осматриваю темную спаленку. Футболки висят на спинке кресла и небрежно валяются на полу, словно обладатель забыл об их существовании. Скомканные рубашки валяются на постели.

– Моя. – Томас отвечает быстро и небрежно, заранее зная о моем вопросе и не желая слышать его.

– Ты живешь в собственном доме. – Вздергиваю брови и как подозрительная женушка, уперев руки в бока, своим видом требую правды.

– Иногда я ночую в доме братства. – Том плюхается на мягкую кровать и вещи позади него нелепо подпрыгивают. Так значит вся эта одежда принадлежит Харду на случай если он незапланированно и вынужденно заночует в братстве. Интересно какой случай сегодня?

Застываю возле письменного стола британца, возмущаясь беспорядку и хаосу на одном деревянном пространстве. Разбросанные цветные и серые карандаши, стружка и открытый альбом для набросков и эскизов с незавершенной картиной. Брюнет валяется на постели, отрешенно разглядывая потолок и не обращает на меня внимание. Мне же кажется, что я посягаю на что-то запретное и до глубины личное. То, чего я не должны была увидеть.

Альбом для рисования Харда. Он рисует? И весьма неплохо. Все наброски и полноценные произведения совершены простым карандашом. Каждая линия прорисована и выполнена с душой. Главные действующие лица картин Томаса – девушки.

Дрожащими кончиками пальцев тихонечко, чуть дыша, перелистываю страницы альбома, разглядывая рисунки с непередаваемым упоением и восхищением. Девушки изображены полуобнаженные, лежа на постели, но обязательно прикрытые тонкой простынею или одеждой, отчего картины кажутся мне еще более утонченными и чувственными. Есть рисунки, где молодые девушки изображаются занятыми своими делами – кусочек на листе бумаги из реального мира без прикрас: они сосредоточены и собраны, кто-то недовольно хмурится, а у кого-то на лице прорисована настоящая, ощутимая улыбка. Интересно, Хард рисовал их до или после того как трахался с ними? А может с некоторыми натурщицами он даже не знаком и просто подглядывал за ними и их жизнью, чтобы вдохновиться и нарисовать картину? Вот кому нужно посещать факультатив по живописи!

– Это потрясающе! – Томас приподнимает голову и в ту же секунду вскакивает на ноги, отталкивает меня в сторону и загораживает своей спиной письменный стол, торопливо закрывая и пряча альбом в самый дальний угол. Хранить такую вещь в доме братства если не хочешь, чтобы твоё секретное увлечение раскрыли – глупая затея.

– Никогда больше не трогай мои вещи, – карие глаза сверкают недовольным блеском, и брюнет из последних сил сдерживается, чтобы не выставить меня за дверь и побыть в тишине и покое, одиноко рассматривая свои одинокие, никому не показанные рисунки.

– Не знала, что ты рисуешь, – скрещиваю руки на груди, подпирая свою грудь. Да, это же так естественно, щеголять по дому братства в одних шортах и бюстгальтере!

– Это нормально для таких, как ты? – некрасиво с моей стороны огрызаться и причинять боль своими поступками и словами человеку, чью тайну я так бестактно и нагло раскрыла. Хард хмурится и сверлит меня непроницаемым, ничего не выражающим взглядом. Клянусь, в своей фантазии, британец уже поимел меня в разных позах, срываясь и выпуская на мне пар.

– Живопись не пошатнет твой авторитет? – скалюсь в роскошной улыбке маленького гнусного чертика, которой вошёл во вкус, издеваясь над людьми.

– А люди считают тебя милой и невинной, в то время как ты самая настоящая неудовлетворенная маленькая стерва, – Хард выплевывает своё язвительное замечание прямо мне в губы, намеренно, едва касаясь самыми кончиками моих пересохших губок.

– Моя неудовлетворенность – это твоя проблема, Том, – манерничаю и ласкаю каждую букву его имени, округляя губки. Британец шумно сглатывает и отступает на один шаг назад, боясь сорваться и поддаться этому бешеному животному порыву трахнуть меня, а потом разорвать на кусочки.

– А тебя люди считают опасным подонком, использующим девушек для сексуальных утех, которому плевать на их чувства, – я же перечисляю все лучшие качества этой скотина, которыми он гордится! – На самом деле ты всего лишь маленький мальчишка, что прячется от реалий жестокого мира в своих картинах.

Хард криво ухмыляется моим жалким попыткам задеть его за живое. Ведь как я сама сказала, он не знает, что такое настоящие чувства, а даже если бы и знал, обращаться с ними не умеет.

– Будем болтать дальше? – Том садится на край постели, откидывается на локтях и склонив голову на бок, разглядывает меня своими похотливыми карими омутами, игриво улыбаясь. Непослушные кудряшки торчат в разные стороны и его милая внешность никак не вяжется с его отвратительным характером.

– А, да. – Вспоминаю о своей просьбе и ни секунды не мешкая сажусь Харду на колени, который оторопев, хлопает зенками, явно рассчитывая застать меня врасплох и насладиться моей растерянностью. Но борозды правления в нашей парочке неожиданно переходят в мои руки, что не устраивает Томаса, но пока он лишь недовольно кряхтит.

Брюнет удобнее садится и его влажные губы оказываются в миллиметре от моей груди. Он расстегивает бюстгальтер, стараясь не выдать своего нестерпимого желания прикоснуться ко мне, постоянно встречаясь со мной взглядом, показывая, что он не слишком заинтересован в происходящем. Хард искренне верит, что делает мне одолжение, но он лишь подтверждает свою зависимость от девушки, с которой по-хорошему его ничего не должно было связывать.

Горячие и влажные губы Томаса аккуратно прикасаются к моей груди, пробуя на вкус и оценивая мою реакцию. Сладостно посасывая, Хард прикусывает набухший сосок и сводящее чувство о котором я мечтала весь вечер, простреливает мое тело. Я подергиваюсь в руках брюнета, цепляясь и оттягивая его волосы, пока мокрый язык Томаса изящно скользит по моей правой груди, зажимая раскрасневшийся сосок между губ, вызывая фейерверк чувств.

– Первый раз вижу, чтобы девчонка так тонко реагировала, когда ей ласкают грудь. – Обжигающее дыхание Тома опаляет мою кожу, секундная разрядка исчезает, и моя грудь снова напрягается, требуя приятного успокоения от блядских губ Харда.

– Почему твой рот говорит? – я управляю движениями его головы, плавно, но требовательно подвигаю его ближе к левой грудке. Кожей ощущаю довольную ухмылку Тома, не в состоянии следить за происходящим, полностью растворяясь в эйфории.

Кареглазый обольститель прикусывает мой сосок, и я вскрикиваю от боли и жара, который следует за тонким укусом. Меня потряхивает. Хард прикладывает больше усилий, удерживая меня на коленях и не позволяя упасть. Он вдруг неожиданно утыкается носом в ложбинку между грудей и шумно вдыхает, и я ломаюсь как тонкий прутик, превращаясь в ничто…

– Посмотрим, как обстоят дела…– Томас не договаривает, обнимает меня за талию и скидывает с колен на постель. Смена действий и действующих лиц. Соображая медленнее обычного, все еще находясь в прострации удовольствия, брюнет стягивает с меня шорты и схватив за щиколотки, придвигает к краю постели. Я замираю. Сердце бешено грохочет в груди как ненормальное от испуга и перевозбуждения. Хард уже пробовал меня, но сейчас всё выглядит иначе.

Ухмыляясь, Том отодвигает ткань влажных трусиков в сторону, намеренно задевая пальцами клитор. Я вздрагиваю, словно по телу пускают слабый разряд тока. Привстаю на локтях, наблюдая за кудрявой шевелюрой у себя между ног и картина перед глазами возбуждает сильнее его действий. Британец распределяет природную смазку круговыми движениями вокруг пульсирующей точки, наблюдая за мной и улавливая все новые эмоции, отражающиеся на моем лице. Хард склоняется и его рот теряется из виду, но ощущается прикосновение горячего языка к дрожащему клитору. Я ахаю, чем вызываю еще одну ухмылку Томаса, исподлобья поглядывающего за мной, круговыми движениями языка стимулируя пульсирующий комок нервов.

На моей шее проступают капли пота, и я обессиленно валюсь обратно на постель, позволяя Тому заниматься тем, что дается ему лучше всего. Хард шире раздвигает мои ноги, прикладывая больше сил, удерживая мои бедра на месте, всякий раз, как я пытаюсь соединить ноги. Моя непокладистость не устраивает и раздражает британца, и он решает наказать меня за мое же непослушание. К влажному языку добавляются пальцы, так легко и естественно проникающее в меня. Я прогибаюсь в пояснице как дуга и соединяю бедра, зажимая кучерявую голову между ног. Хард недовольно рычит, освобождаясь из моих тисков. Том склоняется к моему лицу, наблюдая за моими жалкими попытками сохранять самообладание, пока он просто трахает меня, а стенки влагалища с каждым толчком все плотнее обхватывают его пальцы. И когда до моего падения в бездну остается секунда, Хард внезапно останавливается, оставляя меня ни с чем.

– Том! – крик отчаянья и не удовлетворения вырывается из моей забитой груди. – Гори в аду! – он похотливо скалится, слизывая мою влагу со своих пальцев. От возбуждения меня… передергивает.

– Я не буду тебя умолять! – озлобленно рычу.

Хард просто мстит мне за случай в университетской подсобке!

– Придется! Потому что ты находишься в том положении, когда до твоего оргазма, – брюнет прикусывает мочку моего уха, – один толчок.

– Иди в задницу, Хард! – толкаю его в грудь, и он падает на кровать, хохоча, развеселенный моей злостью, вызванной неудовлетворением.

– Если только в твою, Майя, – недовольно зыркаю в его сторону, чтобы он заткнулся и не смел насмехаться надо мной. Наспех поправляю трусики, надеваю лифчик, шорты и футболку, и, кажется, вновь выгляжу нормально. Взвинчено, но приемлемо для девушки, которую оставили ни с чем. Долбанный обломщик! Не зацикливаясь и игнорируя британца, как вихрь покидаю спальню и на всех порах, перепрыгивая ступеньки возвращаюсь на первый этаж, в шум музыки и громких разговоров студентов. Взглядом рыскаю в поисках компании, в которой удобно затеряться. Моё внимание привлекает Кэт и заметив меня в толпе, она приглашает присоединиться к их пьяным посиделкам. Не раздумывая подхожу к неизвестной мне компании и сажусь на пустой диван, ощущая, как поумерился мой пыл. И теперь я чувствую себе неуверенно и некомфортно среди чужих людей. Хард, твою мать, где ты?

– Развлекаетесь? – британец появляется неожиданно в приподнятом настроение и только я знаю, что его так раззадорило. Он приземляется рядом со мной и кладет руку на спинку дивана за моей спиной, демонстрируя границы, которые никто не смеет переступить.

– Ждали только тебя, Хард. – Брэд сидит напротив нас. – Даже твоя подружка присоединилась…– он заговорщицки подмигивает мне, одобряя выбор компании. Напряжение Тома чувствуется кожей и витает в воздухе. Диван под ним проседает, словно тело его потяжелело. Хард приобнимает меня за плечи, стараясь… защитить?

– Новенькие среди нас всегда рассказывают о себе или играют в игру, – до боли знакомая девушка, сидящая на коленях у Брэда, сверкает своей ослепительной ядовитой улыбкой. Роскошная копна каштановых волос, вызывающая одежда и яркий макияж, открытый взгляд серых глаз, клянусь, я знаю её…

Перебираю в памяти знакомства и новые встречи, рассматривая тусклые образы людей, ставших воспоминанием. В памяти всплывает первый день в университете, библиотека, книжные стеллажи… Господи! Да не может быть! Это миловидная подружка Харда, которую расстроила реакция дружка британца на её ласки. Теперь она протирает свою задницу на коленях у Вудли. Смена партнеров и достойная мужская дружба, ничего не скажешь!

Расплываюсь в улыбочке и готова подскочить с дивана, и завопить на весь дом, что я узнала эту несносную, но чертовски привлекательную, стерву.

Хард странно смотрит на меня, а кончики пальцев нервно подрагивают.

Либо я сейчас продолжу и дальше убедительно играть по их правилам, либо они разорвут меня как хищники жертву.

– Что за игра? – неприятный отвратительный холодок бежит по мокрой спине и мне хочется сорваться с места и спрятаться под кроватью как в детстве. Я часто пряталась там от отца.

– Правда или действие, – сердце подскакивает к горлу, и я судорожно сглатываю, чтобы протолкнуть его на место. Хард ощетинивается, пуская убийственные молнии в свою бывшую подружку по постели. Непроизвольно до боли сжимает моё плечо, но вспоминает, что за нами наблюдает толпа любопытных зевак и хищных стервятников, восседающих на грязном диване, как на троне и убирает руку обратно на спинку дивана.

Чертова стерва победно скалится, пробегая язычком по своим припухлым губам. Ей плевать на игру и на правдивость моих ответов, она просто хочет отомстить Харду за своё унижение. Для такой девушки как она неприемлемо, чтобы её место занимала жалкая девчонка, не обладающая выдающимися сексуальными способностями, но подзадержавшаяся в жизни Харда. Какая будоражащая мысль!

– Разве это не детская игра? – голос даже не дрожит, что странно, потому что внутри всё колотится от страха.

– Усовершенствованная версия для взрослых, – она знает такие умные слова, я впечатлена. – Либо говоришь правду, либо выполняешь любое желание игрока, – зная их извращенные умы меня обязательно попросят поцеловать кого-нибудь или прогуляться по спальням братства в красках рассказав, что творится за закрытыми дверьми. Недовольно морщусь, веселя своей миной эту поганую стерву.

– Кто начинает? – Хард дергает головой в мою сторону и просверливает взглядом дыру у меня на лице. Ему абсолютно плевать, что он проявляет чрезмерную заботу к девушке на глазах у своих мерзких дружков.

– Майя… – Томас предостерегающе шепчет моё имя одними губами. Он что волнуется за меня?

Даже Кэт заметно напрягается, сидя в самом дальнем углу, а это с её то бойким характером.

– Расскажи про свою семью, – её голос звучит так сладко и дружелюбно, что у меня руки чешутся заехать ей по роже.

– Ну, моя мама давно умерла, – вытираю вспотевшие ладони о шорты, – а с отцом я не общаюсь.

Она меняет правила игры и всем глубоко наплевать на это, главное, что у каждого появилась возможность узнать мои тайные секреты.

– Потому что он бил тебя в детстве? – вопрос звучит так естественно и просто, что несколько долгих секунд я ошарашенно молчу, утопая в давящей тишине. Желудок скручивается в тугой узел. Меня тошнит от услышанного и бьет неприятный озноб, как при болезни.

– Правда, что отец тебя… бьёт? – пусть она заткнет свой поганый рот и прекратит повторять это.

Жалкие ничтожества, отравленные алкоголем, никотином и собственной ненавистью, не обладают телепатическими способностями и не могут прочитать мои мысли. А даже если бы могли – не стали. Никто не рискнёт вступиться за меня и прекратить эти издевательства.

Как это ни странно, от банальности вопроса я прыскаю от смеха и покачиваю головой, не впечатлённая страстным порывом этой змеи задеть меня за живое.

– Бил. И да, это правда, – широко улыбаюсь и пустым взглядом смотрю на всех присутствующих.

На маленьком столике валяются пустые пластиковые стаканчики из-под пива, бутылки, окурки от сигарет и полная бутылка алкоголя неизвестного происхождения. Если я сейчас не выпью, точно кого-нибудь убью.

Хватаю бутылку, открываю и прикладываюсь к горлышку, делая два больших глотка обжигающей жидкости. Пиво в красных пластмассовых стаканчиках – напиток богов, а это настоящее пойло. Быстро действующее и раскрепощающее.

– Ты сказала правду, пить необязательно, – кто это у нас тут такой заботливый? Фокусирую свои раскосые зенки на лице незнакомого парня, которого ещё окончательно не испортили. Ну, ничего, долгие и упорные тренировки в пьяном угаре обязательно дадут нужный результат.

Салютую ему бутылкой, криво улыбаясь и отпиваю еще глоточек.

– Такая гадость, – кашляю и высовываю язык, чтобы остудить и проветрить. – Но у вас лучше не бывает, – хихикаю и откидываюсь на спинку дивана так порывисто, что рука Харда соскальзывает мне на плечи и создается видимость, что он действительно меня обнимает.

– Это должно быть тяжело? – сверкающий оскал сучки пронзает тишину. Она пытается реабилитироваться и вернуть себе утерянный контроль. Но пьяная скромница – это интереснее и веселее.

– О чём мы говорили? – она краснеет от сдерживаемой ярости. Даже Брэд ухмыляется, признавая, что я изящно обставила его новую подружку. Интересно, это случайность или бывшая пассия официально перешла к его лучшему другу?

– Вспомнила, – смеюсь в горлышко бутылки и прежде, чем продолжить свой пьяный монолог, выпиваю для храбрости, утирая губы тыльной стороной ладони. – На самом деле всё очень просто. – Приказываю голосу звучать твердо и серьезно. В противном случае я разрыдаюсь как маленькая девчонка и ничего кроме презрения этих бесчувственных тварей не получу.

Пальцы Харда впиваются в моё плечо и мне абсолютно плевать по какой причине такая реакция, то ли он переживает за меня, то ли за свою задницу. Но карие глаза внимательно фокусируются на моем оголенном животе, присматриваясь к шрамам и порезам. Какого черта я снова подвернула эту сраную футболку? Сейчас уже поздно думать о собственной осечке.

– Ты просто позволяешь бить ему себя, пока он не устанет. – От неуверенности голос дрожит и першит в горле, но я использую лечебный эликсир всех студенческих вечеринок, продолжая хлестать пойло и топить свою боль в алкоголе.

Очень действенный способ! А женский алкоголизм не лечится!

– Почему он тебя бил? – посмотрите, есть среди них не бесчувственные ублюдки. И опять этот неиспорченный парнишка, затерявшийся среди этого беспредела.

Наши посиделки как-то неожиданно превратились в курсы душевно-травмированных. А лучшее лекарство – спиртное.

– А за что родители наказывают своих детей? – все молчаливо хлопают своими глупыми зенками.

– За не-пос-лу-ша-ние, – по слогам проговариваю слово, отпечатавшееся на моей коже в виде шрамов от отцовского ремня. Непослушание – наказание.

– Моя очередь… – сучка перепугано подпрыгивает на коленях Брэда и пересаживается на диван. – Правда или действие, Лора? – её миловидное личико искажается от удивления, и она растерянно хлопает своими накладными ресницами.

– Правда, – гордо вздергивает подбородок, а сама трясется от страха. Изящные плечики дрожат, и она нервно поправляет свои шикарные волосы.

– А я тебя помню… – заливисто хихикаю и подаюсь корпусом вперед, держа бутылку за горлышко и тычу в эту растерянную идиотку пальцем. Она пугливо бегает взглядом от меня к Харду. Их маленький секретик может быть раскрыт. Миловидная стерва прославится на весь университет как девушка неспособная возбудить парня, а Томас как парень, у которого не встает…

Длинные пальцы британца впиваются в моё хрупкое плечо. Обращаю взор своих невинных океанов на сосредоточенное лицо Харда и кротко улыбаюсь, по пьяни облизывая губы. Для Томаса – это как красная тряпка для быка. В фантазии британца мои пухлые и влажные губы скользят по его члену, и он готов рискнуть репутацией, если бы ощутить это.

Раскрывать не принадлежащие мне тайны – некрасиво, а я девушка порядочная и держу свои обещания.

– Правда, что ты имела выдающиеся успехи в спортивной гимнастике, но из-за травмы ушла из спорта? – Брэд разворачивается всем корпусом и ошарашенно глядит на девушку, о которой, как ему казалось, он знает всё. Многие думали, что хорошо знают историю жизни миловидной и сексуальной Лоры за ночь, с которой менее популярные парни грызут друг другу глотки. Никто и помыслить не мог, что за красивой оберткой скрывается поистине выдающаяся личность. И именно я напомнила этой девушке о её истинной сущности и по доброте своей душевной не опустила на глазах у всех.

Лора смотрит на меня немигающим взглядом. Черты её лица спокойны, но тень печали и грусти омрачает её красоту. И только я понимаю, что она чувствует на самом деле.

– Правда, – протягиваю своей сопернице по игре бутылку с пойлом, которую она принимает как великий дар свыше. Обхватывает горлышко крашеными губами и зажмуривает глаза, пряча выступившие слёзы от обжигающего напитка, что залила внутрь.

Отдышавшись, Лора продолжает говорить:

– Травма позвоночника и прощай золотая медаль, – делает последний глоток и возвращает бутылку мне. Поддерживаю трагическую судьбу своей соперницы, отпиваю светлую жидкость.

Шокированные пьяные студенты трезвеют на глазах, впечатленные таким интересным поворотом событий. Брэд незаметно сигналит Харду, надеясь, что хотя бы лучший друг объяснит ему какого хрена происходит и почему его бывшая телка начала проникаться симпатией к его новой игрушке?

Это всё действие алкоголя. Он искажает реальность, разукрашивает яркими красками и делает жизнь более сносной.

– Теперь моя очередь, – Вудли проводит ладонью по своим волосам и оскаливается в хищной улыбке. Лора бросает на него злобный взгляд. Она взбешена тем, что Брэд намеривается лично поиздеваться надо мной? Правильные слова творят чудеса!

– Нет, довольно, – приказ Харда разлетается по гостиной братства и влетает в уши всех пьяных болванов хоть на секунду задумавших продолжить игру.

– Майя взрослая девочка, Хард и может решить сама, – от моего имени на губах Брэда, кареглазого дьявола встряхивает как от электрического разряда, и он готов сорваться с места, и начистить поганую рожу лучшего друга.

– Она сделает как я скажу, – удивленно глазею на этого подонка и с какого хрена я буду слушаться его, – и ты тоже, Брэд! – глаза британца сужаются как у хищника, приметившего свою жертву и готовившегося к нападению!

Вудли ехидно хмыкает. Игра его не интересовала, ему нужна была реакция Томаса.

– Весело у вас здесь, – с трудом поднимаюсь с мягкого дивана, шатаясь в разные стороны.

«Валим домой пока не попали в крупные неприятности» – дельный совет.

Аккуратненько пробираюсь через Харда, маневрируя на поворотах и неся свою пьяную тушу, двигаюсь к выходу. Налетаю на пьяных студентов, прокладывая путь к свободе.

Вечерняя прохлада действует отрезвляюще, остужая мое горячее от духоты и высохших слез лицо. Сбегаю по ступенькам вниз и иду по дорожке к ближайшей, одиноко стоящей скамье.

– Повеселился, Хард? – он садится рядом, а я разглядываю его абсолютно трезвого и идеального в свете ночного фонарного столба. Британец не отвечает на мой вопрос, но это моя фишка – не отвечать на его вопросы.

– Раньше ты вмешаться не мог? – забираюсь с ногами на скамью и сажусь полубоком. Кареглазый черт даже не дышит в мою сторону, но сидит рядом, значит мои ответы в тупой игре что-то затронули в душе этой скотины.

– Ты и без меня неплохо справлялась, – прислоняется к спинке и скрещивает руки на груди.

– Тогда я могла бы продолжить игру… – лукаво улыбаюсь, чуть склонив голову на бок и отпиваю еще глоток спиртного, потерявшего свой мерзкий вкус.

– Нет, не могла! – он сдержанно рявкает мне в лицо, обдавая полыхающим, бескомпромиссным взглядом. – И прекрати пить эту дрянь! – вырывает бутылку из моих слабых рук, швыряет в мусорку и отворачивается.

Бледный свет фонарного столба освещает его лицо и мне отчетливо видно, как хаотично двигаются желваки под кожей и дрожит вена на шее.

– Ты красивый, – подпираю щеку ладонью и мечтательно щебечу вслух свои пьяные бредни.

Идеальная и точеная линия подбородка делает лицо кареглазого обольстителя волевым, сдержанным и справедливым. Губы всегда плотно сжаты в тонкую линию. Карие глаза обрамлены длинными ресницами, а густым бровям позавидует любая девушка.

Непослушные кудряшки спадают на лоб и Хард всегда откидывает их движением головы или зачесывает назад.

Обычная, но притягательная внешность британца с нотками английского аристократизма и достоинством в каждом жесте, несмотря на аморальный образ жизни, захватывает дух.

– А ты пьяная, Льюис, – Том по-доброму усмехается и кидает на меня беглый взгляд, стараясь не пялиться на мои губы.

– Это факт, – глупо посмеиваюсь, не отрывая глаз от Харда.

Запускаю пальчики в кудрявую шевелюру британца. Несильно сжимаю и пропускаю через пальцы мягкие пряди. Чувствую давление затылка Томаса на мою ладонь. Он льнет к моим рукам, наслаждаясь моими прикосновениями. Ползу вверх, массируя кожу головы и спускаюсь вниз. Хард отрывисто дышит и оттягивает воротник черной футболки. Трёт грудь, заставляя легкие принимать спасительный кислород.

Подползаю вплотную к Томасу, игриво задевая кончиком носа мочку его уха. Брюнет дрожит как осиновый лист, не двигаясь с места. Ласкаю горячим дыханием, подкрепленного алкоголем, кожу на шее британца и лыблюсь как дурочка, замечая пульсацию венки. Оставляю влажный поцелуй. Том шумно втягивает глоток воздуха через нос и прикрывает глаза.

Безумие! Пьяная пристаю к самому желанному парню на скамейке перед домом братства не стесняясь посторонних.

– Я пьяная, – облизываю ухо британца, и он прикусывает нижнюю губы до крови, заглушая рвущийся стон. – И ты с радостью этим воспользовался бы, Хард, – наглаживаю член британца через ткань джинс, чувствуя, как он стремительно твердеет. Это тебе месть за моё неудовлетворение в спальне!

– Но мне пора домой… – нежно целую этого поплывшего мальчишку и заставляю себя подняться на ноги.

В какой стороне мой дом?

«Алкоголь отравил твой мозг!»

Ведомая пьяным, сбитым ориентиром, оступаясь на каждом шагу, бреду по темной дороге. Голова жутко кружится и чем дальше я ухожу от дома братства, тем меньше света и больше тишины.

– Проклятье! – оступаясь и потеряв равновесие, падаю на асфальт, сбивая колени в кровь. Острая боль пронзает тело, напоминая о душевных увечьях, причиненных мне в этом рассаднике извращенцев и подонков.

Как жалкая, всеми брошенная, пьяная девчонка ползу на четвереньках прочь от места, в котором мне причинили боль. И мне глубоко плевать насколько комично я выгляжу со стороны! Студенческие вечеринки – это жестокая игра без правил и если ты способна хотя бы ползком добраться до дома – уже достижение.

Музыка, доносящаяся из дома братства, становится тише, но громче мысли в моей голове и сильнее боль в сердце.

– Отвези её домой, Хард, – Кэт выбегает на улицу с остервенелым выражением лица защитницы всех слабых и беспомощных созданий, которые добираются до дома ползком.

Уморительно! Привычная вечеринка с дешевым бухлом и кучей незнакомых людей превратилась в незабываемое событие, искоркой которого стала скромница Майя Льюис.

– И лишить себя радости лицезреть её шикарную задницу? – скрещиваю руки на груди и откровенно ржу над нелепыми и пьяными попытками Майи на четвереньках доползти до дома. Как минимум, она собьет свои очаровательные колени в кровь. Как максимум, отключится на середине пути и заснет на холодном асфальте как бездомная бродяжка.

– Ты долбаный извращенец! Отвези её домой! – Кэт срывается с места и налетает на меня с кулаками. Даже бровью не веду, продолжая откровенно пялиться на задницу Льюис в этих обтягивающих и до безобразия узких шортиках. От распирающего напряжения тянет в паху. Мой член еще помнит поглаживания и заигрывания этой чертовки. Гнусный предатель!

– Да отвезу, еще несколько секунд, – отмахиваюсь от чрезмерно взволнованной Кэт, которая яростно дышит мне в лицо.

Присаживаюсь на корточки, чтобы быть на одном уровне с манящей задницей милой скромницы. Её покачивает в разные стороны, отчего аппетитная попка смешно виляет.

Смеюсь, умиляясь этой глупости как неопытный пацан. Льюис настолько пьяная, что топчется на одном месте уже несколько минут.

– И давно ты стала подругой Льюис? – выпрямляюсь и небрежно смотрю на девушку, возомнившую себя спасительницей бедных и несчастных душ таких невинных белых овечек как Майя. Но эта голубоглазая чертовка рискнула своим положением гениальной студентки в стенах университета и приняла участие в отвратительной игре, достойно ответив на мерзкие вопросы, не скатилась до нашего уровня и не перешла на оскорбления, изящно заткнув каждого желающего потягаться с ней. Напилась, продемонстрировав высокомерным подонкам, что умеет пить и держать лицо. И приставала ко мне прямо на скамейке перед домом братства. А сейчас сидит на тротуаре и не понимает, почему её возвращение домой затягивается. Ну, что за девчонка?

Стоп! Что это со мной? Я что восхищаюсь Льюис?…

– Кто-то должен защищать её от твоего чрезмерного влияния и… – запал Кэт иссякает на глазах, разрушаясь и превращаясь в пепел под моим непроницаемым взглядом.

– Что же ты не заступилась за нее во время этой идиотской игры? – шарахается от меня, словно я залепил ей пощечину. Нижняя губа Кэт предательски трясется. Я попал в самую цель!

– Именно! Единственный, кто может защитить её – это я. Так что не строй из себя хорошую подругу для девушки, которой будет достаточно несколько раз мило улыбнуться, и она уже проникнется к тебе симпатией. – В попытке защититься Кэт открывает рот, собираясь сказать что-то гадкое, специально приготовленное для меня. Но обескураженно хлопает ресницами, не находясь с ответом.

Дружелюбно улыбаюсь защитнице-неудачнице, но взгляд мой остается стальным и направляюсь к Майе. Сквозь шум музыки слышу проклятия и нелицеприятные комплименты моей личности от Кэт.

– Далеко собралась, Льюис? – смотрю с высоты своего роста на заблудшую девчонку, которая действительно не сможет без помощи добраться до дома.

Майя растерянно глядит прямо перед собой, соображая откуда доносится голос. Поднимает голову и расплывается в пьяной улыбочке, вынуждая моё сердце неприятно дергаться в груди. Это что еще такое?

Я не в силах сдержать улыбку.

– Домой, – всё также улыбчиво и беззаботно, словно ждет автобус на остановке, а не сидит на асфальте пьяная и потерянная.

– Ты в курсе, что твой дом в другой стороне? – Льюис хитрюжно лыбится, и я без понятия, что означает эта улыбка.

– Думаешь я настолько пьяная, – она пытается подняться на ноги, встает в распор, упираясь в асфальт руками и ногами, – что не знаю, где мой дом? – резко выпрямляется и теряет координацию. Майю заносит в сторону, и она валится вперед, успешно приземляясь ко мне на грудь.

Крепко обнимаю её за талию, пока очаровательная пьяная тушка не найдет опору. Льюис обхватывает меня за шею и беспардонно виснет, глазея на меня во все свои раскосые зенки. Дышит своим перегаром и бесстыдно лыбится.

– Учитывая, что несколько секунд назад ты сидела на асфальте и не знала куда ползти… – она по-детски хмурит носик и смешно надувает губки. Заигрывающе перебирает мои кудряшки, чувствуя себя весьма комфортно в объятьях подонка и говнюка, которому отдала свою девственность, поставленную на кон в споре.

– Я знаю, где живу, Хард… – выдыхает мне прямо в губы и отталкивает, словно всё это время любезно позволяла мне поддерживать её. Чертова стерва!

Поправляет свои растрепавшиеся волосы и с гордо поднятой головой сильной и независимой девушки, шатаясь из стороны в сторону как на волнах, идет по тротуару.

Ну она хотя бы двигается в направлении моей машины, которую я выиграл благодаря ей.

– Я отвезу тебя домой, – чем дальше мы уходим от дома братства, тем тише становится вокруг и можно не орать во всю глотку, перекрикивая музыку.

– А тебя не хватятся на вечеринке? – Майя разворачивается и как неуклюжий клоун-акробат идет спиной назад, ослепительно улыбаюсь и наслаждаясь своим превосходством. – Девчонок разочарует твоё внезапное исчезновение, – облизывает свои пухлые губы, кокетливо стреляя глазками. Пьяная Льюис – настоящая демоница-обольстительница, привлекающая своей добротой и поражающая вульгарными действиями.

На мгновение теряю бдительность, а эта чертовка уже прижимается к моей груди и царапает спину под футболкой. Тело предательски дрожит, не подготовленное к такому нападению. Льюис отрывисто дышит мне в губы и довольно лыбится, оценивая мою реакцию.

Она снова пристает ко мне. Обычно пьяные девчонки пассивны, несут правда всякую херню, но не ищут приключений на свои задницы, а эта сама лезет ко мне в штаны. И я совершенно не против если бы Льюис несколько раз передернула мне. Блять, Хард, успокойся! Нет в этой скромнице ничего такого. Но член у меня штанах определенно со мной не согласен!

– Ты напряжен, Том… – дыхание Майи опаляет шею, и она целует меня в ямочку за ухом. Стискиваю зубы, чтобы не зарычать от желания отыметь эту тихоню в темном переулке или на задних креслах моего автомобиля. Вжимать её хрупкое, дрожащее тело в сиденья и трахать до срывающихся криков и не останавливаться даже если она будет умолять.

Проклятье!

Маленькая проказница игриво отбегает в сторону и лыбится от счастья. Чертова провокаторша! Самое противное, я даже не нахожу сил, чтобы разозлиться на неё. Майя невпопад шагает спиной назад, наслаждаясь моей реакцией на её шалости и совершенно не смотрит под ноги.

Льюис оступается и смачно приземляется на пятую точку – это ей наказание за издевательства надо мной. Да и её задница довольно упругая, чтобы смягчить падение.

– Черт, – бухтит как малый ребенок и оборачивается, прикидывая расстояние до машины. Встает на четвереньки и с уверенностью достигнуть цели, ползет в сторону припаркованной тачки.

Я бы не отказался взять ее сзади. Снова!

Дьявол! Раньше у меня не было таких проблем. Сексуальные фантазии легко удовлетворялись в постели с очередными красотками, которые прекрасно знали с какой скоростью скакать на моё члене и как работать своими болтливыми губами. Льюис – одна сплошная проблема. Каждое действие этой голубоглазой стервы болезненно отдается в паху и в своих грязных мыслях я поимел её в разных позах.

Перевожу дыхание и нагоняю уползающего гения около автомобиля. Если бы преподаватели университета, восхищающиеся исполнительной и послушной Майей Льюис увидели бы её сейчас пьяную на карачках, их хватил бы сердечный приступ.

Улыбаюсь яркому и столь красочному образу.

Майя сидит на тротуаре и разглядывает свои разбитые в кровь колени. У меня должна быть аптечка в багажнике.

– Нельзя с такими коленями носить платья. На ближайшую неделю только джинсы, – тихонько дует на ободранные коленки как в детстве приучили всех детей.

Джинсы – это хреново. Снимать их проблемно. Платья для быстрого перепихона – лучшая вещь на свете. Задрал подол и присунул. Одернул, расправил складки и снова безупречный вид.

– Дай я посмотрю, – сажусь на корточки перед Льюис и открываю аптечку, положив на асфальт. Удивленный и обескураженный взгляд Майи нервирует и заставляет прекратить эти жалкие попытки помочь.

Смачиваю перекисью ватный диск и аккуратно промакиваю ссадины. Льюис присвистывает от неприятных ощущений и пытается отползти в сторону. Я недовольно зыркаю на неё, и она послушно притихает.

Обрабатываю правую коленку и заклеиваю ссадины пластырем.

– Спасибо, – кротко, но боязливо улыбается. Ждёт подвоха моих добрых дел.

Кажется, что в чистейших голубых небесах Льюис я вижу собственное отражение и отражение своей души. Она видит меня насквозь, не прикладывая усилий и не капаясь в моем прошлом. Противозаконно смотрит прямо в душу.

Отвожу взгляд в сторону и замечаю неровности на коже в области левого бока.

Значит те шрамы, что я видел на её теле в день выполнения условия спора – следы от побоев отца. Чем бил её этот урод, оставив на теле такие глубокие отметины?

Неприятное зрелище. Обязывает к какой-то заботе, а привязанность мне не нужна.

– Что скажешь, Том? – от мягкого и чарующего голоса Майи вздрагиваю, как испуганный мальчишка.

– О чем ты, Льюис? – во рту невыносимо сухо как в пустыне, а она всего лишь томно произнесла моё имя, сексуально округляя губки.

– Тебе ведь нравится, когда я в платьях, – голубоглазая тихоня не спрашивает, она ставит меня перед фактом. В день нашей первой встречи в коридоре и библиотеке на Льюис было надето безобразно короткое платье. После заунывных лекций профессора Стоуна, когда я трахнул её на преподавательском столе, на ней было платье грязно розового цвета. Говорю же, самая удобная одежда для быстрого секса. Но с каких пор я помню во что одеты девчонки, с которыми я трахаюсь?

– Ещё тебе нравится моя задница, – выпрямляюсь и отворачиваюсь. Нужно держать дистанцию, иначе я сорвусь и поимею её прямо на асфальте.

– И сиськи… – резко оборачиваюсь, зло сверкая глазами.

На губах до сих пор остался вкус её сосков. Упругих и мягких, как желейные конфетки.

Майя просто сидит и невинно хлопает своими ресницами, поражая своей наивностью. И я ничего не могу сделать, чтобы прекратить свои мучения. Только отвезти Льюис домой и попытаться пережить ночь, надеясь, что фантазия сжалится надо мной и убережет от обнаженных образов Майи.

Заботливый Томас Хард – это что-то из области фантастики. Каждая девушка, побывавшая в его постели, мечтала о подобном отношении, а мне стоило выпить бутылку алкоголя, опьянеть и британец пасет каждый мой шаг.

Хихикаю как дурочка, просиживая задницу на тротуаре.

Но если бы не вопиющее требование высокомерного подонка видеть меня на вечеринке, ничего этого вообще бы не было.

Идиотская игра, мерзкие вопросы, гнилые улыбки и сверкающие злобой взгляды. Сидели на диване и капались в нижнем белье друг друга, выискивая самые потаенные тайны. И мои секреты всплыли наружу…

– Жалкое зрелище? – Хард склоняет голову на бок, не понимая вопроса. Печально ухмыляюсь и пытаюсь вернуться в горизонтальное положение. Приятно видеть, что Томасу хватило совести позаботиться хотя бы о моих разбитых коленях. Отчасти, все это – его вина. Если бы я не хотела идти на вечеринку, никто не смог бы меня заставить. Но я пришла и познакомилась со всей красотой и прелестью студенческой жизни, где одни принижают других, самоутверждаясь.

– Моё участие в игре, – Том вздергивает подбородок, защищаясь от возможных истерик. Британцу незнакомы женские чувства. Перепрыгивая из постели в постель очередной красотки, он никогда не задумывался о том, что его партнерши чувствуют. А сейчас Харду грозит эмоциональный шторм, к которому он не готов.

– Ты держалась лучше любого новичка, – хреновая поддержка, Том!

– О, так это ваша традиция… – мышцы на лице Томаса дергаются от моего насмешливого тона. Глаза начинает предательски щипать от едких слёз, застилающих взор. Кареглазый дьявол превращается в размытое пятно.

– Ты позвал меня на эту вечеринку и всё что произошло – твоя вина, – шатаюсь как болванчик, стараясь говорить спокойно и не устраивать истерик, которые не тронут каменного сердца этого мерзавца.

– Не я заставил играть тебя в эту игру, Майя, – брюнет стоит на расстоянии, но его дыхание долетает до моего лица и отпечатывается на коже. – Но как я сказал, ты выглядела не так жалко, как могла бы, – самодовольная ухмылка беспощадно полосует моё сердце, уничтожая все те хорошие и приятные мгновения, что были между нами. Пьяная и наивная идиотка, настроившая воздушных замков.

– Жалко выглядел бы ты, продолжи я играть дальше по правилам, Брэда! – шах и мат, козлина!

Хард может держать дистанцию, сохраняя свой авторитет, но игнорировать тот факт, что у него поджилки трясутся от одной только мысли, что я могу заинтересоваться Брэдом, бесполезно.

– Я просто забрал бы тебя из его постели на следующий день обратно в свою, – слова британца – удар под дых. Сверкает своей поганой улыбкой победителя и уничтожителя девичьих сердец и душ.

Жутко хочется подобрать камень с газона и заехать по его самодовольной, наглой роже.

– Может быть скоро так и будет… – меня пробирает мелкая дрожь. Конечно, я не собираюсь спать с Брэдом – он пугает меня сильнее всех выходок британца, но призрачная возможность поможет этому кареглазому черту понять, что моё прибывание в его постели – необходимо и важно для него.

Не желая больше продолжать губительный разговор, ускоряю шаг и двигаюсь в противоположном направлении от своего дома. Плевать! Может мне необходимо потеряться. Побродить по ночным улицам и проветрить мозги. Вспомнить, что такое приятное одиночество, когда ты никому не нужна и никто не нужен тебе.

– Майя! – выигрышная в споре машина тормозит на пустынной дороге и Хард выходит из салона автомобиля держась на расстоянии.

– Забыл дорогу домой, Том? – его передергивает от стальных ноток в моем голосе, одновременно наполненном ехидством и не скрываемой болью. – Спроси у своих друзей, они знают всё.

– Я не настолько мудак, чтобы позволить девушке ночью, одной, добираться до дома. – Томас опирается на дверь машины, готовый по свистку испариться из поля зрения и не доводить до крайности, нервируя меня.

– Какая забота. – Меня трясет от холода и истерики, вместе с тем от слез, стекающих по щекам я чувствую некое облегчение и странное тепло.

Желание бродить по ночным переулкам, лелея свою боль, резко пропадает.

Молчаливо сажусь в машину, пока Том всё еще стоит на улице, очевидно соображая куда я делась.

– Можешь рассказать… – Хард начинает издалека, осторожно подбирая слова, но бестактно косится на мой левый бок. Не могу обвинять его в любопытстве – это вполне естественно для человека.

– Забудь то, что видел! Учитывая твое врожденное безразличие ко всему, для тебя это не составит труда. – Хард смотрит прямо на освещенную фарами дорогу, сжав челюсти от бурлящей злости, которую я вызываю в нем своим непокорным поведением. Конечно, ведь я почти подрываю авторитет его абсолютной власти среди друзей. Какая-то жалкая девчонка, которую бил отец, осмеливается проявлять такое неуважение, когда у неё так любезно выпытывают прошлое, якобы, пытаясь, помочь.

– Если бы ты кончила, то не принимала бы сложившуюся ситуация так близко к сердцу.

– Что? – моему возмущению нет предела. Я вижу отражение Харда в лобовом стекле и снова это острое желание распустить руки, чтобы хорошенько врезать ему, стерев с лица эту довольную ухмылку.

– А тебе стоило бы проявить больше уважения к девушке, благодаря которой ты выиграл спор, оградив её от тупости своих друзей. Но друзей не выбирают, да? Дружишь только с теми, с кем выгодно и кто повышает твой авторитет. – Британец сжимает руль до побеления костяшек и резко тормозит около моего дома. Такой неблизкий путь, но такая короткая беседа.

– Скажи спасибо, что я вообще за тобой пошёл. – Он цедит сквозь сжатые зубы каждое слово. Не смотрит на меня. Но пышет злобой и ядом, как и все из его окружения.

– Считаешь это благородным поступком? Ну так засунь себе его в задницу! – клацаю зубами в паре миллиметров от его уха, выплёвывая слова как грязь ему в лицо, и сломя голову выхожу из машины, опасаясь, что Том попытается остановить меня.

Но он уезжает, оборвав на незаконченной ноте свой не состоявшийся благородный поступок.

Никто не предупредил, что жуткое похмелье на следующее утро – это пытка и плата за выпитую бутылку спиртного. Голова пульсирует от тупой, распирающей боли, когда малейшее телодвижение отдается ритмичным стуком в висках. Солнечный свет причиняет резкую боль глазам, и я посильнее натягиваю одеяло, чтобы прекратить эти мучения.

События вчерашнего дня постепенно всплывают в протрезвевшем разуме: скопище болванов на одном квадратном метре, реки дешевого бухла и громкая музыка, пьяные студенты, идиотская игра, отвратительные вопросы, бутылка алкоголя, опьянение и публичные попытки приставать к Харду на скамейке перед домом братства…

Что?

Резко сажусь на постели и как неваляшка кланяюсь вперед и назад, охая от нарастающей головной боли. На глаза нещадно давит. Но похмелье – наименьшая из моих проблем. Я действительно приставала к Харду? И что именно я делала?

«Облизала его ухо и наглаживала член. Ему понравилось. Можешь собой гордиться» – чувствуется хорошее настроение моего подсознания, готового язвить и портить мой день своими шуточками.

– Боже мой! – прячу лицо в ладонях, испуская протяжный стон.

Алкоголь на меня плохо влияет, но и придает храбрости. Если бы не бутылка дешевого пойла, я не смогла бы достойно вынести игру, раскрыв темные секреты своего детства. Самое приятное, что никто не проявил ни сочувствия, ни жалости. Подобная забота со стороны незнакомцев сломала бы меня, пошатнув хрупкое душевное состояние и я обязательно пустилась бы рассказывать историю о несчастной, бедной девушке, которую отец бил за плохие оценки. И именно поэтому она помешана на учебе и у неё пунктик на хорошей успеваемости.

Как там говорят психологи, все идет из детства?

Поэтому бутылка алкоголя и компания незаинтересованных подонков спасли меня от публичного унижения. В их глазах я теперь не только заумная студентка, но девушка с несгибаемым внутренним стержнем, которая не жалуется и не требует жалости к себе.

«Хорошая тема для нашего клуба».

– Господи, я в полной заднице!

Контрастный душ помогает взбодриться и привести мысли в порядок. Сонливость и напряжение освобождают тело и смываются вместе с мыльной водой.

Мои секреты стали достоянием общественности – не самые страшные и грязные, но сугубо личные и травмирующие.

Студенческая жизнь такова, что любое откровение и любая правда могут трансформироваться в насмешки и слухи. И помимо негласной девушки Харда, отдавшей свою девственность в споре, превращусь в девушку с тяжелой жизненной судьбой.

Британец ещё в первый день нашей встречи у меня дома что-то заподозрил, рассматривал мои шрамы, а вчерашняя игра всё подтвердила. Надеюсь только, что врожденное безразличие, отсутствие сострадания убережет меня от расспросов Томаса. Учитывая его бестактное поведение прошлой ночью, проблем возникнуть не должно.

Харду не нужны мои печальные истории, а мне эмоциональная привязанность к человеку, которому взбредет в голову проникнуться моими проблемами.

Первое занятие на факультативе по живописи должно помочь мне забыться и абстрагироваться от всего того дерьма, в котором я оказалась по собственной глупости.

Решаю не тратить время на завтрак. От еды меня воротит, а во рту стоит жуткий сушняк. Бутылка воды с похмелья и таблетка аспирина – поистине целебные вещества.

Занятия по живописи мистера Ральфа проходят на территории университета, но в отдельно стоящем здании. Не встретишь любопытных зевак-студентов, слоняющихся без дел по коридорам, впитывающих новые слухи для обсуждения. Пристальное внимание мне не к чему. Одно из преимуществ в арсенале гениальной студентки – освобождение от лекций по субботам. Лучше сосредоточиться на белоснежном полотне и придумать миллион и один способ как убедить всех, что выдающаяся студентка Майя Льюис также блистательна и в живописи, не опозорившись при этом на весь университет.

Студия живописи – небольшое светлое помещение, заставленное мольбертами, этюдами и громоздкими масляными картинами как достойный пример к которому должен стремиться каждый начинающий художник. Тюбики с красками хранятся в небольших деревянных комодах, в выдвижных ящиках обитают картины прошлых лет, а кисточки разных размеров, плотно прижатые друг к другу, стоят в подставах ворсом вверх.

Высокие окна освещают маленькую обитель искусства. Дневной свет – важный инструмент для художника.

Около моего мольберта с белым полотном стоит небольшой столик, на котором разложены кисти разной толщины, масляные краски, стаканчик с водой и палитра для создания новых цветовых гамм.

На спинке стула висит фартук и подражая своим товарищам по искусству, надеваю спец-халатик, чтобы великий недохудожник не испачкал краской свою очаровательную мордашку.

Наша группа одаренных творцов прекрасного маленькая и довольно уютная. Живопись – это действительно дар, которым обладают единицы, поэтому спрос на факультатив небольшой. Господи, ну что я здесь забыла?

Грациозно занимая свои места за мольбертами, на первом плане сидят три девушки, одна из которых – Кэт.

Три мольберта стоят позади, один из которых занимаю я. Небеса уберегли меня быть выдающимся лидером очередного факультатива. Возможно, никто и не увидит мои жалкие попытки нарисовать что-то стоящее.

Пепельные волосы Кэт собраны в высокий пучок, чтобы не мешать творческому процессу и не отвлекаться на непослушные пряди. Она несколько раз оборачивается и подбадривающе мне улыбается, но во взгляде её изумрудных глаз сквозит замешательство. После вчерашнего ей неловко также, как и мне. Узнать чужие тайны – очень интимный момент, а мы с Кэт еще не такие подруги, чтобы изливать друг другу душу. Хотя если признаться честно, я ждала от нее поддержки, желая увидеть бойкий нрав этой девушки в действии. Но Кэт предпочла молчаливо наблюдать и слушать, не ввязываясь в конфликт. Нельзя её винить, но неприятный осадок на душе остался.

– Наше первое занятие, господа художники, – столько пафоса, что я непроизвольно прыскаю от смеха, скрываясь за мольбертом, – знакомство с вами и вашим внутренним миром. Хочу, чтобы вы отразили состояние своей души на чистом холсте бумаги, взглянув на которой я сразу же понял, что творится у вас внутри, – мистер Ральф прикладывает ладони к сердцу, мечтательно устремив свой взор в пространство.

Мне бы сейчас похмелиться, а не вытаскивать печаль и тоску из души, облачаю их в картину.

– Хочу узнать в… – прекрасные, высокие речи мастера прерываются наглым и нетерпеливым стуком в дверь и незваный гость даже не дожидается разрешения, чтобы войти. Только один человек способен на такое хамское поведение…

Дверь судорожно открывается и когда на пороге появляется его высочество Надменная Задница сердце уходит в пятки от страха.

– Мистер Хард? – британец широко улыбается профессору и бесшумно прикрывает дверь, извиняясь за вторжение.

Не позволяйте ему остаться! Умоляю.

Устремляю просящий взгляд на мистера Ральфа, но тонкая, впечатлительная натура художника полностью поглощена таким интересным и ярким объектом, как Томас Хард.

– Вы разве записаны на факультатив?

– Мистер Ральф, это же искусство, – медленно плывет к свободному мольберту, – разве можно предугадать, когда вдохновение снизойдет на тебя и заставит творить? – от чарующего и тягучего голоса Томаса, похожего на приторную карамель, меня передергивает. Не выдерживаю и оборачиваюсь, пуская в Харда холостые убийственные молнии. Кареглазому черту абсолютно плевать! Натренированный безразличием и развивший чувство абсолютного превосходства, Том не обращает внимания на мое возмущение.

– Позвольте остаться и понаблюдать за творческим процессом? – любезность британца хлещет через край, как дешевое вино. Хард ослепительно улыбается и обращает взор своих полыхающих омутов на меня, приковывая взглядом к месту.

Замечательно! Новый способ развлечения для кареглазого дьявола – издеваться над моими художественными навыками.

– Оставайтесь, мистер Хард, оставайтесь, – тревожно смотрю на мастера, уповая на чудо и изменчивость решения художника, но мистер Ральф ослеплен харизмой этого подонка и слишком впечатлен разыгранным спектаклем. Его даже не волнует возмутительный факт того, что Хард занял свободное место за мольбертом до того, как получил разрешение остаться.

Как любой итальянский художник Бернард Ральф – очень чувственная, тонкая и эмоциональная натура, живущая мечтами в воображаемом нарисованном мире. Красивые речи об искусстве зажигают его сердце, до краев наполняя любовью. В свойственной манере для многих художников мистер Ральф всегда носит яркие береты и обладает завивающимися усами, кончики которых смешно подрагивают, когда мастер улыбается.

Напеть дифирамб и получить одобрение художника для Харда не составило труда.

Умеет подлизывать задницу ради достижения своих целей!

– У вас есть несколько часов, чтобы подумать об образах вашей картины, – Томас насмешливо усмехается, развалившись на стуле как гребаный завоеватель мира. – Представить их. Ярко и красочно. – Меня бросает в пот. Чем больше мистер Ральф говорит, тем страшнее начинать. Один вид красок и кисточек меня пугает. Я не умею обращаться с художественными инструментами. Живопись – вообще не моё! А еще Хард сидит запредельно близко и дышит мне в спину, подготавливая язвительные шуточки.

Это всё последствия похмелья.

– Не теряйте драгоценных минут, – голос мистера Ральфа выводит меня из ступора, и я несколько раз моргаю. Разглядываю тюбики с красками, касаюсь кончиками пальцев мягких кисточек. Я в ужасе от того, что со всем этим делать! С чего начать?

– Ты выглядишь так, словно тебя завели в секс-шоп и бросили, заставив самостоятельно выбирать игрушки… – возмущенная таким заявлением, вспыхиваю негодованием и оборачиваюсь, тараня Харда взглядом. Мои щеки пылают от стыда, а злость желает вырваться наружу и поразить этого несносного подлеца, нарушающего моё спокойствие.

– Это всего лишь краски, Льюис.

Кареглазый черт прав. Это курсы живописи, а не игра на выживание. Попробовать что-то новое – это опыт.

Дрожащей рукой беру тюбик с черной краской и откручиваю колпачок и всё это под пристальным вниманием шоколадных глаз. Нахожу палитру овальной формы с небольшим отверстием для большого пальца и выдавливаю каплю краски на деревянную поверхность, временно отложив инструмент художника в сторону.

Теперь кисть.

Нужно четко представлять, что именно ты хочешь нарисовать: изящные и тонкие линии или размашистые и большие; чувственные или грубые образы.

Я даже не знаю, как правильно держать кисточку в руке, поэтому выбираю с ворсом средней толщины. Руки так нещадно трясутся – нужно было похмелиться, хоть немного – что я роняю кисть на пол и в творческой тишине студии кажется, что рухнул небоскреб.

Хард довольно фыркает и только опасение, что его выставят за дверь как нарушителя тишины и покоя, удерживает эту скотину от припадочного смеха. Тоненькая кисточка лежит возле ног британца.

От несправедливости готова завопить в голос или разрыдаться. Поджимаю губы и наклоняюсь, чтобы подобрать утерянный инструмент, но непроизвольно скольжу взглядом наверх, бесстыдно разглядывая Томаса. Как назло, задерживаю взгляд в области паха Харда, которым эта скотина ради смеха и развлечения, намеренно подмахивает. Я подпрыгиваю на стуле, не зная куда деться от стыда.

– Вдохновляешься, Майя, – обворожительная улыбка подонка пленит моё сердце и заставляет поднять взгляд.

Хард обладает особой властью и силой, когда я так низко опустилась перед ним.

Резко выпрямляюсь, отбрасывая растрепавшиеся волосы в стороны и крепко сжимаю проклятую кисточку в ладони.

– Искусство – это спокойствие, а ты вся напряжена, – Томас привстает и вместе со стулом почти вплотную подсаживается ко мне со спины. Резкий и острый запах ментольной свежести проникает в легкие. Я судорожно сглатываю, сильнее сжимая кисточку. Близость Харда меня волнует. И совершенно не трогает этого подонка.

Британец расслабленно сидит за моей спиной, осматривая студию и всматриваясь в образы и линии на мольбертах девушек. Безупречный и холеный мерзавец рядом с которым мне трудно дышать и четко мыслить. Маленький образ настоящего и губительного совершенства за моей спиной облачен в привычную для себя одежду: белоснежная футболка и темно-синие джинсы.

– Давно ты перестала носить лифчик? – Хард заглядывает мне за плечо, откровенно разглядывая грудь под тонкой тканью футболки. Горячее дыхание британца приятно ложится на кожу и струится по плечам, забираясь под футболку и легко касаясь упругой груди. Соски твердеют и возмущенно торчат – маленькие предатели.

Ведёт себя как ни в чем не бывало. Словно и не было вчерашних обидных слов и его низкого поведения. И куда делась моя злость на Харда?

– Смотри как бы твои соски не прорвали футболку, – от теплого смеха Харда острые мурашки бегут по позвоночнику. И я очень рада тому, что мои колени сбиты в кровь и на смену платьям пришли суровые, плотные джинсы. В противном случаем, шаловливые пальцы Томаса уже давно бы забрались в мои трусики, чтобы проверить мою реакцию на его пошлые шуточки. И я не стала бы сопротивляться.

– Если отпечатать твои соски на белоснежном полотне, – Хард вдавливается грудью мне в спину, заставляя сидеть прямо, – они будут похожи на мелкие бусинки…

– Пожалуйста, прекрати… – хриплый голос выдает моё возбуждение, а фантазия рисует яркие образы как Томас, используя тонкую кисточку, наносит краску на мою грудь…

Невыносимая пытка!

– Нет, ну серьезно, когда ты отказалась от нижнего белья? До или после того как я трахнул тебя? – никто же не слышит, как он вопит у меня под ухом, грозя нарваться на крупные неприятности? – Стала настоящей женщиной и возникло желание раскрепоститься. Долой бюстгальтер, свободу сиськам! – громкий шёпот Харда набирает обороты и звенит у меня в ушах.

– Ради бога, заткнись! – обозленно рявкаю на всю студию, приковывая к себе внимание каждого художника. Они синхронно оборачиваются на мой вопль и непонимающе хлопают глазами.

– Простите, мисс Льюис? – мистер Ральф что-то говорил в момент моего эмоционального всплеска и принял мои слова на свой счёт? Озадаченный и немного растерянный вид мастера свидетельствует именно об этом.

Будь ты проклят, Хард! Чтобы у тебя больше не стоял ни на одну девушку, кроме меня, гребаный подонок!

– Простите, мистер Ральф… – извиняюще улыбаюсь и пытаюсь слиться с чистым полотном. Нарисовать мне все равно ничего не удастся. Зато кареглазый дьявол получает истинное наслаждение от моего провала, выталкивая своей бешеной мужской энергией ничтожные капли моей уверенности.

Мистер Ральф хочет познакомиться с внутренним состоянием наших юных душ. В случае с Хардом, полотно можно было бы закрасить в черный цвет, сплагиатив Малевича. Но Бернард не сказал, какой именно должна быть картина. Абстракционизм мне в помощь!

Моя картина – переплетение черно-белых линий и цветных вкраплений, остающихся на полотне от взмаха кисти. Плотные линии выполнены толстой кистью, белые – менее заметные, но сталкиваются с черными дорожками, проникая в них.

Замысловатый и хитросплетенный узор отражает не только состояние моей души, но и движение по жизни. Хорошее и плохое так сильно переплелось, что стало неделимо и лишь цветные капли краски, как сладкая крошка на десерте – новые и яркие события.

До конца занятия Хард ведет себя подозрительно хорошо и тихо. Боится получить палитрой по своей наглой роже, запачкав симпатичную мордашку. Его покладистость меня немного пугает. После штиля всегда назревает буря, готовая обрушиться на всех несчастных. Но британец хотя бы позволяет мне закончить работу в тишине.

– Предлагаю начать с мисс Льюис, – от души хочется шарахнуть мистера Ральфа по голове одной из его картин! Почему я первая? Это возмутительно вот так сразу выставлять меня на всеобщее обозрение как самого неопытного художника.

Хард сзади ликует и готов на руках вынести меня в центр студии лишь бы насладиться моим провалом.

– Хорошо… – обреченно пищу и прихватив картину с мольберта подхожу к мастеру.

Мистер Ральф любезно позволяет моему шедевру занять место на этюднике, выставив сие великое произведение на обозрение.

– Состояние моей души – это постоянная череда плохого и хорошего, которые настолько связаны между собой, что… – второй день подряд публичные откровения. Сначала глупая игра и болезненные вопросы, теперь самоанализ и понимание своего внутреннего состояния. Дальше что? Лекция от Майи Льюис о том, как остаться хорошим человек после жестокого и несправедливого обращения отца?

– Поэтому в вашей картине доминируют черные и белые краски? – мистер Ральф задумчиво всматривается в линии, читая скрытый смысл, заложенный в них.

– Да. В моем мире все делится на черное и белое, а цветные вкрапления… – это яркий вихрь событий и чувств с появлением Харда. Несносный подонок раскрасил бурными красками мою жизнь. И ему необязательно об этом знать!

– Что-то совершенно новое в вашей жизни, – мистер Ральф заканчивает мою недосказанную мысль, задумчиво покручивая правый ус. Ему действительно нравится картина?

– Я впечатлен, мисс Льюис, – с мастером соглашаются и девушки в первом ряду, чьи произведения, гораздо ценнее моих.

– Вы серьезно верите в весь тот бред, что она несет? – зверский рокот Харда заполняет маленькую студию. – Размалевала полотно красками и выставила это за картину! – порывисто вскакивает на ноги и пружинит на пятках, готовясь к смертоносному прыжку, чтобы порвать меня на кусочки. Штиль сменился сокрушающим ураганом…

– Успокойтесь, мистер Хард, – спокойно, но решительно, мистер Ральф призывает обезумевшего от ярости Томаса одуматься и успокоиться.

– Это полная херня! – отпинывает стул ногой и специально задевает мой мольберт, ножки которого складываются, и он падает на пол. Погром и хаос учиненный Томом.

Единственное в чем Хард талантливее меня – это живопись. Но и здесь я обскакала его. Репутация исполнительной и хорошей студентки делает всё за меня.

Но я не думала, что Томаса это так сильно заденет.

Плохие и неприступные мальчики такие чуткие и ранимые.

Публичное унижение для Харда хуже смертной казни. Никто не знает причину бурного и неадекватного поведения британца и объяснить его не в силах. Придерживаться позиции того, что это просто Томас Хард и его отвратительный характер, который он всегда проявляет, очень удобно. И только я знаю истину взрыва кареглазого черта, учинившего погром в маленькой студии.

Поставить меня на место Харду помешали не только посторонние, но и мой престижный статус умной студентки. Томасу не нужны лишние проблемы в качестве нотаций от всех преподавателей университета, которые слетятся на мою защиту как суетливые мамы-курицы. Устроить погром и весьма деликатно заявить, что я полная бездарность в живописи – единственный доступный способ выпустить пар.

А потом Хард ушел. Обозленный и расстроенный. И отвратительное чувство вины беспощадно вгрызается в моё сердце. Нанесенная мной обида слишком сильно задела Томаса. Обычно так парень обижается на свою девушку, потому что слова дорогого и близкого человека сильно ранят. Но Хард – не мой парень, а я не его девушка.

– Том! – Где это видано, чтобы я бегала за парнями, вымаливая прощение. Возмутительно! Еще и грудь безобразно трясется и скачет. Нужно было надеть лифчик! Как я вообще могла забыть о нем?

«Да перед Хардом, ты готова из трусов выпрыгнуть».

Не правда!

– Том, подожди! – знаю, что он слышит мои крики, эхом разносящиеся по коридору, но задетая гордость не позволяет остановиться. Британец продолжает идти быстрым шагом.

– Хард! – нагоняю его и дергаю за руку в попытке остановить этот марафонский забег, к которому моё неспортивное тело не привыкло.

– Ну чего тебе еще нужно, Льюис? – разворачивается молниеносно быстро, как хищник, готовившийся к нападению. Я одергиваюсь и боязливо вжимаюсь в ближайшие шкафчики, но пытаюсь держать лицо. Нельзя показывать таким обозленным мальчикам, как Хард что его поведение задевает меня. Один промах и брюнет учует мой страх как голодный хищник, воспользовавшись моей слабостью.

– Прости. Я не хотела задеть или обидеть тебя, – подбираю правильные слова, сглаживая углы нашего общения.

– Думаешь, меня это волнует? – перекатывается с пятки на носок и держит марку неприступного, бесчувственного подонка. Избегает моего взгляда, потому что его собственный выдаст истинные переживания брюнета.

– Учитывая, что ты устроил переполох и разгромил студию, да, волнует, – зыркает на меня, сверкая карими омутами.

Бестактно лезу к нему в душу, ковыряясь в его проблемах и травмах, глупо надеясь, что смогу помочь. Харда это не устраивает. Для девчонки, которую он просто трахает, я слишком много себе позволяю.

– Я знаю, что…

– Ничего ты не знаешь, Майя, – так ядовито-отвратительно мое имя еще никто не произносил. Но я достойно выдерживаю непроницаемый и холодный взгляд Харда. Разговор ему не приятен, но он продолжает участвовать в нем противореча сам себе.

– Я видела твои рисунки, – он бледнеет и покрывается испариной. – Они потрясающие! – размахиваю руками, не справляясь с восхищением от картин Харда.

– Говори, тише, – Том раздраженно шикает и приближается ко мне.

– Да вокруг никого, – заглядываю за спину британца, выискивая потенциальных любопытных зевак, питающихся университетскими слухами. Но коридор пуст – не единой живой души. Чего Хард так боится? Неужели никто не знает о его страстном увлечении кроме меня?

– Ты и без меня прекрасно знаешь насколько хорош, – кареглазый черт вскидывает брови и лукаво лыбится, боже, о чем он думает. – В живописи, – хриплю от смущения и лютого волнения. – У твоих рисунков особая энергия и ты чувствуешь тех, кого изображаешь.

– Ты замолчишь или нет? – Том озирается по сторонам. В любой момент из-за угла может выйти заблудший студент, прославив кареглазого обольстителя на весь Беркли, рассказав о его хобби, которое не соответствует статусу альфа-самца и подонка.

Университет – не место для секретов и откровенных разговоров.

– Боишься, что все узнают о твоем секрете? – вызывающе скрещиваю руки на груди, показывая, что так просто ему меня заткнуть. – Какая разница, что думают другие? Главное, чего хочешь ты. – Почему мне так важно переубедить Тома? Потому что никто не знает его настоящего, а мне он позволяет. По-своему, огрызаясь и замыкаясь, но впускает в свою покорёженную жизнь.

– Не хмурься ты так, Хард, – разглаживаю его брови большим пальцем, вгоняя британца в ступор и непонимание. Брюнет озадаченно следит за моими действиями и молчит, не зная, как реагировать. Его карие глаза смешно фокусируются на моем пальце, а сосредоточенное выражение малого ребенка умиляет.

Неужели никто и никогда не проявлял к Томасу искренней заботы и настоящей поддержки? Или он элементарно отвык от этих чувств?

– С твоими шедеврами в живописи, – аккуратно убирает мою руку от своего лица, – мне не тягаться.

Расплываюсь в счастливой улыбочке. Взят правильный курс в нашем диалоге.

– Размалюешь еще несколько картин, и мистер Ральф воздвигнет тебе памятник при жизни за твои выдающиеся успехи в живописи, – Хард пафосно прикладывает ладонь к сердцу, как артист Бродвея, ломая передо мной комедию.

– Репутация пай-девочки делает за меня всю работу, – небрежно пожимаю плечами и без тени лукавства смотрю на Томаса.

Брюнет облизывается и подтирает губы тыльной стороной ладони: слюни или яд.

– А преподаватели знают, что их пай-девочка, – Хард шепчет прямо мне в губы, – трахается с плохим мальчиком? – манерничает и покачивает головой как настоящий взрослый, отчитывающий ребенка за проступок, осуждающе цыкая мне в лицо

Струйка пота стекает по спине от перенапряжения.

– Если кому и ходить на факультатив по живописи – так это тебе, – завожу по-новой свою шарманку и минутное превосходство Харда тает как утренняя дымка. – Мистер Ральф…

Кареглазый дьявол не выдерживает моего неугомонного стремления затащить его задницу на курсы, о которых он грезит днями и ночами. Жестко хватает меня под локоть и грубо вталкивает в лаборатории биохимического факультета. В потемках припечатывает к стене и ядовито шипит в губы:

– Да, заткнешься ты сегодня?

Хард нависает надо мной несокрушимой горой, упираясь ладонями в стену по обе стороны от меня. Соблазнительный вид открывается мне на руки Томаса: напряженные, исполосованные набухшими и выпуклыми венами.

– Хотя бы попробуй, – Хард закатывает глаза и стонет от дикого отчаянья, потеряв последнюю надежду отвязаться от меня.

– А ты настырная, да, Майя? – хитрая улыбочка застывает в уголках губ, а озорные искорки блестят в глазах.

Хард опускает шторку на двери в кабинет и запирается на замок. Теперь никто не знает, что мы здесь и чем занимаемся…

Почему я всегда оказываюсь в маленьком, душном помещение наедине с Хардом? Позволяю ему бесцеремонно прижимать себя к стенке и подавлять меня своей бешеной мужской энергией. Я ведь ему помочь хотела, а британец загнал меня в угол, как зашуганного кролика чье сердце стучит в пятках.

– Ты должен попробовать, – Томас насмешливо покачивает головой, поражаясь моей упертости.

– Тебе больше всех надо, Майя? – шумно втягиваю воздух через нос, отчего грудь вздымается на уровне лица кареглазого черта. Моё имя на его губах – это какая-то извращенная пытка. Хард ничего не делает, просто стоит рядом, а внизу живота у меня приятно тянет и знакомое жжение нервирует между ног

– Ты не видишь свои рисунки так, как их видела я, – с таким сердечным стремлением пытаясь вдолбить в кучерявую голову этого обаятельного мерзавца простую истину, что готова встряхнуть его за грудки. – Они безупречные! – Хард не смотрит мне в глаза. Боится проиграть эту битву, но продолжает подпирать меня своим массивным телом, лишая свободы.

– Тебе нужен хороший наставник, который в полной мере раскроет твой потенциал и мистер Раль… – Томас затыкает меня жестким поцелуем и остатки слов тонут в соприкосновении наших губ. Протяжно вскрикиваю от бесцеремонного покушения на мои слабенькие и податливые губки.

– Заткнись, Льюис, – Хард отталкивается от стены и напоследок прикусывает мою нижнюю губу.

Отходит на почтительное расстояние, возвращая мне личное пространство, а себе контроль.

– Мистер Ральф именно тот человек, которому ты сможешь открыться и довериться, – Том стоит спиной ко мне, изо всех сил сражаясь с яростью и злостью, – и…

Хард разворачивается на месте, пронзая насквозь мое пугливое сердце потемневшим от гнева взглядом и набрасывается в диком и голодном поцелуе. Требовательно сминает губы и грубо толкается языком в мой рот, обводя кончиком вверх нёба и знакомясь с новой территорией.

Его разозли мои слова или он просто нашел повод для поцелуя?

– Тебе доставляет это удовольствие, да, Майя? – соприкасает наши лбы и разглядывает деяние губ своих. Мои покраснели от поцелуя и приходя в каком-то трансе, не могу сосредоточиться.

– Мне просто нравятся поцелуи, – провожу пальцами по раскрасневшимся губам и тру подушечки пальцев, тактильно запоминая касания брюнета.

Том пристально следит за моими движениями затуманенным похотью взглядом, и совершенно не стесняясь моего присутствия оттягивает джинсы в паху. Подавляю скулеж, кусая истерзанную нижнюю губу, но уже слишком поздно.

Я бесстыдно пялюсь на выпирающий бугорок у него в штанах и Хард ловит меня с поличным.

– Помнишь, что было вчера, Майя? – боже, пожалуйста, нет! Томас прижимается ко мне своим упругим и горячим телом, и низом живота я чувствую его эрекцию. – Ты приставала ко мне на улице и лезла в штаны, – россыпь влажных поцелуев на шее.

– Не была такого, – выдыхаю на грани падения в обморок. Я ещё не привыкла к возбуждению, как и не привыкла к тому, что у самого популярного и желанного парня университета стоит на меня.

– Ах, да, – обдувает мокрую кожу после поцелуев огненным дыханием, – ты просто наглаживала мой член через джинсы, – Хард прижимается губами к моей щеке и стеклянным взглядом следит за моей реакцией.

Он берет мою руку и прижимает к паху, заставляя почувствовать его возбуждение. Я отрывисто дышу, сгорая от стыда, но отнять ладонь не в силах.

– Чувствуешь, как я хочу тебя, Майя? – рвано дышит мне на ухо, пуская электрические разряды по всему моему телу.

Облизываю пересохшие губы и несильно сжимаю возбужденный член через плотную ткань джинс. Хард запрокидывает голову назад, открывая соблазнительный доступ к его шее и глухо порыкивает.

Усиливаю давление ладони и ритмично поглаживаю возбужденную плоть. Если Хард сейчас кончит в штаны от нескольких моих прикосновений – это будет мой маленький, личный повод для гордости.

– Подожди… – перехватывает моё запястье, лишая меня возможности довести его до оргазма.

Не задаю глупых вопросов и не сопротивляюсь.

Хард безобразно близко прижимается к моей груди, запомнив, как тонко и чувственно я отзываюсь на ласки.

Не поддерживаемая бюстгальтером грудь наливается, а соски вульгарно прорываются через футболку. Томас забирается мне под одежду и от соприкосновения прохладных пальцев с горячим телом, на коже рассыпаются мурашки.

– Мне сделать это, Майя? – топчусь на месте и скулю от нетерпения и желания. Кареглазый черт кусает нижнюю губу, но ничего не делает. Теплые ладони приятно поглаживают мои бока и дрожащей живот, а грудь болезненно ноет, мечтая о его сильных руках.

– Пожалуйста, Том… – выгибаясь, похабно выпячивая грудь.

Хард облегченно выдыхает и накрывает мою страдающую по прикосновениям грудь, сминая как сдутые мячики и оттягивая соски.

Опьяняющие ощущение стрелой пронзают каждый участок моего возбужденного тела. Я прикрываю глаза и вжимаюсь затылком в стену, не обращая внимания на тупую боль.

Двигаю телом, чтобы ладони Харда не стояли на месте, а ласкали меня. Еще жестче и требовательнее.

– Том, сильнее… – британец рычит мне под ухом и выругивается. Ему башню сносит от простоты и откровенности моих просьб. Еще ни одна девчонка так не извивалась под ним, когда ей ласкают грудь. Боже! Это мысль зажигает и возносит на пуховые облака, с которых сразу в омут похоти и наслаждения.

Хард терзает зубами тонкую кожу на шее, оставляя засосы и старательно массируя грудь.

– Ай, – британец пощипывает соски, покручивая между пальцами. – Не делай так, – слишком острые и болезненные ощущения не позволят мне долго продержаться.

– Как? – брюнет очаровательно лыбится и щипает сосок на правой груди. – Вот так?

– Том! – вскрикиваю от досады и жуткого возбуждения. Такой мокрой я ещё никогда не была!

Отвожу взгляд, пытаясь скрыть волнение и лихорадочные эмоции, отражающие в моих бушующих океанах. Но спрятаться от внимательного Харда, невозможно. Цепко хватает меня за подбородок и поворачивает к себе, заставляя смотреть ему в глаза.

Я тяжело дышу, но послушно исполняю волю парня, который довел меня да такого состояния.

Похотливый кобель понимает всё без слов. Для него я открытая книга, требующая должного ухода и внимания. Он расстегивает мои джинсы и приспускает, оголяя мою попку. Знакомится с моей пятой точкой, сжимая упругие половинки и одобрительно рычит, и полностью стягивает джинсы.

Хард садится на корточки и его лицо на одном уровне с самой интимной областью моего тела. Еще несколько таких выходок и от перевозбуждения я точно потеряю сознания.

Шторм в шоколадных глазах брюнета предвещает самый сильный оргазм, который только способна испытать девушка. Хард исподлобья наблюдает за сменяющимися эмоциями на моем лице: от жалкого самоконтроля до острого желания быть оттраханной.

Обольстительный подонок медленно стягивает черные трусики до щиколоток и не отрывая от меня глаз, проводит ладонью вдоль по истекающей промежности. На губах Томаса улыбка. Мои приоткрыты в немом восторженном стоне.

– Так хорошо, Майя? – Ему действительно интересно или он просто издевается?

Хард ритмичнее гладит меня промеж бедер, оглаживая складочки и задевая клитор, застыв без движений передо мной на коленях.

– Ни одна девчонка у меня не текла так, как ты, – это способ Томаса сделать извращенный комплимент, который взрывает во мне вулканы негодования и безумства.

Плотно стискиваю бедра, протестуя против этого наглого покушения на моё слабое тело. Хард вскидывает голову и непонимающе хмурится. Ладонь британца зажата в тисках. Для кареглазого черта лишиться удовольствия не так страшно, как лишить его возможности доставить удовольствие мне.

– Не смей сравнивать меня со своими бывшими пассиями, – хватаю Томаса за запястье и выдергиваю из влажных тисков, заставляю встать. – Никогда! – он нервно сглатывает, но молчит.

Без штанов качать права перед Хардом и доказывать своё совершенство – глупо и смешно. Но я чувствую заряд энергии, несмотря на комичность своего положения.

Внутренний бог Харда, наверно, гогочет от истеричного смеха, наслаждаясь такой интересной заминкой.

– Я понял, – спокойно и без капли насмешек в голосе. Пальцы Томаса липкие от моего возбуждения подрагивают и тянутся к моему горячему лону.

– Можно я продолжу? – нервно дергаю головой, пораженная такой вменяемой реакцией и Хард возобновляет свои ласки.

Ладонь брюнета у меня между ног лишает рассудка. Напрочь. Я выгибаюсь навстречу пальцам Томаса и умудряюсь вульгарно подмахивать бедрами. Мышцы ног протяжно ноют и дрожат от усталости. Заниматься сексом стоя жутко неудобно.

– Черт…

Хард сгребает меня в объятья и рывком усаживает на прохладный стол. Спущенные джинсы ограничивают свободную подвижность и подойти ко мне максимально близко Томасу не удается. Он несколько секунд обдумывает как обойти препятствие и судя по его просветленному взору, гениальная идея снизошла на кучерявую голову бесстыдника.

– Ненавижу джинсы… – негодующе рычит, но загадочно скалится.

Хард падает на колени и подлезает, смешно выныривая у меня между ног. Брюнет занимает идеальное положение на уровне моих влажных вод и, если Томасу взбредет на ум помучить меня, я смогу зажать его кучерявую голову, заставляя вылизывать меня.

Боже, о чем я думаю?

Томас обдувает мои мокрые складочки, распределяя природную смазку круговыми движениями большого пальца. Ближе прижимаюсь к пальцам брюнета, которые хочу почувствовать внутри.

– Том, сделай что-нибудь… – жалобно скулю и виляю бедрами, стараясь приподнять своё тело и поймать ускользающие от моей пульсирующей дырочки пальцы Харда.

– Сделаю, Майя, конечно сделаю, – успокаивающе гладит мои бедра и больше ничего. Просто наблюдает как я обильно теку на каждое его движение и слово.

Хард таинственно улыбается, испытывая дикий кайф от той власти, которой он обладает. Небрежно и вызывающе нежно целует меня в киску. Меня перетряхивает и тело сводит судорогой.

– Том… – Я больше не могу!

Хард выбирается из тесного пространства. Стаскивает меня со стола и разворачивает к себе спиной, заставляя сменить положение и лечь на прохладную поверхность стола. Сколько химических опытов было здесь испытано, но настоящая химия происходит сейчас.

Кареглазый дьявол небрежно своей ногой толкает мою правую ногу в сторону, открывая более доступный и удобны способ добраться до меня.

– Ну, что Майя, – похабные губы Харда парят над моим ухом, опаляя мою нежную кожу, пропуская табун мурашек по телу, – так хорошо?

И его пальцы надавливают на мой клитор, и я чувствую, что ответ на вопрос течет по внутренней стороне моих бедер. Впиваясь в нижнюю губу зубами, прокусывая ее до крови, не позволяя ни единому звуку вылететь наружу. Металлический вкус во рту приводит меня в себя, опьяняя еще сильнее, и кнопка «чрезвычайная ситуации» в мозгу горит ярко-красным цветом, призывая к немедленным действиям.

Верчусь под ласками Томаса и виляю задницей. Брюнет настырно и упорно ласкает меня, как я и мечтала всё это время, нависая своим массивным телом, еще сильнее вдавливая в хрупкий стол. Мне не чем было дышать, и я изнемогаю, истекая потом. Внизу живота нещадно пульсирует, а образовавшийся узел причиняет томящуюся боль.

Томас оттягивает мочку моего уха кончиками зубов и резко отпускает. Что-то между стоном и звуком раненого животного вырывается из моей груди. Чем пытливее пальцы Харда ласкают меня, тем сильнее я раздвигаю ноги. Британец прикусывает влажную кожу на моей шее и прекращает свои пытки, изящным и скользким толчком вводя в меня два пальца.

– Боже, Том, да… – запрокидываю голову назад и позволяю себе громкий стон облегчения. Затылком чувствую удовлетворенную ухмылку британца. Он привык к подобной реакции девушек на его ласки, но со мной все иначе. Я знаю.

Хард поступательно набирает ритм, растягивая меня под себя. И для себя. Размеренно вводит пальцы и выходит, оставляя пульсирующую пустоту. Извиваюсь и скулю. Наплевать, что мои стоны могут выдать нас. Просто хочу раствориться в ласках Харда.

– Том, пожалуйста… – плотно обхватываю стеночками его пальцы, готовая кончить.

– Ты хочешь кончить от моих пальцев или члена? – Безумие. Беспощадная игра с моим телом.

– Да… – мне не хватает более вразумительных слов, чтобы донести свою мысль. Бессвязно стонать и подстраиваться под движения Томаса – всё, что мне доступно.

Сквозь пелену возбуждения слышу характерный звук расстегнувшейся молнии и шебуршание за спиной. Под мой дикий визг Хард лишает меня своих пальцев.

Я поворачиваю голову, наблюдая за Томасом стеклянным взглядом. Пальцами собирает мою влагу и смазываем колом стоящий член. Требовательно виляю задницей, призывая немедленно заполнить меня.

Хард придерживает член у основания и упирается головой в промежность, но не торопится заполнить меня. Это пытка! Упираюсь горячим лбом в холодную поверхность стола, испытывая великое наслаждение.

– Пожалуйста…

Томас похлопывает членом по клитору и проводит вдоль по истекающей промежности и рывком входит на всю длину. Неконтролируемый стон вырывается из моей груди.

Хард чертыхается и сокрушается. Я слишком плотно обхватываю его и кончить он может быстрее меня.

– Ты невозможно узкая, Майя, – брюнет заводит мои руки за спину и дергает на себя, прижимая к груди и обхватывая плотным кольцом. Моя задница безобразно выпячена назад.

– Тебе же нравится, когда я так плотно обхватываю тебя, Том? – смакую каждую букву его имени и сладко облизываюсь. В отместку на мою вольность Хард кусает меня в шею и жестким толчком рвется вперед.

Боль вперемешку с нарастающим наслаждением перемешиваются. Томас забирается под футболку и остервенело сжимает отяжелевшую грудь, размеренно врезаясь в мои ягодицы.

Чувствую каждую выпирающую венку пульсирующего члена британца. Ритмичность его толчков увеличивается и шлепки разгоряченных тел сплетаются с рычанием брюнета и моими сладостными стонами.

– Мне действительно нравится твое узкое гостеприимство, Майя, – пронзает меня насквозь, добираясь до самой чувственной женской точки. – Еще мне нравится, что ты течешь как последняя сучка, когда я рядом… – оттягивает соски, яростно насаживая на себя.

Выкручиваюсь из стальных объятий Харда и падаю на стол, не в силах больше контролировать себя от настигшего оргазма. Внутри всё сокращается и сжимается, и интимные внутренние объятья становятся почти невыносимыми для Томаса. Он кончает следом, разделяя на двоих пик наслаждения. Горячая струя бьется глубоко внутри, и мелкая дрожь прокатывается по телу.

Я загнанно дышу и тихонечко постанываю. От усталости и наслаждения.

– Обещай, что попробуешь? – прижимаюсь разгоряченной щекой к столу.

– Я думал, что вытрахал из тебя эту дурь, Льюис, – кареглазый дьявол звонко хлопает меня по заднице.

– Пообещай, – у меня не осталось сил спорить с британцем. Разгорячённая лежу на столе, прижимаясь к прохладной поверхности голыми сиськами, все еще чувствую мужскую плоть Харда внутри.

– Черт с тобой, обещаю, Майя…

Новая проблема в коллекцию неприятностей, обрушившихся на мою голову с появлением Харда в моей жизни. По крайней мере, я буду знать, что попыталась. Попыталась помочь обозленному на весь белый свет и глубокого одинокому мальчишке…

Единственный выходной трачу на восстановление эмоционального спокойствия, прибывая в поисках утерянного контроля и жизненного баланса. В моей жизни стало слишком много Томаса Харда.

Каждый новый день – неизбежное столкновение с этим заносчивым подонком, которому я позволяю помыкать собой, используя моё тело для сексуальных утех. И совершенно не важно, что и я получаю наслаждения от нашей опасной игры.

Выдающаяся и примерная студентка Беркли скатилась ниже плинтуса и тискается по кабинетам с самодовольным, но чертовски привлекательным, парнем. Это плохо отразится на моей репутации белой и пушистой овечке. Если уже не отразилось…

Британец оказывает на меня дурное влияние. Я стала рассеянной и взвинченной, потому что любая встреча с Томасом лишает меня спокойствия, нервов и очень энергозатратна. Мне приходится быть наготове, имея в арсенале саркастичные подколы, чтобы держать кареглазого черта на коротком поводке и не позволять ему одерживать верх.

Постоянные мысли о брюнете выталкивают мысли об учебе, что жутко нервирует и расстраивает меня. Но самое омерзительные чувства – интерес, сменяющийся безразличием…

– Мисс Льюис, вы опоздали! Займите своё место! – не отрывая взгляда от лекций, властным тоном профессор Стоун отдает четкие указания.

Такое со мной впервые. Опоздание. Сосредоточенные взгляды студентов прикованы к моему появлению в аудитории. Вопросительная тишина витает в воздухе, настолько тяжелая и гнетущая, что я отчетливо слышу дыхание каждого человека и незначительный шелест тетрадных листов. Незаметное существование в стенах университета закончилось, но самое ужасное, что я самолично позволила вытащить себя из своей зоны невидимости.

– Эй, – Кэт громко шепчет с первого ряда, подзывает меня к себе. Преподаватель злобно цыкает на неё, но это нисколько не поумерило её пыл.

Занимаю место в первом ряду рядом со своей якобы подругой. По количеству наших встреч мы действительно похожи на хороших знакомых: общие интересы и места встреч. Факультатив по живописи и вечеринка. Вечеринка…

– Не позволяй им думать, что они доконали тебя, – оборачиваюсь на её серьезный голос, наполненный пониманием и сочувствием.

Слухи по университету расходятся быстро. Сегодня ты незаметная студентка, а уже завтра самая обсуждаемая личность в стенах института. Самое отвратительное, что уже никому не интересно как мне удалось одеть поводок на Харда, превратив в своего, хоть и фиктивного, но парня. Главные новости дня – секреты тяжелого детства Майи Льюис…

– Ты вышла из тени и твоя жизнь интереснее, чем их, – она хихикает, демонстративно прикрывая рот ладошкой, показывая, что ей искренне жаль нарушать тишину на паре, но по-другому она не может. – Мне жаль, что так вышло на вечеринке, – печальным и провинившимся взглядом Кэт всматривается в непроницаемую маску на моем лице.

Я открываю тетрадь и рисую бессмысленные, пересекающиеся прямые на листе бумаге. Так и выглядит моя жизнь, бессмысленная неразбериха.

– Всем жаль, – нервно постукиваю кончиком ручки по тетради. – Могла бы заступиться или хотя бы сделать вид, что тебе не все равно, – перевожу презренный взгляд на Кэт и хмыкаю. Набралась этих мерзких замашек от Харда.

– Ты права, Майя, – обладательница изумрудных глаз грустно улыбается. – Втираю тебе слова поддержки, а когда действительно понадобилась моя помощь, трусливо спрятала голову в песок. Прости, – Кэт сжимает мою ладонь и ловит на себе убийственный взгляд профессора Стоуна, призывающий к тишине.

Её шёпот перебивает речь преподавателя.

– Но ты теперь встречаешься с Хардом и на твоей спине автоматически появилась мишень, в которую будут целиться особенно завистливые, – меня передергивает от одного звучания его имени и на автомате я оборачиваюсь, выискивая по рядам кудрявую шевелюру брюнета. Одного мгновения хватает для столкновения с карими омутами Тома и меня простреливает, и я поспешно отворачиваюсь. Сердце бешено грохочет в груди от разрываемой меня злости и обиды, и того непонятного чувства легкой зависимости, которой я никогда не позволю взять надо мной верх.

– Все гораздо сложнее, – затылок горит от пристального взгляда британца. Я знаю, что он сосредоточенно следит за мной. Чувствую это каждой клеточкой тела.

Презренный взгляд парня, чье настроение и отношение меняется быстрее погодных условий.

Немного грубый, внимательный и спрашивающий разрешения продолжить свои безумные ласки – в кабинете и бесчувственный, высокомерный подонок – сегодня.

– Не переживай, меня этот напыщенный индюк не волнует, – расплываюсь в широкой улыбке. Хоть одна девушка не пускает слюни по Харду, а наоборот, относится с нотками презрения, воспринимая его как старый чемодан. – Но тебе нужно научиться существовать, выживать и превосходить так называемую местную элиту, – Кэт подмигивает мне, раскачиваясь на стуле и раздражая своим бесцеремонным и вызывающим поведением на лекциях преподавателя. – Раз уж ты захомутала их главного предводителя.

Соответствовать Харду и его компании – последнее чего я хочу. Отомстить в рамках университетской жизни, публично и у всех на глазах – цель сегодняшнего дня.

Остаток лекции проносятся мимо меня. Не слышу, не запоминаю и не записываю слова преподавателя. План мести должен быть идеальным и соответствовать всем студенческим нормам унижения и публичности. Именно поэтому, когда аудитория пустеет, несколько минут сижу в тишине с загадочной улыбкой маньяка на губах, идеально спланировавшего убийство.

Хард сидит в окружении своих друзей. Самые громкие и вызывающие среди всех студентов, привлекающие внимание к своим персонам громкими обсуждениями и смехом. Рядом с британцем сидит незнакомая мне девушка, мило хихикающая и флиртующая поочередно со всеми парнями и с Томом. Что интересно, Хард не реагирует на её жалкие попытки обольщения, ковыряясь вилкой в тарелке, но при этом и не рвется составить мне компанию за обедом.

– Она раньше встречалась с Хардом, – проследив за моим взглядом, отвечает Кэт.

– А кто с ним не встречался? – отвожу взгляд, чтобы не казаться одержимой парнем, которого я знаю, сколько, неделю.

– А сейчас она встречается с его другом, Брэдом и периодически они практиковали обмен девушками в самый разгар отношений, – почему я не удивлена? И какие еще извращения припасены в воспаленном мозгу Томаса?

– Откуда ты это знаешь?

– Люблю считывать людей. Полезный навык. Помогает использовать таких говнюков в собственных целях, – Кэт с аппетитом поедает свой обед, а я безжизненным взглядом сверлю невидимую точку на бокале с томатным соком. Периодически незаметно поглядываю на Тома и на эту стерву, которая практически забирается к нему на колени, своими шаловливыми ручонками поглаживая его по спине. От столь неприятного зрелища во мне что-то щелкает и замыкает.

После всего того, чем мы занимались в чертовой лаборатории, Хард позволяет себе подобные выходки, упиваясь своей властью над женскими сердцами, причиняя боль моему…

Чувствую раздражение и усталость. Я эмоционально разбита, и никто этого не замечает.

– Кэт, ты будешь допивать? – стакан томатного сока отражается в моих зрачках, и ухмылка отплясывает на губах фламенко. Хватаю бокал и встаю из-за стола, уверенно направляясь к своей жертве. Но как ни странно, никто не обращает внимание на девушку с бокалом сока в руках. Элементарно, напиток мне мог просто не понравиться, и я захотела избавиться от него. Но зачем переводить продукт, если можно пустить его в дело?

Подхожу к длинному столу и ни секунды не мешкая, встаю сначала на стул, следующий шаг и я забираюсь на стол, возвышаясь над ошарашенными лицами тех, кто несколько секунд назад считал себя недосягаемым. Постукиваю каблуком по столу и острый звон разлетается по столовой, ударяется о стены и вибрируя в воздухе, возвращается к потерявшим самообладание, местным элиткам.

– Какого хрена, Хард? – подхожу к нему и плавно сажусь на корточки так, что его кудрявая шевелюра оказывается у меня между ног, а взгляд неизбежно упирается в железную пуговицу и ширинку моих джинс. Том напряженно сглатывает. Медленно поднимает взгляд, и я вынужденно сталкиваюсь с бушующей бурей смерти в карих глазах британца. – Твое поведение меня расстраивает, – я пружиню на корточках, словно мне плевать на происходящее. На самом деле я жутко нервничаю и боюсь оплошать в самый ответственный момент. Но меня подбадривает тот факт, что моя, плотно обтянутая джинсой задница мелькает перед рожей Брэда, который сидит напротив Харда и довольно скалится, не замечая гнева разъярённого друга. – Сидишь здесь в непонятной компании, с непонятной телкой, – неизвестная выскочка предпринимает попытки возмутиться и отстоять свою честь, но я не придаю значения ее жалкому лепету, – которая почти залезла тебе в штаны на глазах у друзей. Хард, ты такая легкодоступная сучка? – накручиваю его мягкие кудряшки на палец. Восхищенные возгласы прокатываются от столика к столику как волна. Ответа не последует. Том тяжело дышит. Вены на его руках напрягаются и проступают под кожей.

Не обратила внимания, но в день нашего маленького безобразия после урока живописи, когда он трахал меня, вены выступили также ярко?

– Кто ты такая, чтобы… – миловидная блондинка наконец-то храбро подает голос. Поворачиваю голову в её сторону, смеряя безразличным взглядом, от которого она замолкает, очевидно привыкшая, что ей всегда удается заткнуть собеседника.

Если бы рядом с Хардом сидела Лора – это еще простительно и приемлемо. В конце концов, до недавних пор хозяйство Томаса принадлежало ей. Но сейчас оно исключительно моё.

Лениво выпрямляюсь и не меняя место положения, выливаю содержимое стакана ей на голову. Томатный сок впитывается в её волосы, стекает по лицу и заливается за шиворот брендовой блузочки. Месть осуществлена! И мне абсолютно плевать, что под гнев мой попала ни в чем не виноватая девушка.

Просто не нужно трогать то, что принадлежит теперь мне.

Быстренько спрыгиваю со стола, уже не боясь споткнуться и упасть, намереваясь завершить игру и достойно покинуть поле битвы. Но эта чертова ненормальна хватает меня за плечи и валит на пол, брызжа слюной, намереваясь задать мне трепку. Я отчаянно ловко уворачиваюсь от ударов, перехватываю ее кисти, мы перекатываемся, и я оказываюсь сверху, отбиваясь от припадочных атак оскорбительницы моего хрупкого душевного равновесия.

– Ты пожалеешь, – она брыкается, норовя сбросить меня с себя, но ее слова, пропитанные ненавистью, лишь закаляют.

– Не смей прикасаться ко мне Хард, – британец сгребает меня за талию и оттаскивает в сторону. Сцена нашей драки окружена любопытными зеваками, снимающих инцидент на камеру и подзадоривающих нас к открытой ненависти.

– Не трогай! – взлохмаченные волосы бьют Тома по лицу, и он недовольно уворачивается от моих локонов. Я избавляюсь от давления его сильных и напряженных рук, пытаясь затеряться в толпе.

– Мистер Хард и мисс Льюис пройдите, пожалуйста, в кабинет заведующей кафедры! – механический голос в громкоговорители обрушивается на мою голову снежной лавиной.

Судорожно всматриваюсь в пространство, пытаясь разглядеть четкие очертания ужасных слов, что звенят в ушах.

Самое дикое – повисшая гробовая тишина. Ну, конечно, послушную скромницу Майю Льюис еще ни разу не отчитывали за проступок. Но никто не злорадствует, наоборот, испытывают тихий шок и ужас. Если столь выдающиеся студенты могут попасть под раздачу, то что может ждать обычных?

Это конец моей репутации!…

Томас стоит около меня, а я прячусь за его спиной. Давление любопытных студентов плохо сказывается на моем эмоциональном состоянии и расталкивая толпу, убегаю подальше от очередного дерьма, в которое я вляпалась.

Позора не избежать. К чему оттягивать?

– Льюис, подожди! – как иронично, я бежала за Хардом, чтобы извиниться и заставить ходить на курсы по живописи, теперь он бежит за мной.

– Чего тебе, Хард? – не сбавляю шаг, но вижу его мелькающую рожу.

Томас хватает меня под локоть и заставляет притормозить. Возмущаясь его поведением, сбрасываю руку и смеряю леденящим взглядом.

– Надень, – британец набрасывает на плечи свою кожаную куртку.

Только сейчас замечаю, что моя футболка разорвана на груди, а ткань в пятнах от томатного сока. И в таком виде я хотела заявиться к мисс Кёртис?

Криво улыбаюсь и принимаю помощь Харда. Он рядом. Но для него выговор ничего не значит. Репутация плохого мальчика только окрепнет, а вот для меня…

Инициатива и глупый энтузиазм Томаса бесят, но, если бы не он, я простояла бы под дверью кабинета целый день так и не решившись зайти. От страха аж ладошки мокрые, а сердце грохочет как ненормальное.

С веселенькой улыбочкой на губах Хард вежливо стучит и открывает дверь не дождавшись приглашения. Врата моего личного ада распахнулись, чтобы поглотить меня.

– Мистер Хард, – мисс Кёртис не поднимает головы, – Майя, – и не реагирует на меня. Это плохой знак!

Томас громко и вызывающе захлопывает дверь, требуя немедленного внимания к нашим персонам. Я бросаю на кареглазого черта многозначительный взгляд, призывая быть вежливым и тактичным. И не открывать рот без надобности!

– Мисс Льюис, – глазами побитой собачонки смотрю на Аманду, – объясните мне, что вы устроили в столовой? – холодный тон мисс Кёртис разбивает все мои надежды на хороший исход.

Я посильнее запахиваю куртку Харда. Не хватает еще получить выговор за неподобающий внешний вид.

– Я… – приревновала Томаса к незнакомой девке, что лезла в его штаны. Господи, что за глупости? Это всего лишь женская месть. Еще звучит еще хуже.

– Это мой косяк, мисс Кёртис, – Хард по стойке смирно стоит около меня, сложив руки в области паха. Уверенный и решительно-настроенный.

Заинтересованная удивительным поворотом событий, мисс Кёртис снимает очки и откладывает в сторону. По её спокойному взгляду тяжело предугадать, что нас может ожидать.

– Продолжайте, мистер Хард, – Аманда сплетаете пальцы в замок, а её накрашенные губы плотно сжаты. Видеть мисс Кёртис улыбчивой приятнее.

Мы с Томасом переглядываемся. Если врать, то наши показания не должны расходиться.

– Мы поссорились с Майей, и она вспылила, – глупо улыбаюсь, не в силах унять мандраж.

– Как ваша ссора связана с соком, который ты, Майя, вылила на девушку? – Хард прыскает от смеха и опускает голову, подавляя рвущийся наружу смех.

Зрелище было эпичное. Я была на высоте.

– А потому что не надо лезть к чужому парню… – обиженно бурчу себе под нос настоящую правду.

– Майя? – мисс Кёртис поднимается со своего роскошного кресла и выходит из-за стола.

Она же не слышала моего невразумительного бурчания? А Хард? Он стоит достаточно близко…

– Мы повздорили с этой девушкой… – почти правда и не важно, что девушка другая.

– А ты решила вылить ей сок на голову? – Аманда вскрикивает, неприятно подвизгивая от шокирующего поведения лучшей студентки, но быстро приходит в себя. Скрещивает руки на груди, парализуя своим непроницаемым, холодным взором.

– Да, – невинно пожимаю плечами.

Хард одобрительно хмыкает.

– Целый месяц будете оставаться после лекций и помогать миссис Болм в библиотеке!

Приговор вынесен. Занятие для души и добровольная помощь превратилась для меня в официальное наказание. Для Томаса – это каторга.

И страшнее него, только тихий гнев Харда. Кожей чувствую исходящий жар его тела. Ярость выжигает британца изнутри.

– Да с какого хрена? Если бы не я – это драка еще бы продолжалась, – Том брызжет слюной.

Будь его воля он плюнул бы мисс Кёртис в лицо!

– Если бы не вы, мистер Хард, ничего бы этого с ней вообще не произошло. И если из-за вас или вашего дурного влияния я лишусь своей гордости в лице Майи, то превращу остаток вашей жизни в стенах этого замечательного университета в ад, – Аманда приближается к лицу британца и сплевывает каждое слово как ошметок грязи.

– Угрожаете мне, мисс Кёртис? – Хард выпячивает грудь и высокомерно вскидывает голову.

Пугать его отчислением глупо и непрактично.

– Бог с вами, Том… – Аманда отмахивается от язвительного вопроса британца как от назойливой мухи, и загадочно улыбается, оставляя вопрос Харда висеть в воздухе. Кареглазого дьявола это нервирует и бесит. Он привык получать желаемое, а незнание его пугает и еще неизвестно во что это может вылиться.

– Свободны! – от властного тона мисс Кёртис бросает в дрожь и хочется забиться в угол, чтобы пережить нанесенную обиду.

Как ошпаренный Хард вылетает из кабинета, а я за ним. Полностью разделяю негодование брюнета.

Нужно переждать, успокоиться и привести мысли в порядок.

В женской раздевалке сыро, влажно и прохладно, зато не единой души. Все сосредоточены на суете в столовой. Я расхаживаю вдоль шкафчиков, задумываясь какие секреты они скрывают.

– Ты, блять, окончательно спятила? – Хард залетает в раздевалку, снося на своем пути корзину с грязным бельем и чертыхается, когда чьё-то нижнее белье цепляется за носок его обуви.

– Как же меня всё это бесит! – хлобыщу открытой дверцей шкафа.

– Тебя бесит? – Хард рычит и сжимает кулаки, сгорая от желания разбить что-нибудь.

– Можно подумать ты будешь добросовестно отбывать наказание, помогая в библиотеке? – огрызаюсь и затыкаю Томаса на полуслове. – А мне занесут этот выговор в личное дело. Ненавижу! – отпинываю скамейку, не обращая внимание на кипящего от злости Тома. – Я не подписывалась на всё это, – круговым движением руки рисую в воздухе небольшой круг, скопившихся проблем, перед лицом брюнета, – дерьмо!

– Ты хотела повысить свою популярность, а у всего есть недостатки, – британец складывает руки на груди, испепеляя меня взглядом через щелочки глаз.

– Да иди ты в задницу, Хард!

– Если только в твою! – его брови подпрыгивают и в глазах сверкают пошлые искорки. Он сокращает расстояние между нами, а я отступаю на шаг назад и обхожу британца стороной.

– Ты меня не слышишь! Не всё сводится к сексу!

– Со мной всё только к этому и ведет, – Томас зачесывает волосы назад и хмыкает.

– А мне нужно уважение! С твоим появлением моя жизнь превратилась в одну сплошную проблему, – распсиховавшись не на шутку, топчу грязной подошвой разбросанное белье незнакомых мне девушек, расшвыривая одежду по раздевалке.

Незаметная тень обрушившейся печали и тоски проступает на точеных лицах Харда. Он умела скрывает свои эмоции, но он предательски проступают и выдают его. Кажется, своими словами я в очередной раз задела чувства этого мальчишки…

– За уважением это к другому парню, Майя, – голос звучит тоскливо и с нотками обиды, и Томас отворачивается.

– Тогда я расскажу Брэду правду и учитывая, как сильно приглянулась ему моя задница, он мне поверит, – желваки на лице Харда подрагивают. Он предпринимает очередную попытку подойти ко мне поближе и на этот раз мне не удается увернуться, и Томас резко хватает меня за шею, придвигая к себе и наматывает мои волосы себе на руку.

– Я бы трахнул тебя сейчас, – Том склоняется к моим губам, намеренно обдавая их горячим и влажным дыханием, зная, как остро я реагирую.

– Не сегодня, Том, – теперь мое дыхание отпечатком ложится на его губы.

– Думаешь мне нужно твое разрешение? – уверенность в голосе пропадает.

– Со мной нужно, – не отталкиваю Тома, но и не позволяю ему воплотить желаемое в реальность. Без лишних слов пререканий покидаю раздевалку, по пути из разбросанного белья. У меня есть повод для легкой гордости – я выстояла перед совращающими выходками Харда!

«А еще у тебя новая проблема в лице обозленного Харда, которому отбывать наказание из-за твоей драки, разбирая пыльные книги в твоей компании».

Проклятье!…

Злость постепенно отходит на второй план и окончательно проигрывает битву с разумом, на время исчезая из моего тела. Вместо желания крушить всё на своем пути и выяснять отношения с Хардом, появляется новое чувство, требующее немедленного удовлетворения и претворения в жизнь: спокойствие.

Естественно британец забил на отбывание наказание в стенах университетской библиотеки. Просиживать свою надменную задницу и перебирать коробки с книгами – не королевское это занятие. И уж тем более не соответствует статусу Харда альфа-самца. Но проблема в том, что данное положение обязывает самовлюбленного говнюка трахать всё, что движется, а он уже вторую неделю отирается в постели одной девушки, зажимается с ней по темным углам университета и ловит дикий кайф от наших встреч. Именно поэтому нельзя усугублять положение и торчать каждый вечер, перекладывая книги из коробки на полки в компании девушки, которые тревожит всё твоё мужское естество.

Хард может хорошо сдерживаться, если постарается. Но товарищ в его штанах такой податливый.

Улыбаюсь как дурочка диким мыслям в своей голове. Всё резко отошло на второй план. Даже моё наказание и занесение выговора в личное дело. Одна ошибка – это не конец света, а опыт, показывающий, что я не бесчувственный робот и тоже имею права на ошибку.

После грандиозного скандала в столовой отношение студентов ко мне резко изменилось: кажется, они стали побаиваться меня. Всегда тихая и незаметная Майя, вдруг вышла из тени, как внезапно обрушившийся штор на город. И свой проступок я начала расценивать как возможность еще больше выделиться. Но одно дело заниматься любимым делом в библиотеке, в тишине и приятном одиночестве, и совсем другое, писать за Харда курсовую. Плевать! Он может вообще не помогать мне, но задействовать свои мозги в места члена, я его заставлю. Самое противное, что небольшую часть своей работы я добросовестно выполнила…

«Ты не исправима!»

– Домом ошиблась, Майя? – пренебрежительное отношение Харда к моей персоне, как перчинка в ядреном блюде, придает нашим лживым отношениям остроты, но уже порядком приелась.

– Любимая девушка пришла к своему любимому парню и разрешение ей для этого не нужно, – сталкиваю руку брюнета с косяка, которой он преграждает мне путь в дом и захожу внутрь, не обращая внимания на раздражительность парня, чей авторитет окончательно подорван девчонкой. Не задумываясь, подхожу к Харду и целую его в ямочку за левым ухом, чувствуя кончиками губ, как напрягаются вены на его шеи, а кожа покрывается мелкими мурашками. Никто не смотрит и некому оценить мои старания, но мне просто хочется покрыть поцелуями каждый участок его тела и поглядывать за реакцией брюнета, который отчаянно сражается с приятными ощущениями, что он испытывает всякий раз, стоит мне прикоснуться к нему.

Интересно, Томас думает о том, каким образом я узнала где он живет?

Улыбаюсь британцу в шею и отхожу от него на несколько шагов, позволяя ему свободно подышать и восстановить свою неприступность, которую он выстраивал годами.

Хард со злостью захлопывает дверь, словно она – проклятая деревяшка, виновата во всех его бедах. Я непроизвольно вздрагиваю, косясь и разглядывая нахального британца, очарование которого усиливается отсутствием футболки и серыми спальными штанами, безобразно державшимися на святом духе. Кубики пресса слегка подрагивают от спокойного и ровного дыхания кареглазого. Я чувствую, что моё присутствие в доме Харда – это новое испытание, в первую очередь для меня. По неоспоримым причинам, в которых я не смею признаться себе, мою грудь сдавливает и мне кажется, что я задыхаюсь от нехватки кислорода в легких. Но интерес ко мне Том не проявляет. Он сосредоточен на своем телефоне, периодически бросая на меня взгляды.

Миссис Болм любезно сообщила мне адрес этого подонка, надеясь, что мне удастся воззвать к его совести и привлечь к работе в библиотеке. У меня аж под ложечкой засосало, когда я поняла, что Хард живет от меня в шаговой доступности. Жестокая насмешка судьбы!

– Скажи спасибо, что я вообще впустил тебя после своего сегодняшнего унижения в университете, которое ты на меня навлекла. – Томас убирает телефон в карман штанов и складывает руки на груди, и бицепсы его напрягаются, отчего проявляются вены под кожей.

– Не моя вина в том, что у тебя стоит на каждую девку в вузе. – Поправляю съехавшую лямку рюкзака на плече, одновременно снимаю кроссовки и на несколько секунд выпадаю из реальности, потому что еще с детства мне никогда не удавалось снять обувь с первого раза. Особенно сильно меня бесили шнурки.

– Уже не на каждую… – поглощенная процессом снятия обуви, я пропускаю мимо ушей фразу Харда, но успеваю заметить, как он взъерошивает пятерней свои кудряшки и нервно оглядывается по сторонам, словно сболтнул лишнего и теперь надеется, что никто его не услышал.

– Что? – резко выпрямляюсь и Том стоящий близко ко мне, попадает под обстрел мимолетных прикосновений моих волос. Кончики прядей касаются его пресса, и он отшатывается, словно оголенные провода коснулись его кожи, пропуская импульс тока по телу.

– Ничего, – брюнет находит свое спасение в телефоне, возвращаясь к своему типичному пренебрежению.

– Скажи спасибо, что я не заставила тебя разбирать книжные коробки и по доброте своей душевной позволила свалить домой, – нежно поглаживаю костяшками пальцев щеку британца, отрывисто дыша ему в грудь. На гладкой коже рассыпаются мурашки, а грудь замирает без дыхания и смотрит Томас на меня тяжелым взглядом исподлобья. Моя близость его волнует!

– У тебя и так сегодня был большой стресс, Том, – требовательно вжимаюсь в напряженную грудь брюнета, вышибая остатки спасительного кислорода. – Но раз ты халтуришь, отказываясь помогать мне, побудь хотя бы сейчас нормальным и заботливым парнем. Хоть раз, – пальцами приподнимаю его лицо за подбородок и встречаюсь с бушующим штормом в карих омутах, который сначала меня пугает, а потом заставляет трепетать от осознания того, что моё легкое прикосновение вызывает у него бурю эмоций. – И приготовь мне поесть. – Мои слова обжигает приоткрытые губы Томаса. А прищур из-за спадающих непослушных кудряшек на глаза, пробирает до дрожи.

Я обрываю наш зрительный контакт, не встречая большого сопротивления со стороны Харда, и поднимаюсь на второй этаж, направляясь в его спальню. Мне удается с первого раза попасть в нужную комнату, потому что двери остальных спален заперты.

В апартаментах Харда приглушен свет. Доминируют темные цвета и мне становится жутко неуютно и отвратительный назойливый страх пробегает по телу. Постель Тома не заправлена. Одеяло сбито и лежит на самом краю. Две подушки лежат в изголовье и одна из них, с левой стороны, примята. Хард спит по левую сторону! Важная деталь, потому что я тоже сплю исключительно на левой стороне кровати! И решить эту проблему почти невозможно! От одной мысли, что мне придется провести ночь в доме британца, у меня кружится голова, а чувство страха усиливается. Я боюсь не остаться, боюсь, что буду бороться с желанием снова и снова возвращаться в его дом.

Минуточку, стоп! Я собираюсь ночевать в доме Харда?

Дневное освещение придает жизни его спальне, но мне боязно ступить на чужую территорию, как некогда ранее Хард боязливо осматривался в моей комнате.

– Сначала я трахаю девчонок в этой спальне, а потом убиваю их, – от низкого и горячего шепота Тома около моей шеи, сердце подскакивает в груди и лихорадочно бьётся о грудную клетку. – Шутка! – не замечаю, как затаила дыхание на время пребывания брюнета за моей спиной.

Британец включает свет в спальне, и она уже не кажется мне такой таинственной и мрачной. Он ставит на стол тарелку с фруктами и сэндвичами. С ума сойти! Хард серьезно выполнил мою просьбу и принес мне поесть? Хотя это больше похоже на внезапное озарение и проявление любви к своему питомцу, которого нужно подкармливать.

Ставлю свой рюкзак на постель, расстегиваю молнию и достаю тетрадь, которая повидала ни одну письменную работу, и аккуратно кладу на постель вместе с ручкой и карандашом. Наблюдая за моей тщательной подготовкой, Хард брезгливо фыркает, не понимая, как можно столь щепетильно относиться к учебе. Вечер обещает быть напряженным и непростым, но я не собираюсь спускать Тома с короткого поводка, на который он до сих пор подцеплен.

Я расстегиваю пуговицу на джинсах, молнию и снимаю брюки, повернувшись задницей к окну, которое выходит на проезжую улицу и открывает прекрасный вид соседу в доме напротив, принадлежащий Брэду. Конечно, я знаю об этом! Хард настолько был неразлучен со своими корешами, что буквально со скандалом потребовал у отца купить ему дом в одном из престижных районов. По крайней мере, такие сплетни ходят по универу, которые я всегда слушаю и для разнообразия жизни своей, просто запоминаю.

– Ты что, блять, делаешь? – Том вскакивает с кровати и закрывает собой окно, руша все мои попытки сверкнуть своей пятой точкой.

– Девушка разделась у своего парня, потому что они в отношениях и всё должно быть естественно, – оставшись в одной футболке и трусиках, на один шаг ближе подхожу к Харду. – Твои друзья должны знать, что я провожу у тебя время.

– И ты решила покрутить своей задницей перед окном, чтобы Брэд заметил? – голос Тома срывается на имени друга, и он кидает яростные взгляд через плечо на злосчастное окно.

– Всё верно, Хард!

– Хватит! Ему и так удалось внимательно разглядеть твою задницу сегодня!

– Что это, Том? – прижимаюсь животом к его прессу и кожей чувствую, как всё в нем напрягается, а тонкая ткань спальных штанов слегка натягивается в паху. – Попахивает ревностью?

– Что? – нервный смешок вырывается из груди брюнета и он стыдливо отводит взгляд, боясь, что я разоблачу его.

– Ты можешь обманывать себя, но дружок в твоих штанах знает правду, – игриво улыбаюсь, склонив голову на бок, низом живота чувствуя нарастающее давление в штанах Харда, который, пылая от стыда, прячет от меня свои карие глаза. Мысленно ликуя своей маленькой победе, укрепляя борозды своего правления, я отхожу от Тома и забираюсь с ногами на свободную половину постели, обложившись тарелками с едой и вооружившись тетрадью и ручкой, морально готовясь к написанию курсовой работы.

Брюнет ложится рядом, прикрывает своё возбуждение маленькой декоративной подушкой и кладет поверх руки, скрывая свой конфуз.

– Неудобное и болезненное состояние, а снять напряжение ты не можешь, потому что тебе нужно разрешение, – откусываю кусочек сэндвича и заправляю выбившую прядь волос из хвоста за ухо, замечаю, как руки Тома сжимаются в кулаки. Еще бы, полураздетая девчонка в его постели, но не под ним!

– Заткнись, Майя. – Он подавляет в себе желание наорать на меня и поставить на место, но от его хорошего поведения зависит успешность защиты нашей работы, вторую часть которого я не собираюсь писать без участия кареглазого.

– Для этого существует ноутбук, – Хард акцентирует внимание на быстром движение моей руки, которая строчит предложения за предложениями на листочке в клеточку.

– Мысли лучше ложатся на бумагу. – Доедаю один сэндвич и дописываю еще одну страницу своей части. – Свои мысли можешь напечатать.

– В смысле? – Хард привстает и занимает сидячее положение, продолжая прижимать подушку к паху. – Курсовую пишешь ты.

– Я пишу свою часть. А ты, будешь писать свою, самостоятельно. – Колкий и саркастичный ответ рвется наружу, но я не собираюсь опускаться до уровня Тома и блистать своими пошлыми шуточками перед каждым встречным. Брови Харда соединяются на переносице, а желваки на лице ходят ходуном от тихой злобы. Неприемлемо, чтобы девчонка брала вверх над самовлюбленным ловеласом.

– Я похож на человека, который будет писать какую-то курсовую?

– Ты похож на парня, привыкшего получать всё, не прикладывая никаких усилий. Но не со мной, Хард, – в подтверждении своих слов, закрываю тетрадь, ставя точку не только в конце предложения, но в нашем разговоре. Том скептически следит за моими движениями, отказываясь воспринимать меня и моё решение всерьёз.

– Нужно особое приглашение, Хард? – откидываюсь на подушку и сгибаю ноги в колени, доедая второй сэндвич, наблюдаю за замешательством Томаса. Он сидит, скрестив ноги, а маленькая подушечка, прикрывавшая его пах, бережливое охраняет его секрет. Руки спокойно лежат на ногах и только незначительное подёргивание кончиков пальцев выдает его желание прибить меня прямо в постели. Но подавляя свой порыв поставить меня на место, он садится в изголовье постели на свою сторону и ставит на подушку ноутбук, которая продолжает скрывать его возбуждение.

– Написание исследовательских работ – не моя сильная сторона. – Голубоватый свет от экрана освещает его лицо.

– У тебя вообще нет сильных сторон в учебе, Том! Поэтому хоть раз в жизни задействуй свой мозг, а не член и сделай что-то сам! – кареглазый лентяй, привыкшей, что каждая девчонка за одну ночь с ним исполнит все его прихоти, доводит меня и я опускаюсь до его уровня, используя пошлые словечки.

– Всё, что я знаю о нашей совместной работе – это название темы. – Британец не оставляет попыток перекинуть ответственность за написание второй половины на меня, нехотя открывая вордовский документ.

– Правильно сформулированная тема – это уже половина работы! – не сдаю позиций и не уступаю Тому, продолжая стоять на своём. – Всё, что от тебя требуется – это сравнительный анализ произведения искусства и немного своих мыслей, в качестве рассуждений. А уровень твоих исторических знаний ограничивается названием картины, автором и годом написания, всё, – как маленькая упрямая девчонка, насупившись смотрю в одну точку прямо перед собой.

Конечно, это далеко не всё. Но не стоит пугать неопытного студента тяжелым и скрупулёзным созданием по-настоящему достойной работы.

– Венера и Амур^[5], – британец задумчиво склоняет голову на бок и его непослушные кудряшки слегка прикрывают лоб. На губах играет дикая, шальная и пошлая улыбка. – Картина мне определенно нравится, – вызывающе поигрывает бровями.

– Кто бы сомневался? – закатываю глаза и скрещиваю руки на груди.

– А мои мысли очень своеобразные… – как послушный мальчик Хард печатает название курсовой и задумчиво делает наброски вводной части.

– Ты хотел сказать грязные? Пошлые? Вульгарные? – вызывающе смотрю на Тома, в качестве ответа получаю высокомерную ухмылку и уже два напечатанных абзаца. Периодически Томас переключает вкладки, изучая и подмечая тонкие черты картины, доступные лишь его взору, и возвращается к тесту, спеша записать замеченные им расхождения. Мне страстно хочется установить в спальне Харда скрытые камеры и похвастаться перед всеми тем, что нахальный и самовлюбленный павлин, распушивший хвост, бывает покладистым и ручным. И хочется верить, что за мной одной закреплено сие достижение.

– Ты не сильно возражала против моих, – Томас выдерживает выбешиваюшую фразу и копируя интонацию моего голоса, продолжает: – грязных, пошлых, вульгарных мыслей, притворенных в жизнь… Все вы девчонки правильные и стыдливые, до первого нормального секса в вашей жизни. – Пальцы Тома стучат по клавиатуре, записывая его весьма неплохие мысли для человека, который думает всегда одним место и прямо сейчас пытается не только подколоть меня, но и заставить чувствовать свою уязвимость. Будем откровенны, я – самая неопытная из всех девушек, которые были у Харда и ему нравится издеваться надо мной, пользуясь моей скромностью и неспособностью ответить на его извращенские подколы.

– Кто тебе сказал, что мне стыдно? – он резко поворачивает голову в мою сторону, натыкаясь на моей спокойный и даже расслабленный взгляд. – Я сказала, что твои мысли, иногда, бывают крайне… вызывающими. Но всё то, что следуют за ними в реальность, мне нравится. – Зачесываю пальцами его буйную шевелюру назад, и насильно разворачиваю его голову в сторону горящего экрана ноутбука, замечая, как мысли относительно курсовой потихоньку гаснут во взгляде Харда, выталкиваемые думами о моих словах. Томас целую вечность таращится в ноутбук, вспоминая цель своего занятия. Руки его неподвижно покоятся на клавиатуре.

– Ты ведь жил в Англии и учился в Оксфорде, почему переехал?

Мне отчаянно хочется узнать обо всем из жизни Томаса и в первую очередь, то, что будет неизвестно никому кроме. Это странное чувство в области груди, усиливающее тепло и яркое эмоциональное желание быть во всем первой рядом с Хардом.

– Отец основал новую компанию и переезд был делом времени. А Оксфорд… – британец отвечает лениво, вспоминая давно позабытое прошло без эмоций.

– Не хватило мозгов, чтобы там учиться или выгнали за неуспеваемость? – кареглазый черт становится мрачнее тучи и таранит взглядом голубой экран ноутбуку. – Ой, прости, – задорно хихикаю, – это же одно и тоже.

– Я тебя плохо трахаю, поэтому ты такая сука, – внутри всё обрывается от такого хамского обращения, но вовсе не от злости, а от поганого, постоянного возбуждения, что этот подонок вызывает во мне.

– Ты спрашиваешь или утверждаешь, Хард? – оборачивается на мой ласковый лепет, сжигая полыхающими омутами. Доводить его – такой кайф!

– Ладно, – облизывает губы и переводит взгляд на мигающий курсор в документе. – Давай по-честному. Ты могла бы написать курсовую за меня, избавив себя от роли моего надзирателя. – Я фыркаю, предпочтительно не обращая на него внимания. – Ты ведь умная! И всё знаешь! – в ушах начинает нещадно звенеть, а пульсация давит на барабанные перепонки. Сердце глухо стучит в области горла. Слова Харда гудят в голове, но звучат голосом отца, который снова и снова повторяет «ты моя умная девочка… ты всё знаешь… ты умная…», а потом за красивыми фразами следует звонкий шлепок кожаного ремня, соприкасающегося с тонкой кожей на теле.

Я вскакиваю с постели, прижимая ладонь к горящему от боли боку, словно меня только что ударили и красный след от удара пульсирует на коже.

Тарелка с крошками от сэндвичей переворачивается на кровати и крошки высыпаются на простыни. Переключаю свое внимание на устроенный мной беспорядок и схватив тарелку, аккуратно стряхивала крошки обратно в посуду.

– Майя, ты в порядке? – мое поведение пугает Харда, и я слышу это в его настороженном голосе и опасливых движениях, с которыми он откидывает маленькую подушку в сторону, ставит ноутбук на стол и подходит ко мне. Я неподвижно стою на месте с тарелкой в руках, рассматривая хлебные крошки на белой поверхности, пытаясь избавиться от металлического звона бляшки ремня и пронзительного острого звона плоских ударов.

– Эй, – Томас крепко сжимает мои запястья, а я еще сильнее сжимаю тарелку, глядя прямо перед собой и не видя ничего вокруг, только моменты далекого прошлого, которые клеймом впечатались в сознание.

Отец всегда поднимал на меня руку. Но одно дело в детстве получить шлепок по попе за провинность или шалость, совсем другое терпеть регулярные побои, скрывать синяки и шрамы, и бояться лишний раз вздохнуть, потому что любое незначительное движение причиняет простреливающую боль. Со смертью матери отец обозлился еще сильнее, потому что я всегда была её маленькой версией. Когда мамы не стало, отец словно хотел выбить из меня сходство с матерью ударами своего ремня. Но я нашла способ угождать ему и даже радовать, заставляя отца гордиться дочерью, которая блистает в учебе. Отец всегда восхищался моим умом и сообразительностью, но, когда понял, что я лишаю его причин бить меня, он избрал стратегию дополнительных мотивирующих наказаний. Хвалил меня, а потом бил. Говорил, что я умная и снова бил…

Громкие голоса, доносившиеся с кухни, прерывают мой сон. Первый голос принадлежит Харду. Он кричит, ругается, отпуская своему собеседнику саркастичные замечание. В его голосе звучит сдержанная злость, которая взрывается и превращается в истерию молодого парня. Второй голос принадлежит взрослому мужчине. Отцу Харда. Он говорит сурово и размеренно, с большими промежутками между словами, пытаясь выглядеть спокойно и располагающе, дабы показать сыну, что он настроен на разговор.

Сон мгновенно испаряется, и я подскакиваю на постели, растерянно кручу головой по сторонам, ища нарушителей моего спокойствия, вновь слыша крики двух мужчин. Собираю свои разбросанные вещи по спальне, скрываюсь в ванной комнате и наспех принимаю душ, возвращая себе прежний вид девушки, которая не по доброй воле оказалась в доме презираемого ею парня. Конечно, на самом деле всё выглядит иначе, и я самолично пришла к Харду, но мысль, что он и только он виноват в моих бедах, мне нравится больше.

Еще я заглушила боль прошлого сексом!

Моё волнение усиливается, когда, вернувшись в комнату, громкий разговор Томаса с отцом набирает ожесточенности и совершенно не предназначен для посторонних.

– Ты окончательно потерял совесть, Том! – можно подумать она у него когда-то была! Отец Харда совершенно не знает собственно сына, рассчитывая на то, что скандальная утренняя беседа вразумит говнюка. – Ты скатился в учебе…

– А ты решил поиграть в заботливого папашу? – буквально нутром чувствую, что британец вызывающе скрещивает руки на груди и от напряжения вены на его бицепсах грозят прорвать кожу. Мистер Хард молчит, а я перестаю дышать от столь напряженного и драматичного разговора.

Не секрет, что отношения Тома с отцом – не образец для подражания, но для статуса популярного, желанного и заносчивого парня университета очень хорошая рекламка. Дешевая, но работает безотказно. Не зря ведь табун девчонок бросался самовлюбленному козлу в ноги, восхищаясь его манерами и поведением взрослого и независимого.

На самом деле вы знали, что ваше секс-божество живет в доме, подаренном отцом и транжирит исключительно его деньги, но преподносит это так, словно сам всего добился?

Всем плевать! Главное красивый фантик, а что внутри, мало кого волнует. Блестящая обертка, скрывающая пустоту и боль обозленного мальчишки.

Причина конфликта кареглазого черта с близким человеком не просочилась в университет и даже особо всезнающие болтушки не обладают пикантной информацией из жизни Тома.

Я почему-то была уверена, что виной всему – старая семейная травма, не знающая срока давности.

– У тебя новая машина? – спрашивает мистер Хард, меняя тему беседы, уповая на возможность узнать хоть что-то из жизни сына.

– Выиграл её в споре, – я почти представляю себе картину, как Томас горделиво выпячивает грудь. Как обычно маленькие дети хвастаются своей победой и показывают родителям заслуженный приз.

– Даже не хочу знать в каком, – отец говорит сухо, с пренебрежением и мне почему-то кажется, подавляя желание хорошенько ударить собственного сына. Он выиграл автомобиль переспав со мной! Мне хочется заорать об этом в голос. Но вместо этого, я молчаливо слушаю, а фраза сама по себе орёт в моём сознании.

– Верно, не хочешь, – буквально вижу самодовольную ухмылку британца, который получает всё чего пожелает. Ударьте его, ударьте!

Приоткрываю дверь и как тень проскальзываю через узкую щелочку и притаившись вдоль стены, стою на втором этаже, выглядывая за перила. Ни Томаса, ни его отца не видно, только тени их силуэтов, отражающиеся на полированной поверхности надраенного ламината. И дыхания. Непосильное дыхание взрослого мужчины, который теряет последнюю надежду наладить отношения с сыном. И тяжелое дыхание молодого парня, который устал от собственной злости и выжигающей его ненависти.

– Всё, о чем я тебя прошу Томас, просто вернись к учебе. Не зарывай свой потенциал, чтобы кому-то что-то доказать, подстраиваясь под мнение окружающих. – С этими словами отец Тома покидает дом сына, захлопнув дверь. Моё сердце подскакивает к горлу и лихорадочно стучит от страха. Я боюсь спускаться вниз и боюсь встречаться с Хардом лицом к лицу, когда он близок к нервному срыву. Но у меня нет выбора, как и нет запасного выхода из дома брюнета.

– Ты еще не ушла? – Как можно не заметно уйти и при этом не попасться тебя на глаза, Хард? Скептически изгибаю брови, обдумывая его вопрос, находя его не логичным и глупым.

Хард был на взводе. Разговор с отцом слишком задел Тома и пошатнул его и без того не стабильное состояние. Британец расхаживает по кухне, нарезая круги вокруг стола, положив ладонь на гладкое покрытие. Его это успокаивает, а у меня мельтешит в глазах от его передвижений. Как неподвижная статуя стою на входе в кухню и жду, когда на меня обрушится раздражительность британца.

– Ты всегда такой козёл? Или исключительно только со мной? – неуважение Харда злит меня и одновременно его хамство жутко заводит.

– Я не выспался, – он взъерошивает волосы и страдальчески прячет своё лицо в ладони, испуская стон измученного животного. – Ты спала на моей половине кровати! А я не могу спать не на своем месте! – Хард залпом выпивает остывший кофе.

– С твоей стороны это было так благородно позволить мне спать на своей части кровати и не тревожить меня, – подхожу к британцу, кончиком пальца задевая его пресс, отчего кубики подергиваются. Поддерживаясь за плечи Томаса, встаю на носочки и целуя его в ямочку за ухом. Британец теряет контроль и отшатывается назад, хватаясь за край стола. Я очаровательно улыбаюсь и трусь носом о мочку уха, пока британец находится в состояние забвения и замешательстве. Хард никогда не понимал моих переходов от стремительного желания поставить его на место, граничившего с желанием убить, до стремления быть милой и располагающей.

– Где мой завтрак? – запрыгиваю на стол и болтаю ногами как маленький ребенок, ладонями упираюсь в столешницу, слегка покачиваясь.

– Я похож на официанта?

– Ты похож на парня, который мог бы стать неплохим бойфрендом при других обстоятельствах или в другой вселенной.

Хард вновь проводит рукой по лицу, сбрасывая оцепенение, в которое я вгоняю его и наполняет стакан из-под кофе холодной водой. И меня сводит с ума открывавшейся вид на оголенную и напряженную спину Томаса, мышцы которой подпрыгивают и нервные импульсы пробегают под кожей от малейшего движения брюнета. Он предпочитает ходить без футболок в своем доме и исключительно в серых спальных штанах. Я предпочитаю не лишать его этой привычки, наслаждаясь возможностью лицезреть спортивное тело моего фиктивного парня.

– И всё-таки, чем мне позавтракать? – Тому не нравится моё ребячество. Его злит моё спокойствие и недовольствие британца вымещается на бокале с водой, который он сжимает до неприятного хруста стекла.

Я подцепляю резинку его штанов и протягиваю к себе, обхватив за талию, скрестив ноги за спиной Харда. Он резко опускает стакан на стол и часть воды выливается. Его несобранность и растерянность, которую кареглазый испытывает от моей вседозволенности, которую он никогда не может предугадать, сносит мне голову. Кончиками пальцев резко провожу по дрожащем кубикам пресса, посмеиваясь над их подергиванием, наблюдая за реакцией Томаса, который старательно пытается абстрагироваться и не замечать моих дразнящих и игривых ласк.

– Хватит! – Хард хватает меня за кисти, чтобы мои шальные пальчики больше не смели прикасаться к нему, потому что тело Томаса, как податливая сучка ведется на все мои ласки. Британца это не устраивает, а вернуть себе контроль он не может. И от одной мысли о том, что я обладаю какими-то жалкими правами на тело самовлюбленного говнюка, у меня сводит низ живота.

– Всё что найдешь в холодильнике – твой завтрак, – и забрав свой стакан с водой, выходит из кухни. Томас старательно избегает всего, что хоть как-то напоминает о нормальных отношениях, в которых парень и девушка заботятся друг о друге. А завтрак – это куда более интимная вещь, чем секс. Домашний ритуал влюбленных парочек, которые ни секунды не могут просуществовать без своей половинки. Именно поэтому Хард всегда просто уходит. Я вызываю в нем странные чувства, в которых он не может разобраться. А то, что ему не подвластно и непонятно, британец предпочитает игнорировать.

Думая, что нахождение в доме Харда – это непосильное испытание, я не подозревала, что настоящая проверка на стойкость – это заточение в замкнутом пространстве маленького узкого автомобиля, в котором почти соприкасаются наши колени, несмотря на коробку передач между нашими креслами.

– Что произошло с тобой вчера? – Томас бросает на меня мимолетный взгляд. Это не интерес, любопытство. Возможность узнать мои тайны и распустить интригующие слухи о моей жизни. Не то чтобы я не доверяю Харду, но всего можно ожидать от парня, который использует девушек для своих забав.

Но почему-то хочется рассказать. Выложить всё как на духу и облегчить собственную душу. Наплевать, что в неё могут плюнуть и высмеять все мои тревоги и откровения. Я просто устала хранить эту боль внутри.

Упрямость и гордость не позволяют и рта раскрыть, и я лишь сухо говорю: – А что происходит с тобой сейчас? – как и всегда игнорирую вопрос брюнета, чем вызываю очередную волну раздражения, которая в мгновение накрывает Томаса. Но эта злость другая. Сдержанная и… волнующая. Томас не отличался покладистым характером и стабильным поведением с девушкой, с которой он спит. Но британец никогда не позволяет себе ничего кроме внезапных криков. Это его способ выпустить пар. А я в последнее время всегда рядом и всегда попадаюсь под горячую руку брюнета.

– Почему ты никогда не отвечаешь на вопросы? – потому что не готова обсуждать своё прошлое в машине, которую ты выиграл в споре переспав со мной!

– Зачем тебе знать что-то о девушке, отношения с которой у тебя носят исключительно сексуальный характер? – Хард поджимает губы из-за опасения, что очередная гадость слетит с его языка, а я отвечу на его хамство язвительной шуткой и наша поездка в университет обернется скандалом. Он сосредоточенно глядит на пустую дорогу, соблюдая все правила дорожного движения и останавливается, заметив красный сигнал светофора, включая поворотник, показывая остальным водителям, что он намерен сменить маршрут. Хард и вождение по правилам дорожного движение – это тоже самое, как если бы я каждый день меняла парней, невозможно и дико. На секунду мне даже кажется, что Том элементарно беспокоится за меня и поэтому внимателен и осторожен за рулем. Но это глупость! Харду на всех плевать! С этой мыслью легче жить, чем раздумывать о возможности того, что я действительно могу быть не безразлична британцу.

– Мой отец давит на меня. – Мне не нужна его исповедь, и я не хочу разбираться и проникаться проблемами парня, который собственными руками уничтожает свою жизнь. А ему не нужны грустные истории из моего прошлого.

– Ты придурок! Его можно понять, – я обращаю все в шутку и успеваю заметить, как Томас стискивает зубы и желваки ходуном ходят под кожей. Ведь я не оценила попыток самого университетского ловеласа излить мне душу. Хард бьет по газам, и машина резко тормозит, несколько рез нервно дергаясь, как паралитик.

– Почему мы остановились? – в недоумении хмурю брови, прикидываясь наивной дурочкой.

– Потому что ты сейчас, блять, пойдешь пешком, – я ненавижу его поганый язык за все обидные слова и за хамское обращение, вместе с тем, я вспоминаю, как гармонично звучат ругательства Харда, когда он трахает меня. И ненавижу его еще сильнее!

– Хорошо! – я уже закидываю рюкзак на плечо и готовлюсь выйти из автомобиля. – По любому сейчас Брэд едет в университет. Увидит меня и подвезет, – это звучит как само собой разумеющееся, словно речь идет о моей давней подруге. На Томаса мои слова действуют отрезвляюще и прежде, чем я успеваю открыть дверь, машина с ревом мотора трогается с места. Импульсивный идиот!

Рюкзак возвращаю на колени, расстегиваю молнию и достаю платье, которое должна была надеть еще дома у Харда.

– Что ты делаешь, Майя? – Томас называет меня по имени только когда волнуется и не знает, чего ждать от меня.

– Переодеваюсь, – ставлю рюкзак на коврик, а платье кладу на колени.

– Почему здесь и сейчас? – потому что хочу тебя подразнить, Хард.

Томас шумно выдыхает, замечая, как я расстегнула молнию и пуговицу на джинсах, и резко выпрямляет руки, яростно сжимая руль, когда я привстаю и стягиваю брюки. Хард обреченно присвистывает, затуманенным от желания взором поглощая мои оголенные ноги, задерживая взгляд на бедрах.

Развязав проклятые шнурки, я снимаю кроссовки и по очереди стягиваю сначала правую штанину, затем левую и аккуратно сложив джинсы, убираю их в рюкзак. Резко выпрямляюсь и мои распущенные волосы рассыпаются по спине. Не задумываясь, стягиваю футболку и поправляю лямку лифчика, которая к несчастью Тома сползает с плеча. Футболку быстро заталкиваю в рюкзак и застегиваю молнию. Ненужная одежда больше не мешается, а надевать платье я не сильно тороплюсь.

Удобнее усевшись на мягком кресле, я разложила платье на коленях, разгладив ткань

– Оденься, немедленно, – Хард говорит сквозь стиснутые челюсти, на одном выдохе. Он избегает смотреть на меня, но карие глаза брюнета бесцеремонно, наплевав на волю своего хозяина, шастают по моему телу.

– Оденусь, – собираю волосы в небрежный хвост, но не тороплюсь выполнить просьбу британца. Томас исходит злостью, раздражением, граничащих с жутким возбуждением. Его шея покрывается испариной и редкие капли пота стекают и впитываются в черную ткань футболки. Он сильнее сжимает руль, очевидно представляя, как его пальцы сходятся на моей шее, слегка придушивая. От столь шальной и эротичной мысли у меня сводит поясницу, и я ерзаю на сиденье, чем обращая на себя внимание Тома. Пылающий похотью и желанием взгляд Харда обсматривает мою подтянутую грудь в черном кружевном бюстгальтере. Через тонкую, слегка просвечивающую ткань лифа, виднеются светлые ореольчики груди. И стоит внимательному прищуру брюнета задержать взгляд на моей груди, как соски морщатся и мгновенно твердеют. Я нервно сглатываю, а Хард облизывает губы, исходя слюной.

– Оденься, блять! – яростный шепот сотрясает моё тело и будь я проклята, но мои бедра непроизвольно сжимаются еще плотнее, а от жгучего ноющего чувства между ног мне хочется взвыть. И я совсем не против, если Хард поимеет меня в машине, прямо на водительском сиденье! В автомобиле, которую британец и так выиграл, переспав со мной. Это довольно странно и неправильно. Я сижу здесь, в одном нижнем белье, на кресле пассажира, на котором очевидно посидела ни одна женская задница, сопровождаемая Брэда и скрашивая его одиночество. Мне становится жутко противно от собственной выходки, и я быстрыми движениями надеваю платье-рубашку в темно-алую клетку, с трудом застегнув мелкие пуговички.

Хард выиграл спор и получил желаемый приз. Так почему мы продолжаем делать вид, что наши отношения самые настоящие и самые нормальные? Кому из нас двоих не хватает смелости признаться в том, что мы погрязли друг в друге, как в трясине, прикрываясь жалкими оправданиями?

– Насчет твоего, отца, – Хард останавливается на парковке университета, делая вид, что от моих слов у него не подпрыгивает сердце в груди, включив режим неприступного и неподступного парня. – Думаю, он просто переживает за тебя, – ловлю его взгляд и Томас не в силах отвести глаза, – потому что рядом с тобой нет человека, ради которого ты захотел бы измениться и перестал уничтожать собственную жизнь, – я накрываю своей ладонью руку Тома, подбадривающе сжимаю и дотянувшись, целую Харда в щеку, потому что хочу. Хочу поддержать его и показать, что несмотря на презрение в начале наших лживых отношений, в моем сердце есть место и для боли Харда, частично которую я могу забрать себе. Хочу, чтобы этот интимный и нежный поцелуй принадлежал только Томасу, вдали от любопытных глаз.

Хард всегда отличается умением поражать и удивлять в те моменты, когда я ничего не ожидаю от столь напыщенного идиота.

Мы заходим в здание университета вместе, как влюбленная парочка, но на самом деле это не так, хоть и смотримся мы вместе… неплохо. Том идет рядом, отставая от меня на один шаг, прикрывая мой тыл, потому что британец негодует. Мой внешний вид не устраивает Томаса. Платье с длинными рукавами, как у обычной рубашки, всё прикрывает, но безобразно короткая длина оголяет ноги. И Хард плетётся за мной, скрежета зубами и желая придушить меня за то, что я вызываю волну мужского волнения в университетском коридоре у каждого парня, который задерживает взгляд на моей заднице дольше пяти секунд.

– Лучше бы ты осталась в штанах, – Томас хватает меня под локоть и заталкивает в излюбленную нами подсобку, прижимает к стене и его горячее дыхание обжигает кожу на шее.

– Не нравится платье, Хард? – хватаю его за шиворот футболки и дергаю на себя. Не рассчитав силы, британец впечатывается в мое тело своей широкой и твердой грудью. Продолжаю сжимать его футболку, кончиком языка облизываю нижнюю губу брюнета. Он прикрывает глаза, испуская гортанный стон…

– Можно я тебя трахну? – просьба Харда звучит молебно и жалко. Разрешение, которое просит у меня самый желанный парень, затуманивает сознание, и я сама закрываю глаза, чтобы перевести дыхание и сосредоточиться.

– Кто ты и что ты сделал с Хардом, который берет всё, что пожелает? – прыскаю от смеха, выпуская футболку британца и отпуская его на волю. Но Томас настолько поражен и ошеломлен, что остается неподвижно стоять на месте, упираясь ладонью в стену.

– Твою мать, Майя! – В нашей любимой комнате-интима скоро появится старенькая кровать для наших утех. Хотя если быть откровенной до конца, Хард может поиметь меня прямо здесь и сейчас. Но не посмеет, без моего разрешения! – Почему я вообще спрашиваю у тебя разрешения?

– Обескураживает, правда? Немного даже волнительно, – в темноте мне тяжело разглядеть, какие эмоции отражаются на лице Харда, но по его тяжелым вздохам и выдохам, понимаю, что взбудоражила и сбила британца с толку, – спрашивать разрешение у девушки о сексуальном контакте. Это даже возбуждает, – приближаю губы к шее брюнета, стоя за ним, прижимаясь грудью к его спине,– томительное ожидание, которое течет по венам и будоражит кровь, – оставляю влажные поцелуи на горячей коже Томаса, обняв его за талию, пока он подпирает бетонную стену, поддерживая немыслимую тяжесть собственного тела.– Разрешение девушки, которую ты желаешь до боли в паху, – воровато забираюсь под футболку Харда, поглаживая кубики, чувствуя, как напрягается каждая клеточка его существования, – и которое буквально готов вымаливать, – Томас высокомерно хмыкает, перехватывает мои руки, ведущие разгульные и развязные движения, скидывает со своего тела и развернувшись, прижимает к противоположной стене, держа за шею и испепеляя меня недобрым взглядом, блестящих карих глаз.

– Ты слишком много о себе возомнила, Майя! – он сильнее сжимает мою шею, дыша мне в щеку. – Я просто решил потешить твое самолюбие. Ведь тебе так нравится думать, что ты обладаешь какой-то власть надо мной, – низкий шепот Харда ласкает слух, пропуская табун неприятных мурашек. Я впервые боюсь британца. – А всё, что ты можешь мне предложить – это твое тело, – он говорит небрежно, надеясь задеть мою гордость и ранить мое сердце, параллельно, вразрез с собственными словами, теплая ладонь Томаса проскальзывает под платье и плавно поднимается вверх по внутренней стороне моего бедра, – которое я буду трахать! – и с бесцеремонной жестокостью надавливает на клитор через ткань трусиков, заставляя меня вскрикнуть. – И не потому что я хочу этого, а потому что ты – Майя, в любое удобное время готова раздвинуть передо мной ноги. – Я изо всех сил стараюсь не возбуждаться, приказывая своему жалкому и слабому телу не реагировать на грубые, но вместе с тем, такие желанные и нужные мне ласки Харда.

– Прости Том, но мой ответ – нет! И ты ничего не сможешь сделать… – целую вздутую вену на его шее, пропуская через пальчики непослушные кудряшки. Хватаю его за руку, впиваясь в кисть, потому что он не смеет так обращаться со мной и оттолкнув от себя, выхожу из темной подсобки, оставив Харда… неудовлетворенным и обделенным, злым и раздраженным. Во мне же закипает волна необузданного гнева, который я жажду обрушить на голову Тома…

Раньше я не замечала, что на лекцию по мировой религии ходит Брэд. Потому что раньше я не пересекалась с ним, и его персона никогда не вызывала у меня интерес. Сейчас же я подружка-игрушка его лучшего друга и Брэд автоматически попадает в зону моей видимости, а я становлюсь интересным объектом для наблюдения с его стороны.

– Майя, как поживаешь? – он садится рядом со мной, несмотря на абсолютно пустую аудиторию и кучу свободных мест. Доброжелательный тон Брэда неприятным холодом проникает под кожу, и я напрягаюсь. И если Хард меня просто бесит, то Брэда я по-настоящему боюсь. Даже несмотря на инцидент с Томасом, испытывать страх перед ним приятнее, чем перед его другом. Лучше бы я под задержалась в подсобке с Хардом!

– Все хорошо! – а что я могу еще ответить? Я даже не представляю какой скрытый подтекст скрывается в его добреньком вопросе.

– Еще не сбежала от Харда? – Брэд обсматривает меня, внимательно, пристально, давая мысленную оценку моему внешнему виду. По спине бегут колючие, неприятные и острые мурашки и голые ноги, не прикрытые платьем, покрываются гусиной кожей, как защитный механизм, оберегают мне от взгляда этого урода. Хард был прав, нужно было остаться в джинсах! Чем больше одежды, тем сильнее я защищена!

– Он бывает несносным, но я уже привыкла, – вырисовываю замысловатые узоры в углу тетрадного листа, лишь бы казаться спокойной и не заинтересованной. Но эта жалкая попытка порисовать во время разговора уже свидетельствует о моей тревоге.

– Хард – говнюк! – Брэд отзывается о своем друге не самым лучшим образом, с одной единственной целью, переманить его девушек в свою постель, выставив Томаса похотливым извращенцем, не считавшимся с желаниями самих девушек. Но лучше я буду всегда под Хардом, чем когда-нибудь еще раз в жизни окажусь рядом с Брэдом. – Он говорил тебе про вечеринку? – смеряю своего собеседника суровым взглядом, напоминая, что с моей первой вечеринки у меня остались ужасные воспоминания. Хард никогда бы не потащил меня во второй раз в братство! – Значит не говорил, – он улыбается той своей ослепительной улыбочкой, на которую ведутся все девушки и от которой у меня сжимается сердце. – Приходи! Будет весело, – Брэд разворачивается вполоборота и насмешливо наблюдает за моим замешательством.

– Также весело, как в прошлый раз? – чёрт дернул меня произнести это в слух! Брэд печально улыбается и в его взгляде сквозит извинение.

– Самолично заглажу свою вину, – он дотрагивается до моей руки и мне хватает мозгов сразу же избавиться от его прикосновений. Почему Харда никогда нет рядом, когда он так нужен?

– Скорее всего я не смогу… – но почему такая неуверенность? Неужели я действительно хочу еще раз прийти в дом братства, позволив потешаться над собой?

– Не позволяй Харду контролировать себя, – Брэд сочувственно улыбается, зная стремление Тома держать всё в своих руках. И на секунду мне даже кажется, что он знает про нас с Хардом абсолютно все, даже о том, что произошло ранее.

Я криво улыбаюсь и опускаю взгляд в тетрадь, изучая свои несуразные рисунки, переплетающихся линий. Окончательно запутавшись, я не нахожу выхода и не отвечаю Брэду, позволяя ему думать, что он нашел уязвимое место в наших лживых отношениях с Хардом…

Обмозговать отвратительное предложение Вудли в тишине и покое можно только в библиотеке. Отбывать наказание приятнее, чем находить рядом с Брэдом, чья улыбка больше похожа на оскал изголодавшегося хищника. Ему нужна свежая кровь в лице наивных дурочек-студенточек…

Радует, что миссис Болм именно сегодня решила пораньше уйти домой, оставив своё место на молодую практикантку. Удается избежать лишних вопросов относительно моего обеспокоенного выражения лица и многозначительных взглядов Сильвии, которыми она всегда готова испепелить Харда. Ведь он так не благодарно пользуется моей добротой.

Слава богу, никаких объяснений и расспросов! Моё наказание в тишине и покое среди коробок с книжками.

Захожу в свою комнатку и сбрасываю рюкзак на пол около входа. Несколько пыльных коробок с книгами стоят в подсобке, которая служит мне личным кабинетом для учебы и комнатой отдыха.

Чувствую себя морально вымотанной от неприятной беседы с Вудли. Дружелюбный разговор и милые улыбки Брэда – самые отвратительные вещи. Он прощупывает почву, выясняя какие у нас с Хардом отношения. Но для чего? Думаю, и без моих рассказов Вудли всё знает из первых уст британца. Тогда, что ему нужно от меня? И еще это приглашение на вечеринку. Для чего? Чтобы окончательно добить меня или действительно хочет загладить вину?

– Майя, прием! – встряхиваю головой, пытаясь понять откуда доносится звук если в комнате я одна.

Отрываю взгляд от трещины на столе и тупо смотрю на девушек, нарушивших мои думы.

– Вы что здесь делаете? – Как давно они здесь стоят? И насколько по-идиотски я выглядела в их глазах, приходя в минутном трансе.

– Мы подумали… – Лоя начинает аккуратно подбирать слова, застенчиво переминаясь с ноги на ногу. – Раз ты остаешься после лекций, чтобы… – интересно, удастся Лое корректно сказать о моем наказании, – помогать миссис Болм, – одобрительно улыбаюсь, – мы могли бы иногда встречаться с нашим клубом.

Вскидываю брови от удивления и рассматриваю девушек, поражаясь их изящной наглости и стойкости.

– Хорошо, – пожимаю плечами и улыбаюсь самыми уголками губ.

Лоя в свойственной ей манере пищит от счастья, а Сара ограничивается сдержанной улыбкой. Сегодня они выглядят совершенно иначе: черные, узкие джинсы идеально сидят на стройных ногах Лои, подчеркивая их длину, а белая футболка без рукавов придает её образу изящности и шарма. Скромная, недоступная, но волевая. Всё как любят опасные и неприступные мальчики.

Сара ограничивается исключительно своими любимыми темными цветами: черное платье чуть выше колен на мелких пуговицах и собранные волосы в хвост.

Думаю, Лоя сильно бодалась с подругой, пытаясь заставить ее надеть что-то более светлое и живое. Но образ Сары – загадочность и женская отрешенность. Плохие мальчики любят и это.

– Не смейте начинать без меня… – сначала до боли знакомый голос врывается в комнату. Потом хлопает дверь, и я подпрыгиваю на стуле, и появляется Элис Хупер.

– Майя! – девушка набрасывается на меня с медвежьими объятьями и смачно целует в обе щеки, оставляя на коже след от своей помады. – Ужасный семестр, у нас ни одной общей дисциплины, – Хупер садится рядом со мной и с интересом разглядывает моих знакомых: Лоя впечатлена её появлением, а Саре, как всегда, плевать.

– Ты то здесь откуда, Элис?

Не хватает мне только чтобы девушка лучшего друга Харда сливала ему информацию, которая дойдет и до брюнета. Он меня убьёт, если узнает, что я раздаю советы, опираясь на наши липовые отношения.

– Пошли слухи, что ты организовала клуб, – она трясёт меня за руку, радуясь и встречи со мной и моей гениальной идеи. Но я еще ничего не организовала!

– И кто же распустил эти слухи? – перевожу взгляд на Лою, которая стыдливо краснеет, чем выдает себя.

Сара недовольно цыкает, раздражаясь болтливости подруги.

– Адам сказал, что теперь ты встречаешь с Хардом… – на его имени Элис перекашивает от отвращения.

– Он тебе вообще всё рассказывает? – язвлю и скрещиваю руки на груди.

В одном пространстве слишком много молодых девушек. Я не привыкла к такому вниманию со стороны женского населения университета. У меня никогда не было ни подруг, ни приятных собеседниц. За исключением Элис…

– Не всё. Но мы над этим работаем, – очаровательно улыбается и дует свои пухлые губки, накрашенные матовой помадой красного цвета.

Стрижка каре смольных волос идеально подчеркивает её овальное, выразительное личико с большими, глубоко посаженными глазами зеленого цвета. Такого же цвета и глаза у Адама. Настоящая влюбленная парочка во всем похожие друг на друга.

– Единственное, что меня удручает – это дружба Адама с Хардом… – если Хупер еще раз произнесет имя Томаса её вырвет, а я заеду ей кулаком по лицу за столь презрительное отношение к парню, которого она даже толком не знает. А я знаю? Господи, что это со мной? Я готова ввязаться в драку, только чтобы защитить похотливого козла!

«Ещё одной драки твоя репутация не переживет».

Интересно, Элис вообще знает, что все споры «шаловливой» тройки придумывает именно Адам Райт? Главный генератор извращенных идей и это именно тот пункт в их отношениях, о котором Адам всегда будет молчать. И я не собираюсь в это лезть. Мне и своих проблем хватает.

Упираюсь локтями в стол и подпираю голову, испуская протяжный стон усталости.

Вот моё настоящее наказание – две девушки, ожидающие моего внимания и моих советов, и третья, просто действующая мне на нервы.

– Довольно мило и удобно… – меня аж в холодный пот бросает и отбрасывает в тот ужасный вечер на вечеринке.

Лора плавно опускается на единственно свободный стул напротив меня. Смотрю на неё исподлобья и не верю глазам своим. Сегодня что, день открытых дверь и нарушения моего эмоционального покоя?

Кросс словно сошла с картины. Абсолютный образ совершенства. Роскошная копна волосы аккуратно лежит на плечах, прикрывая её изящные плечи и тонкие лямки красного платья.

Конечно, будь я парнем, тоже бы клюнула на такую куколку с обложки глянцевого журнала!

– Что ты здесь делаешь? – сгусток агрессии в области солнечного сплетения разрастается до невиданных масштабов.

– Пришла извиниться, – и ее слова демобилизуют меня, и я без понятия как реагировать на эту девушку.

Элис округляет глаза от удивления, очевидно, о случившемся на вечеринке ей известно немного. А Сара с Лоей переглядываются между собой как будто их никто не видит.

– И сказать тебе спасибо, – Лора решила добить меня и одновременно возвысить в глазах этих впечатлительных девчонок? – Ты не опустилась до моего уровня и вместо того, чтобы нахамить мне, поставила на место, напомнив почему я стала… такой… – такой бессердечной стервой, что ищет утешение в случайных связях с парнями?

Майя, прекрати, человек пытается извиниться. Получай удовольствие.

– Травма и окончание карьеры в спортивной гимнастике сломали меня, и я изменилась… – она смотрит на меня своими серыми глазами, но пелена слёз застилает взор. – Прости Майя, я обидела тебя и не имела права говорить тех слов, – Лора сжимает мои ладони и поджимает дрожащие губы.

Заводить дружбу с бывшей своего нынешнего парня – довольно странно и неправильно!

– Всё нормально, – выдавливаю из себя скупую улыбку.

Извинения меня трогают. Но я их заслужила, а эмоции во мне закончились. Я опустошена. Слишком большой эмоциональной отдачи требуют от меня эти дамочки.

– Так какая у вас проблема? – поскорее с этим разобраться и выгнать их!

Лоя набирает полную грудь воздуха и готовится обрушить на меня словесный поток, но Лора изящно вскидывает руку, не позволяя блондинки и слова вымолвить.

– Ты встречаешься с Хардом и…

– Хочешь дать мне совет, Лора? – высокомерно вскидываю подбородок и откидываюсь на спинку стула.

Это всё влияние Томаса. Переняла его гнилые замашки.

– Я к нему в девушки никогда не набивалась и всегда была той, кем он пользовался. Меня всё устраивало. А сейчас у меня вообще перерыв от парней. Но ты – это другое. Хард относится к тебе иначе, с уважением, – фыркаю, – побаивается и что-то чувствует.

Хард что-то чувствует ко мне?

– Со стороны это хорошо видно, – Лора по-доброму усмехается, как старшая сестра, с которой ты постоянно ссоришься, но в нужный момент она рядом и всегда поддержит. – Он пасет каждый твой шаг, а раньше за Хардом подобного не замечалось. Но он бывает жесток и мне не хочется, чтобы Томас причинил тебе боль…

Британец уже успешно подтвердил слова своей бывшей пассии. Но в наших отношениях я не жертва и не собираюсь сбегать от проблем. Надеясь на что? На возможность настоящих отношений, построенных на любви, доверии, понимании и уважении?

О какой любви в отношении Томаса Харда я только думаю?

– Вы здесь все собрались для чего? Чтобы сидеть и восхвалять мои навыки по обольщению самого желанного парня университета и поаплодировать за стойкость и смелость? Стоило один раз переспать с парнем, о котором мечтают все девчонки, и привет популярность. Самое отвратительное, что до этого момента никто особо не замечал моего существования. Вот что значит несколько раз посидеть на одном знаменитом члене… – лицо горит от ярости.

Лора с понимающим сочувствие переносит мой всплеск. Элис преданно держит за руку под столом, а Сара и Лоя как-то поутихли, чувствуя вину за давление с их стороны.

Слава богу, я вовремя успеваю прикусить язык и не сболтнуть ничего лишнего о споре, который и сделал меня такой жутко известной.

Прикладываю ладони к щекам и шумно выдыхаю.

Ничего против выдающегося мужского достоинства Харда не имею, как и против наших отношений. Наоборот, Томас делает меня живой и наполняет мою жизнь яркими, противоречивыми красками и совсем неважно, что виной тому один омерзительный спор.

– Простите… – я не хотела никого обидеть! Просто не смогла сдержать эмоции.

– Конечно, проведи столько времени и в таком близком контакте с Хардом, рехнешься, – серьезный тон Сары и каменное выражение лица, пробивает меня на дикий смех неандертальца.

Девушки поддерживают мой припадочный полувизг, полусмех и позволяют себе выпустить и свои эмоции наружу. И становится как-то легче…

– На период моей работы в библиотеке встречаемся два раза в неделю в это же время, на этом же месте.

Крепко сжимаю ладонь Элис и Лоры, что сильно удивляет эту неприступную, но одновременно хрупкую девушку.

Не обделяю вниманием и Лою с Сарой, девушек, без которых я бы не решилась создать этот клуб по интересам.

– И этим же составом!

Будем обсуждать как завоевать опасных, но желанных мальчиков. Самое интересное и в то же время пугающее, мне почему-то кажется, что это клуб – одиноких душ и сердец, которым отчаянно не хватало настоящего и живого общения…

Главное, чтобы Хард ничего не узнал!…

От прежнего Томаса Харда ничего не осталось. Одна высокомерная и самодовольная оболочка парня, который окончательно начал утопать в странном подобии отношений как в трясине. Я потерял контроль над ситуацией и позволил какой-то девчонке слишком глубоко проникнуть в мою жизнь.

До Льюис ни одна девушка никогда не ночевала в моем доме и уж тем более не спала в моей постели как гребаная королева, раскинувшись на всю кровать. Нагло заявилась ко мне домой под видом моей второй половинки и стоило входной двери закрыться, как невинная Майя превратилась в настоящую провокаторшу. И именно эта черта ее характера сносит мне на хрен голову: Льюис не боится перечить мне и ставить на место. Намеренно выбешивая меня, голубоглазая тихоня знает, что я не причиню ей вреда и после недолгого спора проиграю в словесной перепалке, просто потому что слушать стоны Майи приятнее, чем недовольные крики. И она подсадила меня на секс с ней! Эта неприметная белая овечка в книжной пыли и знающая обо всем на свете сделала меня зависимым от интимной близости с ней. Я стал жадным и ненасытным, постоянно желая Майю Льюис.

Проникла в мою личную жизнь. Личные проблемы. Льюис видит меня насквозь, но она не оценила моих доблестных попыток выйти на разговор о моих отношениях с отцом. Где-то в глубине души мне отчаянно хотелось все рассказать и получить поддержку и сочувствие, потому что только Майя способна понять меня. Но эта голубоглазая чертовка плевать хотела на мои жалкие старания.

Господи, да что со мной происходит? Я действительно нуждаюсь в поддержке этого маленького, обаятельного гения? Очевидно, что я окончательно разучился думать мозгами и иду на поводу у собственного члена, напряженного и желающего избавиться от этого распирающего чувства в паху! Не помогать же я пришел Льюис, отбывая наказание в библиотеке?

– Ты то здесь, что забыл Хард? – Льюис оборачивается через плечо и окидывает меня быстрым, незаинтересованным взглядом от которого неприятные мурашки бегут вдоль позвоночника.

Совесть сжирает меня изнутри и по доброте своей душевной я решил тебе помочь, но кажется, она снова не оценила моих стараний.

Проклятье! Почему я ищу одобрения этой девчонки?

Майя сидит на коленях, перебирая пыльные книжки в старых, потертых коробках. Игнорирует моё присутствие и открывает мне прекрасный вид на свою очаровательную задницу. Платье чертовки достаточно короткое, чтобы подол безобразно задирался при любом движении. Дьявол!…

– Решил помочь, – топчусь на месте, разглядывая корешки книг, чувствуя себя полным идиотом.

– Можешь начать с той коробки, – кивком головы Майя указывает на закрытую книжную коробку и возвращается к своим делам. Кажется, она не в настроении. И с каких пор меня это волнует?

На разговор Льюис не настроена. Она достает из коробки книги и раскладывает их по стопкам в зависимости от специализации. Мне никакого внимания! Другие девчонки дышать переставали, стоило мне появиться в их зоне видимости, а этой стерве книги важнее, чем мой благородный поступок и я.

Подавляю злость, и острое желание отпихнуть к чертовой матери коробку с книгами в другой конец библиотеки. Тогда Льюис точно меня убьют и надежда на разговор будет безвозвратно потеряна.

Если мы не занимаемся сексом – нам не о чем разговаривать и это жутко отвратительный факт.

Сажусь на корточки и распаковываю хиленькую коробку. Пыль оседает на лице и волосах, неприятно щекоча нос. Незнакомые книги небрежно лежат поверх друг друга. Уподобляясь Майе, аккуратно раскладываю книги в стопки на полу.

– Куда их ставить? – обращает на меня взор своих небес и с удивлением рассматривает книги в моих руках, пока я как полный болван сижу на корточках и жду распоряжений своего гения.

Майя горделиво улыбается самыми кончиками губ, но изящно пытается спрятать свою довольную мордашку. Незнакомое тепло разливается в душе, и я жадно впитываю новые чувства.

– На книжный стеллаж за твоей спиной, – оборачиваюсь и вижу свободное место на полке.

Под пристальный и оценивающий взгляд Льюис аккуратно и бережно расставляю книги, возвращая их в свои маленькие домики.

Если хотя бы одна книга упадет или корешок поведет, эта помешанная на учебе девчонка похоронит меня заживо среди книжных страниц.

Голубоглазая чертовка облегченно выдыхает – я сделал все достойно и правильно. Да что со мной творится? Радуюсь любому проявлению внимания с ее стороны как влюбленный пацан! Нет, мысли о любви излишни и опасны.

– Пригрозили отчислением, хотя нет, на учебу тебе плевать, – все гении разговаривают сами с собой!

Майя садится на пол и прислоняется спиной к стеллажу, вытянув ноги.

– Или отец заблокировал все твои кредитные карты, оставив без средств к существованию? А за хорошее поведение все вернется?

Самодовольно ухмыляюсь. Несносная голубоглазая провокаторша.

– Всё мимо, Льюис, – отпихиваю пустую коробку, любуясь своей работой: книги на своем месте.

Она хмыкает, а у самой приятно тянет внизу живота от мысли о том, что ей удалось заставить меня помогать. Пусть наслаждается своей маленькой победой!

– Тогда почему ты здесь?

Сажусь напротив Майи, копируя ее расслабленную позу.

– Просто решил помочь, – расплываюсь в соблазнительной ухмылке. Чертовка громко фыркает, не веря ни единому моему слову. Да плевать! В тишине и без любопытных глаз у меня есть уникальная возможность насладиться Майей. Рассмотреть каждую родинку на её милом личике. Изучить. И пускать слюни на умопомрачительную внешность Льюис, выделявшуюся на фоне однотипного потока девушек, что были у меня.

Светло-русые волосы Майи всегда собраны в хвост, но, когда распущены, волосы спадают на изящные плечики, подчеркивая тоненькую шейку. Чуть вздернутый носик и безумно сладкие, пухлые губы. Голубые глаза как два маленьких озерца выделяются на лице, обрамленные длинными ресницами. Майя практически не пользуется косметикой, но в детальном изучении её внешности, я вижу блеск на губах, а на густых ресницах одна к одной черная тушь.

И только Льюис способна сочетать платья с кроссовками и выглядеть при этом безумно мило и привлекательно.

Сижу как болван и любуюсь девчонкой, с которой ничего кроме секса меня не должно связывать. Во мне что-то определенно сломалось!

– Эй, Хард, прием! – Майя щелкает пальцами у меня перед глазами.

Твою мать, как долго я пялился на эту несносную девчонку? А когда она успела подползти? Сидит передо мной на коленях и хлопает ресницами, наблюдая как я постепенно возвращаюсь из забытья.

Боязливо отползает на своё место, соблюдая дистанцию между нами.

– Мой отец пытается исправить меня, – вот зачем я пришел! Поплакаться в очаровательные сиськи этой провокаторши о своих отношениях с папашей.

– Он пытается тебе помочь, – презренно хмыкаю и зачесываю непослушные пряди волос назад.

Мне некомфортно откровенно говорить о своих проблемах, но Льюис единственная кто поймет меня.

– Твой отец заслуживает уважения уже хотя бы за одни попытки, а ты мог бы пойти ему навстречу и помочь наладить ваши отношения, – меня аж передергивает. У нас с отцом давно нет общим тем для разговоров, а все попытки нормально поговорить заканчиваются скандалом. Не благодарный ублюдок сын, не ценящий отцовской заботы и любви.

– Ему не все равно, – голос Майи предательски дрожит, и она опускает взгляд, перебирая пальцы руки. Её способ скрыть волнение. Я всегда зачесываю волосы, когда нервничаю.

Украдкой печально улыбаюсь. Мне нравятся эти наши схожие черты.

– У тебя есть отец, готовый за тебя бороться. У меня такого никогда не было, – спасительный смех сквозь слёзы и Майя смотрит на меня, пряча дрожь губ за улыбкой. Сама голубоглазая лесная нимфа в доступной близости утешает и успокаивает меня, как я и мечтал.

Но какая все-таки скотина! Вывести Льюис на разговор об отце зная, что для неё – это больная тема… Любопытный ублюдок!

– Почему он делал это? – язык не поворачивается назвать это существо, избивавшее её, отцом.

Майя поджимает свои пухлые губы, собираясь с мыслями, а я просто сижу и жду, надеясь, что она доверит мне свой секрет и поделится переживаниями. Хочу, чтобы малышка выговорилась и отпустила эту изматывающую боль.

– Можно я не буду отвечать? – у меня аж челюсть судорогой сводит! От моих слов зависят её дальнейшие действия? Или Майя думает, что я могу заставить говорить её на неприятные темы?

Репутация бесчувственного подонка делает за меня всю работу!

– Сейчас у меня нет сил на этот разговор. Может быть в будущем, если тебе всё еще будет интересно, я отвечу на твои вопросы, – заворожённо слежу за губами чертовки, а в голове настоящий мозговой штурм.

Мы планируем растянуть наши фиктивные отношения на столь длительный период? Пожалуйста, да. Главное, чтобы моя девочка окончательно не рехнулась со мной. Стоп, Хард! Она – не твоя!

– Мне нужно перебрать еще две коробки за сегодня, а сил уже нет и все чего я хочу – вытянуться на мягком матрасе. – Льюис сладко потягивается, расправляя спину и блаженно лыбится.

– И как ты собираешься это сделать? – похотливо скалюсь, обдумывая план вторжения в преподавательские кабинеты с хорошими кожаными диванами, на которых я помогу Майе снять напряжение и усталость.

Голубоглазая нимфа осуждающе вздыхает и закатывает глаза, прекрасно понимая по моему мечтательно-притихшему виду, о чем я думаю.

Льюис поднимается на ноги и бесшумно скрывается в узком проеме между книжными стеллажами и окнами. Выглядываю из-за угла, наблюдая за происходящим. Какие еще интересные штучки есть в запасе у этого гения?

Отрываю свою затекшую задницу от пола и следую за Майей. Будь моя воля я с радостью бы трахнул ее и на полу библиотеки, а книжные стеллажи скрыли бы наш секрет.

Пока я предаюсь своим грязным фантазиям, невинная скромница скрывается за дверью комнатки, о существование которой я даже не подозревал.

– Своя коморка в библиотеке. Почему я не удивлен?…

Скептически осматриваю маленькую, заброшенную комнатку, заставленную книжными стеллажами с пыльными коробками. От спертости воздуха мне нечем дышать и подступает кашель, но Майя открывает окно, впуская вечернюю свежесть.

– И на чем ты собралась лежать? – Мне интересно какие еще штучки на уме этого гения.

Льюис снисходительно хмыкает, давая мне возможность насладиться своим секундным превосходством. Голубоглазая чертовка вытаскивает раскладушку, которая всё это время стояла вдоль стены. От удивления и нелепости я аж присвистываю и перевожу взгляд с Майи на её спальное место.

– Поможешь, Хард? – тупо моргаю, всё ещё пытаясь осознать увиденное. Своя комнатка в библиотеке со спальным местом? Она что живет здесь? Настоящая конченая, помешанная на учебе!

Забираю у Льюис раскладушку и ставлю ее на единственном свободном пяточке за книжным стеллажом максимально близко к открытому окну. Оставляю немного места, чтобы подойти к спальному месту.

Майя задорно хихикает над моим недоумевающим видом и достает с нижней полки свернутый матрас, перевязанный веревкой. Бочком отпихивает меня в сторону и кладет матрас на пружины, подготавливая место для отдыха.

– На первом курсе я всё своё время проводила в университете. Нужно было зарекомендовать себя как хорошую, исполнительную студентку. Потом началась первая сессия и я вообще поселилась в институте, готовясь к экзаменам, засыпая прямо в библиотеке, – Майя посмеивается с теплотой в голосе вспоминая становление своего занудства. – Миссис Болм отдала мне эту комнатку и ключ от библиотеки, чтобы я могла оставаться здесь на сколько потребуется. Принесла из дома раскладушку с матрасом и превратила заброшенное помещение в зону отдыха. – Смотрю на неё поверх головы и одуреваю над этим маленьким гением, продумывающим все на перед.

– Даже не знаю восхищает меня это или пугает, – Льюис поднимает голову и глядит на меня смеющимся взглядом с сияющей улыбкой ребенка на губах. Мой рост всегда заставляет Майю задирать голову, чтобы пристально посмотреть мне в глаза. В такие моменты она кажется мне безумно маленькой девчушкой, достающей мне до плеча.

– Ты конченая, Льюис, – провожу ладонью и шумно выдыхаю.

Свободно дышать в этой комнате, конечно, невозможно. Но сама мысль о том, что у Майи есть собственная коморка со спальным местом, где я могу трахать её в любое время – будоражит кровь.

– У меня правда одна… – кидает в изголовье подушку и смущенно обсматривает меня с головы до ног. Не дожидаясь ответа, ложится на раскладушку спиной ко мне.

– Тебе тоже хватит места, – сдавленно бормочет в подушку, стараясь выглядеть незаинтересованной и абсолютно спокойной. Но её голые ноги покрываются крупными мурашками, когда я прохожу мимо и Майя шумно вздыхает, когда я ложусь рядом на спину.

Пружины нещадно скрипят на весь университет и раскладушка проседает под массивностью наших тел. Льюис ерзает на месте и удобнее укладывается на правом боку, упираясь коленями в мою ногу. Почему из этого сраного окошка ни хрена не дует?

– Тебе не комфортно, Том? – в груди разливается пожар, словно я глотнул жара из печи, а голубоглазая чертовка кладет руку под голову и невинно хлопает ресницами. – Не привык, что девушка рядом с тобой просто лежит, да ещё и в одежде? – покусывает нижнюю губу и плотнее прижимается коленями. Каждое движение Майи отдается острой болью в паху.

– Нет… – самозабвенно разглядываю потолок в душной комнатке.

– Ты действительно никогда просто не лежал с девушкой в одной постели? – кладет свою маленькую ладошку мне на грудь. Сначала я глубоко и шумно вздыхаю. На выдох уже не хватает сил. Тоненькая кисть Майи в области солнечного сплетения не позволяет мне дышать.

– Нет, – если она не перестанет так невинно меня трогать, я на хрен сдохну!

– Если тебе не комфортно… – вырисовывает незамысловатые узоры кончиками пальцев на моей груди, поглядывая за эмоциями на моем лице.

– Всё нормально, – выдавливаю из себя скупой ответ и от греха подальше убираю ладонь Майи.

Дышать сразу становится легче, а нагретое местечко её маленькой ручкой на груди болезненно ухает и пульсирует, требуя телесного тепла этой чертовки.

– Слышал, ты встречалась с парнем? – раскладушка несильно трясется, а рядом лежащая Льюис вибрирует от негодования и злости, пораженная моим хамством.

– Встречалась, – ковыряет шов на моей футболке. Она может просто лежать и не трогать меня? Я же ведь не железный и все её прикосновения слишком нежные и домашние, чтобы оставаться равнодушным.

– Где вы познакомились? – это же не похоже на допрос?

– Эм, в публичной библиотеке… – ну, конечно, где она еще могла познакомиться с этим кретином!

– В библиотеке ты можешь познакомиться либо с реально нормальным человеком, либо с извращенцем, выискивающих невинных жертв, потому что это как раз то самое место, где полно скромных тихонь, – кладу руку под голову и украдкой бросаю мимолетные взгляды на Майю.

– На моём пути из извращенцев только ты, Хард!

Да ни хрена подобного! Может быть я слегка помешанный на сексуальных утехах парень, но никогда не опускаюсь до извращенных непристойностей. Сам факт того, что несколько минут назад я готов был трахнуть Майю прямо на полу библиотеки, говорит об обратно!

– Почему вы расстались? – затаив дыхание жду ответа.

– Это был не мой человек, – Майя пожимает плечами, а в голосе нет и нотки сожаления. Значит ей абсолютно плевать на опыт прошлых отношений.

– Ты ему давала? – Льюис вспыхивает как фитилек и обращает на меня взор своих бушующих океанов. Она имеет полное права заехать мне по морде.

– Ты забыл почему, поспорил на меня, Хард? – её голос вибрирует от напряжения, а слова звенят в ушах. Милые щечки раскраснелись от ярости, а в глазах лихорадочный блеск.

– Я не об этом, – облизываю губы и стараюсь не смотреть на свирепую Льюис, которая может придушить меня прямо на этой раскладушке. – Он трогал тебя? – блять, если скажет, что этот идиот прикасался к ней я просто сдохну!

Майя размеренно дышит и сурово молчит. Но ответ на мой вопрос застывает невидимым облаком на приоткрытых губах. Поражаюсь тому, как она еще не послала меня. И почему продолжает отвечать на мои бестактные вопросы? Потому что хочет… Хочет рассказать, что бывший парень-кретин никогда не ласкал её.

Льюис аккуратно и без лишних слов быстренько забирается на колени и садится ко мне лицом. Кислород покидает легкие и я снова не могу дышать. Она кривит губы и кусает щеку изнутри, обдумывая ответ. Очерчивает кончиком пальца бляшку ремню, вгоняя меня в жар. Пот градом выступает на лбу и шее. Пожалуйста, девочка, не трогай меня сейчас там!

– Нет, – тихо и почти расстроено мямлит как обиженный ребенок.

От тупого, распирающего счастья готов заорать в голос. Он не трогал её и все «впервые» Майи произошло со мной и принадлежат только мне. Начиная от глухих стонов до секса во всех заброшенных кабинетах университета.

– А ты просила его? – дрожу как в лихорадке, но заставляю себя сесть. Светлая, стыдливо опущенная, головушка Майи касается моего подбородка.

– Угу… – и он отказывал ей? Этот конченый кретин смотрел в чистейшие океаны этого невинного создания и отказывал ей в ласках?

– Блять, Майя… – вжимаюсь лицом в очаровательные сиськи чертовки и удушливо рычу.

Голубоглазая нимфа вздрагивает и зажимается, не понимая моей бурной реакции. Чувствую её напряжение и недоверие мышцами лица.

Она позволит мне разорвать мелкие пуговки на её платье-рубашке? Нет, Майя бережно относится ко всем вещам. Придется действовать аккуратно. Не хочу спугнуть её. Малышка и так вся дрожит, и впервые в жизни не могу понять: то ли страха, то ли он дикого возбуждения.

Дрожащими пальцами расстегиваю черные пуговицы и стаскиваю рубашку с идеального тела. Разглаживаю ладонью грудь, наслаждаясь мягкой кожей. Майя позволяет мне, значит я делаю все правильно. Бесстыдно трусь лицом об аккуратную и упругую грудь Льюис, воровато подбираясь к лямкам. На ней черный бюстгальтер без косточек и чашечек. Одна податливая ткань.

Майя нетерпеливо ерзает у меня на коленях. Трется о мой пах, притупляя собственное возбуждение и терзает напряженный ноющий член.

Стягиваю черные лямки бюстгальтера, оставляя их небрежно свисать с хрупких плечиков и отодвигаю ткань лифа, обнажая светлые и сладкие ореольчики. Жадно облизываюсь, захлебываясь в слюнях от желания. Бережно придерживаю Майю за спину, обхватываю губами левый сосок и шумно втягиваю в рот. Голубоглазая нимфа награждает меня сиплым стоном и привстает на коленях, но быстро оседает. Её грудь просто идеально ложится в мой рот!

– Так ты просила его, Майя? – огненным дыханием обжигаю нежные бугорки.

– Просила… – скулит как маленький щенок, нуждающийся в моих ласках.

– Говори, девочка… – покусываю левый сосок и тереблю зубами, зажимая и массируя подушечками пальцев правый сосок.

Майя рвано дышит и не может усидеть на месте.

– Я никогда открыто не говорила о таких вещах, но постоянно намекала. Райли ограничивался только поцелуями и не всегда в губы, – вот значит, как зовут этого кретина! У него даже имя какое-то правильное. С таким только в церковь ходит и за руки под скамейкой держаться.

– Первые несколько недель в университете были адом. Я переживала, ничего не успевала, не могла влиться в учебу и постоянно нервничала, и расстраивалась… – жестко стискиваю правую грудь в ладони и поочередно тереблю языком набухшие соски. Дыхание Майи сбивается, и она замолкает. Забыла, о чем говорила. Только упрямо и требовательно подставляет свою грудь к моему рту и как в самых откровенных фильмах, трется сиськами о мои губы.

– Продолжай, девочка, – подстёгиваю её. Хочу ласкать Майю под печальный рассказ о каком-то козле, отказывающего ей в наслаждении и раз и навсегда вычеркнуть из памяти Льюис этот период.

– Я просто хотела снять напряжение. Райли всегда успокаивал меня. Целовал и гладил через одежду, делая только хуже. – Задыхается и говорит торопливо, словно боится, что мысль уйдет. Впивается в мои волосы и грубо оттягивает назад. Не могу сдержать рычания.

– Моя грудь тяжелела, а между ног нещадно пульсировало, но он ничего с этим не делал… Сильнее, Том! – кусаю очаровательные сиськи и до боли сжимаю порозовевшие пики. – Том… – жалобно стонет и дрожит, но продолжает рассказывать грустную историю своего неудовлетворения, практически кончая у меня на коленях от ласк груди.

Где-то вычитал, что девчонки могут кончить от стимуляции сосков. Сейчас я успешно проверяю теорию на практике.

– Всё заканчивалось тем, что Райли советовал мне отдохнуть и хорошенько выспаться, – поганый засранец! – А потом наступила первая сессия. Подготовка к экзаменам отнимала столько сил, времени и нервов. Мне казалось, я медленно схожу с ума. В постоянном напряжении и диком волнении. – Майя дышит через раз. Постоянно облизывает губы и держит меня за лицо, управляя работой моих губ. – Начались экзамены. Я боялась, что не сдам. Не спала ночами… – А этот кретин только целовал её в щечку. – Хуже всего было, когда это закончилось. Стресс и волнение прошли, а напряжение осталось. И я сказала Райли… – откидывает голову назад и закатывает глаза от удовольствия.

– Говори, Майя, говори… – обдуваю блестящие от моей слюны соски и сменяю губы на пальцы. Нежно и настойчиво массируя твердые пики и слежу за эмоциями на лице Льюис.

– Я сказала… попросила… – запинается и постоянно сбивается, – чтобы он поласкал меня. Мне просто нужно было снять это напряжение, Том! – порывисто вскрикивает и подскакивает на коленях, а стон её болезненно отдается в паху. Я знаю, девочка, знаю, что ты просто хотела получить своё удовольствие. Льюис просто мечтала, чтобы её хорошенько трахнули и позволили избавиться от этого нервирующего напряжения! Для этого у неё теперь есть я и до одури рад этому как идиот.

– Что именно ты сказала ему? – трепетно и ласково осыпаю грудь влажными поцелуями, успокаивая и забираю дрожь Майи себе.

– Что я хочу… – жестко тянет меня за волосы. – Хочу, чтобы он потрогал меня… там… – господи, дай мне сил! – Том, я была такой мокрой… – блять, я сейчас просто сдохну в этой маленькой, душной коморке!

– Насколько ты была мокрой, девочка? – я уже знаю ответ!

– Как сейчас… – упирается лбом в мой и затуманенным похотью взглядом смотрит мне в глаза.

Оттягиваю резинку и забираюсь в трусики, утопая в обильной влаге. Да у нее там целый водопад!

– Что он тебе ответил? – для таких, как бывший Майи – это слишком унизительно засовывать голову между ног девушки и ублажать её в столь унизительной позе на коленях.

– Он отказал мне, сказал, что это лишнее, – голос предательски дрожит и срывается. Ей обидно. Майя думает, что проблема в ней. Недостатки собственного тела и неуверенность, которые возникают вот из-за таких козлов, не способных удовлетворить свою девчонку просто потому что не могут. А проблема только в нем. И мне нужно усерднее доказывать Льюис, что она гребаная богиня.

Зажимаю губами правый сосок и массирую, параллельно пощипывая страдающий по моим прикосновениям левый бугорок. Майя выгибается в пояснице и ее грудь аккуратно и изящно входит в мой рот и мою ладонь. Чувствую солоноватый привкус пота, стекающий по коже.

– О чем ты еще просила его? – голубоглазая чертовка мычит, когда мои влажные губы перестают ласкать её. – Говори, Майя! – пальцами впиваюсь в бока.

– Грудь. – Сдавленно вскрикивает. – Я хотела, чтобы он ласкал мою грудь.

– Думаешь у него получилось бы лучше, чем у меня? – да, я гребаный извращенец! И хочу знать, что лучший для неё во всем!

– Нет, Том, нет… – заваливается мне на лицо и вдавливается своей мокрой грудью, плотно зажимая бедрами мои ноги. Бешеными импульсами судороги проносятся по телу чертовки. Мы можем вдвоем откинуться на этой старенькой и скрипучей раскладушку от перевозбуждения!

Майя цепляется за мои плечи и пропускает через пальчики влажные пряди моих волос. Лихорадочно дышит и дрожит в моих объятьях, прижимаясь щекой к моему лбу. Майя Льюис – первая девушка в моей жизни, которая кончила от нежных ласк груди. Блять, я попал в рай!

Игриво обдуваю блестящие от моей слюны сиськи. Светлые ореольчики сморщиваются, а россыпь мурашек выступает на коже. Розовенькие и упругие соски как сладкие, спелые ягодки вульгарно торчат мне в лицо. Я мог бы вечность ласкать грудь Майи, посасывая мягкие соски. А уж голубоглазая нимфа наградила бы меня благодарственными стонами.

Крепко держу её за талию. Сейчас она не в состоянии контролировать собственное тело. Майя облизывает губы и пытается сфокусироваться на мне. Устало лыбится и обхватывает моё лицо своими ладошками, чтобы четко разглядеть мою физиономию. Я абсолютно уязвим и открыт перед ней. Готов выполнить её любую просьбу и преданный взгляд выдает меня как наивного мальчишку.

– Том… – поджимает губы и смущенно краснеет.

Давай, малышка, попроси меня об этом! Льюис ненароком смотрит себе между ног – самый изящный намек. Мне большего и не надо.

Пересаживаю Майю на раскладушку и порывисто встаю на ноги. Она не успевает опомниться и перевести дух, как уже лежит на матрасе. Ближе подтаскиваю её к краю за лодыжки и опускаюсь на колени. Тихий стон срывается с пухленьких губ, а жалобный взгляд нимфы пронзает моё мужское естество. Я просто хочу трахнуть её! Чертовка настолько мокрая, что приняла бы меня полностью. Сексом мы занимались несколько раз, но я еще ни разу не пробовал её…

Стягиваю черные трусики и под шумный выдох смущенной нимфы, широко развожу ее ноги в стороны и глажу внутреннюю сторону бедер, несильно царапая короткими ногтями. Майя недовольно хмурится, но помалкивает. За легкой болью в паху всегда следует наслаждение. Мокрая киска блестит в блеклом свете, обильно истекая на матрас.

Касаюсь горячего лоно, круговыми движениями распределяя влагу. Льюис дрожит и мнет свою грудь.

– Пожалуйста… – тихая и молебная просьба – мой спусковой крючок. Один стон чертовки – выстрел в пустоту, призывающий к действиям.

Майя сжимается в ожидании, открываясь передо мной в своем сексуальном, горячем возбуждении.

Рот наполняется слюной, и я жадно облизываюсь. Склоняюсь к горячему лону чертовки и обхватываю промежность губами, слыша первый сдавленный стон.

– Ты такая мокрая… – шепчу прямо в киску, заменяя рот на пальцы. Распределяю обильную смазку, раздвигая складочки и задевая клитор.

– Тебе нравится, Том? – конечно, мне черт возьми, нравится! Ты же по мне так течешь!

Льюис приподнимает голову и широко распахнутыми глазами с лихорадочным блеском смотрит как изящно скользят мои пальцы вдоль по ее промежности.

Не думал, что девчонка может довести меня своей скромностью и невинностью, с которой задает свои вопросы.

– Конечно, нравится, девочка, – слизываю кончиком языка капли липкого возбуждения. Майя вспыхивает от гордости и на щечках выступает румянец.

Развратная тихоня сминает свою грудь и непроизвольно двигает бедрами, подстраиваясь под движения моего языка. Я как заворожённый гляжу на прекрасный открывающийся вид, продолжая вылизывать эту безбашенную девчонку, согласную на любые сексуальные эксперименты.

Тихие стоны заполняют душную коморку. Звенят у меня в ушах и вибрируют в груди. Она начинает расслабляться и отпускать ситуацию, наслаждаясь мной. Боже мой, Майя такая горячая и мокрая настолько, что следы её возбуждения остаются у меня на подбородке.

Мой юркий язык с наслаждением изучает влажную территорию голубоглазой чертовки. Покусываю клитор и втягиваю его в рот, стимулируя и доставляя ей неимоверное удовольствие.

Майя громко стонет и отрывисто дышит, прогибаясь в пояснице навстречу моим ласкам. Надеюсь, нас никто не слышит.

Кончик языка погружаю внутрь, имитируя движения секса, трахая её языком.

– Боже, так хорошо… – запускает пальчики в мои волосы и оттягивает в порыве яркого всплеска эмоций.

Я знаю, что хорошо. У меня было несколько лет, чтобы отточить своё мастерство на других слишком вульгарных, неестественных и крикливых телках, чтобы обрушить все известные мне способы удовольствия на тебя Майя…

Кончиками губ чувствую легкую дрожь и пульсацию. Она почти на грани падения… Всё ее существование на кончике моего языка.

Придерживаю бедра, плотно прижимая к раскладушке. Собираю языком вкус этой скромницы с губ и блаженно прикрываю глаз. Это какой-то запредельный кайф!

Прикасаюсь к ее истекающему лону самыми кончиками губ и скольжу по киске, засасываю клитор. Играюсь со складочками. Ни одного лишнего движения, только легкое и мягкое касание губ.

Большим пальцем оглаживая пульсирующую дырочку, продолжая измываться над Майей, изучая ее лишь одними губами.

Голубоглазая нимфа приподнимает бедра и безобразно трется о мои губы, недостаточно близко прижимающиеся к ней. Глупо лыблюсь, чувствуя себя самым счастливым парнем, который способен доставить удовольствие главной скромнице университета.

Майя двигается еще ритмичнее и быстрее, в прекрасный момент идеально насаживаясь на мой палец. Громко вскрикивает от неожиданности и эмоций, и уже плотно обхватывает меня. Черт, это был слишком громко!

Всасываю ее клитор и стимулирую языком, бешено трахая пальцем. Она такая мокрая и липкая, что с легкостью приняла бы еще один или два пальца, или больше… позже, вернусь к этой идеи позже.

Майя зажмуривается и в ту же секунд невидимая дрожь разносится по ее телу. Она сводит бедра и выпрямляет ноги, дрожащие в судорогах. Тело ходит ходуном, а грудь хаотично вздымается и опускается. Глаза под закрытыми веками суетливо бегают.

– Том… – склоняет голову на бок. Она ищет меня! Я нужен ей. После оргазма я нужен ей еще сильнее, чтобы помочь пережить эти ощущения и успокоиться.

– Что, девочка? – подползаю к ней на коленях. Откуда во мне столько слюнявой нежности? И почему нет отвращения?

– Спасибо… – тянется к моим губам и ㅤувлекает в слабый, но необходимый ей поцелуй.

Еще ни одна девчонка не благодарил меня за доставленное ей удовольствие!

Я окончательно влип. Во что-то эмоционально-зависимое и любовно-опасное…

– Как твоя подружка, Хард?

Каждый вечер мы собираемся дома у Брэда и страдаем от безделья, обсуждая университетские сплетни и девчонок, восхищаясь их короткими юбками и длинными ногами с белоснежной кожей, вспоминаем и откровенно говоря, пускаем слюни на глубокие декольте их блузок, позволяя себе грязные мысли. В такие моменты мы похожи на престарелых мужиков, потерявших вкус к жизни и способных только придаваться сладким мгновениям из бурной жизни прошлого. На самом деле все было еще проще, девушки в университете одни и те же, каждый день. И с каждой из них у нас был секс, и они потеряли свою прелесть и актуальность, перестав волновать наши молодые, глупые и бесчувственные сердца. Теперь самой интересной и обсуждаемой девчонкой в стенах университета была Майя и после сегодняшнего я ещё больше терзаюсь сомнениями и не понимаю, почему меня вообще это заботит.

Мне нужно было хоть как-то восстановиться и прийти в себя после нашего маленького безобразия в библиотеке, и не смог придумать ничего лучше, как притащиться к Вудли. Просто уйти и бросить Льюис одну тоже не смог. С моей стороны было как-то некрасиво оставлять её, учитывая откровение голубоглазой нимфы. Пришлось помочь разобрать несколько пыльных коробок, чтобы заглушить орущую от негодования совесть. Я даже хотел подвезти Майю до дома, но она отказалась… Да, я тоже бы не смог находиться с ней наедине в еще более маленьком пространстве, чем душная коморка.

– Да оставь ты его, Брэд.

Адам был самым нормальным из нас. Степенным парнем, который не погряз вместе с нами в похоти и стремление подложить под себя всех студенток. Он обзавёлся, как выразился бы Брэд, «подружкой» и их отношения длились уже ровно год. Поначалу я был бессменным приколистом и каждый новый день Адама начинался с моих шуток о его моногамии. Со времен я понял, что просто завидую другу и неприятное скребущее чувство на сердце компенсирую саркастичными шутками, прячась за ними. И совсем неважно, что завидовал я отношениям Райта с Элис Хупер – девчонка, способная вывести из равновесия кого угодно. До сих пор не понимаю, как Адам с ней уживается. Но, полагаю, именно это и называется любовью!

– Может в этот раз у него всё серьезно, – Адам попивает свое пиво, развалившись на диване рядом с Брэдом, строя из себя эксперта по отношениям. Но по факту так оно и было. Среди нашей тройки Адаму единственному удалось построить нормальные и здоровые отношения с девушкой, а не перепрыгивать из постели в постель, меняя партнерш. А еще Райт знает куда больше, чем мой закадычный школьный друг и как-то по-своему уважает Майю.

– Ты вообще себя слышишь, Адам? Хард и серьезность? – Брэд гогочет от смеха, держа в одной руке бутылку с пивом, а во второй сигарету, тлеющий дым которой распространяется по гостиной. Я никогда не пил, по крайней мере я был не тем лучшим другом, который способен напиться вдрызг и без памяти проваляться на полу гостиной, не помню событий последних нескольких часов. Оставаясь трезвым, я не позволял своим закадычным друзьям пошутить надо мной идиотским способом. Брэда бесил мой трезвый образ жизни, и он всеми силами пытался пристрастить меня к сигаретам, от которых я тоже отказался. Но почему-то именно сейчас, никотин, кольцами серого дыма, касающийся нежной кожи Майи в области шее и изгибов талии, заставляющий её вздрагивать, казался мне очень заманчивым.

– Или это правда? – Брэду была противна сама мысль о малейшей возможности моего счастья. Когда-то именно он создал мне образ жестокого обольстителя женских сердец, использующих девушек для удовлетворения своих потребностей. Превратил меня в парня, который берёт, но не дает ничего взамен. И мне всегда нравилась моя власть над слабыми женскими сердцами, которые они бросали мне под ноги, а я безжалостно уничтожал их. Мне нравилось быть объектом вожделения, как и нравилась вереница девчонок, выстроившаяся в очередь для ночи со мной.

Самое интересное в моем перевоплощение не только влияние лучшего друга, а тот факт, что в старшей школе Вудли был законченным романтиком. Грешил плохой репутацией и низкой успеваемостью, но боготворил свою первую любовь, которая и разбила его сердце, превратил в женоненавистника.

– Какого хрена, ты не отвечаешь на звонки? – порыв ветра, ворвавшийся в спальню, подхватывает ее волосы, и они рассыпаются по спине, а край футболки задирается, оголяя задницу и спину. Хорошая задница! Я стою около балконных дверей, подавляя желание прикончить её прямо на постели за все переживания и нервы, что я перенес за этот гребаный вечер. Но так я только подтвержу собственные опасения о привязанности…

– Хард! – Майя разворачивается на постели, смахнув книгу на пол. – Какого черта, ты делаешь в моем доме!? – она садится на колени, разъяренно пожирая меня взглядом полным ненависти, злобы и раздражения. Она распускает волосы и снова собирает в тугой хвост, бесясь, что короткие пряди лезут в лицо, когда она так сосредоточена на том, чтобы испепелить меня и стереть в порошок. Конечно, я вторгся без приглашения и разрешения в её спальню. Нарушил её покой. Но эта чертова сучка первая нарушила спокойный и размеренный образ моей жизни! Теперь пусть платит…

– Как ты вообще… – голос понижается до заинтересованного шепота, плечи опускаются, что свидетельствует о её минутной передышке. Майя смотрит на запертую дверь, на меня, потом переключает внимание на открытые балконные двери и колышущиеся шторы от ветра и снова на меня, сопоставляя увиденное с возможным. Для университетской зубрилы она долго соображает. – Какого хрена, ты врываешь в мою комнату посреди ночи? – она запускает в меня декоративной подушкой, но промахивается, отчего бесится еще сильнее. Её щеки раскраснелись от жара, и стремления поставить меня на место!

– Почему ты не отвечаешь на звонки? – сложив руки на груди, стою прямо напротив неё в той удобной позиции, с которой сразу можно оказаться в постели Майи.

– Телефон разрядился, – копируя меня, она также скрещивает руки, но без препирательств отвечает на вопрос. Она даже не представляет, что я пережил за сегодняшнюю ночь, и всё потому, что чертова сучка вовремя не зарядила свой проклятый телефон.

– А зарядка тебе на хрена? – запускаю пятерню в волосы и с яростью помешанного человека, оттягиваю, пытаясь отрезвить себя неприятной болью.

– Да пошел ты, Хард! Ты не имеешь права врываться в мой дом без приглашения и орать на меня! – голубоглазая нимфа горделиво выпячивает грудь, демонстрируя свою стойкость и умение затыкать мне рот, а её непослушные соски морщатся и твердеют, проявляясь под тканью футболки. Её стандартная реакция на мое присутствие.

– У меня, блядь, была тяжелая ночь! – я не способен себя контролировать, когда нахожусь в замкнутом пространстве с этой девчонкой. Элементарно, она бесит меня своим несносным характером и вечным желанием спорить и доказывать, что права исключительно она, всегда. Меня раздражает её самодовольный вид, когда Майя понимает, что может заткнуть меня. Она обладает какой-то властью надо мной и пользуется этим…

Льюис резко вскакивает на колени, подползает к краю постели, дергает меня за руку, отчего я шатаюсь на ногах и не устояв, падаю на колени прямо перед ее постелью. Она затыкает мне рот ладонью и это прикосновение сродни поцелую чертовки в левую ямочку за ухом. Блять! Мало того, что она поставила меня на колени, не специально, конечно, по доброй воли, я бы никогда не позволил девчонке так помыкать собой, так я еще предаюсь сладостным воспоминаниям о блядском поцелуе этой несносной стервы. И меня совершенно не смущает, что сегодня я уже стоял на коленях перед Льюис, занимаясь влажным беспорядком у неё между ног, испытывая дикий кайф.

Мне нужно за что-то зацепиться, чтобы не потерять остатки своей мужской гордости!

– Прекрати орать, Хард, – горячие дыхание Майи обжигает мои щеки, и я с трудом сглатываю, проталкивая ком в горле. Мне нравится, что я хочу её сильнее, чем она меня. – В доме по соседству живет пожилая пара. Милый старичок туг на оба уха и ничего не слышит, а вот его жена – слышит за двоих. И мне не нужны проблемы! – она хватает меня за шиворот футболки и с жаром отталкивает прочь. Довольная своей маленькой победой, Льюис теряет интерес ко мне и отползает к изголовью постели. Но меня будоражит и выворачивает наизнанку о малейшем представлении о том, что эта маленькая дрянь действительно даже не задумывается о возможности переспать со мной.

Я хватаю ее за ноги, переворачиваю на спину и подтягиваю чуть ближе к себе, не обращая внимание на ее вопли и стремление отпихнуть меня подальше. Забираюсь и сажусь сверху, придавливая своим телом к постели.

– С ума сошел! – от непривычной тяжести она шумно выдыхает и краснеет, смущаясь той новой близости, когда я по-хозяйски сижу на ней и наши тела соприкасаются, но иначе. Оголенные бедра прижата к моим ногам, а пахом я чувствую растущее напряжение внизу живота. – Слезь с меня! Ты тяжелый! – Майя вертится подо мной, предпринимая яростные попытки скинуть меня со своего тела, проявляя свою строптивость и нежелание принимать участие в моей игре. Она дергает ногами, от нехватки сил начинает ерзать, пытаясь высвободиться. В жалких попытках приподнять вес своего тела увеличенный моим, чертовка кряхтит от натуги и напряжения, как маленький упрямый ребенок, вознамерившийся сдвинуть гору. Она краснеет от злости и шумно выдыхает, оставаясь в напряжение и демонстрируя свою непокорность.

– Мне говоришь не орать, а сама вопишь, как потерпевшая! – Майя недовольно хмыкает, но она не из тех девушек, которая позволит заткнуть себя.

– Хард, слезь! – очередная яростная попытка оторвать задницу от матраса и перекинуть меня на пустующую часть кровати заканчивается полным поражением неугомонной девчонки, которая просто боится признаться себе в том, что она давно потекла… в тот самый момент как я появился в ее спальне. – Том… – она хнычет, скорее раздраженная своей беспомощностью и своим заключением, нежели приятной и волнующей тяжестью моего тела. Но нет малышка, ты заставила меня сегодня понервничать, и я хочу снять напряжение.

Она насупливается и с обиженным выражением лица разглядывает потолок, продолжая хаотично дышать, замирая каждый раз от моих незначительных движений. Майя скована и напряжена также сильно, как и я. Волнующая мысль проносится в моей голове, и я решаю укрепить проверенную мной теорию сегодня в библиотеке.

Правой рукой сжимаю её левую грудь через ткань футболки, впиваясь пальцами под кожу и слегка оттягиваю сосок. Голубоглазая нимфа прогибается в спине и на долю секунды замирает в таком положение, перестав дышать и прикрыв глаза от тонкого удовольствия. У меня болезненно тянет в паху, и я с трудом сглатываю. На лбу выступают капли пота и ясное осознание того, что я буквально схожу с ума, наблюдая, как какая-то девчонка изнемогает от моих прикосновений, парализует и возбуждает сильнее любого секса.

Ладонью поглаживаю ее дрожащие бока, стараясь раньше времени не касаться её тела, но нарочно задеваю подушечками пальцев оголенные участки тела в тех местах, где задралась футболка Майи. Ее глаза закрыты, а приоткрытые губу временами поглощают воздух, и она облизывает их кончиком языка. По мере приближения моей руки к груди чертовки, она замедляет дыхание… А я зажимаю её набухший сосок между пальцев и массирую, наблюдая как тень напряжения на лице Льюис сменяется удовольствием. Забыв о давление моего тела, она пытается приподняться поясницу, не справляясь с растущим возбуждением. Я обхватываю губами торчащий сосок на правой груди, отчего мокрая ткань футболки сильнее натягивается на возбужденной груди, слегка прикусываю, заставляя малышку извиваться. Ее тихие и обреченные стоны буквально лишают меня здравого смысла. Ни одна девчонка до нее, не реагировала так тонко, когда я ласкал им грудь. Скорее, они воспринимали это как быстрый способ к возбуждению. Но Майя рассыпается от прикосновения моих губ и мучительно стонет, продолжая ерзать, подмахивая своими бедрами и нервируя мой пах. Снова. При других обстоятельствах и с другой девушкой, я бы уже давно трахнул её, сильно не заморачиваясь о ее готовности и обильности влаги у нее между ног. Главное – снять напряжение. Сейчас всё по-другому. Я не только не избавился от ноющего и тянущего чувства в паху, но еще в большей степени обрек себя, наслаждаясь одной девчонкой, которой чтобы кончить, достаточно моего рта на её груди. Господи, я похож на жалкого пацана, который сходит с ума по телу какой-то девчонки. А ей это нравится. Она знает, в глубине души она знает, что является моей слабостью. Самое ужасное, что прямо сейчас, своей неспособностью устоять перед ней, я подтверждаю это своими же действиями, будь я проклят.

Задираю футболку Майи и упираюсь лбом в ложбинку между грудей, тяжело дыша. Ее кожа покрывается мурашками. Соски стоят торчком, красные и влажные от покусываний. Чувствую, как ее грудь с трудом поднимается и опускается. Слышу, как бешено колотится её сердце. И желаю лишь одного, чтобы она стонала под мной. Умоляла и проклинала, за то, что я такой бесцеремонный говнюк, вторгаюсь в ее личное пространство и так идеально заполняя собой её пустоту.

Мне окончательно сносит голову, и я с жадностью припадаю к её левой груди, посасываю и кусая твердый сосок зубами, мучая и пытая пальцами правый, оттягивая, в вознаграждение получая тихие стоны. Соединяю ее грудь руками и осторожно обдувая, отчего светлые ореольчики смешно морщатся, а набухшие соски блестят от моего рта.

Голубоглазая скромница вздрагивает от каждого прикосновения. Я выпускаю ее грудь на свободу, исподлобья наблюдаю за ее реакцией. Кончиком языка задеваю дрожащий и трепещущий сосок на правой груди. Майю потряхивает, и она комкает простынь, подбивая её под себя. Я довольно лыблюсь и проделываю то же самое с левой грудью, поскрябывая зубами чувственную кожу, в придачу массируя подушечками пальцев правую грудь. Малышка мечется по постели и громко стонет. До головокружительной боли, сменяющейся экстазом, я зажимаю один сосок губами, а второй между пальцев и тактильно ощущаю, как тело Льюис в одну секунду замирает и подергивается в спазмах. Стон застревает в груди и остается на приоткрытых губах.

– Том… – она называет меня по имени только когда злится! И когда кончает! Блять! Она выдыхает с моим именем на губах и пытается плотнее сжать бедра. Блять, её стоны и мое имя – край моего существования.

– Ненавижу тебя, – Майя открывает глаза и к её лихорадочному возбужденному блеску в глазах, добавляется злость.

– Значит это твоя ненависть течёт у тебя по ляжкам, – в подтверждении своих слов, оттопыриваю резинку и залезаю ей в трусики, где всегда горячо и влажно. Тихоня вспыхивает. Ее глаза округляются от стыда, возмущения и желания. Делаю несколько движений вверх-вниз и злостный блеск во взгляде застилает пелена, приближающего наслаждения.

– Так приятно, когда ты всегда готова, Майя, – она распахивает глаза и пускают в меня убийственные молнии. Я помешал её удовольствию. Милая негодяйка порывается дать мне пощечину за моё хамство, которое заводит ее сильнее моих пальцев у нее между ног, но я легко перехватываю ее кисть, чем злю её еще сильнее.

– Все для тебя, Хард, – соблазняющая ленивая ухмылочка растягивается на ее губах и меня пронзает острое желание хорошенько треснуть по этим губам и трахнуть этот болтливый ротик. Она снова затыкает меня, обставляя всё так, словно мне одному приятно доставлять ей удовольствие, а она сама лишь позволяет меня это. Гребаная сучка!

Майя довольно улыбается, как будто выиграла в лотерею миллионы долларов. Я слезаю с нее и удобно устраиваюсь рядышком по правую сторону, встав на локоть. Ногой сгибаю её ноги в колени и поочередно развожу ее бедра в стороны, управляя ее телом так, как хочу. Льюис трясет от внутренней злости. Ее красные щеки пылают от стыда, смущения и ярости. Стиснутая челюсть напряженно двигается, но она помалкивает, предвкушая продолжение. Цепляю трусики, с силой дергаю, и тонкая ткань негромко трещит, больше не представляя собой ни ценности, ни средство защиты от меня.

– Ты не покупаешь мне белье, чтобы рвать! – клацает зубами возле моей шеи и как разъяренный бык красной тряпкой, пышет гневом, настолько наигранным и незначительным, что у меня приятно щекочет в области груди. Плохое чувство. Она сверлит меня не добрым взглядом, а я демонстративно игнорирую ее злость, прекрасно зная, как выбить из нее последние капли самообладания.

Накрываю ее горячую промежность ладонью и указательным пальцем раздвигаю половые губки, распределяя обильную природную смазку. Майя ахает и закатывает глаза, напрягаясь каждой клеточкой тела. Плавными и размеренными движениями пальцев изучаю интимную область своей девочки, круговыми движениями лаская клитор. Первые капельки пота выступают на её теле и стекая вниз, щекоча чувственную и разгоряченную кожу. Майя мнет свою грудь, массирует соски в такт движениям моих пальцев и надавливает на твердые и красные соски, пытаясь сделать снова плоскими и сверхчувственными. Блять! Мне не хватает рук для её тела. Она сладко постанывает. Периодически приподнимает голову и следить за движениями моей руки у нее между ног и снова шумно падает на подушку без сил.

– Ты плохо стараешься, Хард, – она говорит сбивчиво, часто облизывает пересохшие губы, дыша носом, а выдыхая ртом.

– А как ты хочешь, Майя? – влажный шепот возле уха заставляет её вздрогнуть и застонать. Она скулит и протяжный стон из забитой груди перемешался с криком. Голубоглазая нимфа подмахивает бедрами и с пошлым остервенением трется клитором о мои пальцы, пока я не отстраняюсь. Она хнычет, когда я перестаю ласкать её и прижимается щекой к моим губам, нашептывающим ей грязные словечки на ухо.

– Чтобы я просто выебал тебя, и ты быстро кончила? – моя рука идеально скользит по её влаге, в бешеном ритме лаская возбужденный комочек нервов.

– Скажи еще что-нибудь… – она задыхается, и её просьба звучит как мольба.

– Моя, – обдаю горячим дыханием ее шею, – мокрая, – и она льнет ко мне, прижимаясь щекой к моим губам и к моим пальцам между ее ног, – сучка!

– Том… – вот опять! Стон вперемешку с моим именем… Майю встряхивает от лихорадочных, почти бездушных движений. Она прогибается в спине и соединяет бедра, а мои пальцы скользят по её горячей промежности, оставаясь у нее между ног. Мышцы на внутренней стороне бедер хаотично спазмируются и трясутся от усталости и напряжения. Низ живота дрожит как желе на блюдце.

– Какого черта ты разговаривала с Брэдом? – чертовка томно улыбается с закрытыми глазами и выглядит до безобразия сексуальной и нежной.

– У меня запрет на общение, Хард? – чертова сучка, постоянно провоцирующая меня. Хватаю ее за лицо и разворачиваю к себе. Распахнутые глаза с игривым блеском разглядывают меня, подмечая мое волнение и взбудораженность. Она оценивающе цокает и победно улыбается.

– Он сам ко мне подсел. Задавал вопросы, на которые я отвечала, потому что я очень добродушная и общительная девушка, – еще сильнее сжимаю её лицо, отчего на щеках остаются следы от моих пальцев. Но Майя не проявляет агрессии и попыток обвинить меня в том, что я делаю ей больно. Единственный кто по-настоящему терзал меня сегодня целый день – это она.

– Ты должна держаться от него подальше, Майя, – боковым зрением вижу, как она по новой раздвигает ноги, зная, куда перенаправить мою злость. Отпускаю ее милое личико и вытираю липкие пальцы в её влаге о живот, остатки слизывая языком. Встаю с постели и снимаю футболку, только сейчас заметив, что она была насквозь мокрой.

Майя заинтересованно наблюдает за мной, привстав на локтях. Теперь пришла моя очередь снять напряжение.

Хватаю ее за щиколотки и дергаю на себя, перевернув на живот. Она вскрикивает от неожиданности и недовольно фыркает, когда растрепавшиеся волосы лезут ей в лицо. Подсовываю ладонь ей под живот и приподнимаю, раздвинув коленом ее ноги для опоры. Надавливаю на поясницу, заставляя Льюис прогнуться, открывая вид ее безобразно прекрасной заднице.

Расстегиваю ремень, приспускаю джинсы с боксерами и пристраиваюсь сзади, понимая, что первый мой секс с Майей был в этой самой комнате в день спора. Меня потряхивает от возбуждения и волнения, а эта сучка нарочно виляет задницей, дразня меня. Указательным и средним пальцами провожу меж половых губ, проверяя на наличие обильной влаги у нее между ног. Смазываю головку члена, обхватываю, колом стоящий, член ладонью, провожу вдоль ее половых губ, задевая головкой клитор и похлопываю по нему. Майя откидывает голову назад и громко стонет, возбужденная до такой степени, что её липкая влага течет по ногам.

Медленно вхожу в нее, растягивая и вспоминаю, какая она узкая. Толкаюсь бедрами, полностью насаживая её на свой член.

– Блять… – стенки влагалища плотно обхватывают и сдавливают пульсирующей член, а скромница громко стонет от перемешавшейся боли и наслаждения. Сжимаю её ягодицы, на которых остаются красные отметины от моих ладоней и трахаю, насаживая на свой член до основания. Майя кусает простынь и интенсивно массирует клитор, чтобы поскорее кончить, избавившись от этого давящего напряжения.

Я выхожу из нее, и непроизвольный стон вырывается из моей груди. Она пиздецки узкая. Перевожу дыхание, снова заполняю собой ее влажные воды и задерживаюсь. Льюис пробивает на стон, вперемешку с полу вздохами и неразборчивыми словами, и она сама начинает двигать задницей, насаживаясь на мой член. Я склоняюсь к ней, не сбавляя бешеный ритм, хватаю ее за горло и сжимаю, обжигая горячим дыханием кожу на шее.

– Том… – она скулит и так плотно сжимает меня внутри, что меня встряхивает как от удара молнии и я преждевременно кончаю, покусывая тонкие плечи своей малышки. Она постанывает и хрипло дышит, придавленная весом моего тела и блаженно лыбится, радуясь чертям, которые устроили внеочередную вечеринку в её мозгу.

Выпрямляюсь и натянув обратно боксеры с джинсами, обессиленно падаю рядом с Майей, лежащей на животе.

– Первый раз у тебя был секс в этом доме, в этой самой спальне и со мной, – она подкладывает ладонь под щеку и причмокивает, как обычно, делают маленькие дети, засыпая, – и не говори, что ты не думал обо этом, – чертовка закидывает на меня на ногу, давая понять, чтобы я никуда не уходил. Я предпочтительно молчу, потому что мне нечего ответить…

Хард покинул мою постель, нет, он не ушел, он предпочтительно свалил из моей спальни, во избежание утреннего скандала. Напыщенный, самовлюбленный говнюк ворвался в мою спальню посреди ночи, нарушив мой покой, наглым образом вторгся в мое личное пространство и заполнил собой… всё. Включая меня.

– Черт! – сажусь на постели и недовольно морщусь от неприятной боли. Вчерашний хвост растрепался, но тугая резинка продолжала плотно удерживать собранные локоны на макушке, отчего каждый волос на голове отчаянно протяжно ныл. Стягиваю резинку и волосы рассыпаются по спине, а кожа на голове благодарственно пульсирует. От мимолетного удовольствия я с трудом сдерживаю удовлетворенный стон и блаженно лыблюсь, пока на глаза мне не попадается футболка Харда, валявшаяся на полу. Своим привычкам ходить раздетым, он не изменяет даже в моем доме. Недовольно зыркаю на кусок ткани, а у самой бегут колющие мурашки по спине.

– Я тебя не надену! – злостно шиплю на одежду Тома и протестующе складываю руки на груди. Докатилась, разговариваю с футболкой Харда из-за опасения надеть её.

У меня нет силы воли и грош цена моим словам, потому что я всё-таки надела футболку Тома, насквозь пропахшую запахом его тела, терпкого парфюма и отдаленного запаха пота, потому что прошлой ночью его футболка была насквозь мокрая… Но это вовсе не уменьшает моей злости на человека, который не уважает моё личное пространство. Меня раздражает его вседозволенность и мысль о том, что он имеет влияние на меня, жутко бесит. Но сам факт того, что я расхаживаю в футболке британца, говорит об обратном и я вынуждена признать, мне нравится. Впервые после проведенных ночей, позволяю себе куда более интимную вещь, чем сам секс. Я уже молчу о нашем маленьком, пошлом безобразии в душной библиотечной комнате, когда я призналась в отсутствии любых нежностей в моей жизни. Изнывая от желания и возбуждения на коленях Харда, на сбивчивом дыхании рассказывала всё в мельчайших подробностях. Идиотка! Зная кареглазого чёрта, он просто может использовать мои слабости в угоду своим сексуальным нуждам.

«Как будто бы ты против лишний раз покувыркаться с богом секса!»

Демонстративно фыркая, не собираясь воспринимать язвительное замечание своего подсознания всерьез.

Хард хозяйничает на моей кухне, как я и посмела предположить, в одних джинсах. Остальная часть его гардероба на мне и мозгами я четко понимаю, что не должна была надевать футболку, но приятные ощущения заткнули логику.

– Ты готовишь? На моей кухне? С каких пор, Хард? – облокачиваюсь на холодильник и с надменным выражением лица наблюдаю за парнем, который ведет себя как заботливый бойфренд. Вчера он готов был уничтожить меня прямо на месте. Томас был расстроен, жутко зол и обескуражен моим присутствием в комнате, словно целый вечер не мог найти меня, несмотря на то, что большую часть времени мы практически не отлипали друг от друга. А остаток дня я провела дома. Утренний образ заботливого и внимательного Харда никак не вяжется с разъяренным парнем в моей спальне ночью, который забрался на второй этаж через балкон, чтобы добраться до меня.

– С тех пор как меня начал раздражать твой вопрос «а что на завтрак»? – неудачная попытка британца передразнить мой голос, заканчивается тем, что я выключаю все конфорки на плите и выхватив деревянную лопаточку из его рук, швыряю в раковину.

– Ты злишься на меня за то, что я ворвался к тебе, – Том полностью поворачивается ко мне, давая мне возможность без зазрения совести и стыда в открытую пялиться на него. И вчера это идеально сложенное тело молодого парня, с контурными кубиками пресса, придавливало меня к постели.

– Или на себя, за то, что не смогла остановить и выгнать меня, – он снисходительно улыбается, давая мне поблажку, как девушке, неспособной устоять перед его очарованием и опытом в сексуальных развлечениях.

– Ненавижу тебя, – у меня дергался мускул на лице от напряжения, снять которое можно только с помощью хорошенького удара по довольной и жутко спокойной роже Харда. Я знаю, что он делает. Изящно мстит, копируя мое спокойное поведение у него дома, в момент его злости после беседы с отцом. Вчера Томас мстил мне за то, что я каким-то образом заставила его понервничать.

– Завтрак? – Том машет тарелкой перед моим лицом и от аппетитного запаха у меня текут слюнки, а в животе урчит. За вчерашнюю ночь я потеряла немыслимое количество калорий.

Хард ставит тарелки с едой друг напротив друга, и я занимаю свое место, обойдя стол, уловив взгляд карих глаз, сфокусировавшихся на моих голых ногах. Демонстративное отсутствие вопросов или малейших замечаний от британца относительно того, что на мне его футболка, бесит!

Мы завтракаем вместе с Хардом, как самая обычная влюбленная пара. Первый раз эта мысль посетила меня в доме британца и вот снова она навязчиво крутится в голове. Возможно у меня зрительные галлюцинации, а если нет, то отношения с Томасом пошатнули мою психическую стабильность.

– Что с тобой случилось вчера вечером? – исподлобья наблюдая за Томасом, я не смею притронуться к еде, боясь спугнуть брюнета и потерять уникальную возможность разговорить его.

– Мне кажется, мы это уже проходили? Ты задаешь свой вопрос, а я, игнорируя его, задаю тебе свой и мы оба не получаем ответов. – Непослушные кудряшки брюнета спадают на лоб, а вчера влажные пряди прилипали к лицу, и он смотрел на меня с дикой жадностью…

– Я отвечу на твой вопрос, а ты на мой! – нам нужно научиться не только трахаться друг с другом, но разговаривать, и что ещё более важно – слышать! Хард заинтересованно поднимает голову и в его взгляде сквозит неподдельный интерес вперемешку со страхом. Я знаю, что незнание о моей жизни гложет его и знаю, что он спросит.

– Создания с хрупким душевным равновесием вперед, – заставляю себя съесть яичницу, которая потеряла свой притягательный вкус и шумно проглатываю. Ощущение было такое, словно я съела безвкусный кусок ваты.

– Чей это дом? – начинает издалека! Какая тактичность, Хард.

– Моей бабушки, – брови Томаса взмывают вверх от удивления и шокированный моим ответом, британец вертит головой по сторонам в поисках человека постарше.

– Её же… – он понижает голос и втягивает голову в плечи, как трусливый страус прячет её в песок. Впервые вижу, чтобы Хард так переживал за присутствие посторонних. Можно подумать, он никогда не трахал своих телок у них дома. Или это действительно – второй первый раз Томаса, когда он заявляется к девушке домой?

– Расслабься, Хард, она уехала погостить к своей близкой подруге на несколько недель, и кто знает, возможно, это единственная причина, по которой я тебя не выгнала! – возвращаю ему снисходительную улыбочку и отодвигаю пустую тарелку. Теперь я удовлетворена в большой степени. Еда делает меня добрее.

Британец недовольно рыкает, но удерживается от колкостей в мой адрес. Я отвечаю на его вопросы и, если он хочет получить ответы на мои, должен иметь терпение и быть сдержанным. В библиотеке Тому не удалось вывести меня на задушевную беседу, и я пообещала, что рассказу печальную историю своей жизни позже, если всё ещё будет интересно. Это «позже» уже настало?

– Ты всегда жила с ней? – беседы на семейную тему Томасу были так же неприятны, как и мне.

– Несколько лет. Она стала моим официальным опекуном после того, как… – отвожу взгляд в сторону, прикусывая щеку изнутри, – как отца решили родительских прав за жестокое обращение с детьми, – поджимаю дрожащие губы и жалею, что так быстро съела завтрак. Так у меня была бы возможность спрятать дрожащие губы в еде и делать вид, что разговор меня не задевает. – Давай Том, задавай свой главный вопрос, и мы покончим с этим.

– Значит он действительно, – руки Томаса непроизвольно сжимаются в кулаки, – бил тебя? – вены на шее напрягаются и хаотично дрожат под кожей. Сосредоточенный взгляд карих глаз забирается мне под кожу, будоража душу.

Вчерашние вопросы Харда – маленькое недоразумение по сравнению с утренними

– Да! Но ты и так это знал, – свое спасение нахожу в стакане с водой и залпом выпиваю, но рука так нещадно дрожит, что стекло бокала бьет мне по зубам. – Ладно, Хард, хватит вопросов, твое время вышло! Теперь твоя очередь! – я больше не хочу говорить о своей жизни с отцом. В глубине души я думала, что, если признаюсь и скажу в слух кому-то, что он бил меня, мне станет легче. Но легче не стало, и я решила больше не возвращаться к этой теме.

– Так, что произошло вчера вечером и чем я заслужила такое почтение, лицезрея тебя в своей спальне? – Харда передёргивает от моего издевательского тона, и он откладывает вилку, почти не притронувшись к еде. Я же пытаюсь компенсировать нанесенный мне ущерб саркастичными замечания.

– О чём ты разговаривала с Брэдом?

Твой ублюдок дружок пытался затащить меня на вечеринку, но я храбра отбивалась!

– Ты играешь неправильно, Том, – раздосадовано складываю руки на груди, взывая к его совести.

– Просто ответь, – убирает непослушные пряди волос со лба, зачесывая пальцами назад.

– Он подсел ко мне на паре, расспрашивал о всякой ерунде, – в частности о том, что я не должна позволять тебе контролировать себя! – и предложил прийти на вечеринку. – Холодные капли пота бегут по спине и ткань футболки моментально прилипает к телу. – Я не давала ему ни малейшего повода думать, что приду в это… место…

– Мне Брэд сказал, что ты на вечеринке, – от леденящего спокойствия британца у меня сосет под ложечкой.

– И ты поверил ему? – Хард, конечно, мудак и его непостоянство с девушками очевидно, но он не глупый.

– Нет! Но что-то не давало мне покоя и тревожило, именно поэтому вчера вечером я поехал в дом братства, чтобы убедиться… – убедиться в том, что меня нет на вечеринке и что я не оказалась в обществе пьяных парней или того хуже под одним из них! Вот что взбесило и заставило Харда понервничать: он не знал, где я!

– Я несколько раз тебе звонил… – липовое спокойствие Томаса трещит по швам.

– Телефон разрядился, – а я своей невинностью подливаю масло в огонь!

– Ну так, блять, можно было зарядить его и не заставлять меня проходить через всё это! – Хард разжимает кулаки и прижимает ладони к поверхности стола. Его попытки обвинить меня в том, что я виновата в его беспокойстве, лишь наталкивают меня на самую очевидную мысль – больше я небезразлична ему.

– Ну так можно было включить свои мозги, воспользоваться ими по назначению и подумать о том, что я бы никогда в жизни больше не появилась в этом проклятом братстве! – в порыве тихой ярости, я на автомате встаю на ноги и упираюсь руками в стол, наводя страх на своего собеседника.

– Я должен был убедиться, – Хард смягчается и расслабляется. Мне нравится быть первой и единственной девушкой, место нахождение которой волнует Томаса и заставляет подергаться. Его пугает не мое отсутствие или молчание моего телефона, а сам факт того, что я могу оказаться рядом с другим парнем, который может мне и понравиться. И события прошлой ночи – яркое тому подтверждение. Представляю, как он бесился в машине, когда на том конце провода британцу сообщили, что абонент недоступен.

– Потом ты решил заявиться ко мне посреди ночи и обвинить во всем меня? – строю из себя обиженную и оскорбленную, параллельно складывая тарелки в раковину. Хард готовил завтрак, на мне грязная посуда. Когда наши отношения, построенные на сексе, успели перекочевать в распределение обязанностей по дому влюбленной парочки?

– Фактически ты действительно виновата, Майя, – Хард сползает с барного стула как ленивый кот с мягкого кресла и подходит ко мне со спины. Я не обращаю внимание на его попытки застать меня врасплох и взволновать.

– Так значит это у тебя первый раз? – выключаю воду, вытираю руки о полотенце и разворачиваюсь к Томасу с довольной улыбочкой во всё лицо. Непонимание и обескураженность Тома заставляет меня трепетать от удовольствия. – Первый раз, когда ты приходишь к девушке домой, потому что желание переспать с ней так велико, что просто невозможно, – проговариваю последнее слово шепот и одними губами. – Обычно ведь всё наоборот?

– А ты всегда течешь как последняя сука?

– Ну если дело касается тебя, то да, – Томас моргает, как будто его ослепило. Он хотел застать меня врасплох и уязвить, но я уничтожила его жалкую попытку, подтвердив неопровержимый факт. – С другими парнями не знаю, не пробовала!

– Знаешь, что Майя… – Хард дергает меня за руку и прижимает к своей, дрожащей от тяжелого дыхания, груди и дышит через рот, обжигая кожу на моем лице. Его ладони ведут разгульный образ, поглаживая голые бедра и сжимая ягодицы.

– Знаю! – выдыхаю ему в лицо. – Знаю, что значение секса в жизни преувеличено! – низом живота чувствую возбуждение Томаса и понимаю, насколько бредово звучат мои слова!

– Сказала девушка, на которой из одежды только моя футболка, – наконец-то он заметил! – Можешь оставить себе, разрешаю! – брюнет выпускает меня из объятий и обходит стороной.

– Мне не нужно твое разрешение, Том! – меня злит вовсе не то, что Томас разговаривает со мной так, будто мне действительно нужно его разрешение, а то что он продинамил меня и… не дал мне!

– Собирайся, пора в университет, – британец успел исчезнуть раньше, чем мой гнев обрушился на него.

– Не указывай мне, Хард! – ору с кухни как потерпевшая, уповая на то, что крик мой поразит эту самовлюбленную скотину! Ненавижу!

Впервые в жизни я не испытывала желания появляться в университете. Мне хотелось снова стать невидимой, чтобы все потеряли ко мне интерес, конечно, кроме Харда. Вернуться к временам моей обычной, неприметной студенческой жизни, когда моё существование было приятным бонусом. Ничего никому не должна. Никакого лишнего общения. Никаких клубов и повышенного внимания. Но даже думать об этом было абсурдно, потому что вразрез с собственными мыслями, я состояла в отношениях с самым скандальным парнем университета. Получив желаемое от спора, меня накрыла волна той популярности, о которой грезят все в университете, когда каждый студент узнает тебя в коридорах, приветствует и спрашивает совета, считая твое мнение неоспоримым. Вместе со студенческой известностью я нажила себе и врагов в лице бывших девушек британца, к которым он потерял интерес еще после первого секса. Они отошли на второй план и притаились за моей спиной. Конечно, Харду было плевать на это. Меня же, напряженная обстановка и постоянные мысли о том, что меня хотят проучить за посягательство на парня, с которым они спали, очень нервирует. Собственнические замашки Томаса вмешиваться в мою жизнь и следить за каждым моим шагом только усиливают мою нервозность. Парень, который переспал со мной, чтобы выиграть в споре, внезапно стал проявлять заботу, которая граничила с помешательством и ограничением моей свободы.

Наш утренний разговор не внес ясности в наши странные, построенные на моей упертости и стойкости, и на вспыльчивости и страсти Харда, отношения. Томаса взбесила и вывела из себя сама мысль о том, что парни могут заинтересоваться мной, что совершенно не свойственно для такого высокомерного и самовлюбленного говнюка как британец. Том проявил неосторожность, продемонстрировав свои переживания за девушку, с которой его связывает только секс. И если мне действительно было приятно, что Хард думает обо мне и пытается заботиться, то для его друзей – это отличный способ подорвать его авторитет.

– Хард! – Брэд орет на весь коридор и каждый студент оборачивается, заинтересованно разглядывая, разворачивающаяся драму прямо у них на глазах. Я обхожу Брэда стороной, намеренно задеваю плечом, слыша довольную ухмылку брюнета как одобрение моих действий и останавливаюсь около своего шкафчика.

– Брэд, – Томас хлопает его по спине и следует, нет, не за мной, а, как и я, к своему шкафчику, стараясь выглядеть спокойным.

– У тебе теперь новый фетиш, Хард? Врываешься в спальни, мешаешь парам заниматься сексом и что, – Брэд складывает руки на груди и опирается на шкафчики, – это возбуждает? – лицо британца скрывается за открытой дверцей шкафа. Делая вид, что он ищет необходимую ему тетрадь с конспектами, Томас был пунцовым от ярости. Его челюсть незаметно пугающе двигается, и я буквально слышу, скрежет его зубов.

– О чём ты, Брэд? – Том захлопывает дверцу с нескрываемым раздражением и смотрит на друга немигающим взглядом.

– Сэм рассказал, ты вчера ворвался в его комнату и обломал весь кайф. Он ту девчонку, – Брэд понижает голос, а я напрягаю слух, продолжая швыряться в шкафу, – несколько месяцев обхаживал. Что на тебя нашло? – он оскаливается и его ухмылка как лезвие бритвы, полосует мне сердце. – Искал свою тёлку? – сердце подскакивает к горлу от испуга, потому что я прекрасно понимаю, чем этот разговор обернется, учитывая яростную опеку Томаса, он просто убьёт своего друга. Нельзя сказать, что я против, но быть свидетельницей драки, в которой они покалечат себя, я не хочу.

– Искал, – я готова завизжать от напряжения и давления со стороны любопытных зевак, стоя за спиной Томаса.

– И? – Брэд расплывается в довольной улыбке, предчувствуя свою сладкую победу.

– Не нашел, – убийственно-спокойный ответ Томаса стирает жалкое подобие улыбки с лица Брэда. Неужели он серьезно думал, что я появлюсь на вечеринке и Хард найдет меня в одной из спальни братства с каким-нибудь мудаком?

– С каких пор тебя заботит местонахождение твоих пассий, Хард? Раньше ты их трахал и забывал! Новый день – новая девушка! – вена на шее кареглазого черта подрагивает, и он машинально дергает головой, пытаясь избавиться от этого неприятного ощущения, когда собственное тело выдает тебя.

– Слишком много внимание моей личной жизни, Брэд

– Не кипятись, Том! Мне просто интересно, когда ты уже наиграешься со своей новой игрушкой и отдашь её мне! – у меня краснеют уши и я быстрее начинаю перелистывать страницы учебника, в поисках бесполезной информации! – Ты же не забыл о нашем правиле? – о чём они, твою мать, говорят? Хард молчит и нет ничего хорошего в его безмолвие и временном бездействии.

– Твои тёлки переходят мне, забыл, – Брэд хлопает его по плечу с улыбкой до ушей, словно напоминает о давно заботой традиции.

– Не в этот раз, – я почти вижу, как клубок ледяного пара срывается с губ Харда и мое сердце покрывается тонкой корочкой льда, а душа уходит в пятки от страха.

Раздражительность Брэда устремляется за спину Томаса и пронзает меня на сквозь, сдавливая сердце в тиски страха.

– Позволяешь какой-то девки помыкать собой? – он топчется на месте, сгорая от желания напомнить мне о моем месте в пищевой цепочке среди этих шакалов.

– Я тебе всё сказал, Брэд! – Хард разворачивается на пятках, но прежде, чем успевает уйти, Брэд бросает ему в спину последнюю фразу:

– Она крепко взяла тебя за яйца, Том! – у меня отходит кровь от лица, волосы встают дыбом на затылке, а по спине прибегает неприятный импульс. Томас замирает с каменным лицом и смотрит куда-то сквозь меня, перестав дышать, сжимая кулаки до хруста костяшек. Брэд ехидно скалится, посмеиваясь над правдой, которая сокрушила и уничтожила самого Томаса Харда, превратив его в жалкого парня, предпочитающего компанию одной и той же девушки. Хард возвращается к своему другу, лицезрея его ухмыляющуюся рожу и без лишних угрожающих слов, с правого хука, заезжает лучшему другу кулаком по лицу, попадая в скулу и в кровь разбивая нижнюю губу. От внезапного удара Брэд впечатывается в шкафчики и сползает на пол, прикладывая неимоверные усилия для сохранения собственного достоинства, остатки которого Хард выбил из него одним ударом.

– Меньше слов и действий Брэд, и твой внешний вид больше не пострадает! – Томас растирает сбитые и красные костяшки, наблюдая за другом, который в качестве ответа на предупреждение британца, сплевывает алую слюну ему под ноги.

Оцепенев и переспав соображать, я тупо разглядываю парней, которые никогда в жизни, по доброй воле не обратили бы на меня внимание. Теперь один из них набил морду своему закадычному другу и этот кто-то – Хард. Парень, меняющий девушек, как перчатки и относящийся к ним как к красивой конфетке, способной утолить его сексуальный голод. Парень, которому плевать на чувства девушек, стоит прямо передо мной с разбитой рукой, потому что вступился за мою честь. Хард ввязался в драку из-за девушки, с которой его связывают фиктивные отношения и собственными руками он разрушил ореол своей неприступности. Но почему? Пока я пытаюсь найти ответ, с удовольствием разглядывая разбитую рожу Брэда, Том хватает меня за руку и быстрым шагом уводит из коридора. Я успеваю только захлопнуть шкафчик, как и Томас, не обнаружив там ничего нужного.

С трудом поспеваю за брюнетом, настырно продолжавшим держать меня за руку и вести по пустынным коридорам. Он останавливается около дверей в библиотеку и переводит дух, отказываясь даже взглянуть на меня и объясниться. Томас убежден, что библиотечная табличка с надписью «соблюдайте тишину» не позволит мне повысить голос до шёпота. Наивный идиот!

Мы заходим внутрь и тихонечко закрываем дверь, целенаправленно двигаясь в сторону массивных книжных стеллажей, игнорируя при этом пристальный взгляд сурового блюстителя порядка и тишины – миссис Болм.

– Какого черта? – как только мы остаемся наедине, я обрушиваю свой шквал негодования и непонимания на британца. – Это правда? – только от одной мысли меня передергивает от отвращения. – Вы меняетесь девушками? – Хард проводит рукой по волосам. – Ты трахаешь девушку, потом она тебе надоедает, и ты отдаешь её Брэду! Это немыслимо! – мой яростный шепот переходит на полукрик и миссис Болм осуждающе поглядывает в нашу сторону, покачивая головой. – Со мной должно быть то же самое? – речь обо мне в извращенных секс-традициях Томаса и его друга, возвращает брюнета в реальность и исходящее тепло от его карих глаз, разжигает во мне желание избить его и одновременно поцеловать. – Вы договорились об обмене до того, как заключили спор или после? – застыв на месте, мне хочется рвать и метать, и будь моя воля и отсутствие последствий от моего поступка, я бы разнесла к чертовой матери эту проклятую библиотеку, столкнув один стеллаж на другой и так по кругу, пока расставленные книги в алфавитном и тематическом порядке, не превратятся в одну сплошную груду рваной бумаги.

– Я не собирался тебя никому отдавать! – Томас ставит руки на пояс, наклоняя корпус чуть вперед.

– Брэд думал иначе, – во рту появляется солоноватый привкус, а глаза начинает нещадно щипать, но я не позволю Харду видеть моих слёз. Он не заслужил такой чести.

– Молодые люди, потише, – миссис Болм не выдерживает нашего бесцеремонного поведения, нарушающего ее тишину.

Хватаю Харда за руку и веду за собой по направлению к небольшой комнате, которая служила и складом, и учебным уголком для моих поздних занятий. Сейчас я задерживаюсь в библиотеке только по надобности: отбыть наказание и провести заседание клуба «Отчаянные», но ничего, что могло связать мою задержку с учебой. Гениальная студентка Беркли буквально начала забивать на обучение!

– Приятно сюда возвращаться, – кареглазый черт мурлычет как довольный кот прямо мне в шею и восхитительные мурашки сводят затылок. Думает события вчерашнего дня как-то повлияют на ситуацию и поумерят мой гнев.

– Вы меняетесь девушками и трахаете их по очереди! Уму непостижимо! – искренность моего удивления и детского неверия граничит с раскрытием тайны мироздания! – Но почему я не удивлена? – Том стоит около двери на тот случай, если я вдруг наброшусь на него с кулаками, он рассчитывает по-быстрому сбежать.

– Ты сказал, что не собирался отдавать меня Брэду, почему? – складываю руки на груди и облокачиваюсь на стол, дыша спертым воздухом старых книг и деревянных книжных полок. – Ты переспал со мной, выиграл спор, я больше не представляю для тебя ценности, Том! Что изменилось?

– Ты называешь меня по имени только когда злишься, – Хард облизывает губы и приближается ко мне, а я выпрямляюсь, чувствуя напряжение, – и когда кончаешь, – влажные губы Томаса расплываются в блаженной улыбке, а я ненавижу себя за отсутствие силы воли перед этим подлецом.

– Как это относится к разговору? – вздергиваю подбородок и стараюсь вернуть себе непринужденный суровый вид.

Хард подходит ко мне вплотную и прижимается своим твердым телом к моему, размякшему и податливому. Склоняется к моему уху и обдавая горячим дыханием кожу на шее, произносит:

– Майя, ты такая сексуальная, когда злишься, – я хватаюсь за край стола и обреченно выдыхаю, кожей чувствуя, как Томас удовлетворенно улыбается, радуясь своей победе и своему умению безотказно влиять на меня, сбивая с толку.

– Я жду объяснений, Том, – кладу ладонь ему на грудь, слегка отстраняясь. – Почему я все еще интересую тебя? – пытаюсь заглянуть в его глаза и понять, что он скрывает. Но Хард отворачивается и отходит. Несколько минут не поворачивается, дыша через раз.

– Том! – плечи британца вздрагивают, и он слегка поворачивает голову в мою сторону, показывая, что прекрасно слышал меня и с первого раза.

– Майя, – он оборачивается и не глядя мне в глаза, садится на корточки, перебирая пальцы рук, – полюби меня, – голос Томаса звучит так тихо, что мне кажется, будто я ослышалась, – желательно искренне, – Хард выпрямляется, раскачивается на пятках, как неопытный мальчишка впервые признающийся в чувствах девушке, – потому что ты начала мне нравиться… – он робко поднимает взгляд и смотрит на меня с той надеждой от которой у меня предательски ёкает и сжимается сердце…

Тяжелее слов Харда – только сегодняшний день. Я боялась. Боялась, что он возненавидит меня и обратит свою злость против девушки, не ответившей на его чувства. Боялась, что Томас закроется и отдалится от меня на этом этапе наших сложных отношений, когда стал как-то по-своему доверять мне. Боялась, что он откажется от своих слов и разрушит собственную мечту, так и не решившись прийти на курсы живописи. Этого я боялась сильнее всего. Подобраться так близко к чувствам Харда, уговорить его и разрушить все в одночасье своим молчанием. Будь у меня возможность, я повернула бы время вспять. Но мы живем в обычном мире и принимаем решения по мере поступления задач без возможности изменить свои действия.

Последствия моего решения того злополучного дня преследуют до сих пор. Никто не предполагал, что парень, поспоривший на мою девственность, попросит полюбить его. Но чего я ждала от спора? Популярности? Маленькая, гнусная ложь, за которой я пряталась всё это время. До этого момента. Я хотела влюбиться, и наивная мечта идиотки осуществилась. Первая влюбленность на пути во взрослую жизнь в самого желанного и опасного парня, первого признавшегося мне в своих чувствах. И очередной урок живописи – проверка на прочность моих чувств, негодующих и бушующих в недрах моей души. Возможно, я убила мечту человека, которого с таким трудом заставила прийти на уроки живописи. И как мне жить с этой мыслью? Продолжай обманывать сама себя и дальше ходить на факультатив, в котором ты полной ноль, Майя!

Никогда в жизни не испытывала к себе такой ненависти и такого лютого отвращения! Сижу и пялюсь на белое полотно, пропуская слова профессора Ральфа мимо ушей, изредка поглядывая на закрытую дверь в студию.

Как там говорится, одежда отражает состояние твоей души? Именно поэтому я выбрала исключительно черные джинсы и футболку, отдавая дань уважения угнетающему мраку своей души, которая желала ответить на признания Харда, а её хозяйка бессердечно проигнорировала. Но мне больше нравилась мысль о том, что на черной одежде не так заметны следы от краски и я отчаянно цепляюсь за эту мысль.

– Мистер Ральф, извините за опоздание, – вежливый стук в дверь и тихий голосок Томаса, молниеносно и точно поражающий моё сердце разрядом тока. Он возвращает меня к жизни и заставляет реагировать. Будь у меня в руке кисточка я бы выронила её.

– Том, проходите! Проходите! – мастер по истине рад появлению в его скромной мастерской такого неприступного, но талантливого ученика, что он готов простить ему любое опоздание и даже грубое слово.

Хард бесшумно прикрывает дверь и занимает свободное место за мольбертом, за котором сидела я на первом занятие. Господи, он пришел! И всё остальное просто неважно и несущественно. Британец может ненавидеть меня и презирать. Может ничего не чувствовать, но он пришел, потому что пообещал и потому что сам хотел.

Счастливо улыбаюсь как маленькая девчонка, чувствуя, как угрызения совести отступают, и я могу незаметно сидеть за спиной Харда и наслаждаться каждым его движением. Увлеченный и преданный своему делу. Боже! Никогда бы не подумала, что буду так радоваться появлению брюнета на курсах по живописи. Мои расплывшиеся губы в улыбке можно с легкостью накрасить акварелью и отпечатать на белом листе бумаги, назвав рисунок: «мечта идиота».

– Сегодня я хочу, чтобы вы заглянули в себя и отразили на холсте то, что чувствуете в данную минуту. Это сложно, потому что каждого из нас ежесекундно переполняют самые разные эмоции, но сконцентрируйтесь на главной. На той, что тревожит вас сильнее всего. – Мистер Ральф поправляет свою шапочку темно-алого цвета и складывает ладони кверху на уровне груди, многозначительно задерживая взгляд своих мудрых глаз на каждом своем ученике.

Как изобразить ненависть к себе и ту боль, что я испытываю, глядя на неподвижную спину Харда? Как вообще называются мои чувства? Зависимость от человека, который должен был стать просто средством достижения цели, как и я для него? Печальным и просящим взглядом беспомощно пронзаю широкую спину кареглазого обольстителя.

Том не обернется. Гордость не позволит. Но мне достаточно и того, что он здесь. Мы в одной студии живописи. Почти рядом. Нужно дать возможность Харду раскрыться, а не таранить его взглядом как мишень.

Тупо гляжу на белое полотно, не имея представления о том, что рисовать и как. У эмоций и чувств нет точных линий для изображения. Один сплошной, переплетенный клубок. И если бы в студии никого не было, выплеснула бы несколько красок на полотно, наблюдая как растекаются цветные линии. В фильмах – это выглядит эпично.

Откладываю на рабочий столик художника кисть и поочередно открываю баночки с краской. Окунаю пальцы в вязкую жидкость красного цвета и рисую на холсте темно-алую линию, рассекающую белый лист бумаги пополам. Как молния рассекает небо и существует только миг до грозы и после.

Прорабатываю и закрашиваю белые пробелы разделительной черты, вместо кисти используя пальцы. Маленькие дети всегда рисуют руками и у них хорошо получается. Определенный уровень свободы, когда даже художественные принадлежности не ограничивают тебя.

Одну часть холста, отделенного линией, остервенело закрашиваю насыщено-черный цветом, испачкав всю левую ладонь. Подушечками пальцев устраняю белые пятна листа бумаги. Для другой – выбираю белую краску.

Приходится вымыть пальцы от красной акварели, чтобы не допустить смесь цветов.

Белая краска иначе ложится на мольберт. Она почти не отличается от родного цвета белой бумаги, но вместе с тем бросается в глаза.

Белоснежная часть полотна – первый выпавший снег и чистота. Темная сторона – скопление невзгод, потерь и боли, перемешавшихся в одну массу. И алая разделительная полоса, контролирующая мои чувства и эмоции по разным сторонам. Но это всё ложь! Вру сама себе! Это не то, что я чувствую в данный момент. Никакого порядка внутри и близко нет.

Горько усмехаюсь, покачивая головой как человек окончательно разочаровавшийся в живописи. И делаю по-своему! Как хотела изначально: хватаю маленькие баночки с краской идентичные тем, что подсыхают на холсте и выплескиваю на бумагу.

Разноцветные струйки стекают по мольберту. Пересекаются и встречаются друг с другом. Красивое зрелище. Живое. Мои застывшие чувства в движении. С улыбкой расхулиганившегося ребенка размазываю акварель по холсту, стирая границы и контроль, отражая на картине своё внутреннее состояние. Вот что я чувствую – хаос и беспорядок.

В отличие от Харда, чья картина абсолютная противоположность моей. Полная умиротворения и спокойствия, не свойственных вспыльчивому британцу. Томас изобразил деревянный мост, теряющийся далеко впереди, а вокруг бескрайняя водная гладь. Нежные и чувственные цвета приятны взору и способны залечить душевные раны. За спиной брюнета не разглядеть, но мне кажется, что я вижу расплывчатый силуэт. Образ кого-то вдалеке. Мой?…

Вот что я значу для Харда – тихая гавань для него. Он – хаос для меня. И наши абсолютно эмоционально разные картины подтверждают это красноречивее любых слов.

Потерялась и запуталась в собственных чувствах к этому сложному, обозленному мальчишке, но смогла вытащить его на свет и немного успокоить… Ох, если бы я умела рисовать, то запечатлела бы на мольберте Харда с кисточкой в руках. Неопределенного и задумчивого. С растрепавшимися, милыми кудряшками. Мальчишка, разучившийся любить, но с огромной детской мечтой.

– Отлично, Том, – мистер Ральф задерживается около картины брюнета и похлопывает его по спине.

Я готова расцеловать мастера за эту необходимую похвалу, значащую для сурово настроенного сердца Харда многое.

Мистер Ральф обходит каждого студента, восхищаясь их полотнами, а я переполненная счастьем любуюсь Томасом, чью работу впервые оценил по достоинству человек, разбирающийся в искусстве. И только когда тяжелая мужская ладонь опускается мне на плечо, прихожу в себе и обращаю взгляд на профессора. По взгляду мистера Ральфа и по тому как он покручивает свой тонкий ус понимаю, что не разочаровала впечатлительную натуру художника.

– Приводите в порядок своё рабочее место, и можете быть свободны.

Профессор Ральф возвращается к своим эскизам. Девушки на первом ряду быстро и с отточенной ловкостью мастеров, наводят порядок и покидают студию. Мистер Ральф задерживается и бросает то на меня, то на Харда глубоко печальные взгляды. Мне кажется, только такой человек, как Бернард Ральф может понять всю тяжесть наших выматывающих отношений с Томасом.

Когда мы остаемся с Хардом наедине в небольшой студии, все чего мне хочется – сбежать. В то время как британец аккуратно промывает кисти и тщательно просушивает ворох о тряпочку, складывая главное оружие художника в вытянутую деревянную коробочку.

– Я хочу нарисовать тебя, – голос Томаса настигает меня около двери. Незаметно сбежать не получилось. Я готова была услышать что угодно, но только не это.

– Что? – дрожащая от страха и впервые не подозревающая чего ждать от кареглазого обольстителя неподвижно топчусь на месте, испуганным и открытым взглядом всматриваясь в лицо Томаса. Только сейчас осознаю, что целый день не слышала его голоса и жутко скучала.

– По позируешь мне? – Том украдкой лыбится, поражаясь насквозь мое сердце.

– А что… что нужно делать? – Хард нежно посмеивается над моей растерянностью, а родное сердце в груди напролом рвется в руки этого обаятельного засранца.

– Для начала раздеться, – Том обходит стороной свое рабочее место, поставив на мольберт чистый холст и освобождает пространство в центре студии. Бережно складывает мольберты и треноги. Готовые картины складывает в специальные ячейки и расстилает на полу белоснежную простынь.

Все происходит так естественно и просто, словно эта студия принадлежит не мистеру Ральфу, а Томасу Харда. Британец разувается и ступает на импровизированное ложе, расправляя края, пока я с замершей душой не в силах оторвать взгляда от этого нового и совершенно незнакомого мне человека. Том сказал, что мне нужно раздеться. К этому с Хардом не привыкать. Чаше всего рядом с ним я почти всегда обнажена. Но телесное обнажение ничто в сравнении с душевным и сегодня кареглазый обольститель желает познать мою душу.

– Хорошо.

Снимаю черную футболку и джинсы от волнения запутавшись в штанинах, и аккуратно складываю вещи на стул. Чувствую жуткую неловкость и дискомфорт.

Приглаживаю выбившиеся пряди волос из тугого хвоста и покорно жду дальнейших указаний от Томаса. Кажется, созданием максимально эстетической зоны для картины британец занят больше, чем моим частичным обнажением.

– Что дальше? – смущенно перебираю пальцы рук, наконец-то получив заслуженное внимание от Харда. Карие омуты вспыхивают диким огнем, жадно поглощая взглядом каждое незначительное движение. Брюнет облизывает губы, и я ловлю себя на мысли, что день почти закончился, а он меня еще ни разу не поцеловал.

– Садись… – отступает в сторону подальше от меня, чтобы не сорваться.

Послушно опускаюсь на пол и перестаю дышать, когда Хард плавно встает на колени у меня за спиной. Исходящее тепло его тела взрывает вулканы и меня подбивает мелкая назойливая дрожь. Кончиками пальцев Томас расстегивает застёжку бюстгальтера и стягивает лямки, ведя горячими ладонями по моим рукам. Дыхание застревает в груди, и я не в силах вздохнуть. Задыхаюсь. Льну к теплым ладоням Томаса, желая раствориться в его ласках. Но британец лишает меня близости и ловко стягивает резинку с тугого хвоста, распуская волосы по спине. Хард запускает длинные пальцы в мои растрепавшиеся волосы и массирует кожу головы.

– М-м-м… – от тонкого и пронзающего удовольствия мурашки бегут по голове и вдоль позвоночника, бесстыдно высыпая на груди.

– Постарайся не двигаться, Майя… – шепчет на ушко и завлекательно целует в шею, ускользая от меня как призрак.

Хард занимает своё место за мольбертом и несколько секунд молчаливо изучает меня в естественной, чувственной позе. Распущенные волосы спадают на плечи, подчеркивая овал лица. Аккуратная грудь прикрыта руками и видны лишь прелестные очертания. Ноги частично полусогнуты в колени. Выдержанная, изящная поза обнажает меня в глазах Томаса.

Британец берет в руки черный уголь и переносит линии моего образа на холст бумаги. Сосредоточенный и сдержанный. Награждает своим вниманием, только чтобы подметить важные детали. Я не в силах сдержать улыбки и усидеть на месте.

– Перестань улыбаться… – Хард шутливо грозит мне пальцем, выглядывая из-за мольберта.

– Прости… – поджимаю губы, пряча улыбку и напускаю на себя важнецкий вид.

Разглядываю картину Томасу, нарисованную на уроке и отчетливо вижу призрачный силуэт девушки на пристани вдалеке. Неужели это действительно я? Мой туманный образ, изображенный британцем, как утренняя дымка – рассеивающийся и ускользающий. Томас боится потерять меня? Думает, что я растворюсь, бесследно исчезнув из его жизни?

– Хочешь посмотреть? – Хард улыбается своей самой обезоруживающей улыбкой, а глаза лучатся светом. Он так быстро рисует или задумавшись, время пролетело незаметно?

– Конечно, – отвечаю задумчиво и отрешенно, возвращаясь в реальность. Картина Томас настолько личная и проникновенная, как маленькая брешь в его душе. И он позволил мне заглянуть в самые потаенные уголки.

Рьяно поднимаюсь на ноги и прикрываясь футболкой, обнимая себя за плечи, подхожу к Тому с неведомой нежностью рассматривающего мой портрет. На его рисунке я другая. Хрупкая и трепетная в каждой линии, выведенные любящей рукой этого мальчишки и стойкая во взгляде и наклоне корпуса вперед.

– На твоем рисунке я выгляжу иначе, – боязливо касаюсь кончиками пальцев портрета, опасаясь, что созданный образ рассыплется.

– Такой я тебя вижу, Майя, – Хард устраивается прямо у меня за спиной и дышит в затылок. – Хрупкий цветок снаружи и вулкан внутри, – прикасается губами к виску и оставляет чувственный поцелуй.

– Это потрясающая работа, а ты безумно талантливый, – задираю голову, чтобы заглянуть в глубокие омуты британца и целую в подбородок, не дотягиваясь до любимых губ брюнета с моим то ростом.

– Почему ты прикрываешься футболкой? – Томас разворачивает меня к себе за талию и заключает моё лицо в ладонях, поглаживая большими пальцами щечки.

– Не знаю… – нервно облизываю губы. – Мне кажется я совсем тебя не знала до этого момента и сейчас всё иначе, – Хард обеспокоено хмурится и густые брови сходятся на переносице. Мои слова настораживают британца и селят в душе беспокойство.

– Я плохой человек, Майя, – Том смеется, когда я насупливаюсь, готовая бороться и драться за его собственное отношение к самому себе. – Но рядом с тобой я становлюсь лучше или хотя бы пытаюсь стать неплохим человеком, – кареглазый обольститель опускает руки вдоль туловища и смотрит себе под ноги. Мой маленький, потерянный мальчишка. – Ты же не любишь распущенные волосы… – красиво уходит от эмоционального разговора и стягивает мою резинку с запястья, которая всё это время была у него на руке, и собирает волосы в хвост. И этот миг куда более значимый всех сказанных слов.

– Помнишь, что я сказал тебе на первом занятии? – напрягаю память, и весь мыслительный процесс отражается тенью недоумения у меня на лице.

Хард вразумительного ответа не дает, но требовательно дергает мою футболку, которую я отчаянно прижимаю к груди, и отбрасывает на пол. Выпрямляет мои руки вдоль тела и грубо вдавливается своим телом в моё хрупкое и дрожащее.

– Если отпечатать твои соски на холсте бумаги они будут похожи на мелкие бусинки… – Томас накрывает мою грудь ладонями, теребя набухшие сосочки между пальцев и дыхание вышибает из легких.

Кареглазый черт целует мои плечи, уделяя внимание каждому сантиметру оголенной кожи и вылизывает ямочки на ключицах. Незаметно тянется к кисточке и на ощупь выбирает с густым ворохом. Боже, я знаю, что он хочет сделать и только от мысли становится жутко влажно между ног.

Хард опускает сухую кисть в баночку с водой и следом в черную краску. Обхватывает меня за талию, одним рывком сокращая расстояние между нами в жалкий миллиметр и касается мягким ворохом правого соска. Закрашивая круговыми движениями и лаская сверхчувственную зону моего тела.

– Том… – вжимаюсь задницей в его пах, заставляя британца гулко порыкивать. – Так сильно хочешь меня, Хард? – безобразно трусь задницей при каждом движении чувствуя, как подергивается член у него в штанах.

– Майя… – рука с кисточкой зависает в воздухе, а мои страдающие соски изнывают по ласкам. – Я стараюсь быть сегодня нежным, а ты провоцируешь меня на что-то грубое и грязное, – Хард кусает меня в шею, и я взвизгиваю.

– Продолжай, пожалуйста… – двигаю грудью, подставляя её под нежные касания тоненькой кисточки.

Томас хмыкает, и самым кончиком вороха вырисовывает незамысловатые узоры и линии по моей груди. Играется с сосками, упиваясь моими сбивчивыми стонами. Мягкая кисть – это приятно, но она не идет ни в какое сравнение с пальцами Харда. Слишком ласково и не дает желанной грубости, когда Том зажимает мои соски и массирует до вульгарного покраснения.

– Том… – хватаюсь за левое запястье британца, но он сбрасывает мою руку, разгадав замысел отчаявшейся девчонки.

– Только не кончай сейчас, Майя, – томно мурлычет мне под ухом и сладко трется щекой, – иначе я просто сдохну, – и посылает бешеные импульсы по моему телу своим животным рыком.

Небрежно швыряет кисть на стол, остатки краски на груди растирая центром ладошек. Остервенело и без капли приторной нежности, повышая обильную влагу в трусиках.

– Пожалуйста, Том, ещё… – нетерпеливо хнычу, а липкое возбуждение проступает на трусиках.

Накрываю его ладони своими, заставляя двигаться интенсивнее и сильнее натирать набухшие соски, но под моё протяжное, разочарованное мычание, Хард подбирается к моим трусикам и снимает.

– Насколько ты мокрая, девочка? – легко и невесомо проникает в меня пальцами, наслаждаясь моим горячим гостеприимством. – Блять… – зарывается лицом в мои волосы и судорожно вздыхает, не отдавая отчета своим действиям продолжает играть с моими складочками. И как мне держаться и быть послушной?

Хард порывисто разворачивает меня и бегло целует. Хватает за руку и ведет к расстеленной простыни на полу. По горящему взгляду британца понимаю, что нужно лечь и без лишних слов претворяю все фантазии кареглазого черта в жизнь. Ложусь на спину, смущенно прикрывая грудь и скрещивая ноги. Обжигающий взгляд брюнета скользит по моему обнаженному телу как кисть по холсту.

– Ты такая красивая, Майя, – Том стягивает футболку и вытирает ей пот со лба.

С какой-то будоражащей и возбуждающей обреченностью падает на колени около меня и встает на локоть. Опускает ладонь на мой живот, слегка надавливая и кажется, что пульс спускает вниз и отчаянно стучит.

– Разрешишь мне порисовать? – не дожидаясь ответа Хард открывает баночки с краской, стоящие возле меня на полу.

– Порисовать?… – обескураженно слежу за действиями Томаса и улыбаюсь в предвкушении.

Похотливый британец пачкает длинные пальцы в краске желтого цвета и наносит небольшой слой на моё тело, вырисовывая тонкие линии на бедрах, переходящие в витиеватые узоры. Акварельные татуировки от Томаса Харда на моей коже. Мне щекотно, и я смеюсь, наблюдая за работой своего художника.

– Твоё тело – мой холст, – шепчет на уровне моего пупка и обводит его контуром языка. Ведет мокрую дорожку к истекающему, горячему лону и прорываясь юрким языком к влажным водам, слизывает моё возбуждение.

– Господи, Том… – вскрикиваю и еще сильнее стискиваю бедра, а британец всё настырнее ласкает меня язык, изредка касаясь клитора. Еще несколько движений и я раскроюсь перед ним. Хард до боли впивается пальцами в мои ляжки и раздвигает, открывая более удобный доступ ко мне. Так усердно и старательно лижет, стимулируя самым кончиком языка чувствительный комочек нервов, что я прекращаю бороться. Оттягиваю кудряшки Томаса и двигаю бедрами, ловя каждое прикосновение горячего языка этого извращенного художника.

– Только не останавливайся… – так грубо давлю ладонью на затылок брюнета, что он рычит прямо мне в лоно. Вибраций его голоса достаточно, чтобы встретить яркий оргазм, который Хард переживает вместе со мной, уткнувшись лицом мне в киску.

– А искусство – это сексуально… – Томас гулко смеется, оставляя дорожку из влажных поцелуев внизу живота и снова возвращается к краскам. Удовлетворенной немного легче вынести нежные ласки британца, и он это знает.

Красные узоры похожие на цветы расцветают на моих боках и вокруг пупка. Перед каждым рисунком Хард осыпает мою кожу горячими и чувственными поцелуями. От груди вьются переплетающиеся линии, создающие нерушимый узор. Подушечками пальцев Томас ласково оглаживает соски, мучительно-сладко массируя.

Тянусь к Харду всем своим существованием и обнимаю за талию, желая ощутить тепло и давление его тела.

– Разденься… – ухмыляется на мою просьбу, но с удовольствием исполняет желание страдающей девушки и разбросав свои вещи по студии, обнаженный ложится сверху на меня, придерживая весь тела на локтях.

– Я рисовать не умею, – Томас изгибает брови и хмылится, – но я могу сделать так, – опрокидываю маленькую баночку и измазав ладонь в краске, оставляя отпечаток ладошки на груди Харда.

Британец громко и воодушевленно хохочет, впечатленный моей оригинальностью. Перекатывается на один локоть и нависает надо мной, изучая черты моего лица. Очерчивает линию подбородка и контур моего вздернутого носика. Массирует мочки ушей. Большим пальцем проводит по контуру губ, невзначай проникая в рот. Дразнит и заводит невидимым ключиком моё податливое тело. Каждое прикосновение Харда – вместо слов о любви.

– Том… – притягиваю его за шею к своим губам, но не целую. Рвано дышу в приоткрытые губы британца, царапая короткими ногтями пресс. Мы так долго обнажены и между нами еще ничего не было. Лишь тактильное изучение тел.

– Я хочу тебя… – с закрытыми глазами умоляюще шепчу в губы, а кончиком носа чувствую, как этот похотливый извращенец лыбится.

Хард отстраняется, но только, чтобы занять удобную позицию у меня между ног. Проводит пальцами вдоль промежности, вспоминая насколько я влажная и обмазывает моим возбуждением налитый член. Соблазнительно покусываю палец, наблюдая за Томасом, склонив голову на бок.

Кареглазый черт упирается головкой члена в лоно и медленно, слишком медленно, входит, растягивая меня под себя. Толкается бедрами вперед, сталкиваясь с препятствием в качестве моего узкого гостеприимства. Стеночками чувствую каждую набухшую венку мужской плоти Харда, заполняющей меня.

– Майя, ты такая узкая… – под мои стоны Томас выходит, оставляя после себя пульсирующую пустоту и повторяет эти пытливые толчки несколько раз. Безбожно натирает большим пальцем клитор, одновременно двигаясь внутри меня.

Стоны и глухое рычание Харда заполняют студию. Становится невыносимо жарко и я подминаю под себя простынь. Мне не хватает воздуха и близости Тома…

– Иди ко мне… – дергаю его на себя и обвиваюсь как плющ вокруг потного тела Харда. Британец упирается мне в лоб и обхватывает за голову, наращивая ритмичность толчков до запредельного, когда шлепки разгоряченных тел заполняют душную комнату. Дикие стоны тонут в поцелуи, а низкое рычание Томаса застревает в горле. Я царапаю и кусаю его плечи, по своему справляясь с надвигающейся эйфорией.

Перепачканные в краске перекатываемся по простыни, меняя положения и оставляя следы наших тел на белоснежном ложе.

– Ещё Том… – оттягиваю мочку зубами и не контролируя свои движения, британец пронзает меня глубоко внутри, сталкивая в пропасть.

– Черт, Майя… – приятная дрожь проносится по телу Харда и передается мне. Пот ручьем стекает по нашим разгоряченным телам, перемешиваясь с краской и четкие узоры становятся размытыми.

– Ничего более интимного у меня никогда и ни с кем не было.

– Я первая? – хочу услышать это от него еще раз! Лежа под ним обнаженная телесно и душевно, сохранившая на теле своем его рисунки.

– Ты во многих вещах для меня первая, Майя, – утыкается носом в шею и тяжело дышит.

– Том, а краска смоется? Как мы поедим домой? – мы как единое целое в одном предложение звучит так естественно и правильно, что хочется расплакаться на груди у британца.

– Смоется, – смачно целует меня в шею и довольно ржёт. – К тому же в университете давно никого нет и душевые всегда открыты. – Успокоил!

– Я боялась, что ты не придешь сегодня, – крепко обнимаю Томаса, прижимая к своей груди. – Думала, что ты ненавидишь меня после того как я…

– Перестань! – сурово смотрит мне в глаза. – Я не имею права ничего от тебя требовать, – и соскальзывает с моего тела, но ложится рядом и обнимает за талию, зарываясь лицом в мои мокрые и растрепавшиеся волосы. – Мне кажется, я готов пролежать так с тобой целую вечность… – блаженная улыбка трогает губы Харда, и моё сердце отбивает нечеткий ритм влюбленной девушки. Влюбленной настолько, что это обязательно погубит её. Мечтая влюбиться, я не учла одного важного момента: любовь влечет за собой не только радостные и счастливые моменты, но и боль, и разбитое сердце. Именно поэтому я не могу ответить на чувства этого вспыльчивого от природы, но покладистого в моих руках мальчишки. Я просто не готова…

Майя ничего мне не ответила. Влюбленный, размечтавшийся идиот. Нет, что за херня? Я вовсе не влюблен. Сексуальные флюиды этой голубоглазый нимфы ударяют в голову и не позволяют четко мыслить. Я вообще не понимаю, что чувствую. Незнакомые ощущения в области сердца сильно напрягают и тревожат. Делают меня слабым. Уподобляюсь этим кретинам, что выпрашивают любви у девчонок. Я не один из них. Тогда почему меня так тревожит молчание Льюис? Почему я с таким нетерпением мчался сегодня на курсы по живописи? Жутко хотел увидеть Майю. Услышать ответное признание, но эта девчонка ничего мне не дала…

Господи, Хард, ты редкостная, эгоистичная скотина! Наивная и хрупкая нимфа позволила мне нарисовать её. Позировала обнаженная, открывая свою душевную красоту и разрешила рисовать красками на её теле. Изучать его. Ласкать и слушать сиплые, обреченные стоны, принадлежащие мне одному. Это дороже всех слов о любви, как и мои прикосновения для Майи. По крайней мере, я искренне цепляюсь за эту мысль.

Беспорядок в студии пришлось долго убирать. До сих пор не верю, что, строгая приверженеца порядка и ответственная скромница согласилась на художественную шалость. Лыблюсь как полный болван, вспоминая импульсивность Майи и веселое настроение после секса. Обычно её клонит в сон, и она любит уткнуться мне в грудь, и тихо посапывать у меня под боком. Так было в последнюю нашу близость в её спальне. Черт, я запоминаю такие мелочи! Это тревожный симптом диагноза влюбленного парня.

А сегодня Льюис превратилась в роковую соблазнительницу. Её знатно развезло от секса. Пассивность и приятная истома Майи сменились адреналином и желанием затащить меня в свои объятья. И я почти поддался искушению, совсем не против трахнуть чертовку еще раз и провести с ней всю ночь в маленькой студии. Но совесть, дико выбешивающая и лишняя штука, не позволила мне. Не позволила воспользоваться девушкой, что открылась мне не только телесно, но и душевно.

Майя не оставляла попыток обаять меня: голая и перепачканная в краске ползала по простыне, сохранившей отпечатки наших тел, и дразнила меня. Соблазнительно покусывала нижнюю губу и мяла свои очаровательные сиськи. И это в то время пока я убирался в студии. Постоянно отвлекала меня и нервировала мой успокоившейся, ненадолго, член. Никакой помощи от голубоглазой чертовки я не добился. С горем пополам отправил её в женскую душевую и ждал за дверью как преданная собачонка. Хотя горячие, влажные образы Майи в душе стояли перед глазами. И не только они стояли…

По дороге домой Льюис притихла и дремала. С такой Майей я ближе знаком, чем с девушкой, чьи навыки обольщения такие милые и невинные, что сносят мне на хрен голову.

Самое тяжелое после нашей интимной и откровенной шалости – расставание. В слюнявых романтических фильмах влюбленные парочки долго прощаются, не в состоянии отлипнуть друг от друга. Нам было неловко. Майя не знала, как вести себя с парнем, который обычно тот ещё козёл. Смущение голубоглазой нимфы я скрасил нежным поцелуем в губы и уехал домой.

Прекрасный день мог закончить хорошо если бы не приглашение отца на ужин, о котором я вспомнил, оставшись один.

Сраные семейные посиделки мне сейчас не нужны. Им бы я предпочел валяться на диване и фантазировать о Майе, которой бы не понравилось моё отношение к отцу. Вот опять, запоминаю ненужную херню и прислушиваюсь к советам этого гения!

Пришлось заехать домой и переодеться. Моя белая футболка заляпана краской. Отец бы не оценил, а лишние нотации относительно моего внешнего вида меня бесят.

А ещё картины… Первые полноценные произведения недоделанного художника. Я никогда бы не рискнул прийти на факультатив если бы не Майя. Дал ей обещание и сам жутко хотел окунуться в настоящий мир художника. Статус ловеласа и подонка не вяжется с моим увлечением, но именно в маленькой студии я впервые почувствовал себя естественно. Был собой. И отразил на первой картине свои чувства – покой и умиротворение, которые поселила во мне упрямая голубоглазая нимфа. Призрачные очертания её силуэта – что-то недосягаемое. То, чего я не заслужил, но к чему отчаянно стремлюсь.

Дороже всего для меня – портрет Майи. Совершенно невинная, но боже упаси, разозлить её или обидеть. Вот что меня притягивает в этой чертовке, необузданная строптивость и нежная женственность. И теперь у меня есть маленькая частичка Майи....

Оставляю картины в спальне и переодевшись в чистую футболку, отправляюсь на ужин.

– Думал, ты уже не придешь, – отец открывает мне дверь и заключает в крепкие мужские объятья.

Я вообще-то не собирался приходить, но в слух этого не произношу!

Теодор Хард – влиятельный и состоятельный предприниматель, сколотивший нехилое состояние на сети курортных отелей и гостиниц по всему миру. Образование юриста помогло в делах, а прыткий ум не позволил конкурентам уничтожить бизнес отца. Он любил напоминать мне о важности высшего образования. Я любил делать вид, что слушаю его. Хотя мне всегда было насрать. Моё обучение в университете – уступок отцу. Взамен он пообещал не капать мне на мозг, и тема моего будущего была закрыта.

Отец выглядит хорошо и ухожено. Всегда отглаженные рубашки и черные брюки. Блестящие и дорогущие запонки. Сияющие изумрудные глаза юного пацана и только седина в волосах и морщины вокруг глаз немного выдают его возраст. Моя полная противоположность. Никогда и ничем не походил на отца. Всегда добродушный и приятный папа, и скупой и колючий сын. Я не перенял от него ни одного качества.

– Как твой первый урок живописи? – приобнимает и сжимает плечо. Я даже не пытаюсь сдержать улыбки и отражает она далеко не моё восхищение первым занятием.

– Было круто… – особенно мне понравилось заполнять Майю и трахать её дико тугую…

Краснею как неопытный пацан. Надеюсь, отец ничего не заметил.

– Рад, что ты решился. Я всегда говорил, что ты талантлив.

– Спасибо! – почесываю затылок и оглядываюсь, чувствуя себя немножко неуютно.

В доме отца я бываю редко и мне всегда некомфортно. Но отец старается, и я ценю его попытки наладить отношения, поэтому изображаю из себя, как выразилась бы Майя: милого душку.

Снова лыблюсь как кретин и даже не замечаю, что отец откровенно глазеет на меня с тем восхищенным и загадочным блеском родителя, разгадавшего секрет своего ребенка.

– И как её зовут? – улыбка растягивается на его губах.

– О чём ты? – жар приливает к шее и сердце бешено колотится в груди. Неужели я так глупо выгляжу со стороны? Наивно и действительно влюбленно!

– У тебя много девушек было, но ни с одной из них ты еще никогда так не светился, – отец в открытую ржет надо мной!

– Я не свечусь, – нарезаю круги по кухне, только бы не смотреть в глаза отцу и закончить уже этот неловкий разговор.

– Еще как светишься! – теплый и веселый отцовский смех обволакивает меня как пуховое дело, и я просто не в силах сдержаться улыбку.

Хорошо, что Льюис не слышит этого, иначе эта чертовка постоянно бы напоминала мне об этом.

– Здравствуй, Том.

И всё прекрасное рушится в одночасье под мощным натиском холодного и чужого голоса женщины, которую я навсегда вычеркнул из своей жизни.

– Что она здесь делает? – сдержанный вопль раненого животного хуже крика. Мать стоит напротив меня непоколебимым, абсолютным совершенством. Идеальные черты лица какой-нибудь древнегреческой богини лишены эмоций и главных чувств – любви и сострадания. Глубокие карие глаза обрамлены густыми, длинными ресницами. На тонких губах красная помада.

Это несправедливость вселенских масштабов. У меня нет ничего общего ни в характере, ни во внешности с человеком, который растил, любил и заботился обо мне. Но я – абсолютная копии женщины, что бросила меня. Моя мать – это я в мужском обличии.

– Что она здесь делает? – ору в сторону отца, который оказывается рядом со мной, опасаясь, что я наброшусь на эту женщину и растерзаю её.

О, я совсем не против причинить ей боль и вред. Желательно соизмеримый с тем, что она нанесла мне в детстве.

– Том, прошу тебя… – отец касается моей руки, но я дергаюсь как запуганный зверек. И не знаю куда мне деться.

– Я лишь хотел, чтобы мы поужинали вместе. Пожалуйста, – мягкий голос отца и стеклянный, бесчувственный взгляд чужой женщины.

Как бы поступила Майя? Эта моралистка, конечно, же дала шанс всем оступившимся и провинившимся. Да с каких пор я прислушиваюсь к советам этой девчонки?

– Том?

Вместо ответа сажусь за праздничный стол. Грёбаное воссоединение семьи! Отец облегченно выдыхает и встревоженно-извиняющимся взглядом принимается ухаживать за этой женщиной, бросившей нас. Если я чему-то и рад, так это тому, что во мне не живет эта поганая джентльменская натура.

– Табита, пожалуйста, присаживайся, – и занимает место она напротив меня, чтобы я весь вечер смотрел ей в лицо! От жуткого отвращения сводит челюсть, и я скрещиваю руки на груди, до побеления костяшек впиваясь в предплечья. Если бы взглядом можно было убивать…

Нерушимая триада – идеал семьи. Табита + Теодор = Томас. Красивая история идеальной семьи, в которой даже имена у всех начинаются на одну букву.

– Как твоя новая семья, мама? – незнакомая женщина ерепенится и расправляет плечи. Неужели мой язвительный тон задел её? Хорошо, я очень старался.

– Том, – отец пытается приструнить меня, но он знает, что это бесполезно.

– Я согласился остаться, но теперь вы будете играть по моим правилам.

Наливаю себе бокал вина и залпом выпиваю красное полусладкое. Обычно, я не пью. Но этот семейный ужин мне не вынести без алкоголя.

– Ну так как, мама? – и снова эта рябь отвращения мелькает на суровых чертах её лица.

– Всё хорошо, – пригубляет глоток вина и слизывает языком сладкие капли спиртного. – Энди окончил школу и теперь выбирает университет, – и холодная женщина на моих глазах преображается в любящую мать, чье сердце горит от любви к своему ребенку. Я тоже заканчивал школу и выбирал вуз, но тебя рядом не было.

Теперь у меня есть родной брат, которого я знаю на словах. Счастливый парнишка, у которого есть всё, о чем так мечтал я.

Выжигающая боль рвет на части жалкие остатки моего ожившего сердца, и я непроизвольно тру ладонью грудь. Хочется взвыть от отчаянья и ненужности женщине, чьей любви я всегда так жаждал.

– С новым сыном все сложилось лучше? – отец бледнеет, но молчит. Мужу легче перенести предательство жены. Любви свойственно заканчиваться. Но брошенный, ни в чем неповинный ребенок, которому нужна мама и её любовь, никогда не сможет простить нанесенной боли.

– Том, я не хочу ссориться, – как жаль, что женщин не бьют! Никогда не опускался до физического насилия над женщиной, но с этим жалким подобием матери, я близок к этому.

– Разве мы ссоримся? Я говорю очевидные вещи. Или в чем-то ошибаюсь? – уже из горла бутылки хлещу вино. – Первый ребенок комом, а материнские чувства – гнилая подделка.

– Том… – отец откладывает столовые приборы и опускает взгляд, разглядывая брокколи вокруг стейка на своей тарелке.

– Ты позвал меня на это ужин для чего? Чтобы воссоединить семью? Да нет ни хрена никакой семьи и никогда не было! – вскакиваю из-за стола и стул с тупым грохотом падает на пол.

Крепко держу бутылку за горлышко, испепеляя взглядом женщину, что обязана была любить меня. Я ведь её сын. Её первенец. Маленький мальчишка, который любил маму. Любил так сильно, что ждал её дома несколько дней в одиночестве…

– Забыл, как она бросила меня? Или всё ей уже простил?

Пелена застилает взор и моргая через каждую секунду, обхожу стол, чтобы не наткнуться на угол. Мать отрывисто вздыхает. Наверное, наслушалась от отца какой я не управляемый подонок. Её новый сынок до сих пор цепляется за мамину юбку.

– Ты вообще не заслуживаешь того, чтобы быть матерью… – выплевываю ей в лицо слова, пропитанные ядом и болью обиженного мальчишки.

Остается хладнокровной, но кровь отходит от лица, и бледная как полотно чужая мать сидит неподвижной статуей.

В компании бутылки вина поднимаюсь на второй этаж и прячусь в своей спальне. Отец выделил мне комнату на случай, если я захочу пожить у него. Или спрятаться от выматывающего ужина как сейчас.

Падаю на пол и откидываю голову на кровать. Маленький мальчишка прячется от чужой и незнакомой тети, о которой всё вокруг твердят, что она его мама. Но у мальчика никогда не было мамы. Хорошие матери не бросают своих детей. Может быть просто мальчик был плохим и не заслужил маму.

Вытираю скупые слезы на щеках тыльной стороной ладони. Глаза жжет от разъедающих, соленых капель.

Достаю телефон из кармана и прежде, чем соображаю, что вытворяю, уже слушаю гудки на том конце провода.

– Привет, Том, – боже, голос моей голубоглазой нимфы, как бальзам на душу!

– Привет, Майя, – расплываюсь в улыбке, игнорируя боль на сердце. Она – моё лекарство.

– Что-то случилось? – представляю, как чертовка садится на постели в позу лотоса и обеспокоено хмурится.

– Просто хотел услышать твой голос, – влюбленный болван! Но это правда. Я хотел поговорить с Майей, потому что только она понимает меня.

– Где ты сейчас? – опять игнорирует моё признание, а у самой наверно уже трусики намокли от волнения. Черт, Хард, ты не для этого звонишь ей!

– Отец позвал на ужин.

– Это хорошо, – она аж подвизгивает от удовольствия и веры в то, что я начал прислушиваться к её советам и налаживать отношения с отцом.

– Ни хрена хорошего в этом нет, Майя, – прикладываюсь к бутылке и отношу телефон от уха, неслышно глотая спиртное.

– Что-то случилось? – в этот момент она ерзает на кровати от волнения и тревоги.

– Нет.

– Том… Хочешь я приеду к тебе? – от предложения голубоглазой нимфы моё сердце совершает кульбит в груди и ждет, когда я соглашусь.

– Всё в порядке, не нужно, – жалкая попытка сохранить остатки своей мужской неприступности!

– Пришли мне адрес на всякий случай. Пожалуйста, я беспокоюсь за тебя, – только ты и беспокоишься!

– Со мной всё нормально, – Майя тяжко вздыхает, слишком уставшая, чтобы спорить со мной.

Для успокоения мне хватает её голоса и размеренного дыхания в трубку. Глупо улыбаюсь, как будто Льюис может увидеть мою довольную рожу.

– Спокойной ночи, девочка… – тихий, предназначенный только для меня, стон срывается со сладких губ обаятельной чертовки.

На дальнейший разговор у меня не хватает сил, и я сбрасываю вызов, а перед глазами стоит возмущенное и хмурое личико Майи, которая желала примчаться на всех порах и спасти меня от самого себя. Никто и никогда не пытался сделать этого для меня. Просто быть рядом, когда плохо или одиноко. Даже мать наплевала на родного сына, отказавшись от меня как от ненужного хлама, усложняющего её молодую жизнь.

Допиваю остатки вина на дне бутылки и подтираю влажные от слез глаза кончиком футболки. Раскосым взглядом смотрю в экран телефона и набираю сообщение для Майя. Вдруг она все-таки не передумает и приедет…

«Ты же не собираешься идти на ночь глядя по неизвестному адресу черт знает куда. Одна?»

– Собираюсь.

«Окончательно потерянная влюбленная идиотка».

Высокомерная гордая дамочка увешанная блестящими брюликами подбирает подол платья и демонстративно хлопает дверью, закрываясь от моего идиотизма.

Хард написал мне адрес своего отца сразу после того как бесцеремонно сбросил вызов, не желая продолжать разговор и казаться слабым и беспомощным. Поведение не свойственное британцу. Всем разговорам Томас предпочитает сексуальную близость. Телефонный разговор для брюнета – вообще что-то за гранью фантастики. Но он позвонил мне потому что нуждался в поддержке. Мой голос – единственное, что могло успокоить Харда. Я понимала, что причина неожиданного звонка от мистера Неприступность – неприятный инцидент с отцом. И единственным спасением для Харда стал обыкновенный телефонный звонок мне. Мои обеспокоенные вопросы и моё тревожное дыхание на другом конце провода.

Я слышала булькающие звуки в трубке. Наверное, Том неплохо выпил, а значит скандал с отцом имел губительные последствия, требующие утоления боли в алкоголе. Взволнованная и расстроенная неудавшейся попыткой наладить отношения между отцом и сыном, я вызвала такси и отправилась спасать маленького, брошенного мальчишку, у которого вокруг все и во всем виноваты кроме него. Но именно я посоветовала Томасу быть более снисходительным к отцу и пойти навстречу. Идиотские советы обернулись крахом. Девушка, которую бил родной отец смеет раздавать советы – какая жестокая насмешка.

Отец Харда жил за городом в большом и роскошном особняке. Никогда его не видела, но слышала восторженные отзывы впечатлительных девчонок. Не думаю, что британец приглашал их в дом своего родителя, скорее давал адрес в надежде, что они отстанут и перестанут преследовать его, ища новых встреч. Дом отца – хорошее прикрытие. Учитывая занятость мистера Харда его почти никогда не было дома и расстроенные преследовательницы, не получив желаемого, уходили ни с чем.

– Мисс, мы приехали, – водитель смотрит на меня через зеркало заднего вида и ждет, когда странная и задумчивая девушка вернутся в реальность.

Извиняюще улыбаюсь и отдаю молодому мужчине деньги. Выхожу из салона автомобиля и максимально тихо стараюсь захлопнуть дверь. Не хочется привлекать к себе лишнего внимания и объяснить, зачем я приехала на ночь глядя в дом отца парня с которым просто трахаюсь. Нет, поправочка, который просто трахает меня.

Плотнее запахиваю серый кардиган и ежусь от свежего ночного воздуха. Стою на подъездной дорожке и всматриваюсь в сумерки. Фонарные столбы освещают дорожку из гравия. В окнах дома никого не видно, но в гостиной горит свет. Второй этаж погружен во мрак. Наверное, в одной из спален сейчас одиноко прячется Хард…

Сердце предательски сжимается, и я торопливо взбегаю по ступенькам и как воришка прокрадываюсь в роскошный особняк мистера Харда. Дверь не заперта и в прихожей темно, только полоса света на полу освещает коридор. Из гостиной доносятся голоса: знакомый голос мистера Харда и неизвестный холодный тон женщины. Хорошо, что они заняты громкой беседой и не слышат, как в их дом проникла девчонка, явившаяся спасти потерянного мальчишку.

Том…

Замечаю мраморную лестницу ведущую на второй этаж и не издавая лишних звуков на носочках воровато поднимаюсь по скользким ступенькам. Не хватает только поскользнуться и расшибиться на дорогущей лестнице.

На втором этаже темно и только очертания белых дверей в спальни служат ориентиром в потемках. Даю глазам привыкнуть к полумраку и поочередно ломлюсь во все запертые двери, кроме одной. Бесшумно захожу в комнату. Томас сидит на полу согнув ноги в колени и склонив голову, не реагируя на моё появление. Руки свисают с колен словно мертвые плети. На мгновение мне кажется, что он не дышит, такими редкими были вздохи и выдохи.

Серебристый лунный свет падает на пол, освещая образ сломленного и одинокого мальчишки, запутавшегося в боли и заплутавшего в потемках собственной души. Прекрасный образ призрака.

– Том… – британец едва заметно вздрагивает и поворачивает голову на мой спасительный зов. Поднимает взгляд и долго смотрит в упор, не веря глазам своим. Обескураженно моргает. Думает, что я привиделась ему на фоне пережитого стресса или приснилась в знак успокоения.

– Майя? – дрожь и надломленность в голосе Харда выворачивают мою душу наизнанку.

Я выхожу из тени на лунный свет и падаю на колени перед этим нуждавшимся мальчишкой.

– Эй, – зачесываю спадающие на лоб волосы назад, заглядывая в печальные омуты брюнета и позволяю ему увидеть меня. Рассмотреть. Я – не мираж. И не сон.

– Всё-таки приехала, – губы Харда расползаются в болезненной ухмылке, неприятно колющей мне сердце.

– Ты прислал сообщение не просто так, – Том горько ухмыляется, а я из последних сил держусь, чтобы не расплакаться.

Британец выпрямляет ноги и руки безжизненное обвисают вдоль туловища. Замкнувшись в себе Хард просто смотрит сквозь меня и молчит.

– Эй, хочешь чего-нибудь? – глупый вопрос испуганной девчонки, которая не в силах помочь и сходит с ума от беспомощности.

– Хочу… – так тихо и самозабвенно, нуждаясь в том единственном, что ему способна дать лишь я.

Хард сгребает меня в охапку и усаживает к себе на колени. Обвивается вокруг моей талии как плющ и вплотную притягивает к себе, зарываясь лицом в мою грудь. И дышит. Так жадно и бешено, словно до этого момента и не дышал вовсе. Длинные пальцы британца впиваются под кожу, удерживая меня на месте. Я ожидала любой просьбы, но всё что Томасу необходимо – мои объятья. Он сжимает меня в тисках. Может сломать. Но мой потерявшийся мальчишка так сильно нуждается во мне.

Нежно глажу его по спине, успокаивая и вселяя умиротворение. Томас благодарственно мычит и трется носом о ложбинку между грудей. Перебираю пряди жестких волос и обнимаю за плечи. Если через объятья можно забрать боль другого человека себе – не задумываясь сделаю это.

– Спасибо, что пришла… – на моей груди расцветает огненный цветок – след от поцелуя Томаса и знакомая волна дрожи проносится по оголенным нервам.

Я прижимаюсь щекой к кучерявым волосам Харда и сидя у него на коленях медленно покачиваюсь из стороны в стороны. Убаюкиваю и отгоняю прочь все тревоги и страхи. Судьба отвела мне роль юной защитницы и спасительницы в жизни этого сломленного, обозленного, но нуждающегося в любви, мальчишки.

Дыхание Харда выравнивается, но он не позволяет себе ослабить объятья. Воровато забирается под футболку и поглаживает спину. Теплые струйки дыхания британца приятно ложатся на кожу в области груди, пока его руки путешествуют по моему телу, подбираются к заднице и грубо сминают. Я забываю, что пришла помочь Томасу успокоиться, для которого лучшее успокоение – секс со мной.

Нетерпение Харда и требовательные ласки будоражат кровь в венах, а мелкие поцелуи на груди – невыносимо приятная пытка. Тихонечко посмеиваюсь, пропуская через пальчики жесткие волосы. Томас облегченно выдыхает. Мне удалось отвлечь его от дурных мыслей.

– Том… – едва не вскрикиваю от того напора с которым брюнет сжимает мои бока, забираясь под кожу длинными пальцами. Секундный покой сменяется страхом и необузданным волнением. Грудью чувствую, как стучит пульс в висках Харда.

Британец поворачивает голову на женский голос и смотрит в упор на женщину, застывшую в дверном проеме неподвижной тенью. Точная копия Харда, но в женском обличии. Волевые и сдержанные черты лица. Большие и глубокие карие бездны. Поджатые губы в тонкую линию – так делает Том, когда злится. Неприступность и холодность в каждом взмахе длинных ресниц. Эта незнакомая женщина – мама Тома.

Бледный как полотно Томас незаметными движениями просит меня встать, и я заставляю себя подняться на ноги, спрятавшись в тени.

– Отец очень расстроен, – женщина заходит в спальню и останавливается около Тома, сидящего на полу в смиренной позе маленького, обиженного ребенка.

В блеклом лунном свете женщина выглядит еще прекраснее. Абсолютное совершенство среди женского пола, как и Томас среди мужчин.

– Ради него ты мог бы хотя бы постараться вести себя подобающе и проявить уважение… – она нависает над ним как коршун и отчитывает, как провинившегося ребенка, не имея на это никакого права. А Хард продолжает сидеть, опустив голову, как забитое существо. Никогда не видела Томаса в таком состоянии.

– Ты меня слышишь? – она толкает его в плечо и меня передергивает от злости и отвращения.

– Не трогайте его… – острое желание наброситься на это существо и разорвать её на мелкие кусочки, только чтобы защитить Томаса, не поддается контролю.

– А вы простите кто? – с самодовольной улыбкой на губах обсматривает меня высокомерным взглядом. Густые каштановые волосы ни спадают на плечи и легким движением кисти она поправляет непослушные, мелкие кудри, что назойливо лезут в глаза. Вот от кого у Томаса такие милые, редки кудряшки и привычка отбрасывать их со лба. Все манеры в поведении передались Харду от матери…

– Я – Майя, – мой голос звучит отрезвляюще для британца, и он обращает взор своих печальных глаз на меня.

– Она моя и пришла ко мне, – надеюсь в потемках не видно, как от гордости у меня горят уши и щеки!

Произнесенные слова как будто наполняют Харда живительной силой, возвращая к нормальному существованию. Британец поднимается на ноги и превосходит по росту женщину по всем законам являющейся его родной матерью.

– С отцом я разберусь сам, – она хмыкает в мою сторону и полностью сосредотачивается на сыне.

– Он тебя разбаловал, поэтому ты вырос таким неблагодарным подонком, – как она может говорить ему такие вещи? Еще слово и я точно наброшусь на нее как разъяренная львица. Ни один ребенок не заслуживает слышать таких слов от родителей!

– Не тебе учить отца как воспитывать меня, – Хард держится из последних сил, чтобы не убить эту женщину. – Мое воспитание – не твоя проблема.

– А ты всё обижаешься и злишься как маленький ребенок? – ехидно хихикает и скалится в белоснежной улыбке беспощадной хищницы.

– Да, потому что я до сих пор маленький ребенок, которого мать бросила, как ненужную вещь, – мастерство причинять боль словами тоже досталось Томасу от матери и сейчас он оттачивает своё умение! – Просто потому что она была той еще сукой! – она залепляет ему смачную пощечину и стеклянным взглядом смотрит на своё отражение, застывшее на лице сына.

– За что ты его выбрала? – мама Томаса обращается ко мне. Нижняя губа стойкой женщины предательски трясется и дрожит от каждого слова. В глазах застыли капли слёз. – Он тебя сломает. Ты испортишь ей жизнь, – теперь её время наносить непомерную боль этому обиженному мальчишке, – потому что такие, как ты, уничтожают всё к чему прикасаются.

– Мне бы очень хотелось испортить твою жизнь, потому что именно сейчас я абсолютный негодяй и подонок, способный превратить твою жизнь в ад, – и мою тоже! – Но пока наслаждайся компанией своего нового сына, живущего у тебя под юбкой, – у Харда есть младший брат? Чего еще я не знаю? Ничего. Я ничего не знаю об этом парне, кроме того, что он безнадежно сломлен, потерян и переполнен болью и ненавистью.

– Мне вас искренне жаль, Майя… – черты её лица смягчаются, и она дарит мне грустную улыбку. Это женщина может только представить во что втянул меня её сын и превратил мою жизнь!

– Том… – мне страшно подходить к нему и говорить утешительные слова. Нуждается ли он в них? Во мне? Но в разрез с собственными мыслями обнимаю его за шею и привстаю на носочки, чтобы поцеловать. Хард отвечает с неохотой. Телесная память не позволяет оставаться равнодушным к моим прикосновениям и британец приобнимает меня за талию, пока я усердием отчаявшейся девушки целую сжатые губы.

– Ты можешь причинить мне боль, – Томас широко распахивает глаза и смотрит на меня обезумевшим, негодующим взглядом, – и испортить жизнь, но уж лучше ты, чем… – Хард не позволяет мне договорить и затыкает поцелуем. Требовательным, но нежным. Протяжным и глубоким, лишающим возможности дышать и одновременно наполняющим силой.

– Я отвезу тебя домой, – приглаживает мои волосы и чмокает в лоб. Я недоверчиво хмурюсь, потому что около кровати заметила пустую бутылку вина.

– Не беспокойся, – британец смотрит на бутылку из-под спиртного, понимая мои опасения. – Этот разговор заставил меня протрезветь.

Улыбаюсь и прижимаюсь щекой к груди Томаса, слыша размеренное сердцебиение. Он действительно может причинить мне боль, но моё сердце научилось любить этого прекрасного подонка и залечивать раны, наносимые этим бесконечно одиноким мальчишкой. Том нуждается во мне. Сильнее, чем я в нем. И если я смогу выжить без него, то Хард уже нет.

«Ты испортишь ей жизнь. Потому что ты уничтожаешь всё, к чему прикасаешься».

А Майя крепко держит меня за руку и следует по пятам. Сколько боли я причинил ей и сколько ещё обязательно причиню. Поразительно, как за несколько месяцев одна девушка стала смыслом моей жизни и центром моего жалкого существования.

– Том…

Не мешай мне думать о самом прекрасном в моей жизни.

Отец выбегает из дома и торопится остановить меня. Не дать уйти и снова попытаться поговорить. Думаю, это самая глупая затея, конечно, после приглашения на ужин женщины по закону являющейся моей матерью.

Майя крепче цепляется за мою руку и не реагирует на выкрик моего отца. При других обстоятельствах этот борец за лучшие отношения между родителями и детьми заставила бы меня остановиться и поговорить. Но сейчас голубоглазая нимфа лишь преданно сжимает мою ладонь, словно защищает от лишней боли. Только Льюис и спасает меня.

Майя даже не противится, когда я быстро усаживаю её в салон автомобиля и захлопываю дверь. Не хочу, чтобы она слышала наш разговор с отцом.

– Том, пожалуйста, подожди, – заслоняю своим телом пассажирское окно, скрываю Майю от любопытных глаз папаши. Конечно, ему интересно взглянуть на девушку, рискнувшую всем, чтобы спасти его сына подонка. Родители не смогли и отказались от проблемного сыночка, доставляющего слишком много хлопот. Мать вообще свалила. И только эта девчонка с голубыми глазами, что видит меня насквозь, продолжает спасать меня. Рискую своим сердцем. Собой.

– Я не хотел, чтобы так вышло, – смотрю на отца уничижительным взглядом. – Но тебе не стоило вести себя так с матерью. Это неправильно. Я разочарован, – слова отца ранят меня сильнее, чем кажется. Изящное лезвие ножа, беспощадно вонзенное в моё мертвое сердце. Он разочарован во мне потому что я нашел в себе силы выплеснуть всю боль и ненависть на женщину, что бросила нас. Сделал всю работу за него, потому что этот наивный придурок до сих пор продолжает подлизывать ей задницу. Вот почему он разочарован: я сделал то, на что у отца никогда не хватало смелости!

Меня обдает жаром от бешеной ярости и в ту же секунду бросает в ледяной пот. Если бы не Майя, клянусь, я бы ударил отца. Скажи, спасибо, этой девушки, грёбаный борец за семью!

– Ты защищаешь женщину, которая бросила нас. Меня. – От неконтролируемой злобы сжимаю кулаки.

– Я не защищаю её, Том, – отец покачивает головой и отводит взгляд в сторону. Каждая ссора со мной старит его на несколько лет.

– Просто пытаюсь наладить отношения…

– При этом теряешь то, что имеешь. Меня. – Сглатываю, проталкиваю образовавшийся ком слёз в горле. Хорошо, что в потемках не видно моих скупых, мальчишеских слёз. Отец видит лишь блеск ярости в бездне моих глаз.

– Впервые в жизни я действительно хотел поужинать с тобой и поговорить. Мне было это нужно, а вечеру с сыном ты предпочел общество этой женщины, которой глубоко насрать на твои старания, и принимает она твои приглашения только для того, чтобы показать тебе, наивному болвану, что она замечательно живет. Без нас. – Не замечаю, как вплотную оказываюсь около отца и брызжу слюной в лицо единственно родного мне человека, сплевывая свои слова ошметками грязи. Отец как будто состарился или превратился в маленького ребенка, нарвавшегося на гнев взрослого. Возвышаюсь над ним разгневанной, посланной богами, громовой тучей. Блеск счастья в серых глазах отца потух, а вокруг залегли глубокие морщины.

– Я хотел, как лучше… – голос его сникает и в провинившемся жесте он опускает голову.

Страдания и вина родителей перед детьми нещадно обжигают сердце. В груди словно взрывается раскаленный шар, и ты не знаешь куда деться от этого неловкого чувства. До определенного этапа в жизни родители успокаивают детей, а не наоборот. Когда приходит время детей поддерживать своих родителей – это невыносимо тяжело. Нас ведь никто не учил как именно это делать. В моем случае одного жалостливого вида и печального тона недостаточно, чтобы разжалобить моё каменное сердце. Этот кусок плоти у меня в груди работает только рядом с Майей…

Оставляю отца стоять на улице и сажусь в машину. Майя делает вид, что ничего не слышала, и я благодарен ей за этой. Завожу двигатель и даю по газам. Чем дальше от дома отца, тем лучше для меня.

– Твой отец пригласил её? – недолго Льюис продержалась в молчании.

Хмыкаю и обсматриваю её смеющимся взглядом.

– Да.

– Сколько вы с ней не виделись? – Майя ювелирно подбирает слова во избежание причинения мне новой боли и только ей удается исцелять меня. Каждым своим словом. Присутствием. Голубоглазая нимфа обладает тем, чего лишены даже мои кровные родственники – терпением. Я ведь очень сложный персонаж!

– Последний раз она приходила на моё тринадцатилетие, – чертовка аж рот приоткрывает от удивления и бестактно пялится на меня. Негодование в прекрасных голубых океанах выдает истинное отношение Майи ко всей этой ситуации и будь в её силах, моя херовая мамаша испустила бы последний вздох. Мне нравится, что Майя так отчаянно защищает меня. Я не заслужил этого или просто не знаю какого это, когда за тебя отчаянно сражаются.

– Она подарила мне праздничный поганый торт, утыканный тринадцатью свечками. Я сделал вид, что мне понравилось только ради отца. На тот момент я вырос из этих тупых праздников… – Майя порывисто берет меня за руку и вплетает свои пальцы в мои, образую крепкий захват. Ощущаю, как через одно невинное соприкосновение проходит искра. Невидимые импульсы тока мчатся по моим напряженным мышцам.

Льюис подносит мою ладонь к своим губам, и её приятное дыхание ложится на кожу. Она целует костяшки моих пальцев и кажется, я слышу, как чертовка мурлычет от блаженства, а боль моего сердца притупляется и затихает. Поцелуи Майи имеют целебное свойство, и я обладаю этим лекарством.

– Чем ты говорил занимается твой отец? Сеть отелей по всему миру? – укладывает мою руку к себе на колено, поглядывая на меня с обаятельной улыбкой на губах. Признаю, Льюис умеет изящно перевести тему.

– Да. Особых подробностей не знаю. Я не тот сын, что вникает в дела отца и готовится перенять его многомиллионное наследство, продолжая дело всей его жизни. Меня не привлекает перспектива просиживать задницу в деловом костюме и заниматься бесчисленным количеством документов.

– Ты бы хорошо смотрелся в костюме, Том… – и двигает мою ладонь вверх по своей ноге, игриво кусая губы. Ну, что эта чертовка со мной делает? Даже через плотную ткань джинс ощущаю дрожь её тела и знаю, что мягкая кожа покрылась мурашками.

– Это не моё. Мне всегда хотелось… – дыхание застревает в груди от возможности исполнения моей детской мечты!

– Собственную картинную галерею, где выставлялись бы и твои авторские работы.

– Ты хорошо меня выучила, Льюис, – громко смеюсь и щипаю её за бедро так что Майя взвизгивает и хохочет.

– Было бы что учить, Хард, – сквозь хохот пытается сформировать предложение. – Ты же как брошюрка с иллюстрациями, – от моего нелепого выражения удивления с возмущением, Майя запрокидывает голову и звонко смеётся, заставляя моё сердце трепетать в груди. – Мало текста и одни картинки. Но ты же художник, Том… – тянется ко мне и целует в щеку, задевая кончиком носа мочку уха. От нежности чуть руль из рук не выпускаю.

Что же ты со мной делаешь, девочка?

– Почему ты приехала ко мне? – останавливаемся на перекрестке под красный сигнал светофора.

– Потому что нужна была тебя, – Майя разглядывает своё отражение в стекле, поглаживая мою ладонь. – Но я преследовала и свои корыстные цели в надежде на то, что, если однажды я позвоню тебе посреди ночи, ты тоже ко мне приедешь, Хард, – печально хмыкает, не веря собственным словам. В глазах окружающих я – мерзавец и подонок. В глазах Майи сломленный пацан не умеющий заботиться о других и любить. Поэтому Льюис с трудом верит в призрачную возможность моей поддержки, но рядом с ней я познаю эти незнакомые чувства. И мне нравится учиться новому у своего юного гения.

– Мне не понравилось, как она с тобой разговаривала… – стискивает ладонь, и переводит взгляд на меня. – Но понравилось, как ты представил меня ей, – счастливая улыбка Майи действует исцеляюще и одновременно наносит непоправимый вред моему неокрепшему и не привыкшему к чувствам, сердцу.

Что я такого сказал? Ну, конечно, в отместку на грубость Майи я заявил, что она пришла ко мне. И она моя. Моя Майя.

Хочется произнести это вслух, но смелости не хватает и остатки мужской гордости не позволяют. Льюис ничего не требует и всё, что я могу – поцеловать её тонкую ладошку.

– В какой-то момент я тебе даже позавидовала, Том, – шокированный таким признанием путаю педали и вжимаю педаль тормоза в пол, не понимая почему машина рывками останавливается, а не рвет с места. – Знаю, глупо, – грустно посмеивается, продолжая свой печальный монолог и для успокоения перебирая мои пальцы. – Сегодня я кажется, поняла, что лучше мать, которая ушла, чем отец, от которого ты не можешь избавиться и… тебе приходится жить с ним под одной крышей изо дня в день, надеясь на лучшее, а готовиться к худшему.

Успокаивающе поглаживаю Майю по коленке. Из меня хреновый собеседник. Еще хуже я поддерживаю, но слушать умею.

– Мы приехали, – глушу двигатель и тупо смотрю в лобовое стекло. Майя с удивлением рассматривает крыльцо своего дома, рассчитывая, что наше путешествие продлится всю ночь. Голубоглазая нимфа недобро сверкает своими океанами, но прежде чем на мою голову обрушится шквал негодования, выхожу из автомобиля. Льюис остервенело вылетает следом. Она готова устроить мне взбучку.

– А ты куда поедешь? – мертвой хваткой впивается пальцами в моё запястье и требовательно заставляет смотреть на неё.

– Покатаюсь немного, – Майя прищуривается и не верит ни единому моему слову.

Глупый мальчишка, который обманывает взрослого!

– Тогда я поеду с тобой, – еще сильнее сжимает запястье и вплотную приближается ко мне. В нос ударяет сладкий аромат её духов и у меня голова идет кругом.

– Нет, хватит с тебя на сегодня моих проблем, – вырываюсь и отхожу на безопасное расстояние от девушки, что управляет каждым моим вздохом.

– Том… Я ведь хочу помочь… От чистого сердца, – я знаю, девочка! Майя такая хрупкая и маленькая в свете ночного фонаря, посреди пустынной улицы и бесконечно одинокая, несмотря на то, что я стою в нескольких сантиметрах от неё.

Мне не хватает даже сил, чтобы поцеловать её. Хотя я жутко соскучился по сладким губам чертовки и всё чего мне хочется – забыться с Майя в постели на всю ночь. Вместо этого я молча сажусь в машину и уезжаю, оставляю голубоглазую нимфу в одиночестве. Хрупкий силуэт растворяется в ночи, и я позволяю жгучим слезам обжечь лицо. Пелена слёз застилает взор, и я тру глаза, внимательно следя за ночной дорогой.

Снова причинил Майе боль. «Ты испортишь ей жизнь. Потому что ты уничтожаешь всё, к чему прикасаешься».

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – ору на весь салон автомобиля и яростно колошмачу по рулю, сбивая ладони. Когда силы покидают, и пустота с отчаяньем непосильной ношей давят на плечи, кладу руки на руль и упираюсь лбом. Размеренно дышу и впервые за долгие годы… плачу.

Томас оставил меня около дома и бросил в одиночестве. После того я спасла Харда от самого себя и защитила от незнакомой женщины – его матери.

Разговор в машине получился тяжелый и очень болезненный для британца. Хоть он и старался выглядеть незатронутым и безразличным. Но мне в очередной раз удалось затронуть зачерствевшие струны души этого мальчишки, прячущегося за маской подлеца. И лучше узнать его. А сейчас я сижу на крыльце своего дома, закутавшись в кардиган и думаю о том, что отпустить Томаса было плохой идеей. Рассерженный и переполненный злостью, с приличной дозой алкоголя в крови, Хард мог натворить дел. Попасть в неприятности. Черт возьми, я позволила Тому сесть за руль в нетрезвом состоянии и уехать неизвестно куда!

– Идиотка! – прислоняюсь к перилам и тяжело вздыхаю, всматриваясь в сумерки. Я наивно верила, что смогу забыть слова Харда в библиотеке. Придумала идеальный, но наивный план по сохранению своего хрупкого сердца. Оставила признание Харда безответным.

Мне не хотелось признаваться кареглазому чёрту в чувствах и оголять свою душу перед парнем, с которым меня ничего не должно было связывать, но собственными руками я обрекла себя на жизнь с этим несносным говнюком и теперь боялась. Меня пугал не Хард, а возникающие чувства к нему. Именно поэтому я не хотела преждевременно признаваться в своих чувствах. Харду они не нужны, а мне не нужно разбитое сердце. Но проблема в том, что мое сердце уже принадлежало ему. Оно верно откинулось после ласковых, но уверенных слов брюнета: «она моя». И это пугало меня еще сильнее. Я не представляла себя ни девушкой Томаса, как и не представляла нас парой, хотя неоднократно шальная мысль о наших отношениях и вертелась в голове. Отвратительный характер британца, его высокомерие и прошлая аморальная жизнь выбешивали меня и от лица всех брошенных им девушек, я ненавидела его. Но моя ненависть быстро утихала, потому что я обладала способностью предугадывать действия Томаса и влиять на него. Хард прислушивался ко мне, хоть и через свойственную ему злость, но прислушивался. И мне нравилась эта странная власть над самовлюбленным придурком, возомнившим себя богом секса.

Нуждающийся голос британца в телефонной трубке и его жалкие попытки убедить меня, что он в порядке рухнули также, как и мой жалкий план. Бросила всё и приехала к испуганному мальчишке, окончательно признавшись себе в том, что влюблена в Томаса Харда.

Самое забавное, что несколько раз за вечер, после нашего безобразия в студии живописи, я собиралась позвонить Томасу, но зависала как замкнувший робот, и секунды таращилась на имя моего фиктивного парня, пока дисплей экрана не гас. Мне хотелось увидеть Тома, и я была даже готова столкнуться с его злостью, но я останавливала свои попытки немедленно заявиться в дом к брюнету. Пока Хард первый не позвонил мне. Приятная встреча с британцем сменилась эмоциональным столкновением с тайнами прошлого замкнутого мальчишки.

Телефонный звонок вырывает меня из тяжких дум, и я тешусь надеждой, что Хард уже соскучился по мне и снова захотел услышать мой голос. Но на экране высвечивается имя и фото самого дорого человека, и я счастливо лыблюсь.

– Привет, ба, – слышу её родной смех и чувствую окутывающее тепло. Словно бабушка сидит рядом со мной и обнимает.

– Привет, моя конфетка. Как твои дела? Безответственная бабка взяла и бросила тебе на несколько месяцев, – задорно хихикаю, представляя, как бабушка строит смешную рожицу, а за счет её больших и выразительных глаз она выглядит жутко смешно.

– У меня всё отлично! – И как ни странно, это чистая правда! – Ничего нового. Одна сплошная учеба… – за исключением того, что я ввязалась в спор с самым желанным парнем университета, поставив на кон свою девственность, успела привязаться к этому подонку и возможно даже влюбилась, а сегодня спасала его от родной матери. Но бабушке об этом знать не стоит, а занимательную часть про спор я вообще унесу с собой в могилу.

– Как у вас дела? Как тетя Люси?

– Тетя Люси закормила меня своими пирогами и фирменной выпечкой. Я подозревала, что она всегда завидовала моей фигуре, но не да такой же степени… – бабушка наигранно причитает, а доносящийся голос тетя Люси на заднем плане заявляет, что завтра она печет лимонный пирог. У меня предательски урчит живот и рот наполняется слюной! За всеми проблемами и переживаниями внезапно появившихся в моей жизни, я перестала нормально питаться.

– И ещё чай. Литры чая. Сначала ты сидишь с чашечкой ромашкового на веранде в кресле-качалке, а потом бежишь в дамскую комнату, – гогочу от смеха на всю улицу. В доме напротив даже загорается свет в окнах, но так спокойно и легко мне уже давно не было. С появлением Харда моя жизнь превратилась в одно сплошное напряжение.

– Майя, разрешишь мне погостить у Люси еще месяц, другой?

– Конечно! За меня не волнуйся. Только не налегай на выпечку, а то мало ли… – тишина в телефонной трубке немыслимо смешит меня.

– Очень смешно, Майя, – нарочито серьезный тон бабушки вообще убивает во мне всю серьезность.

– Люблю тебя, ба.

– И я тебя, конфетка! – сбрасываю вызов и сижу с улыбкой до ушей, наслаждаясь этим состоянием.

Но тревога от незнания места нахождения Харда растет в области солнечного сплетения в геометрической прогрессии. И ловлю себя на мысли, что за тревогой скрывается что-то ещё: мне элементарно не хватает придирок Харда и его заносчивого характера, который меня бесил до такой степени, что я всегда позволяла Томасу трахать себя после наших очередных скандалов.

Игнорирую тот факт, что мы проверили целый день вместе и виделись всего несколько часов назад. Я уже успела соскучиться…

Дорога от моего дома до дома британца – относительно приятная прогулка. Есть время подумать, проветрить мозги и заново решить, что нам… мне делать с моей возникающей привязанностью к Томасу, очевидность которой неоспорима. В противном случае я сидела бы дома и лелеяла свою гордость, наслаждаясь тем, что самый завидный и желанный парень в университете буквально признался мне в чувствах и попросил о любви. А я самоуверенная сучка не ответила на признание британца, возомнив себя богиней, восседавшей на троне, чей любви желают миллионы, но получают лишь избранные. И я еще не решила к кому относится Хард.

Я иду размеренным шагом, наслаждаясь приятным ветерком, представляя реакцию Харда на моё появление и её возможные последствия. Автомобиль Томаса был припаркован около дома и издалека я замечаю, что бампер машины разбит. Но Хард не проезжал мимо моего дома! Я не могла не заметить, а это значит, что британец вернулся домой по объездной дороге, чтобы не попадаться мне на глаза.

Ускоряю шаг и в такт своему грохочущему сердцу подхожу к выигранному в споре авто. Заглядываю в салон автомобиля, всматриваюсь в тонированные окна, ладонью прикрывая поступление света от фонарных столбов, которые искажают видимость. Внутри никого не было. И я облегченно перевожу дух, ликуя от счастья, что не обнаружила Харда без сознания за рулем разбитого автомобиля. Но бывшая любимица на колёсах Брэда действительно сильно пострадала в аварии. На передней и задней дверях со стороны пассажира были вмятины и царапины. По лобовому стеклу пошли нити трещин, похожие на ювелирно сплетённую паутину. Фары автомобиля была разбита вдребезги, а на коврике со стороны пассажира валялись пустые бутылки из-под пива. Хард что пил за рулем? От клокочущего гнева, готова ворваться в дом и разнести его к чертовой матери, устроив этому придурку хорошую встряску. Но меня успокаивает тот факт, что со стороны водителя на машине ни одного изъяна. Это означает, что Хард не пострадал.

Входная дверь не заперта, и я захожу внутрь дома, замирая в коридоре, прислушиваясь к давящей тишине вокруг и оценивая масштабы бедствия. Следы от грязной подошвы покрывают весь пол и поднимаются по лестнице. Особенность дома Харда заключается в том, что из прихожей было видно всё, что творится в гостиной и на кухне. И погром на кухне не внушает ничего хорошего. Кроме разбитой посуды и осколков, разлетевшихся по всей столешнице стола и полу, на кухне никого не было.

Гостиная британца встречает меня полнейшим хаосом и разносом. По всюду битое стекло, неприятно хрустевшее под ногами. Складывается впечатление, что Томас намеренно уничтожал все бьющиеся предметы в гостиной, превращая её в поле битвы. У небольшого перевернутого стола для чаепитий отлетели две ножки. И мне даже представлять не хочется, что Хард с ним делал.

– Что произошло? – вопрос задан тишине, но, когда моя впечатлительность и непонимание отступают, я замечаю Тома, который сидит на полу, прислонившись спиной к камину. Как в доме своего отца…

– Что случилось? – Хард не реагирует на мое присутствие. – Том! – и только когда я повышаю голос, брюнет обращает на меня внимание и смотрит пустым стеклянным взглядом, изучая мою фигуру.

– Что здесь, – обвожу рукой, окружающий меня погром, – произошло? И ты же не пьешь…

– Я не пью в компании друзей, а в одиночестве вполне, – Томас поднимается на ноги, отпинывая одну из пустых бутылок, и допив остатки алкоголя в той, что он крепко держал за горлышко, с яростью швыряет её об стену. Успешное попадание в цель приносит британцу удовлетворение, а мелкие стеклышки бутылки – успокоение.

– Не нравится, Майя? – Хард облизывает губы и криво улыбается. Находясь в тени и не попадая под свет фонарных столбов, льющийся в окна, Томас выглядит пугающе. И я впервые не в состоянии предугадать, что он может сделать. Что случилось с несчастным и нуждающимся во мне парнем, изливающего мне душу в салоне автомобиля?

– Твоя машина разбита. В доме полный хаос. – Я чувствую свою уязвимость и не знаю, как подступиться к парню, который отталкивает меня одним своим видом и состоянием.

– Машина не моя, а Брэда и я всего лишь выиграл её в споре, трахнув тебя, – Томас зачесывает свою шевелюру назад и выходит на свет. В свете ночных фонарей он похож на привидение, обреченное скитаться по миру в наказание. У меня скручивает живот в болезненных спазмах и сердце отвратительно-мучительно ноет от сказанных слов Томаса. Я всегда знала, что являлась лишь средством для достижения цели. Тогда почему мне так больно?

– Или ты подумала, что наши лживые отношения выйдут на новый уровень после того, что я сказал в библиотеке? Серьезно, Майя? – а то что я приехала к тебе, чтобы быть рядом, ничего не значит для него?

Молча выслушиваю каждое предложение, каждое слово и каждую букву, произнесенных губами Харда и внутри меня закипает злость. Перед глазами вырисовывается соблазнительная картина, главный герой которой Хард с разбитыми в кровь губами. Он мог пострадать в аварии или наткнуться на дверной косяк будучи в нетрезвом виде. Но чтобы Томаса побила девчонка – это абсурд. По крайней мере, если он не хочет потерять остатки своего авторитета, ему придется жить с мыслью о том, что мой кулак разбил его рожу. Давай Хард, подойди поближе…

– Вчерашние слова, – значит это всего лишь слова? – в библиотеке…

– Не говори того, о чем потом пожалеешь, Том, – я обрываю его на полуслове и не потому, что боюсь новой боли, а потому что хочу дать нам шанс. И если сейчас Хард продолжит своей убийственный монолог, то моя попытка потрачена в пустую.

Хард всегда был неприступный и трудным, но именно сейчас, он способен по-настоящему причинить мне боль^[6]…

Томас распахивает глаза и с диким раздражением, которое находится на грани совершения убийства по неосторожности, разглядывает меня с презрением и… благодарностью. Британец отворачивается и нервно взъерошивает волосы, возвращаясь в свою тень. Моё ненормальное сердце ликует от тупого счастья, потому что только неадекватный кусок плоти может что-то чувствовать к такому типу, как Хард. И поведение Тома, отсутствие продолжения его речи, вселяет в меня маленькую надежду…

– Так или иначе, ты лишь одна из многих, Майя, – Хард использует против меня мои же приемы и называет по имени, когда хочет выбесить, – чьи ноги я успешно раздвинул. – Он стоит спиной ко мне, не осмеливаясь смотреть мне в глаза, потому что знает, его фальшивый пренебрежительный тон с оскорблениями – лишь прикрытие для его настоящих чувств.

– Хочешь, чтобы их раздвигал кто-то другой? Не ты? – Мышцы на спине Харда напрягаются и в том месте, где под лопатками образуются ямочки, хаотично подрагивают. Мои слова возымели нужный эффект.

Хард разворачивается на месте и подлетает ко мне. Хватает за шею и сверкающими искрами в глазах с остервенением всматривается в моё лицо.

– Тебе ведь нравится, правда Майя? – не дожидаясь моего ответа, Томас сжимает мои плечи и насильно впечатывает в стену, прижимая своим напряженным телом.

– Что именно? – лениво вожу взглядом из стороны в сторону, воспринимая всё происходящее, как неинтересный спектакль. Хард приближает свои влажные губы к моему уху и произносит:

– Моя грубость, – тихий шепот на ушко отдается внизу живота и между ног, а соски мгновенно твердеют. Томас задирает мою футболку и удовлетворенный стон вырывается из его груди, когда он замечает мою привычную реакцию на него. Британец сжимает мою грудь, и я сильнее вдавливаюсь в стену, потеряв самоконтроль от нахлынувших чувств.

– А тебе нравится, как я реагирую на тебя? – Хард вплотную приближает свое лицо к моему, двигая челюстью от ели сдерживаемой злости. На его злость отвечаю высокомерным взглядом. Хард хмыкает, развеселенный моим примитивным способом противостоять его влиянию. Улыбаюсь уголками губ, сохраняя самообладание, ощущая приятное теплое дыхание Томаса на щеке. Он молчаливо расстегивает пуговицу и молнию на моих джинсах, игнорируя мои жалкие попытки возмутиться. Прохладная ладонь Харда забирается в мои трусики и шершавые пальцы окунаются в горячую влагу моего возбуждения.

– Да, мне нравится, как ты реагируешь… – Томас утыкается носом мне в шею и глубоко вздыхает, вызывая своим сладким вдохом вперемешку с блаженным стоном и умелыми движениями у меня между ног, глухой стон желания. Зарываюсь пальчиками в кудрявую шевелюру Харда и до боли стискиваю, не контролируя свои порывы из-за надвигающегося оргазма. Хард рыкает, но я не позволяю ему отстраниться и лишить меня приятного щекочущего дыхание на моей шее.

– Том… – стон застревает на выдохе и изящно скользящие пальцы Харда с немыслимой скоростью сталкивают меня в пропасть. Зажимаю ладонь брюнета между ног, и обессиленная почти сползаю по стене, но британец плотно подпирает меня своим телом.

Томас освобождает свою руку из моих тисков и блестящие пальцы от моей влаги, подносит к губам, слизывая несколько капель, контролируя меня пристальным взглядом.

– Вот именно такая ты на вкус… – пальцы Томаса аккуратно ложатся на мою нижнюю губу, легко и ненавязчиво проникают в приоткрытый рот. Моё возмущение граничит с повышенным возбуждением, и я послушно пробую свой вкус, оставшийся на пальцах Тома. Мои щеки горят от стыда, но я продолжаю посасывать проклятые пальцы этого говнюка, ощущая новую волну нарастающего возбуждения.

– Моя, – блестящие от моей влаги губы Харда вновь совращают меня, нашептывая непристойности на ушко, – мокрая, – я ускоренно сосу пальцы, представляя что-то более сладкое и упругое, – сучка…– Томас выдыхает и его огненное дыхание проникает в вены, взрывая кровь и сотрясая мое тело. Я была настолько перевозбуждена пошлостями Харда, что умудряюсь кончить от одного его дыхания на ушко и пальцев.

– Теперь можешь удовлетворенная возвращаться домой. Только не забудь застегнуть штаны. – Я вспыхиваю от досады и возмущения. И я не знаю, что меня бесит сильнее, то что Томас просто поимел меня, потому что может это сделать или тот факт, что он сделал это без особого энтузиазма и желания и покончив с этим, переключил своё внимание.

Хард выходит из гостиной и скрывается на кухне. А я несколько секунду прихожу в чувства, пытаясь вернуть себе способность разумно мыслить и действовать. Но меня раздражает и задевает хамское отношение британца ко мне. Особенно когда я в таком уязвимом послеоргазменном состоянии.

– Ты козёл, Хард, – следом залетаю на кухню, застегивая на ходу джинсы. Откидываю растрепавшиеся волосы, которые назойливо лезут в глаза и бесят меня еще сильнее. Одергиваю футболку, разглаживая ткань на животе. Своими жалкими попытками я только сильнее выдаю свою взвинченность, и вся эта показуха по сохранению подобающего внешнего вида – ничего не стоящее прикрытие.

– Как будто бы тебе это не нравится, – Хард открывает новую бутылку пива и отхлебывает темную жидкость. – Именно потому что я плохой и делает меня желанным и привлекательным, – он поигрывает бровями, выбешивая своим несносным характером.

– Мне кажется уровень твоей привлекательности скатился ниже положенной нормы, – Том перестает пить пиво, сдавливая бутылку до побеления костяшек, – потому что в противном случае сейчас в гостиной я доставляла бы удовольствие тебе, а не наоборот. А так получается, что ты самоутверждаешься и уровень сексуальных флюидов, исходящий от тебя, крепнет, только тогда, когда ты трахаешь, – приближаю губы к мокрым губам Харда, чувствуя запах алкоголя, – меня! – он сглатывает вязкую слюну и сокращает и без того жалкое расстояние между нашими напряженными телами.

– Лучше уберись здесь, – небрежно-приказной тон Харда, словно я очередная телка в его жизни, которая обязана исполнять все его прихоти, разжигает во мне злость…

– Уберусь, – но вспыхнувшая ярость сходит на нет и обескураженность Томаса – мой маленький трофей в очередной битве. Он хлопает ресницами и не придумав язвительного ответа, выходит из кухни.

– Что случилось, Том? – он застывает в дверном проёме, держа бутылку за горлышко. Либо сейчас эта бутылка полетит в стену и разлетится вдребезги, либо лопнет под давлением руки Харда.

– Мой отец захотел увидеться. В очередной раз. – Он уже говорил мне об этом по телефону и в машине, но после выпитого алкоголя память притупляется. – И позвал её… – остервенело сжимает горлышко бутылки, полагаю, представляя, как его пальцы сходятся на шее матери. – Отец боялся, что моя вспыльчивость не позволит нам нормально поговорить и был прав. Впервые в жизни я хотел провести время с отцом за приятной беседой, но он пригласил эту женщину и все разрушил! – Томас хмыкает и делает глоток пива, продолжая стоять ко мне спиной. – Все разговоры отца всегда сводятся к моему образу жизни, из-за которого я скатился в учебе, превратившись в мудака. Всё это давно перестало меня трогать и как-то влиять. Но сегодня, – Томас набирает полную грудь воздуха, я вижу, как его плечи поднимаются и задерживаются без движений на несколько секунду, а потом он шумно выдыхает, – сегодня отец просто сказал, что разочарован мной. Спокойным, смиренным голосом, словно потерял надежду изменить меня и перестал бороться. После устроенного скандала с этой… Он принял её сторону. Всё пытается вернуть семью, которой никогда не было.

Не думаю, что мистер Хард имел в виду именно это. Обозленный и расстроенный Томас хорошо умеет приукрашивать и искажать действительность. Почему я всегда пытаюсь найти оправдание поступкам отца Тома и защитить его? Потому что мой отец никогда не боролся за меня…

– Но машина разбита, – Хард ухмыляется и смотрит на меня через плечо, развеселенный моим переживанием и стремлением докопаться до истины. Томас не осознает, что мои тревоги настоящие, а не очередная жалкая игра и показуха, чтобы придать нашим отношениям правдивости в глазах окружающих. Внешне я абсолютно собрана и спокойна, но внутри у меня всё стянуто тугим узлом от всё нарастающего переживания, даже несмотря на то, что Хард относительно в порядке. Эмоционально он был разбит, как все хрупкие и бьющиеся предметы в его доме и покорёжен, как его автомобиль.

– Злость меня выжигала, и я просто решил избавиться от неё. Нашел тупик в подворотне и въезжал в бетонную стену снова и снова, – по спине бежит неприятный холодок от вырисовавшейся картины, – пока автомобиль значительно не пострадал. Полного удовлетворения мне это не принесло. Я нашел среди инструментов в багажнике кувалду и молотил по дверям, пока металл не деформировался.

– И ты пил за рулем! Во время вождения! – от досады хочется рвать не только на себя волосы, но и повыдергивать все милые кудряшки несносного подонка. – А если бы ты попал в аварию? – Хард неосознанно пожимает плечам. Большей безответственности я и представить не могла. Наплевательское отношение к собственной жизни ранит меня сильнее всех его слов.

– Ты была бы единственной кто переживал за меня, Майя, – это неправда! Томас отхлебывает пиво из бутылки, чтобы как-то усмирить предательски дрожащие губы.

– Тебе стало легче? – я тяжело дышу, как будто переживала всё происходящее с Хардом наяву.

– Забыла, как выглядит мой дом, Майя? Оглянись! – Томас огрызается и снова закрывается от собственных чувств. Но за сегодняшний день Том рассказал мне больше, чем за все наши отношения. – Теперь приберись в моем доме! – несносный мудак!

– А мне нужно выспаться!

– Вали! – выхватываю полупустую бутылку из рук британца и остатки содержимого выливаю в раковину, с удовольствием наблюдая как утекает темная жидкость.

– Мамочка, такая заботливая… – от томного, низкого шепота брюнета по телу пробегает приятный, сводящий импульс. Хард впечатывается в мою спину и кончиком носа задевает мочку моего уха, опаляя кожу своим ровным и теплым дыханием. Прокладывает влажную дорожку из поцелуев от ямочки за ухом до плеча. Делаю вид, что меня не трогает выходка брюнета, но рука предательски подрагивает и бутылка падает в раковину, но не разбивается. Это вызывает ухмылку Томаса, которую я чувствую кожей. Льну к оголённому телу Харда. Влажное дыхание британца щекочет ушко, и я полностью прижимаюсь щекой к его губам, прикрыв глаза от наслаждения.

– Не буду отвлекать, мамочка… – тихий скулеж вырывается из груди, а поясницу сводит от приятной тяжести.

Хард отстраняется, уверена, с удовлетворенной улыбочкой наблюдая за моей растерянностью и потерей контроля над собственным телом. Брюнет оставляет меня одну, возбужденную и раздраженную собственной бесхарактерностью, наедине с домашним хаосом…

У меня выдалась долгая и утомительная ночь. Не по приказу Харда, конечно, я отчаянно убеждала себя в этом всё время, а по собственной воли, целую ночь убиралась в его доме. Ликвидируя все последствия погрома, превращая хаос в прежнюю стабильную и унылую жилую обстановку.

Кухня была первая в моем списке на преображение. Крупные разбитые осколки от тарелок и стаканов, валявшихся по всему полу, я аккуратно собрала руками, отправив их в мусорное ведро. С мелкими осколками пришлось тяжелее и во избежание не нужных травм, я тщательно подмела и вымыла пол, каждую секунду проклиная спящего говнюка, чья вспыльчивость прибавила мне проблем. Но я неоднократно ловила себя на мысли о том, что мне нравилось убираться в доме Томаса. Складывалось впечатление, что я имею право на это обыденное действие, свойственное девушке, которая заботится о своем парне. И если раньше я категорически пресекала любые мысли на тему наших с Хардом отношений, то теперь мне нравилось прокручивать возможное развитие нашей интрижки по другому сценарию. Впервые, я увидела Тома беззащитным и уязвимым, в том состояние, когда могла использовать его в своих корыстных целях. Но всё чего мне не хотелось – это помочь, даже несмотря на то, что британец умудрился со свойственным ему изяществом, нахамить мне. Хард нуждался во мне, если не в регулярных отношениях со мной, когда каждую секунду своего времени он был бы рядом, засыпая и просыпаясь со мной в одной постели или наблюдая, как я сплю, то хотя бы в моем присутствие в его жизни. В противном случае, Томас закончил бы свою мысль. Сказанные слова британца причинили бы мне ожидаемую боль, и я бы ушла. Но этого не произошло и маленькой влажной тряпкой, я протирала стол, надеясь, что отсутствие мелких осколков – это признак хорошей работы, а не зрение, которое меня подводит.

Гостиную убирать оказалось приятнее и интереснее. Колоссальный разгром, разбитые бутылки и стекла на полу с перевернутой мебелью, выдавали яркую и ощущаемую тоску человека, который перевернул всё вверх дном. Я вспомнила надломленный голос Харда, когда он рассказал о своем отце, внезапно смирившегося с тем, что его родной сын плохой человек и переставшего бороться за него, одновременно вставший на сторону женщины, что оставила маленького Томаса. Мне захотелось немедленно ворваться в спальню к брюнету, разбудить, наорать за то, что он использует меня как служанку и поцеловать, вселяя поддержку. Внезапный порыв, возникший в моем сердце, пришлось контролировать и сконцентрироваться на чем-то более реальном и досягаемом, например, на битом стекле от бутылок, которое, как и его ближайшие родственники, отправились в мешок для мусора.

Перевернутый трехногий стол я оставила в том положение, в котором он пострадал от рук Харда, как напоминание о случившемся и возможность вновь поговорить на деликатные темы. Одна из которых – судьба Харда.

Откровенно беседовать с вспыльчивым придурком относительно его будущего – бессмысленная трата времени. Именно поэтому я решила взять ситуацию в свои руки. Убираясь в доме Харда мне пришла в голову гениальная идея, Томас, конечно, бы с этим поспорил, но я рискнула подать документы несносного британца в Художественную академию Цинциннати. Университет считал одним из самых престижных и славился своей образовательной программа. Проблема лишь заключалась в написании вступительного эссе, буквально, определяющего твой дальнейший путь и тебя, как человека.

Всю ночь я потратила на попытки написать что-то стоящее и отражающее Томаса Харда, выбрав одну из предложенных тем: «Что для вас значит искусство?». Пыталась думать, как Томас, представлять его за работой и переносить чувства в момент занятия живописью на себя, формируя их в слова.

Когда начало светать, я наконец-то закончила эссе от лица Томаса Харда, который оставался для меня загадкой. К вступительной работе прикрепила рисунка британца, обнаруженные на ноутбуке и наиболее запавшие мне в душу. При заполнении анкеты указала специально созданную электронную почту, чтобы не вводить Тома в ужас, в случае поступления или в отчаянье – при отказе.

Обнаружив при этом еще одну интересную и занимательную деталь из жизни скрытного Харда: наброски его выпускной работы по дисциплине у профессора Стоуна.

Зная умение Томаса удивлять – это открытие превзошло всевозможные ожидания.

Для себя я сделал вывод: хранить свой маленький секретик для лучших времен. То, о чем Хард не узнает, ему не повредит.

– Привет, Том…

– Ты называешь меня по имени, – Хард сидит на постели, растрепанный и сонный, потирающий заспанные глаза, – значит я по уши в дерьме, – он смачно зевает и взлохмачивает волосы, всё еще часто моргая, пытаясь избавиться от сонливости. Томас похож на маленького совенка, а его реакция на моё появление очень похожа на реакцию провинившегося парня перед своей девушкой, который обреченно ждет нагоняй за свои косяки.

– Как самочувствие, Том? – британец вздрагивает от неприятной, пугающе-спокойной интонации моего голоса.

Мой отсутствующий вид полный холодного безразличия и непоколебимого спокойствия пугает Томаса и одновременно выбешивает, потому что в глубине своей души он знает, что моё спокойствие хуже любых криков и скандалов.

– Ты выглядишь напуганным, Том, – протяжным тоном произношу его имя, отчего у Харда подергивается левая бровь. Это забавно, когда самый опасный и властный парень в университете нервно потеет от напряжения, не знания и давления, исходящего от одного моего присутствия.

– Пожалуйста, Майя, прекрати повторять моё имя…– Хард закрывает лицо и обреченно стонет в ладони, прикидываясь бедным и несчастным мальчиком, нуждающимся в заботе и в том, чтобы его пожалели. – Что вчера произошло? – Ой, Хард, не прикидывайся, ты всё помнишь! Он массирует себе виски, по моим предположениям, отгоняя тупую боль от утреннего похмелья. И если существует удача в мире, то этим утром она не на стороне самовлюблённого эгоистка, который с несчастным видом щенка, страдает от похмелья, потому что в моих руках его спасение – стакан воды с аспирином.

– Ты разбил почти всю посуду, но ты достаточно богат, чтобы купить новую. Разбил несколько бутылок из-под пива об стену, из-за чего собирать мелкие стеклышки бутылки оказалось довольно проблематично. Но я убралась в твоем доме, несмотря на твое хамское поведение… – мне хотелось показать себя с самой заботливой стороны, вместе с тем я надеялась, что не выгляжу как жалкая девчонка, по первому зову выполняющая прихоти этого негодяя.

– Говоря о хамском поведении, ты имеешь в виду моё бестактное проникновение в твои трусики? – от злости сжимаю стакан в руке и, если бы стекло было тоньше положенной нормы, бокал разлетелся бы вдребезги, как обычно бывает с хрупким сверхчувственным стеклом, которое лопается под давлением мощнейший голосов оперных див. Хард саркастично ухмыляется и зачесывает назад свои очаровательно-милые кудряшки, которые я готова повыдергивать от нахлынувшего возмущения, обрушивая все мои попытки выглядеть непреступной и хладнокровной стервой, обладающей властью. Стакан в моей руке предательски затрясся от одной лишь фразы Томаса.

– Сам факт того, что ты сейчас в моей спальне и стоишь передо мной в одних джинсах и лифчике, говорит о том, что моя вчерашняя бесцеремонность тебе понравилась, – Хард откидывает одеяло и свешивает ноги с постели. Обсматривает меня с головы до пят, подмечая детали моего внешнего вида и похабно скалится, наслаждаясь образами, которые нарисовала его извращенная фантазия.

– И мне нравится, когда на тебе белье черного цвета! – Да мне плевать, что тебе нравится Хард! Стискиваю бокал до тихого, надламливающего хруста стекла и заставляю себя сдвинуться с места, показывая этому наглому засранцу, что мне абсолютно не интересует его мнение.

– Пей! – насильно всовываю бокал со спасительной жидкостью в руку Томаса, предпочитая вылить содержимое стакана ему на голову, нежели чем смотреть, как моя забота поможет справиться ему с похмельем. Моё дружелюбие и моя помощь вот таким нуждающимся и брошенным мальчишкам ни до чего хорошего не доведут.

Хард ухмыляется и залпом выпивает содержимое бокала. Ему всегда нравилось дразнить меня, раздражать и молчаливо наблюдать за моей реакцией, по большей части которая, всегда предсказуемая. Банальное волнение и напряжение, испытываемое рядом с человеком, который мне не безразличен, будь он проклят!

– То, что я сказал тебе в библиотеке, – медленно отступаю к открытому окну и жадно вдыхаю свежий воздух через нос, надеясь, что мое дыхание не спугнет очередного откровения британка, – правда. – Мое сердце громко ухает в груди, и я прижимаю ладони к ребрам, успокаивая неугомонный кусок плоти, приказывая ему стучать тише и размереннее. – Ты действительно начала мне нравиться и это странное и новое чувство для меня, которое, по-хорошему, меня совершенно раздражает и бесит, но сильнее всего меня выбешивает то, что я не могу избавиться от этого тупого гудения в груди… – Томас неподвижно сидит в прежней позе на постели, перекатывая пустой бокал из одной руки в другую, не решаясь посмотреть на меня или подойти. Он застыл в одной позе на кровати. Я около окна. Мы обо боимся нарушить то хрупкое равновесие, что выстроилось между нами, как и боимся двигаться дальше из-за опасения и вовсе все разрушить.

– У меня болит сердце…

– Нет, не начинай Том, – отхожу от окна и возвращаюсь на свое прежнее место, – ты здоров! – свежий утренний воздух больше не помогает и в комнате становится невыносимо душно.

– У меня болит сердце, когда я смотрю на тебя и болит, когда не вижу…Это похоже на тоску по человеку, который тебе не безразличен? – если Хард спрашивает у меня о своих чувствах, то кто поможет разобрать мне с моими? Томас с удушающей тоской и нежностью пристально смотрит на меня, разглядывая тень недоумения и растерянности на моем лице. Моё сердце сжимается в груди от разрываемой печали, а мысли в голове лихорадочно сменяют одну другую в поисках решения, которое уничтожит все попытки брюнета, потому что мозгами я понимаю, что могу стать одной из многих. Очередной забавой в руках парня, которому плевать на девушек, но сердце отбивает в груди нечеткий ритм и рвется в плен этого очаровательного подлеца.

– Пожалуйста, Майя, ответь мне что-нибудь, – он упирается ладонями в колени, чтобы встать и подойти ко мне и, если надо, потребовать немедленного ответа. Я делаю шаг назад и упираюсь в стену, в знак протеста поднимаю левую руку, останавливая попытку Харда.

– Я всегда думала, что, однажды, моим парнем станет самый обычный и заурядный молодой человек, но добрый и искренний, рядом с котором мне будет комфортно и уютно. И об этом мечтают все девушки. О человеке, за которым они смогут спрятаться и в котором будут уверены. Это необходимая стабильность, хотя бы для того, чтобы не чувствовать себя одиноким, – мой голос немного дрожит и самопроизвольно то повышается, то вновь делается едва слышимым. Мне было нелегко открываться перед человеком, который в любую секунду может плюнуть мне в душу и поднять все мои чувства на смех.

– Что насчет меня? – прорезающие игривые нотки в голосе брюнета встряхивают меня и я готова наброситься на него с кулаками!

– Ты отвратительный, Хард…

–…несносный, высокомерный, эгоистичный мудак, не уважающий других людей и плюющий на их чувства, – с каждым словом Хард приближается ко мне на целый шаг, а пути моего отступления закрыты. За спиной стена, впереди надвигающийся, как скала, Томас. – Я плохой человек, Майя, – британец прижимается ко мне, и я кожей чувствую завышенную температуру его тела. Горячее дыхание щекочет ухо и плавно спускается вниз по шее, дразня меня. Кончиками пальцев британец поглаживает мою спину, размеренно дыша, в отличие от меня. Моё дыхание было сродни первым глоткам воздуха спасенного утопающего. Только в моем случае, я тону в… Харде.

Томас заправляет прядь волос за ухо и тихим низким шепотом произносит:

– А ты хорошая девочка, Майя, – я слегка бьюсь головой об стену и радуюсь этой отрезвляющей боли, как и стене, которая поддерживает мое слабое и податливое тело. В противном случае, я сползла бы на пол, наслаждаясь своей беспомощностью, на которую меня обрек проклятый мудак. По моему позвоночнику бежит табун колющих мурашек, замирает на пояснице и сводит в тугой узел мышцы в низу живота.

– Ты умная и ответственная, чрезмерно щепетильная, внимательная и заботливая. Одним словом, до ужаса скучная, предсказуемая и, – мокрые губы Харда зажимают мочку уха, вызывая желание вперемешку с немедленной потребностью прекратить это совращение моей хрупкой души, – правильная. Тебе не хватало свободы и раскрепощённой. Одним словом – меня! – Том обнимает меня за талию и прижимается щекой к моему виску, продолжая нашептывать свои убедительные доводы. – Ты на меня так тонко реагируешь, Майя и тебе это нравится. Нравится моя бесцеремонность и мое умение доставлять тебе удовольствие, – он зарывается в мои волосы, шумно вдыхая их аромат, – потому что я всегда знаю, чего ты хочешь. – Хард отстраняется и тянет меня за собой, отступая назад, обратно к постели. Садится на самый край, устраивая меня у себя между ног, не встречая видимых сопротивлений с моей стороны. Томас держит меня за руки и поглаживает большими пальцами, улыбаясь мыслям в своей голове.

– Что это? – напряжение сковывает каждую мышцу на его лице и он с лихорадочной злостью изучает мелкие порезы на моих ладонях.

– Порезалась вчера, когда убирала стекла, – пожимаю плечами, не понимая причину переполоха. Это всего лишь ссадины, от которых совсем скоро и следа не останется.

– К уже имеющимся, я добавил новых, – в карих глазах Томаса сквозит вина, и я вынуждено отступаю от британца. Я не готова вновь возвращаться к разговору о своем прошлом, поэтому прибраться на столе Харда мне кажется хорошей затеей, чтобы избежать нежеланной беседы.

Томас разворачивается и садится напротив меня, наблюдая за моими нелепыми попытками навести порядок.

– Майя, – он берет меня за руку и заставляет обернуться. Слышу в его голосе беспокойство, которое нещадно пронзает моё сердце. Ему не все равно!

– Всё нормально, Хард. Это всего лишь ссадины и в отличие… – слова застревают в горле от подступивших слёз, – эти ссадины пройдут и от них не останется и следа.

– А они болят? – Хард притягивает меня к себе и хватает за бедра, удерживая на месте, потому что если бы он этого не сделал, я как мешок рухнула бы в его объятья…

– Прикосновение к ним боли не причиняет. Эти шрамы скорее заставляют меня вспоминать о прошлом…

– Можно… – я отшатываюсь от одной мысли о том, что Том может коснуться моих отметин и заставить меня снова пережить все ужасы прошлого. Хард понимающе воспринимает защитный механизм моего тела. Британец плавно поднимается на ноги, а мое сердце подлетает к горлу, и я сглатываю, проталкивая пульсирующую мышцу на место. Томас подходит ко мне и прижимается губами к моему лбу, и я просто расслабляюсь от нежного касания сухих губ брюнета и это лучше любого поцелуя.

Кладу ладонь ему на грудь, кончиком пальца касаюсь выступающих ключиц и сейчас меня может накрыть осознание того, что я люблю этого несносного хама и бабника.

Ладонь Харда соскальзывает и аккуратно касается левого бока, усыпанного шрамами на любой вкус. Меня пронзает острая, неприятная, выворачивающая наизнанку боль, но не от прикосновений Томаса, а нахлынувших образов прошлого.

– Том, не надо… – хватаю его за запястье, не позволяя больше прикасаться ко мне и вместе с тем задыхаясь от одного единственного и нежного прикосновения британца.

Он садится на кровать, упирается лбом в мой живот и тяжело дышит. Не двигаюсь с места, прислушиваясь к ощущениям собственного тела, пытаясь понять, чего оно хочет. Чего хочу я. И пока ищу весомые оправдания, губы Харда прикасаются к одному из моих шрамов, оставляя поцелуй на покалеченном участке тела.

– Том… – стон отчаянья вырывается из забитой груди и будучи не в состоянии здраво мыслить, не осознаю с чем связан мой сдавленный с тон, с болью, с чувственным наслаждением и с болезненным удовольствием, неприятные ощущение от которого отходят на второй план.

Хард расстегивает пуговицу и молнию на моих джинсах, и чуть приспускает брюки, обнажая низ живота и бедра. Мне приходится придержать трусики, чтобы нижнее белье осталось на положенном месте. Томас хмыкает, забавляясь моим самоконтролем. Он внимательно рассматривает шрамы с левой стороны и хмурится всякий раз, замечая глубокие и плотные рубцы на коже. Меня сводила с ума медлительность Харда и его губы на моем израненном теле – за гранью.

Он придерживает меня за талию и кончиком языка обводит неровные и выпуклые контуры моего самого первого шрама. Сверлящая боль концентрируется в одной точке, но с каждым новым движением губ Томаса растворяется. Поочередно Хард целует каждый шрам на левом боку, обдувает сухим дыханием влажные от поцелуев места на коже и нежно разглаживает подушечками пальцев мои дефекты.

– Том… – качаюсь на ватных ногах и стискиваю его темные кудряшки, больше не справляясь с прекрасными, но убийственными ощущениями. Я заставляю Томаса взглянуть мне в глаза, приподняв его голову кончиком пальцев за подбородок. Лихорадочный блеск в карих омутах пугает и успокаивает. Беру Тома за руку и подчиняясь моей немой просьбе, он встает с постели, приобнимает за талию и целует в губы. Это новый поцелуй, легкий, долгий, чувственный и такой мне необходимый, успокаивающей и рассевающий все мои тревоги.

– Скажи что-нибудь, – с невинной улыбкой маленького мальчишки, Том смиренно ожидает ответа, костяшками пальцев поглаживаю мои раскрасневшиеся щеки.

– Было больно, но это была моя боль, засевшая в моей голове, а ты и твои губы, – провожу большим пальцем по его нижней расслабленной губе, – помогли мне побороть свой страх перед ней.

Эмоциональная встряска с утра пораньше сильно вымотала меня. Я обхожу Харда стороной и ложусь на кровать, занимая спальное место брюнета, вызывая легкую улыбку на его лице. Томас садится на пол, откидывает голову на кровать, а я свешиваю левую руку и невзначай поглаживаю те оголенные участки тела Харда, до которых могу дотянуться.

– Кто придумал меняться девушками, ты или Брэд? – слышу скрежет зубов британца и ладонью ощущаю напряжение мышц на шее.

– Я! Мне хотелось поэкспериментировать и посмотреть, чьи девушки лучше, а эксперимент привел к тому, что я переспал с каждой телкой в университете! – одна из этих телок лежит на твой постели и пять минут назад ты был до неприличия нежным и кажется, что прошла уже целая вечность.

– Ты извращенец, Хард, которому всегда нужно чувствовать свое превосходство и которое лишь частично распространяется на меня. Бесит, правда? – приподнимаюсь на локтях и с хитрюжный улыбочкой наблюдаю за Хардом, чьи плечи поднимаются и опускаются от частого дыхания, потому что он в бешенстве… опять… – Но и романтик в тебе еще не умер, хотя ты всеми силами заглушаешь его в себе, – падаю обратно на постель и локоны волос смешно подпрыгивают и рассыпаются по подушке.

– Ты меня бесишь, Майя, – сквозь стиснутые зубы произносит Хард, продолжая сидеть на полу в своей каменной позе невозмутимого мужлана.

– Пять минут назад ты был готов зализывать мои раны, Том, – одними губами произношу его имя, и привычная дрожь пробегает по телу британца. – Хотя меня немного напрягает и пугает, что мы вместе в одной спальне полураздетые и еще ничего не произошло, и либо, – переворачиваюсь и ложусь на живот, подпирает ладонью голову, немного свесившись смотрю на кучерявого обольстителя, – в тебе что-то сломалось или твой спящий романтик внутри просто не позволяет тебе воспользоваться моей слабостью и уязвимостью. – Я задорно хихикаю, а Хард смиряет меня недовольным взглядом, раззадоривая ещё сильнее.

– Боже мой, – боковом зрением вижу закрытый ноутбук Харда на столе и сопоставляя увиденное со свершимся прихожу в ужас от своей безалаберности и безответственности, – защита нашей курсовой! – сажусь на постели, шныряя взглядом по спальне, то ли в поисках самой работы, то ли в поисках ответственного за мой косяк. Отношение, какими бы настоящими они ни были, с Томом плохо влияют на мою успеваемость в институте и всё, о чем я думала последние дни, так это о попытках докопаться до истины и выяснить, что на самом деле связывает нас с британцем и о том, как он властвует надо мной. Из-за всей этой неожиданной суеты, в которой я предстала, как обычная среднестатистическая студентка университета, периодически не выполняющая в срок задания, даже не замечаю, что впервые говорю о нас с Томасом как об одном целом. Британец изменяется в лице и привстает на коленях, думая, что ослышался. Но я так поглощена своей ошибкой, которая не укладывается в моей голове, что не замечаю замешательства Харда…

Вот к чему приводят незапланированные отношения с безответственным, но жутко обаятельным подлецом – выпадаешь из реальности и забываешь о своих прямых обязанностях. Мои обязанности – это учеба. «А ещё твой клуб с дельными советами о том, как приручить прекрасных, но неподступных парней».

Проклятье! Хард плохо влияет на мою жизнь. Стала такой же безответственной и думаю только об этом кареглазом похитителе моего сердца. Полагаю, Томас это вполне устраивает.

Поразительно как стремительно пролетели три месяца и как изменилась моя жизнь, превратившись во что-то запредельно-эмоциональное.

– Зачем мы встали в такую рань? – Хард смачно зевает и сонно бурчит себе под нос, потирая глаза.

Я уже одета и собрана. На Харде из одежды только боксеры.

– Сегодня последняя консультация перед защитой курсовой работы. – С таким же эффектом я могла заявить Томасу о том, что защитила Нобелевскую. Он бы кисло порадовался и переключился на что-то более стоящее и доступное ему.

Оглядываю спальню британца на предмет своих вещей и тетрадей для конспектов, но такому в комнате Харда не место.

– Не заставляй меня переться на эту херню, – Томас свешивает ноги с дивана и сидит на краю постели. Тупо моргает и плохо соображает с утра. Выглядит как самый настоящий растрепанный воробушек.

– Это последнее занятие перед защитой, я должна там быть, – брюнет хмыкает и зачесывает непослушные кудряшки назад. Томас всё ещё никак не проснется.

– И во сколько эта хрень начнется? – Хард зевает из-за чего глотает слова и вопрос звучит неразборчиво.

– Кажется в полдень, – не обращаю внимания на сонную и несчастную мордашку Томаса, который хочет выбить из меня жалось и сострадание, глядя своими распахнутыми шоколадными омутами.

– Тогда какого хрена мы проснулись так рано? – Хард подвизгивает от разочарования и печально косится через плечо на свою подушку. Словно просит прощения за то, что не сможет больше разделить с ней приятных минут сна.

– Мне нужно заехать домой и забрать свои конспекты, а еще мне нужно переодеться, – сажусь на корточки и завязываю кроссовки.

– Ты переодеться хочешь или новую одежду пошить? – Том прыскает от смеха и широко улыбается.

– Не будь такой задницей, Хард! – яростно рявкаю и выпрямляюсь. И плевать, что шнурки на другом кроссовке не завязаны!

– Да я пошутил, – Томас вскидывает ладони кверху, сдаваясь на милость моего секундного гнева, прося о снисхождении. – Дай мне десять минут.

Хард поднимается с кровати и лениво проплывает в миллиметре от меня, оставляя после себя приятный шлейф: остатки ментолового парфюма и геля для душа впитавшихся в кожу.

Я сглатываю слюну бесстыдно разглядывая кареглазого черта. Рельефная спина британца – чистое искусство, а задница плотно обтянутая боксерами не дает покоя.

– Успешно? – Томас подпирает дверной косяк ванной комнаты и выглядит совершенно роскошно.

Я озадаченно моргаю как неопытная школьница, которой рассказывают о запретном мире наслаждений.

– О чём ты? – смущенно тереблю полы кардигана, покручивая мелкие пуговки.

– В своей фантазии ты их уже сняла, – Хард оттягивает резинку своих боксеров и резко отпускает. Действия похотливого обольстителя приковывают взгляд, а от звонкого и острого звука соприкосновения резинки с телом – вздрагиваю и краснею. – Боже, ты такая милая, – теплый смех Томаса – маленькое солнышко, научившееся говорить. – Но прекрати меня так разглядывать, Майя. – Резкий переход от веселого к серьезному тону заставляет меня напрячься и с каким-то детским послушанием ждать вердикта взрослого. – Я и без тебя знаю, что шикарно выгляжу, – и шаловливые губенки этого подонка расплываются в сладкой улыбке. Хард исчезает в ванной комнате раньше, чем я успеваю запульнуть в него подушкой.

Терзатель моего влюбленного сердца!

Пока Томас принимает душ и приводит себя в божеский вид обаятельного и привлекательного подлеца, я взбиваю подушки и заправляю его постель. У Харда она всегда готова к работе!

– Я же обещал десять минут.

Хард появляется в спальне по мановению волшебной палочки. Выглядит как модель, сошедшая с глянцевой обложки журнала. Мне требуется уйма времени, чтобы хорошо выглядеть. Тому достаточно принять душ, обычной футболки с джинсами и влажных волос, и британец преображается в рокового обольстителя. Узкие черные джинсы облегают накаченные ноги Харда, подчеркивая хорошую задницу. Под черной футболкой отчетливо проявляются кубики пресса. Несправедливо, что Томас не прикладывает усилий к своему внешнему виду. Просто выглядит как греческий бог. Бесстыдно совращает меня ничего для этого не делая! Я размякла. Стала слишком слабохарактерной.

– Потекла от одного моего внешнего вида? – кареглазый черт соблазнительно лыбится и обводит кончиком языка контур губ.

– Прекрати быть таким самоуверенным, Том!

А сама жадным взглядом скольжу по телу Харда, впитывая любимые и родные черты. Веду себя как одичавшая и соскучившаяся девушка, хотя мы провели вместе целый выходной. Болтали о глупостях и не затрагивали болезненные темы, наслаждаясь обществом друг друга. Том спасал меня от одиночества, а я отгоняла его тьму. Для себя я сделала вывод, что разговоры по душам и моё общество для Харда важны также, как и наша близость.

– Майя? – Томас напористо прижимает меня к своей груди, выбивая из моей сдавленный стон. Заполняет собой всё моё пространство и наслаждается моим ступором.

Хард ехидненько лыбится, упиваясь своей властью. Воровато забирается мне под кофту и футболку, и сцепляет пальцы в замок у меня на спине. Еще ближе вдавливает в своё спортивное и горячее тело. Ну, почему он такой огненный? Словно раскаленный уголек, попавший мне за шиворот.

Терпкий запах парфюма британца – мой личный наркотик. Вместо кислорода дышу им. Прикрываю глаза и приоткрываю губы ставшие вмиг сухими, и бегло облизываю их. Хочу уткнуться носом Томасу в шею и вдыхать пьянящий аромат парфюма на его коже.

Шероховатые пальцы брюнета лениво поглаживают поясницу и подбираются к моей попке. Под томную улыбку похабника широкие ладони опускаются на ягодицы и с силой сжимают. Даже через плотную ткань джинс чувствую, как на коже остаются следы и вмятины. Цепляюсь за талию Харда, чтобы не упасть. Моя сила воли убита. Её нет, когда Томас трогает меня где ему вздумается. Только пересохшие губы и частое дыхание. Лихорадочные удары сердца. И томительное ожидание в каждой клеточке тела.

Хард заводит ладонь между бедер и надавливающими движениями ведет по шву светлых джинс. Ширинка въедается острой болью в промежность одновременно разнося по всем участкам тела сигналы возбуждения. И я солгу если скажу, что мои трусики не намокли…

– Ох, Майя… – Томас повторяет свои терзающие ласки и быстро заключает моё лицо в ладонях. – Твои румяные щечки, лихорадочный блеск в глазах и частое дыхание… – Приближает горячие губы к моим и добавляет: – Если бы ты не опаздывала, я бы трахнул тебя сейчас.

Слов кареглазого черта хватает чтобы по нервным клеткам побежал электрический ток и тело непроизвольно задрожала. Жгучая пульсация между ног отключает мозги, и я могу думать только об одном. Хочу сказать Томасу, что на самом деле я никуда не спешу, и он может сделать со мной всё что хочет. Вместо этого придерживая лицо за подбородок Хард целует меня в губы. С чуткой нежностью и особым трепетом. Он никогда раньше меня так не целовал. Что-то изменилось…

– Но ты кажется опаздываешь?

Хард остается в машине, чтобы не мешать мне собираться. Зная выходки этого извращенца все закончится в моей постели. Британец не противится, очевидно, понимая, насколько для меня важна эта консультация. Мне нравится мысль о том, что Томас старается только ради меня.

В спальне собираю нужные конспекты и заметки по курсовой в рюкзак, и только когда для учебы все сложено уделяю время себе.

Переодеваюсь в легковое платьице черного цвета в мелкий белый горошек. Кручусь перед зеркалом, любуясь своим очаровательным личиком и ловлю себя на мысли, что раньше никогда так не делала. Причина моих изменений в характере сидит в салоне автомобиля.

Свой образ дополняю белоснежными кедами. Да, только я сочетаю платья со спортивной обувью, чувствуя себя удобно и комфортно.

Хард встречает моё появление в машине полыхающим от гнева взглядом. Сканирует каждую деталь моего образа и чем больше брюнету не нравится, тем напряженнее он становится. Для одного Томаса я выгляжу роскошно и сексуально, приправленная скромностью и невинностью – я лакомый кусочек. Но мой образ доступен будет не только карим омутам и это не устраивает Харда. Но все признаки моего хорошего влияния на лицо. Том негодует, но держит своё дерьмо при себе.

– И всё равно мы приперлись раньше всех, – Хард вваливается в пустую аудиторию и отчаянно вопит, оттягивая свои непослушные кудряшки.

– Перестань ныть, Том, – недовольно зыркает на меня через плечо и поднимается на самый верх, забиваясь в самый дальний угол аудитории. Явно мечтает поспать под непонятный бубнеж профессора Стоуна.

– Я не выспался, – Хард запрокидывает голову назад и пряча лицо в ладонях протяжно стонет. – А когда я не высыпаюсь у меня развивается хандра… – складывает руки на столе как послушный школьник и ложится, разглядывая мои голые ноги. Кожа покрывается крупными мурашками. Томас специально это делает!

– Взбодрить меня может только одно… – по-хозяйски кладет ладонь мне ноги и ползет под подол, но я протестующе зажимаю промеж бедер шаловливую ручонку этого извращенца.

– Ты всегда думаешь только об одном, – отвечаю с легким разочарованием в голосе, ощущая нарастающий жар.

Хард исподлобья лукаво поглядывает на меня, вырисовывая подушечками пальцев невидимые круги на коже. Посылает импульсы в моё женское, но слабое и податливое, естество.

– На мне как раз новое белье, – подливаю масло в огонь! Цепкие пальцы британца впиваются в бедра, и я еложу на жестком стуле.

– С твоими новыми трусиками я готов познакомиться прямо сейчас, – Хард бесцеремонно задирает подол платья и нащупывает тонкую ткань. Возмущенная дерзостью и наглостью британца бью его по рукам. Чисто для вида, чтобы показать свою незаинтересованность. Я не собираюсь просто так сдаваться.

– Прекрати, Том… – начинаю задыхаться и капельки пота проступают на груди.

На ощупь Хард стягивает мои трусики и засовывает в задний карман брюк. Мне приходится привстать, чтобы помочь этому кудрявому извращенцу.

– Том, мы не можем… – жалкая, обрывочная фраза тонет в моих вздохах и стонах, когда Томас опускает на колени под столом и устраивается у меня между ног. Хватает за бедра и рывком подвигает на самый край стула, но этого недостаточно. Недостаточно близко.

– Подожди… – от желания попробовать меня Хард утирает слюни тыльной стороной ладони, послушным взглядом хорошего мальчика поглядывая на меня, сидя под столом.

Я привстаю и максимально отодвигаю стул назад. Подсаживаюсь на самый краешек и раздвигаю ноги настолько, насколько мне позволяет чувство стыда. Но я давно потеряла всякий стыд. И Томас весьма успешно добирается до заветного. Кучерявая голова этого извращенца оказывается у меня под юбкой. Мягкая шевелюра щекочет низ живота, и я еще ниже сползаю по спинке стула. Еще шире расставляя ноги, чтобы мой малыш наконец-то попробовал меня.

– Если кто-то зайдет, Том? – отнекиваясь от моих назойливых и неуместных вопросов, мешающих «творческому» процессу, Хард машет на меня рукой, продолжая копошится под платьем.

Томас целует дрожащие бедра и погружает пальцы в мое горячее и липкое возбуждение. Я замираю и прогибаюсь в пояснице, отрывая задницу от стула. Двигаю бедрами, призывая британца быть интенсивнее, но он терзает меня мягкими и нежными ласками. Заключает пульсирующим комочек нервов между пальцев и теребит. Так бешено и быстро, что искры летят из глаз.

– Рад вас видеть, мисс Льюис! – бодрый тон профессора Стоуна как ведро с ледяной водой окатывает с головы до ног. Приводит в чувства. Остужает пыл. Отрезвляет разум.

Сердце шарашит в груди от страха как ненормальное. От испуга захлопываюсь как ракушка и плотно зажимаю кудрявую голову Харда. Кожей чувствую недовольное порыкивание. А как он хотел? Похотливая скотина совратила меня на этот грязный поступок. Пускай теперь терпит и не забывает для чего нужен его рот у меня под платьем!

Надеюсь только, что деревянный стол скрывает наше безобразие!

Профессор Стоун занимает своё преподавательское кресло и достает из портфеля свои документы и записную книжку. Нет, он ничего не заметил! Немного расслабляюсь, но аудитория постепенно заполняется студентами, и я снова начинаю нервничать.

Со стороны я выгляжу как обычная девушка в ожидании лекции. На самом деле сижу как на иголках. Вздрагиваю от каждого постороннего шороха и горячего дыхания британца, обжигающего чувственную кожу на внутренней стороне бедер.

– Мисс Льюис, а где у нас мистер Хард? – под столом у меня между ног! Где-то внизу под широким подолом умирает от приступа смеха Томаса. Бедрами чувствую, как его хамские губенки расползаются в улыбке.

На ответ мистера Стоуна понуро пожимаю плечами и развожу руки в стороны, печально вздыхаю. Самая настоящая невинная особа чей напарник по написанию курсовой слился, перекинув всю работу на мои хрупкие плечи.

Профессор понимающе покачивает головой и больше ничего не говорит. А Хард за то, что я публично выставила его безответственным негодяем, кусает меня за ляжку. Я едва не вскрикиваю, вовремя заткнув рот ладонью, стыдливо опустив взгляд.

Хард просидит под столом и пробудет у меня под платьем всю лекцию. И зная этого чертового извращенца он будет изводить меня и мучить. Пока не доведет до исступления.

Обреченно выдыхаю и стискиваю зубы, когда Томас впервые касается меня языком. Нежно. Словно котенок лакает молоко. Оттягивает и зажимает губами мокрые складочки. Теребит и сладко мычит. Хард в своем уме? Вдруг кто-то услышит? Но всё теряется за громким голосом профессора. Размеренно дышу, хотя это и невозможно. Все теряет смысл: лекция и слова мистера Стоуна. Слышу каждое предложение, но ничего не понимаю. Это сладкая месть Харда за раннее утреннее пробуждение. Сидит и буквально пытает меня своими горячими ласками.

Британец поглаживает мои бедра. Пощипывает ягодицы и прежде, чем успеваю опомниться, слишком изящно проникает в меня одним пальцем. От удовольствия приоткрываю рот, пытаясь вздохнуть. Пока этот бесцеремонный подлец прекрасно двигается внутри меня дышать невозможно. Хард толкается глубже, но я слишком узкая, а сидя это довольно неудобно и от того ощущения еще более яркие. Словно фейерверк взрывается в глазах.

Британец неумолим в своем стремлении доставить мне удовольствие. Я окончательно перестаю слушать профессора, сосредоточившись на тончайших ощущениях. С бесстыдством раздвигаю ноги и облокачиваюсь на стол, делая вид, что конспектирую лекцию. С моими дрожащими руками только писать. Рисую в углу тетради незатейливый узор, но Хард шумно втягивает в рот мой клитор и начинает бешено трахать пальцем. Рука предательски вздрагивает, и я выпускаю карандаш. Прикусываю губу, подавляя стоны. Зажмуриваю глаза, чувствуя приливающий жар.

– Том, остановись… – молебно шепчу под стол, но кареглазый дьявол не реагирует.

Я пытаюсь свести бедра, но Хард крепко держит меня. Попытки моего сопротивления Томас оценивает пошлым хмыканьем.

Британец ласково водит и скользит губами по мокрому и горячему лону. И стоит мне немного успокоиться, как Хард напоминает о своей власти. Размеренно трахает пальцем и с какой-то жадностью вылизывает, подводя меня к точке невозврата.

Склоняюсь над тетрадью и отрывисто дышу. Истекаю потом. Мечтаю закричать в голос и снять это грёбаное напряжение. Получить разрядку и валяться где-то под столом в объятьях Харда, успокаивающего дрожь моего тела. Довольствуюсь лишь блядскими губами этого бесстыдника.

Меня начинает трясти. Я не знаю куда деться. Еложу на стуле, привлекая к себе внимание, отчего Хард плотнее удерживает меня на месте и доводит до оргазма одним только ртом. Судорожная волна разносится по телу. Я обмякаю на стуле и прикрываю пылающие от стыда щеки ладонью. Когда соображаю, что произошло, лекция заканчивается.

Профессор Стоун всё ещё с сочувствующим видом посматривает на меня. Явно чувствую вину или ответственность за подсунутого мне напарничка. Впервые в жизни мне абсолютно плевать! Я просто хочу сбежать из аудитории и скрыться подальше от посторонних глаз. Совесть, придавленная возбуждением, шевелится и пытается выбраться, а стыд проступает на щеках и сквозит во взгляде.

– До свидания, мистер Стоун…

Пулей вылетаю из аудитории, прижимая к груди рюкзак и постоянно поправляя подол платья. Слишком широкий и легкий, а на мне нет трусиков. В любой момент от малейшего порыва воздуха он взлетит, и моя задница может оказаться у всех на виду.

Прячусь в первой попавшейся дамской комнате и умываюсь ледяной водой. Меня до сих пор трясет как при ознобе. Возбуждение перетекает в немыслимое и сжирающее чувство стыда. Пришла послушать лекцию, а просидела всю пару с раздвинутыми ногами и буквально кончила на глазах у преподавателя. Неприемлемое поведение для выдающийся студентки и гордости Беркли.

За шумом воды ничего не слышно, но, когда я поднимаю взгляд и вижу в зеркальном отражении похабно ухмыляющегося Харда, подпрыгиваю от неожиданности.

– Том?…

– Пожалуйста, Том, я больше не могу.

Майя обреченно шепчет жалостливым голосом, разглядывая меня в зеркальном отражении. Неуверенно разворачивается и отступает назад, забиваясь в угол.

Милые коленки чертовки дрожат, и она отчаянно сжимает бедра, ощущая вновь нарастающее желание. Я чувствую то же самое в паху. Острая боль пронзает до мозга костей и всё, о чем я могу думать, как глубоко погружаюсь в свою девочку, наслаждаясь её тесным и узким гостеприимством.

– Не делай так, Майя… – перекрываю ей всевозможные пути отхода и подпираю к стене, утыкаясь лицом в изгиб шеи. Протяжно вдыхаю аромат её духов до першения в горле и легкого головокружения. Щекой чувствую мелкую дрожь Майи.

– Как? – задыхаясь от давления и жара моего тела бессвязно лепечет свой вопрос.

Хмыкаю ей в шею и заставляю себя посмотреть в чистые и невинные голубые озерца девушки, что безжалостно поработила моё сердце.

– Когда ты хнычешь, пытаясь остановить меня, я еще сильнее хочу отодрать тебя, несмотря на все твои протесты.

Голубоглазая нимфа вспыхивает, и непроизвольный стон слетает с приоткрытых сладких губ. Сминаю их в жадном поцелуе, прорываясь языком в рот и напиваюсь тихими полустонами своей малышки.

– Том… – разрывает поцелуй и кладет ладошки мне на грудь. Слегка отстраняется. И дрожит как в лихорадке. Желая получить разрядку её тело все еще переживает недавний оргазм и всплеск эмоций.

– Из-за тебя я прослушала всю лекцию, – безысходность в голосе Майи приятно щекочет мне сердце, и я не сдерживаю улыбки.

Расстроенное личико этой маленькой девочки, нахмуренные бровки и обиженно надутые губки топят льды моего бесчувственного и насквозь промерзшего сердца.

– Тебе нужно было подтвердить свой статус исполнительной и прилежной студентки, что ты собственно и сделала, – Майя зло насупливается и подбирает в своей головушке наиболее подходящие слова, чтобы оспорить мое заключение. Льюис определенно со мной не согласна! Да и когда такое было, чтобы чертовка позволила поставить себя на место. Только в моих фантазиях.

– А вот мне лекция очень понравилась, – голубоглазая нимфа цыкает и закатывает глаза. – Было интересно, – шкодливо лыблюсь и лезу под свободный подол платья, вспоминая, что Майя без трусиков. – Но я еще не закончил…

– Ты же знаешь, что это женский туалет? – Майя высокомерно вскидывает брови. Надеется заткнуть меня. Но я трахал девчонок и в более необычным местах, и застать меня врасплох невозможно. Даже бровью не веду на замечание Льюис, а открываю небольшой шкафчик и достаю табличку, на которой черным по белому написано: «ВЕДУТСЯ РАБОТЫ. НЕ ВХОДИТЬ» и вешаю с другой стороны на дверь, запираясь на замок.

– Что ты делаешь, Том?

– Так нас никто не потревожит, а ты не сбежишь от меня, – чертовка высокомерно хмыкает и у меня неприятно колет в сердце.

Не привык я бегать за девчонками. Обычно всё совсем наоборот.

– Почему ты так резко ушла? – плавно подхожу к своей встревоженной малышке и вжимаюсь грудью в её тело.

Майя шумно втягивает воздух через нос. Мне дико нравится наша разница в росте. Голубоглазая нимфа достает мне до груди и рядом со мной выглядит как маленькая девчонка. Моя девочка.

– Майя… – трусь лицом о её напряженную грудь, ощущая твердость сосков и жадно вдыхаю аромат парфюма перемешавшегося с запахом её тела. От удовольствия приоткрываю рот и прикрываю глаза.

– Мне было неловко. Я никогда ничего подобного не делала, – Майя предпринимает попытку вырваться на свободу. Вместо этого хватаю её в охапку и усаживаю на раковину. Притягиваю за попку к самому краю и широко развожу её бедра. Исхожусь слюной замечая на подоле платья мокрые пятна.

– Черт, Майя, ты такая мокрая… – погружаю пальцы в горячее и липкое лоно. Член в штанах готов прорвать ширинку.

– Это тоже твоя вина, Том… – Майя взвизгивает, когда я ускоренно стимулирую комочек нервов. Но её по-детски наивное замечание взрывает вулканы нежности в моей душе. Я сдавленно хриплю, лаская эту скромницу пальцами средь бела дня в женском туалете.

– Думала ли ты, когда-нибудь о том, Майя, что я буду трахать тебя в туалете? – цепляется за край раковины и отрывает задницу, подстраиваясь под мои пальцы. С каждым моим словом течет все обильнее. – Тебя заводит это? – ответом мне служат сиплые стоны.

Чувствую себя пойманной пташкой в ловушке собственных эмоций и чувств.

– Меня заводишь ты… – и жадно облизывает свои губы, припухшие от поцелуев. – И обязательно меня всегда мучить? – Майя двигает своей очаровательной попкой и мои пальцы скользят, давая хоть какое-то жалкое подобие движений.

Наблюдать за её исступлением, бесконтрольными выходками и слушать сбивчивые стоны важнее моего собственного удовлетворения. Майя и есть моё наслаждение. Голубоглазая нимфа доверяет мне настолько, что согласилась на маленькое безобразие прямо на лекции.

– Том… – просящий тон Майи ставит меня на колени. И я обречен. Вся моя жизнь с этого момента вращается только вокруг этой девушки и моих жалких попыток сделать её счастливой.

Чертовка запускает пальчики в мои жесткие волосы, а я касаюсь языком её истекающего лоно. Рябь дрожи проносится по мышцам ног. Успокаивающе поглаживаю, но старательно вылизываю складочки. Под томный стон Майи ввожу в неё два пальца и волновыми движениями двигаюсь. Глубоко не проникаю. Исподлобья наблюдаю за голубоглазой нимфой и улыбаюсь как самый настоящий влюбленный дурачок, радующийся тому, что могу доставить своей малышке удовольствие.

Юрким кончиком языка интенсивно стимулирую клитор и с большим остервенением трахаю пальцами. Сейчас это делать куда удобнее, чем прорываться через стыдливо сжатые бедра. Но во всем есть своя прелесть.

Ускоряю ритм толчков. Мокрый беспорядок Майи перемешивается с моей слюной и капли её возбуждения стекают по моему подбородку, и мокрым пятнышком остаются на подоле.

Моя кудрявая башка побывала под самыми разными юбками и платьями, ублажая девчонок. Но ни одна из них не текла также как Майя, а я никогда не испытывал подобного помешательство доставить ей удовольствие. Я всегда задавался вопросом, что испытывают мужчины, когда ласкают свою любимую девушку? Сначала я думал, что – это только власть. С определенной точки зрения, это действительно наделяет чувством власти, когда ты видишь, насколько девушке приятно от того, что ты с ней делаешь. Но наблюдая за голубоглазой нимфой, контролируя каждое её движения и ловя каждый стон, я понимаю, что испытываю дикий кайф. Только я способен доставить Майи столь головокружительные ощущения и это не что иное, как блаженный кайф.

– Том… пожалуйста… остановись… – нет, боже, почему Майя так говорит? Я причиняю ей боль! Если я не дам ей кончить – это будет равносильно моей смерти. – Перестань… – почему она продолжает твердить об этом? Потому что ощущения слишком острые и моя девочка не справляется.

– Мне перестать трахать тебя, Майя? – запальчиво мотает головой, и сама уже глубже насаживается на мои пальцы, а губы безобразно быстро скользят по горячему лону.

Стоны Майи перерастают в крики и на пики экстаза она открывает краны с водой, что заглушает ее вопль. Он тупой болью отдается в паху. Я сдохну в этом женском туалете если не трахну её!

– Боже, девочка… – упираюсь лбом чертовке в живот и массирующими движениями наглаживаю клитор. – Ты так пульсируешь, – как конченый извращенец поглядываю за сокращающей дырочкой и член бешено пульсирую в штанах. В глазах темнеет и бросает в пот от острого желания войти в неё.

– Насколько всё плохо, малыш? – Малыш?

Льюис сладко улыбается и притягивает к себе, сцепив ноги у меня за спиной. Из нуждающейся в разрядке девушки голубоглазая нимфа превращается в роковую соблазнительницу. Она царапает короткими ногтями дрожащие кубики пресса и бугор в штанах выделяется еще сильнее. Черт, Майя, ты хочешь убить меня?

Позволяю чертовке дразнить себя. Отрывисто дышу и слежу за её невинными движениями. Майя шаловливо ведет пальчиком по линии брюк и слегка оглаживает ладошкой выступающий член, несильно сжимая через ткань. Я упираюсь лбом ей в плечо и ладонями в зеркало. Сейчас я в её власти.

Глухо дышу, пока невинная скромница очерчивает по всей длине мой страдающий член.

– Вот настолько всё плохо, девочка… – под ласками Майи член дергается. – Ты не представляешь, как я хочу войти в тебя… – кусаю её в плечо.

Льюис приспускает брюки с боксерами, выпуская на волю моего изнывающего товарища и крепко сжимает. Я гулко вскрикиваю. Ничего подобного в жизни не испытывал. Никогда не был таким беспомощным и нуждающимся. А сейчас обладать Майей – моя зависимость.

Больше не выдерживая сексуальных издевательств чертовки, подхватываю её под задницу, прижимаю к своей груди и припечатывая к стене, резко вхожу. Заполняя и наполняя её собой. Майя плотно обхватывает меня ногами за спину и цепляется за плечи.

– Трахни меня, умоляю, – чертовка обреченно шепчет, хватает меня за волосы и крепко прижимает мои губы к своим.

Стремлюсь достичь самой дальней части её женственности, левой рукой лениво сжимая правую грудь. Размеренно двигаюсь, вспоминая ощущения от близости с Майей и когда она почти больше не сдерживает стоны, покусывая пальцы, я с диким, глухим ревом начинаю трахать свою малышку. Тело Майи скачет и бьется о стенку. Нас могут услышать, но мне плевать. Мне так прекрасно, что я готов навсегда остаться в этом женском туалете со своей тихоней, которая слишком хорошо знает, как довести меня.

– Представляешь, как тебе сейчас все завидуют, слыша твои упоительные и надрывные стоны? – вдалбливаюсь всё глубже-глубже-глубже.

– Заткнись, Хард! – яростно рычит мне в губы и остервенело зачесывает мои волосы назад, и тут же заключает мое лицо в ладонях, фокусируя мой расплывчатый взор на своем раскрасневшемся личике.

– Майя… – впиваюсь в её аппетитные бедра и затуманенным взглядом смотрю в голубые глаза. Я истекаю потом и мокрые пряди липнут ко лбу.

– Том… – тихий стон моей девочки, предназначенный лишь для меня и судорожная волна непередаваемого экстаза накрывают с головой. Член бешено пульсирует внутри Майи, а она продолжает всё плотнее и плотнее сжимать его.

– Боже, детка… – сминаю пухлые губки чертовки поцелуем и кончаю белесой струей на плоский живот.

Малышка дрожит в моих объятьях. Колени предательски дрожат от усталости. С трудом держусь на ногах. Не могу прийти в себя и отдышаться. Спасение нахожу в отрывистых поцелуях с Майей, которая лыбится как дурочка.

Не верится, что мне удалось склонить Льюис к столь откровенным безобразиям. Скоро в университете не останется мест, в которых мы не трахались. И это будет нашим маленьким, совместным достижением!

Временами Майя бросает на меня уничижительные взгляды, но крепко держит меня за руку всю дорогу, а значит у нас всё хорошо.

– Не верится, что ты согласилась на всё это… – заваливаюсь на постель и подложив руку под голову со счастливой улыбкой разглядываю Льюис.

– У меня не было выбора. Ты меня заставил, Хард! – целясь в лицо, швыряет в меня платьем. Жадно дышу запахом её тело, впитавшегося в тонкую ткань, и только потом убираю. К этому моменту Майя переодевается в мою футболку и ложится рядом.

– Конечно, ты же была так против, когда я засовывал голову тебе под юбку.

Голубоглазая нимфа краснеет и от стыда прячет лицо в ладонях. Протяжно вопит, поднимая в моей душе очередную волну нежности и тепла. Майя до сих пор не привыкла к моим пошлым шуточкам. Лежит на моей постели. В моей футболке. С распущенными волосами. И делает меня самым счастливым парнем на свете.

– Том, могу я спросить… – ложится ко мне под бочок и пересчитывает родинки на левом боку. В том же месте, где и её шрамы.

– Как она оставила тебя? – шумно вдыхаю, сражаясь с яростью. От одного упоминания о матери хочется рвать и метать, но эта маленькая девчонка просто хочет лучше узнать меня. И разделить мою боль.

– В пятилетнем возрасте я познал родительскую ложь. Во всей красе. Она сказала, что собирается в магазин. Включила мне мультики и пообещала вернуться после того как они закончатся. – Разглядываю потолок. Чувствую горячие струйки напряженного дыхания Майи. – Мультики не заканчивались. Только став старше я понял, что это был круглосуточный канал с детскими передачами. А она так и не вернулась.

– И как долго ты был один? – мне не хватает сил посмотреть Майе в глазах. Увидеть в них отражение своей боли и печали – дополнительное испытание для моего сердца к которому я не готов.

– Несколько дней, – голубоглазая нимфа надрывисто вздыхает. – Отец был в командировке. Тогда его бизнес только набирал обороты, и он был в постоянных разъездах. Я слонялся по дому и постоянно ждал, что она вернется. Она ведь дала мне обещание. – Кроме отвращения ничего не чувствую. Ненависть к одной женщине выжгла меня изнутри, превратив в монстра, использующего девушек. Но только не её. Только не Майю.

– Нужно было позвонить отцу, но ты не знаешь, что делать, когда тебя бросают одного. Как поступить. Глупый пятилетний болван просто ждал возвращения отца.

– Ты был ребёнком, – Майя садится на кровати, чтобы лучше меня видеть. – И был напуган.

– С тех пор я ненавижу телевизионные передачи! – меткое замечание Льюис пропускаю мимо ушей, потому что я действительно напуган. Особенно сейчас, когда мне есть что терять.

– Тогда в библиотеке ты спросил почему отец делал это со мной, – Майя украдкой поглядывает на свой левый бок, не в состоянии подобрать слов, которые смогли бы сгладить поступки этого урода.

Я привстаю и удобнее усаживаюсь на постели. Выдаю своё любопытство, но мне отчаянно хочется, чтобы девочка разделила со мной свою боль.

– Когда мама умерла всё очень изменилось. Отец замкнулся и ушел в себя. Ему было тяжело пережить потерю любимого человека. – Майя пытается его оправдать! Насколько же доброе сердце у этой девушки? – Я была маминой дочкой. Её точная копия. И когда она умерла отец возненавидел меня за моё сходство с женщиной, которую он любил. – Сердце щемит от невыносимой боли и несправедливости. Хочу заключить свою малышку в объятья и исцелить. – Отец нашел способ как обоснованно наказывать меня за плохие оценки. – Майя тоскливо посмеивается, видя мои округлённые от удивления глаза. Бить свою дочь из-за каких-то сраных оценок? Но это всего лишь прикрытие. – Плохие оценки, плохое поведение, проступок. Отец находил миллион и одну причину, чтобы ударить меня. Стараться быть хорошей дочерью было бессмысленно. Ему не нужна была дочь. Ему нужен был способ придраться, чтобы обрушиться на меня. – Малышка покачивает головой. Волосы скрывают лицо, но я вижу дрожь её губ и как она украдкой вытирает слёзы.

Подползаю к Майе и заключают в крепкие объятья, мечтая, чтобы вся ее боль от воспоминаний прошлого сгорела при соприкосновении с моим огненным телом. Голубоглазая нимфа кладет голову мне на плечо, и обжигающие слёзы оседают на моей коже. Глажу её волосы, успокаивая свою маленькую девочку.

Вот мы кто: два сломленных ребенка. Отвергнутый родной матерью и пережившая издевательства дочь никчемного папаши.

– А ты действительно похож на неё, Том, – меня сейчас стошнит. – Твоя внешность и твой высокомерный характер передались от нее, – Майя отстраняется и разглаживает складки на моем хмуром лбу. – И твои милые кудряшки тоже её заслуга, – пыхчу словно старенький паровоз, но Льюис теребит меня за волосы и чмокает в угол губ. Злость как рукой снимает. – Быть копией своих матерей – наше проклятье.

Ухмыляюсь, принимая слова юного гения за неоспоримую истину.

– Я понимаю, что мы с тобой разные люди. – К чему она это говорит? – У нас разные судьбы, но я точно знаю, что мне с тобой не будет одиноко и холодно. – Майя привстает на колени и валит меня на постель, ложась сверху.

Сдавленный хохот вырывается из моей груди и сменяется протяжным стоном, когда Льюис зарывается лицом мне в шею и целует.

– Ты ужасный, несносный подлец и бесцеремонный хам, – сыплет оскорблениями, продолжая терзать мою шею. – Бестактный мерзавец и озабоченный подонок.

– Пытаешься оскорбить меня или перечисляешь мои достоинства, Майя? – каждое слово чертовки словно целебный бальзам затягивает раны на моем сердце.

– Но мне комфортно рядом с тобой. Ощущение, что я дома.

Сердце пропускает удар, и я перестаю дышать. Майя сползает с моего тела и клубочком сворачивается под боком. Обнимает за талию и ничего не ждет в ответ.

Когда эта девушка успела стать всем для меня?

– У тебя довольно неплохие мысли, Хард, когда ты правильно пользуешься мозгами.

Мы прожили с кареглазым чертом под одной крышей несколько дней и признаться, мне безумно нравилось ночевать в доме брюнета. Спать с ним в одном постели и просыпаться в объятьях. За все эти дни мы ни разу не поругались. Не выясняли отношения и не спорили. Хард по-настоящему был счастлив. Я видела это по сияющим карим глазам и постоянной улыбке на лице.

А сейчас я сижу на кухне британца, и как его самая настоящая девушка вычитываю нашу совместную работу.

– У тебя довольно странное представление о комплиментах, Майя, – слышу обидчивые нотки в голосе Томаса и не верю своим ушам. Хард обижается, как маленький ребенок, чьи старания остались не замеченными.

Ему не нравится, что я его не хвалю. Если бы мне сказали, что однажды самому отвратительно-желанному парню будет важно мое мнение и моё одобрение, я бы посмеялась над этим наивным идиотом.

Читать курсовую Тома оказалось делом довольно интересным, не только из-за выбранной мной темы, но и из-за возможности познакомиться с мыслями такого сложного человека как Хард. Его мысли хаотичны как быстро льющийся поток воды. Одна мысль перескакивает к другой. Непоследовательность мыслей Тома выбивается из принятой структуры написания, вместе с тем выгодно подчеркивает глубину его размышлений и придает работе окрас, отражающий характер Харда: резкий, настойчивый, немного неуверенный в вопросах, по которым он плохо осведомлен, но с той перчинкой раздражения, свойственной только ему. Часть его работы подчеркнет и выделит мою стандартную, монотонную и пресную, типичной зубрилки, и наша курсовая заиграет по-новому. Неосознанно уже не разделяю себя и Харда, снова и снова говоря о нас как об одном целом. Немного странном, покорёженном и со своими демонами в каждом из нас, но целым.

– Налей мне кофе, – сидя за кухонным столом в строгой и элегантной юбке-карандаш черного цвета и белоснежной блузке, с интересом продолжаю изучать работу Тома, редактируя опечатки и нестыковки.

– Я тебе не официант, – недовольно бормочет Хард, рассчитывая втянуть меня в перепалку, потому что напрягающая тишина и мое молчание сильно нервируют брюнета. Пропускаю замечание Томаса мимо ушей и молчаливо вчитываюсь в следующий абзац. Боковым зрение же вижу, как Хард выключает чайник и улыбаюсь уголками губ.

– Пол-ложки кофе, полторы ложки сахара и немного сливок, – британец опаляет меня сверкающим взглядом полного негодования. В ответ я продолжаю читать курсовую, на самом деле заинтересованная его раскрывшимися способностями к написанию чего-то помимо приказных сообщений.

Хард открывает баночку с кофе, насыпает в стакан ровно пол-ложки, учитывая мои наставления, кладет сахар и заливает горячей водой, добавив немного молока, сохраняя при этом негодующее выражение лица. Прежде чем подать мне мой напиток галантно размешивает сахар ложечкой и ставит около ноутбука.

– Ты говоришь, что не будешь чего-то делать, но потом берешь и делаешь это, – отрывают взгляд от экрана, смотрю на брюнета, отпивая глоточек бодрящего напитка. – Ты странный, Хард, – благодарственно улыбаюсь, показывая, что он выполнил мою просьбу идеально. Смягчившись Томас отвечает мне своей короной ухмылкой и садится за стол. Сегодня он предпочитает не совращать меня своим видом, поэтому сидит не только в спальных штанах, но и в футболке. Правильно, мне нужно сосредоточиться, а он бы только отвлекал!

– Том! – входная дверь внезапно открывается и резко захлопывается, а из кухни идеально видно мистера Харда, который застывает в проёме с замешательством и непониманием изучая женскую фигуру за столом сына, то есть меня.

– Отец, – напряжение и давление растут с невероятной скоростью. Сконфуженная, я закрываю ноутбук, предварительно сохранив все изменения, и неловко кладу руки на стол, сцепив в замок.

Заочно я знакома с отцом своего фиктивного парня или настоящего. Сложный вопрос. Мы до сих пор не определились с Хардом статус наших отношений. Но я знаю о мистере Харда со слов его сына. Несколько дней назад даже ворвалась в его дом, чтобы спасти этого глупого мальчишку.

– Доброе утро, мистер Хард. Я – Майя, – но кто я для Тома? Очередная девушка, с которой он переспал? Одна из многих? Заметив моё замешательство, Хард приходит на помощь и говорит ровным тоном:

– Моя одногруппница и мой друг. Мы работаем над совместной курсовой. – Вполне нейтральное описание наших отношений, с которыми мы сами до сих пор не может разобраться. Мистер Хард понимающе кивает и разглядывает меня с большим интересом.

Можно было не представляться. Полагаю, мать Томаса в ярких подробностях рассказала мистеру Харду о некой девушке бестактно ворвавшейся в дом, чтобы защитить несносного подлеца.

– Что ты здесь делаешь? – отец заходит на кухню и напряжение между родственниками в разы увеличивается, накаляясь до предела. Учитывая их последнюю встречу и разговор Том неплохо держится.

– Я хотел извиниться за то, что наговорил тебе, – он садится на стул и тяжело вздыхает. Было видно, что слова ему даются с трудом. Хард молча сверлит невидимую точку прямо перед собой, сохраняя спокойствие и подавляя желание в очередной раз сорваться на отца, выгнав его из дома. Я чувствую, что нахожусь между двух огней и не имею права присутствовать при личном разговоре отца и сына.

– Я был очень груб и резок с тобой. Наговорил много плохих и неправильных слов, и мне действительно очень жаль, Том. – Британец переводит свой холодный взгляд на отца и даже не видя его взгляда, моё сердце съеживается от страха.

– Пожалуй, я не буду мешать и пока пойду… – встаю из-за стола, но даже не успеваю сдвинуться с места, как отец Томаса одергивает меня, заставляя остаться.

– Девушка, которая заставила моего сына вернуться к учебе совершенно не мешает нашему разговору, – я сажусь обратно, сгорая от смущения и неловкости. – Прости меня, Том, – отец встает на ноги и протягивает сыну руку для примирения. Хард с плохо скрываемым отвращением смотрит на ладонь отца, но встает следом и принимает рукопожатие не из-за прощения, а из-за желания поскорее избавиться от его компании. И впервые за столь недолгую беседу, мне хочется вскочить на ноги и отрепать Тома за его кучерявую голову за то, что он не видит, как отец отчаянно пытается найти с ним общий язык и готов на всё ради нормальных отношений. Томас нужен ему, а я своему отцу нет. Первый раз в жизни я всей душой, страстно завидую Харду. У него есть то, чего никогда не было у меня.

– Если я не ошибаюсь у вас сегодня защита? – мистер Хард хорошо осведомлен о нашей жизни. Томас подозрительно смотрит на отца и едва заметно кивает.

– Приходите на ужин после… – отец Тома бледнеет и с трудом договаривает свое предложение, теряя уверенность под напористым и жестоким взглядом сына. – Посидим и отпразднуем ваш успех… – мистер Хард не оставляет попыток смягчить сурово настроенное сердце единственного сына.

– Это если мы ее защитим, – становлюсь рядом с Томасом, попадая под обстрел его раздраженного взгляда. Двое против одного – нечестно. Но играть по правилам с Хардом бессмысленно. Победить его можно только обманными путями и хорошими уговорами.

Обнимаю Тома за талию и метко тыкаю пальцем, призывая хоть как-то отреагировать на приглашение отца.

– Я подумаю, – Хард складывает руки на груди, показывая, что в этом глупом и бессмысленном разговоре он главный. Но я снова тыкаю его под ребра, отчего британец вздрагивает, а я скрашиваю неловкую ситуацию своей самой очаровательной улыбкой.

– Мы подумаем, – молодец, Том! Уже лучше. Но пока недостаточно. Мистер Хард с надеждой во взгляде ждет приговора, что вынесет ему сын и цепляется за каждое слово.

Завлекающе поглаживаю Харда по спине прекрасно зная, как на него это влияет. Гладкая кожа вмиг покрывается мелкими мурашками. Томас поплыл и всё, что ему нужно – под воздействием моих ласк просто дать отцу еще один шанс.

– Посмотрим, можем мы и придем. Ненадолго. – Лицо мистера Харда просветляется, и ослепительная родительская улыбка играет на губах. Этот человек находится в абсолютной власти сына.

– Рад был познакомиться, Майя, – мистер Хард одаривает меня улыбкой. – Не знаю, как вам удалось, но продолжайте в том же духе, – я краснею еще сильнее и щеки пылают. Хард младший отворачивается, делая вид, что ставит чайник на плиту. Прекрасно понимая, о чем говорит его отец, отметив мои достижения по приручению дикого и необузданного британца, мысленно молюсь, чтобы его отец уже поскорее ушел. Он еще раз улыбается, бросает грустный взгляд на сына и не заставляя нас больше испытывать неловкость, уходит.

– Ты такой милый, когда смущаешься, – Хард смиряет меня ледяным взглядом и возвращается к своему интересному занятию по изучению чайника. Незаметным и быстрым движением, пробегаюсь кончиками пальцев по его руке, игриво соскальзывая на напряженную спину и отхожу на почтенное расстояние. Хард оборачивается и вплотную подходит ко мне, упираясь лбом в мой лоб, дыша через рот. Вздернув подбородок, смотрю на него с вызывающим видом и с высокомерной улыбочкой британец склоняется к моим губам в поцелуе, но не целует. Намеренно задевает кончиком своего носа мой и приоткрыв губы, словно в нехватке воздуха, снова не целует. И эти попытки, и ожидания поцелуя желаннее самого поцелуя.

– Больше меня никогда так не называй, Майя, – Хард сжимает мои бока, немного отстраняется и с наигранной серьезностью оценивает мою реакцию. Я пожимаю плечами, расплываясь в глуповатой улыбочке. Мы оба знаем, чем может закончиться один поцелуй.

– И, если в этот раз на этих сраных посиделках что-то пойдет не так, виновата будешь ты, Майя, – недобрый блеск в глазах Томаса усмиряет мою уверенность.

– Твой отец сожалеет и пытается исправить свои ошибки. Просто дай ему еще один шанс. Он ведь протянул тебе оливковую ветвь.

– Чего? – Хард хмурится и активный мозговой штурм отражается на точеном профиле.

– Это символ перемирия, – пихаю его кулаком в плечо.

– Прости, всё время забываю, что трахаюсь с гением, – похабно скалится и складывает руки на груди, отчего вены на плечах отчетливо проявляются под кожей.

– Очевидно недостаточно раз ничего не откладывается в твоей кучерявой башке, – знаю, что Томас пристально следит за каждым моим движением. Именно поэтому разглаживаю тонкую и просвечивающую блузку настолько, что видно белый бюстгальтер. Поправляю облегающую юбку.

– Звучит как вызов, Льюис.

С грацией сытого хищника Харда заключает меня в объятья и снова портит мой внешний вид. От соприкосновения с телом британца блузка немного мнется, а юбка чересчур узкая для любых сексуальных игр.

– Не смей портить мой внешний вид и дай мне сосредоточиться на защите, – грожу ему пальцем и вырываюсь из крепкого кольца объятий.

Хард удовлетворенно хмыкает. Проверил теорию на практике. Я боюсь не справиться с собственными желаниями и поддаться чувствам в момент, когда должна быть собрана.

– О какой концентрации идет речь, когда твоя задница… – Том присвистывает и утирает губы, – в этой юбке такая аппетитная. И слишком меня тревожит… – Хард зачесывает непослушные, спадающие пряди волос и задумчиво облизывается.

– Нравится? – возвращаю должок за неполученный поцелуй, растревоживший моё нутро, и специально трусь задницей о пах Томаса. Даже через ткань ощущаю опаляющее дыхание Харда спускающего по спине на ягодицы.

– Прекрати, – он хрипит, а моя шалость грозит вылиться во что-то неприличное, но приятное. – Иначе, ты точно не попадешь на защиту.

– Самоконтроль, Том, самоконтроль…

Слова отца Харда запали мне в душу и не выходили из головы. Раньше я и сама замечала, что рядом со мной Том другой, пытающийся измениться и подавить свои худшие качества. Но мне всегда казалось, что все это я себе только придумала. Сегодня мистер Хард подтвердил мои собственные мысли, заявив, что я имею положительное влияние на его сына. И я невольно улыбаюсь, подходя к кабинету профессора.

– Профессор Стоун, можно войти? – заглядываю в кабинет с неуверенностью и тяжелым ожиданием.

– О, мисс Льюис, конечно, конечно, проходите, – он быстро закрывает свои документы, убирает их в ящик стола, приспускает свои очки и взглядом приглашаем меня сесть. Сажусь напротив профессора. На колени кладу сумку, нервно держа в руках папку с нашей курсовой. Нет, с моей работой и с работой Тома, две части которой мы просто соединили в одну. Не больше.

– Профессор Стоун, я хотела извиниться за то, что сдаю курсовую в день зашиты. За мной никогда такого не наблюдалось, и я всегда все делала вовремя. Сейчас просто столько всего навалилось… – я переспала с парнем, благодаря чему он выиграл спор, рассказала ему о себе больше, чем кому бы то в жизни и выпала из реальной жизни по вине обольстительного и опасного британца, вскружившего мне голову.

– Мисс Льюис, вашу курсовую я готов принять в любое время. Только никому об этом не говорите, а то меня обвинят в фаворитизме, – мистер Стоун добродушно улыбается.

– Тогда вот, – кладу на стол папку и неловко улыбаюсь. Профессор Стоун достает работу и бегло пролистывает, останавливаясь на моментах, заинтересовавших его.

– Ваш мистер Хард постарался, я смотрю, – он кивает, соглашаясь с мыслями в своей голове и ободряя мысли Тома.

– Он не мой… – жестом руки профессор останавливает мои попытки оправдаться.

– Мисс Льюис, я достаточно долго живу на свете, чтобы разобрать, кто из моих студентов ведет интрижки, а кто состоит в настоящих отношениях, – застигнутая врасплох, я ошарашенно смотрю на своего преподавателя и не нахожу что ответить. Профессор понимающе улыбается, похлопывает ладонью по гладкой папке, в которую успел убрать курсовую и взглядом указывает на дверь.

– Я думаю вы будете не против, Майя, если презентацию работ мы сегодня начнем с вас? – удивленно смотрю на преподавателя. – Понимаю, быть первой – всегда волнительно, но у этих обалдуев хотя бы будет пример перед глазами.

– Как скажете, профессор, – широко улыбаюсь, но чувствую нарастающее волнение в области солнечного сплетения. И живот от страха скручивает в тугой узел. Быть первой нестрашно. Меня до чертиков пугают слова мистера Стоуна.

Каким-то неведомым образом почти посторонний человек разобрался в моих чувствах быстрее, чем я сама, расставив всё на свои места, объяснив мне доступным языком, что я испытываю к Харду сильные чувства, которые можно описать одним словом. На меня накатывает некое волнение, легкое возбуждение и я спешу на поиски брюнета, который находит меня раньше на пути в мужскую раздевалку.

– Я как раз собирался тебя искать? – удивленно изгибаю брови. Учитывая, что мы не виделись с Томасом несколько минут, он искал меня не просто так.

Хард немного взволнован. На него это не похоже. Но отдать брюнету должное, он мастерски держит лицо.

– Зачем? – воспринимает мой вопрос как посторонний шум. Получить ответ и не надеялась, но после слов профессора о наших с британцем отношениях, я чувствую себя такой воодушевленной.

Томас заводит меня в пустую мужскую раздевалку и запирает дверь. Обычно за этим следует только одно! Хард молчит как партизан и ведет себя очень странно, что жутко нервирует.

Берет меня за руку и подводит к небольшому столу, разворачивая к себе лицом. Ну, почему я позволяю помыкать собой как будто самая обычная игрушка для сексуальных утех? Потому что ожидание волнует, а интерес к тому, что задумал этот извращенец бьёт фонтаном!

– Хард, что ты делаешь? – снова игнорирует и опускается на колени. Тело мгновенно отзывается, а в конец испорченная фантазия рисует живописные картины. Но Томас лишь подворачивает подол моей узкой юбки и чертыхается, проклиная неподдающуюся ткань.

– Блять, – ругательство приходится на самую интимную область моего тела, и я вздрагиваю. – Эта юбка хуже любых джинс.

Наконец-то справляется с препятствием и успешно добирается до моих трусиков. За несколько месяцев так привыкла, что Томас всегда раздевает меня и перестала испытывать неловкость. Всего-то стою перед ним с задранным подолом и спущенными трусиками!

– Садись, – пока соображаю, Хард сгребает меня в охапку и усаживает на край стола.

– Том? Что ты задумал?

Отвечай на мои вопросы, Хард!

Кареглазый черт достает из кармана джинс миленькую, розовую штучку, похожую на маленькое пасхальное яичко на веревочке.

– Том? – испуганно пищу. Меня сейчас вывернет наизнанку от страха.

Хард похабно скалится и совершенно бесцеремонно трогает меня между ног, проверяя уровень влажности. Вскрикиваю и непроизвольно подмахиваю бедрами. Тянусь к умелым пальцам Томаса, желая вернуть их прикосновения. Кареглазый черт хмурится. Его расстраивает моя неподготовленность и он берет ситуацию в свои руки.

Обильно сплевывает на пальцы слюну и распределяет по моему лону, затрагивая сухие складочки. Ничего более эротичного Хард со мной еще не делал!

– Доверяешь мне, Майя? – обаятельный засранец слишком хорошо меня гладит, чтобы я могла вразумительно отвечать.

– Нет! Вообще нет! – Но страх сильнее чувства возбуждения! – Куда ты хочешь это…? – округленными от ужаса глазами разглядываю незнакомый предмет в руках брюнета. Я даже не знаю, что это!

– Какие будут предложения? – хитрюжно лыбится и не разрывая зрительного контакта несильно заглатывает овальный конец розовой штучки, смачивает слюной. Знакомая пульсация между ног бешено стучит о пальцы Харда. Он чувствует это.

– Открой рот.

Загипнотизированная подчиняюсь воле Томаса и боязливо приоткрываю губки. Британец вкладывает неизвестный предмет мне в рот. По ощущениям оно резиновое и довольно приятное на ощупь. Хард придерживает игрушку за резиновый «хвостик» и несильно двигает вперед-назад у меня во рту. Подстраиваясь под заданный ритм и посасываю, вспоминаю как ублажала британца губами. Чем интенсивнее сосу, тем темнее становится взгляд Тома, и сильнее возбуждаюсь я. Оставляю на пальцах Харда липкие отпечатки своей готовности.

Томас рычит и забирает игрушку. Боится сорваться, не исполнив задуманного.

– Вдохни, – от перевозбуждения Хард с трудом говорит. Как он еще держится?

Набираю полную грудь воздуха и на вдохе чувствую, как гладкая поверхность розовой штучки упирается в мою дырочку, изящно проскальзывая внутрь под сдавленный полукрик.

Меня перетряхивает, и я цепляюсь за ладони Томаса. Справиться с новыми ощущениями тяжело. На каждое движение эта штука перекатывается во мне, тревожа нутро. Кареглазый черт делает всё возможное, чтобы подорвать готовность и запороть мою защиту, пользуюсь своими сексуальными навыками, против которых я никогда не могла устоять.

– И что дальше?

Хард стаскивает меня со стола и надевает трусики. Одергивает подол юбки, тщательно разглаживая образовавшиеся складки и заправляет блузку. Заботливо возвращает мне божеский вид, наградив и лихорадочным взглядом, и бешеным сердцебиением. С нежностью чмокает в нос и отступает назад, любуясь своим творением.

А розовый «хвостик» останется болтаться у меня промеж бедер.

– Первое слово предоставляется, мисс Льюис, – мистер Стоун с восхищением произносит моё имя, подзывая и аудиторию поддержать меня. И как ни странно они совершенно не против. Что-то изменилось! У меня наверно на лбу написано, что я девушка Харда и нужно целовать мне задницу. Но это как раз волнует меня меньше всего!

– Минуточку. Мистер Хард, почему вы там сидите? – профессор приспускает очки и разглядывает британца на задних рядах.

– Вы хотите, чтобы я запорол Майе защиту, и она убила меня? Я вам так сильно не нравлюсь, сэр? – задорный ропот проносится между рядов. Замечательно, теперь Томас для всех благородный и внимательный парень, а я – монстр, помешанный на учебе.

Игривый и покладистый Хард – это не к добру.

– Я понял вас, Том. Понял, – профессор потирает виски и полагаю, где-то в глубине души поражаясь прямолинейности британца также сильно, как и восхищаясь переменами в нем. – В таком случае морально поддерживайте свою напарницу.

Я очаровательно улыбаюсь, а Хард высокомерно и громко хмыкает, вкладывая в замечание профессора свой смысл. Для брюнета я напарница по постели.

– На это я способен… – и так, чтобы заметила только я, Томас показывает мне экран своего телефона. Но что я могу рассмотреть с такого расстояния, стоя за кафедрой? Неприятное предчувствие сводит внутренности.

– С вашего разрешения, мистер Стоун, мне хотелось бы отступить от стандартного и всем привычного типа защиты курсовой, – профессор одобрительно кивает и улыбается. Смешно, но он бы даже согласился выпрыгнуть из окна, если бы я предложила.

– Перед вами лежат программки с кратким содержанием курсовых каждого из нас. К чему их пересказывать? – студенты соглашаются с моими словами, а Хард с удивленным выражением лица осматривает присутствующих. Никак не может осознать, что я обладаю определенной властью. Сейчас я в своей стихии.

– Венера и Амур, картина, выбранная нами, – интонацией выделяю последнее слово и ловлю взгляд карих омутов, – для курсовой была написана в 1509 году Лукасом Кранахом Старшим, являясь первой картиной эротического содержания в искусстве немецкого ренессанса.

– Черт, – шиплю сквозь зубы, с силой стискивая карандаш в своей руке. Подавляю желание взвизгнуть от незнакомых, разливающихся ощущений.

Никто не замечает моей заминки, зато я отчетливо вижу ухмыляющуюся, довольную рожу Харда. В упор смотрит на меня и круговым движением двигает пальцем. По дисплею экрана? Миленькая, розовая штучка внутри меня – это вибратор.

Ах, ты грёбаный извращенец, Хард!

Меня словно окатывают ледяной водой и озноб вмиг сменяется горячей волной легкого возбуждения, поднимающегося от низа живота, когда игрушка в н у т р и начинает резко вибрировать. Она так приятно бьется о мои стеночки, что слова плывут перед глазами.

С верхних рядов повелитель моего мира наблюдает за моей борьбой с возбуждением, держа меня на кончике пальца.

– Майя, всё хорошо? – Томас смотрит на меня и приподнимает брови. Обеспокоенный тон британца привлекает внимание. Интересно как я выгляжу со стороны: бледной и болезненной или лихорадочно возбужденной?

Не хватает только нахальной улыбки Харда, которую захочется быстро стереть с его идеального лица.

– Да, – тихо отвечаю и кусаю щеку изнутри. Дрожь полностью охватывает моё тело.

– Немного душно, – ладонью тру грудь. – Извините, – придаю голосу твердости. Ни одни сексуальные выкрутасы Харда не помешают мне достойно выступить!

– Пожалуй, на этом исторических фактов больше не будет и картину, ставшую предметом нашего обсуждения, мы рассмотрим напрямую, – отхожу к доске и цепляя колечко опускаю киноэкран, на который проецируется известное полотно через проектор на задних рядах.

Вооружаюсь указкой и выгляжу как строгая, но дико привлекательная учительница, будоражащая падкие и извращенные душонки таких как Хард. Брюнет от нетерпения аж привстает со своего места. Забыл, что власть в его руках.

– На темном фоне золотистым сиянием проступает нагое тело богини, – кончиком указки обвожу изображение по контуру, замечая, что рука предательски дрожит. – Она скорее похожа на скульптуру, написанную красками. Мы видим, что Венера придерживает амура, – срывающимся движением луплю указкой по экрану и прикусываю нижнюю губы, чувствую поднимающуюся волну наслаждения от низа живота. – Готового вот-вот пустить стрелу и поразить чье-то сердце любовью.

Жадно облизываю губы, изливаясь потом под облегающей одеждой. Моя защита не тянет на выступление именитой отличницы, а отрывистые фразы звучат неубедительно.

– Перед зрителем Венера позирует обнаженная. Отрешенным движением руки она в действительности не позволяет маленькую богу любви выстрелить из лука или это лишь видимость? – Прямо сейчас мой бог поражает мое женское нутро, незатейливо двигая пальцем по экрану. Я не вижу, но очевидно, что это работает именно так.

– Каштановые волосы богини ручейками стекают по ее плечам, прозрачная ткань подчеркивает то, что ей надлежит таить, – откладываю указку и возвращаюсь за кафедру.

В случае неконтролируемого падения мне будет за что уцепиться!

– Мы с вами знаем, что Венера – богиня… – затуманенным взглядом смотрю на аудиторию, внимательно слушающую мой прерывистый лепет, – красоты, плодородия, процветания, плотской любви и желания.

Хард сдержанно прыскает от смеха, подпирая свою очаровательную мордашку кулаком. Ну почему я нахожу его милым даже в такой ситуации? Улавливаю незначительное движение Томаса, что пульсирующим эхом разносится внутри. Гладкая игрушка в каком-то бешеном припадке бьется о мои стеночки, что колени подгибаются.

Вибрация становится ещё сильнее, и я закрываю глаза, на мгновение, чтобы перевести дух или концентрируясь только на наслаждении и лёгкой боли от недостатка прикосновений. Это чертовски заводит, ведь одногруппники сидят вокруг меня и каждый из них может напридумывать себе всё что угодно.

Мне необходимо коснуться себя. Снять это напряжение. И стереть поганую, сияющую ухмылку с лица Харда.

– Блять, – надеюсь, никто не слышит! Защита курсовой превращается в пытки.

Я вся дергаюсь, словно ток пронизывает с головы до пят. Кровь приливает к щекам не только от смущения, но и от своего же желания быть оттраханной прямо сейчас на глазах стольких людей.

– Амуры и купидоны – общепризнанные символы любви по версии человечества. Однако, – пафосно вскидываю пальчик, привлекая к себе чрезмерное внимание, – в переводе с латинского имя «купидон» означает «вожделение», а «амур» – «любовь».

Выжидающе смотрю на каждого и заглядываю в бездну карих омутов Харда. Британец расправляет плечи словно готовится услышать что-то очень важное от меня. Кем мы являемся друг для друга: вожделением или любовью?

– В жизни каждого из нас наступает момент, когда наши сердца пронзают стрелы Амура, – в случае Харда – это вибратор внутри меня, растревоживший моё женское естество. – Но мы часто путаем любовь с желанием. А это не одно и тоже.

Говорю о таких серьезных и важных вещах, а думаю только о том, как Томас хорошенько трахнет меня после! Горячие капли стекают по бедрам. Хорошо, что за плотной тканью юбки не видно болтающийся розовый «хвостик» проклятой игрушки.

Я могу упасть на пол и забиться в конвульсиях от оргазма, но только когда защищу свою курсовую по истории и получу заслуженное «отлично». Продемонстрировав свою стойкость и выносливость назло Харду, который сидит на задних рядах с телефоном и управляет моим состоянием. Я буквально нахожусь на волоске от своего провала и эмоционального всплеска наслаждения. Завишу от одного движения Харда кончиком пальца по дисплею экрана. Унизительно.

Собери остатки воли в кулак, Майя и доведи дело до конца. Игнорируй это приятное жужжание внутри.

– Выбор картины был не случайным. Анализ произведения позволил понять мне одну очень важную вещь, – однокурсники в унисон глубоко вздыхают и с упоением ждут раскрытия тайны, – вы отвечаете за тех, в кого влюбляетесь, потому что любые чувства – это ответственность.

Задыхаюсь от собственных слов. Мне душно и плохо от публичного признания Харду в своих чувствах. Томас выглядит встревоженно и растерянно. Кареглазый черт и помыслить не мог, что сексуальные игры доведут меня до столь откровенного признания, умело спрятанного между строк нашей работы. Но разве он читал её?

– На этом у меня всё, мистер Стоун, – профессор снимает очки и задумчиво потирает глаза, но особо впечатленная девушка в аудитории срывается с места и громко аплодирует, подзывая остальных наградить меня овациями.

– Спасибо вам, мисс Льюис. Это было сильно.

Благодарственно улыбаюсь, но мечтаю поскорее сбежать в тихое и укромное местечко.

– Сэр, разрешите мне выйти. Кажется, я переволновалась из-за выступления, – выбрав удобный момент, когда к кафедре спускается следующий студент, шепчу свою просьбу профессору. С разрешения мистера Стоуна покидаю аудиторию, прихватив все свои вещички.

Проклятая, розовая игрушка лихорадочно трепыхается внутри и как ненормальная скачет, и подпрыгивает. Меня разрывает от ощущений и по пути в библиотеку несколько раз спотыкаюсь на ватных ногах.

– Как прошла защита, Майя?

– Всё отлично, миссис Болм, – круто разворачиваюсь и поднимаю два пальца вверх. Мечтаю сменить фальшивую улыбку на приоткрытые губы в немом стоне. У меня уже нет сил сдерживаться!

Скрываюсь за стеллажи и слышу до ужаса довольный голос Харда.

– Хорошо выглядите, миссис Болм.

Чертов подхалим!

– Ты хорошо держалась, малышка, – Томас закрывает дверь и прислоняется к ней спиной. Смотрит исподлобья так, что в животе что-то скручивается и сладко-сладко тянет.

– Ты грёбаный извращенец! Н-ненавижу! – чуть ли не взвизгиваю на последнем слове, сжимая внутри себя игрушку. Черт-черт-черт.

– Боже, да у тебя жар, Майя, – Томас лукаво лыбится и приобнимает за талию. Не могу сконцентрироваться на его близости. Перед глазами всё плывет. Выпутываюсь из рук британца и отталкиваю. На мою нелепую грубость отвечает ухмылкой и держит телефон в руке. Буду себя плохо вести и одним движением Хард подведет меня к взрыву. Мне так хочется устроить этому мерзавцу маленький скандал за подобные выходки во время защиты, но в глубине души надеюсь, что он не будет терпеть такого поведения к себе и разозлится.

Но я даже не успеваю раскрыть рта, как вдруг колени подгибаются. Меня всю трясет. Оседаю на краю стола в неудобной юбке, сковывающей движения.

– Это десятая скорость, – Томас сладко мурлычет у меня под ухом и трется носом о влажную щечку. Возвожу на него затуманенный взгляд. – Самая последняя.

– Избавь меня от этой юбки, Том… – жалобно скулю, упираясь лбом ему в плечо.

Британец умело задирает подол, и скомканная юбка собирается на талии, бережно усаживая на стол. Широко развожу бедра, испытывая непередаваемый кайф, когда всё моё женское начало пульсирует и стучит.

– Интересно, сколько ты еще выдержишь, Майя? Кончишь через пару минут или все же больше?

– Я не смогу кончить без твоего члена внутри, – хнычу от вибрации в своем лоне и просовываю руку между ног, с силой надавливая на промежность, с грохотом падаю на стол. Наконец-то…

– Не трогай себя, – рык Томаса пускает стаи мурашек по моей коже и от судорожной волны наслаждения бьюсь головой о стол, не обращая внимания на тупую боль.

– Как ты это делаешь? – использую отвлекающий манёвр и воровато пробираюсь к мокрым трусикам, но Хард перехватывает моё запястье.

– Трахаю тебя, не прикасаясь? – и наглядно отвечает на мой вопрос, волновыми движениями двигая пальцем по дисплею экрана вверх и вниз. Задерживается в области изображения растущей розовой линии на экране, по ней Хард отслеживает приближение моего оргазма, и бешено двигает пальцем на одном месте. Жужжание игрушки увеличивается до запредельной скорости. Меня подкидывает на столе, и я выгибаюсь дугой. Мышцы живота скручиваются в тугой узел и готовы лопнуть.

– Не трогаешь меня сам и не разрешаешь мне. Ты садист, Хард! – успеваю заткнуть рот ладонью, подавляя вопль. – Малыш, пожалуйста… – хватаю Томаса за запястье и подвожу к промежности. Кареглазый подонок слишком медленно оттягивает резинку трусиков и надавливает на клитор.

– Да… – судорожный вздох вырывается из груди, и я сгибаюсь пополам не в силах улежать. – Боже… – утыкаясь лицом в грудь Харда, чувствуя, что его футболка насквозь мокрая от пота.

– Можно просто Том, – низкий смешок британца приятными вибрациями разлетается по уставшему телу.

Хард крепко обвивает меня за талию, ближе подвигая на край стола. Цепкие и опытные пальцы избавляют от трусиков, которые похотливый извращенец бережно убирает в карман джинс.

– Коллекционируешь мои трусики? – опьянённая новыми ощущениями говорю всё что приходит на ум, опустившись до пошлых шуточек.

– Раскусила… – кусает меня в шею и нежно теребит игрушку за смешной розовый «хвостик» размеренно потрахивая. Приятные толчки и сильная вибрация соединяются в один сгусток сплошного наслаждения, скопившегося у меня между ног и готового к извержению.

– Том… Ещё… – приподнимаю попку, вспоминаю наши шалости в женском туалете. – Этого мало…

Хард жестко хватает меня за шею и смотрит пронизывающим взглядом в мои затуманенные голубые глаза. Добавляет к игрушке свои пальцы и на мгновение мне кажется я теряю сознание. Не справляюсь. Захлопываюсь как ракушка, но Томас встряхивает меня и одним жестким укусом за мочку уха приводит в чувства.

Брюнет обливается потом и жадно трахает меня, проникая глубоко и двигается далеко внутри. Я чувствую, как стеночки сокращаются, обхватывая длинные пальцы этого мерзавца и одновременно пытаются вытолкнуть их.

– Для всех милая, невинная скромница, – Томас удушливо рычит мне в губы, вцепляясь в шею, – исполнительная и послушная девочка. И только для меня одного – маленькая, грязная шлюшка, – и загнанными, хлюпающими движении от столкновения ладони брюнета с моей промежностью доводит меня до взрыва.

Зубами цепляюсь за футболку Харда и вою в напряженную грудь британца. Томас дрожит под напором моего тела и кажется, что ему не хватает сил устоять на ногах. Он измучен, а стучащее возбуждение выматывает.

– Ты такая мокрая, Майя, – Том опускает взгляд и рассматривает липкие капли и обильную, блестящую влагу на моем лоне. Хард разводит пальцы, оставаясь внутри меня, посылая новые импульсы наслаждения по неоправившемуся телу после оргазма. Скользкая и липкая игрушка нелепо выпрыгивает наружу, и я тупо ржу.

– Ты не исправима, Льюис, – с неподдельной наигранностью Хард вздыхает и закатывает глаза. Только я могу найти что-то забавное и смешное в столь интимном моменте!

– Иди ко мне, малыш, – брови Томаса смешно изгибаются от удивления. Хард такой милый и растерянный, когда слышит ласковое прозвище.

Обнимаю британца за шею и увлекаю в поцелуй, устраивая у себя между ног и притягиваю к себе. Том протяжно стонет мне в рот и стон его метко пронзает моё женское нутро насквозь. На ощупь расстёгиваю пуговицу и ширинку. Одним рывком стягиваю джинсы с боксерами, выпуская на свободу исстрадавшегося в тесноте дружка брюнета. Хард присвистывает, когда я жестко сжимаю член и головка нежно толкается вперед.

– Черт, Майя… – с глухим ревом куда-то в область моей шеи, Томас резко насаживает меня на свой член, и неподдерживаемая крепкими объятьями валюсь на стол. От смены положения он проникает еще глубже, и крик застревает в горле.

– Блять, я так хочу слышать твои крики… – Хард держится за мои бедра. Почти полностью выходит и на раз снова полностью заполняет, вознамерившись получить желаемое. Услышать мои крики. И если он не прекратит так делать, то добьется своего.

Меня лихорадит от бездействия Томаса, и я принимаюсь двигать бедрами, елозя по столу. Кареглазый черт удерживает меня на месте и находит подходящий ритм толчков. Слишком бешеный, грязный и вульгарный, когда пошлые шлепки разгоряченных тел звенят в ушах и разносятся за пределы душной комнатки. От невозможности стонать в голос и выкрикивать имя этого обаятельного негодяя, хочу заплакать.

– Том… – жалобно умоляю и хочу поласкать себя. Хард грубо обрывает мои попытки, но, только чтобы сделать всё самому: облизывает большой палец и стимулирует клитор, продолжая, трахать меня. Нет, изящно скользить и полностью заполнять меня собой.

Подмахиваю бедрами, подзывая Томаса не сдерживаться. Быть быстрее. Кареглазый дьявол рычит, крепко толкаясь вперед, не забывая уделять внимание комочку нервов. Это запредельные ощущения для меня.

– Хард… – приподнимаюсь и судорожно дергаюсь, застываю выгнутой дугой. Внутренними мышцами ощущаю пробежавшую дрожь по мужской плоти и знакомую, горячую струю.

– Ты меня с ума сводишь… – Томас обхватывает меня за талию и лбом упирается в живот, всё ещё оставаясь во мне. Я перебираю его влажные пряди и лыблюсь как дурочка, чувствуя себя абсолютно счастливой. Частичное признание Харда окрыляет душу.

– У меня еще тренировка, – сквозящая печаль в голосе Тома щекочет мне сердце. Он не желает расставаться со мной!

– А я здесь пока отдохну, – кареглазый посмеивается, натягивая боксеры и джинсы. – Увидимся.

– Ага, – сладко и напористо целует меня в губы, заигрывающе перебирая пальцами мои влажные складочки. Остановись, Том!

Лукаво скалится и оставляет меня одну лежать на столе. Всего на мгновение прикрываю глаза поддаваясь растекающейся истоме, утягивающей в приятную дремоту. И прихожу в себя от постороннего шума и разговоров за дверью. Я что заснула после умопомрачительного секса с Хардом прямо на строе? Серьезно?

Резко сажусь и поднимаюсь на ноги. Одергиваю подол юбки и расправляю блузочку. Минуточку, а мои трусики?

– Будь ты проклят, Хард!

Мало того, что я задремала с задранным подолом, так еще придется расхаживая по университету без нижнего белья.

Очень надеюсь, что наши шалости так и останутся нашими темными секретиками!

Дверь в мужскую раздевалку приоткрыта, и я заглядываю в узкую щелочку, удостоверившись, что посторонних парней нет. Захожу в пустую раздевалку и вижу Харда, который сидит на скамье спиной ко входу с полотенцем, свисавшим с шеи. Я проспала достаточно долго, учитывая, что у британца уже закончилась тренировка.

– Хард, у меня возникла проблема? – он удивленно глядит на меня, не осознавая масштабы бедствия, которые вынудили меня явиться в мужскую раздевалку. В место, в которое вход любой девушке закрыт.

– Во что ты уже успела вляпаться, Майя? – Томас вытирает все еще мокрые волосы махровым полотенцем и запихивает его в спортивную сумку. Хард не блещет выдающимися спортивными навыками, но он неплохой игрок в футбол, во время которого может законно выпускать злость против своего противника на поле. Но длительные тренировки изматывали его как физически, так и эмоционально.

– Это проблема деликатного характера, – подпирая шкафчики, я стараюсь говорить ровно и спокойно. Томас застегивает ремень на джинсах, выворачивает футболку и глядит на меня усталым взглядом.

– Я не буду тебя трахать ещё и в мужской раздевалке, – бестактный козёл!

– Что? С чего ты вообще… – я открываю рот, чтобы сказать что-то весомое в свою защиту и тут же закрываю, понимая, как глупо будут звучать мои оправдания, когда я пришла именно за этим. Почти за этим. Нет, я не извращенка! Мне просто нужно вернуть свои трусики.

– Только не говори мне, что ты здесь не ради этого, – британец захлопывает дверцу шкафу, обдавая меня надменным взглядом, от которого у меня бегут мурашки по позвоночнику. От милого Томаса, который буквально растворился во мне час назад, не осталось и следа, а человек занимающий его место мне неприятен.

– Воспользуйся моим хорошим советом и начни носить с собой запасное белье, – меня захлестывает злость, и я готова сорваться в припадке, напав на британца. – Как раз для таких случаев! – он закидывает сумку на плечо и обходя меня стороной, направляется к выходу из раздевалки,

– Кстати о белье? – с ленивой грацией разворачиваюсь на месте и наслаждаюсь Хардом, застывшем около двери, чьи мышцы спины нервно подергиваются под футболкой. – Предлагаешь мне вообще ходить без него? – Томас реагирует молниеносно и подлетает ко мне как оголтелый, свирепым взглядом всматриваясь в каждую родинку на моем лице. Разыгрывая незаинтересованность подпираю шкафчики и невинно хлопаю ресницами.

– Или это твой новый фетиш? – пальчиком игриво провожу по груди Томаса. – Я без трусиков. Удобная и всегда доступная. – Хард багровеет от злости. Неуравновешенный сексоголик!

– Но если ты ничем не можешь мне помочь…

– Ты грёбаная терзательница, Майя! – Томас рыкает и швыряет в меня моими скомканными трусиками. Нигде моё белье не хранилось так надежно, как в карманах Харда!

Оскорбленный моей выходкой, кареглазая истеричка оставляет меня наедине с противоречивыми чувствами. Образ нежного и обходительного Харда разрушился, и на его место вернулся надменный и высокомерный подонок, который умеет только хамить. В таком обличии даже его пошлые шуточки жутко обижают и задевают. Я позволила британцу провернуть такие откровенные сексуальные эксперименты, а он наградил меня неприступностью. И где-то глубоко внутри закралась тупая боль. Мне была противна собственная глупость и наивность. Но чувствуя боль в области груди, подавленность и возмущение граничащее с желанием вернуть Харда, лишь доказывает правоту сказанных слов профессора, подтверждая и мои опасения. Я погрязла в своих чувствах к Харду как в трясине.

Свое негодование решаю заесть в университетской столовой, параллельно затерявший среди слоняющихся туда-сюда студентов. С подносом в руках высматриваю свободные места, чувствуя себя потерянной, жалкой и никому не нужной, при этом подавляя желание подойди и сесть рядом с Томом. Мы еще ни разу вместе не обедали? От тоски хочется завыть на всю столовую! И будто завидев мои страдания, отразившиеся на моем лице, Кэт приветливо машет мне рукой, приглашая за ее столиком.

Ну если его величеству Надменной заднице так угодно, пусть хранит остатки своего разваливающего авторитета!

– Привет, подруга, – сажусь напротив своей одногруппницы, которая совершенно не изменилась с момента последней нашей встречи. Чрезвычайно позитивная и располагающая. Рядом с ней у окна сидит незнакомый мне парень, наблюдая за нами.

– Это Майя, а я это Уилл – один из моих немногих друзей, – она закидывает картошку-фри в рот и смачно прожевывает. Теперь же мой новый знакомый улыбается.

– Не, не, не улыбайся ей так и даже не думай, потому что она, – Кэт кивком головы указывает на меня, – встречается с… Хардом, – она понижает голос до наигранного таинственного шепота и трет указательные пальцы друг о друга, наглядно показывая Уиллу, что между мной и Томом лучше не вклиниваться.

– Это правда?

– Можно сказать и так, наверное, – залпом выпиваю апельсиновый сок и закидываю в рот сразу по несколько картошин.

– Тебя можно поздравить с успешной защитой. Все только и говорят о твоем оригинальном выступлении без заунывных и занудных речей, – Кэт звонко хохочет. Видно моя недоуменная мордашка жутко её рассмешила. Пока я трахалась с Хардом, успела стать еще популярнее. Блестяще!

– И кажется тебе удалось приручить Харда, накрепко привязав к себе, – зеленые глаза сияют таинственным блеском.

Все совсем наоборот, это Томас привязал меня к себе!

– Кстати, Майя, ты должна прийти на мини-вечеринку по случаю моего… – Кэт хихикает, пригнувшись к столу.

– Только не говори, что у тебя день рождения?

– Бинго! – она хлопает в ладоши на секунду привлекая к нам внимание, которое быстро теряется и широко улыбается. И меня словно отпускает. Я ощущаю легкость и беззаботность, находясь в компании людей, которым ничего кроме моего присутствия и общения со мной не нужно. Кэт без умолку трещит о своем празднике, рассказывая о запланированной вечеринке, а Уилл то и дело одаривает меня заинтересованными улыбками, наплевав на предупреждение своей подруги. Не то чтобы мне было неприятно и подобное отношение мне не льстит, но особых поводов для заигрывания я тоже не давала, хотя и чувствую себя весьма в приподнятом настроении, ощущая, как издалека, со своего элитного место Хард сверлит меня злобным взглядом.

– Майя, а ты не против как-нибудь… – Кэт вопросительно-убийственным взглядом смотрит на друга. – Можно погулять или сходить куда-нибудь?

– Против! – я подпрыгиваю на ровном стуле, потеряв из виду Томаса, который, черт бы его побрал, телепортировался с одного конца столовой в другую и сейчас возвышается над нашим столиком как тиран.

– Вставай и идем!

– Привет, Хард, – Кэт дружелюбно приветствует своего одногруппника и подперев щеку ладонью выжидает.

– Привет, Кэт, – Том выдавливает из себя слова приветствия, опаляя ее леденящем взглядом, что нисколько не смущает обладательницу изумрудных глаз. Раздражение британца пожирает его изнутри. Но всё что он может – это тихо беситься, негодуя, что кто-то вмешивается в наши отношения.

– Майя, идем!

Хард готов поставить себя в неловкое и невыгодное положение, потеряв остатки авторитета в глазах своих сокурсников и все ради того, чтобы увести меня подальше от парня, который по неосторожности улыбнулся мне больше двух раз. Томас берет меня под локоть и насильно поднимает на ноги, хотя я и не сильно противлюсь. Но выходка британца привлекает ожидаемое внимание.

– Ты спятил? Я разговаривала! – И что теперь мои друзья подумают? Что я живу по указке Харда? Но признаться мне по вкусу публичное проявление ревности Тома.

– Ты флиртовала! – он зло шипит на меня, опасаясь любопытных глаз. И несмотря на злостный шепот, он привлекает внимание нескольких студентов, которые заинтригованно косятся в нашу сторону, впитывая происходящее как губки, чтобы на следующей утро разнести весть о том, что Хард ревнует одну девушку.

– Что? Да как ты вообще разглядел с другого конца столовой, что я делала?

– Твой милый смех и это невинное похлопывание ресницами, когда собеседник тебе симпатизирует! – Томас выдыхает и одной рукой упирается в дверцу шкафу, а вторую ставит на пояс, показывая свою уязвимость и одновременно готовность до конца отстаивать свою неприступность.

– Мой смех милый?

– Ты не слушаешь меня, Майя! – я довела до ревности самого Томаса Харда!

– Ты мне мстишь за то, что я не дал тебе в душевой?

– Пф-ф-ф…– моё чувство самодостоинства наглым образом задето и его застали врасплох. – Слишком много чести, Хард! – в попытках реабилитироваться, напуская на себя надменный вид. – Ты был груб со мной! И это после всего, что я позволила тебе сделать со мной, – обиженно дую губки и вся злость с надменностью испаряются с лица Томаса. – Я тебе доверяю, а ты позволяешь себя срываться на мне, когда твоё настроение внезапно изменилось, – отчитываю его как мальчишку и вижу отблеск грусти в карих глазах. – Но твоя ревность мне приятна, Том, – сложив руки на груди, вызывающе смотрю на британца, чье лицо сводит от тихой злобы, и прелестная улыбка расцветает на моих губах.

– Я тебя убью, Майя! – Хард прижимает меня своим телом к шкафчикам, вызывая шум в коридоре.

– Если ты меня убьешь, то кого ты будешь трахать? – дразнящими движениями цепляюсь за ремень и спускаюсь ниже к паху. Хард отвратительно влияет на меня. Я веду себя вульгарно непристойно.

– Потому что как мы выяснили, на других девушек у тебя уже не стоит, – кокетливо целую его в подбородок, подливая масла в огонь. Хард начинает задыхаться и смотрит на меня голодным взглядом, жалея, что не дал мне желаемого ещё и в раздевалке. Он обнимает меня за талию и сжимает бока.

– Не смей лапать меня у всех на глазах! Это вульгарно и пошло! – отталкиваю назойливого британца, возвращая себе свободу и с гордо поднятой головой и с осанкой непреступной львицы оставляю Харда в университетском коридоре.

В мое отсутствие Кэт распиналась о своей вечеринке, подробно рассказываю Уиллу все, что она запланировала и намеривалась осуществить. Он пытался вставить свои замечания и поделиться мнением, даже пытался спорить с ней, но безнадежно проигрывал. Завидев меня, Кэт махнула головой и задержала взгляд на моем лице, убеждаясь, что все в порядке. Конечно, все в порядке! Хард униженный и оскорбленный стоит в коридоре и придумывает план мести. Сажусь на свое место и на мгновение погружаюсь в непринужденную атмосферу грядущего праздника, обсуждения которого приносят Кэт больше радости, чем непосредственно само торжество. Уилл забывает о своей подружке и сосредотачивает свое весьма навязчивое внимание на мне, безобидно улыбаясь. До пары до времени, пока Хард как скала не вырастает у меня за спиной и улыбка Уилла сменяется маской ужаса.

– Ты уже вернулся, Том? – прыскаю от смеха, находя в замечании Кэт толику сарказма, прекрасно осознавая, что ступаю по тонкому льду и выбешиваю его величество Неприступность своим поведением. Томас обжигает сокурсницу взглядом, достойно отвечающую улыбкой на его попытки испепелить ее. Уилл в ужасе смотрит на меня во все глаза и с каждой секундой его интерес ко мне возрастает в геометрической прогрессии, даже несмотря на присутствие Харда. Парню надоело жить! Мне, кажется, тоже, потому что с безучастным выражением лица поднимаю голову, с искренностью смотрю на своего гневного обожателя и невинно пожимаю плечами, демонстрируя свою непричастность. Ноздри Харда раздвигаются от сдержанного и прерывистого дыхания, а сузившиеся глаза сканируют меня, вызывая дрожь. Я непоколебимо удерживаю позиции своей невиновности, и мило улыбаюсь. Манерность моего поведения окончательно выводит Томаса. Он хватает меня за кисть, поднимает на ноги к удивленным охам и ахам всех студентов и уводит из столовой. Я успеваю только прихватить свой рюкзак и второпях забросить на плечо. Репутация Харда и так трещит по швам, но после сегодняшнего представления на глазах у всего университета, окончательно перестает существовать.

– Помедленней, Хард! – еле поспевая за разгневанным и потерявшим контроль британцем, я едва успеваю переставлять ноги, подстраиваясь под быстрый шаг Тома. Он толкает тяжелую дверь плечом, выталкивает меня на улицу и следует за мной попятам, прикрывая мои тылы и напрочь зарывая свой авторитет в землю. Подхожу к его машине, резко разворачиваюсь на пятках, и Хард впечатывается в меня на полном ходу.

– Ты снова ревнуешь, Том? – лукаво лыблюсь, попадая своим вопросом в самую цель. Хард негодующе таранит меня взглядом, не зная, что ответить, дабы сохранить остатки своего контроля над ситуацией.

– С чего вдруг мне ревновать тебя, Майя? – напыщенная надменность Томаса вызывает у меня приступ смеха, но я деликатно сдерживаюсь, чтобы не разрушить и не пошатнуть его самообладание.

– С того что своими выходками ты окончательно развеял ореол свой неприкосновенности, – шокированный моим заявлением и застигнутый врасплох столь возмутительной правдой, Хард открывает и закрывает рот как выброшенная на берег рыба.

– Просто сядь в машину, Майя, – он устало трет виски и закрывает глаза, но я не поведусь на эти жалкие уловки. Он просто хочет оставить последнее слово за собой.

– Нет!

Спорить и перечить Харду – сродни бесплатному адреналину, который в последнее время я принимаю огромными дозами.

– Майя…

– Поцелуй меня, и я сяду в машину, – губы разъезжаются в самодовольной улыбке, а Хард не знает куда деться во избежание неизбежного. Топчется на месте как школьник, прожигая взглядом у меня дыру на груди. Наши препирательства на университетской стоянке привлекают внимание любопытных зевак. Это не так интересно, как вспыльчивость Тома в столовой, но тоже сцена, заслуживающая пристального внимания экспертов, отвечающих за студенческие сплетни.

– Том, мои губы ждут поцелуя, – выпячиваю губки чуть приблизившись к плотно сжатым губам британца и обнимаю его за талию, засовывая руки в задние карманы брюк. Хм, Хард, у тебя хорошая, упругая задница! Расплываюсь в улыбке и выразительно смотрю на брюнета. Он сдается и целует меня самыми кончиками губ, но даже этого хватает, чтобы мое тело затряслось, желая большего. Публичное проявление ревностной заботы и стремление показать всем и каждому, что я принадлежу ему – это одно и в этом есть своя прелесть, но нежный поцелуй на стоянке около автомобиля, как в старых романтических фильмах – это совершенно другой уровень наших непонятных отношений.

– Теперь сядь в машину, – оторвавшись от моих губ, он галантно открывает переднюю дверь в салон, и я сажусь на переднее кресло рядом с водителем.

– И чего ты этим добилась? – Томас заводит автомобиль, выруливает с парковки и выезжает на пустую дорогу.

– Меня просто поцеловал самый популярный и желанный парень университета, который теперь ходит у меня под каблуком! – Хард резко бьет по тормозам, и несколько раз дернувшись машина останавливается как вкопанная. Я со всей своей заинтересованностью перевожу томный взгляд на Томаса, разыгрывая удивление. Он сверлит дорогу взглядом и до побеления костяшек сжимает руль, полагаю, представляя на его месте мою шею.

– Никогда больше такого не говори!

– Как скажешь, Хард, – его передергивает от моей покладистости и состроив недовольную мину он переключается на дорогу.

– Куда мы едем? – прислонившись лбом к окну, рассматриваю проносившееся мимо нас дома, магазинчики и кафетерии.

– Загород на пару дней.

– Неправильный ответ, Хард! Мы едем на ужин к твоему отцу, потому что ты ему обещал, – заинтересованно разглаживаю подол юбки, чувствуя неприятные мурашки, ползущие по шее. Если бы Томас мог убивать взглядом…

– Я ничего ему не обещал. Это ты меня заставила, – сдержанно рявкает на всю машину и хватается за руль как утопающий. – Зачем тебе вообще всё это нужно, Льюис? – Том называет меня по фамилии только когда предвидит своё поражение, но поспорить со мной для вида обязан. Брюнет устало потирает глаза и взлохмачивает волосы.

– Еще один сраный ужин, который я не переживу. И виновата будешь ты, Майя! – игнорируя дорогу, Хард смиряет меня леденящем душу взглядом, и я судорожно сглатываю, испытывая настоящий страх. Своими руками я подталкиваю Томаса к налаживанию отношений с родным отцом, потому что мои безвозвратно потеряны и уничтожены.

– Ты прав! – с важным видом послушной девочки киваю головой.

– Что? – от удивления Хард аж вскрикивает. Но я сохраняю самообладание и не позволяю себя даже лёгкой улыбки.

– Это твой отец и ваши с ним отношения. Ваша семья. Я не имею права лезть и указывать, что делать, поэтому решай сам.

– Я знаю, что ты делаешь, Майя, – сползаю по спинке кресла и лениво перевожу взгляд на Томаса, совершенно не понимая, о чем он говорит. – Хочешь выставить меня бесчувственным подонком, чтобы всю жизнь припоминать мне об этом? – Мы планируем так долго разыгрывать чувства или они уже стали настоящими? – Мы поедем на ужин.

– Как скажешь, Том. Это твой выбор, – миловидно улыбаюсь и поглаживаю Харда по колену. – Я хорошо выгляжу? – разворачиваюсь вполоборота и расправляю плечи, выпячивая грудь и слегка двигаю ей.

Хард гулко сглатывает и обсматривает меня плотоядным взглядом, закусывая нижнюю губу.

– Ты выглядишь как девушка, которая я умудрился трахнуть в этой жутко неудобной юбке, – и моё липовое самообладание испаряется, когда Хард склоняется ко мне и сладко целует в шею, щекоча кончиками жестких волос подбородок и щеку. От наслаждения прикрываю глаза, что не остается без внимания кареглазого негодника.

При свете дня дом мистера Харда выглядит весьма дружелюбно и величаво. Особняк из белого камня смотрится роскошно и богато, как и полагается представительному и состоятельному человека. Окна нескольких спален выходят на дорогу. Одна из них – комната Харда, в которой я нашла его в ту ночь.

Вдоль подъездной дорожки высажены цветы в горшках. Зеленый газон ухожен и коротко пострижен. Это мой первый визит и официальное знакомство с его отцом, что меня немного волнует.

Хард паркуется около парадных дверей и чертыхается. Из машины выходит с перекошенным от недовольства лицом. Я уже жалею, что заставила брюнета поехать на ужин, мечтая забиться под коврик и переждать бурю.

– Идем! – сражаясь с накатившей злостью, Томас открывает дверь и пропускает меня вперед, подталкивая быстрее зайти в дом.

Вся на иголках и жутко переживая, переступаю порог дома, в котором уже было. Как оказалось, незаметно проникнуть ночью легче и проще, чем сделать всё правильно.

Хард демонстративно хлопает дверью и даже бровью не ведет, наслаждаясь моим замешательством.

– Том! – мистер Хард залетает в коридор с широкой улыбкой на лице и не обращая внимания на хмурое выражение лица сына, сгребает его в охапку крепких, отцовский объятий. Он облачен в белоснежную, отглаженную рубашку и черные брюки. Человек при положении должен всегда выглядеть достойно.

Томас отнекивается и противится как ребенок, но стойко и мужественно выносит объятья родного человека, до глубины приятные и нужные ему.

Я хихикаю как дурочка, нарываясь на испепеляющий взгляд своего негодника.

– Майя, рад тебя видеть, – Теодор кротко приобнимает меня за плечи и светится от счастья, бросая многозначительные взгляды на сына, и кивает, одобряя его выбор.

Томас весь пунцовый от неловкости момента сгорает от стыда и не знает куда деться. Авторитет главного подлеца и ловеласа окончательно раздавлен!

– Взаимно, мистер Хард, – улыбаюсь, а сама неосознанно ищу ладонь Томаса, чтобы вцепиться в него и не отпускать. Никогда.

– Здравствуй, Том… – словно прекрасное видение или призрак из прошлой его матери вырастает за спиной мистера Харда. – Майя, – тонкие линии губ растягиваются в любезной улыбке. Совершенство в женском обличии. Для сегодняшнего ужина Табита выбрала темно-алое платье, выгодно подчеркивающее её стройную талию и грудь. Туфли на шпильке придают ей стервозности и холодности. Роскошной копне мелких кудряшек позавидует любая девушка.

Томас бледнеет и срывается с места как дикий хищник, желая убить эту женщину. Но я крепко обнимаю его за руку и преграждаю путь. Стеклянным и помутненным от ярости взглядом Хард смотрит на женщину, что бросила его, поверх моей головы.

– Том… – кладу ладонь на щеку и заставляю его взглянуть на меня. Брюнет рвано дышит и хватается за мою талию словно я – его единственное спасение. Защищаю от злой и бессердечной тети.

– Молодец, ты снова облажался, папа! – вкладывает всю боль и презрение в одно предложение, пропитывая каждое слово ядом.

В глазах мистера Харда блестят горькие слёзы, но он угрюмо молчит, принимая всю накопившуюся боль сына. Понимает, что снова поступает неправильно. Действует за спиной Томаса, надеясь спасти давно потерянную семью.

– Мы вас ждем, – вместе с матерью Томаса мистер Хард скрываются в гостиной, давая нам немного времени. Но Том в таком состоянии, что мне потребуется вечность, чтобы успокоить его.

– Он ведь мне обещал! – брюнет обреченно шипит мне в губы, еще сильнее впиваясь в бока. От неприятной боли морщусь.

– Как он мог снова пригласить её? – Хард смотрит на меня открытым взглядом ребенка, искренне непонимающего поведение взрослого. Его отец поступает весьма рискованно и либо он отчаявшийся глупец, либо просто идиот!

– Надеется? – глажу Томаса по спине и целую в подбородок, стараясь хоть как-то скрасить ужасную ситуацию.

– Я делаю это только ради тебя, Майя, – выпускает меня из объятий и отходит на расстояние, чтобы собраться с духом. Раздышаться и научиться сражаться с яростью самостоятельно.

Когда я успела из девушки, которую Хард просто трахает превратиться в девушку, ради которой брюнет идет на такие жертвы?

– Значит защита курсовой прошла успешно? – мистер Хард аккуратно подбирает нейтральные темы для беседы за ужином, но тяжело непринужденно болтать, когда вокруг такое напряжение. Ножом можно резать.

– Более чем, – заправляю прядь волос за ухо и краснею, чувствуя пронизывающий взгляд карих омутов и горячее прикосновение ладони Томаса, что ползет вверх по ноге, задирая подол. Ну, отлично, хоть одна тема веселит этого засранца!

– Какие планы на Рождество, Майя? – Теодор улыбается, а в уголках глаз собираются мелкие морщинки.

– Никаких. Проведу праздник дома с бабушкой, – отпиваю глоточек вина. Странный получается ужин: двое беседуют, выдавливая из себя по слову, а двое готовы убить друг друга. Интересно, мистер Хард специально посадил Томаса напротив матери? Проверяет его выдержку? Ну так она у кареглазого дьявола отсутствует и, если он сорвется, виноват будет только отец Тома.

– А родители? – бестактности этой женщине можно позавидовать! Хард реагирует молниеносно на мерзкий вопрос матери и мне почти кажется, что от желания защитить меня он готов вонзить ей нож в сердце.

– Моя мама умерла, когда мне было пять лет, а с отцом мы не общаемся, – гримасническая улыбка застывает на губах, а холодный тон напоминает этому жалкому подобию матери, что у неё появился достойный собеседник или противник.

– Потому что он поднимал на тебя руку? – откуда она знает? По моему блуждающему взгляду этот монстр в человеческом обличии понимает, что я мучаюсь догадками.

– Я должна была узнать получше о девушке, которая врывается в чужие дома посреди ночи, а университетские коридоры – лучший источник информации. – Вот же сучка! Табита неоднозначно ведет плечами и ее тонкие губы искривляются в ухмылке.

Мистер Хард покрывается испариной и не знает, как выкрутиться. Всё на что он способен одарить меня извиняющимся взглядом. Томас вообще пышет злобой и словно дремлющий вулкан готов к извержению, чтобы заживо похоронить под слоем пепла свою мать.

– Ну, кто-то кого-то бьёт. Кто-то кого-то бросает. У всех свои недостатки. – Шах и мат! Вальяжно откидываюсь на спинку стула и прищуриваюсь, сканирую взглядом изменяющееся выражение лица этой высокомерной женщины и медленно потягиваю красное полусладкое.

Табита хмыкает и прячет дрогнувшие губы в глотке вина. Обстановка за ужином накаляется всё сильнее, и если раньше драться с родной матерью хотел только Хард, то сейчас он отошел на второй план. Я сама не против дать волю кулакам!

– Напряженная получается беседа, – Табита выпячивает губы, нервно постукивая наманикюренными пальчиками по столу.

– Оно исходит от вас, – вино придает мне храбрости!

Хард горделиво лыбится и постоянно бросает на меня восхищенные взгляды. Я вступила в открытую словесную перепалку с его матерью и в глазах Томаса я сейчас божество, сошедшее с небес.

– А разве твоя жизнь не превратилась в сплошной сгусток напряжения после того, как ты связалась с моим сыном, Майя? – вино в бокале предательски закачивается и мне незачем спрятать дрожащие губы.

Том следит за нашим разговором и вертит головой туда-сюда, как зрители на трибунах за теннисным мячиком.

– Вы о нем ничего не знаете! – до хруста стекла стискиваю фужер на тонкой ножке, испытывая лютую ярость. Не замечаю того, что готова драться за этого несносного подлеца, поспорившего на мою девственность. Но готов ли Томас?

– Я помогу убрать со стола, Теодор, – как она изящно ушла от разговора! Эта черта характера передалась и Харду!

– Я тоже, – веду себя совершенно никак леди и порывисто вскакиваю на ноги. Забираю тарелки с едой, к которой они не притронулись, у Томаса и мистера Харда, и следую по пятам за черствой женщиной. На заднем плане слышу, как Том переговаривается с отцом, и готов примчаться мне на помощь. Мистер Хард его останавливает, мотивируя тем, что в женские разговоры лучше не вмешиваться. Замечательно, моё столкновение с матерью британца сблизило его с отцом!

Табита смеет лезть мне в душу. Оценивать моё состояние. Давать советы, когда бросила своего родного сына. Сильнее неё ненавижу только то, с каким презрением она смотрит на Харда. Маленькому Тому нужна была мама. Он ведь ждал её. И дождался ее возвращения спустя столько лет. Только вернулась уже не мама, а чужая и незнакомая женщина. Но маленький Том уже давно вырос, превратившись в высокомерного и бесчувственного подонка. И только мне одной удалось подобрать ключ к его сердцу…

Подавляю желание разбить тарелку о кудрявую голову Табиты!

– Считаешь меня монстром? – намывает тарелки и передает их мне. Я стою за спиной и вытираю посуду сухим полотенцем.

– Я не хотела обидеть тебя, Майя, – Табита оборачивается, но воду не выключает. Не хочет, чтобы наш разговор слышали. – Я не монстр. Поступила неправильно и наделала ошибок, но я была молода, – удрученно хмыкает, понимая, что ее слова меня не трогают. – Хотя это не оправдание. Мне хочется наладить с ним отношения…

– Поверьте, у вас не получается. Совсем. – Дотираю последнюю тарелку и теперь моим рукам нечем заняться, и я скручиваю и мну кухонное полотенце.

– Том не подпускает меня, а ты действительно хорошо его знаешь, – Табита поправляет свои кучерявые локоны. – Я не хочу, чтобы он сломал твою жизнь. Ты знаешь его слишком хорошо и знаешь, он не задумываясь причинит тебе боль.

Хочу возразить, но не нахожу нужных слов.

– Не делай его смыслом своей жизни, Майя.

Поздно, Хард уже стал смыслом моего существования!

– Прости меня если я обидела тебя, – с материнской нежностью гладит меня руке и сердце предательски екает от боли. Еще помнит прикосновения ласковых маминых рук.

– Нужно было как-то вывести тебя на личный разговор, – Табита улыбается и задерживает взгляд своих шоколадных омутов на мне.

Женщина за ужином и сейчас рядом со мной – два совершенно противоположных человека. Что если Табита просто боится показать себя настоящую и раскрыть свои чувства перед Томасом? Зная его, он плюнет ей в душу не задумываясь. Да, она заслужила, но моё мнение о ней стремительно меняется! Поэтому она пыталась разузнать обо мне, чтобы убедиться, что ее сын в надежных руках? Хард этого не одобрит если узнает, что я проникаюсь симпатией к его матери.

– И я не хотела грубить вам…

– Хотела, – она звонко хохочет, и я нахожу её смех приятным. – Ты готова была драться за него. Но готов ли он? – Она читает мои мысли?

Хорошая вышла встреча. Сначала Томас не убил собственную мать и отца в придачу за предательство и его неуместные попытки собрать воедино несуществующую семью. Потом я впечатлила брюнета своим поведением настолько, что он готов целовать мне задницу.

– Спасибо, что уговорила его, Майя, – мистер Хард держит меня за руки и награждает теплой отеческой улыбкой. О таком отце я всегда мечтала: добром, заботливом и любящем.

– Приезжайте ещё.

– Слишком часто начали видеться, – Хард громко бубнит на всю улицу, вызывая у нас приступ смеха. Этот мальчишка нуждается в семье сильнее, чем думает.

Пока я прощаюсь с его отцом и матерью, Томас сбрасывает белый чехол с новый машины и садится за руль. Когда он успел обзавестись новым автомобилем? Но я слишком устала, чтобы думать о такой ерунде. Семейный ужин меня вымотал. Стоило мне сесть в салон автомобиля и отъехать от дома, как эмоции накрывают с головой. Я слишком долго сдерживалась и держала всё в себе. Хотела казаться сильной в глазах взрослых, а на самом деле я такой же разбитый ребенок.

– Прости, Том… – хлюпаю носом и захватываю ртом воздух. – Я заставила тебя пойти. Не нужно было этого делать. Просто я пытаюсь компенсировать отсутствие своего отца налаживанием твоих отношений с отцом. Это эгоистично. – Рукавом блузки утираю слёзы и вытираю нос.

Странная тишина пугает, а отсутствие реакции Харда – недобрый знак. Возвожу на брюнета заплаканные глаза и через пелену слез вижу, что Томас изумленно таращится на меня с открытым ртом.

– И тебе снова пришлось увидеть с матерью.

– Продолжай, Майя. Слушать твои признания вины – это так волнующе, – лукаво ухмыляется и заставляет меня улыбнуться. – Ты же у нас всегда права и никогда не признаешь обратного. Но слушать твои стоны приятнее, чем тихий плач, – Томас изворачивается и кладет горячую ладонь мне на щечку, разглаживая застывшие слёзы на коже.

– Куда мы едем сейчас? – вытираю глаза и машу ладошками, остужая заплаканное и раскрасневшееся лицо.

– Загород.

– Но у меня с собой нет никакой одежды! – прихожу в себя и оглядываюсь назад, печальным взглядом провожая теряющиеся из виду магазины одежды. Проклятье!

– Расслабься, Майя. Я обо всем позаботился, – Томас смотрит в зеркало заднего вида и проследив за его взглядом, обнаруживаю на заднем сиденье мою сумку с моими вещами!

– И как ты попал в мой дом? – во мне закипает злость! – И когда? – лихорадочно прокручиваю в голову ужасно длинный и насыщенный событиями день.

– Так же, как и в прошлый раз, Льюис, – на секунду отрывает взгляд от дороги, оценивает мою реакцию и расплывается в ухмылке. – После тренировки.

– Я действительно проспала несколько часов после… – трахаться в маленькой библиотечной комнате меня не смущает, а говорить об этом в слух, так я вся сгораю от стыда.

– Не удивительно.

– Значит ты ворвался в мой дом, снова, и рылся в моих вещах, Хард? – меня сотрясает от ярости и ужаса происходящего. – Я поставлю решетки на балконную дверь и окна, и ты никогда больше не попадешь в него! – ору на всю машину и буквально рву на себе волосы от досады и раздражения. Сильнее бестактного проникновения в мою спальню меня злит только бесцеремонное покушение на мои вещи. Он рылся в моих вещах, открывая и закрывая ящики комода в поисках необходимой, по его мнению, одежды. Ничего особенного в моих шмотках нет. Они самые обычные и классические. Хард сказал бы, что моя одежда заунывная и скучная. А вот нижнее белье весьма…

– Не переживай, Майя, твоя одежда настолько неброская, что я едва поборол сонливость, когда искал нужное. А вот твое нижнее белье меня порадовало, – отвечая на мои неозвученные мысли, Хард расплывается в пошлой улыбке. Меня трясет от злости, и я бью его по руке, наплевав на все правила безопасности за рулем, испепеляя взглядом сумку с вещами на заднем кресле. Яростно открываю бардачок с вещичками Харда и роюсь, при этом испытываемое удовольствие не сравнимое с тем, что чувствовал Том, перебирая мое белье. Чертов извращенец! В бардачке ничего интересного и компрометирующего: ни грязных журнальчиков, ни пачек с презервативами.

– Что ты делаешь? Роешься в моих вещах? – Хард насмехается надо мной и в открытую ржет, даже не старается сделать вид, что разочарован своим поступком.

– Делаю вид, что занята делом, чтобы лишний раз тебе не врезать, – огрызаюсь и захлопываю долбаный бардачок, в котором нечем поживиться. Том фыркает и остаток пути не нервирует меня своими возмутительными заявлениями относительно моего гардероба. Я немного остыла и успокоилась, а бестактные шуточки кареглазого хорошо снимают напряжение. Жутко хочется расспросить Харда о месте нашего путешествия, но я строю из себя оскорбленную до глубины души, поэтому не могу удовлетворить свой интерес. И всю дорогу терзаюсь нетерпением.

Уже смеркалось, когда мы подъезжали к дому и Хард остановил автомобиль на забетонированной парковке, заглушив двигатель. Он вышел из машины, прихватив не только сумку с моей одеждой, но и с продуктами. Я молчаливо следую за ним, не задавая лишних вопросов. Томас открывает дверь и жестом приглашает меня первую войти в дом. Немного помедлив, захожу внутрь и сразу попадаю в просторный коридор, переходящий в большой холл, который одновременно служит и кухней. На полу расстелен ворсяной ковер и прежде чем ступить на мягкий и теплый пол, снимаю обувь. Осматриваюсь и привыкаю к новому месту. Хард по-хозяйски ставит пакеты с едой на стол и быстро разбирает полные сумки, расставляя все по полочкам в кухонных шкафчиках, а часть еды убирает в холодильник. Моя сумка с вещами стоит на диване в просторной комнате с панорамным видом на небольшое озеро. Диван расположен напротив камина. И как должно быть приятно в холодную пору лежать и греться у огня. Справа стоит двуспальная кровать. А в другой части спальни-гостиной я приметила выход на балкон.

Абсолютно другая атмосфера в сравнении с особняком мистера Харда. Здесь больше воздуха, простора и спокойствия. Уголочек рая Томаса Харда.

– Мне здесь нравится, – мой голос возвращает Харда в реальность, и немного растерянно он смотрит на меня, не находясь с ответом. Он выглядит как беззаботный и застенчивый мальчишка, впервые оставшийся наедине со своей девушкой. Эта шальная мысль греет мне сердце и улыбнувшись, переключаю внимание на свою одежду. Расстегиваю молнию на замке и детально изучаю аккуратно сложенные вещи. Если бы я заранее не знала, что это сделал Хард, я бы никогда не поверила, что все вещи в сумке выбраны им.

– Я подумал, что для отдыха за городом тебе понадобятся удобные и домашние вещи, – обратив внимание на мое замешательство и ступор, Томас решает прокомментировать свое предпочтение вещам, что он затолкал в мою сумку. Я действительно обнаруживаю спортивные штаны, лосины, шорты, старенькие и растянутые футболки, которые своей длиной прикрывают и задницу, теплую толстовку и теплые носки. Самое сексуальное из всего набора – это комплекты белья и то скорее всего, потому что они просто приглянулись Харду. В целом вся моя одежда, выбранная Томом – домашняя, уютная и теплая. Меня захлестывает горячая волна любви и я торопливо отвожу взгляд в сторону. Не хватает еще слез, появление которых смутят меня и повергнут в шок Харда. Так или иначе мне придется объяснить ему, что меня так сильно тронула и растрогала его забота. Но нет, при нем я плакала лишь один раз…

Подхожу к застеленной кровати, поворачиваюсь спиной и снимаю юбку и блузку вместе с бюстгальтером, аккуратно сложив вещи на комод рядом. Как по мановению волшебной палочки Хард выглядывает с кухни, лениво подпирая стену.

– Подглядываешь, Хард?

– Смотрю на то, что принадлежит мне.

– Звучит довольно грубо и безвкусно, Том, – довольный моей реакцией он хмыкает, возвращаясь к своим делам на кухне. Теперь я смогу переодеться, не чувствуя сопящее дыхание возбужденного самца. Предпочтение отдаю футболке серого цвета и спортивным черным шортам на резинке. Выгляжу по-домашнему уютно, как и хотел Томас.

– Чем я могу помочь? – усаживаюсь на высокий стул с интересом поглядывая на шеф-повара Харда.

Поесть на семейном ужине не получилось. Кусок в горло не лез. Сейчас, когда тревога и волнения поутихли, я понимаю, что жутко голодная.

– Можешь нарезать салат. – Том кладет передом мной доску и нож. Мытые овощи уже лежат на столе. Сначала нарезаю крупными кубиками огурец, следом идет помидора и вместе незамысловатые ингредиенты отправляются в тарелку для салата. Встаю со стула, достаю из холодильника брынзу и заправляю свое кулинарное творение, добавив немного соли и перца.

– С каких пор ты готовишь, Хард? – слизываю оставшийся сок помидоров вперемешку с белым сыром с ложки и заинтересованно жду, снова восседая на своем стуле.

– С тех пор как захотел есть.

На сковороде приятно шипят и скворчат мясные стейки, за прожаркой которых Хард тщательно следит, время от времени кончиком вилки приподнимая куски мяса, оценивая степень готовности. На соседней конфорке тушится стручковая фасоль. Столь аппетитный аромат жареного мяса и овощей витавший по всему дому вызывают болезненные спазмы в животе и рот наполняется слюной.

– Я рассчитывала на более содержательный ответ, что-то вроде, – настраиваю интонацию своего голоса максимально похоже на голос Томаса и продолжаю: – После того как ты появилась в моей жизни, я всячески пытаюсь тебя впечатлить, – при этом я жутко гримасничаю, распинаясь в своих признаниях, то и дело прикладывая правую руку к сердцу для пылкого звучания. Хард сдержано фыркает. Я попала в десятку!

– Что-то здесь не чисто? – барабаню пальцами по столешнице и вскакиваю со стула как оголтелая. Обхожу стол и хожу взад и вперед за спиной Томаса, подозрительно следя за ним. – Что ты сделал с высокомерным и самовлюбленным парнем, который никогда в жизни не стал бы готовить девушке ужин? – облокачиваюсь локтями на стол и моя задница неизбежно выделяется.

– Что тебе опять не нравится, Майя? – с абсолютным спокойствием Хард интересуется моими мотивами вывести его на чистую воду, но моя пятая точка мешает ему сосредоточиться и он постоянно косится на объект своего беспокойства.

– Нет, мне все нравится. – Выпрямляюсь и Томас испускает благодарственный выдох. Больше моя сексапильная попка его не отвлекает. В противном случае Хард бы не закончил приготовление ужина.

Сажусь на стол, болтаю ногами и наблюдаю как Том помешивает фасоль и переворачивает мясо, сверля его спину взглядом.

– Что? – не выдерживает моего молчания и требует немедленных объяснений своими прищуренными карими глазищами.

– Заботливый и милый Хард, – его спокойствие улетучивается, сменяясь обескураженностью, челюсть отвисает от удивления и попытки брюнета вернуть самообладание идут прахом, – так лучше звучит! – спрыгиваю со стола и возвращаюсь в гостиную, оставляя Томаса переваривать полученную информацию.

Уже из гостиной со всей заинтересованностью эксперта, разбирающегося в железяках на колесах, который раз за день удивляю Томаса:

– Кстати твой новый автомобиль мне нравится больше, – Хард оборачивается и с неподдельным удивлением смотрит на меня. – Что? То, что я девушка не означает, что я не заметила новой тачки, что бережно стояла у отца и ждала своего часа. Когда ты только успел?

– Купить новую машину, когда у тебя в кармане каждый день лежит целое состояние – дело простое, – даже неудосужив меня вниманием, Томас полностью сосредоточен над своим мясом, тщательно следя за тем, чтобы оно окончательно подрумянилось и не перегорело, превратившись в жесткий кусок. Чертов богач!

– Что станет с автомобилем Брэда? – Том зависает и движения его, как в фильме с замедленными действиями, выглядят комично. Он встряхивает своими густыми кудряшками и опомнившись, возвращается к своим делам.

– Неважно.

Вот и поговорили!

Ужин в исполнение Харда – кулинарный сытный шедевр, из-за которого у меня заметно округлился животик. Тушеная стручковая фасоль в сочетание с сочным прожаренным стейком – в полной мере удовлетворяет мой голод. К моему скромному салату почти никто из нас не притронулся, кроме меня, отдавшей дань уважения моим трудам. Приятное завершение ужина – бутылка вина. Захмелев от первых двух бокалов, я сижу рядом с Хардом на диване, положив голову ему на плечо.

– М-м-м, – блаженно мычу и вытягиваю ноги на мягкий пуфик, испытывая такой кайф. – Чувствую себя котом Гарфилдом из фильма, – замутненные карие глаза с веселым блеском смотрят на меня, а губенки расплываются вне сдерживаемой улыбке. Отвечая на удивление Харда продолжаю своей хмельной монолог: – Меня любят, кормят и никому не отдают! – Томас прыскаю от смеха, допивает остатки вина в своем бокале и ставит на маленький столик.

Не знаю наверняка любит ли меня Хард или нет. Говорить об этом в слух опасно. Опасно в первую очередь для меня самой. Рано или поздно наши отношения закончатся и велика вероятность, что всё что мне достанется – это разбитое сердце и неоправдавшиеся надежды. С другой стороны, если бы Хард абсолютно ничего ко мне не чувствовал, то не стал бы вмешиваться и накрепко контролировать мою жизнь, выдавая это за заботу. Пожалуй, это способ проявления собственной заботы. Немного грубой, резкой и собственнической. Однако, слова его матери терзают моё сердце.

– Она не имела права спрашивать тебя об отце, – Хард поглаживает мою ногу, извиняясь за вопрос матери. – И я наверно никогда не смогу в полной мере осознать того, как он поступал с тобой.

– Это в тебе говорит алкоголь или ты действительно проникся? – поворачиваю голову и рассматриваю идеальный профиль британца, который не скрывает горькой ухмылки.

– Это обостренные пьяные чувства. Но если я говорю лишнего, то закроем эту тему.

– Какая приторная забота, Хард, – пихаю кулачков его в бок и в награду получаю лучезарную улыбку и беззаботный смех счастливого человека. Может быть он впервые по-настоящему счастлив? И это впервые происходит рядом со мной. А может в нас просто говорит алкоголь и все происходящее сейчас не на трезвую голову завтра превратится лишь в туманное воспоминание.

– Он бил меня в надежде на то, что каждый новый удар ремнем уничтожит наше с мамой сходство. Ничего не менялось и отец бил мне еще сильнее. – Я не оправдываю отца. Возможно, мне просто хочется, чтобы сказанное вслух действительно было правдой. Машинально обхватываю себя за плечи, а правую ладонь прижимаю к левому боку, где скрыты шрамы. Хард вне решительности сжимает мое плечо, неотрывно смотря на лунные пятна света, отражающие в озере.

– Сначала я никому не говорила, потому что во всех других отношениях он был хорошим отцом. – Снова оправдания, предназначенные для меня. Томас презренно морщится и сильнее сдавливает плечо. – Он заботился обо мне, – и бил! – Впервые я рассказала всю правду спустя десять лет после смерти мамы, – звенящая тишина застывает в воздухе и Хард с ужасом и переполняющим гневом смотрит на меня, не впечатленный моим героизмом. Мой поступок он воспринимает как вверх человеческой глупости. Прожить десять лет под одной крышей с этим человек – это срок. Опасные преступники отбывают наказание в тюрьме меньше.

– Я была маленьким ребенком и отчаянно верила, что однажды папа изменится. Но этот день не наступил. После того как я все рассказала, бабушка подала в суд и стала добиваться опеки. – Я никогда и никому об этом не говорила раньше. Ни одной живой душе. Ну почему все мои «впервые» случается с Хардом?

– Какие у тебя отношения с ним сейчас?

– Никаких. Мы не виделись уже несколько лет. – От одной мысли, что мне придется встретиться с отцом, чтобы посмотреть в глаза человеку, который так со мной обращался, меня бросает в дрожь. Встряхиваю головой и зажмуриваю глаза, отгоняя неприятные мысли, пытаясь совладать с легким головокружением.

– Мои проблемы с отцом кажутся мне несущественными, когда твой отец такой… – Хард пытается подобрать более корректное слово, чертыхается, не справляясь с задачей и деликатно помалкивает. – Даже моя недомамаша, отказавшаяся от меня, одуванчик.

Заливисто смеюсь в голос и терплю Харда за волосы.

– Твой отец пытается понять тебя и уже за одни попытки он заслуживает уважения и помощи с твоей стороны, – мой голос звучит безучастно. Перекрестные темы о плохом и хорошем отцах – не та беседа, которую я хочу продолжать.

– Хотя сегодня он поступил некрасиво по отношению к тебе и должен был предупредить, что твоя мама тоже приглашена на ужин.

– Он знает, что тогда бы я вообще не пришел, – Томас почесывает затылок и выругивается, когда понимает, что защищает отца.

На моем лице сияет ослепляющая, пьяненькая улыбка, а сказанные слова правильно влияют на Харда. Вот что его бесит! Я вижу его насквозь и способна манипулировать, но исключительно на благо его.

– Я плохой сын. И у нас с отцом натянутые отношения, – Хард обреченно вздыхает и трет глаза. – Мне понравилось, как ты защищала меня перед матерью, – ластится ко мне как сытый кот и задевает носом мочку уха, щекоча огненным дыхание кожу на шее.

– А как называются наши отношения? – меняю тему в опасном направлении и чувствую, как мышцы тела британца натягиваются и напрягаются. Этот разговор опаснее, чем все вместе взятые беседы о наших отцах.

– А у всего должно быть название? – лениво и с неохотой вопрошает Хард, которому по вкусу тот вид отношений в которые мы играем.

– Я просто хочу понять, что между нами.

– Ты мне так и не ответила… – Томас замолкает на полуслове. Договаривать не обязательно, я и так прекрасно знаю, что он имеет в виду.

– Мой ответ тебе либо не понравится, либо ты разозлишься, – встаю, чтобы уйти! Уйти от разговора, от ответа и от требовательности Харда. Но он хватает меня за кисть, разворачивает, усаживается к себе на колени и заводит мои руки за спину.

– Говори! – он встряхивает меня, пристально всматриваясь в черты моего лица, силясь отгадать ответ, который я утаиваю.

– Я влюбилась в тебя, – хватка рук Харда слабеет, но мои запястья он не выпускает. – Не знаю, когда это произошло, за долго до всего или после, но это мой ответ. – Томас потерянно смотрит в пустоту, сквозь меня, отрешенным взглядом. Он хмурится и его брови сдвигаются к переносице в недоумении, всякий раз, когда он мысленно прокручивает мой ответ. Реакция Томаса очевидна. Он желал услышать от меня эти слова, но теперь не знает, что делать с моим признанием. Лучшим способом я избираю оставить британца в покое и встаю с колен, не встречая яростного и пылкого сопротивления со стороны парня, которому я только что призналась в любви.

Озорные солнечные лучи проникают в спальню и ласково касаются лица своими теплыми прикосновениями. Лениво жмурюсь, зеваю и перекатываюсь на спину, приоткрыв один глаз, пытаясь разглядеть нарушителя моего сна. Вчера я заснула в одежде. Где-то внутри теплился огонек надежды на то, что Хард заботливо переоденет меня в спальную футболку. Знаю, глупо! Но надежда умирает последней, а я проснулась в тех же вещах. Хард спит рядом, лежа на животе. Правая рука лежит сверху на подушке, а левая сжимает кончик одеяла и прижата к лицу. Голова повернута в мою сторону. Он спокойно и размеренно дышит, напрочь лишенный всех переживаний, которые одолевают меня.

Поднимаюсь с постели и потягиваюсь, расправляя затекшие мышцы спины. Обхожу постель и сажусь на самый край кровати, наблюдая за мирно спящим Хардом. Внутри меня поднимается горячая волна нежности и любви, которая пока особо никому не нужна. Кладу ладонь и поглаживаю его спину, опасаясь, что он проснется и мне придется объяснять порыв своей нежности. Томас посапывает. Глубоко вздыхает, сквозь сон чувствуя прикосновения и шумно выдыхает. Веду пальцами вдоль позвоночника, следя за подрагивающими сонными мышцами спины и улыбаюсь как дурочка. Хард начинает ерзать на животе, и я подскакиваю на ноги, молясь чтобы он не проснулся. Пытаясь успокоить свое бешено колотящееся сердце, быстренько достаю из сумки лосины и свободного покроя футболку, переодеваюсь и схватив первый попавшийся плед под руку, ухожу на балкон.

Солнце стоит высоко и опаляет кожу, но прохладный ветер, задуваемый с озера регулирует температуру на улице, позволяя оставаться на свежем воздухе. Расстилаю плед на деревянные полы и сажусь. Спортивная медитация – единственный вид физических нагрузок, который мне по силам. Можно подумать, переосмыслить вчерашние события и в очередной раз убедиться, что Хард не способен по достоинству принять мои чувства и оформить свои чувства в слова.

– Давно ты проснулась? – Томас громко зевает и стоит за моем спиной в дверях. Вся медитация насмарку! Сердце снова бьется в груди как потерпевшее, точно почувствовав присутствие своего хозяина, которого оно безмерно любит. Что за глупости?

– Недавно, – продолжаю делать вид, что усиленно занимаюсь спортом. Усиленно просиживаю задницу, не желая встречаться взглядом с Хардом. Он глубоко вздыхает. Нервирует меня и требует моего внимания. Как ему удается раздражать меня одним своим молчаливым присутствием? Встаю на ноги и складываю плед. С медитацией все равно уже ничего не выйдет!

– Ты влюбилась в меня до или после? – Хард стоит в дверном проёме, который ведет на присоединенный открытый балкон и в требовательной манере ждет ответа. Сложенный плед выпадает из моих рук, а порывы ветра швыряют ткань по полу. Его интересует только это? Момент, когда всё произошло? Наверное, всю ночь обдумывал свой вопрос!

– Не знаю. Наверное, до. Скорее всего, – мямлю как маленькая девчонка, влипшая в крупные неприятности и поступившая неблагоразумно, признавшись Тому в своих чувствах. Мой ответ заставляет его криво улыбнуться. Он буквально светится как гребаная энергосберегающая лампочка, которая никогда не перегорит.

– Значит, когда я подсел к тебе, чтобы заключить спор, ты уже была влюблена в меня? – он просто упивается своей властью и звучанием этого незамысловатого факта, с таким вкусом смакую признание о моей влюбленности.

– Да, – отвожу взгляд в сторону, сгорая от смущения под пылким взглядом карих глаз британца. На тот момент Хард меня интересовал, не более, чем девушку может интересовать парень, которого она буквально презирала. По крайне мере, так я себе неустанно твердила.

– Почему? – Томас хмурится. На лбу появляются складки. Брови сдвигаются к переносице, и он смотрит на меня как на загадку тысячелетия, так и не раскрывшую свою тайну человечеству.

– По той же причине, что и парень, использующий девушек, признался в своих чувствах и попросил полюбить его, – на одном дыхание выпаливаю ответ, откровенность которого Хард не выдерживает. – А теперь отстать от меня! – отталкиваю назойливого нарушителя моего спокойствия плечом и исчезаю с балкона. Господи, только не ходи за мной Том и не требуй новых объяснений, потому что у меня их нет. А даже если бы и были? Как можно объяснить человеку, который никогда не любил, о влюбленности, разложив все по полочкам событий, чтобы проследить, как и когда это случилось. Я не знаю, как это произошло, но это случилось.

Захожу в ванную комнату и захлопываю дверь, не закрывая на ключ, надеясь, что Хард оставит меня в покое и одновременно уповая на то, что он заявится. Настраиваю воду в душевой, снимаю одежду и встаю под теплые и приятные струи воды, закрыв двери с матовыми стеклами. Подставляю лицо под поток воды из душа и позволяю проточной воде смыть усталость и думы. Слышу приглушенный шум открывшейся двери и вижу движение через матовые стекла душевой кабинки.

– Не смей заходить в душ, Хард!

Меня охватывает дрожь. Делаю воду горячее и стараюсь унять волнение.

– Душ один. Значит мыться будет вместе, – сначала слышится голос, потом открываются дверцы и появляется Томас. Во всей своей обнаженной красе и сверкающий своим спортивным телосложением. Не смотри туда, Майя! Вообще никуда не смотрит! Ты в душе. Вот и занимайся своими водными процедурами.

Хард заходит в душевую, закрывает двери и остатки воздуха испаряются. Стекла запотевают, и я чувствую себя в ловушке, находясь под сексуальным давлением. Томас стоит сзади, не касаясь моего тела, но каждое незначительное движение британца отдается эхом внизу живота. Не то чтобы я раньше никогда не видела Харда голым. Просто сейчас всё иначе. Напряженнее. Я натянута как гитарная струна и готова лопнуть в любой момент от повисшего в воздухе желания и напряжения, которые намеренно игнорируются нами. Томас снимает душ и поливает свое тело, словно меня и нет в душевой, и он спокойненько занимается своими делами. Думаю, он не в первый раз врывается к девушке в душ! Эта мысль меня злит и развернувшись вполоборота, выхватываю у него душ и возвращаю на место, так, чтобы вода лилась только на меня. Я первая заняла эту кабинку, значит и мыться я буду первая! Хмыканье Харда слышно даже за шумом воды. Игнорирую его возмущение. Беру кусок мыла, намыливаю руки, шею, грудь, талию и через раз дышу, боясь коснуться стоящего сзади Тома. Он вырывает мыло из моих рук и подставив ладони под воду так, что его руки находятся по обе стороны от моего тела, намыливает. Забываю, как дышать. Томас абсолютно спокоен.

– Ответь мне хоть что-то, Хард… – мой голос звучит молебно и отчаянно, почти так же, как звучал голос самого Томаса, когда он требовал моего ответа. Том резко впечатывается в мою спину и воздух вышибает из легких.

– Здесь слишком спертый воздух для разговоров, – дыхание британца щекочет ухо, и я покрываюсь крупными мурашками. Надежда на ответ Харда тает как утренняя дымка. Но столь интимная, незнакомая нам обоим близость нечто новое для нас обоих, и я воспринимаю её за ответ. Мыльные ладони Харда движутся вниз по моей талии, останавливаются на бедрах, меняют направление и поднимаются по животу, и я чувствую, как пульс, стучащий в висках, собирается в животе и лихорадочно бьётся о ладони Томаса, которые словно не выпускает его на волю. Кончиками пальцев обводит пупок, и левая рука сдвигается на бок. Перестаю дышать и замираю, прислушиваясь к противоречивым ощущениям, когда Том очерчивает шрамы на левом боку – маленькие, большие, выпирающие и тоненькие как ниточки. Прохладная щека Харда прижимается к моей влажной и пылающей, а его губы целуют разгоряченную кожу на шее, компенсируя удовольствием отголоски боли, что пробуждаются во мне при касании шрамов. Его ладонь медленно ползет вверх, нарочно не задевая напряженной груди, которая так жаждет прикосновений рук Томаса. Он обхватывает меня за плечи, целует мочку уха и тихо шепчет:

– Май^[7]… – на удивление не хватает сил и только сиплый стон застывает плотным облаком в душевой. Льну всем своим естеством к широкой груди Томаса и мурлычу от удовольствия, когда брюнета нежно покусывает мочку уха и шею.

– Раньше, ты меня не интересовала, но сейчас ты – всё что меня волнует.

Нежный, горячий и будоражащий шепот Харда проникает в кровь и встряхивает меня. Сердце бьётся в десять раз быстрее. Теплые ладони накрывают грудь и сжимают. Я откидываю голову на плечо Томаса, приоткрыв губы в тяжелом полустоне и делаю шаг назад, вынуждая британца прижаться спиной к запотевшему стеклу.

– Аккуратней девочка… – он редко меня так называет, да и нет в этом ничего особенного, но из его уст это звучит так чувственно. Хард улыбается мне в шею, и я накрываю его ладони своими, заставляя сильнее сжать грудь. Каких-то несколько минут мы стоим неподвижно, задыхаясь от желания и телом к телу прижатые друг к другу. Ладони Харда стали одним целым с моим телом. Матовые стекла душевой кабинки запотели. Капли воды от душа брызжут нам в лицо и стекают вниз. Томас с неохотой отстраняется и становится прямо передо мной, заглядывая в мои помутневшие глаза. Берет в руки душ и окатывает меня водой, рукой помогая смыть мыло. Сначала он трогает плечи и ключицы, скатывая мыльную воду вниз, прокладывая себе путь через ложбинку между грудей и останавливается на животе. Потом садится на корточки и поливает ноги водой, избавляясь от остатков мыла на моем теле. Прикасается к наиболее чувственным участкам, заставляет меня вздрагивать и смотреть на него сверху вниз. Ладонь Харда проскальзывает между ног, пальцы поглаживают внутреннюю сторону бедра, а струи теплого душа намеренно направляет на комочек нервов, вгоняя меня в краску. Томас поглядывает на меня с блаженной улыбкой на губах. Влажные пряди волос британца прилипают ко лбу, и я зачесываю их назад. Хард выпрямляется и вешает душ на место, позволяя мне восстановить дыхание. Сегодня между нами ничего не будет. Но эта близость интимнее любого секса.

Том протягивает мне мыло и довольно скалится. Все равно он несносный козёл! Выхватываю скользкий кусок, намыливаю руки и кладу свои мыльные ладони ему на грудь, снова забывая, как дышать. Смотрю на брюнета из-под опущенных век и синхронно двигаю ладони в стороны, намыливаю его плечи и грудь. Спускаюсь ниже, дыша с перебоями, и дрожащими пальцами очерчиваю кубики пресса, двигаясь еще ниже в область паха… Хард шумно втягивает воздух через нос и упирается ладонью в стену душевой, стараясь не встречаться со мной взглядами. Он знает, чем это может кончиться! Мне сносит крышу от осознания того, что мои прикосновения влияют на Харда с такой же силой, что и его на меня. Кружу вокруг Томаса, намыливаю спину и добавляю в наши водные процедуры немного остроты ощущений. Кладу ладони на его упругую задницу и слегка сжимаю. Глаза Харда округляются от удивления и неожиданности. А я расплываюсь в широкой и довольной улыбочке. Я еще способна застать его врасплох! Снимаю душ и с головы до пят обливаю его водой, с упоением наблюдая как капли воды стекают по телу Харда, оседают на волос и застывают на ресницах. Но он смаргивает воду и протирает лицо влажной ладонью, приглаживая волосы. Я беру его за руку и прижимаю к своей щеке, трусь о его ладонь, прикрыв глаза от наслаждения. Томас молчаливо упирается своим лбом в мой лоб и обнимает меня за талию. Долго смотрит и ничего не говорит. Моё сердце неистово бьется в груди, точно боится потерять признание и любовь этого человека. Хард целует меня в губы и коленки предательски дрожат. Это другой поцелуй – трепетный, нежный, новый.

Вылетаю из душевой, от греха подальше, завернувшись в махровое полотенце. Сердце грохочет в ушах как умалишенное, страстно желая вновь оказаться под влиянием чар Харда. Перевожу дух и размеренно дышу, но воздух застревает где-то в груди, и я просто открываю и закрывают рот как рыбка. Даже мой первый раз с Томасом не взволновал меня так, как изучение тел друг друга в маленькой душевой кабинке.

– Так куда Кэт тебя позвала? – Да, давай поговорим на отвлеченные темы, и я восстановлю свою эмоциональную стабильность. Хард вытирает волосы маленьким полотенцем. Слава богу, он в джинсах! Но я все еще стою в одном полотенце.

– Она планирует вечеринку по случаю своего дня рождения, – Хард кривится, прикидывая можно ли меня отпускать на очередную пьянку студентов. Но мне не нужно его разрешение! Насупившись, сверлю Томаса подозрительным взглядом.

– Отвернись, Хард!

– Ты серьезно? – его брови взлетают вверх и выпучив свои карие зенки, он удивленно таращится на меня. Томас обижается на то, что я не позволяю ему бесцеремонно глазеть на меня.

– Отвернись, я сказала!

– Ладно, – британец в примирительном жесте поднимает руки и с неохотой отворачивается. Знаю, довольно странно стесняться пристального взгляда Харда, учитывая, что несколько минут назад мы стояли голые под душем, и нас отделял жалкий миллиметр от соприкосновения. Я быстренько скидываю полотенце, надеваю трусики и лифчик.

– А теперь повернись и помоги застегнуть, – придерживаю бюстгальтер и слышу недовольное пыхтение Томаса, мол, какого черта я вообще отворачивался если через пять секунд ты просишь моей помощи. Хард застегивает лифчик и неподвижно стоит за спиной. Теплое дыхание брюнета плавно касается шеи и восхитительные мурашки бегут вдоль позвоночника. От прикосновения и давления широкой мужской груди внизу живота образовывается тугой узел. Томас оглаживает изгибы моей шеи и прокладывает влажную дорожку из поцелуев от мочки уха и до плеча.

– Не начинай, Том, – он мурлычет себе что-то под нос и лыбится, поглаживая низ живота, наслаждаясь своей властью надо мной.

– Как скажешь, Майя, – Хард отходит на расстояние, и кислород проникает в свободное пространство, занимая место британца. Я шумно вздыхаю и встряхиваю мокрыми волосами, отгоняя очередной приступ эйфории.

– Так ты собираешься идти на вечеринку Кэт?

– Конечно. Можешь составить мне компанию, – остаюсь в одном нижнем белье. Хард хмурится и не знаю, что ему не нравится больше, мой внешний вид, который мешает ему сосредоточиться или то, что меня будут разглядывать другие.

– Нет, я воздержусь от посещений студенческих сборищ.

– С каких пор? – собираю мокрые нерасчёсанные волосы в пучок.

– С тех самых, – со сдержанной агрессией отвечает Хард, не желая вспоминать свою последнюю и мою первую вечеринку, которая принесла мне столько боли и неприятностей. Но сейчас я иначе воспринимаю произошедшее. Возможно, если бы не горькая правда всплывшая тогда на вечеринке, мы с Хардом не стали бы настолько близки друг другу. По крайней мере, сейчас я доверяю ему больше, чем раньше.

– Будет лучше если ты тоже не пойдешь, – приказ Томаса звучит как тонкий намек смахивающий на просьбу. Но сложенные руки на груди свидетельствуют о том, что, если я не подчинюсь добровольно, он меня заставит. Чёрта с два!

– Прости, что? – упираю руки в боки, показывая всем своим видом, что я готова к противостоянию. С моей стороны – упрямость, со стороны Харда – чрезмерная опека.

– Я говорю серьезно, Майя. И прошу тебя по-хорошему, – на его лицо набегает грозовая туча, а голос звучит холодно и сдержанно.

– Если я не соглашусь по-хорошему, ты заставишь меня по-плохому? – чувствую, как закипают раздражение и злость, и внутренний огонь приливает к шее.

– Всё-таки ты действительно умная, Льюис, – Хард криво скалится и меня словно обливают ледяной водой. Ненавижу! Чертов собственник со своими чертовыми насмешками!

– Я не пойду на вечеринку Кэт, если ты признаешь, что тебе просто нравится проводить со мной время. Ведь раньше за тобой такого не наблюдалось: целый день в компании одной девушки, которую при этом ты еще ни разу не трахнул, но при этом чувствуешь себя куда более удовлетворенным. – Гримаса злобы вперемешку с отвращением к самому себе, ведь именно из-за своих слов Хард и попал в неугодное ему положение, сводит каждую мышцу его лица. Он пышет ядом, но молчит. И вот на этой молчаливой ноте мы во всем и разобрались. Признания нет, здравствуй вечеринка.

Но я – не я, если не попытаюсь залезть Харду в душу, о существование которой только мне и известно.

– Том? – присаживаюсь на краешек постели и с мягкой улыбкой смотрю на суровое лицо своего мальчишки, показывая, что не желаю обижать его. Кареглазый обращает на меня внимания, принимая мою смиренную позу за извинения.

– Ты никогда не виделся со своим младшим братом? Насколько я поняла, он в этом году заканчивает школу.

– Нет, – лицо Харда сводит судорогой и проступает нескрываемое отвращение.

– И никогда не было желания увидеться?

Знаю, что причиняю ему боль своими вопросами, но никто кроме меня их не задаст.

– Нет!

– Потому что у него есть то, чего никогда не было у тебя, – говорю отрешенным тоном и смотрю прямо перед собой на невидимую точку.

– Заткнись, Майя, – голос Томаса срывается на сдавленный стон раненого животного, и он мечется на месте. Запускает пальцы в мокрые волосы и оттягивает. Скрежет его зубов вызывает табун неприятных мурашек по всему телу. Я привстаю с постели и притягиваю Харда к себе за бляшку ремня.

– Прости, малыш… – покрываю поцелуями его пресс и трусь лицом, вымаливая прощение. – Прости.

Томас обескураженно моргает и медленно опускается на колени так, что наши лица оказывается на одном уровне. Обхватываю его за талию, сцепив ноги у Харда за спиной.

– Тебе нужна семья, – брюнет негодует от возмущения и пытается отвернуться, чтобы не видеть моей уверенности во взгляде. – Пусть далеко неидеальная, но нужна. Сильнее, чем ты думаешь, – большим пальцем разглаживаю складки на лбу.

– Ты бесишь меня как в первый учебный день, когда от желания придушить тебя я снимал стресс в душевой… – как на духу Хард выпаливает своё признание.

– О чём ты? – отодвигаю Томаса от себя за плечи и разглядываю бледного от стыда брюнета.

– Ты можешь сделать вид, что я ничего не говорил? – кареглазый черт покрывается испариной и отрывисто дышит. Стоит у меня между ног и дрожит как пугливый мальчишка, выдавший свой секрет. Чего он не договаривает?

– Что было в душевой, Том? – возводит на меня свои лихорадочно блестящие карие омуты и бегает взглядом по моему лицу. Умоляет оставить его в покое. Но сама мысль о том, что я думаю в правильном направлении меня дико заводит и возбуждает.

– То-о-о-м? – нетерпеливо ёрзаю на постели и от возбуждения у меня соски твердеют под бюстгальтером.

Хард испуганно моргает и нервно сглатывает. Весь красный от смущения.

– Снимая стресс, ты занимался самоудовлетворением? – прижимаюсь лбом к его лбу и опаляю горячим дыханием приоткрытые губы Харда.

– Да… – мой малыш признает свое поражение и звучит так безысходно, что у меня внутри всё стягивает в тугой узел знакомого томления.

– Ты представлял меня? – склоняюсь к шее Томаса и покусываю выпуклые венки.

– Угу… – Хард упирается ладонями в постель и перестает дышать, отдаваясь во власть моих ласк и терзающих вопросов, будоражащих кровь в жилах.

– Что ты делал со мной в своей фантазии? – царапаю ноготками рельефные кубики пресса. Сладко облизываю ухо и зубами оттягиваю мочку. Томас гулко порыкивает. Ему по вкусу быть в моей власти.

– Трахал твой болтливый ротик, – впивается пальцами в мои ягодицы, не прикрытые тканью трусиков.

– Тебе понравилось, малыш? – Хард откидывается голову назад почти лишенный чувств, и я с жадностью припадаю к новым и открытым участкам шеи, терзая зубами дрожащий кадык. – Я хорошо справилась, Том? – хриплые стоны пронзают мою женское естество и мышцы бедер предательски подрагивают, словно хотят еще сильнее зажать брюнета в тиски.

– Да… – Хард обреченно и шумно выдыхает, и утыкается лицом мне в живот, глубоко вздыхая мой запах. Острая волна возбуждения простреливает поясницу, а между ног болезненно гудит. Могу только представить, что Хард вытворял со мной в своих грязных фантазиях!

– Ты меня убиваешь, Майя… – низкий шёпот обжигает чувственную кожу, и мелкая дрожь захватывает тело. Перебираю кудряшки Томаса, заставшего на коленях передо мной.

– Может это моё предназначение – быть твоей слабостью…

– Привет, Томми, – несколько секунд на том конце провода молчат, и я с возмущением смотрю на аппарат связи, негодуя из-за того, что меня не хотят соединять с моим собеседником.

Последний раз я называла его так в своей спальне в день выполнения спора. Хард жутко бесился от столь милого прозвища, не отражающего его суть подонка и альфа-самца.

– И сколько ты уже выпила? – от голоса Харда расплываюсь в глуповатой улыбочке пьяной дурочки и смотрю на телефон с нескрываемой нежностью и любовью. Томас дал обещание отпустить меня на вечеринку при условии, что я буду звонить и сообщать об уровне трезвости своего состояния. И сейчас не видя лица британца, я убеждена, что от еле скрываемого раздражения он закатывает глаза. Взъерошивает свои волосы от разрываемой досады от того, что он не рядом и не в состоянии каждую секунду капать мне на мозг, контролируя каждый мой поступок.

Хард далеко и ничего мне не сделает, а я обладаю полной свободой и возможностью потрепать этому неуравновешенному собственнику нервишки.

– Меньше, чем ты думаешь Томми, – у меня сосет под ложечкой всякий раз, когда я так называю. – Несколько бокальчиков шампанского. И я почти абсолютно трезвая, конечно, не настолько, чтобы не говорить всяких глупостей, но достаточно в себе, чтобы не совершать необдуманных поступков, – Хард тяжело выдыхает в трубку, удовлетворенный моим заверением, а меня пробивает на мелкую дрожь стоит мне услышать дыхание Томаса, от которого безобразные мурашки собираются на затылке и расползаются по телу. – Ты все еще можешь присоединиться и составить мне компанию, – кокетливо кусаю нижнюю губу, словно Том может увидеть. Но он определенно понимает, что я с ним заигрываю.

– Нет, Майя.

– Да ладно тебе, Хард, я практически вешаюсь тебе на шею, а ты так бестактно отказываешь мне.

– Ты всегда вешаешься мне на шею, – фыркаю в телефонную трубку и буквально вижу его похабную улыбочку.

– Ладно, мне пора. Постарайся не скучать без меня, малыш, – и прежде чем Хард успевает воспротивиться и возразить, не желая превращаться в слащавого парня, которому девушка придумывает разные ласковые обращения, сбрасываю вызов и моя внутренняя слегка пьяненькая богиня со съехавшей на голове короной, ликует.

Вечеринка Кэт не похожа на пьяные сборища студентов, что гремят в доме братства или в других домах детишек богатеньких родителей. Кэт задумала провести свой день рождения в кругу своих друзей – и как было приятно осознавать, что в круг ее друзей входила и я – прямо у себя в комнате в общежитии. Не было оглушающей музыки, пьяных воплей и вечной неразберихи, которая возникала на вечеринках. Стоит хотя бы вспомнить мой первый выход в свет и появление в доме братства – сплошные крики, возгласы, дикий смех от избытка алкоголя в крови. Спальня Кэт была достаточно большой, чтобы семь ее верных друзей легко могли найти каждый свой угол – в их числе был знакомый мне Уилл, заинтересованность во мне, которого росла на глазах, но Кэт всячески его одергивает предостерегающим тоном.

– Уиллу башню снесло! Он не может понять, что такая девушка как ты, нашла в таком парне как Хард? – Кэт сидит на своей постели, скрестив ноги, попивая из железной банки пиво. Я сижу напротив на соседней кровати, которую Кэт каким-то образом удалось заполучить, запудрив администрации мозг тем основанием, что у каждой уважающей себя девушки должно быть две постели. Почему именно, она не удосужилась им объяснить! А я просто восхищаюсь ловкостью своей подруги!

– Это самая обсуждаемая новость в университете? – Кэт играет бровями и на мордашке ее скачет хмельная улыбочка. Она никогда не разносила сплетни и слухи, но впитывала их как губка. В этом мы с ней были похожи: я всегда держалась вне интриг, но запоминала деталь каждого скандала и слово в слово слухи, путешествующие по университетским коридорам.

– А ты как думаешь? – не допивает несколько глотков уже выдохнувшегося пива, Кэт открывает новую банку.

– Думаю только ленивый не обсуждает нас, – с пивом во рту она прыскает от смеха и капли хмельного напитка летят мне в лицо. Я хихикаю и поддерживая Кэт, в ответ пью свое шампанское, которое в отличие от напитка моей подруги, полно газиков, уже изрядно ударивших мне в голову.

– Харду кажется нравится такая перспектива? – изгибаю брови в непонимании. – Ходить грозовой тучей и кидаться на каждого, кто плохо на тебя посмотрит.

Слова Кэт заставляют меня задуматься моим опьяненным умом о защите Томаса, который несмотря на ореол свой неприступности, получает немыслимое наслаждение стоя на страже моей безопасности.

– Не думай, что я слишком любопытна и лезу в чужую личную жизнь, Майя, но раз мы типо подруг, я могу иногда проявить чрезмерную заботу.

– Если честно, у нас довольно сложные отношения и я до конца не понимаю к чему они приведут, но… – замолкаю, на миг задумавшись о том, стоит ли продолжать разговор, я и так достаточно разоткровенничалась. Обсуждать наши с Хардом отношения – дело непростое и я не уверена, что кто-то вообще способен понять меня.

– Но рядом с ним ты чувствуешь себя в безопасности, ощущаешь рядом сильное мужское плечо, но которое можно не только упереться, но и вцепиться, ну ты сама понимаешь, – Кэт понижает голос до заговорщицкого шепота и в пошлой улыбочке подрагивают уголки её губ, – и тебе с ним просто комфортно. Комфортно несмотря на все разногласия, ссоры и препирательства, в руках этого обаятельного подонка и вора девичьих сердец. – Мои глаза округляются от удивления, и рот приоткрывается в немом удивление в форме буквы «о».

– Откуда ты…? – одним махом допиваю остатки шампанского и тянусь к наполовине пустой бутылке, чтобы налить еще.

– Одно время я встречалась с парнем, который был сделан из того же теста.

– Что произошло? – Кэт усмехается над моим обеспокоенным взглядом и тоном.

– Мы остались неплохими друзьями. Друзьями, которые неплохо делят одну постель на двоих, – Кэт громко хохочет, привлекая внимание своих друзей, мирно разбредавшихся по углам и погруженных в свои собственные мысли и разговоры. – Ты ведь по уши влюблена, Майя? – обладательница зеленых глаз смотрит на меня с жизненной мудростью, стирая капли конденсата с банки пива.

– Так сильно заметно? – поудобнее усаживаюсь на постели, чтобы скрыть волнение, но сама же себя и выдаю. Грустную улыбку прячу за глотком шампанского.

– Ты светишься. Хард безусловно засирает тебе мозг, но это его особый способ проявления заботы, внимания, и любви. – Кэт говорит о любви Томаса с такой уверенностью, словно брюнет официально заявил ей о статусе наших отношений. Но, кажется, кареглазый обольститель забыл предупредить меня!

– Ну почему хорошие девочки всегда влюбляются в плохих мальчиков? – подруга допивает остатки пива и с какой-то вселенской грустью и тоской разглядывает этикетку, силясь найти там ответ.

– … потому что они способны дать нам настоящие чувства, превратив наши жизни в сплошной вихрь самых противоречивых эмоций… – бормочу тихий ответ себе под нос, которого Кэт разумеется не расслышала, погруженные в свои думы.

Именно это поэтому я так сильно привязалась к Харду. Рядом с ним я чувствую себя живой.

– Сиди здесь, я сейчас вернусь, – поставив пустую банку пива на около кровати на пол, Кэт спустила ноги с кровати, сунул их в мягкие тапки и засеменила, как она выразилась самым что ни на есть интеллигентским тоном настоящей леди, в дамскую комнату. Проводив ее приступом смеха, с бокалом шампанского подхожу к окну и сажусь на подоконник, с задумчивым захмелевшим взглядом смотрю в окно, прокручивая в голове все сказанные слова Кэт о моих чувствах к Харду. Мне действительно нравится его забота, граничащая с помешательством. Нравится его грубость, за которой он скрывает свои самые нежные чувства ко мне. Нравятся его насмешки, которые распыляют и пробуждают во мне желание спорить с ним до трясучки и красного от упрямства лица. Мне нравятся минуты, когда лицо Харда приобретает суровую серьезность и к моему удивлению он начинает открывать мне свои чувства, так долго скрываемые, вкладывая в мои руки свое сердце.

– Майя? – Уилл прерывает мои думы и подсаживается рядышком, желая скрасить мое одиночество. Я выдавливаю из себя дружелюбную улыбку, потревоженная вторжением незваного гостя. Ему кажется, что я скучаю одна. На само деле я нахожусь в мечтательных грезах о самовлюбленном парне, который мне так больше ни разу не позвонил, чтобы удостовериться, что я веду себя прилично. Где твоя хваленая забота, Хард?

– Кэт немного перебрала? – с улыбкой на губах киваю. – Только не говори ей, а то мне влетит.

– Не переживай, – перевожу взгляд и снова смотрю в окно, периодически бросая косые взгляды на экран телефона, который остается неумолимо молчать.

– Значит вы с Хардом действительно… – холодным взглядом осаждаю Уилла, но к великому моему удивлению он призывает остатки храбрости и продолжает неуверенно бормотать свои догадки под нос, – у вас всё серьезно? – Мне хочется наорать на него! Наорать на саму себя и доходчиво высказать своему неугомонному сердцу, что я сама не понимаю, насколько все, что происходит между нами с Хардом, серьезно.

– Думаю, что да.

Я правда так считаю и полагаю, что правда должна поумерить пыл Уилла и заставить его сменить тему разговора. Но он оказался не из робких.

– Странно, что ты заинтересовалась им. – Рассуждения Уилла приводят меня в бешенство. – Ну я хотел сказать, что ты такая интересная девушка, такая уверенная и стойкая, и смешная. Не его типаж. – Мои глаза округляются от возмущения. Да я лучшее, что могла случиться с Хардом!

– Уилл, тебе что за дело с кем я встречаюсь? Не хочу показаться грубой и не хочу тебя обидеть, но мне кажется, это немножко не твое дело. – Мой голос звучит спокойно и весьма дружелюбно для девушки, которая в одиночку распила бутылку шампанского и жаждала с кем-нибудь поцапаться, просто потому что алкоголь буянит в крови, требуя выхода.

– Прости! Ты права, я не хотел лезть в твою личную жизнь, – Уилл добродушно смотрит на меня своими зелеными глазами. Кэт выбирает друзей по цвету глаз? – Просто мне показалось, что все было бы гораздо проще, если бы ты… – он не договаривает свою мысль, но я прекрасно понимаю, что он хочет сказать. Все было бы гораздо проще, если бы я влюбилась в обычного, приятного парня. Но я не хочу просто! Я хочу Харда! Хочу все эти чертовы трудности с его скверным характером и перепадами настроения. Хочу его чрезмерную опеку и страсть, которая просыпается в нем и принадлежит только мне.

– Намного интереснее, когда всё сложно, Уилл, – по-доброму улыбаюсь глазами и накрываю его ладонь своей. Он понимающе улыбается и больше не пытается наставлять меня, давая советы, в которых я не нуждаюсь. В самый подходящий момент, дверь в спальню распахивается и на пороге появляется веселая Кэт. Друзья приободряются, завидев именинницу и их лица расплываются в раскосых пьяных и сонных улыбочках.

– А сейчас все дружненько поднимаем свои ленивые задницы и следуем за мной на крышу смотреть праздничный фейерверк. – Все одобрительно улюлюкают впечатленные таким поворотом событием и недавняя сонливость, и апатия, сменяются нетерпением. – Да, да, я из тех не бедных студенток, которая может позволить себе закатить салют в честь своего дня рождения, – Кэт вскидывает руки к небу и машет ими над головой как маленький ребенок, радуясь собственному сюрпризу, который она себе преподнесла.

– Майя, – она протягивает ко мне руки, словно хочет увлечь в танец, – идем.

– О, нет, нет, Кэт, фейерверки наводят на меня ужас, – делаю испуганное выражение лица. Но я правда побаиваюсь ярких вспышек в небе и искр, падающих словно прямо на голову. – Я подожду вас здесь. – Кэт прищуривается, будто не верит моей отговорке и хочет докопаться до истинной причины моего отказа. Но я непоколебимо настаиваю на своем страхе. Во главе своих друзей они покидают спальню, оставив меня одну. Наедине с собственными мыслями. Мне вдруг отчаянно захотелось домой, и я почти набрала номер Харда, чтобы эта оскорбленная задница приехала и забрала меня. Но внезапно дверь в комнату снова открылась.

– Кэт, ты не заставишь смотреть меня на салют… – оборачиваюсь на шум с широкой улыбкой, и маска ужаса застывает на лице, предательски и так безжалостно и жестоко выдавая все мои страхи. Отвратительный холодок бежит по спине, и немой крик застревает в горле. Да еще и сердце так грохочет в груди и бьется о ребра, норовя вырваться наружу и сбежать к чертовой матери отсюда, спрятавшись в безопасном месте. Лучше бы я отправилась смотреть фейерверк в компании друзей. Пусть даже яркие искры упали бы мне на голову!…

– Привет, Майя.

– Что ты здесь делаешь, Брэд? – он с такой яростью захлопывает дверь, что мое трепыхавшееся от страха сердце застывает в груди и затыкается как испуганный кролик.

– Пришел поздравить сокурсницу. Вижу её здесь нет. – Брэд обводит взглядом комнату, разыгрывая разочарование. – Но я рад и твоей кампании, Майя, – он растягивает мое имя по буквам и меня пробирает дрожь. – Как это Хард отпустил свою игрушку на волю? – он скалится в ухмылке, которая как лезвие ножа полосует мне сердце. Дикий взгляд Брэда пригвождает меня к полу. Отступать некуда. Дальше только выход в окно со второго этажа. Даже эта перспектива приятнее, чем сейчас находится в одной комнате с Брэдом.

– Брэд, чего ты хочешь? – призываю всю свою храбрость и заставляю голос не дрожать, но связки натянуты как гитарные струны и если лопнут, я сорвусь на нервный визг.

– Хард тебе разве не сказал? – у меня холодеет сердце. – Он вернул автомобиль мне. – Вспоминаю наш разговор с Томасом и его нежелание обсуждать этот вопрос. Он просто перевел тему, так мне ничего и не объяснив. В итоге выигранная машина в споре вернулась к своему законному обладателю, хоть и разбитая в хлам. А что будет со мной? Словно прочитав вопрос отразившейся на моем лице, Брэд громко хохочет и даёт мне ответ:

– Все рано или поздно переходит ко мне. Ты надоешь Харду, и он избавится от тебя, как и от всех девушек до тебя… – Его слова эхом разносятся по моему телу и застревают в мозгу назойливым шумом. «До тебя… до тебя… до тебя…». Сколько их было до меня? Я никогда не задавала этот вопрос Тому. Ведь о таком не спрашивают. Возможно, я просто боялась услышать правду и тешила себя надеждой, что стану больше, чем просто девушкой помеченной парнем и предназначенной для удовлетворения его желаний. От приступа тошноты у меня скручивает живот, и я сглатываю слюну снова и снова образующуюся во рту, борясь с желанием заорать и разрыдаться одновременно. Брэд стоит на расстоянии и любуется деянием слов своих, насмехаясь над моей наивностью и глупостью. Я поднимаю взгляд и в глазах моих вспыхивает ярость, обращенная против моего обидчика.

– А ты настолько не уважаешь себя, Брэд, что все вещички донашиваешь за Хардом? – И если слова – это смертельное оружие оскорбленного человека, потерявшего надежду, то они попадают в самую цель. Мне следовала бы прикусить язык! И помалкивать! О, будь я проклята, что позволила когда-то втянуть себя во всё это дерьмо!

Брэд пересекает спальню и оказывается около меня. Хватает за волосы и оттягивает голову назад так, что наши лица на одном уровне. Белки его глаз наливаются красным злобным оттенком бешеного животного. У меня трясутся поджилки, и я молюсь черт знает кому, чтобы он уберег меня. Но если высшие силы и существует, то сегодня они не на моей стороне. Держа за волосы Брэд тащит меня к кровати и швыряет на пружинистый матрас. Я не успеваю увернуться и скатиться с постели на пол. Брэд забирается своей тушей сверху на меня и заводит мои руки над головой, блокируя все мои попытки сбежать. Брыкаюсь под ним, чихвостя его на чем свет стоит, но мои жалкие попытки только распыляют желание Брэда овладеть мной.

– Ты хоть знаешь сколько раз мы заключали подобные споры с Хардом? – губы Брэда зависают около моего уха и от шепота тело деревенеет. – Я уже сбился со счету! – Брэд абсолютно трезв, но опьянен желанием обладать мной. Я пытаюсь выкрутиться и избавиться от давления чужого тела. – Наши споры с Хардом всегда начинаются и заканчиваются одинаково. И он всегда побеждает, потому что только статуя не течет по нему. – Зубы Брэда клацают около моей щеки и противные слюни этого остервенелого животного оседают на моей коже. – Хард всегда выигрывал то, что я ставил на кон. Мои вещи после выполнения пари всегда возвращались мне. Чаще всего Харда уже не интересовали завоеванные девушки. И они тоже переходили мне. – Брэд вдавливает меня в матрас, и поясница ноет от тяжести и боли, и моих жалких движений, направленных на избавление от этого подонка. – Автомобиль Хард мне уже вернул, – его голос звучит отвратительно, а губы касаются напряженных вен на шее, – скоро твоя очередь, Майя. – Меня встряхивает от отвращения и омерзения. Хватка Брэда слабеет и мне удается высвободить руку, нанести ему смачную пощечину за все оскорбления, что он нанес мне. Лицо Брэда становится багровым от ярости, и он перестаёт быть похожим на человека. Это животное, которое может разорвать меня на кусочки. Он встряхивает меня за плечи и рвет мою футболку, оголяя грудь.

– Не трогай меня! – прикрываюсь руками, стараясь спрятать свое тело от пронырливых и злых глаз Брэда. Но ему ничего не стоит вытянуть мои руки по швам и обездвижить. Я кричу и брыкаюсь. Но меня никто не услышит. Прямо сейчас все наслаждаются фейерверком, а я страдаю от мерзкого обращения парня, которому просто стало завидно. Никто не слышит ни моих криков, ни моих рыданий. А Брэд все сильнее придавливает меня тяжестью своего тела, и руки его оскверняет мое тело, касаясь оголенных участков.

– Не трогай! – мой крик тонет в шуме яростно открывшейся двери. Сквозь застилающую пелену слёз и растрепавшись волос вижу чей-то силуэт, который одним уверенным рывком стаскивает с меня Брэда и без лишних слов оба исчезают за дверью. Я скатываюсь с кровати и падаю на пол, пытаясь собрать разодранную футболку в единое целое. Ничего не выходит. Слезы ручьем льются из глаз и обжигают щеки. Обида и злость так захлестывают, что я порываюсь выскочить за дверь и помочь своему спасителю навредить Брэду. Но боль в груди заставляет меня сидеть неподвижно на полу с отупевшим взглядом. Мечтаю лишь быстрее смыть запах Брэда со своего тела. Меня трясёт, и я вся дрожу. Прижимаясь вплотную к прикроватной тумбочке, как будто она может защитить меня, когда кто-то трогает меня за плечо.

– Тихо, тихо, это я, – поднимаю свои красные глаза и встречаюсь со сверкающими карими омутами Харда. Рыскаю обезумевшим взглядом по его лицу в поисках ссадин и кровоподтеков от ударов. Но единственное, что свидетельствует о причиненных увечьях Брэду – это сбитые в кровь костяшки пальцев Томаса. Обеспокоенным взглядом, пытаясь скрыть испуг, он спрашивает разрешения и поднимает меня на ноги, поддерживая за талию. Аккуратно, не навязчиво снимает с меня рваную футболку и надевает свою кожаную куртку и застегивает молнию. Пустым и рассеянным взглядом смотрю сквозь него и позволяю ему делать с собой все, что он считает нужным. Хард выводит меня из комнаты, бережно придерживая за талию, словно я пьяная. И я действительно опьянела… от боли.

Томас гонит по ночной трассе, сосредоточившись на дороге, то и дело бросая на меня косые взгляды. Обида и боль выжигают изнутри, но слезы высыхают, и лицо становится сухим. То, что я не смогла выплакать, теперь рвет меня на части. Меня все еще бьет озноб как при высокой температуре, когда ты укрываешься теплыми одеялами, а тепло, так и не приходит к тебе. Хард включил «печку» в автомобиле. Но это как в случае с одеялами, тепло, так и не проникает в мои закоченевшие конечности.

– Майя… – голос Томаса звучит издалека, словно между нами бесконечная пропасть. – Ты в порядке? – Конечно, я в порядке, Том. Ничего особенного, просто твоему другу загорелось поиметь меня. Вопрос британца оставляю без ответа. Я даже не могу заставить себя посмотреть на него. И только когда машина останавливается около моего дома, я падаю голос:

– Нет, я не хочу домой, – Хард оборачивается и всматривается в мое лицо, освещенное уличными фонарями, ожидая вердикта. На телефоне Тома прокладываю новый маршрут и снова замыкаюсь в себе, разглядывая темноту за окном.

Маленький дом, принадлежавший моей бабушке в котором она провела свою молодость – мое пристанище. Дорога была тяжелой и бесконечной. Из-за сильного ливневого дождя Томас следил за спидометром, не превышая скорости на мокрой дороге. Уютный домишко не претерпел изменений и предстал передо мной в том же виде, что и сохранился в моей памяти. Выскакиваю под проливной дождь и быстрым шагом прячусь от промозглых капель на веранде. Нахожу ключ под ковриком, открываю дверь и ступаю внутрь. Сухую и спокойную обитель. Хард заходит следом и закрывает дверь. Шум дождя на улице тонет в тишине дома и на меня накатывает усталость, поддерживаемая моими верными друзьями – злостью и болью.

– Скажи мне как ты? – голос Томаса звучит непозволительно громко, ударяется о стены и бьется о мою спину.

– Что сказать, Том? – расстегиваю куртку, но не снимаю. Частичка меня чувствуют защиту и покой, находясь в одежде брюнета. Другая часть меня желает сорвать ее с плеч и затоптать, забить ногами как злейшего врага. – Ты втянул меня в это. Все это началось с того дня, как ты подсел ко мне в столовой! Ты втянул меня в это, Том! – он отшатывается назад как от пощечины и смотрит на меня своими испуганными глазами маленького ребенка, который боится. Неужели он боится потерять меня? – Ты вернул ему автомобиль! Когда придет моя очередь? – испуг на лице Харда сменяется злостью и оскорблением.

– Ты могла отказаться. Но тебя взволновала сама мысль о том, что ты можешь управлять мной и держать в своих руках. – Томас надвигается на меня как грузовые тучи, затянувшие небо за окном, поглотив чистый лунный свет. – Ты потешила свое самолюбие, вбив себе в голову, что можешь контролировать меня. И что я, – Хард вплотную прижимается к моему телу, выбивая дух, – могу принадлежать тебе. – Второй раз за вечер моя ладонь совершает рукоприкладство и бьет Харда по лицу, оставляя красный след на щеке.

– Убирайся! – толкаю его в грудь и радуюсь, что смогла сбить британца с ног. – Уходи! Уходи! – из глаз брызжут едкие слезы и сквозь набежавшую пелену вижу смутный силуэт уходящего Харда. Дверь захлопывается. Мое сердце застывает в груди и перестаёт биться, а я почем то продолжаю жить без биения и пульсации куска мышцы в груди. Тупо смотрю на закрытую дверь, и продажное сердце шевелится под ребрами, как запуганное животное, когда я думаю о том, что останусь одна в этом доме наедине со своей болью. Без Харда! Я срываюсь с места и распахиваю настежь дверь. Прохладный ветер бьет в лицо и прищурив глаза, выбегаю на улицу под проливной дождь. Босиком по мокрому асфальту.

– Том! – порывы ветра уносят мой крик прочь и впечатываются в спину Харда, заставляя его обернуться. – Том. – Этого он точно никогда не услышит. Зато он видит меня, стоящую под дождем, босиком на холодном и мокром асфальте, с влажным от слёз и капель дождя лицом, с потерянным взглядом и безнадежно нуждающаяся в нём…

Хард подрывается с места, сгребает меня в охапку и заталкивает обратно в сухой дом, на ходу шепча мне на ухо, отчитывая как маленькое дитя за то, что выбежала в дождь на улицу, да и еще босиком. Томас впечатывает меня в стену, стягивая тяжелую от влаги кожанку и поддерживает за талию, а я, обвивая его ногами, сцепив их за спиной. Горячие губы Харда изучают мою шею и дрожащую грудь, стирая своими прикосновениями запах Брэда.

– Майя… – задыхаясь от эмоций Хард с перебоями дышит и шепчет мое имя, прижимаясь мокрой щекой к моей щеке и позволяя своим рукам разгульный образ жизни по моему телу, которое так мечтало о его прикосновениях.

– Том… – перебираю его влажные кудряшки, пока британец в нетерпении покрывает поцелуями каждый участок моего тела, до которого может добраться. Он держит меня за талию, а я словно ношей, висну в его объятьях, и кладет на постель. Хард застывает на месте. Избавляется от футболки и ползет ко мне, утыкаясь носом мне в шею, а я жадно цепляюсь за его плечи и ноготками скребу его кожу, оставляя красные полосы. Томас стягивает с меня шорты, оставляя в одном нижнем белье. Я извиваюсь под ним, не желая ни секунду ощущать расстояние между нашими телами. Хард подсовывает ладонь под спину и расстегивает застёжку лифа. Отбрасывает его в сторону и уткнувшись в ложбинку между грудей шумно вздыхает, и волна мурашек как электрический ток пробегает по телу. Я прогибаюсь в спине и обнимаю Тома за шею, чувствую его горячее и влажное дыхание. Он поднимает голову и долгим взглядом смотрит прямо мне душу. Ложится рядом, укладывает меня на правый бок, обнимает за талию и прижимается своей широкой грудью к моей спине.

– Сегодня я хочу спать рядом с тобой, Майя, – он зарывается лицом в мои волосы и вдыхает их запах. Его тяжелая рука лежит на изгибе моей талии, а ладонь прижита к ладони, словно стремится замедлить и успокоить мое сердцебиение. Наши соприкасающиеся тела наэлектризованы, напряжены и на грани взрыва и распада на частицы. Ровное дыхание Харда щекочет кожу. Его спокойствие и уверенность передаются мне, и я начинаю дышать размереннее. Накрываю ладонь Томас и прижимаюсь к ней подбородком. Хард целует пряди моих волос и подвигается еще плотнее, хотя это уже невозможно. Я лежу в его объятьях охваченная налетевшим умиротворением. А потом Том заботливо укрывает меня мягким пледом и долгожданное тепло проникает в тело. Но греет меня не клочок ткани, а присутствие Харда…

Хард в моей постели, у меня под боком – лучшее снотворное; его тяжелая рука на изгибе моей талии – лучше любого одеяла. Даже несмотря на то, что перед сном Том укрыл меня пледом, основное тепло исходило от его тела, а мирное дыхание у меня под ухом служило убаюкивающей мелодий. Я спала почти хорошо, до тех пор, пока в мои сны не врывались произошедшие события, трансформировавшиеся в кошмары. Тогда приятная тяжесть руки Харда казалась мне неприподъёмной и придавливающей меня тяжестью тела Брэда. Я ерзала на месте, подсознательно помня, что рядом спит Томас и я не хочу разбудить его. Незаметно пыталась сбросить с себя его руку, принимая ее за своего врага. Щекочущее шею дыхание британца сквозь сон казалось мне мерзким и отвратительным сопением человека, который хотел воспользоваться мной. И я снова пыталась избавиться от присутствия неугодного мне человека, каждое слово и действие которого поднимали во мне волну ужасна и презрения. Вертела головой во сне, надеясь избавиться от непонятного пыхтения под ухом, стерев образ Брэда стоящий перед внутренним взором и преследующий меня даже во снах. Горячее и такое родное тело Харда, несколько часов назад послужившее мне успокоением и забытьем, словно принадлежало другому человеку и каждое незначительное соприкосновение его груди с моей спиной вызывало во мне дикое отвращение и неутолимое желание оттолкнуть этого чужака, вернув себе свободу. Я так боялась Брэда и события прошлой ночи еще были так свежи в моей памяти, что я принимала Харда за него. Горела желанием избавиться от его присутствия, лишь бы притупить этот клокочущий страх в груди и забыться крепким сном.

Иногда, когда мне удавалось заснуть, я бредила и металась по постели как в лихорадке, истекая потом на простынях от испытываемого страха и брыкаясь во сне, пыталась сбросить с себя невидимое существо, которое не давало мне дышать. Хард перекатился на другой бок и моя борьба с неосязаемым врагом его не коснулась. Мне совсем не хотелось просыпаться, смотреть в блестящие и полные тревоги глаза Томаса и объяснить причину своих кошмаров, просто потому что я не хотела говорить об этом. Пытаясь забыться сном, я повернулась на правый бок, обняла Тома за талию и прижалась к нему, дрожа всем телом. Зажмурила глаза как обычно делают маленькие дети, отгоняя свои страхи и задышала в такт дыханию британца.

На утро я проснулась разбитая с тупой головной болью. Отсутствующим взглядом осматриваю комнату и пытаюсь понять почему брюнета нигде нет. Взлохмачивая волосы, тру глаза и обернувшись в простыню лениво поднимаюсь с мягкой постели, заметив под ногами на полу свои разбросанные вещи, прикрытые футболкой Харда. Ее нахождение на полу наводит меня на мысль о том, что её хозяин до сих пор в пределах моего дома. Слышу доносившиеся звуки с кухни и улавливаю тонкие нотки ароматного кофе. Томас занимает положенное ему место на кухне только лишь потому что сам хочет этого, а не по моей просьбе. Он стоит спиной ко мне и кажется даже не замечает моего появления, но только легким движением головы в мою сторону выдает себя. Том выглядит бодро и спокойно для человека чья девушка прошлой ночью едва не подверглась насилию. Глядя на него, такого хозяйственного и заботливого, почти забываю, что я не его девушка. Я лишь средство для достижения цели, которое приглянулось обладателю всего чего он только пожелает. Как любимая и привычная вещица под рукой я подзадержалась в жизни Харда. Эта мысль отрезвляет и заставляет мой недавний порыв обнять Томаса со спины и прижавшись щекой наблюдать, как мой любимый готовит для меня завтрак, рассыпаться в пух и прах. Я молчаливо сажусь на стул и сверлю брюнета немигающим взглядом.

– Ты плохо спала. – Очень серьезно наблюдение, Хард! Особенно для человека, который ни разу не проснулся и не поинтересовался, что именно тревожит его спутницу по постели. Вот подходящее мне описание в жизни британца – всего лишь спутница, с которой он коротает дни и ночи. Раньше мы никогда не спали в одной постели просто так. Если и засыпали бок о бок только от усталости приправленного удовольствием, которое накрывало нас в моменты нашей близости. Вчерашняя ночь была единственной, когда я почти обнаженная спала рядом с Хардом. Просто спала. И ему ничего не было нужно кроме как лежать рядом и обнимать меня. Шальная мысль, пропитанная надеждой, что-то шевелит в моей груди и тепло расползается по все телу как от алкоголя.

– Почему ты не сказал мне, что вернул Брэду машину? – слова ударяются о широкую и мускулистую спину Харда и кажется, что проникают под кожу и впитываются в кровь. Он замирает около плиты без движений.

– Мы об этом уже говорили! – сдержанный ответ Томаса вибрирует по моему телу, вознамерив сбить меня с намеченного пути, разбив мою уверенность.

– Ты сказал, что это неважно! Мне кажется подобное тяжело назвать разговором. – Хард остается неподвижен. Ему не хватает ни смелости, ни духу, чтобы повернуться и лицом к лицу столкнуться с моим гневом, болью и нанесенным оскорблением.

– Потому что это неважно, Майя! – Томас рявкает и разворачивается на пятках, пуская в меня убийственные молнии, которые нейтрализуется и теряют свои силу сталкиваясь с холодным блеском моих глаз.

– Брэд считает иначе. Как выразился твой друг, – рябь отвращения пробегает по лицу Томаса, – ты вернул ему автомобиль, потому что всё, что ранее принадлежало ему, так или иначе попадает обратно в законные руки владельца. – Встаю со стула, поддерживая простыню как подол свадебного платья. Такая глупая и одновременно прекрасная мысль уязвляет меня и лишь усилием огромной воли я сохраняю леденящее, почти безразличное спокойствие. – И все девушки, которые участвовали в споре не по своей воле, а таких было достаточно, – карие глаза британца округляются как у ослепленного оленёнка на трассе, который тупо таращится на водителя не в состоянии сдвинуться с места, – после развлечений с тобой переходили Брэду. Да, да, твой друг мне все рассказал, – мой голос звучит расчетливо и надменно, словно я рассказываю давно известную мне историю, которую позабыли, но сюжет которой все также ранит сердце и причиняет боль. Я хочу причинить боль Харду! Хочу, чтобы он хотя бы раз в жизни, по-настоящему испытал то ужасное чувство, которое как крыса без разрешения селится в тебе и грызет изнутри! Даже несмотря на то, что благодаря Томасу со мной не случилось самого страшного, я хочу нанести ему болезненный урон. Откровенно говоря, Хард спешил не мне на помощь и появился он в нужное время в нужном месте не потому что я перестала ему звонить, а потому что его съедала ревность, как бы то, что принадлежит ему не попало в чужие руки. Стечение обстоятельств сделало Харда героем!

– Когда теперь придет моя очередь перейти другому? – Томас до скрежета зубов сжимает челюсти и желваки пульсируют под туго натянутой от напряжения кожей. Он готов сорваться с места и придушить меня за мои же слова, не желая никогда их больше слышать.

– Этим же заканчиваются ваши споры? Ты теряешь интерес к девушке и передашь её своему другу, который вовсе принимает не подачки, а запасается очередным оружием против тебя самого, выставляя тебя подонком так бесчувственно использующего бедных девушек, потерявших голову от любви. – Хард сжимает кулаки и одному Богу известно, о чем он думает и какое преступление мечтает совершить. В своих мыслях, полагаю, он уже несколько раз убил Брэда самыми изощренными способами.

– Чего ты добиваешься, Майя? – спокойный тон кареглазого дьявола заставляет меня вздрогнуть, и я несколько раз обескураженно моргаю, приготовившись к словесной перепалке. На мои оскорбления Хард всегда отвечает заносчивыми фразочками или оскорбляет в ответ, и мы всегда были в равных положениях. Сейчас я нападаю, а Томас даже не обороняется, принимая всё сказанное за неоспоримую истину.

– Я хочу правды! Расскажи мне как всё было.

– Ты и так знаешь, что мы с Брэдом менялись девушками, точнее сказать, я отдавал ему своих потому что они мне надоедали, – Хард говорит с ленивой неохотой, растягивая каждое слово, причиняя боль моему сердцу. Недавняя злость испарилась и место её занято теперь высокомерием и насмешливостью. Передо мной стоит Хард, который несколько месяцев назад подсел ко мне в столовой и втянул меня в спор. Но я могла отказаться! Так почему же я сделала этого? Почему не сказала «нет»?

«Потому что ты самоуверенная идиотка!»

О, только тебя мне сейчас не хватало! Но к величайшему сожалению, моё подсознание абсолютно право. Я втянула себя во всю эту историю и винить кроме себя некого. Хотела выпендриться и самоутвердиться, доказав себе, что такие как Хард могут принадлежать одной девушке? Браво, Майя, ты этого добилась! А теперь пришло время платить. И расплачиваться я буду своим сердцем.

Справедливо!

– Майя, ну почему мы всё обо мне да обо мне? – от игривого и веселого тона Харда у меня сводит живот. – Я настолько подонок, что ты даже не успела обдумать ответ как с твоих нецелованных губ сорвался утвердительный ответ, а твои ноги раздвинулись быстрее, чем ты поняла, что от тебя требуется в споре, – оскал обрамляет его безобразно привлекательные губы, обнажая белоснежные зубы, словно он вот-вот наброситься на меня как хищник на беззащитную жертву и разорвет на кусочки. – Я такой негодяй, Майя, – у меня звенит ушах и неприятные мурашки атакуют мое тело. – А сама ты такая аморальная сучка, что только из-за того, что тебя в жизни никто не трахал, ты позволила это сделать мне. – Последние слова Харда смешиваются со звоном пощечины и прежде, чем я успеваю понять смысл произошедшего, правая щека Тома краснеет и на коже проявляется след от моей ладони. Я хорошенько приложилась к его поганой роже! Он двигает челюстью и трёт щеку, насмехаясь над моей детской выходкой, которая не приносит никаких результатов. Я только лишний раз демонстрирую свою зависимость от слов человека, которого желаю придушить на месте и чьё мнение обо мне слишком важно для меня.

– По крайней мере, я не валялась у тебя в ногах и не просила тебя меня полюбить, – улыбка сползает с лица Харда, а на смену самоуверенности подонка приходит новое, неведомое ранее ему чувство, оскорбление задетого достоинства человека, чью просьбу о любви не отвергли, но и не приняли всерьез. Томас как будто бы повзрослел на несколько лет и словно что-то погасло не только в его взгляде, но и в нём самом. Мои слова оказались куда более жестокими, чем всё что сказал мне Хард. Я привыкла жить в одиночестве. Никого не любить и не быть никем любимый. Я выживу если Харда не будет в моей жизни. Раньше же его не было. А вот Томас не справится и вернуться к прежней своей жизни, если в ней не будет меня, не сможет. Он зависит от меня больше, чем я от него. Раньше я этого не понимала.

– Ты до сих пор об этом помнишь? – Опять моя призрачная надежда трещит по швам и насмешливый голос Томаса как лезвие ножа пронзает сердце. Он откидывает голову назад и громко хохочет развеселенный хорошей шуткой, которую обязательно перескажет друзьям. – Я потешил твоё самолюбие! Неужели ты правда подумала, что мне нужна твоя любовь? – глаза шипит от наворачивающихся слез, но никогда в жизни я больше не позволю этому человеку увидеть своих слез. Не после всего, что он мне наговорил. Второй раз за день я ошиблась, когда подумала, что Хард зависит от меня. Всегда и во всем от него зависела я и продолжаю зависеть…

– Убирайся! – вместо крика из сдавленной груди вырывается лишь тяжелый выдох и с губ срывается одно лишь слово. Хард в примирительном жесте поднимает руки вверх, как когда-то в доме у озера, и уходит с моего пути с шальной полуулыбкой удовлетворенного парня, которому доставляет удовольствие причинять страдания девушкам.

На плите стоит сковорода с омлетом, горелый запах которого свидетельствует об испорченном завтраке, призванного скрасить утренние часы. Точно также как сгорел омлет, также прямо сейчас горит и моя жизнь…

После ухода Харда прошло две недели. Первая неделя казалась не принесла никаких изменений, ни эмоциональных, ни душевных. Я просто жила той размеренной жизнью, которую вела до встречи с британцем. В первые дни своего весьма приятного одиночества мне пришлось позвонить в университет и воспользовавшись своим положением выдающейся студентки, попросить о небольшом больничном и это в самый разгар зимней сессии. Репутация хорошей и ответственной студентки сыграла свою роль, и мисс Кёртис сказала, чтобы я не беспокоилась. Получить автоматы почти по всем дисциплинам, когда на тебя молится весь преподавательский состав, легко. Однако в разговоре я все равно ссылалась на недомогание, вызванное сильной простудой, которую мне так и не удалось вылечить до конца. Настойчивый тон Аманды убедил меня в том, что за мои труды перед университетом красивая оценка будет стоять на против всех дисциплин. Настоящая же причина моего отсутствия спокойненько разгуливает по университетским коридорам с самодовольным видом, особо не терзаясь муками совести.

Несколько дней я упорно старалась не замечать саднящего чувства в области груди и не обращать внимания на давящую тишину вокруг, то и дело поглядывая на молчавший телефон. Я жила в своем механическом существовании, делая всё то, что должен делать человек, чтобы оставаться или хотя бы походить на разумное и вменяемое существо: готовила себе еду, не испытывая особой радости ни от готовки, ни от употребления пищи, неоднократно убиралась в доме, несмотря на то, что пыль даже не успевала скапливаться в самых труднодоступных местах, регулярно гуляла и дышала свежим воздухом как послушная собачонка, научившаяся гулять без хозяина. Долгими часами лежала на диване и таращилась в потолок, периодически поглядывая на свой телефон. Я не ждала бесконечных звонков. Я ждала одного единственного звонка. И в этот момент я поняла всем своим существованием, что я скучала по Харду. Нет, хуже! Я не скучаю по Харду, а элементарно страдаю от его отсутствия. Все что я делала самостоятельно, принимая это за нормальную жизнь человека, я позволяла Томасу делать за меня. Он впервые приготовил мне завтрак после утренней ссоры с отцом и моей первой ночи, проведенной в его доме. Хоть он и показывал всем своим видом, что старается не для меня, ему это нравилось. Потом завтрак от британца вошел в привычку и повторялся снова и снова как традиция влюбленной парочки. Хард готовил на моей кухни после безумной ночи в моей спальни, когда он так бесцеремонно и нагло ворвался в мой дом через балкон; в своем доме, когда за кухонным столом я проверяла нашу курсовую; в доме на озере Томас впервые приготовил для меня ужин. Он предпринял попытку даже здесь скрасить плохие воспоминания вкусным завтраком, но всё пошло под откос.

Воспоминания о ссоре с Хардом сжимают моё сердце в холодные тиски и мне хочется тихонечко забиться в угол, и скулить от обиды. Наша словесная перепалка походила на хорошо отрепетированный драматический спектакль двух актеров. За моими репликами полными нескрываемой злости, обиды и боли, брошенных в лицо Харду, следовали насмешливые и высокомерные ответы кареглазого дьявола, парировавшего мои словесные атаки. У каждого из нас была одна цель – причинить боль другому. Мы знали слабые места друг друга. И как это не иронично, я – слабое место Харда; он – моё, и причиняя немыслимую боль своими словами, мы использовали друг против друга всё, о чем когда-то говорили и чем делились в минуты близости. Мы так искусно подбирали и обдумывали каждое следующее слово, что почти не замечали той боли, что приносили нам наши собственные речи. Только когда спектакль закончился, все реплики были сказаны и опустился занавес, мы почувствовали воздействие сказанных слов. По крайней мере я. Ручаться за чувства Харда и пытаться их предугадать – трата времени. Находясь рядом с ним, я не всегда могла разобраться в бушующих и переполняющих эмоциях брюнета. На расстоянии он вовсе казался мне таинственной загадкой, которую мне никогда не удастся разгадать.

Первые дни недели Хард мне не звонил, и моя тоска сменилась раздражением и ревностью. Прекрасно понимая, что зачинщица скандала – я, это не помешало мне перенести всю ответственность за ссору на мужские плечи Томаса. Наоборот, я всячески убеждала себя в том, что только Хард повинен в нашем столкновении, и моя злость на то, что он не звонил мне выталкивалась дикой ревностью. Я не знала где он и с кем проводил время. Мучаясь фантазиями, которые рисовало мне моё воспаленное воображение, изводила себя думами о том, что Хард нашёл утешение в постели другой девушки, ни секунды, не задумываясь над тем, что нас связывало. Потом я вспомнила взгляд его потухших карих глаз, когда намеренно напомнила Томасу о том, что именно он попросил меня полюбить его. И во мне затеплился огонёк надежды, который не заставил себя долго ждать: Хард позвонил спустя три дня после отсутствия. В тот момент я лежала на диване и проклинала брюнета на чём свет стоит, но стоило телефону зазвонить, как я подскочила со своего налёжанного места и сев на самый край свалилась на пол, сбив на ходу маленький столик на котором и лежал телефон. На экране высветилось имя британца, вопиюще кричавшее на меня и призывающее немедленно ответить на звонок. Сначала я хотела сделать это незамедлительно, а потом во мне зашевелилась женская гордость и я дождалась пока абонент, настырно ожидающий услышать мой голос, сам не сбросит звонок. Хард не добился желаемого, экран телефона потух, и моя одичавшая богиня возликовала. Еще один звонок повторился спустя пять минут. Британцу очевидно и в голову не пришла мысль о том, что я могла намеренно игнорировать его пылкое стремление поговорить со мной. Звонить мне в любое удобное и подходящее для него время считалось для Харда нормальным. А вот мне не отвечать на его звонки – это уже ни в какие ворота. Будь мы в хороших отношениях и не разделяй нас километры, хотя откровенно говоря, расстояние его не остановило бы, Том примчался бы ко мне на своей новёхонькой тачке и отчитал бы как девчонку за то, что я не беру трубки. Но мы в ссоре и всё что остается Харду – сходить с ума от неведения и беситься.

Очаровательный брюнет захвативший в плен моё сердце и поселившейся в моих мыслях звонил мне каждый божий день по несколько раз на дню. Его мальчишеская настойчивость меня веселила, и гордячка внутри меня ликовала как умалишённая. Признаюсь, меня раздирало немыслимое любопытство и от желания узнать, что же Томас так рвался мне сказать, чесались руки. Ближе к выходным британец прекратил атаковать меня своими звонками, и моя жизнь снова погрузилась в тишину.

В первые выходные без Харда и его звонков, я дала себе слово больше не думать об этом несносном подонке так глубоко засевшим в моем сердце и не ждать его звонка, несмотря на то что у меня была возможность с ним поговорить, но я неустанно отклоняла её. Коротая время, я вновь принимаюсь за уборку и на этот раз пыль удачно вовремя накопилась в тех местах, до которых нелегко добраться и нужно потратить больше обычного времени, чтобы всё сияло чистотой. Погруженная в домашние хлопоты, я не сразу обращаю внимание на внезапно заигравшую приятную мелодию. На экране снова высвечивается имя британца и на этот раз я сразу отвечаю на звонок, немного нервничая. Интерес узнать об истинной причине звонка Харда так усиливается!

– Соскучился, Хард? – слышу недовольное ворчание и кряхтение парня, чьи мысли и чувства какая-то девчонка видит на сквозь.

– Ты слишком большого о себе мнения, – Томас говорит замедленно, обрывая и оставляя слова недосказанными, что наталкивает меня мысль о его нетрезвом состоянии.

– Хард, ты пьян?

– А ты думала почему я тебе звоню? Конечно, я пьян, Майя! – в подтверждении своих слов мне удается расслышать бульканье в телефонной трубке. Алкоголь из бутылки успешно перебрался в организм Томаса. – На трезвую голову я тебе никогда бы не позвонил.

– Хочешь сказать, что всю неделю, что ты атаковал меня звонками, ты был пьян? – Конечно, нет! Это ложь во спасение исчезающего авторитета Харда! Стремление кучерявого брюнета дозвониться до меня было обдуманным. Томас что-то недовольно бормочет себе под нос, но с ответом не находится и пыхтит в трубку как старенький паровоз. Я попала в десятку!

– Почему ты не отвечала на мои звонки?

– Ты всегда звонил не вовремя, Том, – представляю и вижу, как рябь пробегает по его напряженному лицу и с каким упоением он слушает звучание своего имени на моих губах. – Я была занята.

– Чем? – он сдержанно рявкает, заставляя моё тело вздрогнуть и самопроизвольно прикрыть глаза от растекающегося возбуждения. Будь Хард рядом, я бы уже давно была под ним!

– А чем ты занимался целую неделю без меня? – довольная улыбочка расстегивается на губах, а сердце трепыхается в груди, боясь услышать неприятный ответ.

– Ревнуешь, девочка? – голос Харда звучит как горячий растопленный шоколад, который оседает на кончиках моих губ и слизывая его языком, проглатываю, смакуя приятное послевкусие. – Не стоит. Я может быть и подонок, но не кобель, – лыблюсь как влюбленная дурочка. – Да и встречаться с двумя девушками сразу – весьма утомительно. – Несносный козёл!

– Больше не вижу смысла продолжать наш разговор! – Он позвонил, только чтобы позлить меня!

– Майя, подожди… – моё сердце предательски ёкает в груди и голос британца больше не звучит так самоуверенно как несколько секунд назад. Теперь он полон печали и тоски, пропитанный болью. – Всё что я наговорил тебе – было сказано сгоряча, чтобы в ответ на боль, которую ты нанесла мне, причинить ту же боль тебе. – Томас замолкает, переводит дыхание, собираясь с духом, чтобы продолжить свой монолог. – Я заслужил всё то что ты сказала мне. – А я была не готова к такому повороту в нашем разговоре. Мне казалось, что, напившись и добившись беседы со мной, Хард начнет качать права, но никак не признавать свою вину и соглашаться со мной. – Мне стоило с самого начала рассказать тебе всю правду, – он тяжело выдыхает и для храбрости снова обращается за помощью к спиртному. – И мне жаль, что я втянул тебя в свою дерьмовую жизнь, – Томас залпом допивает бутылку и по звуку слышу, что он ставит её на пол к своим пустующим собратьям.

– Когда ты протрезвеешь, ты будешь думать иначе.

– Возможно. Но только ты видела меня по-настоящему пьяным и уязвимым настолько, чтобы не потребовать любых признаний, сыграв на моих чувствах.

– Где ты сейчас, Том? – я тру влажные глаза, а голос мой звучит надломлено.

– Дома. Ты же знаешь, что я пью только в одиночестве.

– Или при мне.

– Или при тебе. Я бы очень хотел сейчас оказаться рядом с тобой, – через расстояние чувствую теплую улыбку Харда, которая согревает мне душу. Я могла бы просидеть так целую вечность: с телефонной трубкой в руке, слушая размеренное дыхание британца. Но еще один протяжный вздох британца, и я не смогу устоять, попрошу его приехать. А время еще не пришло. Еще слишком рано…

Молчаливо сбрасываю вызов и оседаю на мягком коврике, постеленном на полу как одичавшая и тоскующая по ласкам своего хозяина собачонка. Даже не помню, как сменила место положения. Разговор с Хардом сильно меня пошатнул. Вызвал эмоциональную встряску, с которыми тяжело справиться в…

Приглушенный стук в дверь возвращает меня в реальность. Я тупо моргаю, плохо соображая. Стук повторяется, но мне так лень вставать и открыть входную дверь, проявив радушие незваным гостям.

– Открыто! Заходите! – кричу достаточно громко, чтобы меня услышали с улицы и снова погружаюсь в свои мысли, пялясь на телефон.

– Девчонки! Я её нашла! – до боли знакомый голос заставляет вздрогнуть, молниеносно разрушая мой ореол неприступности. Поднимаю взгляд и вижу Кэт с сияющей улыбка на губах и пакетами в руках.

Моё удивление и непонимание растет в геометрической прогрессии, когда следом появляются Лоя и Сара, и Элис с Лорой. Что происходит? У нас незапланированная встреча в клубе о которой я забыла?

– Что… что вы здесь делаете? – даже не пытаюсь встать и проявить гостеприимство. Я слишком устала от отношений с Хардом. Не думала, что строить что-то настоящее и крепкое с таким парнем – изматывающий труд.

– Спасаем тебя! – Лоя и Сара синхронно поднимают пакеты и приятный звон бутылок разносится по гостиной.

– Хард позвонил меня и сказал где ты, – Кэт объясняет всю ситуацию. – Я решила собрать девчонок и приехать к тебе, – изумрудные глаза подруги лихорадочно блестят. А я всё никак не могу прийти в себя!

Томас специально позвонил Кэт, рассказав куда я уехала, чтобы они поддержали меня? Он не хотел, чтобы я оставалась одна. Вот почему брюнет напился: мужская гордость окончательно сломалась после звонка девушке, к которой он обратился за помощью.

– Кажется, Майя в шоке, – Лоя пихает Сару локтем в бок и смиряет её суровым взглядом.

– Если честно, то да. Но я рада вас видеть… – даже Лору! Вслух этого не произношу, но по моему взгляду бывшая пассия брюнета всё понимает без слов.

– У нас есть алкоголь и куча вкусной, но вредной еды.

Из двух пакетов Кэт высыпает всю еду на пол и от разноцветных упаковок пестрит в глазах. Девчонки следуют её примеру и умело орудуют по моей кухне в поисках бокалов и штопора.

Элис подготавливает для каждой мягкую декоративную подушечку на полу; Лоя расставляет бокалы, пока Сара любуется темно-зелеными бутылками шампанского и очерчивает этикетку; Лора и Кэт раскрывают упаковки с чипсами и высыпают в большую тарелку, вскрывают мармеладные конфетки и по одной отправляют себе в рот. Большая куча других вредностей лежит на полу.

– Предоставьте дело мастеру, – громогласно заявляет Кэт и с профессионализмом, который не пропьешь, откупоривает бутылку шампанского и разливает по бокалам. – Будем считать это негласной встречей клуба.

Девчонки задорно хихикают и чокаются друг с другом, развеселенные звоном бокалов. Приятное на вкус шампанское ударяет в голове, а от газиков щекочет в носу.

– Простите, что совсем не уделяю время нашим встречам… – верчу бокал в ладонях.

– Именно поэтому мы и завели общий чат, в который хранятся все твои советы. И у меня прогресс, – Лоя понижает голос до таинственного шёпота и стреляет глазками, давая понять, что ее сложный парень включается в отношения. – Я стала его лучше понимать, а он делится со мной своими чувствами и переживаниями. Разговоры по душам с парнем, который тебе нравится круче любого секса!

Залпом выпиваю бокал шампанского и вытягиваю губы в трубочку, то ли вкус смакую, то ли набежавшие слёзы прячу.

– Лоя… – Сара ядовито шипит на подругу и сует ей в рот мармеладного мишку, чтобы занималась жеванием, а не болтовней. – Майя, прости… Я к тому, что ты очень помогла нам разобраться в наших отношениях, – а в своих не могу! Лоя трогает меня за руку, и я качаю головой, показывая, что слышу её.

– И ты меня прости, Майя, – надломленный голос Кэт вынуждает меня оторвать взгляд от созерцания пола и взглянуть в глаза подруги. – За мою тупую вечеринку и за то, что оставила тебя одну, а не настояла пойти с нами. – Дрожащими губами прикладывается к горлышку бутылки и отхлебывает шампанское. Кэт долго держалась. Собрала всех на позитиве и только сейчас позволила себе снять это груз со своих плеч.

– Лучше всего нужно было остаться с тобой, – утирает кулачками слёзы и хлюпает носом. – И набить этому мудака морду!

Разъяренная Кэт, готовая драться с каждым парнем, что обидит меня – подруга, которую заслуживает каждая девушка.

– Ты не виновата! В конце концов, все хорошо! – морду Брэда разбил Хард и меня это устраивает! – И пришли вы ко мне, чтобы поддержать и скрасить одиночество, а не топить в хандре! – поднимаю бокал за тост и девочки приободряются. – Он наговорил мне гадостей и делал это с таким упоением… – слова застревают в горле от обиды, а мои слушательницы притихают. – Но фактически я сама виновата. Никто ведь не заставлял меня ввязываться во всё это… дерьмо.

Алкоголь развязывает язык, и я говорю всё что приходит в голову.

– Он любит тебя, – Лора так просто заявляет об этом, словно знает наверняка и четыре пары глаз, обращенные на нее в недоумении, тупо моргают. – Знаю, что это звучит дико стремно из уст бывшей, но это так. И ты сама знаешь, что это правда, Майя.

Почему уверенность Лора такая заразительная? Поселяет в моей душе огонёк надежды.

– В университете и так все считают меня конченой, раз я общаюсь с девушкой своего бывшего, но мне плевать. Ты мне нравишься, Майя, – обладательница роскошной копны волос тепло улыбается и тянется к моей руке. – Хард будет делать тебе больно, потому что по-другому не умеют. Не знает, что такое по-настоящему любить. Но ведь и ты не подозревала, что существуют такие сильные чувства, как у вас. – Лора подмигивает меня, наслаждаясь моей растерянностью.

Лучше меня Томаса знает только она. Его худшую версию. И как бы я не хотела с ней соглашаться, Лора права. Я и подумать не могла, что наши фиктивные отношения ради достижения собственных целей превратятся во что-то большее и настолько сильное.

– Обсуждать с тобой наши с Хардом отношения как минимум стремно, – скептически изгибаю брови, а губы Лоры расползаются в пьяненькой улыбочке. – Я ведь считала тебя настоящей сучкой. До сих пор считаю. – Обладательница дымчатым глаз выдергивает из рук Кэт бутылку шампанского и салютует мне.

– Я настоящая стерва, Майя, но только с теми, кто плохо ко мне относится. Люди заслуживают того, чтобы к ним относились так же, как они относятся к окружающим.

Несмотря на изрядно подвыпившую Лору, нахожу в ее словах смысл.

– Поэтому ты забила на парней, потому что все они относились к тебе… – Сара заталкивает Лое в рот еще одного желатинового мишку и заставляет подругу тщательно пережевывать резиновую сладость.

У меня вырывается нервный смешок и на меня всё пялятся, вмиг обрушивая на мою голову дикий и припадочный смех граничащий с пьяным визгом.

– Я устала от парней, – под расстроенный и печальный взгляд изумрудных глаз, Лора хлещет шампанское из бутылки Кэт. – Встретить того самого не смогла, а Хард высосал из меня все соки.

Лоя рвется всем объяснить весьма двухзначное значение слов бывшей пассии брюнета, а Сара находится на грани того, чтобы высыпать в рот подруги весь пакет жевательных мишек, окончательно заткнув её.

– Поэтому с парнями у меня перерыв. Сконцентрировалась на себя, – и легкий движением кисти представляет себя, роскошную и шикарную, нашему вниманию.

Мы переглядываемся между собой и откровенно ржём.

– Кэт, а что там с курсами по живописи? – подтираю набежавшие слезы от смеха и легким кивком головы благодарю Лору за простые истины. В ответ она салютует мне бутылкой.

– Мистер Ральф скучает по Харду. Ты всех заразила, Майя! – Кэт негодующе вопит, а я искренне не понимаю причину негодования.

– Активно прививаешь нам терпимость к таким, как Хард, – заключает Элис и заправляет за ухо волосы.

Мы громко хохочем и сгибаемся от приступов смеха. Закашливаемся, надышавшись воздуха и смеёмся пуще прежнего. Меня отпускает. Я чувствую себя на месте. Девушек передо мной нельзя назвать подругами до гробовой доски, но они хорошие слушательницы. У нас есть общие темы для разговоров и переживания. А это уже не мало.

После ухода моей группы поддержки я боялась ощутить тоску и пустоту. Но они зарядили меня таким хорошим настроением и позитивом, что все опасения были напрасны.

Остатки вкусностей оставили меня и помогли навести порядок. Изрядно подвыпившие я отправила их на такси, чтобы без приключений добрались до дома. Оставшись с собой наедине внезапно вспоминаю, что прошло несколько дней с тех пор как я подала от имени Харда заявление на поступление в академию искусств.

Быстренько включаю ноутбук. Нетерпеливо кусаю ногти от ожидания и дрожащими пальцами открываю почту, специально созданную для своей маленькой авантюры. В папке входящее одно непрочитанное письмо.

Меня бросает в пот и живот сводит в тугой узел. Хорошо, что я ничего и никому не говорила. В случае провала я несколько дней по грущу и забуду…

Открываю письмо и торопливо, выискивая нужную информацию и ключевые слова, читаю:

«Уважаемый, мистер Хард, мы рады сообщить Вам, что вы зачислены в Художественную академию Цинциннати. Прилагаем Вам перечень всех необходимых документов и от всей души поздравляем.

P.S. комиссию очень впечатлило ваше вступительное эссе, но еще сильнее ваши рисунки. Глубина ваших картин в простоте и принятие окружающего мира таким, какой он есть без прикрас. А искусство ценит честность».

– Черт возьми! Он поступил! – ору на весь дом как потерпевшая, переполненная радостью.

Несмотря на мою злость и обиду на Томаса, я безумно счастливо за своего мальчишку чья мечта наконец-то осуществится. Теперь необходимо подгадать момент и сообщить кареглазой истеричке радостную новость. А пока документы…

В век технологий легко и просто отправить чужие документы в любой уголок планеты. Я заранее обо всем позаботилась и пока Томас спал после неудачного семейного ужина в своей комнате, я сделала фото его паспорта, который успешно отправлен в новый университет.

Надеюсь только Хард оценит мои старания…

– Пьяный идиот!

Позвонить девчонке, которая неустанно отклоняла мои звонки, снова и снова, наслаждаясь своей властью надо мной – мой самый наитупейший поступок. Собственными руками я окончательно уничтожил свой образ неприступного и высокомерного подонка, который пользовался девушками, особо не заботясь об их чувствах. И во всем виновата одна голубоглазая нимфа, засевшая у меня в мозгу как заноза. А я как полный идиот не смог удержаться и позвонил ей, предварительно напившись до помутнения рассудка. Очевидно, он все-таки не до конца помутился, раз я с такой четкостью попадал по телефонным клавишам, в поисках номера Майи. Надо же мне было придумать оправдание, в первую очередь, для себя самого, почему я так яростно пытался дозвониться до неё. Но это чертова сучка не отвечала на мои звонки всю неделю. Всю гребаную неделю! Только к выходным соизволила поднять трубку и сразу взбесила меня одним единственным вопросом, интересуясь своим небрежным высокомерным тоном о том, соскучился ли я по ней. Майя всегда умела считывать мои мысли и всегда знала, что творится у меня в голове – это делало меня уязвимым в её глазах. А в тот момент всё чего мне хотелось – это оказаться рядом с ней и хорошенько трахнуть, чтобы единственные звуки, которые издавал бы ее рот – стоны удовольствия. Но я остался дома, потому что был сильно пьян и не хотел преждевременно позволить этой девчонке праздновать свою победу надо мной. Я был уверен, что на трезвую голову начну здраво мыслить и наконец-то пойму, что Майя Льюис – еще один опыт в моей сексуальной жизни. Так сильно я еще никогда не ошибался!

Льюис не появлялась в университете целую неделю. Мне не позволяла гордость заявиться в деканат и разузнать все о студентке, отсутствующей на занятиях. Но если быть откровенным до конца меня пугало столкновение с разъяренной Амандой Кёртис, чью выдающую студентку я обидел. В лучшем случае, она бы прочитала мне нотации. В худшем, придушила бы в своем кабинете и поздней ночью вывезла бы мой трут с территории университета, закопав где-нибудь в лесу. Еще я боялся неопределённости в статусе наших отношениях. Фактически для Майи я – никто и яростная заступница мисс Кёртес, выставили бы меня за дверь раньше, чем я успел бы назвать ее имя. На самом деле от совершения этого поступка меня удерживал остаточный ореол моего авторитета, который превратился бы в прах и слухи о том, что Хард окончательно зациклился на одной девчонке, поползли бы по университету. Поэтому я сделал вывод, что Льюис отсутствует в связи со смертельной болезнью, потому что только смерть могла встать между ней и учебой, и это в самый разгар сессии. И я! Она сделала самую элементарную вещь – исчезла из моей жизни на недели, заставив меня усомниться в моих лживых чувствах к ней, которые я так старательно взращивал и лелеял. Не знаю, как и когда это произошло, но осознание того, что Майя – всё что меня волнует, переполняло изнутри. Самое противное, что понял я это не самым приятным способом.

Брэд не появлялся в институте несколько недель подряд. Он и раньше не баловал это заведение своим присутствием, но сейчас все было иначе и перешёптывания в университетских коридорах свидетельствовали о том, что каждый уважающий себя студент знал о случившемся в общаге на вечеринке Кэт. Моя бурная фантазия рисовала мне самые отвратительные и ужасные картины, которые стояли перед глазами всякий раз, как я употреблял имена Брэда и майя в одном предложении. Но она не настолько меня ненавидит, чтобы назло запрыгнуть в постель к моему бывшему другу козлу. Взвинченность и напряженность заставляли меня неустанно ревновать эту проклятую девчонка уже к одним только фантазиям в моей голове. Я знал, что она осталась в доме своей бабушки, но не знал, чем она занималась и с кем проводила время. Может быть с ней был человек, который делал всё то, что должен был делать я – успокаивать её и быть рядом. Моё воображение сводило меня с ума, и я злился. Злился на себя за свою упертость и привязанность, и злился на Майю за то, что оставила меня одного и на её слова, которые она мне сказала. Намеренно причинив мне боль, моя голубоглазая нимфа заставила меня понять, что она нечто большее, чем очередная девушка, задержавшаяся в моей постели. Она невероятно сильно бесила меня, даже на расстоянии, вместе с тем, мысли о ней успокаивали меня и вселяли какое-то спокойствие.

Однажды, на второй недели отсутствия, её величество Гордая Сексуальная Задница начала атаковать меня звонками. Выжидала положенные сорок секунд и сбрасывала вызов. Я до последнего надеялся, что она оставит голосовое сообщение, но эта выбешивающая сучка только звонила и нервировала меня, проверяя мою стойкость, которая к выходным заметно ослабла и дала трещину. Был вечер субботы, когда мой телефон начал яростно вибрировать на кухонном столе, требуя моего внимания. Читая какую-то старенькую завалявшуюся книгу в университетской библиотеки, вот до такого отчаяния Майя довела меня – я стал интересовать учебой! – не сразу обращаю внимание на звонок. Я знаю, кто мне звонит и руки чешутся треснуть по телефону с такой силой, чтобы даже на расстоянии несносная девчонка почувствовала до какого состоянии довела меня и одновременно хочется немедленно ответить на ее звонок, услышав её голос. Нет, Хард! Не смей отвечать! Она динамила тебя и нервировала! Теперь ты можешь понервировать её!

– Привет, Том!

Слабовольный болван! От досады на свою слабохарактерность оттягиваю волосы и едва не скулю от безысходности в телефонную трубку, слыша свое имя на её губах.

– Майя, – говорю сдержанно и холодно. Давай, Хард, держи дистанцию и покажи, что её звонок не взволновал тебя как мальчишку, на самом деле ожидающего этого звонка. Встаю на ноги и расхаживаю по кухне туда-сюда, стараясь избавиться от волнения и нарастающего напряжения.

– Я соскучилась, – тихий шепот малышки пробирает меня до мозга костей, и я хватаюсь за столешницу, потому что ноги предательски дрожат как у школьника. Она знает, что нужно сказать, чтобы окончательно подорвать мою остаточную стойкость.

– Том? – она взволнованно выдыхает в трубку и от ее дыхания по шее и вниз по спине бегут острые мурашки и чувство напряжения в разы увеличивается. Я хочу её! Прямо сейчас! В эту самую секунду! Нет, я всегда её хочу!

– Я здесь, – дыхание Майи выравнивается и словно каменеет. Она ждала ответного признания и теперь тихо бесится, не получив желаемого. Но от этого ее стремление увидеть меня, иначе зачем она мне звонит, только усиливается.

– Я хочу тебя увидеть, Том, – она специально произносит мое имя томным и низким голосом, пропуская дрожь по моему телу. Запускаю пальцы в волосы и снова оттягиваю пряди, стараясь сбросить с себя оцепенение, вызванное сладким тоном чертовки. Откажи ей, Хард! Пусть она помучается также сильно, как и ты! Откажи ей! Прояви стойкость и не поддавайся этой девчонке!

– Хорошо.

Напыщенный идиот! Неужели, я всерьез подумал, что смогу отказать Льюис? Да я буквально две недели ждал как полагается хорошему парню, поссорившему со своей девушкой, когда она будет готова ко встрече. Но я не её парень, а она не моя девушка.

Без лишних слов сбрасываю вызов. Не хватало еще, чтобы в порыве радости я наговорил ей всяких слащавых глупостей. Хватаю рюкзак и сумку с вещами Майи, которую она оставила в доме у озера, я убежден, что намеренно, и вылетаю из дома, громко хлопнув дверью. Со стороны я выгляжу как встревоженный человек, глубоко озадаченный решением сложной проблемы, который торопится словно на пожар. На самом же деле я как умалишенный спешу на встречу с девушкой, которая манипулирует и управляет мной. Но я совру, если скажу, что мне не нравится ее влияние.

Добираюсь до дома Майи за полтора часа. В выходные дни дороги относительно свободные и можно даже получить удовольствие от езды. Нет! Удовольствие я получу только когда эта нервотрепщица окажется подо мной и ее стоны будут ласкать мне слух. Глушу двигатель, выхожу из автомобиля и неподвижно стою на месте, тупо таращась на входную дверь. Сердце грохочет в груди как ненормальное и готово прорвать грудную клетку поскорее оказавшись в руках прелестной негодницы. Перестань, Хард! Ты не настолько помешался на этой девчонке, чтобы бросать свое сердце к ее ногам. Перевожу дыхание, поднимаюсь на крыльцо и захожу в дом. Дверь предусмотрительно не заперта. Майя ждёт меня. Весьма банально для девушки, которая любит одерживать верх в наших сложных отношениях.

Прохожу коридор, заглядываю в спальню-гостиную и взглядом сталкиваюсь со спокойным и расслабленным взглядом голубых глаз поработительницы моего сердца. Она дождалась моего приезда, но не слишком удивлена моим быстрым появлением. Ненавижу её! Я поступил предсказуемо и повел себя как парень, зависимый от одной единственной девушки. А Майя стоит и молчаливо наблюдает за моими терзаниями, такая теплая, домашняя и горячая…

Майя стоит передо мной в одной кофте. Я почти уверен, что под ней ничего нет. Даже трусиков. Господи, Хард, о чем ты думаешь? Ты должен строить из себя униженного и оскорбленного, парня, чьи чувства задеты, а ты думаешь о наличии нижнего белья под её гребаной кофточкой! Обшариваю взглядом её голые ноги и босые ступни, ощущая непреодолимое желание коснуться ее нежной кожи. От нетерпения чувствую, как покалывает подушечки пальцев, стоит мне только представить, как я касаюсь этой чертовки.

– Я тебе звонила. – Она подходит ко мне неслышно ступая по мягкому ковру и останавливается около меня. Один шаг разделяет нас от соприкосновения наших тел. Достаточно будет одного движения и трепещущее тело Майи будет прижато к моей груди, которая готова разорваться и лопнуть от непрерывистого дыхания. Все потому что она стоит в безобразной близости от меня, а я неподвижно таращусь на девушку, которая мне милее всех на свете.

– Я видел, – заставляю свой голос звучать нейтрально и почти не заинтересованно, но не холодно, чтобы не спугнуть её. Я звонил всю неделю, а она просто не отвечала на мои звонки и только к выходным соизволила ответить. Потом, когда в её женской головушке что-то щелкнуло, уже Льюис начала атаковать меня звонками. Но как парень чьи чувства были так глубоко и безжалостно задеты, я игнорировал ее звонки, переводя на голосовую почту, пока не сломался. Никаких сообщений она естественно мне не оставляла. Майя мучала меня всю неделю. Теперь мне хотелось помучить её.

Мой жалкий план превращается в наивную игру моего воспаленного воображения, который позволил мне думать, что я каким-то неведомым мне образом смогу устоять перед этой девчонкой. Майя расстегивает «молнию» кофты, и я вижу полосу её тела, пока две части этой гребаной кофточки прикрывая, держатся на ее груди. Мне стоит только воззвать к своим воспоминаниям, как мгновенно всплывают образы прекрасного тела моей девочки и ее грудь, на ласки которой она так тонко и ярко реагирует. Если я сейчас хотя бы дотронусь до нее, она обмякнет в моих руках и будет лихорадочным шепотом требовать прикосновений моих губ. Проклятье!

– Ты не хочешь меня, Том? – меня обдает жаром и тело покрывается крупными мурашками от корней волос до пят, переходя в дрожащий импульс гуляющий по моим дрожащим мышцам, когда низкий эротичный шепот Майи касается моего слуха, а затем следует ее поцелуй в ямочку за ухом. Я готов вцепиться в её бедра, чтобы устоять на ногах или все-таки упасть ей в ноги, только бы она прекратила так издеваться надо мной.

Расстояние между нами не уменьшается, а ее проклятая кофта словно приклеена к ее телу. При других обстоятельствах я бы давно сгреб её в охапку и хорошенько трахнул бы, избавляясь от распирающего чувства в паху. Сейчас я как жалкий и неопытный пацан тупо стою на месте и предаюсь грёзам о теле девушки, которая вознамерилась довести меня до неистовства.

– Ты меня две недели не трогал, – она мурлычет мне под ухом, трется носом о мою щеку, берет мою руку и просовывает себе между ног. И если Майя лишь вздрагивает от прикосновения моих пальцев к ее горячему лоно, то меня перетряхивает.

– Ты не хочешь меня трахнуть, Хард? – она дразнит меня и намеренно говорит безэмоциональным тоном, как бы между прочим интересуясь моими желаниями. Чертовка отнимает мою руку от своих влажных вод, кладет себе на грудь и ведет вниз, стирая с моих пальцев её влагу, которая остается на ее коже.

– Конечно, я хочу тебя трахнуть! Я всегда тебя хочу! – она вздрагивает, отстраняется и смотрит затуманенным взглядом. Майя удовлетворена моей реакцией. Даже сильнее, чем если бы она кончила. Она берет меня за руку, подводит к постели, кладет руки мне на плечи и усаживает на кровать, а сама забирается ко мне на колени, безобразно раздвинув ноги так, чтобы бедра не соединялись. Я подчиняюсь всему, что она делает со мной. Но почему? Почему я позволяю ей управлять мной? Потому что мне нравится претворять все её мысли, что внезапно появляется в её грязной фантазии.

– Том… – она раскачивается у меня на коленях как маленькое, невинное дитя, хлопая длинными ресницами и распыляя жар по всему моему телу. Майя тянется к краям футболки и избавляет меня от одежды. Расстегивает ремень и полностью вытаскивает его, отшвырнув на пол. Потом ее длинные и прохладные пальчики, намеренно задевая живот, расстегивают пуговицу и молнию на джинсах. Пристальным взглядом слежу за каждым её движением, заставляя себя дышать, но воздух отказывается наполнять легкие.

–…потрогай меня! – тихий, низкий шепот голубоглазой нимфы проникает внутрь и будоражит кровь в жилах. Она невинно прикусывает нижнюю губу и мне башню сносит от простоты её просьбы. Накрываю её промежность ладонью и мои пальцы в один миг становятся влажными и липкими. Майя настолько мокрая, что я могу войти в неё до упора. Несколько толчков и она затрясётся подо мной от оргазма. Если раньше меня заботило только собственное наслаждение, то сейчас меня волнует только удовольствие моей девочки. Она поджимает губы и прикрывает глаза. Тихо мурлычет, прислушиваясь к ощущениям своего тела.

– Ты такая мокрая… – Она внезапно распахивает глаза и в лихорадочных поисках находит моё лицо, и смотрит таким тревожным взглядом, от которого сердце в моем груди замедляет биение.

– Это хорошо? – Блять! Невинность её тона, словно она спрашивает о плохой погоде, искренне не понимая, почему нельзя гулять в дождливую пору и ее раскрытые глаза, ожидающие моего ответа, выворачивают меня. Эта девчонка вознамерилась уничтожить меня! Матерь божья, дай мне сил! Что стала с той застенчивой и стыдливой, помешанной на учебе зубрилке, к которой я подсел в столовой? Ее невинность переплелась с внезапно проявившейся пошлостью.

Майя плавно раскачивается из стороны в сторону, позволяя моей ладони изящно скользить у неё между ног, вводя меня в состояние непонятного и незнакомого транса. Гипнотизируя каждым своим незначительным движением, взглядом и вздохом. Она не стремится получить удовольствие, по крайней мере не прямо сейчас. В её проявляющемся темном сознании зарождается план о моем мучительном уничтожении. И ей отлично удается претворять его в жизнь. Будь ты проклят, Хард! Сидишь здесь и позволяешь какой-то девке использовать себя. Раньше все было наоборот и при других обстоятельствах, Льюис бы уже давно стонала, извиваясь подо мной. Но интерес, вызванной её намеренной неторопливостью сильнее, чем сохранность моего исчезающего авторитета.

Майя резко останавливается и смотрит на меня долгим, пытливым взглядом, отчего я тяжело сглатываю. Она изящно вскакивает на ноги. Нисколько не затронутая минутными ласками, что приводит меня в дикое бешенство. Ненавижу её! Отходит назад к дивану и садится на подлокотник, как невинная школьница плотнее сжимая бедра. Я ухмыляюсь. Ее попытки сохранить остатки своей застенчивости такие же жалкие, как и мои попытки вернуть свой авторитет и уважения среди уподобившихся мне парней. Майя неподвижно сидит на своем мини-троне и вызывающие, пошлые мысли назойливо лезут мне в голов. Если это то, о чем я думаю, я не доживу даже до ночи! Будь ты проклята, Льюис! Она триумфально улыбается той милой улыбкой вызывая желание треснуть ей по губам и одновременно искусать их в кровь при поцелуях.

Сохраняя свою таинственную незаинтересованность во всем, что она делает, чертовка раздвигает ноги в стороны и помимо того, как она в безобразно прекрасном откровении раскрывается передо мной, мои глаза округляются от удивления вперемешку, сверкая огнем желания.

– То-о-о-м, – Майя растягивает каждую букву моего имени, смакую и наслаждаясь моей абсолютной беспомощностью перед ней. Под воздействием её томного голоса, заставляю себя встать, но ноги отказываются меня слушать, и я буквально валюсь на пол, падая ей в ноги. Только находясь в столь унизительном для меня положении замечаю, что из-за отсутствия ремня джинсы сползли и я как глупый идиот запутался в собственных штанах. О, эта сучка все заранее спланировала и теперь получает удовольствие, наблюдая за моим «падением». Я буквально слышу, как с грохотом и треском рушится моя империя, возводимая годами, где единолично правил высокомерный подонок, владеющий сердцами девушек. Всё что осталось от меня прежнего – воспоминания, покрытые слоем пыли. И это все рук этой невинно-улыбающейся девчонки. Да будь я проклят, если сдам ей без бою! Но моё коленопреклонение, Льюис опять сделала это со мной, против моего желания, когда я ни о чем не подозревал, говорит об обратном.

Ближе подползаю к ней на коленях, весьма удобно расположившись в привычном для себя месте обитания, между ног Майи. Она смотрит на меня из-под опущенных ресниц взволнованным взглядом. Я буду смотреть на нее, наблюдая за сходящим самообладанием с ее лица! Сцепившись взглядами с голубоглазой нимфой, касаюсь горячим языком клитора, и мгновенная тень приятной истомы опускается на черты её лица. Ее ноги непроизвольно подергивается, и она забрасывает мне их на плечи, соединив ступни вокруг моей шеи, окончательно заключив меня в кольцо. Твою мать, я не вынесу этого! Её пальчики перебирают мои волосы, а давление ладони на мою голову красноречивее всяких слов говорит о том, что сейчас Майя намерена получить удовольствие. Скольжу языком вокруг клитора, как обезвоженный путник, жадно поглощая каждую каплю моей развратной девчонки и упиваюсь напряжением в мышцах Льюис. Её тихие стоны охватывают меня, погружаю в собственный мир. Основная цель которого – доставить ей удовольствие. Я кладу ладони ей на бедра и шире раздвигаю ноги так, что они больше не касаются моих плеч. Майя встречается со мной взглядом, и я вижу, как она борется с надвигающимся экстазом, кусая губы и вытирая пот на шее.

– Том… – её тихий стон застревает в груди, и она наклоняется чуть вперед, стискивая мои волосы и пытаясь соединить бедра. Малышка дрожит и дышит с перебоями, но взгляд её как никогда ясен. Она дергает меня за руку, заставляя встать и впивается в мои губы, которые еще блестят от ее влаги. Мне сносит крышу и охваченный страстью и желанием, целуя её так как никогда раньше. С нескрываемым удовольствием и жестким напором. Чертовка стонет мне в рот.

Подхватываю Майю на руки, и она плотно обхватывает меня ногами, держась за мои плечи, ни на секунду, не отрываясь от моих губ.

Теперь я могу сорвать с неё эту гребаную кофту, которая бесила меня весь вечер, не позволяя любоваться её телом. Одной рукой я обвиваю её талию, другой сдергиваю ненужный клочок одежды. Разворачиваюсь к постели и швыряю Майю на кровать в неистовом жадном нетерпении желая немедленно обладать её. Она взбудоражена и блаженная улыбка играет на раскрасневшихся и пухлых губах. Ей нравится подобное грубое и бесцеремонное отношение с моей стороны. Оно её заводит. Моя девчонка, испорченная моими руками!

Избавляюсь от джинс и боксеров, и придавливаю пылающее тело моей мокрой сучки своим, с трудом сдержав потребность заорать в голос от удовольствия, что принесло мне одно соприкосновение наших тел. Зарываясь в её волосы и делаю несколько жадных вздохов, пока Майя просто гладит меня по спине и волосам, позволяя лежать на ней бездейственным пластом. Она мне это обязательно припомнит!

Резко выпрямляюсь и обезумевшим взглядом смотрю на нее, попеременно рыская глазами по обнаженному телу как помешанный. Майя склоняется голову на бок и игриво лыбится. Без тени смущения и скованности.

– Тебе разрешение нужно, Хард? – она окидывает меня насмешливым взглядом, останавливая взор своих голубых глаз на моем крепко стоящем члене. – Я тебе разрешаю меня трахнуть, – негромкий смешок возвращает меня в реальность. Черт! Мне не нужно её разрешение! Тогда какого хрена я стою тут как вкопанный голый болван? Жду, когда меня пригласят войти?

Стряхиваю оцепенение, и чтобы хоть как-то отомстить Майе за то унижение через которое она заставляет меня проходить, и с которым я раньше не сталкивался, резко вхожу в неё, награжденный громким стоном и мгновенным импульсом, пробежавшим по моему телу. Блять! Я уже и забыл какая она узкая! Наш последний раз был в спальне Льюис, когда она негодовала и злилась на меня за то, что я так бесцеремонно нарушил её личное пространство. Получается, что не она подзадержалась в моей постели, а я в её. Это опьяняет и сбивает с толку.

Майя дрожит подо мной от долгого отсутствия и снова привыкает как в первый раз. Я выхожу из нее, и она протестующе хнычет, что жутко забавляет и заводит. Словно она требует обратно свою игрушку. Похлопываю членом по клитору, раздвигаю половые губки и медленно двигаюсь чуть вперед, заставляя её трепетать.

– Ненавижу тебя, Хард! – Майя встает на локти и приподнимает голову, пуская в меня убийственные молнии. Она слишком долго этого ждала и хочет также быстро получить свою порцию удовольствия. Выкуси, несносная девчонка! Я готов потерпеть, чтобы помучить её. Хватаю ее за шею, отчего она откидывает голову назад и резким толчком заполняю её собой. Майя вскрикивает и закатывает глаза от жутко медленного расползающегося чувства, которое заполняет каждую её клеточку. Заставляю её обратно лечь и встаю на локти по обе стороны от нее. Целую её губы, плавно и размеренно набирая необходимый ритм для наших тел. Стоны малышки тонут в поцелуе. А мои ненасытные губы переключаются на ее шею, целуя каждую родинку и пульсирующую от напряжения венку, спускаясь на ключицы и обводя их кончиками языка, пока я успешно не добираюсь до груди Майи так и изнывающей по моим ласкам. Обхватываю губами набухший сосок и слегка прикусываю самым кончиком зубов.

– Том…

Я в ней и мои губы на ее груди – этого достаточно, чтобы столкнуть Майю в пропасть эйфории и наблюдать за её наслаждением. Она обнимает меня за плечи, притягивает к себе и с закрытыми глазами находит мои губы, утаскивая и меня в свою пропасть. Найденный ритм идеально подходит моему стремлению забыть эти две худшие недели в моей жизни. Я трахаю её не настолько жестко, чтобы она приняла меня за животное, но достаточно настойчиво и требовательно, вдалбливая в её тело, что в следующий раз я убью её, если она меня оставит. Хватаюсь за ее дрожащие бока и с неистовой скоростью двигаю бедрами, успевая покрывать поцелуями каждый участок её влажного тела, охваченный неведомым ранее мне чувством. Всё во мне оголяется вплоть до нечеловеческих инстинктов. Когда взгляд, прикосновение, мысль вызывают прилив серотонина. Когда не понимаешь, где реальность. Когда страсть смешивается с лаской, а похоть приправлена нежностью. Когда осознаешь, что пюре в голове это и есть твой мозг, и отключаешь его за ненадобностью. Когда животное желание смешивается с просто надеждой быть поблизости. Когда ощущаешь себя оголенным нервом, пульсирующей силой. Когда столько хочешь сказать, но слова так и не формируются в предложения или хоть сколько-то осмысленные фразы. Когда от переполняющей ненависти и желания оберегать один шаг.

Майя поселилась во мне и вывернула на изнанку, отыскав где-то в области груди моё сердце…

– Ты скучал по мне, Хард, – Майя произносит это своим всезнающим тоном, ставя меня перед фактом, когда я абсолютно не готов спорить с ней и противостоять ей. Ни тогда, когда она лежит рядом со мной полностью голая, прикрытая лишь тоненькой простынью, которая слетит с неё от одного моего дуновения.

– Я не буду на это ничего отвечать. – Даже не смотрю в её сторону, но краем глаза все равно замечаю ликующий блеск в её шаловливых глазах. Черти в её омуте замутили вечеринку по случаю свержения меня с моего трона подлеца!

– И не надо. У тебя с действиями лучше обстоят дела, чем со словами. – Льюис поправляет свою подушку, взбивает её и кладет ближе ко мне, так что нижний угол подушки лежит на моем плече.

– Почему ты отсутствовала в университете? – лежу на спине, подложив руку под голову, наблюдая за опускавшимися сумерками за окном и за этим хрупким созданием. Майя садится, с недовольным видом смотрит на свою подушку, берет её в руки, крутит и по-всякому вертит, и снова кладет на место, но уже дальше от меня. Как будто что-то изменилось! Неугомонная девчонка, не может полежать спокойно и дать мне полюбоваться оголенными участками её тела в сумрачном свете. Ты окончательно потерян, Хард!

– Значит ты по мне все-таки скучал? – чертовка заглядывает мне в лицо и задорно улыбается, словно второй раз за несколько минут открыла для себя тайну века. – Некого было заталкивать в подсобки, контролировать, не на кого было орать и срывать свою злостью, маскируя под этим приторную заботу? – Майя разглядывает потолок с загадочной улыбкой на губах. Опять черти в ее голове планируют что-то непозволительно вульгарное для такой тихони. Её растрёпанные волосы небрежно лежат на подушке.

– Ненавижу тебя!

Она удовлетворенно хмыкает, привстает на правый локоть и приближается к моему лицу.

– Я знаю, – выдыхает прямо мне в губы и целует. Потеряв связь с реальностью на несколько секунд, понимаю, что Льюис уже сидит на мне тщательно обернувшись в простынь, оставляя на моих губах короткие поцелуи. – Мне нужно было побыть одной и подумать, – она зачесывает назад влажные пряди моих волос и кончиком пальца ведет по щеке, вниз по шее, касаясь выпуклой вены и очерчивает выступающую ключицу, словно впервые в жизни видит моё тело.

Вспоминаю наш первый раз в спальне Майи. Тогда она впервые изучала моё тело со всей осторожностью, не понимая мою странную реакцию на её касания. Я ещё не знал, что прикосновения этой голубоглазой девчонки будут всем, что мне нужно.

– И как, успешно? – в её глазах вспыхивает раздражение и ладонями, обнимая Майю за талию, чувствую, как ее тело трясется от злости.

– В отличие от тебя Хард, я умею пользоваться мозгами, – она предпринимает жалкую попытку слезть с меня, заняв пустующее место на постели, но я крепко удерживаю её на месте, не позволяя сдвинуться ни на миллиметр.

– Тише, девочка, – утыкаюсь лицом ей в грудь и шумно вдыхаю, втягиваю через нос запах её тела, оставшийся на простыни и все тревоги, внезапно всколыхнувшиеся в душе Льюис. Она успокаивается и дыхание её выравнивается.

– Я думала о тебе. О нас. – Майя смотрит сквозь меня, не замечая встревоженного блеска в моих глазах. Если я сейчас хоть что-то скажу, то всё испорчу! Она столько раз признавалась мне в своих чувствах. А я столько раз награждал её молчанием.

– Ты мне не подходишь, Хард! – её голос как леденящий порыв ветра беспощадно бьет меня по лицу. Что ты, черт возьми, несешь? – Ты ужасный, невыносимый и отвратительный человек с замашками абсолютного контроля, не уважающий никого вокруг себя и погубивший столько девушек, так наивно верящих в то, что ты способен по-настоящему заинтересоваться ими. – Говори что угодно, только не отказывайся от меня! – Ты высокомерный подонок и самовлюбленный говнюк, который причинил мне столько боли, – её глаза находят мои в ночных сумерках и моё сердце падает в груди, – но я без тебя не могу! – Майя набрасывается на меня в жадном поцелуе, кусает мои губы, мстит за мою грубость и зализывает укусы. А я чувствую то облегчение, которое испытывает парень, когда девушка, которую он… любит? …полностью принадлежит ему. Лихорадочными движениями освобождаю свою тихоню от белоснежного и ночного одеяния. Твою мать, надо было ей так завернуться в эту простынь, что я с первый попытки не смог добраться до ее тела!

– Гребаная простынь! – выругиваюсь, вынужденно прерывая поцелуй, что совершенно не устраивает Майю.

– Молчи, – тяжело дыша, она затыкается меня поцелуем и привстает на коленях, в одну секунду обнажив свое тело одним взмахом руки, изящно скинув простыню на пол. С полным чувством самодостоинства, Льюис откидывает прочь и моё одеяние, удовлетворенно хмыкая мне в губы, демонстрируя своё мастерство и насмехаясь над моей нелепостью и нерасторопностью. От раздражения стискиваю челюсть до неприятного скрежета зубов, но ее настойчивые губы на моих губах и задница безобразно елозящая у меня на коленях, превращают меня в парня, страстно жаждущего лишь одного.

Приобнимаю Майю за талию. Она привстает на колени и придерживая мой член, плавно опускается, выталкивая всю злость и раздражение, сменяемое приятным напряжением. Как тогда в моей спальне: чертовка делает все до помутнения рассудка медленно, мучая меня. Она обнимает меня за шею и придерживая её за талию, изучаю в полумраке каждую черточку лица. Майя неторопливо двигается по кругу, виляя своей очаровательной задницей, дыша с перебоями и постоянно облизывая нижнюю губу. Мои ладони скользят по ее влажной спине и надавливают на поясницу, отчего Льюис прогибается, и тяжелый стон срывается с ее губ.

– Том… – она бормочет что-то бессвязное, но моё имя означает лишь один исход. Быстро подхватываю и перекатываюсь на другую сторону кровати, снова оказавшись сверху. Упираюсь ладонями в матрас по обе стороны от Майи и возвращаюсь к тому ритму, что так идеально подходил нам. Но почему-то сейчас все иначе. Я просто хочу её. Всю без остатка. И я хочу трахнуть её, чтобы эта чертова девчонка кричала и царапала мои плечи. И по мере появления грязных мыслей в моей голове, я не замечаю, как мои толчки набирают бешеный ритм. Я лихорадочно дышу через рот, обливаясь потом, а тело моей девочки дрожит и сотрясается от каждого нового глубокого и острого проникновения. Она запрокидывает голову назад и вены на ее шее проступают под тонкой кожей от застрявшего крика в горле. Я нахожу чувственную женскую точку и с неистовством вдалбливаюсь в неё как в самых развратных фильмах, упиваясь стонами, переходящими в крики. Майя хватается за мои плечи, то ли в попытках замедлить меня, то ли желая обнять, но она лишь впивается в них ногтями и на последнем толчке, когда я замираю в ней, а она прогибается в спине, в кровь царапает их. Как я и хотел! Несколько минут остаюсь внутри Льюис, упираюсь лбом в ложбинку между грудей. Она перебирает мои волосы и пропускает их через пальцы, забавляясь своей игрой. Потом с трудом заставляю себя взглянуть на нее, из-за опасения столкнуться с внезапной насмешкой. Ведь я так легко ей сдался! Но глаза Майи светятся блаженным счастьем и умиротворением, и у меня сердце подскакивает в груди, чего раньше со мной никогда не было. Всё мои «впервые» случились с ней!

Я ложусь рядом и поворачиваюсь на левый бок лицом к Майе. Она запахивается своей любимой простынью, которую я галантно поднял с пола, и просто смотрит на меня с улыбкой на лице. Ее глаза постепенно слипаются, а я с несвойственной нежностью наблюдаю как какая-то девчонка засыпает у меня на глазах, крепко держа меня за руку. Обнимаю её, зарываюсь носом в её волосы и тихо шепчу:

– Я люблю тебя!…

Просыпаюсь от того, что кто-то плотно прижимается ко мне всем телом и обнимает за талию. Открываю глаза и резко поворачиваю голову, взбешенный такой вседозволенностью, но вижу мирно спящую Майю и мое сердце бьётся в привычном ритме, подпитываемое незнакомым мне ранее чувством. Раньше я всегда спал один. Никому и никогда не позволял оставаться со мной в одной постели, ни одной девушке. Поэтому просыпаться рядом с Льюис, чувствовать тепло её тела и дыхания – для меня ново.

Аккуратно убираю её руку и опускаю на постель. Майя спокойно спит с нежной улыбкой на губах и мне требуется несколько долгих минут, чтобы избавиться от гипнотического воздействия этой девушки и выбраться из теплой постели. Мои вещи разбросаны на полу и часть из них прошлым вечером сняла с меня эта неугомонная чертовка. Надев боксеры и джинсы, подхожу к окну и смотрю на пустынную улицу отрешенным взглядом, не видя ничего, кроме отражения спящей нимфы в стекле. Если она не услышала? Я не смогу снова произнести эти слова в слух, глядя ей в глаза, боясь её реакции. Но Майя столько раз открывала мне своё сердца, что признание в любви – меньшее, что я могу.

В оконном стекле улавливаю едва заметное движение и поворачиваю голову. Голубоглазая нимфа насупившись смотрит на пустое место, где, по ее мнению, я должен лежать и ожидать её пробуждения. Перекатывается на спину, видит меня и расплывается в сонной блаженной улыбке, отыскав свою пропажу. Майя сладко потягивается и тянет ко мне руки как маленький ребенок, и мое сердце переворачивается в груди наполненное любовью и трепетным волнением. Ноги подгибаются, и я буквально падаю на кровать, не контролируя свое тело. Льюис обнимает меня за шею, притягивает к себе и целует своими мягкими губами.

– Ты только проснулась? – пытаюсь совладать с голосом и остановить попытки невинной тихони затащить меня с утра пораньше в постель, чтобы она не подумала о моем вечном желании заниматься с ней сексом.

– Угу, – она бормочет что-то бессвязное, лишенное всякого смысла, настойчиво изучая мои губы и перебирая пряди волос. – Я всегда тебя хочу, полагаю, это вполне естественно. – Довольно хихикает и кончиком носа дотрагивается до моего. Всего один поцелуй, а я поплыл как мальчишка.

– Я соскучился по тебе, – зарываюсь лицом в её волосы, рассыпавшиеся по подушке, шумно вдыхаю их аромат, осыпая теплую и гладкую кожу на шее влажными поцелуями. Кончиками губ чувствую, как волнующая дрожь пробегает по телу Майи и томный выдох вырывается из груди. Твою мать! Она уже готова! Клянусь Богом, что эта, далеко уже не невинная, девчонка потекла.

– Ты наконец-то это признал, Хард, – обворожительная насмешливая улыбка обрамляет губы, а сверкающий лихорадочным блеском взгляд заставляет меня пересмотреть приоритеты и немедленно оторваться от Майи. Иначе я трахну её до того, как она успеет выбраться из постели!

– Ты помнишь, что я сказал тебе вчера ночью? – вопрос звучит как бы между прочим, а сердце грохочет в груди как припадочное, желая выдать мою тайну. Еще сонная Майя ничего не замечает. Она ложится на бок и подкладывает под щеку ладонь, как маленький ребенок.

– Я даже не помню, как заснула, Том! – Она не слышала! Подступает резкая тошнота и я отвожу взгляд, опять разглядывая пустую улицу. – Ты говорил о чем-то важном? – Льюис садится и обеспокоенно заглядывает мне в лицо из-за плеча.

– Нет, ерунда! – Я всего лишь на всего признался тебе в любви! Ощущение было такое, словно её слова материализовались и превратились в острое лезвие ножа, которое вонзили мне в сердце и несколько раз провернули. Но это не справедливо, винить Майю в том, что она не слышала моего признания и глупо было ждать, что она хоть что-то запомнит во сне. О таких вещах надо говорить, когда оба собеседника в сознании, Хард!

– Ты уверен? – Майя подползает ко мне, обнимает со спины и кладет подбородок на плечо, излучая всем телом легкое беспокойство.

– Конечно, – целую её в висок и лишь усиливаю её подозрения и тревогу. Голубоглазая нимфа сильнее сцепляет ладони у меня на животе, обнимая так сильно, что её ноготки впиваются мне в кожу. Ты, влюбленный идиот, потерявший бдительность, Хард! Когда ты успел стать таким покладистым и участливым относительно чувств другого человека? Даже для Майи, которая достаточно хорошо изучила тебя, это выглядит дико неестественно и неправильно.

– Я хотела… прости меня за то, что наговорила тебе тем утром, – она упирается лбом мне в спину и ее дыхание тонкими струйками бежит вниз по спине, вызывая табун мурашек. – То, что я сказала…

– Я наговорил тебе гадостей не меньше! – Господи, Хард, да что с тобой не так? Тут девушка у тебя прощение просит, а ты перебиваешь, выставляя виноватым себя одного. Ты неизлечимо влюблен!

– Я намеренно причинила тебе боль, Том, потому что твои слова ранили меня, и я хотела нанести урон тебе, а когда поняла, что сделала, было уже поздно, – её голос звучит забвенно, словно она рассказывает мне давно позабытую историю, образы которой всплывают в памяти в ходе разговора.

В этом особенность характера Майи. Она говорит обо всем так открыто и со свойственной только ей чувственностью и притягательной отрешенностью.

– Идем, нужно восполнить потерянные калории. Ты ведь вчера потратила так много энергии. – Встаю на ноги и смотрю с высоты своего роста в потемневшие от желания глаза несносной чертовки. Не желаю больше причинить ни ей, ни себе боль разговорами о том злосчастном утре.

– Мужчины – вперед. Кухня – это же одно из твоих привычных мест обитаний, – Майя облизывает губы, провоцируя меня каждым своим словом и действием. Я отчаянно сражаюсь со своей сущностью сексуального подонка, который желает немедленно ощутить её узкое гостеприимство и давление на мой ноющий член. Проклятье! Сейчас мне действительно самое место на кухне!

Выходя из спальни, слышу победное хмыканье Льюис, подавляя неистовый порыв вернуться и бесцеремонно трахнуть её ротик. Нет! Сегодня я примерный и услужливый молодой человек, через несколько минут, кто знает? Все зависит от Майи и от того насколько сильно она будет меня испытывать.

– Ощущение дежавю, – малышка появляется на кухне в моей футболке и провалиться мне на ровном месте, я уверен, что опять без нижнего белья. Прошло несколько минут с ее пробуждения, а я уже поимел эту невинную овечку в самых разных в позах, поддаваясь своей грязной фантазии. Но она права, то утро начиналось также безоблачно мило и заботливо. Я готовил ей завтрак, а Майя сидела за столом и наблюдала за моим передвижением по кухонной зоне, а потом все взорвалось и доброе утро превратилось в беспросветную тьму.

– Ты испугался, Том? – она таранит меня взглядом и мышцы спины неприятно сводит судорогой. Льюис видит меня насквозь и если, иногда, я мог ошибиться и неправильно понять ее поведение, то она всегда абсолютно точно знает, что я чувствую. И всегда незамедлительно спешит продемонстрировать своё мастерство.

– О чём ты? – Прикинуться дурачком – наилучший способ избежать открытых издевок.

– Да ладно, Том. Поговори со мной. Нормально, как делают обычные люди, когда в их отношениях проблемы, – приятная рябь пробегает по мышцам спины и шее, и на затылке собираются мурашки от слов Майи, но потом напряжение и страх от правдивости её слов парализуют меня. – Да, я впервые назвала то, что происходит между нами, отношениями. Да и в конце концов, повернись ко мне лицом! Мне конечно нравится по утрам лицезреть твою широкую спину, но я хочу видеть тебя. – Голос Майи переполнен лихорадочным возбуждением, и она требовательно ждет моего подчинения и исполнения её просьбы, а я как трусливый мальчишка упрямо делаю вид, что занимаюсь приготовлением завтрака. Но нам не нужен завтрак, нам нужна беседа и бесконечно прятаться я не смогу.

– Ты права, я испугался, Майя, – начинаю говорить так внезапно, что от неожиданности она вздрагивает и оседает на своем стуле, словно её пыл выяснять отношения поубавился. Настороженный взгляд глубоких океанов обшаривает мое лицо, как будто ищет причину, породившую мою покладистость. Майя глубоко и размеренно дышит, а я пока молчу. Считаю сколько раз поднялась и опустилась её грудь, боясь продолжать разговор. – Ты говорила серьезно и была весьма убедительна в своем стремлении прекратить любые связи между нами. Я поверил тебе и понял, что, если я совершу еще хотя бы одну ошибку с тобой, ты уйдешь от меня, – взъерошиваю волосы и отвожу взгляд в сторону не в силах выдержать её пристальный взгляд. – Потом ты замолчала и на мгновение мне показалось, что ты уже давно приняла решение. – Почему так тяжело дышать? Легкие словно отказываются принимать кислород и движение грудной клетки происходит на автомате. И почему так трудно говорить о своих чувствах? Потому что я раньше никогда этого не делал! Я признался Майе в том, что боюсь потерять её. – А если ты еще хоть раз оставишь меня, я тебя убью! – Грубо, зато чистая правда! Краем глаза ловлю довольную ухмылку чертовки и необузданное желание подскочить к ней, стащить со стула, швырнуть на маленький диван и трахнуть, охватывает и затуманивает сознание. Я почти ощущаю, как снова прикасаюсь к ее телу, но вместо того, чтобы поддаться порыву, как вкопанный стою на месте и прерывисто дышу.

– Это больше не повторится, никогда, – Майя снова обнимает меня за талию со спины и целует в ямочку под левой лопаткой – кажется она нашла мое новое уязвимое место. – Я слишком привыкла к твоим похабным шуточкам, мне нравится твое помешательство над моей безопасностью, да и секс с тобой неплохой, – напрягаюсь всем телом от такого возмутительного заявления и спиной чувствуя, как это несносная девчонка, удовлетворенная своей шуткой, лыбится. – И я слишком люблю тебя, чтобы снова оставить. – Что она сказала? – Я знаю, тебе не нравится, когда я говорю об этом… – Моё сердце учащенно бьётся в груди, признавая в Майе свою законную хозяйку. Меня пробивает лихорадочная дрожь, как будто ее слова разом повысили температуру моего до тела критического состояния.

– Я люблю тебя! – И я обречен! Слова непроизвольно слетают с языка, пока пюре в моем мозгу отчаянно пытается принять и осознать признание Льюис в любви. Она отстраняется от меня, кладет руку на плечо, до боли стискивает и насильно разворачивает к себе лицом, чтобы видеть мой взгляд и смотрит диким взглядом запуганного зверька.

– Это твоя очередная шутка, Хард? – её голос дрожит и ломается. Она мне не верит! Конечно, она мне не верит! Я не сделал еще ничего, чтобы заслужить её доверие. Майя привыкла, что из нас двоих только она всегда открывала мне свое сердце и говорила о своих чувствах. И я в её глазах со своим признание, как злая насмешка.

– Или опять с кем-нибудь поспорил? – её трясет от несдерживаемой злости и вены на шее отчетливо проявляются под кожей от нарастающего напряжения.

– Нет, я говорю абсолютно серьезно. – Если хотя бы еще одно обвинительное слово слетит с этих прекрасных губ, я за себя не отвечаю.

– В конце концов нельзя оговорить об этом, вот так, – Майя разводит руки в стороны и покачивает головой, демонстрируя свою неподготовленность к моему признанию. – Надо как-то плавно подвести к этому разговор, – она бегает по кухне как сумасшедшая, не в состоянии найти себе места и перестать нервировать меня, – а не как ты! – Голубоглазая нимфа сверкает взглядом и меня впервые пробирает неприятная дрожь. Не такой реакции я ожидал! Да и чего она так распсиховалась? Обычные девушки бросаются в объятья к любимому, лепечут что-то бессвязное и умываются слезами счастья. Но Майя не обычная девушка!

– Всему тебя надо учить! Даже объясняться в люб… – прежде чем успевает закончить свой душещипательный монолог и снова выставить меня полным дураком во всем, что касается отношений, впиваюсь в её губы. Раздвигаю их кончиком языка и проникая в этот до безобразия крикливый ротик, и грубо прижимаю к холодильнику. Я не хотел никаких нежных поцелуев, необходимость заткнуть её, заполнить собой всё её пространство, выталкивая ненужные мысли и напомнить этой девчонке, что она принадлежит только мне, охватывает меня и я целую её со стремительно нарастающей страстью. Заставляю Майю прижаться ко мне своим трепещущим телом, изнывающим под моими пытливыми ласками. Она цепляется за мои плечи дрожащими руками, и лихорадочная дрожь её тела передается мне.

– Люблю, когда психуешь… – Ох, это вынужденное отстранен от губ моей девочки, отдается болезненным спазмом в паху. – Появляется возможность прижать тебя к стенке. Схватить за твои маленькие ручки и закрыть тебе рот поцелуем… Ну ответь же мне что-нибудь! – встряхиваю её за плечи, и она распахивает свои блестящие от возбуждения глаза с томным наслаждением изучая мое лицо. Мои руки дрожат, но не в силах выпустить Майю из объятий.

– Тише, малыш, – наши приоткрытые губы едва соприкасаются, и она тихо шепчет мне в рот, – я тоже люблю тебя… – что-то похожее на животный рык вперемешку с диким стоном облегчения и наслаждения вырывается из моей груди как из клетки. Майя выскальзывает из моих рук и на безопасном расстоянии любуется моим окончательным поражением, наблюдая за моим самозабвенным подпиранием холодильника.

– Это неприятно, правда? – поворачиваю голову, сталкиваясь с ехидно-смеющимися глазами этой стервы – Когда твои чувства не воспринимают всерьез? – Так она просто издевалась надо мной? Проверяла реакцию, а у самой приятно засосало под ложечкой от моих слов!

– Ах, ты маленькая сучка! – Льюис вытягивает ладонь на уровне губ, шлет мне воздушный поцелуй и захватив тарелки с остывшим завтраком, устраивается на диване. Поборов желание устроить ей хорошенькую взбучку, сажусь рядом, попадая под обстрел сияющих глаз.

– Перестань на меня так смотреть! – Кусок в горло не лезет, когда Майя пасется каждое мое движение.

– У тебя это впервые, Том. Все твои «впервые» случились со мной, – она многозначительно и лукаво улыбается. – И ты впервые признался мне в любви. Неужели ты думаешь, что я не буду ежесекундно напоминать тебе об этом? – чертовка сидит полубоком, подогнув ноги под себя и играет с моими волосами, мечтательно улыбаясь планам, что строят коварные черти в её головушке.

– Спасибо, что позвонил Кэт и… – Майя опускает взгляд и вырисовывает на моей руки незамысловатые узоры, вызывая стаю мурашек на груди. Ей непривычны мои хорошие поступки, свидетельствующие о моей заботе. Всё что я делал в жизни этой девушки, делал её труднее и хуже.

– Я не хотел, чтобы ты оставалась одна. И раз я не мог быть рядом, мне хотелось, чтобы кто-то понимающий был рядом с тобой, а Кэт – неплохой вариант.

Впервые на моей практики в общении с женским полом я позвонил девушки сам и попросил оказать мне услугу. Могу только представить, как ликовала Кэт и чего наговорила Майе, в деталях пересказывая мой внезапный монолог, знатно приукрашивая действительность. Но я реально был в полном отчаяние раз решился на такое.

Льюис довольно хмыкает, продолжая завлекающе скользить прохладными пальчиками по моей руке. Почему она не может просто посидеть спокойно? Её прикосновения отвлекают меня и мешают сосредоточиться.

– Господи! – внезапно Майя резко выпрямляется и ровно садится на диване, находясь в поисках мысли, что так сильно встревожила её. – Моя бабушка возвращается сегодня вечером, – чертовка расплывается в коварной улыбочке, уплетая за обе щеки завтрак. Я не вижу ничего радостного в этой новости. Знакомиться с родственниками Льюис я еще не готов.

– Как мне ей тебя представить, Том? – чертовка лениво подползает ко мне на коленях и как кошка трется носом о щеку, разжигая во мне пожар. – Как парня с которым я трахаюсь, – горячий шепот Майи пронизывает до мурашек, – или как моего молодого человека? Первый вариант интереснее, – её шаловливая ручонка оттягивает резинку боксеров и холодные пальчики поскрябывают горячую кожу в области паха, – второй более консервативный! – Мой член отзывается на ласки этой чертовски и мгновенно твердеет, и если я сейчас ее не трахну, то точно убью. – Так как тебе больше нравится, Том? – она обдает мою шею огненно-влажным дыханием, и мое тело сводит приятной судорогой.

– Больше всего мне нравится твой очаровательный ротик, обхватывающий мой член, – обескураженность Майи дороже всего на свете. Она вдруг вновь до ужаса скромная, зашуганная и невинная зубрилка, которая стыдится любого вульгарного слова и краснеет как набожная монашка.

– Ты похабщик, Хард! – И я непременно очарую твою бабушку, с который ты так жаждешь познакомить меня, моя милая девочка…

«Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя!» – это фраза неустанно звучит в моем мозгу, снова и снова, и я до конца не могу поверить в её искренность и правдивость. Я до последнего была уверена, что очередной спор или стремление доказать отсутствие каких-либо чувств на сердце Томаса, послужило главной причиной и долгожданные мной слова наконец-то прозвучали. Признание Харда прозвучало как злая насмешка и в первые секунды я возненавидела его сильнее, чем могла возненавидеть за всю причинённую боль. Но нет, чувства британца оказались самыми настоящими, искренними и сильными настолько, что, если бы я хотя бы еще несколько секунд отказывалась бы верить в них, Том убил бы меня за моё насмехательство над его влюбленным сердцем. Так я и поступила, прикинулась безучастной и не впечатленной, игнорируя свое вопящее от радости и разрываемой любви сердце. Зато Хард в полной мере на протяжении жалких минут, которые показались ему вечностью, понял, каково это, когда тебя отвергают или в худшем случае держат на расстоянии, не принимая все твои попытки объясниться в любви всерьез. Я уже давно разобралась в своем отношении к Томасу. Не знаю, как и в какой именно момент это произошло, но я по уши влюбилась в человека, которого презирала и ненавидела за одно его существование. Две недели одиночества научили меня тому, что я не могу без Харда. Ему об этом, конечно, знать не обязательно, но мое падкое и бесхарактерное сердце, которое не реагирует на зов здравого смысла, обязательно меня выдаст.

– Ты собираешься сидеть в машине целый день? – К величайшему разочарованию брюнета мы возвращаемся домой до того, как Хард успевает морально подготовиться к знакомству с единственно близким и родным мне человеком. Перспектива того, что его, нахального ловеласа, представят в свете как обыкновенного среднестатистического бойфренда, не укладывается в его кучерявой голове и жутко бесит.

– Я думаю это плохая идея, Майя, – он упирается руками в руль и смотрит далеко вперед.

Всё, что происходит между нами – это плохая идея!

– Боишься, Том? – наклоняюсь к его лицу и разомкнув губы протяжно произношу его имя, смакуя каждую букву, прекрасно зная, как на него это действует.

– Ты можешь не называть меня так, – британец сжимает руль до побеления костяшек в надежде на то, что это поможет ему избавиться от мимолетно накатившего возбуждения. – Хотя бы не сейчас. – Томас обращает на меня взор своих сверкающих блеском карих омутов, сталкиваясь с моими губами.

– Как именно тебя не называть, Том? – на одном выдохе произношу его имя, обжигая своим дыханием губы брюнета, который прикрывает глаза от наслаждения и раздраженный своей неспособностью противостоять мне бормочет бессвязные ругательства.

– Вот так, – взглядом указывает на мои губы, застывшие в миллиметр от его лица. – Своим томным голосом, от которого у меня… – Томас наблюдает за моим удивленным выражением лица и вздернутыми бровями, понимая, как сильно оплошал, едва не признавшись девушке в том, что он растекается лужицей, когда я с нежностью в голосе называю его по имени.

– От которого ты всегда хочешь меня трахнуть, но это твои проблемы Хард. Нужно быть сдержаннее и контролировать себя в конце концов, – игриво чмокаю его в щеку, наслаждаясь ошеломленным видом брюнета. – А теперь вытащи свою задницу из машины! – захлопываю переднюю дверь автомобиля, слыша в свой адрес не самые лестные слова восхищения. Томас удрученно следует за мной с сумкой в руках, пуская мне в спину убийственные молнии. Около входной двери я останавливаюсь и в нерешительности медлю, испытывая щекочущее чувства в области груди, сильно похожее на страх. Всё-таки Хард был прав – это не самая хорошая идея. Несколько месяцев назад мы просто трахались, играя роль влюбленных в стенах университета. Только вчера разобрались в настоящей сущности наших отношений, и вот мы уже стоим на пороге моего дома, чтобы познакомиться с моей бабушкой и мне хочется закричать от разрываемого напряжения. Отношения с Хардом имеют свойство застыть на месте без движения, а в следующий миг развиваются с лихорадочной скоростью, поглощая нас без остатка.

– Ба, я дома, – вздрагиваю от звука собственного голоса и подпрыгиваю на месте от шума захлопнувшей двери, которую Томас так любезно закрыл. Смиряю его раздраженным взглядом, в ответ награжденная ехидной улыбочкой. Он не выносим!

– Моя, конфетка, – с распростёртыми объятьями бабушка спешит ко мне с кухни и крепко обнимает, целуя в обе щеки, держа мое лицо в своих теплых и мягких ладонях. Она всё такая же. Глупо, конечно, рассчитывать на изменения в человеке, которого не видела несколько месяцев, но, когда этот человек – самый близкий, даже день покажется вечностью и незначительные перемены бросаются в глаза. Бабушка выглядит свежей и отдохнувшей, в своей домашней джинсовой рубашке и брюках цвета увядших фиалок. Она держит меня за плечи и отодвигает чуть от себя, чтобы получше рассмотреть, а потом ее взгляд внезапно фокусируется на более интересном объекте. На Харде! Черт возьми! Совсем забыла, что он стоит тут рядом со мной в мучительном ожидании.

– Бабушка, познакомься, это Том, – смотрю на неё, потом на британца, мечась взглядом между людьми, которые напряженно молчат. – Мой молодой человек, – Хард шумно сглатывает и выпускает сумку из рук, которая с тяжелым грохотом падает на пол, как и моё сердце в груди. Кареглазый похабщик сконфужен и смущен, но с присущей ему стойкостью и уверенностью в себе достойно выдерживает взгляд моей бабушки, которая оценивает стоящего перед ней парня, так внезапно затерявшегося в жизни ее внучки.

– Значит это ты тот самый таинственный молодой человек, о существование которого я подозревала? Я Антония или просто Тони.

Мои глаза округляются от удивления, но мне хватает мозгов промолчать. В разговоре с бабушкой я ни разу не упомянула про Томаса. Но, очевидно, мои редкие звонки, пока она была в отъезде, позволили бабушке додумать то, о чем я не договаривала.

Ба располагающе улыбается, а Хард растерянно поворачивает голову и сверлит меня вопросительным взглядом. Я выдавливаю жалкое подобие улыбки, отказываясь встречаться с карими омутами британца. Не то чтобы я боялась, просто я была в ужасе. Я не рассказывала своей бабушке ничего такого, что расстроило или взволновало бы ее, лишив спокойного сна. Но как по-настоящему любящий и заботящийся обо мне человек, она заметила, что я изменилась и склонялась к мысли о том, что только появление в моей жизни некого парня так повлияло на меня.

– Расслабьтесь, Том, – бабушка очаровательно улыбается. – Есть во мне такая черта характера, как испытывать незнакомых людей своим взглядом. Не выдержал, значит слаб духом. А если выдержал, нам есть, о чем поговорить с этим человеком, – она заговорщицки подмигивает Харду и в ответ он шумно выдыхает, даже не краснея от мысли о том, что всё это время почти не дышал от напряжения и сжирающего страха. Союз Томаса и моей бабушки – это не к добру!

– Теперь нужно выпить чаю и познакомиться поближе, – бабушка довольная, грациозно возвращается на кухню, а я обреченно прячусь в гостиной. Всё-таки это была плохая идея!

– Майя, как дела в университете? Как прошла защита курсовой? – она сидит напротив нас как повелитель мира, наблюдающий за своим творением с высока и с ноткой легкого насмехательства, закинув ногу на ногу, попивает горячий чай из чашечки как в лучших домах Лондона. Я давлюсь горячим чаем и быстро ставлю блюдце на стол, боковым зрением замечая, как похабная улыбка отплясывает на губах Харда, и он как ни в чем не бывало продолжает пить свой чаёк, получая дикое упоение от моего замешательства и дискомфорта.

– Если честно ба, без понятия. То есть, сама защита прошла отлично, я так думаю.

Хард забивается в угол дивана и разворачивается полубоком, чтобы лучше видеть плохо отрепетированный спектакль одного актера и откровенно скалиться. Кареглазый черт прекрасно знает, что этот разговор вгоняет меня в краску.

– Но после защиты мне стало нехорошо и узнать об оценке я успела, – пристально смотрю в спокойные, серые глаза бабушки, перестав дышать. На самом деле твоей внучке нужно было уединиться, чтобы снять напряжения с помощью секса с брюнетом.

– Но учитывая, что я выдающаяся студентка и любимица профессора Стоуна, думаю проблем не возникнет.

– Кто ты и что ты сделала с моей внучкой? – Её испортил сидящий рядом безобразно привлекательный кареглазый обольститель. Томас в открытую ржет, одобряя весьма правдивую шутку моей бабушки.

– Просто в последнее время навалилось столько дел, – придаю своему голос оттенок плохо скрываемой грусти, показывая глубокую опечаленность тем фактом, что я больше не фанатичная зубрила.

– Полагаю, дела весьма, – пока бабушка подбирает более уместное слово, я успеваю покраснеть от стыда и неловкости, и побледнеть от страха, представляя, что она может ляпнуть, – интересные, раз требовали твоего внимания, – она многозначительным взглядом смотрит на Харда и подмигивает ему. Отлично! Они объединились и теперь на пару вгоняют меня в краску, заставляя чувствовать себя некомфортно. Меня прошибает на пот, щеки заливаются густым румянцем, и я залпом выпиваю уже остывший чай. Сидящий рядом Томас наслаждается ситуацией и своим выигрышным положением, а бабушка ему в этом помогает.

– А как ты отдохнула? – Перевожу разговор на другую тему, сгорая от стыда из-за бабушкиных слов и пристального взгляда британца.

– Просто замечательно. Как типичные старые развалины, мы с тетей Люси проводили всё свободное время на заднем дворике, покачиваясь в креслах-качалках, попивая чай и ностальгируя об ушедших временах. – Бабушка всегда любила посмеяться не только над своей жизнью, но и над собой. Она говорит, это продлевает ей жизнь и еще конечно же чай. Литры чая, подкрепленные смехом в хорошей компании, и ты почти нашел эликсир бессмертия. – Пойду-ка я заварю себе еще чая. – Что и требовалось доказать!

– Я впечатлён. Хорошо, что ты всё-таки уговорила меня, познакомиться с твоей бабушкой, – не реагирую на насмешливый тон Харда. – Даже она согласна с тем, что раньше ты была невыносимой занудной зубрилой, – Том склоняется к моей шее и теплое дыхание британца приятно ложится на кожу, пуская электрический ток по всему телу.

– И у тебя стоит на эту занудную зубрилу! – в порыве злости и досады вскакиваю с дивана и смотрю на Харда сверху-вниз, подмечая всю правдивость своих слов, отражение которых проявляется на теле самого британца. Он напряжен. Рядом со мной он всегда напряжен, но у этого напряжения есть свои уровни. От мимолетного и быстро проходящего до выжигающего и требующего немедленного утоления одним единственно известным Харду путем. Сейчас как раз такой случай! Но как жаль, моему дорогому Тому уже пора уходить.

– Тебе пора! – Хард подрывается с места, словно леденящий тон моего голоса насильно поднимает его с дивана. Кареглазый черт рыскает по моему лицу диким взглядом, испытывая острое желание наорать или трахнуть. В его случае лучше всё и сразу!

– Ба, Том уже уходит, – открываю входную дверь, взглядом приглашая британца немедленно покинуть мой дом. Бабушка выглядывает с кухни, тепло улыбается и просит его приходить по чаще. Несмотря на все ее слова о том, что она любит проверять незнакомцев своим испытывающим взглядом, Том обаял её раньше, чем она успела это осознать. Я остаюсь невозмутима даже тогда, когда Хард вплотную прижимается к моему телу и дышит мне прямо в губы, выжидая моих дальнейших действий. Как непоколебимая ледяная глыба уверенно смотрю в глаза Томаса, низом живота чувствуя его возбуждение, но и виду не показываю, что меня это волнует. Задетая мужская гордость Тома дает о себе знать, приказывая немедленно покинуть дом девушки, которую не впечатляет и не трогает тот факт, что у такого парня как он, стоит только на неё. Хард разворачивается и выходит на улицу, но мне так хочется, чтобы последнее слова осталось за мной.

– Том… – он замирает на ходу и медленно оборачивается, а я хватаю его за шиворот футболки, притягиваю к себе и впиваюсь в его губы со сладостным стоном, кончиком языка проникая в рот. Но прежде чем Хард успевает насладиться моей минутной слабостью, прерываю поцелуй и захлопываю дверь прямо у него перед носом, оставив взвинченного и возбужденного британца на пороге своего дома. Довольная своей выходкой, улыбаюсь, глядя на дверь, абсолютно уверенная в том, что британец не оставит это просто так.

Подобрав свою сумку с вещами, поднимаюсь на второй этаж и захожу в спальню, где меня уже ожидает его величество Гордая Задница. Как предсказуемо, Хард! Захлопываю дверь, оповещая о своем присутствии и лыблюсь как самая настоящая влюбленная дурочка, хорошо изучившая своего парня.

– Еще раз так сделаешь… – Томас кипит от злости, и его тихий низкий шепот пробирает меня до костей.

– Я поставлю на окна и балконную дверь решётки. – Он не может врываться ко мне в комнату, когда ему вздумается, даже тогда, когда я этого хочу!

– Не смеши меня, Майя. Ты скорее распахнешь все окна и двери, и мокрая от возбуждения, подкрепленного сладостным ожиданием, будешь ждать моего появления, – Хард засовывает руки в карманы брюк и говорит мне все это своим высокомерно-надменным тоном, от которого отвратительно приятно горит между ног. Ненавижу!

– Ты собирал эти вещи, – швыряю сумки с вещами к ногам этого засранца, – вот сам их обратно и раскладывай, – он снисходительно фыркает, понимая, что это мой единственный шанс достойно выйти из спора. Сама плюхаюсь на кровать, расставив руки в стороны и наслаждаюсь мягкостью постели и открывающемся мне видом. Если бы мне сказали, что Хард, эта скотина, будет разбирать мои вещи, раскладывая всё по полочкам, я бы до смерти засмеяла этого человека. Но он оказался бы прав! Том складывает мои домашние вещи в выдвижные ящики комода, предусмотрительно разделив все футболки и шорты, лосины и растянувшиеся треники на две кучи, чтобы мне было легче определиться с выбором одежды. Теплые вещи он упрятал на полки в шкафу, скрываемые одеждой, висевшей на вешалках. Чтобы добраться до полок Харду приходится столкнуться лицом к лицу с моими платьями, блузками и всей одеждой, которая пахнет мной. И клянусь, чем угодно, но этот чертов извращенец получил немыслимое удовольствие, вдыхая запах моего тела. Когда подходит очередь нижнего белья, Том разглядывает бюстгальтер и трусики на свету, потом смотрит на меня, прикидывая в своем пошлом воображении как я буду смотреться в этом белье прямо сейчас, лежа на кровати, такая расслабленная и томная. А потом отказывается от своей затеи и закидывает нижнее белье в небольшой ящичек. Хард такая истеричка, когда хочет секса, а попросить гордость не позволяет. Меня забавляет его поведение. Он высокомерный, неприступный и даже безжалостный в отношении любого проявления чувств, а в моей спальне он милый и даже заботливый парень, который любезно помогает своей девушке разобрать сумку с вещами. Кому расскажи, не поверят и засмеют. Но мне нравится такой Хард. Или нравился, пока этот идиот не задевает ногой деревянную перегородку, которая служит лживым ящиком. Я резко сажусь на кровати, похолодев от страха, наблюдая как секс-игрушка, которая обязана быть у каждой уважающей себя девушки, если она не хочет зависеть от своего сексуального партнера, катится к ногам Харда и останавливается. Нервно сглатываю, прикидывая пути отступления. Сбежать из спальни не получится, потому что я не смогу объяснить бабушке причину своей взвинченности. Оставаться с Томасом в замкнутом пространстве элементарно страшно. Он взбесится, ведь сам факт существования вибратора в моей спальне ставит под сомнение его сексуальный авторитет.

– Что это? – глухой рык взбешенного хищника вырывается из груди британца и мне хочется запищать от страха, и забиться под диван.

– А я думала ты сведущ в сексуальных удовольствиях иными способами.

– Нет, Майя, ты меня не поняла, какого хрена он делает в твоей комнате!? – сдавленный гортанный возглас Харда пропускает по моему телу волну жара, и меня бросает в пот, словно я пробежала олимпийский забег или в моем случае, не вылезала из постели Тома несколько дней подряд.

– Ну у меня же не всегда был парень, Хард. Правильнее даже сказать, секс-партнер и мне нужно было как-то справляться самой. – Что я делаю? Что я делаю? Хард может убить меня этим самым вибратором в его руке, и секс-игрушка для удовольствия превратится в оружие для убийства.

– Ты пользовалась им? – он поворачивается ко мне лицом, все это время простояв полубоком, обдумывая, глядя себе под ногами, как меня проучиться.

– А ты не знаешь, как пользоваться секс-игрушками, Хард? – У меня начинает нещадно сосать под ложечкой только от одной мысли о том, что Том может сделать со мной, своими руками, если он использует мой тайный секретик так безобразно обнаруживший себя.

– О, девочка, я прекрасно знаю, просто мне интересно насколько правильно ты пользовалась ей. – Он остается на месте, нервируя своим бездействием. И Хард прав, томительное ожидание идеально сочетается с возбуждением.

– Я тебе как-нибудь покажу, когда у меня будет хорошее настроение, – выпрямляюсь и расправляю плечи, но внизу живота так безжалостно тянет, что я непроизвольно ерзаю на одном месте, как непоседливая школьница, ожидающая, когда её трахнут. – И да, я им пользовалась. Последний раз это было, – задумываюсь, постукивая указательным пальцем по губам, проверяя стрессоустойчивость Томаса, – вспомнила, до того, как ты ворвался без разрешения ко мне в комнату. – Хард багровеет от ярости и на шее выступают лиловые пятна. – У меня был тогда такой тяжелый день. Я дико устала и мне просто хотелось избавиться от напряжения. Я приняла горячую ванну, а после… – тереблю зубами нижнюю губу, изнывая от немедленного желания почувствовать на себе всю злость Харда, которую он обрушит на меня лишь бы доказать, что секс с ним ничем не заменить. – В тот день ты совсем немного опоздал, Том.

– Раздевайся! – приказной тон британца единственная вещь, которую я ненавижу. Он не имеет никакого права указывать мне что и когда делать. Смысл отношений не в том, чтобы помыкать друг другом, а в том, чтобы подстраиваться друг под друга, сглаживая углы и избегая постоянных ссор. Из нас двоих подстраиваюсь всегда я и неизбежно оказываюсь под Хардом!

– Что? Нет! – вскакиваю с постели как гордая лань, а на самом деле зашуганный кролик. Том насмешливо ухмыляется, впечатленный моей храбростью, которая уместится у него на ладони.

– Я сказал, раздевайся блять! – Хард повышает голос, но громче сдержанного шепота разораться себе позволить не может. Его хамское поведение и грубость, будь я проклята, ни только не оскорбляют, а наоборот, повышают уровень моего возбуждения до критической влаги у меня между ног.

С гордо поднятой головой, как девушка, которой не приказали снять одежду, а которая сама захотела раздеться перед своим парнем, избавляюсь от одежды и остаюсь в одном нижнем белье.

– Белье тоже! – снова этот приказной тон, от которого кровь в жилах закипает.

– Нет, исключено, Хард! Пошел ты! – Прекрасно знаю, что все это закончится плохо, точнее все закончится хорошо, даже феерично, но я не могу так легко проиграть в этой схватке только лишь потому, что Том выглядит как опасный обольститель, чьи сексуальные навыки доводят меня до криков.

– До сих пор стесняешься, Майя? После всего, что я с тобой делал, ты еще не поняла, что твое тело полностью принадлежит мне? – слова Харда звучат неоспоримым фактом, а спокойный голос свидетельствует о его безоговорочной уверенности в своем влияние. – Вчера ты была сговорчивее и раздвигала свои ноги без особых зазрений совести. – Меня трясет от злости и тело ходит ходуном, словно невидимый мне импульс проник под кожу, разгуливая по нервным клеткам. – Давай, раздевайся, – его тон смягчается и звучит более снисходительно, давая мне возможность почувствовать себя не окончательно погрязшей в своих чувствах к этому подонку.

Великодушно исполняя желание Харда, потому что бедный парнишка так изголодался по моему телу, снимаю лифчик и трусики, отшвыривая комплект белья ногой в сторону этого извращенца.

– Нравится то, что видишь, Хард? – переминаюсь с ноги на ногу, кокетливо стреляя глазками, не понимая, почему я так долго сопротивлялась. Стоять обнаженной перед Томасом – самая естественная вещь для меня. Мне комфортно. Несмотря на все рамки приличия, мне нравится то с каким вожделением он смотрит на меня всякий раз.

– Я видел достаточно девичьих тел и здесь, все весьма обыденно. – Жалкие попытки сохранить остатки своего авторитета!

– Так значит это из-за обыденности моего тела у тебя текут слюни и дрожат руки от желания прикоснуться ко мне? – Хард подрывается с места, надвигаясь на меня как убийственный шторм, сносящий всё на своем пути. Толкает меня на постель, хватает за шею, нависает надо мной, вдавливая весом своего тела в матрас и упирается коленом в промежность, в безобразной вульгарности раздвинув мои ноги. Он прав, прошлой ночью я не сильно переживала за извращенность происходящего между нами.

– Чьи прикосновения тебе приятнее, Майя? – Томас дышит мне в ухо, и табун мурашек атакует моё дрожащее под его напором тело, оказывая давление и обрывая все мои жалкие попытки высвободиться, сохранив остатки своего достоинства. Хард кусает меня в шею, белоснежными зубами терзая нежную кожу, желая одним укусом отравить мне кровь, заразив своим помешательством и неистовым стремлением обладать мной, но я им уже и так заражена. Его мягкие кудряшки щекочут шею и в сочетание с горячими и грубыми поцелуями это дарит восхитительно тонкие ощущения, и я трясусь под ним, рассыпаясь под дерзкими ласками этого засранца.

– Так быстро, девочка? – Хард оскаливается в своей поганой ухмылочке и ложится рядом, подперев голову ладонью. Я вспыхиваю от смущения, и неспособности контролировать собственное тело. Британец прекрасно знает, что я слишком слабая, когда дело касается сексуальной разрядки. Я не умею держаться и терпеть, выжидая, когда мой партнер догонит меня и мы вместе кончим, упиваясь единым экстазом.

– Да, я очень рада, что тебя все это забавляет, Хард, – обиженно дую губки, но Тома так просто не разжалобишь, потому что, как и я, он хорошо меня изучил и вся моя напыщенная обида и оскорбленность – лишь пыль.

– Я только начал забавляться, Майя, – голос брюнета звучит слишком тихо и ничего хорошего он не предвещает. Хард садится на постели ко мне лицом и снимает футболку. У меня перехватывает дыхание при виде его обнаженного торса, хотя я столько раз видела его голым. В правой руке он держит этот проклятый вибратор, о существование которого Том никогда не должен был узнать. Он включает его, и глухое жужжание разлетается по комнате. Хард расплывается в похабной ухмылке, а глаза его горят опасным блеском человека, который задумал немыслимое. Он подносит вибратор к моим губам и проводит по нижней губе. От знакомых вибрирующих ощущений, когда волна дрожи на одном участке тела перекидывается на другое, поясницу сводит в спазмах и я кручусь на месте. Гладкая резиновая поверхность, ведомая движением руки этого извращенца, касается шеи, оставляя от себя на коже след из мурашек и в мимолетном прикосновении задевает правую грудь. Один раз случайно. Второй – намеренно. Хард с таким остервенением прижимает вибрирующую круглую поверхность к моей напряженный груди, что сосок мгновенно твердеет, а между ног становится нестерпимо влажно. Обнимаю свое тело в попытках притупить нарастающее возбуждение, но моя секс-игрушка в руках Томаса продолжает скользить по моему телу, пытая уже левую грудь, срывая с пересохших губ тяжелые полувыдохи.

– Готов поспорить, что, играясь сама с собой, ты представляла меня, – губы британца в манящей близости от моего рта, но вместо поцелуя, который мне так чертовски необходим, он проводит горячим языком по набухшему соску правой груди, наблюдая исподлобья за моей реакцией. Стон застревает в забитой груди, и я дугой выгибаюсь в спине, а его грязный рот с жадностью поглощает мою грудь, посасывая раскрасневшийся сосок, прикусывая кончиками зубов и играясь с ним языком, надавливая, вновь делая плоским. Левая грудь горит и ноет от предчувствия, что этот блядский рот сотворит с ней то же самое, что и с ее соседкой. И когда теплый рот Харда обхватывает грудь, оттягивает губами сосок и резко отпускает, я зажимаю рот ладонью, чтобы не вскрикнуть от фейерверка нахлынувших чувств. Томас облизывается как хищник, добравшийся до своей жертвы и наконец-то вкусивший её. Он частично удовлетворен моим потерянным состоянием и положением, в котором я нахожусь рядом с ним. Вибратор в его руке уже занимает удобную позицию у меня между ног, и когда гладкая поверхность изящно и легко соскальзывает вниз вдоль по моим половым губам и застывает на одном месте, терзая выпуклый сверхчувственный комочек нервов, я вскрикиваю, потеряв бдительность и лишившись осторожности, не опасаясь быть услышанной. Просто потому что я перестаю соображать и все что меня волнует – это интенсивность работы вибратора у меня между ног, которым управляет Хард. А он неторопливо мучает меня, не позволяя словить мгновенно быстрый кайф от секс-игрушки, которая и служит для быстрого снятия напряжения. Но в руках британца она приобретает другое значение. Удовольствие, полученное пытливо-вульгарным путем. Хард покрывает мою шею и грудь успокаивающими поцелуями, крепко держа эту вибрирующую штуку между моих ног, совершая безобразные путешествия вниз и обратно наверх, не задерживаясь на одном месте дольше секунды. Моё липкое возбуждение стекает по бедрам, и резиновая поверхность вибратора блестит от моей влаги. Будь ты проклят, Хард! Скулю от безысходности и немедленного желания кончить. Фокусирую свой взгляд на сосредоточенном лице Томаса с мольбой всматриваясь в его карие глаза. Он не умолим в своем намерение проучить меня и каждый день напоминать мне о том, что от вибратора я теку также сильно, как и от ласк Харда. Это невыносимо! Соединяю дрожащие бедра, но в ту же секунду Том насильно разводит мои ноги в сторону левой рукой, перекладывает эту чертову игрушку для сексуальных пыток в другую ладонь и с легким изяществом проникает в мои влажные воды средним пальцем, вынуждает меня полностью распахнуться перед ним.

– Том… – пот ручьем бежит по его лицу, стекает по шее и телу, и он смотрит на меня помутненным от желания взглядом. Обнимаю его за шею, притягиваю к себе и Хард упирается лбом мне в грудь, вынужденно покинув мою разгоряченную и липкую плоть, оставив только приятно жужжащий вибратор, стимулирующий клитор. Изливаясь потом и ерзая на сбитых подо мной влажных простынях. Обнимаю Томаса за шею, царапаю его плечи и оттягиваю пряди волос, путешествуя ладонью по его спине. Хард внезапно и слишком резко выпрямляется. Кладет левую ладонь мне на грудь и слегка надавливает, продолжая держать вибратор в правой руке и круговыми движениями двигаясь по одному месту, в котором сосредоточен мой конец. Влажные пряди волос спадают ему на лоб, прикрывая глаза. Охваченная страстным порывом достичь оргазма, подмахиваю бедрами и трусь пульсирующей точкой о гладкую резиновую поверхность. Пытаюсь сосредоточить свой взгляд на лице Томаса, предпринимая попытку откинуть мокрые пряди волос со лба и увидеть его потемневшие карие омуты, но меня накрывает волна безумного забвения и крик вырывается из моей груди, но он тонет в жадном поцелуе Харда, превратившись в протяжный стон в губы этого похабщика. Том нажимает на кнопку и скорость вращения овальной головки увеличивается, чистота вибраций учащается и все внутри меня сжимается. Судорожная волна проносится по телу и соединив бедра я выпрямляю ноги, дрожащие в спазмах. Том отстраняется, давая мне подышать полной грудью и всматривается в моё лицо и лихорадочно блестящие глаза. Я жадно хватаю ртом воздух, чувствуя усталость и умиротворение, перетекаемое в острую печаль и непонятную мне грусть. Не хватает еще расплакаться! Но вопреки внутреннему голосу, который приказывает мне держать себя в руках, на глазах наворачиваются слезы, и я с интересом принимаюсь разглядывать потолок, пытаясь хоть как-то скрыть свою минутную слабость, не обращая внимание на горячие капли слез бегущие по щекам из уголков глаз.

– Майя? – обеспокоенный голос Тома звучит как из тумана и только усугубляет положение, я жмурюсь и слёзы катятся по лицу еще сильнее, а я еще больше не понимаю причину своих собственных слез. – Я сделал что-то не так? – поджимаю губы и отрицательно качаю головой, боюсь заговорить, услышав, как печально и надломлено звучит мой голос. – Девочка? – Хард ложится рядом со мной и заботливо гладит меня по волосам, стирая капли слез с горячего лица большим пальцем. Я продолжаю рассматривать потолок, сражаясь с захлестнувшими эмоциями, лежа рядом с Томом абсолютно обнаженная, телесно и душевно.

– Скажи мне, что не так, Майя? – Хард набрасывает на мое тело свою футболку, обнимает за талию и целует в висок как маленькую девочку, пытаясь успокоить. Вместо этого новая волна чувств накрывает меня всю без остатка, и я качаю головой как маленький упрямый ребенок, отказывающийся разговаривать со взрослым.

– Я не знаю… – Господи, я так безнадежно люблю этого очаровательного негодяя, что не способна облачить свои чувства в слова и всё ему объяснить. Только слезы медленно бегут по щекам, застывают на подбородке и Хард бережно вытирает их костяшками пальцев. Я не могу сказать Томасу, что причина моих слез – он и моя безнадежная влюбленность. Один человек не может любить другого так сильно! Это же невозможно! Все эти мысли только усиливают желание разреветься на груди у британца и без лишних объяснений выплакать всё, что накопилось у меня на сердце.

– Я просто… – обращаю взгляд своих красных глаз на брюнета, зачесываю его волосы назад и притягиваю к себе в поцелуе. Мои мокрые и соленые от слез губы едва касаются сухих губ Томаса, оставляя легкий поцелуй. – Я люблю тебя. – Хард шумно выдыхает и напрягается, не двигается и почти не дышит. Потом садится на край постели, свесив ноги и дышит как загнанный зверь.

– Том? – сажусь на кровати и быстро надеваю его футболку, так сильно пропахшую запахом его тела и одеколона. Мне не нужно ответное признание. Я просто не хочу, чтобы он отворачивался от меня.

– Всякий раз как слышу это от тебя, теряюсь. – С удивлением и накрываемым восхищением смотрю на парня, который чувствует свою уязвимость, слыша слова любви.

– Ты теряешься, Хард? – мой голос звучит весело и задорно, и от минутной слабости не остается и следа. Томас оборачивается и смотрит на меня из-за плеча, покачивая головой, прекрасно понимая мою реакцию.

– Ты моя слабость, Майя, – он поднимается на ноги и поворачивается ко мне всем корпусом, сверху-вниз наблюдая за мной. – Меня никогда и ничего не связывало с другими девушками, потому что они ничего для меня не значили. – Глубоко вздыхаю, оставаясь неподвижно сидеть на месте. – А ты, – Хард садится на корточки, как тогда в библиотеке, когда впервые попросил меня полюбить его и мое сердце совершает кульбит в груди, заставляя меня охнуть, – ты значишь для меня всё. Я привязался к тебе и стал зависеть. – Томас говорит ровным и спокойным голосом, не смотрит мне в глаза, а сосредоточенно перебирает пальцы рук, по-своему справляясь с волнением и новой волной подкативших чувств, которые рвутся наружу, желая быть услышанными. – Ты свела меня с гребаного ума! – Хард жадно втягивает воздух через нос и так шумно выдыхает, что меня охватывает невидимая дрожь. Я готова сорваться с места и броситься в объятья к британцу, но что-то сдерживает меня на месте. Наверное, такие же жалки остатки моей гордости, как и остатки непоколебимости Томаса, не позволяющие кричать ему о своей любви ко мне на каждом шагу. – Но признаваться тебе каждой день в любви я не собираюсь! – Ты уже и так это сделал, Хард! Просто, другими словами. Я испускаю тяжелый выдох, и посмеиваюсь над серьезностью Томаса с которой он пытается сохранить остатки своей неприступности.

– Я об этом и не прошу. – Он резко поднимает голову и расправляет плечи, озадаченно выжидая объяснений. – Я сказала тебе это не для того, чтобы услышать ответное признание, просто мне так захотелось, – пожимаю плечами, не находя более конкретного ответа.

– За что ты свалилась мне на мою голову?

– Это не я свалилась тебе на голову, а ты подсел ко мне в столовой и нарушил спокойный и размеренный образ моей жизни.

– Ты хотела сказать занудный и скучный? – Хард выпрямляется в полный рост и подходит ко мне с обезоруживающей улыбкой на губах.

– Как тебе угодно, Хард, – свешиваю ноги так, что Томас оказывается заключен в кольцо и пересев на самый край постели, упираюсь лбом ему в живот и размеренно дышу. Британец кладет руки мне на плечи и слегка массирует, просто вынуждая меня мурлыкать от растекающегося блаженства.

– Майя?

– М?

– Люблю тебя, – Томас говорит тихим шепотом звучание которого отдается болезненно-приятным эхом внизу живота и в мгновение расползается по всему тела, зажигая вулканы.

– Я знаю…

– Я всю жизнь хотел ее любви.

Хард так внезапно меняет тему разговора, что я тупо моргаю, разглядывая рельефные кубики пресса. Брюнет кладет ладони мне на плечи, и вместе со словами они давят непосильной ношей. В одну секунду самовлюбленный эгоист исчезает и передо мной стоит мальчишка, всю свою жизнь искавший любви.

– Потом она ушла, и я озлобился. Бережно взращивал свою ненависть ко всему женскому полу, – обнимая за талию, щекой чувствую вибрации его тела. Томас отстраняется и забирается на постель, ложась на спину. Говорить легче, когда никто не видит твоего взгляда.

– А с Брэдом вы давно знакомы? – оборачиваюсь через плечо и вижу, что имя бывшего друга причиняет брюнету почти физическую боль.

– Давай мы не будем говорить об этом, – упирает кулак в лоб и зажмуривает глаза так сильно, что кожа на скулах натягивается.

– Всё нормально, – подтягиваю колени к животу, и ложусь рядышком под бочком у Томаса. – Точнее, ничего не нормально, но самого ужасного не произошло, и я хочу понять, когда вы оба окончательно сломались.

– Мы с Брэдом знаем друг друга всю жизнь. Вместе выросли. Учились в одной школе. Он был мне братом, в глубине души, о котором я всегда мечтал. Вудли был неплохим, – Том поворачивает голову в мою сторону, оценивая застывшее безразличие на моем лице. – Знаю, как глупо и мерзко это звучит, но это правда. Когда я нуждался в поддержке рядом был Брэд, а когда не хватало родительского внимания лучший друг неплохо исполнял роль наставника.

– И что же произошло? – спрашиваю с холодным равнодушием. Если Вудли был таким хорошим, что же превратило его в мерзкого урода, насилующего девушек?

– Брэд был по уши влюблен в местную красавицу нашей школы. Они реально были красивой порой. Вудли исполнял все её прихоти, и я видела, что он по-настоящему любит её. Но как ты сказала, окончательно его сломала её измена на выпускном балу. – Несколько раз моргаю, переосмысливая услышанное. Парни, которым девушки причинили боль, возомнили себя богами, имеющих право калечить жизни ни в чем неповинных девушек. Напыщенные индюки, способные только перекладывать свои проблемы на плечи других, не пытаясь их решить.

– Помню, что Брэд искал свою девушку и был в приподнятом настроении, и нашёл… – Хард громко хмыкает, словно картина прошлого отчетливо стоит перед глазами. – В одном из классов в объятьях футболиста. Я думал Брэд его убьют, но страшнее его злости – полнейшее отчуждение и тихая, выжигающая ярость. И лучший друг, которого я знал, был заживо похоронен под толщей ненависти и злобы.

– А ты? – перекатываюсь на правый бок и кладу голову Харду на плечо. Брюнет кротко улыбается и облегченно выдыхает, очевидно, переживая, что моё отношение к нему изменится из-за сочувствующего рассказа о бывшем лучшем друге.

Томас обнимает меня и цепко стискивает плечо. Почти болезненно, но так он убеждается, что я рядом и никуда не денусь.

– А я ломался постепенно, – тяжело вздыхает, устремляя карие глаза в потолок. – Винить в своих проблемах других легче, чем пытаться в них разобраться.

Улыбаюсь словам Харда, озвучившего мои мысли.

– Мне нравилось причинять девушкам боль, используя их ради удовлетворения собственных желаний. Так мне казалось, что я незримо причиняю боль и ей. Меня это вдохновляло и наполняло. Ненависть к матери и превратила меня в того человека, подсевшего к тебе в столовой. – Самопроизвольно крепкие пальцы Томаса сильнее впиваются в моё плечо. Я морщусь, но не позволяю себе отстраниться. За всё время наших покорёженных отношений Хард впервые открывается мне. И Лоя права, разговаривать с парнем, которого ты любишь, круче всякой близости.

– Я не заботился о чувствах девушек, а они были не против покувыркаться в постели, получив свою порцию наслаждения.

Морщу носик и пихаю Томаса кулачком в бок. Он глухо посмеивается, а мне кажется, что его смех звучит невыносимо печально.

– Скажешь что-нибудь, Майя?

– Хочешь, чтобы я осуждала тебя, Хард? – возвожу взгляд своих голубых небес на парня, которого люблю всем своим сердцем. – Я не имею на это право, потому что я такая же сломанная, как и ты. Иногда, мне кажется, что я должна была тебя встретить.

– Это что-то из оперы о том, как ты починишь меня, а я тебя? – Хард обнимает меня второй рукой за талию и слегка встряхивает, заставляя улыбнуться.

– Это действительно звучит так смешно? – растворяюсь и тону в теплом и смиренном взгляде карих омутов. Томас касается моих губ в невесомом поцелуе и задевает кончиком носа мой.

– Только ради тебя я хочу измениться, поэтому полагаю эта теория работает.

– Но об одном я все же действительно должна спросить, – Томас понимающе покачивает головой и милые кудряшки смешно подрагивают. – Моей любви хватит… – чтобы исцелить твои раны, искоренить твою ненависть и научить любить? Закончить предложение не хватает сил, поэтому я выскальзываю из объятий Томаса и вжимаюсь лицом в его левый бок. Обвиваю рукой вокруг талии и целую.

– Я не заслуживаю и половину того, что ты мне даешь. – С трепетной нежностью поглаживает меня по голове.

– Я здесь подумала, что после зимней сессии отец скорее всего захочет провести с тобой время и ты можешь попробовать закрыть сессию досрочно… – Хард подтягивает меня к себе и таранит возмущенным взглядом.

– По-твоему я похож на мазохиста, Льюис? – щипает меня за задницу, и я громко взвизгиваю. Затем сгребает меня в охапку объятий как тоненькие веточки и прижимает к своей груди. Теплое и родное дыхание кареглазого приятно ласкает кожу лица и шеи, и в не силах противостоять соблазну, целую любимые губы этого негодника.

– Но, если он действительно захочет побыть с тобой, не отказывай, хорошо? – пробегаюсь пальчиками по горячей щеке брюнета и очерчиваю контур влажных губ.

– Хорошо… – испорченный мальчишка ловит губами мой палец и прикусывает подушечку, расплываясь в своей коронной улыбочке победителя.

Следующим утром меня разбудили шум и возня на кухне. Сначала я подумала, что это Хард решил побаловать меня своими очередными кулинарными шедеврами. Потом я поняла, что хозяйничать на кухне при моей бабушке – слишком даже для Томаса.

Сладко потягиваюсь, расправляя затекшие мышцы спины и перекатываюсь на пустую часть кровати, обнаруживая на свободной половине сложенный в два раза лист бумаги с надписью: «Во сколько бы ты не проснулась, доброе утро.

P.S. я люблю тебя!»

И мир за пределами моей спальни перестает существовать. В это мгновение есть только я и записка Харда, оставленная на моей постели в знак любви и внимания. Наивно и смешно, но кажется я готова каждую секунду своей жизни наслаждаться признаниями в любви кареглазого черта. Вопрос только в том, насколько хватит любви Томаса?

Взбодрившись мимолетными, но не приятными мыслями, окончательно просыпаюсь и переодевшись в домашнюю одежду спускаюсь на кухню. Иду на запах ароматного кофе, жареного бекона и оладушек. Улавливаю и сладкие нотки абрикосового джема.

Бабушка суетится на своей территории, перемещаясь по кухонной зоне, как опытный боец по полю. Кончиком вилки переворачивает скворчащий бекон на сковороде, следя за прожаркой, но, чтобы сочные кусочки не превратились в угли. На соседней сковороде готовятся пышные оладьи. Деревянной лопаточкой отправляет их на тарелку и десертной ложечкой рядом кладет джем. Выключает свистящий чайник и разливает по чашкам кофе.

У меня предательски урчит в животе.

– Привет, – обнимаю бабушки со спины и кладу подбородок ей на плечо, смачно целуя гладкую щечку.

– Проснулась, конфетка, – она улыбается и с профессионализмом официанта мишленовского ресторана расставляет тарелки и столовые приборы на столе.

Я улыбаюсь и вношу свою маленькую лепту по приготовлению завтрака: ставлю перед собой и бабушкой чашки с кофе. Она садится напротив меня прямо в своем любимом фартуке, на котором изображается садовый гном в красном колпаке. По мнению бабушки, она такая же трудяга и не отлынивающая от работы женщина, как эти маленькие человечки.

– Ты больше похожа на пчелку!

Бабушка заливисто смеётся, признавая, что от полосатого насекомого ей передалось только брюзжание и суета.

– Ну, рассказывай, – бабушка закидывает в рот кусочек оладушка и запивает кофе, не сводя с меня пристального взгляда.

– О чём ты? – прячу свои пылающие щеки за бодрящим напитком, но чувствую, как уши горят от неловкости.

– Ты светишься как рождественская ёлка и хоть я познакомилась с твоим парнем, – судорожно сглатывает, проталкивая слишком большой кусок оладушка, – мне интересны подробности, – бабушка лукаво подмигивает меня как будто видит насквозь.

Не думаю, что она будет в восторге от того, что ее внучка ввязалась в идиотский спор, поставив на кон свою девственность, а потом без памяти влюбилась в парня, который и претворил в жизнь это пари. Детали мы опустим!

– Мы вместе учимся и ходим на курсы по живописи.

– А ты умеешь рисовать, конфетка? – бабушка громко хохочет над моей возмущенной физиономией. Одной встречи с Хардом достаточно, чтобы она понабралась от него высокомерных шуточек.

– Неважно, что я не умею. Важно, что умеет Том и мне удалось уговорить его посещать курсы. – Горделиво вскидываю подбородок, и отпиваю глоточек кофе как истинная аристократка из лучших домов Лондона.

Бабушка покачивает головой, а ее дымчатые глаза с выразительной мудростью изучают меня, и легкая улыбка трогает её губы.

– Первая влюбленность это всегда прекрасно, волнительно и…

– Страшно? – возвожу тревожный глаз на родного человека, и бабушка лишь украдкой кивает. – Так сильно заметно, что я, – ковыряюсь вилкой в тарелке, – влюблена? – и заливаюсь густой краской, заправляя пряди волос за уши.

– Ты выглядишь иначе, конфетка. Постоянно улыбаешься, а мечтательный взгляд влюбленной девушки ни с чем не спутаешь.

А как выглядит Хард? Заметно, что этот кареглазый подонок влюблен или внешне ничего не изменилось, и с виду он остался таким же самовлюбленным эгоистом, с которым лучше не заводить никаких отношений.

Заставляю себя доесть оладушек, собрав с тарелки абрикосовый джем и запиваю остывшим кофе. Бабушка всегда учила меня, что с набитым ртом не говорят и сейчас я пользуюсь этим уроком, чтобы не поддерживать беседу.

Но очевидно она замечает мой блуждающий взгляд и немного рассеянные движения, и тихо говорит:

– Глядя на Томаса тоже заметно, что он влюблен.

Теперь бабушкина очередь гордиться свей наблюдательностью и мудростью. Я открываю рот, чтобы ответить, но не нахожу нужных слов и закрываю. Не могу скрыть удивления. И радости.

– И в чем это проявляется? – подбираю бесцветные слова, что не выдадут моего волнения, а голос заставляю звучать безэмоционально.

Съедаю кусочек бекона, просто чтобы чем-то занять рот и скрыть дрожащие губы.

– Во взгляде его карих глаз. Со стороны очень хорошо видно, как Томас смотрит на тебя. – Бабушка говорит намеренно медленно, нервируя моё трепещущее сердце. – С пытливой нежностью и желанием защитить тебя от несправедливости и боли этого мира. Иногда это даже страшно, – тень смятения проносится в серых глазах и словно соглашаясь с неозвученными мыслями, бабушка покачивает головой.

– Почему?

Сердце замедляет ритм и покрывается тоненькой корочкой льда от сгущающегося страха.

– Вы зависите друг от друга. Ты вкладываешься в эти отношения, отдавая часть себя.

Почему бабушка так безоговорочно права? Потому что это правда. С момента наших фиктивных отношений, которые переросли во что-то настоящее, я только и делаю, что подстраиваюсь под Харда: его постоянно меняющееся настроение и дурной характер. Закрываю глаза на гадкие поступки и тащу на своих хрупких плечах жалкое подобие наших отношений. Всё это время Томас только препятствовал и трепал мне нервы, играл на моих чувствах и давил на жалость тяжелыми историями из прошлого. Жалея обозленного и одинокого мальчишку, я не получала ничего взамен. Мне всё ещё было страшно выговориться брюнету без опасения быть высмеянной или непонятой. Моя история прошлого звучала как поддержка для Харда и не имела самостоятельной необходимости быть услышанной.

– Я только хочу, чтобы ты не растратила себя, Майя, – бабушка накрывает своей морщинистой рукой мою ладошку. – Ты отдаешь слишком много, и я хочу быть уверенной, что получаешь ты столько же.

Я тоже на это надеюсь. Пока я чувствую себя дотлевающим костром, жар в котором не поддерживают и скоро он окончательно потухнет.

– Растворяясь в другом человеке, ты можешь не заметить, как теряешь важную частичку себя. То, что позволяет тебе быть одной, не чувствуя себя при этом одинокой.

Призрачные иллюзии нашего с Хардом «долго и счастливо» рассеиваются как утренняя дымка. Я никогда не надеялась на то, что отношения с самым скандальным парнем продляться до конца жизни. Но они длятся достаточно долго, чтобы мысли о возможном расставании причиняли мне боль, заставляя испытывать привязанность.

– Спасибо за совет, ба.

– Вот сейчас я действительно чувствую себя как маленькая и назойливая пчелка, жужжащая тебе на ухо свои нравоучения, – бабушка сокрушается на свою жизненную мудрость и с нескрываемым раздражением снимает кухонный фартук. Комкает и швыряет на стул. – Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

– Я знаю, – сжимаю её руку и подношу к своим губам, целую морщинистую ладошку. – Сегодня ровно четырнадцать лет…

Слова застревают в горле, а глаза щиплет от слёз. Тру их кулачком и шмыгаю носом. Маленькая девочка, тоскующая по маме.

Старенький семейный форд – бабушкина гордость и маленький дом на колесах. Задние кожаные кресла цвета янтаря всегда завалены разными тряпочками всех цветом и размеров: эта для протирания лобового стекла, а эта голубенькая для зеркал заднего вида, а желтенькая любимая для передней панели.

Бутылка с водой смешно катается по креслам.

Как истинная хозяйка бабушка гордится своей коллекцией разноцветных тряпочек и относится к ним очень бережно. Это вызывает у меня улыбку и чувство умиротворения. Простые домашние хлопоты.

В багажнике форда аккуратно сложены теплый плед и подушка. Обязательно дорожная аптечка и старенькие, поношенные вещички: чистые футболки, теплый свитер и штаны. Пустые бутылки из-под воды и канистра для бензина.

Для женщины преклонного воздуха у бабушки был настоящий порядок и чистота в автомобиле. В салоне всегда витают цитрусовые нотки бабушкиного парфюма и отдаленный запах мяты, а вокруг не одной пылинки. Перед тем как сесть за руль бабушка протирает гладкую поверхность одной из своих тряпочек.

– Я похожа на неё?

Бабушка пристально следит за дорогой, но мой вопрос заставляет её измениться в лице.

Мне просто было интересно обоснованно ли отец бил меня за то, что я маленькая копия мамы или он просто искал предлог.

– Ты очень похожа на неё, Майя, – бабушка похлопывает меня по коленке.

– Я всё пытаюсь вспомнить какой она была, – задумчиво потираю указательным пальцем левую бровь. – Но не могу. Только обрывки и расплывчатые образы. Моя память словно застилает пеленой любое воспоминания связанное с мамой. Наверное, это защитный механизм, чтобы не было больно.

Отрешенно гляжу в окно на проносящиеся мимо дома, магазины и улицы, и ничего не замечаю.

Перебираю моменты прошлого, капаясь в потаённых уголках памяти. Закрываю глаза и пытаюсь рассмотреть маму, но ее лицо – это размытое пятно.

Бабушка паркуется на подъездной дорожке у ворот кладбища и глушит двигатель. На день памяти мы всегда посещаем мамину могилу. В предрождественскую суету люди готовятся к праздникам и у них нет времени, чтобы навестить ушедших близких, поэтому сегодня здесь не многолюдно.

Металлические ворота распахнуты настежь. Неприятно поскрипывают от малейшего дуновения ветерка. Бабушка забирает сумку с задних кресел, и мы вместе идем по утоптанной дорожке, ведущий на пригорок. Сильные порывы ветра швыряют наши волосы, и я прикрываю глаза ладонью, чтобы не попала пыль.

«Вечнозеленое кладбище» находится в штате Окленд. Весьма ироничное названия для места, где заканчивается жизнь. Ярко стриженная зеленая трава выглядит как насмешка на фоне мертвой тишины и отсутствия жизни. Одинаковые у всех надгробные серые камни как коренастые гномики охраняют покой усопших.

С бабушкой мы почти не разговариваем. Каждый из нас прибывает в своих мыслях, заново переживая прекрасные моменты, пока мы шаг за шагом приближаемся к маминой могиле.

На небольшом склоне холма всего несколько захоронений и одинокое дерево, стоящее на отшибе. В детстве мне всегда нравилось наматывать вокруг него круги. Тогда я верила, что чем больше оборотов вокруг массивного ствола дерева сделаю, тем быстрее пройдет моя боль. Мамы больше нет, а боль такая же, как и прежде. Только старый дуб, раскинувший крону достаточно, чтобы спрятаться в его тени от знойного солнца, остался прежним.

Бескрайний простор тишины и умиротворения. Бабушка настояла, чтобы её единственная дочь хотя бы после смерти получила свободу.

Пустым взглядом осматриваю скудную природу, замечая мужчину, склонившегося над маминой могилой. Несколько раз моргаю. Может это мираж или злая игра моего воображения, но из моих глаз уже катятся слёзы, а до боли знакомые силуэт не рассеивается.

– Что он здесь делает? – лютая ненависть и ярость так переполняют, что слова звучат тихим шепотом. – Ты знала? – стеклянным взглядом смотрю на бабушку, умоляя её дать мне отрицательный ответ. Предательства еще одного близкого человека я не переживу.

– Конечно, нет, Майя… – она поджимает губы в тонкую линию и яростно трясет головой будто от этого зависит её жизнь. Сумка выпадает из рук на траву.

На открытом пространстве ветер хозяйничает вовсю и беспощадно хлещет меня по щекам. Приводит в чувства. На глаза набегают жгучие слёзы, и я заставляю себя сдвинуться с места. Когда бабушка опомнилась, чтобы остановить меня, я была уже на половине пути. Отец стоит около могилы своей жены со страдающим видом вдовца и не замечает меня.

– Что ты здесь делаешь? – ветер уносит мой разъяренный вопль, но я налетаю на отца и становлюсь прямо перед ним, закрывая красивую, выгравированную надпись на могильном камне.

Отец возводит взгляд и отшатывается назад словно призрака увидел. Бледный как полотно. На лбу проступает испарина, и он мечется по мне глазами, думая, что разум его подводит или сводит с ума. Отец протирает глаза и пристальнее всматривается в моё разгневанное лицо. Может считать, что его жена восстала из мертвых, чтобы наказать его за жестокое обращение с дочерью. Вот чего он всегда боялся: ни нашего сходства, а того, на что его могло толкнуть моё сходство с мамой, заставляя измениться.

– Ты не имеешь право сюда приходить, – после того, что делал со мной!

Сжимаю кулаки, желая раскрасить его физиономию. Он породил во мне эту жестокость, но мужчина четырнадцать лет назад и сейчас – два разных человека. Отец постарел и сильно похудел. Щеки ввалились, а под глазами залегли черные круги. Волосы поседели и ему не мешало бы побриться. Он был одет в черные джинсы и темно-синюю рубашку. Обыкновенный вдовец, оставшийся один. Одиночество плохой спутник. С совестью на пару они могут превратить жизнь человека в мучительное существование, и я рада, что, если жизнь отца именно такая.

Я имею право злиться и пусть через несколько часов мне будет стыдно за собственные мысли, сейчас я хочу поддаться этой пьянящей злости.

– Майя?… – отец проводит ладонью по лицу и тянется ко мне рукой, чтобы коснуться и убедиться в том, что я не мираж.

– Уходи, – цежу сквозь стиснутые зубы, продолжая заслонять собой мамино надгробье.

Смаргиваю едкие слёзы, наблюдая, как отец отступает без боя и попыток поговорить со мной. Но стала бы я разговаривать с ним после нескольких лет молчания и всего, что он со мной сделал? В глубине души я всегда надеялась, что отец сделает все возможное, чтобы искупить вину и быть рядом. А мозгами понимала, что никогда не была нужна ему.

– Майя… – голос бабушки доносится издалека. Она перекрикивает ветер, пытаясь привлечь моё внимание.

– Оставьте меня! – рявкаю на всё кладбище и где-то вдалеке перепуганная стая птиц взмывает в небо.

Оседаю на влажной земле перед маминой могилой, сотрясаясь от тихих и удушливых рыданий. Обхватываю себя за плечи и скулю от боли, разрываемой моё сердце, и покачиваюсь из стороны в сторону как одинокий маятник в море, больше не указывающий путь. Боковым зрением замечаю бабушку: её дрожащую протянутую руку и искаженное страданием морщинистое лицо. Не реагирую, сильнее обнимаю себя за плечи, позволяя эмоциям затопить меня. Может мне повезет и чувства поглотят, и переполненная болью я отключусь. Потеряю сознание и буду прибывать в приятном забытье.

Я протираю глаза и вижу, как бабушка с отцом медленно удаляются по дорожке вниз с холма. Они не разговаривают. Просто идут рядом, связанные невидимой нитью потери.

– Привет, мам, – болезненная улыбка растягивается на моих губах, и я аккуратно стряхиваю засохшие листья с серого надгробного камня. Расчищаю пальцами пожухлую траву, сухие ветки на небольшом пяточке перед могилой и бережно провожу ладошкой по надписи. Кончиком пальца очерчиваю каждую буковку, перечитывая снова и снова: «невероятная жена, любимая дочь, лучшая мама».

– Лучшая мама… – целую пальцы и прикладываю к холодному камню, запечатляя поцелуй дочери, и с тоскливой нежностью поглаживаю надгробие. В тишине и наедине. Лишь ветер тревожит меня порывами. Гонит по дорожке листву, поднимает в воздух пыль и прибивает к захоронению отмершие ветки.

Небеса затягивают грозовыми тучами. Потемневшими и сизыми, скрывая солнечные лучи под непроницаемым полотном. Раскаты грома прокатываются где-то высоко, сотрясая землю и меня, дрожащую от холода и пронизывающего ветра. В легком черном платье. Подол запачкан грязью, а колени перемазаны в земле. Всё это неважно. Я стараюсь отгородить мамино место от пыли и назойливых листьев, что приносит ветер. Первые капли дождя падают на серый камень и на моих глазах он становится мокрым. Вода словно впитывается в гранитную крошку.

Почерневшие небеса выглядят страшно и пугающе. Они готовы покарать, обрушившись мне на голову. Ветер и дождь соединяются и беспощадно хлещут меня по лицу. Ледяные капли дождя заливают за воротник и платье отвратительно-мерзко прилипает к телу. Земля подо мной пропитывается дождем и размывается, и как маленькая чумазая девчонка я сижу перед могилой мамы и не шевелюсь. Порывы ветра расшвыривают мои промокшие волосы. Я больше не пытаюсь препятствовать стихии. Пусть она уничтожит меня. Может так моя боль притупится…

Погода просто взбесилась. Дождь барабанит по лобовому стеклу. Порывы ветра швыряют машину в разные стороны, и мертвой хваткой я вцепляюсь в руль, чтобы не потерять управление.

Дождь стоит стеной. Я практически не вижу дорогу. Впереди только огромные лужи, брызги от которых летят в стекло.

Дворники мельтешат перед глазами, что жутко меня нервирует, мешая сосредоточиться. В голове крутятся самые плохие мысли, на которое только способно моё больное воображение.

Миссис Льюис позвонила мне с телефона Майи вся расстроенная. Мне хватило мозгов ответить на телефонный звонок, не опускаясь до пошлых шуточек. Я словно почувствовал, что звонит кто-то другой, а когда услышал встревоженный голос Антонии мои опасения подтвердились. Она ясно и четко излагала суть произошедшего, несмотря на то, что голос предательски дрожал и срывался на имени Майи. Со слов миссис Льюис я понял, что моя голубоглазая нимфа осталась на кладбище. Одна. В такую ужасную погоду. Убитая горем. И если дождь не затопит её, то это сделает её собственная боль.

Всю дорогу меня терзал лишь один вопрос: если Майя не послушалась единственно родного человека, то почему должна послушаться меня? Потому что я влияю на неё также сильно, как и она на меня. Убедить эту упрямую девчонку и увести домой тоже самое, что пытаться сдвинуть гору – бесполезно. Больше всего меня возмущает факт того, что её вообще оставили там одну. Чем сильнее Майя сопротивляется, отказываясь от помощи и желая остаться одна, тем сильнее она нуждается в поддержке. И как из парня, использующего её для получения заветной победы в споре, я превратился в единственного человека, способного повлиять на Льюис?

Дождь не прекращался всю дорогу, а когда я подъехал к открытым воротам кладбища, мне показалось, что ливень только усилился. Ни одной живой души вокруг, только где-то там одинокая девушка наедине со своим горем. Заезжаю прямо на территории кладбища, игнорируя табличку с надписью: «машины оставлять за воротами». Наверное, я нарушаю привычный покой, но мне плевать. Я просто должен найти Майю и отвезти её домой. Подальше от места, что навевают плохие воспоминания.

Останавливаюсь на холме и пригибаюсь к рулю, всматриваясь в просветы на лобовом стекле. Замечаю расплывчатый силуэт и почему-то наверняка знаю, что это Майя. Не глушу мотор и выбегаю из салона. Холодные капли дождя заливают за шиворот футболки и одежда мгновенно становится мокрой. Прикрываю глаза ладонью, но все равно ничего не вижу. Одно размытое, мокрое пятно вокруг.

Направляюсь в сторону трех захоронений на небольшом холме. Ноги скользят по размытой от дождя дорожке и близкий путь занимает больше времени, чем я предполагал. Но чем четче вырисовываются надгробные камни, тем отчетливее я различаю поникший силуэт Майи в черном платье на коленях перед могилой.

– Майя? – падаю рядом с ней на колени и встряхиваю за плечи. Она не реагирует, продолжая тупо пялиться прямо перед собой. Тонкая ткань платья превратилась в мокрую тряпку, омерзительно липнувшую к телу. Подол запачкан грязью. Светлые волосы впитали в себя так много дождевой воды, что милый, небрежный пучок Льюис, обмяк и потерял форму. Все ноги перемазаны в земле. И у меня складывается неприятное впечатление, что чем дольше малышка стоит здесь, тем глубже проваливается в мягкую землю. Совершенно не против, что природа поглотит её живьем.

Единственное, о чем я не подумал – это о зонтике. Но с таким ветром в лучшем случае, он бы просто сломался. В худшем, мы с Льюис летали бы, держась за зонтик, по всему кладбищу, как жалкая пародия «влюбленных» Шагала .

Своими влюбленными мозгами понимаю, что по-настоящему счастлив. Впервые в своей жизни кто-то нуждается во мне и этот кто-то – девушка, ставшая смыслом моей жизни.

– Майя! – более требовательно встряхиваю хрупкие плечики и словно очнувшись от долгого, летаргического сна, Льюис поворачивает голову на моей голос. Она смотрит на меня, но не узнает. Пустой взгляд бездонных океанов блуждает по моему лицу и чем дольше она меня не узнает, тем сильнее болит сердце.

– Том? – тень узнавания мелькает в моих любимых глазах, и взгляд её проясняется. Усталая улыбка растягивается на губах Майи и будто солнце выглянуло из-за облаков, освещая и согревая землю. Она покачивает светлой головушкой, тихо сокрушаясь своей глупости.

– Поехали домой, девочка, – целую её в висок, губами ощущая пульсирующую венку. Майя остается на месте, а я начинаю раздражаться и беситься на эту непослушную девчонку. Из последних сил держу себя в руках, сражаясь с нахлынувшим желанием закинуть её на плечо и унести в машину.

Закрываю глаза и размеренно дышу! Дождь не бесит меня так, как упрямство Льюис.

– Я не хочу домой, – отрешенный и безэмоциональный голосок Майи пробирает до костей. Ощущение, что я разговариваю с прекрасной каменной статуей, а её ответы – лишь плод моего жестокого воображения.

– Можно к тебе? – малышка обращает на меня свой кроткий взор и смотрит с такой тоской и просьбой, что моё сердце подлетает к горлу и припадочно стучит.

Майя может сделать мой дом своим, потому что она и есть мой дом!

На ответ мне не хватает сил. Это слишком большая эмоциональная встряска для человека, который всю свою жизнь учился избегать эмоциональной привязанности, похоронив чувства в потаенных уголках души.

Помогаю Майе подняться с колен, бережно придерживая за талию. Но ноги затекли от неудобного положения и не слушаются её.

Льюис неподвижно оседает на сырой земле. Я перекидываю её ручку себе на плечи. Крепко обвиваю правой рукой вокруг тонкой талии, левую подсовываю под ноги и поднимаю на руки. Легкую и невесомую как пушинку. Майя не сопротивляется, а мне хочется наорать на неё. Потребовать от неё должной реакции, чтобы она отнекивалась от моей помощи. Потому что я не знаю, что делать с тихой, до краев наполненной болью и тоской, маленькой девочкой у себя на руках.

Мы как жалкое подобие молодоженов…

Открываю дверь в салон автомобиля и усаживаю Майю на пассажирское кресло. Пока обхожу машину несколько раз чуть не навернулся на жиже под ногами, проклиная издевающуюся погоду.

В салоне сухо и довольно тихо. Включаю «печку», чтобы согреться и немного просохнуть. Майя никак не реагирует. Вцепившись пальцами в кресло сидит на самом краешке, и вся трясется от холода. Насквозь промокшая и продрогшая до костей. Стряхиваю с милых коленок землю. Развязываю шнурки на кедах и снимаю вместе с носками. Под ноги кидаю небольшое полотенце. Ступни Майи мокрые и холодные. Не хватает еще, чтобы она заболела. Но, кажется, в этом маленьком, замкнутом пространстве только меня это заботит.

Бросаю на Льюис гневные взгляды, рассчитывая вывести ее на разговор. Выбесить. Услышать силу в голосе и стойкость во взгляде, но она дрожит как осиновый лист, погруженная в свои мысли.

На задних креслах нахожу большие махровые полотенца. Одним укрывают её стройные ножки, а вторым вытираю волосы, распустив пучок.

– Давай мы снимем с тебя эту мокрую тряпку.

Майя рассеянно кивает, то ли соглашаясь с моими словами, то ли с неозвученными мыслями в своей голове. Она привстает на кресле и стягивает мокрое платье, оставаясь в одних трусиках. Дрожит еще сильнее и мелкие мурашки высыпают на груди. Льюис просто сидит и ровно дышит. Не смущаясь своей наготы. Впервые в жизни обнажение Майи не приносит мне удовольствия. Наоборот, мне хочется окутать её теплом и спрятать от этого жестокого мира.

Из кармана водительское кресла достаю свой теплый свитер бежевого цвета и кладу Майе на колени. Снова никакой реакции. Кажется, что, если я выгоню её из машины под ливень, она выйдет голая под дождь не задумываясь.

Мысленно чертыхаюсь и натягиваю свитер ей через голову. Просовываю руки и расправляю теплую ткань, управляя движениями Майи как тряпичной куклой. Моя маленькая малышка, которую нужно одеть и окутать теплом и заботой.

– Спасибо, – голубоглазая нимфа ловит мою руку за запястье и подносит к своим губам, целуя костяшки пальцев. Я подавляю стон не в состоянии вынести этот акт нежности. Если эта девчонка не прекратит так искусно издеваться над моим влюбленным сердцем, я самолично выставлю её из машины.

По дороге домой дождь немного прекращается, а небо просветляется. Одинокие солнечные лучи пробиваются через грозовые тучи и от испарения становится невыносимо душно. Убавляю «печку» и ставлю на комфортную температуру, чтобы самому не сдохнуть от жары, но, чтобы и Майя не замерзла. Она не проронила ни слова. Отрешенно смотрит в окно и водит пальцем по запотевшим стеклам, вырисовывая незамысловатые узоры. Шевелит пальцами ног, пытаясь согреться. И мне жутко хочется заключить её ступни в ладони и согреть растирающими движениями. Но я должен следить за дорогой и временно отказаться от всех негативных мыслей, захлестнувших мой разум.

Паркуюсь около дома и глушу двигатель. Майя прислоняется лбом к окну и смотрит на меня растерянным взглядом, не понимая почему мы остановились. Она ничего не спрашивает и не требует объяснений. Ловлю себя на мысли, что схожу с ума от невозможности услышать любимый голосок чертовки с нотками упрямства и постоянного стремления мне что-то доказать.

Льюис открывает дверь и опускает босые ступни на асфальт. Меня прошибает на холодный пот от осознания того, что она собирается идти по мокрой дороге босиком. Вылетаю из машины и загораживаю этой несносной девчонке путь. Майя глядит на меня открытым взглядом ребенка, болтая ногами. Разглядывает свои босые ступни, переводит многозначительный взгляд на меня и снова на свои тонкие ножки. Голубоглазая нимфа сведет меня с ума! Мои губы расплываются в улыбке. Я присаживаюсь на корточки и распахиваю свои объятья. Майя смущенно улыбается и на моих любимых щечках выступают румянец. И подобно маленькой малышке моя хрупкая девочка бросается ко мне в объятья. Обвивается вокруг меня как плющ, сцепляет ноги за спиной и крепко обнимает за шею. Близко-близко прижимаясь своей прохладной щечкой ко мне.

Обнимаю за талию и держа в своих объятьях самое драгоценное, что есть в моей жизни, заношу Майю в дом. Её теплое, но прерывистое дыхание струится по шее и позвоночнику. Голубоглазая нимфа не торопится спрыгнуть и встать на ноги. Висит на мне как маленькая обезьянка у матери за спиной.

Поддерживая Майю за попку, поднимаюсь на второй этаж и захожу в свою спальню. Усаживаю свою потеряшку на постель и торопливо снимаю влажную футболку.

– Я наберу тебе горячую ванную, – следом стаскиваю джинсы, промокшие настолько, что мне пришлось буквально сдирать их с кожи. И остаюсь в одних боксерах. В хорошие времена голубоглазая чертовка обстреляла бы меня глазками, совратив на непристойные вещи. Сейчас я даже не думаю об этом. Меня волнует только комфорт и эмоциональное состояние Майи.

– Угу, – выжимает концы волос и капли впитываются в свитер.

Скрываюсь в ванной комнате. Дверь оставляю открытой, и пока ванная стремительно наполняется водой, ни на секунду не свожу взгляд с Майи. Это не та девушка, которую я знаю. Моя Майя – бойкая и самоуверенная девушка, которая постоянно спорит со мной и качает свои права. Девушка что сидит на моей постели разбитая и сломанная маленькая девочка, потерявшаяся в своей боли. И только мне одному под силу все исправить. Нужно разговорить её. Заставить выговориться и тогда Майе станет легче.

– Идем? – встаю прямо перед ней. Мой голый торс мелькает перед лицом Майи, и я знаю, что это плохой способ привлечь внимание, но отказать себе в этом маленьком удовольствие не смог.

Льюис скользит взглядом по моему телу и всматривается в мои карие глаза, будто пытается отыскать в них ответы на все свои вопросы. Она рассеянно кивает и поднимает на ноги. Обходит меня стороной как нелепую преграду и заходит в ванную комнату. Снимает мой свитер, теперь впитавший запах её тела, и трусики, оставляя одежду валяться на полу.

Забирается в ванную и медленно погружается в горячую воду. Тень блаженства проступает на красивом лице и Майя позволяет себе легкую улыбку. Я закрываю дверь и опускаюсь на колени перед ванной. Голубоглазая нимфа витает в своих мыслях, тихо лелея душевную боль. Горячая ванна больше не приносит ей успокоения. Вся сжавшись Майя крепко обнимает себя за ноги, упираясь подбородком в колени и таращится на отблески света от ламп в воде.

У меня ни одной идеи как подступиться к Льюис с разговором. Она замкнулась. Глубоко ушла в себя и пассивно реагирует на помощь, позволяя мне управлять ей и делать всё, что я сочту нужным. Паника захлестывает подобно пенистым волнам. Собственная беспомощность убивает.

– Майя…

Задумчивая улыбка застывает на губах. Она меня слышит, но остальные чувства и эмоции выжгла боль.

Я включаю душ, настраиваю воду и поливаю продрогшее тело теплым и согревающим потоком воды. Майя начинает часто дышать от резкого перепада температуры, но успокаивается, когда вода расслабляет напряженные мышцы. Голубоглазая нимфа шумно выдыхает и прикрывает глаза, позволяя приятным чувствам проникнуть внутрь. А я наоборот перестаю дышать от тупого и распирающего счастья, понимая, что всё делаю правильно. Скольжу ладонью по спине, поглаживаю шею и руки. Помогаю неторопливым каплями сбежать по телу. И Майя жмурится еще сильнее, отдаваясь во власть моих прикосновений.

Запускаю пальцы в распущенные волосы Льюис и имитируя движения расчески, пытаясь распутать влажные и слипшиеся локоны. Прошу Майю немного откинуть голову назад и под напором острых струй воды, распутываю волосы. Майя вздергивает плечи и сильнее сцепляет руки на коленях, пряча свою очаровательную грудь. Плотнее прижимается к моей ладони и часто дышит.

Когда волосам Майи возвращен прежний вид, аккуратно выжимаю остатки воды. Насухо вытираю чистым полотенцем и пытаюсь собрать пряди в жалкое подобие пучка, прекрасно зная, как Льюис ненавидит мокрые волосы, прилипающие к спине. Но когда я превратился из подонка в парня, который пытается соорудить девушке прическу? Когда Майя стала нуждаться во мне.

– Пожалуйста, расскажи, мне случилось? – поливаю водой из душа хрупкие плечи, оглаживают их ладонью.

– Сегодня четырнадцать лет как… как умерла мама.

Ощутимая дрожь проносится по телу Майи.

– В этот день мы всегда ездим на кладбище. День памяти, проведенный рядом с ней.

Малышка трет глаза кулачком, а когда не справляется со слезами – набирает в ладошки-лодочки воду и умывается.

Но не это сломало её. Другая причина нанесла ей невыносимую боль.

– Он тоже там был. Мой отец, – и возводит на меня взгляд полный тихой ярости и ненависти. Как будто весь гнев, копившийся годами в тонкой и хрупкой душе, беспощадно затапливает её изнутри. Возведенную дамбу, которая сдерживала боль, тоску и разочарование, прорвало.

Майю сотрясает от злобы и убийственные молнии сверкают в почерневших небесах.

– Я его прогнала. Он не имеет право приходить к ней на могилу после всего, что он делал… – с тобой! Майя сжимает кулаки и бьёт по воде отчего брызги разлетаются в разные стороны.

– В глубине души я надеялась, что он воспротивится. Попросит прощения и поговорит со мной и сделает то, что делают провинившиеся родители: попытается исправить ситуацию. – Майя гладит себя по плечам, пытаясь унять дрожь. Я делаю воду горячее и окатываю её из душа, заставляя вздрогнуть и затихнуть на мгновение.

– Но он просто ушел, и я поняла, что никогда не была нужна ему. Они ушли, и я осталась одна на кладбище. Мне хотелось побыть с ней наедине, – Льюис рисует кончиком пальца на коленке неизвестный узор. – Когда начался дождь мне не хватило сил уйти или я просто не хотела. Мне было так плохо и противно, что я была готова остаться там навсегда.

Если бы я не приехал, ты бы так и сидела на холодной и влажной земле как окаменевшая статуя. Хочу накричать на неё и привести в чувства, раз и навсегда выбив из прелестной головушки дурные мысли.

– Я наговорила ему ужасных гадостей. Несмотря на то, что он заслуживает их, я не хочу быть мстительной дочерью, лелеющей свою ненависть.

Проще говоря, ты не хочешь превратиться в меня!

– Спасибо, что забрал меня, Том, – судорожно сглатывает, проталкивая подскочившее сердце к горлу. Майя сутки не называла меня по имени, и я уже забыл насколько сладко это звучит из её уст.

Чертовка тянется к мои губам и увлекает в нежный и трепетный поцелуй. Её прелестные губки мягкие и соленые от слёз. Я готов остаток жизни провести подле неё, успокаивая и оберегая. Майя углубляет поцелуй, прорываясь языком ко мне в рот и оттягивая жесткие кудряшки на затылке. Удивленно мычу ей в губы.

– Ты уверена, что хочешь этого? – А чего именно эта чертовка хочет? Совесть мне не позволит воспользоваться её разбитым состоянием.

– Мне нужны твои объятья, Том, – пальчиком очерчивает контур моих влажных губ и просящим взглядом умоляет присоединиться к ней.

Быстро избавляюсь от боксеров и забираюсь в ванную. Сажусь лицом к Майе так, что ей удается вплотную подсесть ко мне, сцепив ноги у меня за спиной. Голубоглазая нимфа крепко обнимает меня за талию, опустив голову мне на плечо. Затвердевшие соски чертовки упираются в мою грудь, и я непроизвольно стискиваю бока Майи. Грязные мысли лезут в голову, но изо всех сил подавляю их.

Наша телесная близость сейчас интимнее всех сексуальных шалостей. Сколько раз я видел Майю обнаженной, но только сегодня она обнажила передо мной свою душу, и я не могу предать её доверие.

– Спасибо, Том, – чертовка осыпает поцелуями моё плечо и трется щечкой. Рой покалывающих мурашек бежит по позвоночнику и поясницу сводит приятная истома.

Каждое слово благодарности этого создания убивает меня и одновременно возвращает к жизни остатки хорошего в моей душе.

– Можно?

Долго перебирая вещи в моем шкафу, Майя отыскала поношенную кофту черного цвета, которую я затолкал в самый дальний угол, чтобы выбросить. При этом мне открывался умопомрачительный вид на аппетитную и упругую задницу Льюис, но я делал вид, что изучаю резьбу на дверце шкафа.

– Конечно, – вытираю маленьким полотенцем влажные волосы, не зная, как себя вести с этой новой Майей. Кроткие просьбы голубоглазой нимфы всё переворачивают в моей души.

С улыбкой на лице чертовка надевает растянутую кофту и подворачивает рукава. Всё это время, находясь в поисках одежды, Майя простояла передо мной абсолютно голая. Женское белье в моем доме не водится, но оно и не нужно. Я очень одобряю внешний вид своей малышки: обнаженное тело, скрытое моей одеждой. Ощущение, словно я всегда обнимаю её.

Майя забирается на постель и укладывается на правую часть постели. Не дожидаясь приглашения, ложусь рядом и притягиваю малышку к себе. Она сплетает наши пальцы рук и прижимает мою ладонь к груди в области сердца. Зарываюсь лицом в её волосы и глубоко дышу. Они пахнут дождем.

– Ты можешь рассказать мне обо всем, что тебя тревожит.

Я хочу, чтобы она доверяла мне, а я буду молиться на то, что больше никогда не причиню ей боли.

– Тебе действительно это нужно? – Майя ложится на спину и смотрит на меня тревожным взглядом, но крепко держит меня за руку. Кожей чувствую размеренное биение сердца. Она боится мне довериться, но это не удивительно. Я столько раз подводил её.

– Майя, я плохой человек, – она хмурится и ее бровки сходятся на переносице. – Но ты важна для меня. Ты столько раз слушала печальные истории моей жизни, и я ни разу не задумался о том, что в твоей жизни их еще больше.

Майя гладит тыльную сторону моей ладони, вслушиваясь в мои слова. Это снова та девушка, к которой я подсел в столовой. Немного уставшая, но с прежним уверенным блеском в голубых глазах.

– Всё что я могу сделать для тебя – быть рядом. Выслушать всё, о чем захочешь рассказать. И надеяться, что мне удастся пробудить в своей душе замершие чувства и эмоции.

– Хочешь за мой счет стать лучше, Хард? – игриво пихает меня локтем в грудь и лукаво лыбится. Боже, как мне этого не хватало!

– Ты пробуждаешь во мне всё хорошее и обостряешь худшее, потому что чувства мне незнакомы, и я боюсь оплошать. Боюсь… – запинаюсь и оступаюсь на каждом слове, но Майя притягивает меня к себе и одним поцелуем развеивает все мои сомнения.

– Мама умерла за неделю до Рождества.

Я ложусь на спину, а голубоглазая нимфа укладывает свою прелестную головушку мне на грудь. Глажу её по волосам, понимаю, как тяжело дается ей этот разговор.

– Я была маленькая и плохо помню, что случилось. Точнее, я не до конца понимала. Мама часто жаловалась на боли в груди и в своем возрасте я уже знала, что у неё болит сердце. Сердце молодой девушки отказывалось работать. Только став старше, я осознала всю иронию недолговечности жизни.

Майя очерчивает пальчиком кубики моего пресса и отрывисто дышит. Воспоминания всегда причиняют ту неприятную, тупую боль, что ноет в груди.

– Она умерла внезапно. Её сердце просто остановилось.

Дрожь прокатывается по телу голубоглазой нимфы и передается мне.

– С тех пор я не праздную Рождество. Праздник, который должен приносить радость и чудеса, принес только горечь утраты.

Останавливает свою маленькую ладошку на груди и прислушивается к тихим ударам моего сердца.

– Я действительно похожа на неё. Бабушка сегодня это впервые подтвердила, а я поняла, что у отца были веские причины, чтобы… – вижу, как её губы трясутся и она не может совладать с собой. Майя так и не договаривает.

– Отец предложил провести праздник вместе, – говорю это как бы между прочим, а на самом деле мне не с кем поделиться этой новостью.

Моя чертовка сразу активизируется и упирается подбородком в небольшую выемку на груди, и смотрит светящимся от предвкушения взглядом. Я закатываю глаза и ухмыляюсь. Эта девчонка неисправима!

– Ты же ведь согласился? – щиплет меня за бок и подвигается ближе к моим губам. Чмокает в подбородок и ждет ответа.

– Я сказал, что подумаю, – мне не хочется сдаваться без боя! Но, наверное, родной отец – это не тот человек, с которым нужно воевать. И понять мне это помогает эта самоуверенная девчонка, которая лежит на мне с всезнающей улыбкой на лице.

– Но ты уже начал готовиться к досрочной сдаче сессии, потому что ты хочешь провести время с отцом, – в голубых глазах чертовки отплясывают черти, празднующие свою правоту и обворожительная улыбка обрамляет губы. Вот она – улыбка моей девочки, которой мне так не хватало.

От переполняющего возмущения и удивления я аж привстаю на постели и таращусь на Майю как ослепленный олень на дороге. Она слишком хорошо меня знает! А мой обескураженный видок – лучше тысячи слов.

– И я люблю тебя, Том! – полустон застревает в груди, и я начинаю задыхаться. Простое признание в любви. Такое домашнее и уютное. А ощущение, что я покорил самую высокую точку Эвереста и замертво свалился от бессилия. Вот кем Майя является для меня – недосягаемая вершина, шаг за шагом которую я покоряю каждую день. Иногда, приближаюсь максимально близко, а иногда откатываюсь назад из-за ужасных поступков и начинаю новое восхождение.

– Что? – тупо моргаю, пристально следя за любимыми губами.

– Отвечаю на твою утреннюю записку.

Майя подтягивается ко мне, обнимает за шею и валит нас на постель, оказываясь подо мной. Упираюсь лбом в её лоб и самым кончиком губ прикасаюсь к сладким приоткрытым губкам.

Утренняя записка – минутная слабость. Но мне так захотелось порадовать свою малышку и нет более легкого способа доставить ей наслаждение, как признаться в самом светлом чувстве, что поселила в моем сердце эта голубоглазая чертовка.

– Завтра я помогу тебе собрать вещи в поездку с отцом.

Проснувшись, я не обнаружила Харда в постели. Спросонья несколько секунд пялюсь в одну точку и не понимаю, где нахожусь. Но по мере прояснения сознания вспоминаю вчерашний день полной боли и потрясения, и понимаю, что спальня Томаса стала моим спасением, а дом – пристанищем.

Но почему Том не дождался моего пробуждения?

«Потому что досрочная сессия не ждет. Поздравляю, ты превратила самого желанного парня в среднестатистического влюбленного болвана, который прислушивается ко всем твоим советам».

Задыхаясь от дикого смеха сажусь на постели и держусь за живот. Хохот вырывается из груди, и я сгибаюсь пополам от абсурдности происходящего. Хард ушел с утра пораньше, чтобы сдать экзамены досрочно? Высокомерный негодяй, который четыре года мечтал спалить дотла этот рассадник знаний добровольно отправился на учебу. Но почему? Потому что я предложила брюнету неплохую идею по налаживанию отношений с отцом в период приближающихся зимних каникул. Мистер Хард предложил сыну провести время вместе загородом. Британец не хотел, но подорвался и сейчас играет роль прилежного и исполнительного студента.

«Ты ужасно влияешь на парней!»

Не в силах сдержать улыбки, но мысленно корю себя за столь неуважительное отношение к стремлению Томаса разделаться с экзаменами. Звучит дико и смешно, словно кто-то должен выбежать из-за угла и объявить, что это розыгрыш и самое время улыбнуться на камеру. Или это один из всадников грядущего апокалипсиса, потому Хард после учебы страшнее ядерной войны.

Обнаруживаю на себе легкую кофточку Томаса, потрепанную и растянутую, и давно потерявшую былой лоск. Выцветшая ткань все еще хранит запах тела Харда и это действует на меня лучшего любого успокоительного. Вчера был ужасно длинный день и если бы не Том, скорее всего я осталась бы на кладбище, придавленная горем и тоской. Никто кроме него не смог бы повлиять на меня. Даже бабушка. Именно поэтому она и отправила мне на помощь этого мальчишку, который лучше всех разбирается в предательстве и боли.

Появление Томаса стало лучиком света в кромешной тьме дня памяти мамы. Меня захлестнула немыслимая тоска и печаль, а разбушевавшаяся погода наглядно отражала состояние моей души. Хард просто спас меня из затягивающего водоворота одиночества. Привел в чувства и позаботился не только о моей безопасности, но и окутал заботой и комфортом. В голове до сих пор не укладывается, как Томас переодевал меня в сухую одежду и купал в горячей ванной. Такая забота со стороны мужчины впервые в моей жизни. Как и для Харда это впервые настоящая забота о том, кто ему не безразличен.

Но как парень, поспоривший на мою невинность, стал единственным, кто может спасти меня? И как из безразличной девушки я превратилась в маленькую личную вселенную Томаса Харда, которую он окружает заботой и вниманием? Мерзкий спор действительно превратился в настоящие отношения? Я хотела потешить свою женскую, неокрепшую гордость и доказать себе, что в моих силах заставить влюбиться такого как Хард. Получив желаемое в качестве популярности и трофея в лице помешанного на мне Томаса, я могла выйти из игры. Цель достигнута. Но мои достижения кажутся пустыми и несущественными. Они совершенно мне не нужны. Всё чего я хочу – Харда. Всегда. Несмотря на всю причиненную боль, никто не будет любить меня сильнее.

До отъезда Харда я жила у него. Томас любезно предложил съездить ко мне домой за вещами. Мне было неудобно просить его об этом, потому что я понимала, что от разговоров с бабушкой брюнету не отделаться. Учитывая каким разозленным Том был в тот день, забирая меня с кладбища, их беседа могла плохо кончиться.

Я позвонила бабушке с телефона британца и услышав в трубке родной, но взволнованный голос, позабыла обо всех обидах. Слушать слова прощения было непросто. Извинения взрослых вызывают дискомфорт, и я возблагодарила провидение за то, что нахожусь в доме Харда. Бабушка не осуждала моего внезапного отъезда, наоборот, «я рада, что Томас рядом с тобой».

На прекрасной ноте нашего короткого разговора, я объявила кареглазому обольстителю, что горизонт чист и он может спокойно отправляться за моими вещами.

– Ты не можешь командовать мной, живя в моем доме, – Том скептически изгибает свои брови, и они смешно сходятся на переносице. Хочет казаться строгим, а самому за счастье сделать для меня что-то приятное.

– Ты сам предложил привезти мои вещи, Том, – ласкаю каждую букву его имени, замечая проступившую испарину на верхней губе парня. – Или я могу всегда ходить в этом платье. Или без него.

Хард гулко сглатывает и закрывает глаза, отгоняя мои откровенные образы. Томас всегда меня хочет. Особенно сейчас, на грани нервного перенапряжения от подготовки к экзаменам, когда выпустить пар можно одним способом. Но еще похотливый извращенец понимает, что одного раза ему будет мало и все попытки в учебе пойдут крахом, если он забудется со мной в постели.

Старания Томаса в учебе стали моим маленьким фетишом, и я по-доброму насмехалась над ним, мотивируя своими приставаниями быть усерднее. Кареглазый черт заводился с одного горячего дыхания на ушко, но большего не получал и материл меня на чем свет стоит. Так я забавлялась, залечивая душевные раны в компании пыхтящего над учебниками Харда. Признаться, он быстро схватывал и запоминал нужную информацию. Я всегда подозревала, что Томас умнее, чем хочет казаться, а в дни подготовки к экзаменам я окончательно в этом убедилась.

– Что это, Льюис, твоя задница сияет и смеётся от счастья, – несносный подлец! Однажды, Томас случайно заметил с каким блаженным видом я наблюдаю за его подготовкой и с тех пор дня не проходило без шуточек. Но я по-настоящему была счастлива, а Хард понимал, что я накрепко проникла в его жизнь, научившись мастерски влиять на его поведение и поступки.

До закрытия сессии британцу оставалось два экзамена. Положительные результаты его вполне устраивали, а зачетка, заполненная оценками, радовала глаза. Хард не показывал, но он был доволен сильнее меня.

В свободное время Томас вознамерился научить меня готовить. Получалось у меня плохо, что немыслимое веселило привлекательного негодяя. Хоть в чем-то Хард был лучше меня. Кулинария мне была неподвластна и в попытках приготовить что-то съедобное, я спалила две сковороды, безжалостно зажарив яйца до черных сухарей, которые Томас выбросил в мусорное ведро. Больше он меня к кухне не подпускал.

Мне хотелось загладить вину наиболее доступным способом, но приближающие критические дни выворачивали наизнанку все мои внутренности. В тягость даже было лежать на диване, что и говорить о сексуальных нагрузках.

Перед отъездом бабушка дала мне задание заехать в продуктовый магазин. Естественно без Томаса я справиться не могла. Подумывала вообще отправить его одного, но мы состояли не в таких крепких отношениях, чтобы брюнет покупал продукты моей бабушке. Игнорируя боль и рези внизу живота, мы поехали в торговый центр. У меня был свой список. У Харда свой. И только звонок в магазине показал, что несносный подлец соизволил ознакомиться со списком.

– Ты спятила? Я не притронусь к этому! – душераздирающие вопли Томаса оглушают так, что мне приходится отнять трубку от уха.

– Тогда я умру. И моя кровь будет на твоих руках, – хожу между прилавками со свежими овощами и фруктами, толкая перед собой тележку. Кто бы мог подумать, что я буду шутить на тему своих критических дней. Хард ужасно влияет на меня.

– Я даже не знаю, что из этого тебе нужно, – нескрываемый ужас слышится в голосе Томаса, и я представляю его растерянное выражение лица. Заблудившийся парнишка среди бесчисленного количества необходимых гигиенических средств для женщин.

– Включи мозг, Хард. Все ты прекрасно знаешь. Ты не сломаешься от того, что купишь мне тампоны. – Скрежет зубов на том конце провода жутко заводит, пуская адреналин по крови. – Любишь трахать меня, люби и проявлять заботу в столь тяжелые для меня дни.

– А какого размера… – голос Томаса слабеет и совсем пропадает, но за гулом магазина мне удается расслышать как британец нервно переставляет коробки с места на место в поисках нужного.

– На сколько ты в меня входишь? – безэмоциональным и совершенно спокойным тоном интересуюсь столь интимной информацией, взвешивая томаты и апельсины.

– Что? – шум в отделе дамских штучек наталкивает меня на мысль, что в порыве злости и сгорая от стыда, Том уронил драгоценные для нас вещи со стеллажей. Сейчас его заставят платить за устроенный беспорядок. Вот я посмеюсь.

– Вот и прикинь.

– Майя, пожалуйста, – жалостливым тоном брюнету меня не пронять, и я сбрасываю вызов.

Магазин Хард покинул бледный как полотно и с остатками мужской гордости, которую растерял как разноцветные коробочки с тампонами. Отдать Томасу должное с выбором он угадал, несмотря на то, что я подстраховалась и докупила все необходимое на ближайшую неделю. Запаслась и обезболивающими.

Если бы несколько месяцев назад мне сказали, что отменный мудак университета будет покупать мне тампоны, я бы сдохла от смеха. Но вот мы здесь: я с пакетами на руках, перебираю цветные упаковки, а Хард пускает в меня убийственные молнии.

Этот совместный поход в торговый центр Томас Хард запомнит навсегда.

По возвращению домой мы заехали и на заправку.

– Сиди в машине! – почерневший от унижения и оскорбления, Хард приказывает мне не двигаться с места. Но когда я его слушалась.

Стоит кареглазому черту скрыться за дверьми мини-магазинчика, как я стремительно выхожу из машины и иду следом за брюнетом. Звон колокольчиков над дверью оповещает о приходе нового клиента. У Харда челюсть сводит, когда он замечает меня. Подозревает, что я могу учудить. И он абсолютно прав.

Томас расплачивается за бензин, а я разглядываю большой выбор жвачек и презервативов на прилавке около продавца. От сверлящего взгляда карих глаз у меня чешется щека и приятно сосет под ложечкой. Я снова это делаю: испытываю терпение вспыльчивого подонка, который может затолкать меня в кабинку туалета и жестко трахнуть, отомстив за все унижения.

– Можно нам еще пакетик жевательных мишек и… – задумчиво постукиваю пальчиком по верхней губе, прикидываясь невинной овечкой, затеявшей маленькую пакость, – клубничную смазку!

Томас давится слюной и надрывисто кашляет, краснея от натуги.

– Ой, нет, у тебя в прошлый раз аллергия была… – перевожу на Харда обеспокоен взгляд и заботливо похлопываю по спине, но скрыть разочарование не могу.

– У нас есть со вкусом жвачки, – с непринужденным видом заключает продавец. Томас пускает в него шаровые молнии. Еще несколько минут и мы доведем британца до нервного срыва.

– Отлично! – широко улыбаюсь и поднимаю вверх большой палец. – Возьмем ее и еще женьшеневую и с афродозиаком.

Хард смотрит на весь этот спектакль, где он исполняет роль наивного дурачка и обливается потом от неловкости. Постоянно вытирает испарину на верхней губе.

– А точно, – внезапно вспомнив о самой важной покупке, приковываю к себе взгляд горящих карих глаз, – какие у вас есть презервативы?

И жалостливый стон умирающего животного вырывается из груди кареглазого похабника и разлетается по магазинчику. Так звучит парень чьи остатки мужской гордости окончательно уничтожены

– Ему нужны тонкие и очень длинные. Не хотелось бы, чтобы у него снова упал. – Мужчина за прилавком даже бровью не ведет и кладет передо мной всё необходимое, учтя мои пожелания. Думаю, мы не первая странная парочка, которая ему встретилась. А вот Харда стоит еле живой и бледный как сама смерть. Кажется, от перенапряжения у него начал дергаться левый глаз.

Том протягивает зеленую банкноту в дрожащей и зажатой ладони, а я с непринужденным видом складываю приобретенные штучки для утех в пакет.

– Какого хрена это было? – Томас остервенело захлопывает пассажирскую дверь и разворачивается ко мне вполоборота, сокрушая меня полыхающим яростью взглядом. Надеюсь, он не забыл вытащить пистолет из бака.

– Я ужасно себя чувствую и вымешаю своё состояние на тебе, – не поворачиваясь в его сторону, закидываю таблетку обезболивающего в рот и запиваю прохладной водой. Обнимаю себя за талию и сгибаюсь пополам. В несуразной позе сидячего эмбриона легче перенести полосующую боль. Поджимаю губы и тихо постанываю. Содержимое пакета, стоящего на коврике, скрашивает моё состояние и немного веселит.

– Майя… – Томас собирает мои волосы и откидывает на спину, нежно поглаживая костяшками пальцев влажную щечку. От резкой боли меня всегда бросает в холодный пот.

– Никогда не думал, что чувствуют девушки в эти дни? – оборачиваюсь через плечо, но прикрываю глаза от простреливающей боли.

– Нет, – Хард отвечает тихо, а голос его звучит беспомощно. Теплая и широкая ладонь брюнета соскальзывает на поясницу, забирается под футболку и круговыми движениями поглаживает, вырисовывая незамысловатые узоры. Боль притихает, вытесняясь приятным томлением, которое растекается в пояснице и двигается ниже.

– Легче? – Томас дышит мне в ушко и целует, и уже табун мурашек бежит вдоль по позвоночнику.

– Гораздо, – мурлычу, распадаясь на частички под ласками Томаса, успокаивающих мою боль.

Проведенное время с Хардом стало моим предрождественским подарком, а возможность отменно пошутить над вспыльчивым негодником – настоящей отдушиной.

И сейчас, когда самый светлый и домашний праздник в семьях отгремел, снова обойдя меня стороной, я могу придаться сладостной лени и…

Настырный телефонный звонок разлетается по спальне, требуя моего внимания. Только один человек может нервировать меня даже на расстоянии.

– Забери меня отсюда, Майя! – не успеваю ответить на звонок, как Том обрушивает на меня свои жалобы.

– Ты уехал всего несколько дней назад, не думаю, что всё настолько плохо, – подкладываю вторую подушку под голову, слушая рваное дыхание брюнета.

– Всё именно так, – Хард стонет и подвывает как брошенный мальчишка в гостях у чужих людей. Столь печальное сравнение причиняет боль моему сердцу, и я грустно улыбаюсь.

– Всё пошло не по плану. До отъезда я должен был трахать тебя каждый день, – втягиваю воздух через губы-трубочки и сжимаю бедра, – чтобы насытиться. – Почему слова этого подонка всегда метко попадают в цель? – А из-за тебя ничего не вышло.

– Не будь таким козлом, Хард! Тебе и так постоянно везло, – недовольное рычание в трубке только усугубляет моё положение, и я воровато просовываю ладонь между бедер, через трусики надавливая на пульсирующую точку.

– Прости, я просто соскучился, – представляю, как Том зачесывает волосы назад и нервно расхаживает по спальне. – И мне в новинку проводить время с отцом как нормальная часть семьи. Как ты провела Рождество?

– Это просто день, который просто прошел.

Каждый год бабушка прикладывает все силы, чтобы создать дух праздника и вытащить меня из постели. Но максимум на что меня хватает – поужинать с ней в тишине и молча уйти в комнату.

– Что ты сейчас делаешь? – слышу слабое поскрипывание пружин матраса. Хард наконец-то перестает бегать по комнате как зверек в клетке и садится на кровать.

– Лежу, – еложу на постели, представляя похабную улыбочку кареглазого черта.

– Я сейчас должен лежать рядом с тобой, а не играть с отцом в жалкое подобие семьи.

– Он старается, и ты попытайся. Вам это нужно. И если тебе не нравится рассматривать это как способ налаживания семейных отношений, воспринимай это как задание.

– Почему ты всегда всё сводишь к учебе? – Томас хмыкает.

– Потому что я занудная зубрила? – кокетливо кусаю нижнюю губу будто Хард может увидеть меня, но он может почувствовать.

– Да, я еще не до конца это из тебя вытрахал!

– Том… – гулко вскрикиваю и сажусь на постель. Усиливающее жжение между ног не дает ясно мыслить, а дыхание Томаса мне на ушко будоражит кровь.

– Отлично, теперь я знаю, что ты страдаешь по мне также сильно, как и я, – кареглазый провокатор смачно чмокает телефон на том конце провода и сбрасывает вызов, не позволяя мне закончить разговор.

Последнее слово всё равно за мной, Хард…

– Просыпайся, Том! – голос отца доносится с первого этажа, но тогда почему он звучит так вызывающе громко и гремит у меня под ухом?

Приоткрываю один глаз и вижу отца, заслоняющего первые лучи солнечного света, льющиеся в спальню через окно. И снова прикидываюсь спящим. Мне нужен длительный сон, чтобы отдохнуть и восстановить силы. Налаживание семейных отношений выматывающая херня.

– Просыпайся, Томас! Завтрак остынет, – он хлопает меня по плечу, не получая никакой реакции. Слышу, что отец добродушно пыхтит и стаскивает с меня одеяло.

– Сколько времени? – отчаявшись избавиться от вторжения в моё личное пространство и забыться самым крепким утренним сном, истошно вою.

– Девять утра, – не вижу, но знаю, что отец сверкает победной улыбочкой. В этом они похожи с Майей. Ей тоже не спится по утрам, и она постоянно куда-то торопится вместо того, чтобы понежиться со мной в постели.

Люди, которые говорят, что хорошо себя чувствуют с утра пораньше – наглые вруны.

Дергаю одеяло на себя и накрываюсь с головой, вытягивая руки вдоль туловища и неподвижно лежу, хорошо исполняя роль трупа. Может так меня оставят в покое?

– Жду тебя на кухне, – не вышло! Отец выходит из моей спальни, оставляя меня наедине с недосыпом и желанием что-нибудь разбить. Вспоминаю грустное личико Майи, когда она была свидетельницей наших ссор с отцом, и дурные мысли постепенно улетучиваются. Возмутительно, как одна девчонка может иметь власть надо мной даже на расстоянии.

Не удосуживаюсь даже умыться, чтобы взбодриться. Только снимаю футболку и спускаюсь на кухню в одних спальных штанах. Льюис бы оценила моё появление к завтраку! Угомонись, Хард. Ты пытаешься построить новые и крепкие отношения между отцом и сыном, а всё что ты делаешь на самом деле – фантазируешь о Майе в разных позах.

Отец с профессионализмом шеф-повара двигается по кухонной зоне, накрывая на стол и расставляя тарелки с приборами. Из чашек валит пар от свежесваренного кофе, а омлет с прожаренными полосочками бекона выглядят вкусно. Аппетитные запахи навевают воспоминания прошлого, когда отец постоянно готовил и баловал нас вкусностями. Именно он научил меня готовить в подростковом возрасте.

Потираю грудь и провожу ладонью по волосам. Даже не знаю, как завести разговор и о чем поговорить с родным отцом. Звучит дико грустно и обреченно!

Сажусь за стол и отпиваю глоток горячего кофе, слегка обжигая язык. Закидываю в рот бекон и смачно прожевываю, наслаждаясь сочным вкусом.

– Ты и раньше не любил рано вставать, – отец по-доброму улыбается и потирает легкую щетину с тонкими нитями седины.

– Кто вообще любит вставать по утрам? – но я и так знаю ответ, а многозначительная улыбочка отца красноречивее всяких слов. – К тому же у меня законный отдых и я сплю столько, сколько пожелаю. – Салютую отцу чашкой кофе.

– Майя уговорила тебя досрочно сдать сессию?

Закатываю глаза к потолку. Неужели я сам не способен додуматься до столь элементарной идеи?

– Скорее она мне подсказала.

– Или подтолкнула, – отец посмеивается, разглядывая меня как диковинную, но очень ценную безделушку. Сын подонок превратился в почти нормального и послушного. Всё, что для этого потребовались – заботливые женские ручки моей девочки.

Отлично, я на пути исправления, а у отца появилась законная возможность подшучивать надо мной.

– Ты прислушиваешься к ней? – Не думаю, что у меня есть выбор.

– Иногда.

– Майя тебе пригрозила, уговорив провести со мной время? – отец ступает по тонкому льду.

– Не надо пугать меня Майей, – делаю несколько глотков остывшего кофе, чтобы чем-то занять рот и не сболтнуть лишнего, окончательно выставив себя дураком.

– А ты ее боишься? – папа откидывается на спинку стула и вытягивает левую руку на столе, постукивая пальцами.

– Нет, конечно. Что за бред? – активно прожевываю бекон и принимаюсь за омлет, набивая рот едой. Лучше подавиться, чем признать правоту отца. Льюис иногда действительно пугает меня. В одной девушке кроется слишком много силы и умения подчинять своей воли, изящно обставляя всё так, что ты сам того желаешь. Майя знает мои слабости и умеет ими пользоваться. Манипулирует, когда хочет добиться от меня решительных действий и выбешивает, чтобы добраться до моих чувств. Так я и понял, что моё сердце способно на любовь.

– Ты влюблен в неё, Том?

Не отрываю взгляд от тарелки. Вилкой разламываю остатки омлета. Дышу через раз, ощущая, как струйка пот стекает по спине, а сердце лихорадочно стучит, заслышав любимое имя.

– Не думаю, что я влюблен… – копирую позу отца и также откидываюсь на спинку стула, смотря на него открытом взглядом. – Скорее я просто люблю её.

Ничего более естественного и правильного в своей жизни, чем это признание я не говорил.

Майя знает о моих чувствах, но произнести в слух слова любви на глазах другого человека – совершенно иные ощущения. Я словно раскрыл на распашку свою покореженную, темную душу, не знавший ни света, ни любви, долгие годы и жду одобрения, или поддержки, или радости.

Отец молчит целую вечность и глядит сквозь меня задумчивым взглядом. Только сейчас я замечаю, как сильно он изменился и немного постарел. Я так долго был занят ссорами с ним, обуреваемый ненавистью и обидой, что потерял годы жизни. Годы, которые мог бы проводить с родным отцом: веселиться, дурачиться, делиться переживаниями и просить совета, обращаться за помощью и просто быть рядом.

Но сейчас главное то, что я сумею сохранить.

– Ты изменился, Том. Рядом с Майей ты другой.

– Лучшая версия сына, о котором ты мечтал, – проклятье, Хард! Не будь таким грубым козлом.

Отец покачивает головой, мечтательно улыбаясь неозвученным мыслям. В уголках глаз его собираются глубокие морщины, а в каштановых волосах всё отчетливее виднеется седина.

– Ты всегда был тем сыном, о котором я мечтал. Идеальных детей не существует, а кто говорит обратное, то он обманывает сам себя.

Я – величайшее разочарование отца, но он слишком сильно меня любит, чтобы заявить мне об этом глядя в глаза. Наверное, в этом и заключается смысл настоящей родительской любви: принимать своих детей и быть рядом, даже если они говорят обратное. Почему только понял я это так поздно?

– Давай посидим с тобой у озера. Подышим воздухом.

– Отличная идея, пап.

Я никогда раньше не видел такой сияющей улыбке на лице отца. Предназначенной для меня одного. Так выглядит мужчина и отец, чей ребенок делает шаг на встречу и готов подпустить к себе, больше не боясь быть брошенным и преданным.

– Не помню, чтобы мы приходили сюда.

Солнечные лучи отражаются на спокойной поверхности водной глади. Переливаются, создавая яркие блики, от которых невольно жмуришь глаза, продолжая любоваться. Искусственно созданное озеро – прихоть моей матери. Озеро имеет форму вытянутого овала. Вдоль водоема рядком выстроились массивные деревья с широкими лиственными кронами, отбрасывающих тени для спасения от знойного солнца. Мать постоянно твердила об уютном домике на берегу водоема, а я вслушивался в каждое слово, заражаясь её энтузиазмом. Воображал, как буду играть на берегу озера. Пускать самодельные кораблики и купаться в жару. Детские мечты остались в прошлом, а когда отец исполнил желание матери она просто исчезла. И все мои детские надежды стерлись из памяти, вернувшись только сейчас.

– Мы и не приходили, – отец задумчиво вглядывается в противоположный берег. – Это озеро было моим подарком твоей мат… – он осекается и с настороженностью косится в мою сторону, ожидая взрыва. Чем больше мы обсуждаем нашу несложившуюся семейную жизнь, тем проще всё воспринимается. И уже не так страшно. И почти совсем не больно. – Табита мечтала о чем-то подобном, – с грустной улыбкой отец обводит взглядом озеро и бросает мимолетный взгляд на одинокий дом.

– Почему она ушла? – сидя на земле, дергаю мелкую травку. Этот вопрос терзает меня всю жизнь? Почему моя мать бросила меня? Причина во мне?

Отец подсаживается ко мне, но оставляет между нами незначительное расстояние. Обнять меня не решается. Не знает нужно ли мне это и позволю ли я.

– Я не знаю, Том. Табита была молода. – Это самая гнилая отговорка! Покачиваю головой и давлю пальцами на глазные яблоки, отгоняя картины прошлого. – Возможно она испугалась ответственности. Боялась не справиться.

– Тогда она могла свалить сразу после моего рождения. До того как я к ней привяжусь, – замахиваюсь и со всей силы швыряю камень в озеро. Тихое бульканье, рябь на воде и камушек уходит на дно. Точно также утонуло и моё сердце в море ненависти и боли.

– В какой-то степени я тоже тебя бросил. По-своему, но бросил. – Отец проводит ладонью по затылку, не решаясь посмотреть мне в глаза. – Ушел с головой в работу, думая, что мне приходится тяжелее всех. Совсем забыл о том, что нужен своему маленькому сыну. Что должен дать ему любви в два раза больше. За себя и за мать, которая ушла. Вместо этого я просто числился в твоей жизни в статусе отца, переживая боль от ухода жены. Моя величайшая ошибка.

Отец судорожно вздыхает. Грудь его вздымается, а плечи расправляются. И тут же шумно выдыхает, снова ссутуливаясь и превращаясь в слабого, уставшего человека. Неужели он до сих пор любит эту… женщину?

– Но ты все равно был рядом со мной, хоть я этого и не ценил, – подталкиваю его плечом. Он оборачивается и в глазах его сквозит искреннее сожаление и раскаяние. Губы дрожат в слабой улыбке. Помню, как мы в детстве играли на диване в гостиной, несильно пихая друг друга локтями. Кто первый свалится на пол – проигрывал. Победитель получал мороженое. Жутко весело и невообразимо глупо.

С тех пор прошла целая вечность. Я повзрослел, а отец постарел. Но даже сейчас мы с ним крепко связаны, несмотря на все наши ссоры.

– Я рад, что ты здесь, Том, – отец обнимает меня за плечи и прижимается щекой к моему виску. Что-то внутри меня ерепенится и противится непривычной близости, но вместе с этим сотрясается и пробуждается от долгого сна, нуждаясь в отцовской любви.

– Я тоже, – покачиваю головой, позволяя себе улыбнуться. Я не сломаюсь если позволю не только себе быть счастливым, но сделать счастливым своего отца. Перед глазами вырисовывается самодовольная мордашка Льюис и я расплываюсь в улыбке влюбленного болвана.

– Ты звонишь ей? – отец выжидающе наблюдает, затаив дыхание.

– Да, – но уже три дня как мы не созванивались! Мой личный рекорд и ужасная нервотрепка каждый день сражаться с внутренним желанием звонить Майе каждую минуту и тупо слушать ее голос. Последние капли гордости у меня еще остались. Вот почему эта чертовка сама мне не звонит? Это жестко действует на нервы.

– Я хотел спросить… – отец разворачивается ко мне вполоборота и по его цепкой хватке на моем плече понимаю, что он готовится к худшему. – Она ушла не потому что у неё появилась другая семья?

– По крайней мере, не в этот самый период. – В этом отец абсолютно уверен! Вижу это по его взгляду. – Том, послушай меня, – отец заключает моё лицо в свои грубоватые ладони и соприкасает наши лбы, – ты ни в чем не виноват. Это был ее выбор, на который ты не мог повлиять. И причина ухода твоей матери не в тебе, а в ней, – он с такой силой сжимает мое лицо, что щеки краснеют. – Ей просто не хватило смелости пройти тернистый, но прекрасный путь твоего воспитания. Как бы сильно порой я не скучал по этой женщине и как бы сильно не любил, тебя я люблю сильнее.

Мне не хватает воздуха, но хочется кричать, срывая голос. В глазах отца блестят слёзы, больше похожие на бесценные бриллианты – истинный признак отцовской любви. Он никогда не говорил мне ничего подобного, наверное, потому что я бы отверг все его признания. Оттолкнул и замкнулся, продолжая убеждать себя в том, что мне никто не нужен. И любовь мне не нужна. Я был не готов услышать эти слова. Но с появлением одной девушки в моей жизни все изменилось. Моё сердце готово не только принимать любовь, но и отдавать.

– Спасибо, пап…

Он смеётся сквозь слезы и заключает меня в медвежьи объятья. Хватка у него железная. Я уже и забыл какого-то это обнимать родного отца, испытывая радость и наполняясь его любовью. Отец гладит меня по голове и отстраняет от себя, чтобы получше рассмотреть. Убедиться, что перед ним его сын, и снова широко улыбается. Большим пальцем стирает одинокую слезу на щеке. Неужели я плакал? Впервые после её ухода.

Вечером я заперся в своей спальне. Мне необходимо было быть одному. Наедине с собственными мыслями. Привыкнуть к новым чувствам благодарности и уважения в отношении отца, не позволив своему мерзкому характеру снова все испортить. А еще я жутко хочу позвонить Майе. Плевать на гордость! Мне необходимо услышать ее голос.

– Привет, малыш, – нежный и томный голос моей чертовки добирается до потаенных уголков моей души и спускается ниже. Валюсь на постель и гляжу в потолок, испытывая как пламя разгорается внутри. Любовь к Майе сожжёт меня заживо, и я восстану вновь из пепла как Феникс, став лучше.

– Привет, девочка, – шумно выдыхает в телефонную трубку и мелкие мурашки собираются у меня на затылке. Прикрываю глаза, слушая её дыхание и голос.

Когда мы успели превратиться в настоящую влюбленную парочку, обменивающуюся ласковыми прозвищами?

– Всё хорошо, Том?

– У меня был долгий день и очень напряженный разговор с отцом. Это не учитывая того, что я не слышал твой голос три дня, что подкосило меня еще сильнее, – боже, я пропащий влюбленный идиот! Слышите эти тупые звуки? Это обрушиваются последние кирпичики моей мужской гордости.

– Всё чего я хочу – тебя, – тяжелый вздох Майи отдаётся пронзающей болью в паху. – Чтобы трахнуть и получить разрядку! – прикрываю глаза, представляя стыдливое выражение лица милой скромницы и её румяные щечки, и рука непроизвольно сходится на члене. Нет, секс по телефону меня убьёт!

– Ты несносный козёл, Хард! – Майя обиженно рявкает, но это ее способ борьбы со мной и с возбуждением.

– Твои трусики уже намокли, девочка? – Какого хрена я вытворяю!

– Они бы намокли, если были бы на мне, – Майя шепчет своё признание, отчетливо проговаривая каждую букву, заставляя меня вжаться ухом в телефонную трубку.

– Что ты сказала? – жар поднимается из недр души по шее и я сажусь на постели, не зная, что предпринять. Возбуждение и немыслимое желание оказаться рядом с Майей перехлестываются как волны в открытом океане во время шторма. Чертова стерва молчит и размеренно дышит. Слишком спокойно для девушки, которая завела меня с пол оборота. Что задумала эта негодница?

Только Хард может позвонить спустя три дня и заявить в самом начале разговора, что хочет трахнуть меня. Без любезностей, даже не поинтересовавшись моими делами. Но полагаю, это его личный способ сказать: «я жутко соскучился по тебе».

– Что ты сказала, Майя? – рычит в трубку и я вся мурашками покрываюсь, вжимаясь в мягкую постель. Нежусь и блаженно лыблюсь, мучая себя вспыльчивостью Томаса.

– Пожалуйста, девочка, скажи мне что-нибудь успокаивающее? – кареглазый черт протяжно стонет и меня пронзает насквозь невидимый импульс. Поясницу сводит, а внизу живота затягивается знакомый узел. Стискиваю бедра. Мне не пережить этой болезненной пульсации, но и спустить Харду с рук его бестактное поведение я тоже не могу.

– Что-то из оперы, я без трусиков? – Том давится слюной и гулко сглатывает. Он всегда так делает, когда ласкает меня ртом.

– Я сказал успокаивающее, а не возбуждающее, Майя! – сдержанно орет не в силах ничего изменить. Я научила Томаса контролировать злость, но сейчас брюнет на грани взрыва. И я слишком далеко, чтобы утихомирить его ярость.

– Прости, малыш, – прижимаю пальчиком нижнюю губу к зубам и покусываю, стараясь не захихикать и окончательно не свести Харда с ума.

На самом деле трусики на мне, но обаятельный подонок никак не может этого узнать. Просто мне хочется проучить Томаса и растормошить себя острыми ощущениями. Отсутствие кареглазого негодника далось мне нелегко. Я настолько привыкла быть всегда рядом с Томом, что от тоски начала отсчитывать дни до его приезда, зачеркивая даты в календаре. Какой это уровень зависимости от другого человека?

– Том, а может… – от вульгарности просьбы дрожу как осиновый лист. Томление сводит каждую клеточку тела, и я выгибаюсь дугой, словно пытаюсь сбросить невидимые цепи.

– Исключено! – Хард что научился читать мысли или я стала настолько предсказуемой, что попросить могу только об одном? – Никакого секса по телефону! – разочаровано выдыхаю и обиженно дую губки. – Это плохая идея.

– Плохая для тебя? – глажу свой животик, хаотично подрагивающий. – Потому что у тебя есть только голос, способный управлять мной, а для тебя этого недостаточно. – Оттягиваю резинку трусиков и пробегаюсь холодными пальчиками по лобку. От перепада температуры меня передергивает. Шумный свист слетает с губ, а на том конце провода раздается глухое рычание парня, которого я ослушалась.

– Не смей себя трогать, Майя, – слова едва слышны, а передавленный голос Томаса отказывается подчиняться своему владельцу.

– Или что, Том? – рычит как озверевший хищник. – Ты ведь далеко. Что-то можешь сделать? – забираюсь в трусики, медленно и едва касаясь, задеваю влажные половые губки и поджимаю пальцы на ногах. Слишком приятно. Круговыми движениями распределяю липкое возбуждение, поглаживая клитор.

– Том, я такая мокрая… – тихонько поскуливаю, не в силах отнять ладонь от лона и прекратить пьянящие ласки.

– Майя, я тебя умоляю… – Никогда не слышала столько отчаяния и безнадежности в голосе своего мальчишки. Это лишний раз подтверждает, насколько сильно он нуждается во мне.

– Умоляешь, чтобы я прекратила или… чтобы продолжила?

– Да… – Томас отвечает обреченно. На одном дыхание. И под частое и рваное дыхание британца ввожу в себя один палец сдавленно вскрикивая. Ощущаю дрожь и жгучую, почти обжигающую пульсацию, в области клитора. Хочется отбросить телефон на постель и вжать пальчики в комочек нервов, одновременно потрахивая себя. Без дыхания Тома под ухом всё потеряет смысл.

– Ты разрешаешь мне, малыш? – трусики сильно препятствуют размашистым толчкам, но я двигаюсь неспешно. С закрытыми глазами лежу на постели, представляя, что я не ласкаю себя, а горячий рот брюнета и его жесткие кудряшки, щекочущие чувственную кожу на бедрах.

– Нет… – Хард взволнован и возбужден до предела. Обладай он способностью к телепортации, давно оказался бы около меня. И мои удушливые стоны переросли в крики. – Но ты ведь меня все равно не послушаешь.

– Я просто так хочу тебя, Том, – присоединяю к указательному пальцу средний и проникаю глубже, растягивая себя так, как обычно делает Хард. Хвала небесам, я совершенно одна дома и могу позволить себе безумные шалости за дверью своей спальни.

Увеличиваю ритмичность толчков и начинаю учащенно дышать, а по комнате разлетаются пошлые звуки.

– Том… – боже, как мне не хватает его!

– Я здесь, девочка. Не останавливайся, – стойкий голос Харда подстегивает меня, и я по-настоящему ублажаю себя, вслушиваясь в дыхание брюнета и подстраиваясь под его приказы, что ведут меня по пути наслаждения. Липкое возбуждение стекает по бедрам, а стеночки плотнее обхватывают пальцы, и я ощущаю бешеную, внутреннюю пульсацию, когда сдерживаться невозможно.

– Боже! – вскрикиваю на весь дом и сжимаю бедра, тут же выпрямляя ноги, позволяя судорогам промчатся по мышцам. Ответом на мой крик служит стучащий пульс в ушах и колотящееся сердце в грудной клетке.

– Том? – слишком подозрительная тишина на другом конце провода. Хард либо откинулся от перевозбуждения, либо строит униженного и оскорбленного.

– Я тебя убью, Майя… – и я ему верю! Тихая злоба страшнее громких криков.

– Ты далеко, Хард! – Когда расстояние останавливало брюнета? Возможно в этом и проблема, я хочу, чтобы Томас взбесился и приехал ко мне. – Доброй ночи, малыш.

Я ведь предупреждала этого высокомерного подонка в наш первый разговор, что последнее слово всегда остается за мной…

Проникать в дом Майи также естественно и просто, как проникать в нее. Место, где меня всегда ждут.

Шторы спальни задернуты, но из окон льётся золотистый свет от ночника, пробиваясь через плотную ткань. Значит Майя еще не спит. Если эта чертовка специально флиртовала со мной по телефону, предаваясь маленьким шалостям, терзая меня, чтобы я приехал – её гениальный план сработал.

Даже из машины я вижу, что балконные двери приоткрыты. Ну, нет, сегодня я этим входом не воспользуюсь. Льюис всегда обвиняла меня, что я веду себя как неукротимый дикарь, не признающий правил поведения. Сегодня я поступлю как джентльмен. По-джентльменски войду через парадный вход и трахну её.

Заглушив двигатель, выхожу из автомобиля и как можно тише захлопываю пассажирскую дверь, но в ночной тишине сделать это практически невозможно. Слышу бешеные удары своего трепещущего сердца, вновь ощущая себя неопытным мальчишкой в надежде на то, что ему в очередной раз обломится с самой сексуальной и горячей девчонкой университета. Но все совсем наоборот: это я самый желанный парень, о котором мечтают все девки, а Льюис – именно та девчонка, которая всегда желала запретного, разглядывая меня пока я не вижу. Тогда какого черта я гнал по ночной трассе, если она должна грезить о встречи со мной? Безнадежно влюбленный идиот!

Прежде чем войти в дом заглядываю в окна, убеждаясь, что на первом этаже темно и тихо. Очевидно, миссис Льюис загостилась у своей очередной подруги, предоставив свою внучку в моё полное распоряжение. Идеальная женщина! Дверь не заперта, и я без проблем попадаю внутрь. Главное, чтобы в доме напротив не подумали, что их соседей грабят. Лишний шум мне не нужен, ведь я пытаюсь сделать сюрприз своей чертовке.

Затаив дыхание прикрываю дверь и бесшумно поднимаюсь на второй этаж. Крадусь по стеночки как настоящий воришка, запланировавший похищение века. Только если я не угомоню сдуревшее сердца, оно выдаст моё присутствие раньше, чем я успею внезапно нагрянуть в спальню Майи.

Останавливаюсь около её комнаты и толкаю дверь. С протяжным скрипом открывается и судя по отсутствию реакции, Льюис либо в ванной комнате, либо занимается чем-то очень важным, требующим её полного внимания, например, перебирает свои конспекты и учебники. У Майи завален ими весь стол.

На меня накатывает резкий приступ дежавю, сильно похожий на тошноту, когда я топтался в дверях, не решаясь ступить в непорочную спальню прилежной студентки в день претворения спор в жизнь. Теперь эта чистая и свеженькая комнатка познала оттенки пошлости.

– Привет, девочка, – с грохотом захлопываю дверь, отрезая любые пути отступления. Майя подпрыгивает, роняя тетрадь на стол и оборачивается на мой голос.

– Хард, какого черта? Ты меня напугал! – она часто моргает и переводит дыхание, потирая грудь. – Что ты здесь делаешь? – и её шестеренки в голове начинают активно работать, распутывая необъяснимый клубок моего появление. Представляю, как от мысленного процесса у Майи валит пар из ушей и с трудом подавляю смех.

Льюис переводит взгляд с двери в спальню на распахнутые балконные, снова на меня, окидывая удивленным взглядом. По мере осознания голубые глаза Майи загораются лихорадочным блеском понимания.

– Ты что Хард зашел через парадную дверь?

Да, девочка, я еще могу тебя удивить!

Чертовка гордо вскидывает подбородок и соблазнительно подпирает руками грудь, очертания которой отчетливо виднеются под спальной футболкой. Взглядом прохожусь по ее телу, подмечая, что сморщенные от возбуждения соски проступают через ткань. Ноги покрылись мурашками. И снова ощущение дежавю, когда она стояла передо мной в одной сраной кофточке в загородном домике, одним своим видом умоляя прикоснуться к ней.

Как с одной девушкой может быть связано столько воспоминаний?

Преодолеваю расстояние между нами и беру её лицо в свои ладони. Голубые глаза Майи приобретают насыщенный темный оттенок, и я впервые понимаю, что давно потонул в её океанах. С необъяснимой нежностью увлекаю чертовку в поцелуй. Двигаюсь намеренно плавно, целуя без натиска, еле касаясь вкусных губ, чтобы дать Майе шанс отстраниться, если она того желает, злясь на моё бесцеремонное вторжение. Но она не желает и льнет ближе.

Чувствую жар любимого тела и скольжу руками к тонкой шейке, отклоняя голову назад и выцеловывая каждый миллиметр кожи – теплой, гладкой, вышитой капельками влаги, как бисером. Она действительно только из душа. Вода застыла в ключичных ямочках, которые я вылизываю, напиваясь каплями с бархатной кожи как утопающий, нуждаясь в Майе сильнее прежнего. Голубоглазая нимфа тихо постанывает, путешествуя ладошками по моей спине и волосам. Сжимает их в кулак и оттягивает, заставляя меня рычать ей в шею и тактильно ощущать знакомую дрожь её тела. Меня охватывает дикое и необузданное желание.

В голове крутятся тысяча образов, которые я копил все эти несколько дней в разлуке с ней, едва позволяя представлять – копна светлых волос высвобождается из тугого хвостика, руки нащупывают стройную талию, губы Майи приоткрываются, нашёптывая моё имя. Вот в чем я нуждаюсь сильнее всего – в моем имени на сладких устах произнесенного обреченным голоском.

– Том… – вся трясется в моих объятьях. – Я соскучилась… – она даже не представляет насколько сильно я соскучился по ней, но у меня есть миллион способов рассказать ей об этом. Разворачиваю Майю к себе и вжимаюсь грудью в её спинку, обшаривая ладонями тело под футболкой. Чертовка врезается задницей в мой пах, терзая меня и проверяя на прочность мою стойкость.

С блаженной улыбкой на губах Майя откидывает голову мне на плечо, отчего футболка слегка задирается, обнажая живот. Легким движением соскальзываю по животу, забираясь ладонью между ног Майи, ощущая её горячке возбуждение, остающееся на моих пальцах.

– Настолько сильно соскучилась по мне, девочка? – сладко мычит, пока я нежно перебираю влажные складочки, едва задевая клитор и слушаю как дыхание Майи учащается. Ей много не нужно. Само моё присутствие и возможность оказаться в моих объятьях заводят Льюис сильнее, чем она хочет себе признаться.

– У тебя ведь закончились? – тереблю зубами мочку уха и осыпаю влажную шею мелкими поцелуями.

– Угу, – невнятно бормочет и мотает головой.

– Ты была без трусиков всё это время? – Если она скажет да, я на хрен сорвусь с цепи и буду терзаться мыслями о том, что мог бы делать с ней в безвозвратно утерянные дни. Круговыми движениями распределяю липкое возбуждение по горячему лону, заключая между пальцами комочек нервов и двигаюсь ниже.

– Сняла их перед твоим приездом, – похабно лыбится и даже несмотря на то, что ее глаза закрыты, знаю, что они горят ярким и самодовольным блеском победительницы. В моем арсенале тоже есть штучки, возвеличивающие меня. Средним пальцем с требовательной нежностью проникаю внутрь Майи, дурея от такого насколько она горячая и мокрая.

– Ты не могла знать наверняка что я приеду, – волновыми толчками размеренно двигаю пальцами, толкаясь глубже и интенсивнее.

– Ты предсказуем, когда дело касается меня, Том… – палец предательски мечется внутри Майи и бьется о бархатные стеночки, заставляя мою девочку прогнуться в спине и извернуться в моих объятьях.

Маленькая сучка. Но она абсолютно права! Я перестаю разумно мыслить, когда речь идет о Майе. Меня волнует только близость её нахождения ко мне и комфорт.

– Я соскучился по тебе, Майя, – стоило сказать об этом с самого начала, но голубоглазая нимфа давно научилась понимать меня без слов. «С действиями у тебя дела обстоят лучше, чем со словами». Льюис открывает свои глаза цвета чистого неба и поворачивает голову в мою сторону, одаривая счастливой улыбкой. Кажется, я могу простоять так целую вечность – мучительно медленно ласкать свою девочку и тонуть в горных озерах на дне которых зажигаются огоньки похоти от малейшего движения.

Тонкие пальчики Майи цепко сходятся на моем запястье. На секунду мне кажется, что она оттолкнет меня, но вместо этого трепетно поглаживает тыльную сторону ладони и начинает медленно, слегка нелепо, но трахать сама себя при помощи моей руки. Что стало с застенчивой скромницей? Я окончательно испортил её и это достойный повод для гордости.

– Напомни мне… – слова застревают в горле и не идут с языка. Обрывистые стоны Майи смыкаются вокруг меня непроницаемым куполом и давят сверху, желая уничтожить и одновременно вознести до блаженства. Льюис выгибается в пояснице и привстает на носочки, шире раздвигая бедра и все быстрее двигая моей рукой. Я превратился в секс-игрушку для удовлетворения её желаний. Самое дикое, что мне плевать! Что угодно, лишь бы ей было хорошо.

– Том… – безошибочный способ определить, что Майя близка: напрягается каждой клеточкой тела и повторяет моё имя снова и снова, и снова пока не кончит.

Обхватываю её дрожащее тело, обвиваясь вокруг талии как плющ и не позволяю упасть. Льюис поцарапывает мои руки и непроизвольно подергивается в моих объятьях – остаточное явление после оргазма.

Для меня это самое любимое: быть рядом после ярчайшего фейерверка своей девочки и успокаивать её.

Теперь, когда первая волна напряжения снята, я могу сделать с ней всё, что захочу. Подхватываю Майю на руки и в один шаг швыряю на постель. Она подпрыгивает на пружинистом матрасе, а ее волосы разлетаются по подушке. Застываю у неё в ногах как истукан предаваясь очередному дежавю, когда впервые после исполнения спора проник в её спальню, потому что сходил с ума, не зная где она или, когда Майя томная и мягкая лежала на постели, и нас захлестнула дикая страсть после ссоры в уютном загородном домишке.

– Я тоже думаю об этом… – Льюис привстает на локтях и ловит мой взгляд. Я рассеянно киваю и улыбаюсь. Мы даже думаем об одних и тех же вещах. Что это если не родственность наших покореженных душ?

Обреченно падаю на колени перед кроватью. Перед ней. Перехватываю её лодыжки и резко дергаю на себя к самому краю постели. Задорно хихикая Майя валится на постель и как набожная монашка сцепляет пальцы в замок, словно готовится молиться, а не стонать от удовольствия.

Сгибаю её ноги в колени и широко развожу в сторону, открывая для себя малышку во всем её вульгарном откровении. Замечаю, что она морщится, возможно от неприятной боли в мышцах в паху и сбавляю натиск. Аромат чистой кожи перемешивается с потом и в чистенькой, благоухающей спаленке витает спертый запах грязного секса.

Хватаю Майю за бедра и вплотную придвигаю к своим губам так, что очаровательная задница не касается постели. Склоняюсь к ее влажному лону и провожу языком, скользя по мокрой тропинке. Льюис взвизгивает и сжимает простыни в кулаках. Забираюсь под футболку и накрываю ладонями грудь, покручивая соски, а языком плотно прижимаюсь к пульсирующей дырочки. Слушаю как она стучит о стенку моего языка и чувствую, как липкое, обильное возбуждение стекает по моему подбородку. Пощипываю соски, заставляя Майю вертеться на сбитых простынях и не намеренно тереться самым чувственным местечком о мой язык. Нежно, едва касаясь, словно котенок лакает молоко, полизываю пульсирующую точку, ощущая вибрации. Мои ладони живут своей жизнью под единственным одеянием Льюис – оглаживают упругую грудь, жестко сминают, оттягивая соски и теребя их подушечками пальцев, и ласково щекочут. На коже Майи выступают капельки пота. Паховые мышцы сокращаются и подергиваются, реагируя на каждое движение моего языка. Боже, она такая вкусная, что даже меня, самого главного извращенца, пугает эта мысль. От желания и любви к своей голубоглазой нимфе я буквально готов поглотить её. И я засасываю клитор губами. Тереблю и бешено ласкаю самым кончиком языка. Прикладываю больше усилий, чтобы удержать Майю на месте, не позволяя соединить бедра. Она мечется по постели и болезненно тянет меня за волосы. Хочет оттолкнуть или заставить ласкать её быстрее?

– Том… – на выдохе выкрикивать моё имя – любимый сигнал, означающий только одно. Мой язык дрожит от соприкосновения с пульсирующим и сокращающимся лоном, и я отстраняюсь. Майе нужно пережить оргазм. Насладиться им и уйти в забытье на несколько секунд.

Она накрывает ладошкой промежность и проводит пальцами, притупляя чувствительность. Улыбаюсь как идиот. Моя девочка потеряла остатки стыда и не стесняется показать себя в самом уязвимом состоянии. Отнимаю её ладошку и обдуваю влажный бутончик розы, орошенный естественной природной смазкой. Майя вздрагивает. Целую раскрывшиеся, блестящие от влаги, лепестки под протяжный выдох чертовки.

– Пожалуйста, иди ко мне, Том… – умоляет. Нуждается во мне.

Вот и всё, что мне нужно.

Снимаю футболку и забираюсь на постель. Прокрадываюсь под одежду Майи и держась за ее талию, осыпаю поцелуями впалый животик. Задираю футболку, поднимаясь к груди и обхватываю поочередно ртом набухшие соски, вспоминая что они как жевательные конфетки со вкусом малины. И окончательно избавляю Льюис от ненужной ткани. Наконец-то тело к телу. Майя обхватывает меня за шею и жадно целует. Боже, как я хочу её губы на своем члене! Позже, вернусь к этой идеи позже…

Голубоглазая нимфа нерешительно прорывается языком в мой рот, вырывая гулкий стон. Майя неторопливо изучает знакомую территорию: обводит кончиком языка нёбо и сталкивается с моим, едва касаясь. Мягкие губы чертовки двигаются плавно, но требовательно. Она углубляет поцелуй и кладет ладонь мне на затылок ближе приближая к себе. Сладко оттягивает зубами мою нижнюю губу и прикусывает. Во рту появляется металлический вкус. Настоящая дикарка!

Майя соблазнительно улыбается и зализывает мелкую ранку язычком, и набрасывается с новым страстным поцелуем отчего наши зубы стукаются. Целует так глубоко и жадно, что мне не хватает воздуха. Чертовка изголодалась по мне, но я сильнее.

Прерываю поцелуй и облизываю пальцы. Майя вспыхивает и едва слышно постанывает, но я затыкаю её очередным поцелуем, контролируя движение податливых, вмиг ослабевших губок, впитывая каждый полустон. Прижимаю пальцы к влажному лону и двигаю вокруг клитора, чувствуя, как губы Льюис приоткрываются. Расплываюсь в улыбочке. Вижу, как Майя закатывает глаза от удовольствия и начинает подмахивать бедрами. Запах её тела и мягкость кожи сведут меня с ума. Это мой личный афродозиак в неограниченном доступе.

– Том… – моё имя вибрирует в её груди, и я как отчаянно, бесконечно влюбленный, прижимаюсь щекой к солнечному сплетению. Хочу почувствовать вибрацию тела Майи, когда она кончает. Она царапает меня за плечи, оставляя следы. Вызывающе стонет и вульгарно виляет задницей, отчего мои пальцы так и скачут по чувственной точке. Грудь Майи лихорадочно вздымается. Щекой я чувствую, как бешено стучит её сердце, гнавшись за наслаждением. Каждым новым движением я приближаю её к падению.

– Том… – пропускает через пальцы мои жесткие волосы и обхватывает своими влажными ладошками моё лицо, заставляя посмотреть ей в глаза.

– Я знаю, девочка, знаю… – смазано чмокаю Майю в уголок губ и покусываю подбородок. Интенсивнее, выписывая размашистые движения вокруг клитора, начинаю ощущать знакомую дрожь и пульсацию.

Чертовка с перебоями стонет и отрывисто дышит. В попытке снять напряжение извивается подо мной как змея и царапается как львица, а я только сильнее впечатываюсь в её тело и ласкаю. Стремительно подводя к точке невозврата. Пот льет с меня градом, растворяясь на бархатной коже Майи.

– Том, я больше не могу… – я тоже, девочка! Порывисто выпрямляюсь и коленями сильнее развожу бедра Майи в стороны и плотно прижав пальцы к комочку нервов, бешено ласкаю, пропуская по ее телу имитацию необходимой вибрации, что взрывает мою девочку. Майя откидывает голову назад с немым стоном, застывшим на приоткрытых губах. Шея усеяна яркими венками, пульсирующими под светлой кожей.

Остальной мир за пределами этой спальни перестает существовать. Есть только мы и момент нашей близости, когда от желания обладать мы растворяемся друг в друге. Любуюсь своей малышкой, пребывающей в потерянном и уязвимом состоянии. Обнажённая телом и душой. Безоговорочно доверяющая мне. И я понимаю, что сильнее любви Майи ко мне – только моя любовь к ней.

– Всё хорошо? – чмокаю её в живот и чувствую, как подергиваются мышцы – это Майя хихикает.

Она тянется к моим джинсам, исподлобья наблюдая за моей реакцией. Нащупывает пальчиками бляшку ремня и долго не церемонясь вытягивает ремень из петель. Теперь если эта шалунья не избавит меня от брюк, они сами сползут. Расстегивает пуговицу с ширинкой, позволяя мне закончить дело самому. Льюис может разойтись, пытая меня своей медлительностью, а моё терпение на исходе.

Майя валится на постель и обнимает свои очаровательные сиськи, отчего они горделиво стоят, ожидая моих команд. Пах простреливает болью, но я почему-то медлю. Потому что наслаждаться каждой секундой, проведенной с голубоглазой нимфой равносильно жизни. Эта девушка и есть моя жизнь.

Вместе с джинсами снимаю боксеры, удобно устраиваясь у Майи между ног. Придерживая член, провожу вдоль по половым губкам и задеваю клитор головкой.

– Черт, Хард… – разъяренно шипит и смотрит разгневанным взглядом, призывая к действиям.

– Я давно там не был… – Последний раз в загородном домике, когда наша близость позволила нам помириться. Майя густо краснеет по достоинству оценив пошлую шутку и как неопытный воришка подбирается к своему лону. Соединяет большой и указательный пальцы в кольцо вокруг моего члена и двигается вверх-вниз по головке.

– Тебе там понравится, в принципе, как и всегда, – сильнее сдавливает член своими тоненькими пальчиками и меня всего дергает, как на электрическом стуле. Перенимать борозды правления в свои руки и направляет твердый член ко входу в рай. Одного соприкосновения с горячим лоном чертовки достаточно, чтобы я перестал ясно мыслить и затрясся.

– Ох, подожди, Том, – что еще случилось? Испуганный тон Майи как леденящий северный ветер проходится от кончика члена и распространяясь по всему телу, превращая все ощущения в глыбы льда. – У тебя есть… – застенчиво кусает нижнюю губы, перебирая пальцы рук. Серьезно, Льюис лежит передо мной голая с раздвинутыми ногами, вытворяя немыслимое в постели, но стесняется спросить о презервативах? Это девчонка безнадежна! – Я еще не вернулась к таблеткам.

Проклятье! Из нас двоих только Льюис думает о последствиях, несмотря на бушующую страсть.

Как назло, у меня нет с собой ни одной резинки! Вот до чего близость и влияние Майи довели меня: я перестал интересоваться сексуальными удовольствиями с другими партнершами и как следствие, больше совершенно не подготовлен ко встречам. Хуже этого, только полностью тактильный секс с Майей. Ни каких презервативов, сжирающих ощущения от проникновения. Я уже так привык чувствовать каждый миллиметр её тела, что мысли о защите поднимают в моей душе отвращение. Ничто не должно вставать между мной и Майей, когда я жажду полностью раствориться в ней.

– Нет… – качаю головой и мои жесткие кудри удрученно покачиваются. Майя испускает обреченный стон. Ну, хотя бы она расстроена также сильно, как и я.

– Подожди, – она встает на левый локоть и открывает верхний ящик прикроватной тумбочки, нащупываю рукой заветный квадратик фольги. И по мере изучения первого ящичка, вижу, как уголки губ чертовки приподнимаются в сексуальной улыбочке, а между пальцами зажат презерватив. Облегченно выдыхаю, даже не заметив, что все это время не дышал и мысленно молился. Существуют все-таки чудеса на свете!

– Благодари меня, Хард, – запускает в меня презервативом и с громким хлопком ловлю его ладонями. Рву фольгу зубами, достаю резинку и натягиваю на член. И новая пучина, бурлящая воспоминаниями, погружает меня в прошлое, когда Майя тряслась от страха, гадая каким будет её первый раз и смущенно разглядывала потолок, когда я вооружал своего товарища. Уже тогда что-то дрогнуло в моей черствой душе, задетое скромностью этой девушки.

– Это же не те презервативы, что ты купила на заправке? – самый унизительный день в моей жизни!

– Они самые, – чарующе гладит своё тело и сминает грудь, приковывая мой взгляд. Надеюсь мои слюни не закапали её впалый животик.

– Всего один? – непонимающе хмурюсь, отгоняя дурные мысли прочь.

– Остальные я потратила… – заявление этой сучки, как гром среди ясного неба, а каждое слово – удар молнии, пронзающий меня живьем. Потратила? Не думая, подпитываемый яростью, на раз полностью погружаюсь во влажную плоть. Одним резким и грубым толчком стираю самоуверенную ухмылку с лица этой стервы, что решила снова довести меня и впиваюсь зубами в мягкую грудь. Майя бьёт меня по плечам, маленькими кулачками колотит по спине. Выгибается в спине и снова ложится на постель, пока я прокладываю себе путь к наслаждению, протаранивая глубокими толчками.

– Я же пошутила, малыш… – теперь она извиняется, используя своё ласковое прозвище! Знает ведь, что я жадный ревнивец, когда дело касается её. Размашисто двигаю бедрами, встречаясь с препятствием в виде тугих стеночек. Майя такая тесная, что еще несколько толчков и я изольюсь, так и не доставит своей девочки удовольствия.

– Почему ты всегда переодеваешься в моей машине? – Хард бросает мимолетные взгляды, успевая и за дорогой следить и наслаждаться оголенными участками моего тела, пока я швыряюсь в рюкзаке в поисках компактно свернутого платья.

Потому что я привыкла, когда ты на меня смотришь и мне это нравится!

– Можно подумать тебе это не нравится, – запыхавшись и бесясь от раздражающих прядей волос, которые назойливо лезут в глаза, заслоняя взор, резко выпрямляюсь, победно держа в руках свое платьице цвета спелой вишни, усыпанного рисунками мелких цветов. Хард стонет от бессилия и раздражения, не имея возможности поставить меня на место. Он прекрасно понимает, что я абсолютно права. Британцу нравится всё, что так или иначе касается меня. Я могу раздражать его и бесить, выводить из себя и подыгрывать, позволяя ему думать, что осталась еще видимость его контроля надо мной, но кареглазый похабщик обречен. Он окончательно влип, погрязнув в своей влюбленности как в трясине.

– Ненавижу тебя! – бросает эту ничего не значащую фразу и двигает челюстями от негодования, усердно стараясь не подавать виду, сохраняя свою невозмутимость. Я расплываюсь в улыбочке и надеваю свое платье, поправляя растрепавшиеся волосы, которые так и лезут на глаза.

– Боже мой! – вскрикиваю и широко распахнутыми глазами гляжу на Харда, который бледнеет от страха. – Кажется, я забыла надеть трусики!

– Что блять? – Томас резко дает по тормозам, и машина встает на дороге как вкопанная. К счастью брюнета за нами никто не едет, в противном случае автомобиль британца отменно насадили бы сзади. Мужчины не отличаются внимательностью и их память относительно коротка, когда дело касается любимой девушки, которая возможно будет разгуливать по университету без нижнего белья. А на зимних каникулах кареглазый черт вообще разучился пользовать мозгами по назначению. Не то чтобы он и раньше утруждал их работой, но в период заслуженного отдыха он активно пользовался совсем другим инструментом, не отвечающий за мыслительный процесс. «Но отвечающий за частоту твоих стонов и громкость криков, девочка» – заливаюсь краской, вспоминаю похабную фразочку Томаса, когда я обвинила его в том, что он не утруждается даже подумать, прежде чем что-то ляпнуть.

Хард лихорадочно соображает, обдумывая услышанное. Его не смущает тот факт, что несколько минут назад я сидела рядом с ним в белье и искала платье, и моя задница удобно сидела на кресле в черных трусиках. Этого Томас не помнил. Прямо сейчас его волнует то, что я вовсе забыла их надеть!

– Ты блять издеваешься надо мной, Майя? – невинно пожимаю плечами, мол так бывает, когда ты встречаешься с самым желанным парнем и всегда готова к «встрече» с ним на интимном уровне, и расстроенно хлопаю ресницами.

Хард бесцеремонно задирает подол моего платья и обшаривает горячей ладонью то место, которое по его представлениям должны быть обнаженным. Но по мере исследования и постепенного осознания того, что трусики все-таки на мне, британца захлестывает ярость. Он оскаливается, рычит как дикий зверь и обдает меня ледяным взглядом, от которого кровь в моих жилах закипает. Да что со мной не так? Почему его грубость и злость так меня заводят?

– Прости меня малыш, я не удержалась, – лепечу провинившемся голосом, не в силах удержать свои губы от улыбки. Хард в отместку на моё издевательство оттягивает резинку трусиков, отпускает и ткань со звоном шлепает меня по телу. Я вскрикиваю от неожиданности и неприятного чувства, когда щипет кожу. Лучше бы в наказание меня шлепнула ладонь Тома. Господи, что за дикие мысли?

– Ты меня окончательно испортил, Хард, – поправляю подол платья и прикладываю холодные ладони к пылающим щекам. – Я скатилась до уровня твоих пошлых шуточек, – раздосадовано топаю ножкой.

– Можно подумать тебе это не нравится! – Хард победно улыбается, как человек, который всегда добивается своего. Он использовал мои же слова против меня!

Том изменился. Я окончательно убедилась в этом на каникулах, когда расстояние мы скрашивали долгими ночными беседами о мелочах, даже несмотря на внезапный приезд брюнета. Так поступают настоящие пары, сохраняют свои отношения. Да, он все такой же невыносимый, несносный подонок и похотливый извращенец, но он мой. Его шутки такие же вульгарные, пошлые, возмутительно откровенные, но звучащие как-то иначе, по-доброму. Так обычно шутит человек над своей второй половинкой, когда хочет рассмешить её и поднять настроение. Не то чтобы я безоговорочно являлась неотъемлемой частью жизни Харда, но пока мы были вместе и мне было этого достаточно. Поведение британца, его образ жизни имеют сильное влияние, и, если быть до конца откровенной, они полностью разрушили мой старый уклад жизни, принеся что-то запретное, но вместе с тем такое желанное. Моя жизнь после бесцеремонного вторжения Харда и покушения на моё размеренное и тихое существование, пошла прахом, превратившись в сплошной хаос и череду событий, наполненных радостными мгновениями и болезненными воспоминаниями. Никто и никогда не узнает, даже сам Томас, сколько боли он причинил мне на самом деле. Он может только догадываться о причиненным уроне и как-то по-своему, прикрываясь грубостью и незаинтересованностью, исправлять свои ошибки. Но это был уже другой человек. Абсолютно не похожий на того высокомерного мерзавца, который чувствует свое превосходство над всеми остальными настолько явно, что даже не пытается этого скрыть, позволяя себе омерзительные вещи в отношении девушек. Раньше Хард не пропускал ни одной юбки, ведя подсчеты девушек, которых он успел трахнуть за месяц. Сейчас моя юбка – всё что его волнует. Иногда мне даже кажется, что он испытывает легкое, пьянящее чувство гордости, наслаждаясь тем, что способен на длительные отношения с девушкой. И он готов хвастаться об этом на каждом углу. Конечно, я прекрасно все это вижу, но элементарная мужская гордость не позволяет ему пасть так низко. Будь Хард мягче, не обладая стойкой выдержкой, он бы давно залетел в университет с криками «МАЙЯ – МОЯ ДЕВУШКА!!!» Возможно я слишком предвзята и с лихвой нафантазировала себе, предаваясь сладостным мечтам, но я девушка и мне простительна такая слабость. В отношении британца я вообще стала падкой на все, что связано с ним. В этом мы несомненно были похожи. Хард любит меня по-своему, так как умеет. Как человек никогда раньше не вступавший в отношения, ограничивающийся исключительно сексуальными связями, он неплохо справляется с ролью бойфренда, чья заботы иногда граничит с помешательством. Моя любовь сильно отличается – я просто люблю, практически ничего не требуя взамен. Самое страшное в подобном виде любви то, что она оставляет глубокие следы на сердце и, если вдруг любовь Харда закончится, моя будет со мной еще долго. Будет терзать и причинять боль, и лишь со временем отступит, оставив после себя пустоту. Моя любовь имеет большой срок эксплуатации…

– О чём ты думаешь? – голос Томаса возвращает меня в реальность и мысли, которые я так тщательно обдумывала, разлетаются как неугомонный пчелиный рой.

С трепетом прикладываю ладошку к груди, ощущая прикосновение прохладной подвески в виде символа бесконечности. «Я буду любить тебя… бесконечно».

– Мне не очень хочется показываться в университете, – печаль сквозит в каждом моем слове, но я натянуто улыбаюсь, не желая поддаваться грусти и надвигающемуся страху.

После произошедшего на вечеринке Кэт я больше не появлялась в Беркли. Захлопнув двери учебного заведения, я похоронила любые мысли о том злополучном дне, погрузившись в житейские проблемы. Мне удавалось не вспоминать и не прокручивать возможный исход, если бы Хард не приехал на вечеринку Кэт в честь дня рождения или приехал на несколько минут позже. Сначала меня отвлекала ссора с Томасом и очередные выяснения отношений от темных мыслей. Затем помогла тоска по британцу. Разговоры с бабушкой и душевная боль… А когда всё это закончилось воспоминания обрушились на меня смертоносным вихрем, утягивая в водоворот боли. Такой леденящей, что немело в области сердца.

Мне было стыдно и страшно возвращаться в университет. Одному богу известно какие уже слухи гуляют по коридорам, приукрашенные россказнями Брэда.

«Не забывай о том, что ты пришла к нему в гости».

– Ты второй раз за несколько минут удивляешься меня, Майя, – Хард говорит намеренно весело, улыбается, но взгляд его печальных карих глаз отражает всю глубину душевных переживаний. Он знает, о чем я говорю! – Это полностью моя вина. – Я не буду спорить, потому что британец прав! Брэд возжелал меня только лишь потому, что я не перешла ему после окончания спора как потрепанный трофей, не имеющий больше ценности для Харда! Он захотел взять меня силой, унизив и досадив своему лучшему другу, который раньше всегда и всем с ним делился. Но мы давно не маленькие дети из песочницы, которые делят между собой игрушки. Мы взрослые люди, переполненные своими обидами и желаниями нанести вред друг другу. Именно это и хотел сделать Брэд – причинить вред и боль Харду, использовав меня как вещь для своих развлечений. И я не знаю, как себя вести! Сама мысль о случайной встрече с ним в коридоре наводит ужас, даже несмотря на присутствие Томаса. Меня пугает Брэд, вызывая во мне отвращение и поднимая в моей душе всё самое плохое и презренное.

И, кажется, мои попытки задушевного разговоры ничего не изменят. Более того, они жалко барахтаются на поверхности, но скоро пойдут ко дну.

– Всё будет хорошо, – припарковавшись на университетской стоянке, Хард отстегивает ремень безопасности, наклоняется ко мне и с нежностью целует в коленку, вызывая у меня непроизвольный стон удивления перемешавшийся с возбуждением. Прокладывает дорожку влажных поцелуев вверх по бедру, напрягая каждую клеточку моего тела, пока не добирается до намеченной цели и не зарывается лицом в складки платья, прикрывавшие самое интимное и глубоко вдыхает. Господи, Хард, ты хочешь, чтобы у меня сердце остановилось после твоих выходок?

Эффект неожиданности, используемый Хардом, сбивает меня с толку, отгоняя все страхи и тревоги. На автомате выхожу из машины и следую за Томасом, пытаясь понять и найти хоть какой-то смысл в действиях британца, и как часто это бывает, мне это не удается. Уже внутри здания я понемногу понимаю, что нелепая, но весьма возбудительная выходка брюнета служит для меня хорошим толчком, чтобы появиться в университете без страха и на твердых ногах. Я уверенно иду по коридору с высоко поднятой головой, но с блуждающим и настороженным взглядом. Так напуганный человек ищет своего врага. Останавливаюсь около своего шкафчика, не встречая на своем пути никаких предосудительных или презренных взглядом с гнусными и неуместными перешептываниями. Всё спокойно и обыденно. За несколько недель моего отсутствия, студенты успели перемыть и пересчитать мне кости, пересказывая случившееся в общежитие из уст в уста с дополнительными, пикантными подробностями в период каникул. Столь мерзкое происшествие в моей жизни превратилось в очередную университетскую легенду, в которой докопаться до истины уже невозможно, так сильно искажена она слухами.

Я швыряюсь в своем шкафчике, испытывая легкое возбуждение и нетерпение от возвращения к учебе. Хард роется в своем шкафу без особого энтузиазма, создавая видимость. Мельком улыбаюсь. После весьма успешной сдачи сессии, британец мог бы и дальше прокладывать себе тропинку по пути знаний, но это был вызов самому себе. Томас доказал, что может это сделать и остановился на том, что он умеет лучше всего: игнорировать учебу. Но эта его попытка найти что-то нужное в шкафчике для предстоящей лекции кажется до ужаса нелепой, но милой. Я немного расслабляюсь, а потом боковым зрением замечаю приближение Брэда.

– Хард, давно не виделись, приятель? – он останавливается около него, подпирая плечом соседний шкафчик. У меня ощущение дежавю! Именно с этого началась первая публичная потасовка Томаса и Брэда, когда британец начистил ему морду, не позволяя оскорблять меня. В этот раз одной дракой дело не обойдется! Меня бросают в ледяной пот и пальцы на руках немеют от страха.

– Чего тебе? – металлический голос брюнета звучит непоколебимо звонко и непроницаемо. Изменилось ли его отношение к бывшему лучшему другу после моей встречи с ним?

– Как не дружелюбно, – тон Брэда звучит подчеркнуто-вежливо, словно Хард нанес ему нестерпимую обиду, а он по доброте своей душевной, благородно решил простить другу все обиды. Какая мерзость! Еще несколько секунд и я заору от напряжения!

– Давно не виделись, Майя! – Брэд кивает головой в мою сторону и широко улыбается, приветствуя меня своей поганой ухмылкой как старого друга. Слова Вудли сочатся сарказмом. Только мы с ним знаем, что на самом деле кроется за этой фразой. И Хард, ставший невольным соучастником. – Забила на учебу и перешла на темную сторону? – улыбка сползает, трансформируясь в волчий оскал. – Одобряю! – он заговорщицки подмигивает мне, так словно нас связывают невидимые нити одной тайны, и, если подумать, отчасти так оно и есть.

– Тебе самому то не надоело, Брэд? – Хард захлопывает дверь шкафчика с такой силой, что студенты на противоположной стороне вздрагивают и озираются с опаской на разворачивающую драму прямо у них под носом. Томас становится напротив своего друга, заслоняя возможность видеть меня и наблюдать за мной.

– Ты везде ходишь со своей игрушкой, Хард? Так сильно привязался, что пасешь каждый ее шаг? – Том сжимает кулаки и сверлит своего собеседника немигающим, тяжелым взглядом человека, который если взорвется, то уничтожит каждого обидчика на своем пути. Меня уже не задевают издевки Брэда. Он завидует Харду, потому что не смог получить меня, и эта мысль подпитывает и заряжает какой-то дикой нечеловеческой энергией.

«Кажется, ваша встреча не пошла ему на пользу».

Особой надежды и не было. Люди не меняются от одного разговора. Хочешь измениться и стать лучше – приложи усилия. Брэду это не нужно. Или ещё не появилась та сама…

– Ты в порядке, Брэд? – На несколько секунд в коридоре воцаряется гробовая тишина и мне кажется, что я слышу удары сердец всех присутствующих на нашем спектакле. Брэд выглядывает из-за плеча Харда и оторопев от услышанного таращится на меня как на сумасшедшую, которая ошиблась собеседником, обращаясь с таким вопросом. – Просто я подумала, что после случившегося в общежитии ты переживаешь, – говорю об этом так, словно он предлагал мне выпить по чашечке кофе, а не пытался насильно трахнуть! – Ведь я тебе отказала, пошатнув твою уверенность в себе, задела твою мужскую гордость, не воспользовавшись твоим мужским достоинством по назначению! – Вот вам еще одна легенда к моей истории! Брэд багровеет от ярости и только стоящий Хард между нами спасает меня от этого негодяя и жалкого труса, который в один прыжок может оказаться рядом и задушить меня.

– Извини… – невинно хлопаю ресницами, перестав чувствовать всякий стыд и отвращение. Только холодная месть!

«Ты идиотка, но я почти восхищена тобой…».

Собственными руками я впервые разрушила то, что пыталась собрать воедино. Обыграть случившееся со мной как недоразумение и не быть жертвой. Кто бы не встретился на моем пути: отец, избивающий в детстве или Брэд, попытавшийся изнасиловать меня. Я не жертва, а изголодавшаяся хищница. И мои клыки острее, чем шакальи клыки Вудли.

– Ты бы держал свою телку на коротком поводке, Хард! – Брэд сплевывает эти слова как грязь, обращая свой пылающий ненавистью взгляд на бывшего друга. – Или теперь из твоей игрушки она превратилась в законную хозяйку ваших отношений, и ты ходишь у нее на цырлах, целуя ей задницу! – мерзкая рожа Вудли мелькает перед глазами Харда и каждое его слово как вязкая жижа впечатывается в его лицо. – Задница у нее хорошая! Ты знаешь, я же про… – остаток слов Брэда тонет в глухом ударе Томаса, который приходится прямо в правую скулу, рассекая кожу до крови. Зашатавшись на ногах от внезапного и сокрушающего нападения, бывший друг заваливается и падает на пол. Хард нависает над ним, левой рукой хватает за шиворот футболки, встряхивает как мешок и снова бьет по лицу в разбитую скулу. Том находит отдушину в избиение некогда лучшего друга, а Брэд не особо сопротивляется. Самое отвратительно во всем этом – тот факт, что Хард защищает не мою честь, а остатки своего авторитета, который безвозвратно утерян. Избивая Брэда ему кажется, что сказанные им слова ничего не будут значить и он останется прежним Томасом Хардом, бесчувственным говнюком, трахающим все, что движется, обожаемый девушками и добивающийся всего чего желает любыми способами. Но правда заключается в том, что Брэд впервые произнес верные слова: Хард изменился! Он хоть и не бегает за мной по пятам, выполняя любые просьбы, но окончательно погряз в своей зависимости от меня, а это никак не вяжется с образом парня, который дольше одной ночи не задерживается ни с одной девушкой. И это не позволительно для него! Как бы он не отрицал, и чтобы не говорил.

Отворачиваюсь, не желая смотреть на драку. Они могут даже поубивать друг друга. Я готова дать показания в полиции против одного из них или выступить против каждого. Прямо сейчас я бы тоже не отказалась набить кому-нибудь морду. В первую очередь себе самой за свою тупость и отсутствие мозгов, которые не сработали в нужный момент и позволили мне вляпаться в поток нескончаемого дерьма, только лишь потому, что я не смогла послать Харда ко всем чертям и отказаться от участия в споре… несмотря на сильнейшую любовь, которое мне подарило это пари.

Первый учебный день после зимних каникул начался также, как и первый день в новом учебном году – я вляпалась в очередное дерьмо, и впервые прогуляю лекции. Надо же когда-то начинать. Примерной и исполнительной студентке всё сойдет с рук.

– Остановись!

Нисколько не сомневалась в том, что Хард поедет за мной и начнет указывать, что делать. Остановись. Сядь в машину. Как примитивно, Том! Мы живем в двадцать первом веке, и я не обязана тебе подчиняться. Вместо того, чтобы замедлить шаг, иду еще быстрее. Не настолько быстро, чтобы оставить настырно сигналящий автомобиль позади, но достаточно, чтобы показать твердость своих действий.

Боковым зрением замечаю, как машина останавливается на обочине и мне удается вырваться вперед. Теперь если Хард захочет меня догнать, ему придется бежать за мной.

– Черт возьми, Майя? – он нагоняет меня без особых на то усилий. – Ты можешь остановиться? – хватает меня за руку и разворачивает к себе лицом, и я наконец-то могу во всей красе засвидетельствовать разукрашенную физиономию британца. Левая скула разбита не так сильно, как правая скула Брэда. Нижняя губа треснута и из ровной прямой ссадины еще сочится кровь. Левая бровь рассечена и запекшаяся кровь неподвижной дорожкой застыла на коже. Костяшки пальцев сбиты в кровь. Не то чтобы мне не жалко Харда, просто сейчас мне легче быть бесчувственной, и я даже начинаю понимать британца и стиль его жизни. Когда нет чувств, то и проблем меньше.

– Какого черта? – Давай, Том, нападай на меня! Ты всегда это делаешь!

– Что? – остаюсь невозмутимой и вопрос мой звучит холодно.

– Я вообще-то подрался из-за тебя! – Какое благородство! Поставлю тебе памятник… посмертно!

– Нет! Ты подрался из-за себя! – Мне кажется, что я ору на всю улицу, но слова срываются с губ тяжелым шепотом и как будто облачко дыма от разгорающегося пожара внутри застывает на губах.

– Что опять не так? – Том держится на расстоянии, прекрасно зная, что лучше меня сейчас не трогать.

– А ты думаешь всё в порядке? Я о многом не рассказываю, но это не означает, что все идеально или мне просто не хочется ранить твои так внезапно проснувшиеся чувства! – Это неоправданно жестоко! Хард остается невозмутим.

– Сядь в машину, – цедит он сквозь зубы, порываясь схватить меня и как мешок закинуть на задние кресла. – Или я сам затолкаю тебя! – Ладно, повыпендривалась, пора и честь знать! Подхожу к автомобилю и несмотря на острое желание убить меня, Том открывает переднюю дверь, а я, игнорируя его джентльменский поступок сажусь на задние сиденья, яростно хлопнув дверью. Хард занимает свое водительское место и выруливает на дорогу. Я тупо смотрю в окно, не желая ни разговаривать, ни даже встречаться взглядами в зеркале.

Мы едем в мертвой тишине. Томас следит за дорогой даже не предпринимая попыток поймать мой взгляд в зеркале заднего вида. Он игнорирует мое присутствие, словно меня вовсе не существует или рассматривает его как временную трудность. Включает негромко музыку, показывая, что любой вид беседы просто невозможен. Он сосредоточен на дороге, на словах песни и на своих мыслях, которые, очевидно, кружат в его мозгу как хищные коршуны, чтобы растерзать меня за мою необоснованную вспыльчивость. Но разве не этого я добивалась? Зато я сказала ему чистую правду! Я действительно не все ему рассказываю о своих чувствах, в первую очередь потому, что Харду не нужна такая глубокая эмоциональная привязанность, которую я к нему испытываю. Он не поймет, по крайней мере, не сейчас! Британец не до конца свыкся с мыслью, что он больше не местный университетский ловелас и по факту принадлежит одной девушке, а я тут со своими глубокими чувствами, которые как тараканы: заводятся быстры, а избавиться от них не так просто.

Хард съезжает с трассы на узкую лесную дорожку и медленно едет вглубь леса, планируя что-то в своей голове. Его молчание начинает меня бесить. Он не смотрит на меня. Ничего не говорит и строит из себя обиженного. Конечно, возможно, я и погорячилась, и действительно обидела его своими словами, но никто не говорил, что правда – это приятная штука.

Он останавливает автомобиль и глушит двигатель на небольшой полянке. Вокруг стоят высокие сосны, не позволяющие солнечным лучам пробиться через плотно переплетенные между собой ветки. Хард привез меня сюда, чтобы убить и закопать на этой милой полянке. Никто меня не найдет. Ладно, я прожила неплохую жизнь! Успела даже влюбиться.

– Выходи! – Том открывает дверь, хватает меня за локоть и достает из машины как ничего не значащих груз. Я еле успеваю передвигать ногами по хрустящим иголкам под обувью, чтобы не свалиться на землю. Он держит меня за плечи и ставит ровнее, чтобы я не шаталась из стороны в сторону как болванчик.

– Можешь начинать, – снисходительность его тона означает, что Хард разрешает мне поорать на него. Но мне не нужно его разрешение. Это просто немыслимо! Меня захлестывает такая обида и досада, что я несколько секунду стою с открытым ртом от возмущения, собираясь с мыслями и вспоминая все ругательства, которые знаю.

– Ты потерял свой авторитет сексуального обольстителя и больше не славишься постоянной сменой партнерш.

– Почему потерял? Я трахаю тебя и это всех устраивает, – Том стоит, облокотившись на капот машины и весело посмеивается.

– Тебя взбесило не то, что Брэд говорил гадости обо мне, а то, что он сказал о тебе. – Хард может веселиться сколько ему влезет, но сегодня я выскажу ему всё. – Ты больше не тот человек, которого все знали, Хард. Хочешь ты признаваться себе в этом или нет, но ты окончательно погряз в отношениях со мной и все это заметили. Больше ты не представляешь той ценности для парней, что поклонялись тебе как Богу и спрашивали, как охмурить и затащить в постель очередную телочку. – Томас смотрит на меня из-под густо опущенных бровей и пока позволяет говорить мне все, что я думаю об этой ситуации. – Единственное, на что у тебя появится спрос – это внимание влюбленных парочек. Скажи «прощай» своей разгульной жизни, – красноречивым жестом обвожу руками свободное пространство вокруг себя, представляя, что везде стоят зрители, одобряющие мои слова. Хард не реагирует на мой саркастичный тон, потому что в наших отношениях шутить и насмехаться можно только ему. – Ты бы вовсе предпочел оставить всё как было. Сохранить свой авторитет и удержать меня, продолжая перепрыгивать из одной постели в другую. – Томас моргает. Пытается сбросить оцепенение и придумать гадкий ответ, который чаще всего ранит меня сильнее, чем я показываю на самом деле. – Я ведь права, Том? – он вздрагивает, но усилием воли отгоняет от себя это наваждение.

– Тебе просто не следовало влезать в разговор с Брэдом. – Отвечай на мой вопрос, Хард! Внутри всё закипает от ярости.

– Всё, что я сказала было для того, чтобы позлить его. Такие, как Брэд боятся публичного унижения и насмешек. В принципе твой друг недалеко ушел от тебя, ведь ты боишься этого также сильно. – Еще одно слово. Один взгляд, и я взорвусь.

– Бывший друг, – едко замечает Хард. – И разве не ты ходила к нему в гости на каникулах? – несносный подлец стучит указательным пальцем по своим губам, разыгрывая задумчивость.

– Мне плевать в каких вы отношениях! И я уже объясняла по какой причине ходила к нему! – рявкаю так, что где-то вдалеке стая птиц взмывает в небо. Пламя внутри меня выжигает и рвется наружу, и если бы наша жизнь была фантастическим фильмом, то огонь моей ярости вырвался бы наружу и сжег дотла Харда, превратив его в горстку пепла.

– Тебе претит сама мысль о том, что ты можешь принадлежать кому-то! Принадлежать мне! – И я взрываюсь! Хард просто хочется иметь меня, во всех смыслах этого слова, а я хочу большего, хочу…

– А тебе именно это и нужно? – Томас отталкивается от капота и делает несколько шагов в мою сторону. Отступаю назад и наступаю на хрупкую веточку, которая ломается подо мной. Я такая же хрупкая, и я уже давно сломалась.

– Что? Нет… Я просто… – пытаюсь оправдаться. Он всегда нападает на меня, чтобы загнать в угол!

– Именно этого ты всегда и хотела, чтобы я полностью принадлежал только тебе. Бегал за тобой как влюбленный дурак и радовался каждой минуте, проведенной с тобой, – Хард надвигается на меня и смотрит своими почерневшими от злости глазами. – Но мы живем не в сказке, а я не принц на белом коне, девочка, – он выплевывает мне эти слова в лицо, и я вздрагиваю от мерзкого страха. – Достаточно того, что я вообще тебя люблю! – отшатываюсь назад, словно Том залепил мне пощечину, но лучше бы он действительно меня ударил. Значит его признание в любви – это всего лишь одолжение? На глаза наворачиваются едкие слезы, и я больше не пытаюсь их скрыть. Я слишком долго скрывала свои настоящие чувства.

– Ты думаешь я люблю тебя, Том? – вкладываю в эту фразу всё свое ехидство и всю жестокость, что он породил во мне. Пусть ему будет также больно, как и мне!

– Что? – взгляд британца стекленеет и он смотрит на меня словно через густой туман, пытаясь разглядеть знакомые черты. Чувствуешь это, Хард? Боль. Где-то в области груди. Сердце разрывается на части. Хорошо если так, потому что, если нет сердца, нет жизни. Удобно. Но в реальной жизни все гораздо сложнее.

– Вступить с тобой в спор было изначально глупой затеей. Сейчас я это понимаю. Я совершила много ошибок, но самая главная – моё признание в любви. – Слезы выжигают меня изнутри и рвут на части. Я плачу, а лицо остается сухим и бледным, словно вся жизнь разом прекратилась в моем теле. Хард неподвижно стоит на месте и неотрывно смотрит на меня, поглощая каждое сказанное мной слово как утопающей воздух, но вместо этого он лишь сильнее задыхается.

Отчаянно убеждала себя в том, что смогу выйти победительницей из этого пари. Влюбить в себя непокорного парня, не признающего ни отношения, ни чувства и исчезнуть из его жизни, словно меня никогда и не существовала. В момент, когда Хард будет нуждаться во мне сильнее всего. Но я ошиблась. Ошиблась в себе и своих чувствах, о которых и не подозревала пока брюнет не ворвался в мою жизнь. Я проиграла еще в день выполнения спора, впервые позволив испытать себе толику нежности и тепла в отношении парня, который явился в мой дом за моей невинностью.

А если быть до конца откровенной я вовсе и не собиралась прекращать нашу затянувшуюся игру, потому что каждый день проведенный с Хардом тешила себя надеждой на то, что однажды он полюбит меня также сильно, как люблю его я. И это произошло…

– Ты же не серьезно, Майя? – Конечно, нет! Просто мне хочется сделать тебе больно. Тебе можно! Почему мне нельзя? – Ты хотел выиграть спор, а я хотела доказать самой себе, что могу манипулировать чувствами такого как ты. – Остановись, Майя! Остановись! Слова слетают с губ как ненужный мусор и мне уже никогда не вернуть их назад. Я ступаю по тропе боли и каждый мой шаг растаптывает все чувства Харда, превращая их в месиво под подошвой обуви. – Я тебе подыгрывала. Всему что ты мне говорил. – Томас смотрит сквозь меня пустым взглядом. Ничего не замечая и не чувствуя. Я хорошо постаралась. Подобрала самые нужные слова, чтобы разбить каменное сердце этого урода. – Самым сложным оказалось имитация чувств во время секса. – Он в это не поверит! Он никогда в это не поверит!

– Что ты сказала? – Значит, то что я его не люблю – это ничего страшного, он это переживет, а то что на протяжении месяцев я претворялась и только делала вид, что меня сводит с ума секс с ним – это для него катастрофа? Ты неисправим, Хард!

– Что ты сказала? – Томас оказывается вплотную к моему телу, хватает меня за волосы и оттягивает голову назад, заглядывая своим бешеным взглядом мне в глаза. В уголках глаз наворачиваются жгучие слезы от неприятных ощущений в волосах, которые Хард тянет вниз с таким остервенением и желанием причинить мне как можно больше боли.

– Повтори. – Чувствую на щеке дыхание британца, это он пытается сдержать себя. Сейчас он груб и зол, и мне хотелось бы оказать как можно дальше от него.

– Я имитировала все оргазмы, – отчеканиваю каждое слово, проговаривая по слогам и плюю их Харду в рожу, наблюдая за его реакцией. Он ехидно ухмыляется. Хватка правой руки в моих волосах слабеет, и я готова сорваться с места и убежать, но Том оскаливается и еще сильнее натягивает мои пряди волос, швыряя меня на капот машины. Я охаю от резкого и грубого удара грудной клетки о металлическую поверхность машины. Хард подгибает мою правую ногу и упирает в поверхность автомобиля. Он опускает ладонь мне между ног и проводит вдоль трусиков, зная, что каждое сказанное мной слово – ложь. Слышу, как Томас расстегивает ремень и боковым зрением вижу, как он приспускает штаны и боксеры. Дежавю. Он взял мне также бесцеремонно грубо в аудитории после лекции, когда я нарочно взбесила его.

– Значит, – Хард снова хватает меня за волосы и снова оттягивает голову назад, заставляя меня прогнуться в пояснице, – ты имитировала? – горячее дыхание британца обжигает кожу. Он отодвигает трусики в сторону и без своих мучительных ласк резко входит, заставляя меня кричать. Я упираюсь ладонями в капот, позволяя Харду трахать себя сзади как одну из его дворовых легкодоступных сучек.

Томас держит меня за волосы и двигается вперед обрывистыми, жадными толчками. Я задыхаюсь и тяжело дышу через рот. Моё тело бьётся о капот машины, а ладони британца теперь впиваются в мои бедра, подстраивая меня под свой бешеный звериный ритм.

– Имитировала? – Хард дергает меня за руки и кусает соленую кожу на шее. Прекрати повторять это, твою мать! Держась за мои руки, Том ускоренно двигается, совершая что-то запредельно непозволительное внутри меня. Я вырываю одну руку и обнимаю Харда за шею, притягивая к себе в поцелуе, пока он с жадным остервенением изголодавшегося хищника имеет меня.

– Том! – откидываю голову ему на плечо и крик мой разносится по всему лесу убегающим эхом. Я падаю ничком и прижимаюсь щекой к прохладной поверхности капота, дыша через рот. Хард наваливается сверху, целуя шею или покусывая плечи, невозможно разобрать. Его член всё что дрожит и пульсирует во мне, а я покорно продолжаю его плотно обхватывать, не желая выпускать. Он прерывисто дышит и, кажется, его устраивает новый способ отдохнуть, лежа на мне. Но меня не устраивает, что наш с ним разговор опять закончился сексом.

Хард наконец-то встает и отстраняется. Надевает свои боксеры и джинсы, и как тогда в аудитории выглядит безукоризненно и собрано, чего нельзя сказать о моей распластавшейся туше на капоте автомобиля. Усилием воли заставляю себя подняться и на дрожащих ногах повернуться лицом к Томасу, поправляя свои трусики и одергивая подол платья. Я все равно не выгляжу также безупречно, как он. Секунду назад он сказал, что его любовь – это одолжение. Еще через несколько секунд он трахнул меня, полностью растворяясь во мне и опроверг все сказанное им раннее, превратив свои слова в наглую ложь, как и я. И мы сделали это для того, чтобы причинить боль. Почему мы должны терзать и терзаться, вместо того чтобы просто быть друг с другом? Почему мои первые отношения такие сложные, безумные и ненормальные? И что значит «нормальные»? Хард – мой первый парень и мне не с чем сравнивать.

– Прости меня, – британец кладет мне руки на шею и упирается в мой лоб, – я наговорил тебе… – Что случилось? Секунду назад он готов был убить меня или затрахать, отомстив за мои слова, а сейчас он извиняется? – Ты же все еще любишь меня? – Том глядит на меня с нескрываемым волнением и страхом в глазах, большими пальцами поглаживая кожу. Он кажется таким страдающим, до нельзя несчастным и потерянным. Маленький глупый мальчишка.

– Если я скажу тебе «нет»? – руки чуть сильнее сходятся вокруг моей шеи.

– Я убью тебя и закапаю на этой полянке, – его тон мягкий, а взгляд суровый.

– Тогда мне ничего не остается кроме как сказать «да», – я игриво улыбаюсь и выскальзываю из его объятий.

– А меня ты спросить не хочешь? – Хард выглядит как потерянный щенок, с которым наигрались и бросили. Он не привык к не проявлению чувств с моей стороны.

– Ты мне ни раз говорил, что не намерен каждый день признаваться мне в любви, а сейчас сам хочешь сказать эти три слова, которые нельзя называть? – говорю с наигранным ужасом в голосе и испуганным взглядом гляжу на своего парня. Томас закатывает глаза и чертыхается, разозленный моей идеальной памятью и тем, что я обратила его высокомерность против него же.

– Тебе принципиально был нужен спор, чтобы переспать со мной?

Продолжение нашей захватывающей беседы мы переносим внутрь салона автомобиля. Я сижу на переднем пассажирском сиденье с ногами и обнимаю себя за колени, прислонившись виском к окну. Свежий воздух меня разморил, разговор с Томасом пошатнул мою эмоциональную стабильность, а секс с ним вымотал. После близости с британцев я всегда засыпаю от усталости и истомы, что еще долгое время не покидает мое тело, а сейчас я сижу на кресле, клюю носом и продолжаю беседу с британцем. Он сидит на задних креслах, развалившись как король гребаного мира и пытается уловить мой взгляд в зеркале заднего вида.

– Я вообще не собирался с тобой спать, ни на спор, ни просто так. – Хард непоседливо ерзает на креслах. Кажется, я затронула очень непростую тему для общения. – Но по натуре я очень азартный…

– И кобель. Ты азартный кобель, – вставляю свои пять копеек, даже не удосужив оторвать голову от подголовника и одарить Харда ехидным взглядом.

– Ты можешь заткнуться? – он рявкает на меня, но как-то все равно по-доброму, без желания заставить меня замолчать на самом деле. – Да, я азартный кобель, именно поэтому я и заключил спор.

– А как так вообще получилось, что я осталась единственный девственницей, не считая, конечно, девушек, которые состояли в отношениях и просто ждали того самого момента, до которой ты не добрался? – Мои глаза закрыты, и я представляю себе, как выглядит сейчас Хард, озадаченно и обескураженно. Эта картина заставляет меня улыбнуться, и я медленно покачиваюсь на сиденье в такт своих мыслей.

– Я долгое время за тобой наблюдал. Ты не замечала этого, потому что презирала меня.

– Ты наблюдал за мной? – сонливость как рукой снимает и встав коленями на кресло во все глаза гляжу на кудрявого британца. – Только не говори, что ты был тайно влюблен в меня? – я задорно хихикаю.

– Господи, нет! За кого ты меня принимаешь? – Хард обреченно стонет, что еще сильнее меня веселит и я уже не пытаюсь сдержать смех. – Прекрати смеяться и перебивать меня, – интонация его голоса становится тверже.

– Великодушно меня прости. Я слушаю внимательно, не перебиваю и не смеюсь, – посылаю ему воздушный поцелуй и возвращаюсь в свою прежнюю позу для приятной дремоты под бормотание Томаса.

– Ты была самым хорошим человеком во всем университете. Ты нравилась студентам, которые чем-то походили на тебя в скучности своей жизни. Они находили что-то родственное в тебе, обращались за помощью, и ты всегда давала им то, чего они ожидали. Совета, поддержки, свои конспекты, ты же всегда всё записывала, – Хард сокрушается и зачесывает свои волосы пятерней назад.

– Ты определенно был влюблен в меня, – лыблюсь как дурочка, представляя, что на самом деле сам Томас Хард был моим тайным обожателем и только чтобы не раскрыть себя оставался невыносимым и отвратительным подонком.

– Скажешь еще хоть слово, и я оставлю тебя в этом лесу, – хихикаю и расплываюсь в веселой улыбочке. – Но, если честно, я был впечатлён. Ты была довольно хороша собой, чтобы каждый свободный парень захотел бы тебя трахнуть, но ничего подобного не происходило и это жутко меня напрягало. Я подумала, что с тобой что-то не так. – Том говорит игриво и беззаботно, делясь своими впечатлениями обо мне.

– Я была нормальной! Просто я не даю всем подряд, Хард! – я огрызаюсь, но даже не двигаюсь с места, а так хочется разбить британцу губы в кровь, но он ими еще не все сказал.

– Только мне, я знаю, – он сползает чуть вниз с кресла, вульгарно раздвинув ноги в стороны и разглаживает несуществующие складки на джинсах, возомнив себя повелителем моего мира. Бестактная козлина! – Потом я понял, что ты слишком хорошо для всех этих безмозглых олухов, которые ни то что удовольствие доставить, смущаются как телки, когда девушки открыто заявляют, чего они хотят. Ты была особым случаем и тебя был нужен особый партнер.

– Мне так нравится, как ты перевернул всю нашу историю вверх тормашками, выставив себя чуть ли не героем, Хард, – целую свои пальцы и посылаю запечатленный поцелуй одобрения Томасу. Слышу скрежет зубов, означающий страстное желание британца поставить меня на место. Я же спокойна в своем кресле сижу и наслаждаюсь всем, что бормочет брюнет, дополняя услышанное образами в своей голове.

– Когда я увидел тебя в библиотеке, в куче книжной пыли и спрятанную за этими огромными томами с занудным и непонятным текстом, мне захотелось оттащить тебя за стеллажи и трахнуть, подавляя твои стоны поцелуями. Тогда я еще не знал, что у тебя есть своя пыльная коморка для хранения списанных книг. Ты была единственной девушкой, которой было плевать на меня! – сиденье под ним скрипит и его возбуждение передается мне как вирус. – Ты не пыталась привлечь моего внимания и не рвалась в мою постель! – я открываю глаза, прислушиваясь к лихорадочному биению своего сердца, встаю коленями на переднее сиденье и перелезаю на задние, сев спиной к двери со стороны пассажира. – В конце концов мне это надоело, и я решил, что пора тебе присунуть! – Том сидит, развернувшись полубоком, положив правую руку на спинку сиденья. Легко и изящно подрываюсь со своего места как дикая лань и оказываюсь на коленях у британца, который за своим удивлением не замечает, как я открываю дверь. Всё за чем он может наблюдать – это за моими губами, порхающими безобразно близко к его губам и моими бедрами, которые довлеют на его пах.

– Ты козлина, Хард! – отпрыгиваю обратно назад и пинаю кучерявого извращенца. Потеряв равновесие, Томас выпадает из машины. Дальняя тебе дорога! Он приземляется плашмя на спину и мелкие иголки вперемешку с листвой смешно подпрыгивает, оседаю на его груди. Такое комичное зрелище. Я вытолкала британца из его же автомобиля, потому что могу и потому что мне ничего за это не будет, кроме конечно секса. Хард предпочитает если и мстить мне, то только с помощью него.

Томас садится, отряхивается и все под моим пристальным смеющимся взглядом. Сухая листва застревает в его жестких волосах, и он похож на индейца. Хард запускает пятерню в волосы и взлохмачивает их, и листья опадают на землю. Я хихикаю. Пытаюсь быть серьезной и показать, что мне искренне жаль, но ничего не выходит.

– Что с тобой сегодня? – он поднимается на ноги и отряхивает свою задницу от сухой земли. А правда, что это сегодня со мной? Сначала я проявила безжалостность, почти высмеяла чувства брюнета, причинила ему боль, наговорив самых обидных и ранящих слов, которые только мог сформулировать мой мозг, а потом, когда мой запал иссяк, я снова оказалась под Хардом и все снова закончилось сексом. Правда, что со мной? Я просто напугана также сильно, как и Том. С одной лишь разницей: он боится потерять свой авторитет, а я его.

– А что тебе не нравится? – выбираюсь из машины и захлопываю дверь на ходу одергивая платье сзади.

– Ты бросаешься на людей! На меня! – Томас повышает голос, но внешне он абсолютно спокоен. Как это вообще возможно?

– Ну, извини если мое поведение иногда раздражает тебя и причиняет неудобства, – отвечаю с приторным сожалением, прикладывая ладонь к сердцу для пущего эффекта. – Просто твое дерьмо мне порядком надоело, – его брови ползут вверх от возмущения и удивления, порожденных моей беспардонной наглостью.

– Моё дерьмо? – Томас медленно закипает от раздражения. Его руки сжимаются в кулаки и снова разжимаются, так ему легче бороться с внутренним пожаром.

– Весь этот спор. Всё началось именно с него. Вся моя жизнь перевернулась вверх дном, когда я имела неосторожность согласиться и принять участие в собственном унижение, добровольно позволив использовать себя. С той лишь разницей: что в отличие от других я примерно заранее знала, чего мне ожидать. – В упор смотрю на Харда, но его взгляд блуждает в поисках чего-то за моей спиной. Он слушает и молчит.

– Ты будешь вечно напоминать мне об этом пари? – без единой эмоции спрашивает он.

– До тех пор, пока твоя жизнь хоть как-то связано с моей, да! – воплю как ненормальная на весь лес и мой выкрик разносится по поляне, теряясь, а потом и вовсе исчезая.

Целая вечность прошла с моей последней встречи с отцом. Моя настоящая встреча, несмотря на то, что он осмелился прийти на могилу своей жены, женщины, над чьим ребенком издевался. Маленькая, напуганная девочка выросла и превратилась во взрослую девушку, которая до сих пор боится монстра в человеческом обличии. Сейчас он стоит прямо передо мной. На расстоянии вытянутой руки. И я снова маленький ребенок, на которого можно поднять руку, которого можно обидеть, прикрывая свою злость и ненависть лживой заботой.

Отец стоит в тени и не выходит на свет. Я лишь вижу очертания его лица под светом фонарных столбов, проникающих в окна. Он выглядит старше, как будто постарел раньше положенного срока, но всё с такими же жесткими и суровыми чертами лица. Неприятный страх сжимает и скручивает все мои внутренности – это всегда было моим невидимым радаром, и я всегда наперед знала, когда отец меня ударит. Собственное тело предупреждало и подсказывало. Сейчас предчувствие из детства вновь пробудилось. Мне хочется оказаться в безопасном и спокойном месте, забиться в угол и лелеять свое умиротворение, выталкивающее мои страхи и тревоги.

– Что ты здесь делаешь? – мой голос почти неслышен, дрожит и выдает мои детские страхи, от которых я так и не смогла избавиться.

– Хотел поговорить с тобой, – отец выходит из своего темного убежища, и полоска света освещает его лицо и безэмоциональный взгляд. Любящий отец не смотрит таким взгляд на родную дочь.

– Нам не о чем с тобой разговаривать! И ты не имеешь никакого права приходить сюда и говорить мне чего ты хочешь! – Также, как и не имеешь права посещать мамину могилу.

Меня обуревает всепоглощающая, неконтролируемая ярость, которая требует удовлетворения. Я могу убить этого человека. Могу отомстить ему за всю боль, что он причинил мне, обращаясь со мной как с забитым и никому не нужным существом.

– Я понимаю…

– Не смей мне говорить, что ты там что-то понимаешь! – выплёвываю слова как грязь в ненавистное лицо чужого мне человека. – Зачем он здесь? – бабушка смотрит на меня виноватым взглядом, но внешне она абсолютно напряжена и готова броситься на этого человека, чтобы защитить меня. – Почему ты вообще пустила его? – Хочется заживо вспыхнуть ярким пламенем и поглотить всё вокруг, лаская языками пламени того, кто превратил моё детство в ад, оставив лишь болезненные воспоминания.

– Майя…– отец протягивает ко мне руку и словно я растворяющийся туман у него на глазах, пытается уцепиться за меня.

– Не смей! – отшатываюсь от него как от прокаженного и шрамы на левом боку начинают протяжно ныть, утаскивая в бездну боли. Мне хочется взвыть от безысходности и тех страданий, что снова вернулись вместе с этим человеком и прямо сейчас оказаться рядом с Хардом. Может он еще не уехал? Нет, наши с Томасом отношения еще не настолько высокие, чтобы я бежала к нему со всеми своими проблемами.

– Убирайся из моего дома! – бабушка отступает в сторону, отец остается стоять на месте как статуя давно забытого и никому ненужного человека с единственным достижением в жизни по зачатию дочери.

Я залетаю в свою спальню. Закрываю дверь на замок, дрожа всем телом как в далеком детстве, когда я убегала прятаться в свою маленькую комнату и торопливо пыталась повернуть ключ в дверном замке, но от страха руки тряслись, ключик выпадал и пока я его искала на полу, отец уже настигал меня ползающую на полу в поисках ключа и бил за то, что я посмела убежать от него. Сейчас я не маленькая девочка и мне хотя бы удается запереться в своей комнате и переждать.

Подхожу к балконной двери и проверяю, чтобы она была открыта. Не то чтобы я рассчитываю на внезапное и бесцеремонное появление Харда, скорее просто надеюсь. Я бы многое отдала, чтобы отмотать время назад и не возвращаться домой до тех пор, пока объявившейся папаша не исчезнет из моего дома и моей жизни.

Захожу в ванную комнату, оставляя дверь приоткрытой. Включаю теплую воду и умываюсь. Упираюсь руками в раковину, смотрю на свое отражение в зеркале и снова вижу перепуганную девчонку и капли воды, стекающие по лицу или слёзы.

– Ненавижу! – хватаю пустой стакан и запускаю в зеркало. Стекло разлетается на мелкие осколки и осыпается в раковину. Теперь мое отражение искажено и разбито на миллион кусочков, так же, как и сердце маленькой девочки, отчаянно верящей в то, что папа однажды её полюбит. Интересно, какие порезы останутся на теле от острого куска разбитого стекла? Беру в руки самый большой и острый осколок зеркала и долго рассматриваю, представляя, как вонзаю этот маленький кусочек стекла в бесчувственное сердце отца. Уровень моей ненависти возрос настолько, что я не задумываясь могу сделать ему больно и лишь нежелание становиться похожей на него, останавливает меня.

Мне нужно успокоиться и сконцентрироваться на чем-то положительном или отрицательном, но связанным исключительно с Хардом, потому что всё неприятное и плохое с ним лучше, чем с отцом. Открываю кран холодный и горячей воды и набираю ванную. Теплая вода поможет мне расслабиться и притупит мою ярость. Я снимаю с себя одежду, оставляя её валяться на полу, залезаю в наполовину полную ванную и тупо смотрю на льющийся поток воды из крана, шум которой заглушает мои собственные мысли в голове. Когда вода доходит до краев перекрываю воду и с таким же отсутствующим видом пялюсь в одну точку, обхватив себя за колени, незаметно покачиваясь из стороны в сторону как потерянный человек с душевным и эмоциональным расстройством. Шрамы на левом боку неприятно покалывает то ли от горячей воды, то ли от вернувшихся воспоминаний или мне это всё только кажется, но я касаюсь кончиками пальцев выпирающих неровностей на теле и погружаюсь в свои детские страхи как в пучину, из которых мне не выбраться.

Отец бьет меня. Не за плохое поведение, не за плохие оценки, а из-за собственной слабости порождённой смертью моей мамы, на которую я так похожа. Удары его ремнем – тяжелая каждодневная работа, к выполнению которой отец относится очень ответственно и никогда не отдыхает. У него нет выходных, а у меня передышки. Я всего лишь маленькая, беспомощная девчонка, которая не может противостоять обозлившемуся на весь белый свет человеку…

Я тяжело вздыхаю и меня пробирает на мелкую дрожь по всему телу, которая не унимается даже в горячей воде. Хватаю телефон, лежащий на вещах, и второпях и невпопад печатаю сообщение, оставляя на экране телефона капли воды: «Том, ты нужен мне…», не думая ни секунды, отправляю эсэмэс. Неприятная, выворачивающая наизнанку дрожь не отступает, и я снова беру телефон в мандражирующие руки и печатаю второе сообщение Харду: «нет, извини, всё нормально, не надо приезжать». Чем я думаю? Мне элементарно хочется, чтобы британец был рядом и смотрел на меня в упор своим беспокойным взглядом, молчаливо ожидая моей исповеди, давая мне возможность выговориться. Однажды Томас уже спас меня от ревущего потока боли в моей душе, окутав заботой и любовь. Но он не может делать это всегда. Хард не обязан приезжать по первому моему зову. Несмотря на стабильность в наших сложных отношениях, ему не нужны мои проблемы, а поделиться мне больше не с кем.

Я собираю волосы в тугой хвост резинкой и по грудь опускаюсь в воду, чувствуя обволакивающее тепло и глухие удары моего уставшего сердца. Мой телефон упрямо молчит: ни ответных сообщений, ни звонков. Мозгами я понимаю, что это очевидное развитие вещей, а сердце сжимается и разжимается, стараясь притупить тупую боль от мерзкой правды. Набираю полную грудь воздуха и полностью погружаюсь в воду. Открываю глаза и мир через гладь воды кажется таким смешным, искаженным и непропорциональным. Я улыбаюсь, наблюдая как мелкие пузырьки выходят из носа и рта и поднимаются на поверхность. Закрываю глаза на мгновение, игнорируя нарастающее давление на уши и легкие, требующие воздуха. Сквозь толщу воды слышу, как открывается дверь и бьётся о стену, а потом кто-то хватает меня за плечи и вытаскивает из воды.

– Майя… – голос Харда дрожащий от испуга и вибрирующий от злости, возвращает меня в реальность и осознав, что я до сих пор не дышу, начинаю кашлять. – Какого черта ты творишь? – он встряхивает меня за плечи, впиваясь пальцами под кожу, словно боится, что я снова уйду под воду.

– Ты получил мое сообщение? – сидя на корточках около ванны, британец утвердительно кивает. – И все равно приехал?

– Ты написала, что я тебе нужен, – теплая ладонь Харда гладит мои мокрые волосы и стирает капли воды с моих щёк. Когда мои печали и слёзы по отцу превратились в тихую радость и слёзы по Тому? Быстро умываюсь, чтобы соленые капли слез слились воедино с проточной водой.

– Что случилось?

– Мой отец вернулся, – снова! Ответ звучит безэмоционально. Встречи с отцом превратились в неприятную и болезненную традицию. Хард с силой стискивает мои плечи, но я не чувствую даже этой боли, словно все чувства и ощущения во мне разом отключились. Тревожный взгляд его карих глаз блуждает по моему лицу, ожидая или требуя немедленных объяснений. Мне нравится, что Том не обращает внимания на моё обнаженное тело. Значит его волнует не только отсутствие одежды на мне, но и моя внутренняя покорёженная сущность.

– Хотел поговорить. А я просто убежала и спряталась в своей комнате, как в детстве. – Глаза начинает щипать от подступающих слез, и я часто-часто моргаю, борясь с желанием разреветься на груди у британца. Хард выпрямляется, осматривает ванную, находит махровое полотенце, вешает себе на плечо и насильно заставляет меня подняться на ноги и выбраться из этой чертовой ванной, притупившей моё сознание. И брюнет снова остается абсолютно холоднокровен в отношении моего полного обнажения, но только рядом с Томасом я могу не бояться, обнажая свою душу и выставляя себя напоказ вместе со своими страхами и терзаниями. Я уязвима и беспомощна, почти как в детстве. Только на месте человека, который меня всегда обижал, рядом тот, кто сможет меня понять.

Том укутывает меня в полотенце и придерживаясь за его руки, выбираюсь из ванны с трудом перебирая ногами. Британец поддерживает меня за талию и давление теплой ладони вселяет в меня некую уверенность и пробуждает, впавшие в летаргию, ощущения.

Мы возвращаемся в спальню, и я замечаю, что балконная дверь открыта нараспашку. Хард снова воспользовался своим любимым способом проникнуть в мою комнату. Я невольно улыбаюсь собственным мыслям и проявление хорошего настроения не остается без внимания брюнета.

– А я думал, что ты уже поставила замки на дверь, – довольно хихикаю и обращаю благодарственный взор на Томаса. Он провожает меня до постели, и я ложусь на мягкую кровать. Сам Хард медлит, прикидывая насколько уместно в такой ситуации забраться в постель к девушке, которая пережила эмоциональное потрясение.

– Иди сюда, – протягиваю руки к Тому и получив разрешение, он ложится рядом со мной, но между нами достаточно расстояния, чтобы сохранять дистанцию, которая показывает, что Хард не намерен воспользоваться моей уязвимостью. Он обнимает меня за плечи и заметно напрягается, очевидно внезапно осознав, что кроме полотенца на мне ничего нет.

– Зачем он вернулся?

– Не знаю. Я не видела его несколько лет, за исключением того дня на кладбище, и вычеркнула из своей жизни как неудачный опыт в родственных отношениях между отцом и дочерью, – гляжу в потолок и машинально перебираю пальцы Томаса, который из опасения не совладать с собой, не решается меня обнять. – После всего что он сделал, его возвращение как злая насмешка. Он хочет поговорить, а я хочу совершить что-то незаконное против человека, причинившего мне столько боли. Не понимаю, как вообще пережила внезапную встречу с ним? – покачиваю головой и прикрываю глаза. – Спасибо, что вернулся… – поворачиваю голову и смотрю на Томаса, сталкиваясь с тенью непонимания на его лице и незнакомыми чувствами, которые возникают в тот момент, когда ты делаешь что-то по-настоящему важное для того, кого любишь.

– Нужно было позвонить мне раньше, чтобы тебе не пришлось проходить через это дерьмо одной, – Том сжимает мое плечо, и горячая знакомая волна истомы растекается по телу.

– Мне придется с ним поговорить, даже если я этого не хочу, чтобы раз и навсегда поставить точку и избавить свою жизнь от его вторжений. Навсегда. – Хард резко садится на постели и бросается на меня разъяренные взгляды. Потом встает с кровати и целенаправленно скрывается в ванной комнате, возвращаясь уже с маленьким полотенцем. Забирается обратно на кровать, прислоняясь спиной к изголовью постели и стягивает влажную резинку с мокрых волос. Пряди рассыпаются по подушке и Томас аккуратно промакивает волосы сухим полотенцем, а я с трепещущим сердцем в груди неподвижно лежу и почти не дышу. Нежность и забота Харда меня так стремительно захлестываю, что боюсь разреветься как дура.

– Как твои отношения с отцом? Как вы провели праздники? – британец кряхтит то ли от недовольства, то ли от попыток совладать со своей радостью, но движение его рук в моих волосах такое же аккуратное и бережное.

– Мы были на пороге третьей мировой войны. Раньше он звонил мне каждый день и прикрываясь банальными вопросами, интересовался моей жизнью, пытался вправить мне мозги и вернуть себе хорошего, послушного сына. – Том отбрасывает полотенце и возвращается в прежнее положении, ложась рядом. – Я всегда слушал его несколько минут для вида, а потом моё терпение лопалось, и я начинал орать на него до тех пор, пока моя односторонняя злость не оборачивалась очередным скандалом. Мы топтались на месте. Он не понимал меня, а мне надоело выслушивать о том какой я неправильный сын. – Брюнет глубоко вздыхает и шумно выдыхает. Зачесывает волосы назад и складывает руки на груди, пряча от меня лицо, не давая мне возможность считать его эмоции. – До этого момента…

– Просто раньше ты совсем не старался.

– Что ты сказала? – тон Харда приобретает недобрый окрас. Обычно с этого всегда и начинаются наши скандалы.

– Прости, – прячу лицо в ладонях и мотаю головой как маленький ребенок, отказывающийся верить в неприятную правду.

– Отец не принимал меня таким какой я есть, а ты мне говоришь, что я не старался, – в порыве злости Томас садится на постели и пружинит на матрасе, желая уйти и одновременно опасаясь оставить меня одну. В глубине души Хард знает, что я права. Их отношения с отцом – это бомба замедленного действия, но даже несмотря на прошлые ссоры и обиды Том осознает, что они значительно продвинулись по налаживанию родственных отношений.

– Прости, – подражая парню чьи чувства я снова задела, сажусь и поднимаю взгляд. – Ты нужен своему отцу. Просто потому что, если бы это было не так, он оставил бы попытки достучаться до тебя. Ему не все равно, и ты знаешь это, Хард. И изменить тебя он не пытается. Это просто неудачные попытки завязать с тобой разговор. – Упираюсь лбом в его плечо и размеренно дышу, слушая дыхание британца и стараюсь оценить его реакцию.

– Меня бесит, что ты всегда права! – Том чертыхается и падает на постель, а едва не впечатываюсь лицом ему в грудь.

– То, что я сказала тебе сегодня в лесу. Я никогда не хотела привязывать тебя к себе, как и никогда не хотела быть причиной разрушившей всё из твоей прежней жизни. – Грудь ходит ходуном от частого дыхания, а плечи дрожат. Хард лежит без движений и сверлит меня взглядом.

– У тебя сегодня что, исповедальный день? – свое напряжение Томас пытается скрыть под насмешкой, но его голос предательски дрожит. Значит я попала в самую точку!

– Скажешь я не права? – брюнет испускает стон отчаянья и обреченно закатывает глаза.

– Ты ничего не разрушила. С твоим появлением в моей жизни я больше приобрел, нежели потерял.

– Например? – затаив дыхание жду ответа.

– Отличный и регулярный секс, – и Хард приглушенно смеется, чтобы не выдать своего присутствия, развеселенный изменившемся выражением моего лица.

– Ты неисправим, Хард, – он запрокидывает голову назад и хватается за бока от припадочного смеха. – Но даже отец сказал, что я изменился.

– Можешь меня поблагодарить, – с серьезным выражением лица требую немедленных оваций и восхвалений моего труда.

– Это не твоя заслуга, Льюис, – скептически изгибаю брови, вгоняя Томаса в ступор. Он краснеет от натуги, сдерживая порыв поспорить со мной и бледнеет от осознания того, что я в очередной раз права. Моё появление в жизни Томас изменило его. Постепенно, продолжая преодолевать трудности, Хард преображается в другого человека.

– Ладно, иди ко мне, – британец стонет от бессилия и обхватывает меня за талию, как плющ обвиваясь вокруг тела и валит на постель, развернув к себе лицом. С сияющей и широкой улыбкой на лице глядит мне прямо в глаза, и целует с той нежностью и трепетом от которых низ живота сводит в приятном томлении. Хард отстраняется и несколько секунд с теплотой во взгляде разглядывает мою блаженную улыбку и затуманенный взгляд, костяшками пальцев поглаживая щёку.

– Поцелуй еще, – Том сладко улыбается, глаза его смеются и такие любимые, и родные губы застывают на моих в горячем поцелуе. Протяжный стон вырывается из груди и замирает на губах Томаса, а потом он снова отстраняется и наблюдает. Мои глаза закрыты в трепетном волнении.

– Ещё, – стучу пальчиком по влажным губам от поцелуя с Томасом и даже не видя, знаю, что брюнет улыбается и как истинный джентльмен исполняет мою просьбу, увлекая в прекрасный и головокружительный поцелуй.

– Мне жаль, – распахиваю глаза и кончиками пальцев обвожу ссадину на скуле и разбитую бровь. Хард хмурится и его очаровательные бровки сходятся на переносице отчего он выглядит жутко мило. Я переворачиваюсь на левой бок спиной к британцу и плотнее прижимаюсь к его напряженному телу.

– Не прижимайся так, Майя, – тяжело выдыхает, произнося мое имя одними губами и горячее дыхание Харда поднимает внутри меня тяжелую, но желанную волну знакомого возбуждения.

– Как? – игриво хихикаю и плотнее жмусь к паху Томаса.

– Майя, – предостерегающий тон Харда и его сбивчивое дыхание свидетельствуют о том, что мой озабоченный и легко заводящийся британец готов. Томас зарывается лицом в мои волосы, глубоко вздыхает и на затылке у меня собираются колющие мурашки. Чувствую, как он блаженно лыбится, как домашний кот чья хозяйка любит и балует только его. Хард привстает на локоть и целует меня в висок, путешествуя влажными губами по моей шее, вниз по оголенными плечу, оставляя на разгоряченной коже мокрые поцелуи.

– Что тебя тревожит? – кладет подбородок мне на плечо и как любопытный ребенок во все глаза смотрит на меня.

– Ты превращаешься в заурядного парня беспокоившегося о своей девушке, – говорю задумчиво и отстраненно, мыслями находясь где-то в завтрашнем дне… – Мне не избежать разговора с отцом. Хочу я этого или нет, но неприятная беседа состоится, – обреченно вздыхаю, как человек лишенный права выбора. Том сильнее обнимает меня за талию, напоминая, что он здесь, рядом и я могу положиться на него. Надолго ли? Надолго ли хватит нежности и беспокойства Харда? Мне хочется думать, что навсегда, потому что, если он внезапно вновь станет неприступным и бесчувственным подонком, для которого ничего не значит растоптать чувства девушки, я сломаюсь… А как я недавно выяснила, только рядом с Хардом я чувствуя себя полноценной и живой.

– Не уходи. Останься со мной сегодня, – беру Тома за руку и прижимаю к своей груди как любимую игрушку, без которой не смогу заснуть.

– Не уйду…

«Потому что ты разрушаешь всё к чему прикасаешься…»

Голос матери колокольным звоном звенит в голове, резонируя по всему телу и пробуждая от приятного и крепкого сна, и я распахиваю глаза, вслушиваясь в тишину. Меня трясет от холода и знобит. Пот градом стекает по лицу, а футболка погано прилипает к телу. Резко сажусь на постели, но что-то тянет меня назад и секунды в темноте пытаюсь понять, где я нахожусь. Когда глаза привыкают к полумраку поворачиваю голову и вижу мирно спящую Майю на моей руке. Страх выталкивается умиротворением, но мерзкая тревожность не позволяет мне вернуться ко сну в объятьях этой девушки.

Я обещал Майе, что не уйду. Останусь с ней до утра. Но я всегда нарушаю свои обещания. Треск и шум в голове подобно скомканной бумаге, которую разглаживаешь, чтобы прочитать ужасные слова, нервируют и пугают. Женщина, которую я не знал, охарактеризовала все моё гнусно существование в одной фразе, поселив в заживающей душе очередные сомнения и неуверенность. «Ты разрушаешь всё…». Смотрю на Льюис с нескрываемой нежностью и трепетом. Аккуратно приподнимаю её за плечики и высвобождаю руку. Майя продолжает крепко спать, лишь морщится во сне, думая, что всё это ей только снится. Склоняюсь к ее личику и целую в щеку, губами ощущая вибрации и знакомую дрожь. Глажу разбросанные волосы по подушке и бесшумно вдыхаю их аромат, как спасительный кислород.

«Разрушаешь…».

Зажмуриваю глаза и надавливаю на глазные яблоки до появления белых мушек. Встряхиваю головой, чтобы избавиться от этого зуда. Я должен уйти раньше, чем разбужу весь дом и обязательно сорвусь на ни в чем неповинной девушке. Бегло чмокаю Майю в висок и спрыгиваю с постели. Останавливаюсь около балконных дверей и бросаю прощальный взгляд на девушку, ставшую смыслом моего существования. Почему у меня жуткое ощущение, что я прощаюсь с ней навсегда? Потому что это лучшее, что я могу сделать для Майи. Оставить и никогда больше не отравлять её жизнь своим присутствием.

Незаметно скрываюсь на балконе, прикрывая двери. Мой силуэт прячется за шторами, и я покидаю любимую спальню самым известным и доступным мне способом: зацепившись за массивную ветку дерева, что в аккурат тянется к балкону чертовки. В доме напротив могу подумать, что к их соседям зачастил недалекий воришка. Ходит постоянно и постоянно ни с чем. Но мое главное сокровище крепко спит, надеясь и веря, что я охраняю её сон.

В салоне автомобиля перевожу дыхание, прижимая ладони к груди, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Оно стремится прорвать грудную клетку и вернуться к своей любящей хозяйке, а я из последних сил сопротивляюсь. Знаю, что на самом деле мне не место рядом с Майей и в то же время быть с ней – все, что мне нужно.

Завожу двигатель и шум разлетается по всей округе, но я уезжаю прежде, чем потревоженные люди успевают засечь нарушителя их спокойного сна.

«Разрушаешь всё…».

Яростно трясу головой, но знаю, что это правда. Я – ходячая катастрофа. Бомба замедленного действия, отравляющая всех вокруг себя и подпитываясь чужой болью и чужими страданиями. Сколько раз я причинял Майе боль, и сколько раз она прощала меня? Слишком много для такого подонка, как я. Из губителя женских сердец я стал главной и единственной причиной всех несчастий для одной девушки.

– Черт, я так сильно тебя люблю, Майя, – отчаяние захлестывает как волна с многоэтажное здание и заживо хоронит меня под толщей воды. Если моя любовь к ней так сильна, я сделаю всё, чтобы оградить её от боли. Нет меня – нет и боли. Мне нужно дистанцироваться. Исчезнуть из ее жизни и перестать мучить. Но сегодня, когда Майя прислала мне сообщение с просьбой о том, чтобы я приехал, меня накрыло осознание того, что я сдохну без неё. Без её любви. Лучше злость и обида, чем отсутствие голубоглазой нимфы в моей жизни.

«Ты разрушаешь всё к чему прикасаешься…».

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – как ненормальный колочу по рулю и надрывая глотку ору на весь салон. Задыхаюсь от правдивости слов и жмурю глаза от едких слёз.

Я разрушаю все к чему прикасаюсь – нерушимое кредо моей прошлой жизни. Мне всегда было плевать, что происходило с жизнями девушек, которых я использовал. И было ли у них вообще будущее. Чувство превосходства и вседозволенности затмевали голос рассудка и совести, и я жил в собственном мире редкостного мудака, пока на пути моем не появилась Майя Льюис. Боже, она мой личный ураган с корнем вырвавший прежний уклад моей жизни и моё цунами, затопившее своей добротой, любовью и неукротимым желанием бороться за всех одиноких и брошенных, мою ненависть, постоянную злость и пустоту. Всё что смог дать ей я – обещания, которые постоянно нарушаю и клятву о вечной любви. Этого недостаточно. Майя заслуживает кого-то получше, чем парня с демонами и багажом из прошлого в виде чрезвычайной вспыльчивости, замашек собственника и страдающего от одиночества и нехватки любви. Кого-то постоянного, доброго, заботливого и не терзающего её.

Кто будет просто любить её, не превращая ваши отношения и чувства в каждодневные испытания.

– Никто не будет любить тебя сильнее, чем я… – шепчу эту фразу, как мантру, бесшумно перебирая губами. Останавливаюсь возле своего дома и сижу в тишине. Раньше меня бесил факт того, что мы с Льюис живем в квартале друг от друга. Сейчас наше относительно близкое соседство еще сильнее связывает меня с чертовкой. Я всегда рядом если понадоблюсь ей.

Не включаю свет в коридоре, прохожу в гостиную и беру из мини-бара бутылку бурбона. Майя взбеленилась бы от злости. Последний раз я напился после ужина с отцом, когда Льюис прибирала хаос в моем доме, а разбитые стекла от бутылок оставили новые порезы на ее коже. Мне нужно заглушить голос в голове и притупить навязчивые мысли. Откупориваю бутылку и делаю крупный глоток обжигающей жидкости. Горло нещадно дерёт и жжет. Есть шанс, что алкоголь вкуса керосина выжжет из меня все плохое и я стану тем хорошим парнем, которого Майя заслуживает. Перестану изводить её, испытывая на прочность наши поломанные отношения. Худшие из всех существующих. Где оба любят друг друга, но только один постоянно косячит и причиняет боль, а другая снова и снова прощает, продолжая находить что-то хорошее.

«Так отпусти её…».

– Я не могу… – оседаю на полу и обнимаю себя за колени, как мальчишка, покачиваясь из стороны в сторону и крепко держу бутылку за горлышко. Мне не было так больно даже когда мать ушла. Я был ребенком и возможно, просто не успел привязаться к ней. А Майя стала для меня лучиком света в моей кромешной тьме. Девушкой, полюбившей меня вместе со всеми моими демонами. Отказаться от неё – значит добровольно обречь себя на смерть.

Но лучше причинить ей боль, самую сильную, чтобы она пережила её и возненавидела меня, чем продолжать терзать, а взамен Майя будет спасать и снова прощать меня.

– Я не смогу… Не смогу… Не смогу… – Сможешь, Хард! За годы своей дерьмовой жизни ты отточил мастерство в причинение боли и уничтожении любых чувств в себе. В этот раз всё сложнее, потому что мои чувства настоящие!

Прикладываюсь к горлышку, чтобы не сорваться на жалкие рыдания безнадежно влюбленного парня. Нет, это уже не влюбленность. Это самая настоящая, сильная любовь, когда ради счастья другого человека ты готов на всё. Даже на то, чтобы бросить её и уйти, позволив нормально жить.

Майя не поверит в мой жалкий спектакль с подонком в главной роли. Она слишком хорошо меня изучила и знает, когда я играю на ее чувствах, а когда действительно превращаюсь в поганого ублюдка. Значит я должен постараться и убедить Льюис в том, что такие, как я никогда не изменятся. Если я хочу оттолкнуть её нужно быть убедительным. Возвести нерушимую стену и потопить любые эмоции, воззвав к давним друзьям: злости, ненависти, самоуверенности и презрению.

С глухим бульканьем допиваю остатки бурбона даже вкуса не ощущая. Горькая жидкость притупляет сознание, и я словно во сне замахиваюсь и швыряю бутылку об стену, разлетевшуюся на мелкие осколки. То же самое сейчас происходит с моим сердцем: оно раскалывается на кусочки от боли, нуждаясь в Майе.

Ну почему я делаю это?

– Потому что я люблю её…

Но продолжаю разрушать.

Бессердечное трепло. Я попросила о такой малости – остаться со мной на ночь. Дать мне возможность заснуть в крепких объятьях Харда и проснуться рядом с ним. Раньше него, рассматривая его спящую мордашку и подрагивающие реснички. А Том прост свалил, предпочитая мне свой остаточный и жалкий авторитет парня, не ночующего с девушкой в одной постели. Но британец уже неоднократно нарушал свое собственное правило и ни раз спал со мной в обнимку, уткнувшись мне носом в шею, сладко посапывая. Что изменилось сейчас?

– Ненавижу! – Вымещать злость на кучерявом брюнете легче и проще, нежели вернуться к своим вполне реальным проблемам, от которых я так профессионально сбежала, спрятавшись в комнате. Единственное, что меня успокаивает – вероятность того, что Томас незаметно ушел только когда я крепко заснула, оградив и себя от лишних вопросов, и мой сон не тревожа. Но подсознательно я как будто чувствовала, что осталась одна и сквозь сон мне казалось, что я слышу шаги Харда и звук открывшейся балконной двери, после чего наступила полная тишина. Я так и не проснулась, чтобы проверить свои догадки. Слишком уставшая и эмоционально измотанная, я позволила тяжелому сну утащить меня в страну грёз

Долгий сон не принес мне успокоения и отдыха. Чувствую себя разбитой, потерянной и одинокой. Хард обещал, что я не буду проходить через это одна! Тогда почему он ушел? Господи, я превращаюсь в обычную среднестатистическую влюблённую идиотку, которая вздохнуть не может без своего парня. Это отвратительное и незнакомое чувство пугает меня и заставляет нервничать. Нельзя зависеть от человека, который в любой удобный для него момент может уйти и оставить меня одну.

– Но прошлой ночью он же пришел ко мне. – У меня дефицит общения. Ни с кем кроме Харда я почти не общаюсь и когда его нет рядом, я уже разговариваю сама с собой. Какой это уровень зависимости от другого человека?

– Безнадежный! – Прячу лицо в ладони и испускаю протяжный стон. Я элементарно не могу себе позволить такой сильной эмоциональной привязанности, потому что если Тому надоедят отношения, и он захочет избавиться от меня, я останусь со своей любовью наедине и спустя время это чувство поглотит и уничтожит меня, просто потому что я уже никогда не смогу разлюбить этого высокомерного и самовлюбленного говнюка…

Заставляю себя подняться с постели и отправиться в душ. Все всегда начинается и заканчивается в ванной комнате. Плохо – прими душ и позволь воде смыть всю твою боль. Хорошо – прими душ, усиливая и обостряя переживаемые чувства и эмоции. Со вчерашнего вечера осколки разбитого зеркала лежат в раковине как напоминание о моей слабости или о возможности собрать по кусочкам то, что безвозвратно уничтожено. Беру один осколок в руку и смотрю на часть своего отражения в разбитом зеркале, чувствуя невыносимую усталость и накатывающую печаль. Сейчас мне поможет только душ.

Возвращаюсь в спальню бодрая и решительно настроенная на разговор с человеком, который издевался надо мной всю мою сознательную жизнь. Абсолютная убежденность в том, что отец никуда не ушел, не оставив попыток поговорить со мной, ни на секунду меня не покидает. Мне действительно придется столкнуться с ним лицом к лицу и раз навсегда пресечь все возможные встречи одним разговором. Именно поэтому я решаю, что мой внешний вид должен быть исключительно убийственным на тот случай, если моя внутренняя стойкость падёт, внешне я буду продолжать держать оборону. К тому же, мне предстоит разговор не только с отцом…

Надеваю белоснежную футболку с короткими рукавами и неглубоким вырезом, выгодно, без ненужной вульгарности, подчеркивающим мою грудь и черную юбку с пышным подолом до колена, и заправляю футболку, чем подчеркиваю талию. Несколько тупых секунд верчусь перед зеркалом, поставив руки на пояс, оценивая свой внешний вид с разных сторон как настоящая конченая влюбленная идиотка. Эти чувства выйдут мне боком! Волосы оставляю распущенными – так мне легче справляться с волнением. Сидишь, теребишь прядь и вроде становится легче. Вдыхаю полной грудью и прихватив свой рюкзак выхожу из спальни. Оглушающая тишина мне не нравится и от волнения предательски сводит низ живота, вызывая желания вернуться в комнату и другим путем покинуть дом, но я перевожу дыхание и с дрожащим нутром спускаюсь в гостиную. В глубине души я надеюсь, что смогу незаметно уйти из дома, потому что выяснению отношений с отцом я бы предпочла все скандалы с Хардом.

– Майя… – Отец сидит на кухне с бокалом в руках. Один. Я тяжело сглатываю и на дрожащих ногах поворачиваюсь к нему, оставаясь стоять около входной двери на случай быстрого побега.

– Ты хотел поговорить. Хорошо. Мы раз и навсегда все обсудим, во избежание ненужных мне встреч с тобой. – Мой голос звучит стойко и уверенно, как непоколебимая сталь, а внутри всё стянуто в тугой узел от страха и переживаний.

– Я лишь хотел посмотреть, как ты живешь и убедиться, что у тебя все хорошо, – отец вертит в руках бокал, разглядывая его содержимое, не смея задерживать на мне свой взгляд дольше жалких секунд. Раньше он задавливал меня своим непроницаемым взглядом человека, во власти которого я жила столько лет. Сейчас всё иначе. Он – больше не мой отец, а я – больше не маленькая девочка.

– Как видишь, у меня всё хорошо и живу я лучше, чем с тобой. – Ответ звучит как пощечина. Но это меньшее, что я могу сделать, взамен на всю боль и все унижения, что получила от самого родного и близкого человека…

– Майя, то что я делал, то как поступал с тобой – это непростительно, – отец тяжело вздыхает и облизывает губы. – Но я сделал это и изменить содеянного уже никогда не смогу, потому что ту боль, что я причинил тебе никогда не залечить. – Ну, ему хотя бы жаль и спустя столько времени у отца хватило храбрости прийти и признать это. Но уже слишком поздно. Это чужой и посторонний человек больше для меня ничего не значит, как и его слова раскаяния ничего не трогают в моей душе.

– Если тебе нужно моё прощение, чтобы спокойно жить дальше, хорошо, – неестественно пожимаю плечами. – Я тебя прощаю. Взамен, никогда больше не появляйся в моей жизни! – Отец наконец-то поднимает голову и обращает свой печальный взор на меня и чего-то ждет. Ждет, что я передумаю и скажу что-то менее беспощадное. – Прежде, чем я уйду, ответь мне на один вопрос: почему ты делал это? – нижняя губа предательски дрожит. Ещё не хватало расплакаться на глазах у этого монстра, который сильно осунулся с последней нашей встречи. Отец уже не выглядит таким устрашающим как раньше. Сейчас передо мной до глубины души одинокий и несчастный человек. – Я ведь дочь женщины, которую ты так сильно любил. Разве твоя любовь к ней не должна была перейти ко мне? – Боже, как же несчастно и по-детски звучат мои вопросы.

– Я вымещал своё горе на тебе. Ты так на неё похожа, Майя… – отец покачивает головой и опускает глаза, стыдится той правды, что срывается с его губ. Значит всё это время я была права. Он бил меня в наказание за поразительное сходство с мамой!

– Что бы она сказала если бы узнала, как ты обращался со мной? – у него за спиной обнаруживаю блестящее лезвие ножа. Я в таком отчаяние и боль так душит, что я готова совершить что-то ужасное. – А она ведь всё знает… – меня подташнивает, а отец сидит бледный как полотно. – Ты меня никогда и не любил?

Поэтому я так уцепилась за Харда и его любовь, чтобы доказать себе, что со мной все нормально и я заслуживаю настоящих чувств?

– Любил, Майя… – изгибаю губы в кривой ухмылке. – Люблю…

– Бьёт значит любит. Всё правильно, – поправляю съехавшую лямку рюкзака и расправляю волосы. Господи, Том, пожалуйста, спаси меня! Почему, когда мне плохо я всегда думаю о Харде? Потому что только он способен понять мою боль!

– У тебя есть моё прощение и это жалкое подобие разговора, который ты будешь вспоминать в старости и может тогда ты поймешь, что потерял?

Отец тихо сглатывает, продолжая сжимать стакан с водой в руке. Разговор окончен. Настоящего раскаяния и сочувствия от этого человека мне не добиться, потому что он никогда не считал себя виноватым.

Я молча разворачиваюсь и выхожу из дома.

Теплый ветерок встречает меня приятными дуновениями, и я даже не замечаю, как начинаю глубоко дышать, ускоряя шаг, стремясь подальше убежать от этого человека. Сожаления отца должны были принести мне успокоение и возможность перелистнуть эту печальную страницу моей жизни. Вместо этого я только сильнее зациклилась на том факте, что мой родной отец намеренно причинял мне вред, пытаясь исправить и изменить. Может именно поэтому я всегда чувствовала себя так неуверенно, ощущая свою неполноценность. Ведь если родной человек так поступал со мной, возможно я действительно испорчена и неисправна. И именно по этой причине я сейчас иду к Харду, в надежде получить поддержку, забыть о своих проблемах рядом с ним или поругаться на ровном месте из-за ничего. Что угодно, лишь бы заткнуть это саднящее чувство в груди.

Подхожу к дому британца и барабаню по входной двери, сразу показывая, что я эмоционально взвинчена и ему лучше поторопиться и впустить меня. Хард открывает дверь и упираясь в дверной косяк, ленивым взглядом человека, которого потревожили, обсматривает меня с ног до головы и хмыкает, не впечатленный моим внешним видом и появлением на пороге его дома. Это жутко бесит и раздражает: быть абсолютно предсказуемой в глазах Томаса. Он молчаливо отступает в сторону и настежь открывает дверь, приглашая меня войти. На этом лимит галантных поступков брюнета исчерпан. Нормальный парень на его месте заключил бы любимую девушку в объятья и поцеловал, радуясь её приходу, но Хард отменный говнюк и законы отношений ему не писаны.

– Мог бы написать, что уйдешь или хотя бы позвонить с утра. – С ходу начинаю нападать, предчувствуя, что Том не в духе.

– Ты всё равно здесь. К чему все эти звонки и глупые записки? – он захлопывает дверь, нарушая напряженную обстановку между нами. Записку с признанием в любви несколько дней назад он глупой не считал!

– Мне не нравится, когда ты такой, – отступаю к лестнице и сажусь на ступеньку. Хард высокомерно ухмыляется и закатывает глаза, показывая всем своим видом, что ему плевать на моё мнение и он никому и ничего не должен. Улавливаю в воздухе запах перегара, что срывается с губ Томаса, когда он говорит. Значит он ушел от меня, чтобы напиться? По какому поводу?

– Мне тоже многое не нравится, я же молчу. – О чём он?

Томас стоит около двери и глядит на меня из-под опущенных бровей с высоты своего роста как на маленького, провинившегося ребенка, который отчаянно пытается заслужить прощение. Что с этим подонком не так? Вчера он готов был окутать меня заботой, оградив от всех бед и несправедливостей моей жизни, а сейчас ведет себя как законченный мудак, презирающий и плюющий на чувства других. На мои чувства. Хард не предпринимает попыток завести разговор или хоть как-то сгладить ситуацию, принимая все как должное. Стоит рядом со мной как гребаный бог с обнаженным торсом в своих чертовых спальных штанах, вульгарный, грубый и способный причинить мне боль. Он не имеет права так вести себя. Срываться на мне, показывая своё постоянно меняющееся настроение.

– Сейчас оденусь и поедем, – Хард взбегает по ступенькам на второй этаж, ловко и изящно не задевая меня, жалко сидящую на ступеньках. Ненавижу его! Я слишком много отдаю ему, чтобы терпеть такое отношение.

– Чтоб ты навернулся на этой лестнице! – цежу сквозь стиснутые зубы своё проклятье, встаю на ноги и стремглав выхожу из дома. Следом выходит его величество Надменная Задница, которой абсолютно плевать почему я ушла, не дождавшись его. Изменения в его настроение способна заметить только я, а моё поведение автоматически зависит от Харда, которому по большей части плевать.

Сажусь в машину, пристегиваю ремень безопасности, мечтая затянуть его потуже на шее этого говнюка, отравляющего мою жизнь и одновременно делающего её лучше, будь он проклят. Хард ненароком поглядывает в мою сторону без интереса, просто убеждаясь, что я рядом, как необходимая вещь, может даже любимая. Он молчит. Разговор всегда и везде начинаю я, а брюнет лишь отвечает на мои вопросы или отпускает реплики, показывая, что заинтересован в беседе. Ненавижу! Томас невыносимый, самодовольный эгоист, которому важно лишь собственное благополучие и который вчера приехал по первому моему звонку, чтобы просто быть рядом. И на фоне всей моей ненависти, я люблю его и в этом главная проблема.

– Ты больше не разговаривал с отцом? – Я люблю задавать вопросы, как и люблю всё знать, и пора бы уже запомнить, что в отношении Харда моё любопытство всегда выходит мне боком.

– Разберись сначала со своими проблемами, а уже потом лезь в мои, – от подавляемой злости желваки на лице Тома ходят ходуном, а скулы выделяются от напряжения. Хочется вцепиться в волосы Харда и расхреначить его поганую рожу об руль до крови, чтобы его губы распухли и не могли говорить. Говорить все эти обидные и ранящие моё сердце слова. Вместо этого я отвожу взгляд и неслышно сглатываю, проталкивая свое оскорбленное сердце, подскочившее к горлу, и демонстрируя свою стойкость и непоколебимость, закидываю левую ногу на ногу. Пышный подол юбки легко задирается, чуть сильнее оголяя ноги, что привлекает внимание Харда. Похотливый кобель, не способный контролировать своё дерьмо!

Остаток пути мы едем в полной тишине. Внутри меня клокочет такая ярость, что я с трудом сдерживаю порыв наорать на Харда, потребовать объяснений за его хамское поведение и вытолкать его из машины даже несмотря на то, что безопасность моей жизни буквально находится в его руках. Британец остается невозмутим и непоколебим в своем намерении игнорировать моё присутствие и мои чувства. Будь ты проклят, Хард!

На стоянке университета уже полно автомобилей, но парковочное место Томаса, как всегда, свободно – это определенный уровень уважения, который студенты испытывают к наглому британцу и страха, который он внушает каждой живой душе в институте вне зависимости от того пересекался он с ними или нет. Я быстро выбираюсь из салона машины и как можно тише захлопнув дверь, стараясь не привлекать лишнего внимания, направляюсь к зданию, в стенах которого нужно получать знания, а не разбираться в проблемных отношениях с самым скандальным бабником универа. Остаться незамеченной не удается. За столь недолгое время все вокруг привыкли, что мы с Хардом превратились в жалкое подобие парочки и всегда появляемся вместе. А сейчас я одиноко шагаю по тротуару, поднимаюсь по лестнице и скрываюсь за массивными дверьми, пока Том протирает капот машины своей задницей, флиртуя со смазливыми телками. Никто не понимает, что происходит. Я сама ничего не понимаю, поэтому просто спешу сбежать и спрятаться от людских глаз в библиотеке. Я снова превратилась в забитую и никому не нужную девчонку, с одним лишь исключением, что сейчас я под пристальным наблюдением тысяч глаз любопытных студентов, внимательно следящих за разворачивающейся драмой. Надеюсь только, что кто-то из них действительно мне искренне сочувствует.

– Привет, миссис Болм, – запах книжных страниц и пыли бьёт в нос, как только я захожу в свою обитель, в которой всегда пряталась от суеты и одиночества, находя успокоение.

– Давно тебя не видела, Майя. Всё хорошо? – она смотрит на меня поверх своих очков обеспокоенным взглядом человека, который волнуется за меня сильнее, чем ей это полагается.

– Конечно, миссис Болм, – дрожащая улыбка появляется на моем лице против моего желания и для пущей уверенности поднимаю вверх два больших пальца и неестественно лживо улыбаюсь, словно моё сердце не ноет от причиненной боли. Миссис Болм понимающе кивает и больше не достает меня вопросами. Направляюсь в самый конец библиотеки и забиваюсь в самый дальний угол, играя прежнюю роль прилежной студентки, которая всё свое свободное время проводит за книжками и конспектами. Вся эта ситуация выбивает у меня почву из-под ног, и я не могу ни о чем думать, кроме как о жестоком поведении Томаса. И я только сейчас понимаю, что с утра у меня нет никаких занятий и в университет я поехала только из-за Харда. Какая же я идиотка! Но высокомерный подонок и терзатель моего сердца пожалеет о своем отношении ко мне. Собственная ярость воодушевляет, буквально подталкивая меня на совершение опрометчивого поступка. Физически я готова к очередной войне с Хардом. Морально я истощена и еще одних оскорбительных и ранящих слов моё сердце, я не выдержу.

Подхваченная невидимым потоком, вылетаю из библиотеки под удивленный взгляд миссис Болм, привыкшей всегда видеть меня собранной и сдержанной, и с гордо поднятой головой направляюсь в мужскую раздевалку. Стук моих каблуков в коридоре свидетельствует о моей стойкости и заглушает удары моего перепуганного сердца. Я готова к беспощадным разборкам с Томасом прямо в раздевалке. Все дороги так или иначе ведут туда, где я могу застать британца в полуобнаженном виде.

В мужской раздевалке душно и спертый воздух буквально чувствуется кожей. Хард стоит спиной ко мне в одних джинсах и вытирает полотенцем влажные после душа волосы. Моя запальчивость куда-то резко испаряется и внезапный страх все потерять в одну секунду парализует меня, и я стою как истукан, неподвижно, таращась на эту проклятую идеально сложенную спину.

– Том… – Я такая жалкая! Стою здесь как побитая собачонка, несмотря ни на что, вернувшаяся к своему обидчику.

Британец оборачивается на мой тихий зов, но лишь для того, чтобы просто показать, что он заметил моё появление.

– Что… что не так? – Я выпрашиваю ответы на вопросы, которые причинят мне новую боль. Не думаю, что смогу достойно её вынести на глазах у бесчувственного подонка. Хард заталкивает мокрое полотенце в шкафчик и надевает чистую футболку.

– Чего ты хочешь, Майя? – он резко захлопывает дверцу шкафчика и разворачивается ко мне с непроницаемой маской безразличия на лице. Внутри меня все обрывается и падает, как перебитые электрические провода, больше не поддерживающие и не подпитывающие меня жизненно необходимой энергией. – Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Давай. У меня есть, – он смотрит на свои дорогущие часы и хмыкает, прикидывая, сколько ему нужно времени, чтобы поиметь меня в гребаной мужской раздевалке, – десять минут. Для тебя вполне достаточно. – Не могу придумать ни одного остроумного ответа. Я вообще не в состоянии говорить. Каждое слово Харда, произнесённое губами, которые признавались мне в любви и нашептывали вульгарные, но приятные нежности, рвут моё сердце на кусочки, словно кусок мяса. Он снова жестокий и грубый, неспособный чувствовать и сострадать. Неспособный любить.

– Время уходит, – шакалья улыбка обнажает белоснежные зубы этого хищника и не дожидаясь моей реакции, Том закидывает спортивную сумку на плечо и выходит из раздевалки, на прощанье окинув меня смеющимся взглядом победителя. И только когда дверь закрывается, я позволяю себе опереться на шкафчики, чтобы не упасть и не забиться в истерике. Но это так странно, я чувствую такую выжигающую боль в груди, но не могу выдавить из себя ни слезинки. Я выжжена изнутри. Но мне придётся держаться достойно и выглядеть несломленной в глазах у любопытных зевак, впитывающих университетские скандалы как губки. Не останусь же я в раздевалке? Это только усугубит моё и без того бедственное положение.

Собрав всю волю в кулак, выпрямляюсь, поправляю лямку рюкзака и вытираю под глазами внезапно брызнувшие жгучие слёзы. Со стороны я выгляжу так, как и хотела, собранно и непоколебимо. С этой мыслью я выхожу из мужской раздевалки и иду по коридору, неумолимо приближаясь к своему шкафчику, боясь оступиться и выдать своё волнение, сжирающее меня. Но тяжело оставаться безучастной и хладнокровной стервой, коей ты в придачу и не являешься, когда человек, признавшийся тебе в любви, целует другую девушку. Ничтожный мудак подпирает плечом свой шкафчик, пока какая-то левая телка сует свой язык ему в рот. И он позволяет ей делать это прямо на моих глазах! Несколько секунд я тупо моргаю, как ослеплённый олень на дороге, не соображая, где реальность, а где вымысел, трясущаяся от ярости и сладостного желания совершить убийство кучерявого мудака прямо в стенах университета. Я даже готова понести наказание, что угодно, лишь бы оправдать свое разбитое сердце!

Хард замечает меня, но продолжает целовать эту сучку с открытыми глазами и смотрит на меня ехидным взглядом шакала, упиваясь своей властью и наслаждаясь той болью, что он наносит мне снова и снова. Я вздергиваю подбородок, несмотря на желание отвести взгляд и испариться, выдерживаю и принимаю новую порцию боли. Мне приходится силой заставить себя идти дальше, хотя я даже не помню, куда направляюсь, но я прохожу мимо кареглазого мудака, не разрывая зрительного контакта с затягивающими в бездну карими омутами и с ненавязчивой вульгарностью сладко облизываю губы, быстро теряя к Томасу интерес. В его планы это не входило! Буквально чувствую замешательство и удивление брюнета, что вызывает у меня неподдельную улыбку и внутреннее тупое ликование.

Словно ничего и не произошло. Словно Хард не уничтожает меня здесь и сейчас на глазах у всех, я скрываюсь в коридоре по направлению библиотеки. На этот раз миссис Болм удачно покинула свой пост и мне удается избежать ненужных вопросов о своем состоянии, потому что я не в порядке и пришла спрятаться в своей жалкой коморке. Дать волю слезам. Забиться в угол, чтобы пережить боль.

– О, Майя, привет, – Лоя выглядывает из-за спины Сары и приветливо улыбается. Что они тут делают? Сегодня это не место для собраний – это моё убежище! – Мы решили просто собраться и поговорить. Тебя беспокоить не стали. Знаем, что у тебя сегодня свободное утро.

Если бы мои мозги вовремя сработали, и я не пошла бы в университет, ничего не произошло. Мне удалось бы избежать всей боли, что причинил Хард!

– Не ожидала вас увидеть, – хотела в одиночестве поплакать!

– Ты в порядке? – Лора обсматривает меня обеспокоенным взглядом, но я не успеваю ответить на её вопрос, как дверь в мою комнатку с глухим шумом открывается и на пороге появляется Хард во всем своем сокрушающем превосходстве.

Девочки притихают и переглядываются. Бегают глазами от меня и к Томасу, и снова на меня, ожидая объяснений.

– Полагаю, клуб униженных и оскорбленных, – Томас скалится и проводит языком по верхним зубам как изголодавшийся хищник, высматривающий жертву в лице невинных девушек, которые ничего ему не сделали. – Пополнила их ряды, Лора? – Хард садится на край стола прямо перед Кросс и склоняется к ее лицу. – Берешь уроки обольщения или делишься секретами с менее опытными?

– Выметайся, Хард! – что есть силы толкаю его в спину и потеряв равновесие кареглазый дьявол неудачно приземляется на пол, но это нисколько его не унижает. Британец обдает меня пустым взглядом и тихо хихикает как мерзкая гиена. – Убирайся!

Томас поднимается на ноги и вплотную врезается в мое тело, высматривая любую брешь в эмоциях на моем лице. Лютая ярость и ненависть сводят каждую мышцу его лица и желваки ходят ходуном, грозя прорезать кожу. Он врал мне! Думаю, в прошлом Хард поднимал руку на девушку в припадке ярости. Потому что переполняемый злостью человек, порой, не может сдержаться.

– Я сказала убирайся, Том… – знакомая тень мягкости мелькает во взгляде. Так всегда происходило, когда Хард наслаждался звучанием своего имени на моих губах. Сейчас что-то хорошее, насильно вновь похороненное под толщей злобы и ненависти, пытается пробиться. Но Томас моргает и всё пропадает. Непроницаемый и пустой взгляд. Кривая ухмылка абсолютного превосходства, которую я стираю с его поганого лица одной пощечиной. Оторопев от такой наглости, Хард потирает щеку и смотрит оскорбленным взглядом. Я могу защитить не только этих девушек от него, но и себя!

Дергаю его за руку и одним мощным рывком выставляю за дверь, и запираюсь на замок. Эмоционально-уничтоженная падаю на колени и зажимаю рот ладонью, чтобы никто не слышал моих судорожных всхлипов. Жгучие слезы текут по щекам, облегчая боль сердца.

– Простите за это… – мутным от слез взглядом смотрю на девочек, извиняясь за эта представление, что устроил Хард. Они молчат. Их сочувствующие взгляды и грустные полуулыбки – лучшая поддержка. Откидываю голову назад и позволяю соленым каплям беспрепятственно бежать по щекам. Слез нельзя стыдиться. Плакать способен только сильный человек, что не боится показать свою слабость.

После всего через что мы прошли Хард решил таким способом закончить наши отношения? Вот так просто нанести непомерную боль мою сердцу и вернуться к своему аморальному образу жизни? Но почему он так неоправданно жесток ко мне?

– Пощечина была зачетной, – голос Сары звучит тихо, но уверенно. Смеюсь сквозь слезы и открываю глаза. Девушки, которые что-то во мне разглядели и рядом с которыми нестрашно проявить слабость.

– Мне стало легче, как ни странно.

Рукоприкладство и слезы – лучшее лекарство для истерзанного сердца. Неужели Томас смог так легко отказаться от меня? От нас?

На одно призрачное мгновение мне кажется, что Хард все ещё по ту сторону двери слушает мои слезы и сожалеет, испытывая ту же боль.

Девочки оставили меня одну и позволили пережить это сердечное потрясение. Слез больше не было, но завывающая тоска мертвой хваткой вцепилась в пульсирующий и страдающий кусок плоти.

Кроме печали и пробуждающего желания убить Харда, отомстив за пережитый стресс, я испытывала голод. Скандалы с Томасом лишают меня сил и нужно восполнить потерянные калории.

Незаметно, под шум переговаривающихся и голодных студентов, появляюсь в столовой, сразу приметив Кэт и Уилла – люди, с которыми я также чувствую себя комфортно. Надеюсь только, никто из них не заметит моих заплаканных глаз!

– Майя! – Кэт подскакивает с места и заключает меня в крепкие объятья, покачивая наши тела как болванчики. – Всё хорошо? – она усаживает меня напротив себя, продолжая держать меня за руку и требуя ответа, беспокоясь о моем состоянии. Украдкой и как-то боязливо улыбаюсь, словно больше не заслуживаю право на счастье.

– Майя, мне так жаль, что с тобой произошёл этот, – Кэт изо всех сил пытается найти в своем лексиконе приличное выражение и на лбу от напряжения у нее проступают тонкие венки, – отвратительный инцидент. Мне нужно было заставить тебя пойти с нами смотреть фейерверк или остаться с тобой. Да что угодно! Но не оставлять тебя одну! – она снова берет меня за руку и сочувственно улыбается. Ей действительно не все равно и это не может меня не трогать.

– Кэт, в этом нет твоей вины. И к тому мы это уже проходили! – моя неугомонная и буйная подруга тяжело вздыхает, что совсем несвойственно ей и в качестве извинений пододвигает ко мне нетронутую порцию картошки фри и стакан томатного сока – это ее способ загладить вину.

– Еда – лучшее лекарство от печали и грусти, – я отпускаю смешок и в качестве проверки теории съедаю несколько картошин, не чувствуя вкуса.

– У вас с Хардом, что-то произошло? – Кэт задает вопрос отстраненно, внимательным взглядом сканируя толпу в поисках знакомого силуэта, уже заранее зная ответ.

– Я не знаю. Я уже ничего не знаю. – Надуваю щеки как маленький ребенок и шумно выдыхаю, рассчитывая, что так из моего тела уйдет эта тупая зудящая боль. Прячу лицо в ладони и тру виски, чувствуя безнадежность и опустошённость.

– А ты сама-то как? – поднимаю голову и смотрю на Уилла, такого спокойного и доброго, и даже не замечаю, как благодарственная улыбка расплывается на губах. Ему правда интересно как мои дела. Харду вот наплевать и на мои дела, и на мои чувства, и на меня. Почему я не могла влюбиться в такого милого, заботливого и хорошего парня как Уилл? Почему я выбрала человека, которому доставляет удовольствие причинять мне боль, измываться надо мной и доводить до слёз? Я бросила своё сердце к ногам этого подонка, позволяя топтать его снова и снова, и продолжая любить его с каждой грёбаной секундой всё сильнее и сильнее.

– Бывало и лучше, – Уилл понимающе кивает, а я сижу и испытываю непреодолимое желание сорваться с места, подойти к Харду и избить его до потери сознания, чтобы он почувствовал всю мою боль. Вместе с тем я настолько устала, что мне даже не хватает ни сил, ни храбрости, чтобы обернуться и разглядеть в толпе его кучерявую голову. Лишний раз видеть, как британец флиртует с другими девушками, вычеркнув меня из своей жизни за пару часов – лишняя порция боли.

– Уилл, а как ты смотришь на то, чтобы сегодня вечером сходить куда-нибудь посидеть и поговорить? – Парень, который несколько недель назад получил отказ на такое же предложение, смотрит на меня как на полную идиотку. Уилл косится на Кэт, то ли спрашивая разрешения, то ли совета.

– Я была довольно резка с тобой тогда на вечеринке, а сейчас мне просто хочется с кем-то поговорить. – Умоляющим взглядом смотрю на Уилла, ожидая его капитуляции. – Как друзья.

– Исключительно как друзья, – он широко улыбается, а я негромко смеюсь, чувствуя некое облегчение и легкость, словно камень с души упал и не помня себя трогаю Уилла за руку, подарив ему еще одну улыбку. И в этот момент по мне словно пропускают ток в двести двадцать вольт. Кожа на шее покрывается острыми мурашками, а волосы на голове как будто шевелятся под пристальным взглядом карих глаз с другого конца столовой. Как загипнотизированная гляжу на свою руку, сжимающую ладонь Уилла и чувствую нарастающей огонь ярости, исходящий от Харда. Но я сделала это не специально, не с целью привлечь внимание брюнета, чтобы позлить его…

– Тогда я позвоню тебе ближе к вечеру, и мы договоримся куда пойти. – Реакция Харда не изменит моих планов! – Кэт, прикроешь меня перед профессором Стоуном?

– Обижаешь! – она заговорщицки подмигивает мне. Кто как не болтливая и очаровательная Кэт заговорит любого, выставив моё отсутствие как необходимую неизбежность.

– Спасибо вам, – грустные нотки в моем голосе заставляют моих друзей насторожиться и принять срочные меры, сделать всё, что в их силах, но не отпускать меня одну в таком состоянии. Я предостерегающе качаю головой и иду к выходу, не обращая внимание на напряженную обстановку вокруг. Я знаю, что Хард ровно сидит на заднице и таранит мою спину негодующим взглядом, а я слишком измучена, чтобы ждать от него каких-то решительных действий.

Остывший полуденный воздух на улице приятно ласкает кожу лица, сдувая ненужные и болезненные эмоции. Я стою, прислонившись спиной к стене около дверей. Меня не видно, и я жду. Не проходит и пяти минут, как тяжелые двери открываются следом и Хард вылетает на улицу как оголтелый, растерянно высматривающий меня вдалеке. Он сбегает по ступенькам вниз и мечется из стороны в сторону как маленькая собачонка, потерявшая своего хозяина.

– Ты жалок, Хард! – Британец застывает на месте. Его спина ходит ходуном от лихорадочного дыхания. Он хотел бежать за мной, догнать и остановить, в то время как я в очередной раз развела этого самовлюбленного козла, выставив на показ всю его уязвимость и невозможность жить без меня.

– Ведешь себя как законченный мудак, игнорируешь меня, делаешь вид, что тебе все равно, – медленно спускаюсь по лестнице, лицезрея дрожащие мышцы на спине Томаса, выделяющиеся под футболкой, – а сам бежишь за мной, – встаю прямо перед ним, вдыхая тот воздух, что выдыхает Хард, тяжелый и горячий. – Да у тебя поджилки трясутся только от одной мысли, что я могу оказаться с другим парнем, – отчеканиваю каждое слово и выплёвываю как грязь. Томаса трясет от сдерживаемой злости, но он разумно помалкивает, только сжатые кулаки свидетельствуют о его готовности разбить что-нибудь и выпустить эту злость.

– Тебе доставляет удовольствие мучить и терзать меня, еще больше тебе нравится вымаливать моё прощение и выглядеть бедным и несчастным в моих глазах, наслаждаясь моей заботой. Но знаешь, что Хард, пошел ты к черту! – Ору на всю стоянку и толкаю Томаса в грудь с такой силой, что от неожиданности он отшатывается назад и смотрит на меня диким взглядом оскорбленного человека. Мне плевать, что я веду себя вызывающе, но пусть все знают, что представляет собой парень с внешностью ангела, но с сущностью демона.

– Можешь целовать каждую телку и трахать всё, что встречается на твоём пути. – Никогда не ощущала в себе такого гнева и никогда не испытывала такого наслаждения, обращая свою ярость против Харда, которого пугает моё поведение. Он привык, что моя вспыльчивость быстро разгорается и так же быстро затихает, и стоит ему обнять меня или наговорить пошлых нежностей, как я сразу остываю и успокаиваюсь. Сейчас это не сработает. На этот раз Хард по-крупному облажался!

– Я говорила, что никогда не оставлю тебя, но я девушка и мне свойственны перемены, – тень страха проступает на лице Томаса, а в глазах сквозит неподдельный испуг. – Можешь теперь делать все что хочет твоя душонка, активно пользуясь по назначению своим любвеобильным дружком. – Пафосно разворачиваюсь на шпильках и волосы бьют Харда по лицу как несколько мелких пощечин.

– Ах, да, я же забыла, – прикидываюсь искренне расстроенной и удрученной, – у тебя ни на кого кроме меня не стоит. – Очаровательно улыбаюсь, подавляя слёзы, наслаждаясь и одновременно страдая, наблюдая как вся самоуверенность Харда тает прямо на моих глазах, и он как самый обычный, брошенный мальчишка стоит передо мной, надеясь, что я опять все брошу и пожалею его. В разрез с надеждами Томаса, отворачиваюсь и медленным, но стойким шагом удаляюсь от одиноко стоящего парня, которому я причинила боль также искусно, как и он…

Оставила этого глупого мальчишку, обозленного на весь белый свет и разучившегося любить, на университетской стоянке, растерянного и брошенного. Наверное, если бы он окликнул меня, побежал за мной и остановил, что тогда? Я снова бы все ему простила? Бросилась бы в его объятья, позволяя Харду обращаться со мной как с дешевой игрушкой? Захотел, вспомнил о моем существовании, надоела, отбросил меня в дальний угол как старый хлам и не терзаясь муками совести вернулся к своему разгульному образу жизни. Именно поэтому британец одиноко стоит на стоянке, заполненной автомобилями и людьми, и плевать он уже хотел на всевозможных телок, что норовят залезть ему в штаны и засунуть язык к нему в рот, а я размеренным, но стремительным шагом удаляюсь от брюнета, силуэт которого неумолимо теряется вдали.

Несколько раз я порываюсь обернуться и бросить прощальный, полный печали и боли взгляд на человека, что так крепко засел в моём сердце, изящно терзая его. Требуются нечеловеческие усилия, чтобы продолжать идти и заставлять себя дышать, поддерживая энергию в своем теле. Обрывки событий сегодняшнего дня крутятся в голове неугомонным роем, рисуя живописные картины мерзкого поведения Харда и подпитывают мою уверенность в том, что я поступаю правильно. Чем дальше я ухожу от университета, оставляя позади парня, причинившего мне боль, тем легче мне становится дышать.

На перекрестке я останавливаюсь. Закрываю глаза и глубоко вдыхаю, испытывая неподдельное, живое удовольствие от такой простой возможности как дышать полной грудью. Британец так искусно проник в мою жизнь, пустив корни в само мое существование, намертво укрепившись во мне. Но я со лгу, если скажу, что мне не нравится моя новая жизнь с появлением в ней Харда, любовь которого соизмерима по своей силе только с мучениями и болью, что он не задумываясь причиняет мне.

Я оглядываюсь, надеясь, что появится вдалеке знакомый силуэт и его смешно подрагивающие кудряшки от быстрого бега растопят моё сердце, и снова я окажусь в объятьях человека к ногам которого бросила своё сердце. А дальше что? Как долго я буду счастлива? До того момента пока Харду внезапно не захочется снова проявить свою сущность бесчувственного подонка, так, забавы ради, просто потому что он может и ему нравится та власть, что он испытывает морально терзая меня.

– Да пошел ты, Хард! – И становится как-то легче. Дышать. Твердо стоять на ногах. Словно вся ненависть к брюнету мгновенно выходит наружу через одну жалкую фразу, потому что большего он и не заслуживает. Не хочется ругаться и устраивать истеричных сцен обиженной и оскорбленной девушки чей парень козёл, коим он на самом деле и является. Всё что осталось у меня к Харду – притупленное безразличие, что он сам и породил во мне.

Возвращаюсь домой я раньше обычного. Объясняться с бабушкой нет ни желания, ни настроения, а лицезреть отца в своем доме – последнее чего бы я хотела. К счастью, абсолютная тишина в доме подтверждает его необитаемость, и я облегченно выдыхаю, тихо радуясь необходимому одиночеству. Поднимаюсь обратно в свою спальню, словно и не уходила. Закрываю дверь на замок, прячась уже не от отца, а от британца и той боли, что он принесет с собой и чувство опустошённости захлёстывает как волна. Бьет по голове и медленно утягивает на самое дно, не давая возможности всплыть на поверхность и спастись. Моя спальня – моя личная глубина, на которой не выжить. Всё самое хорошее и плохое так или иначе происходило в стенах этой комнатки. Каждая вещичка в спальне – отдельное воспоминание. Они сталкиваются, образуя водоворот событий прошлого, утаскивают меня, не давая шанса всё забыть. Лучшая ночь в моей жизни с Хардом, когда от ревности и незнания он готов был пройтись по девяти кругам унижения, лишь бы успокоить своё жалко чувствующее сердце знанием о том, что я дома. Бесконечные ссоры и выяснения отношений. Вчерашняя ночь и тихие, нежные успокаивающие слова Тома, и надежные объятья, в которых мне было безопасно и комфортно. Всё это легче забыть и двигаться дальше. Жить своей спокойной, скучной и занудной жизнью. Но самое страшное в этих воспоминаниях – их сокрушающая жизненная сила.

Я снимаю каблуки и одежду, что призвана была демонстрировать мою стойкость и непоколебимость. На самом деле, я чувствую себя раздавленной и ничтожной, будто каждое слово, каждая фраза Харда как грязь стекают по моему телу, пачкая меня и оставляя на моей душе нестираемые пятна. И сейчас я мечтаю смыть с себя все отравляющее свойства слов британца, что осели на моей коже под обжигающим потоком проточной воды. Ведь всё и всегда начинается с душа.

Захожу в ванную комнату. Настраиваю горячую воду в душевой кабинке и избавившись от нижнего белья, юркаю под острые струйки воды. Подставляю лицо под теплый поток и позволяю воде очистить своё тело от сквернословия кареглазого подонка. Беру кусок мыла и с остервенением намыливаю тело. Скребу кожу подушечками пальцев, представляя, как отвратительные и мерзкие слова британца ошметками грязи падают и смываются в канализацию вместе с мыльной водой. А моё тело вновь чистое, благоухающее и нетронутое. Упираюсь ладонью в запотевшую, от моего глубокого дыхания, стенку душевой и позволяю воде намочить волосы, наблюдая как она медленно утекает. Надеюсь, что вместе с моими проблемами и переживаниями.

Выключаю воду и выхожу из кабинки. Первые секунды тишины такие звонкие, что моё размеренное дыхание кажется мне оглушающим и бьющим под дых своей безысходностью. Я заворачиваюсь в махровое полотенце и обратно иду в спальню, на ходу промакивая влажные волосы, закрывающие мне обзор, поэтому я не сразу замечаю присутствие постороннего человека в моей комнате.

Хард стоит спиной ко мне около окна и задумчиво смотрит на дорогу. Балконная дверь приоткрыта, а шторы раздвинуты в разные стороны – единственный возможный и доступный способ британца попасть на мою территорию. Он оборачивается на звук и смотрит мне прямо в глаза пронзительным взглядом ни за что брошенного человека. Мое тело пробирает крупная дрожь, как будто меня окатили ледяной водой и мерзкие холодные капли мучительно медленно стекая, застывают на коже.

– Ошибся домом, Том? – теряю интерес к столь важной персоне ровно через несколько специально отведенных секунд, которые положены для оскорбленной девушки. Британец нервно оглядывается, не узнавая в моих словах меня. Девушку, что всегда сглаживает любые ссоры и находит способы уладить конфликт. Девушку, что совершенно не тронута его присутствием.

– Или забыл адрес своей тёлки? – Брюнет недовольно кривится и покачивает головой, отказываясь слышать мои слова и принимать всерьез мой пренебрежительный тон. – Ты бы завел себе блокнотик, чтобы записывать к кому и когда ты должен поехать на случку, – Томас обдает меня ошпаривающим взглядом клокочущей ярости, что всколыхнулась в его обиженной душонке. – А то неловкая ситуации… неудобно как-то, – неопределенно пожимаю плечами, прикидывая в голове другие неловкие ситуации в случае активной сексуальной жизни кучерявого субъекта. Кто виноват, что Хард в моих глазах от любимого человека скатился до простого постороннего? Только он.

– Майя, пожалуйста… – Хард держит дистанцию и как неумелый пацан, растерявшийся, оставшись наедине с девушкой в её спальне, переминается с ноги на ногу и жмется к оконной раме. – Давай поговорим. – Он небрежно зачесывает пятернёй волосы назад и как загнанный зверек выжидающе смотрит на меня, умоляя о снисхождении. На фоне безупречного интерьера моей скромной комнатки, светлой и чистой, Хард выглядит как ненужная мебель. Вычурный, неподходящий и лишний.

– Сейчас ты хочешь поговорить? – отбрасываю маленькое полотенце на кровать и запускаю пальчики в свои длинные и мокрые волосы, и пытаюсь немного их расчесть, избавляясь и от лишних капель воды, что стекают по лопаткам. Учащенное дыхание британца ничего не разжигает во мне, заставляя трепетать от одного его присутствия. Внутри даже ничего не ёкает и не дрожит как было раньше, стоит Харду только заявиться и посмотреть на меня, в очередной раз негласно заявляя безоговорочные права на меня.

– Мне кажется, разговоры излишни, Том, – он шумно выдыхает, словно ломается под неприступностью моего поведения. Это больше не высокомерный и самовлюбленный говнюк, который несколько часов назад потешался над моим влюбленным сердцем, возомнив себя королем моего мира. Сейчас он обычный парень, растерянный и напуганный, без запасного плана.

– Дай мне всё объяснить, – отчаяние в голосе британца такое острое и пронзающее, что я с трудом остаюсь хладнокровной.

– Зачем? – с улыбкой на губах пожимаю плечами, прекрасно понимая, что любые дополнительные разъяснения увиденного – глупая затея. – Какое ты можешь дать объяснение тому, что первая встречная тёлка засовывает свой язык тебе в рот? После всех твоих признаний и слов любви. Ты действительно думаешь, что этому есть объяснение? – Пристальный взгляд карих глаз Томаса ковыряется в моей душе в поисках чего-то тонкого и уязвимого, за что сможет ухватиться и вернуть меня прежнюю. Переполненную любовью и сочувствием к этому монстру в человеческом обличии! – Не в этот раз, Том! – Отворачиваюсь от Харда. Выдерживать его взгляд становится тяжелее с каждой секундой.

Я сбрасываю на пол махровое полотенце, все это время, скрывавшее моё чистое, благоухающее тело и предстаю перед Хардом абсолютно обнаженная. Не только телом, но и душой. Замечаю нелепую возню у себя за спиной и вижу, что от безысходности своего положения Том садится на корточки и обсматривает меня снизу вверх, вульгарно рассматривая каждую родинку на коже. Я остаюсь безучастна. Душа не уходит в пятки. Сердце не трепыхается в груди. А чувствительность тела притупляется, став невосприимчивой к присутствию Харда. Это одновременно и пугает, и вселяет какую-то уверенность. Во мне еще осталась стойкость, и я окончательно еще не погрязла в своей любви к британцу. Но шаловливое осознание того, что я до сих пор волную и возбуждаю Харда опьяняет. Конечно, я не ради этого похотливого козла обнажилась, просто так сложились обстоятельства. В конце концов, это моя спальня. Хочу ношу одежду, хочу – нет. Но хорошего понемногу. Побаловала и хватит. Хард должен быть мне благодарен за то, что я вообще позволяю ему находиться в моей спальне и любоваться моим телом, после всего, что он сделал.

Быстренько переодеваюсь в чистую футболку, предпочтительно проигнорировав необходимость надеть нижнее бельё.

– Ты несправедлива. – Он смеет бросаться такими фразами и требовать моего снисхождения после всего, что он сделал, не предприняв ни одной попытки извиниться и попросить прощение за свое ублюдское отношение.

– Несправедлива? Тебе серьезно хватает наглости говорить мне о таких вещах? Ты идешь и облизываешься по углам с любой доступной девкой, заявляешься ко мне домой с видом обиженного ребенка, которого ни за что поругали и говоришь мне о справедливости? Ты, – на исходе эмоционального выброса, неоднозначным движением руки указываю на британца, – жалок, Хард, а твой поступок мерзок. И ты не заслуживаешь и той капли внимания, что я уделяю тебе сейчас.

Томас напрягается всем своим существованием, готовый наброситься на меня и порвать на клочки. Британец пышет ядом, старательно подавляя гнев. В голове Тома не укладывается, что я могу так по-хамски вести себя, проявлять неуважение и полное презрение к нему. Принижать его достоинства и выставлять его обычным озабоченным парнем, помешавшимся на сексуальных утехах и думающим одним местом.

– Чего ты добиваешься, Майя? – брюнета трясет от злости и каждое слово приближает его к взрыву что сравним будет с раскатами грома в сильнейший ураган. В своём абсолютно черном одеянии Хард похож на грозовую тучу, что неумолимо надвигается на меня.

– Я? – удивленно улыбаюсь. – Здесь у нас только ты всего добиваешься, Том, снова и снова совершая что-то отвратительное и жалкое настолько, что я почти перестала реагировать и принимать это близко к сердцу. – Ложь! Всё это гнусная ложь, сказанная во спасение моего израненного сердца.

– Майя… – Хард сокращает расстояние между нами за несколько секунд и хватает меня за руку, на мгновение парализовав меня и притупив мою стойкость.

– Не смей меня трогать! – Но я быстро реабилитируюсь и толкаю Томаса в грудь с такой силой, вкладывая всю свою боль и обиду, что он валится на пол и лежит без движений. Меня окатывает дикое желание избить его до потери сознания. Сделать что-нибудь ужасное с этим человеком, что валяется у меня в ногах. Непослушные кудрявые пряди спадают на лоб, прикрывая его напуганный взгляд, которым он суетливо осматривает меня с ног до головы и не узнает. Хард не пытается встать и как-то изменить ситуацию. Повлиять на меня. Проникнуть в мою душу и найти что-то целое и светлое о нём. Британец просто валяется у меня в ногах, признавая всю ничтожность не только совершенного поступка, но и своего существования.

– Удивительно правда, как твое поведение изменило моё отношение к тебе? – из глаз предательски брызжут едкие и обжигающие слёзы, но легким движением руки и соленые капли – это просто вода на кончиках пальцев. – Видишь по щекам моим слёзы? – Том тяжело поднимается на ноги, словно все мои слова разом обрушились на него и ноша эта непосильна. – Это твоя вина, – голос сбивается и дрожит, пока внимательные, переполненные немым страданием карие омуты Томаса впитывают мои слезы, что уже бесследно высохли. В нерешительности Хард тянется к моему лицу, желая прикоснуться, но одергивает ладонь и просто стоит на расстоянии, оставив между нами бесконечную непреодолимую пропасть. – Если я совершу еще хотя бы одну ошибку с тобой, ты уйдешь от меня, – мой голос звучит самозабвенным отголоском далекого прошлого. Томас бледнеет и покрывается испариной. Слышать свои собственные слова из уст той, кому они были адресованы – есть в этом что-то безнадежно трагичное. – Это твои слова, Том. – Британец отшатывается и отступает назад, не желая снова слышать эти слова. – И ты снова облажался. – Язык не поворачивается обозвать это проступком, слишком велика боль. – Теперь всё зависит от меня, – непроизвольно понижаю голос до ледяного шёпота, а мои слова для Харда как пощечина. Он поедает меня требовательным взглядом, но видит абсолютное безразличие. Внешне я действительно непоколебимая скала, но внутри всё разрывается и кричит.

– Знаешь, во всей этой ситуации есть и свои плюсы, – наигранно усмехаюсь и усмешка моя отдаётся тупой болью в сердце. Том молчаливо слушает, смиренно позволяя мне причинять ему боль любыми доступными мне способами. Это больше не человек, а – призрак. Бледный как полотно, словно все краски жизни разом ссохлись в его теле. Стеклянный немигающий взгляд больше не отражает ни эмоций, ни чувств. Я хорошо постаралась.

– Так долго находишься в моей спальне, а я еще даже не потекла. – Хард вспыхивает жаром негодования и возмущения, а в глазах его сверкают огоньки разбушевавшегося пламени. Отсутствие его касаний принять за плюсы – новый, незаметно появившейся способ позлить кучерявого похитителя моего сердца. Без разрешения британец дергает меня за ворот футболки и просовывает свою горячую ладонь между моих ног, ощупывая самое интимное и тонко реагирующее в моём теле. Я остаюсь невозмутима и вопиюще спокойна. Ни один мускул на моем лице не выдает моего волнения, потому что его нет. Меня не опаляет жаром дикого и необузданного желания немедленно отдаться ласкам Томаса и насладиться мастерством, что доступно этому засранцу в сексе. Моё тело не отзывается на прикосновение британца – это неестественно и ново для меня. Что если я больше никогда не вернусь к прежней чувствительности и касания Харда больше ничего не будут значить для меня? Это одновременно пугает и заставляет меня думать о том, что я все еще обладаю каким-то самоконтролем.

Я перехватываю руку Тома и небрежно отбрасываю. Его пальцы, побывавшие во мне, остаются сухими, что совершенно не приемлемо для брюнета.

– Тебе пора, – открываю балконную дверь и приглашаю его немедленно покинуть мою спальню. Томас смотрит на распахнутые двери, на меня и снова на двери, оттягивая неизбежный момент.

Гнетущая тишина между нами почти пропитана мольбами Харда и моим забившимся желанием никуда не отпускать его, несмотря ни на что. Но если сейчас я все прощу ему, оставив безнаказанным поступок брюнета, то я ничем не лучше всех бывших Харда. – Надеюсь, когда будешь спускаться, свернёшь себе шею. – Он обдаёт меня холодным взглядом, но благоразумно помалкивает и больше не мешкая, покидает мою комнату, а я захлопываю дверь и задергиваю шторы раньше, чем успеваю увидеть взгляд британца. Игры в кота из Шрэка на меня не подействуют!

За всеми выяснениями отношений с британцем, вспоминаю, что напрочь позабыла договориться о встрече с Уиллом. В душе закрадывается противная клякса, подозревающая Томаса, намерения которого очевидны – не допустить меня на встречу с другим парнем, запудрив мозги своим якобы стремлением что-то исправить. Хард не собирался просить прощения! Он просто пускал мне пыль в глаза, тупо радуясь, что я остаюсь с ним. Раздраженная и в ярости, но с ним.

– Хорошо, Майя, остынь и подготовься ко… встречи с другом, – упомянуть слово «свидание» в контексте с другим парнем мне не позволяет незримое, но довлеющее присутствие Харда в… моей жизни. Будь ты проклят!

Мы договорились с Уиллом встретиться в маленьком и уютном ресторанчике «Лайт». Вкусные десерты, домашняя атмосфера и приглушенная музыка под которую любой разговор превращается в мелодию души – это то, что мне требуется. На один вечер забыть о своих проблемах, приглушив сердечную боль. Я долго взвешивала свое решение пойти на дружескую встречу с малознакомым парнем, но Уилл казался мне милым и приятным. В его компании мне было легко, поэтому я отбросила ненужные мысли и поклялась заставить себя хорошо провести время, несмотря на то, что перед моим внутренним взором стоял Хард, надзирающий за каждым моим шагом.

– Я не опоздала? – Уилл встречает меня сияющей улыбкой и позволяет себе неловкие и застенчивые объятья. Я как-то неестественно похлопываю его по спине, желая отделаться поскорее от прикосновений постороннего человека и наигранно улыбаюсь, когда Уилл отстраняется и смотрит на меня взглядом счастливого человека. Будь на его месте Хард, он бы даже свою задницу не оторвал чтобы приобнять меня, что и говорить о крепких объятьях на публике. Отпустил бы несколько неуместных и вульгарных шуточек в мой адрес, и наслаждался бы моей неловкостью.

– Я дождался бы тебя в любом случае, – искренняя улыбка обрамляет губы Уилла, а на щеках проступает юношеский румянец. Он обсматривает меня оценивающим взглядом и судя по горящим глазам, мой внешний вид пришелся ему по вкусу. Не то чтобы я старалась специально для Уилла, просто научилась любить свое тело… благодарю Харду.

Сообразив, что Уилл позволяет себе лишнего в компании девушки, которая позвала его просто поболтать в ресторане, просто как друзья, он галантно отодвигает стул и только когда он убеждается, что мне комфортно и удобно, садится, напротив. Сейчас где-то в своем доме усмехается один Томас Хард! Проявление такого бережного отношения к девушке Харду не свойственно – это выше его достоинства. Но только в ресторане со мной сейчас сидит Уилл, а не он – от этой мысли кровь закипает в жилах.

– Ты в порядке? – Уилл открывает меню и ненароком поглядывает на меня, прощупывая почву для общения.

– Сейчас лучше, – копируя своего собеседника, читаю названия блюд и не смотрю в эти чистые и спокойные, цвета свежескошенной травы, глаза Уилла. – Мне хочется попробовать кофейный десерт, – закрываю меню и откладываю его в сторону, нетерпеливым взглядом поглядывая на своего нового друга. Заглушить боль мне поможет сладкое и алкоголь. Много алкоголя.

Уилл подзывает официанта и делает заказ, себе в качестве десерта выбрав банановый торт.

– Я заставила тебя пойти со мной в ресторан, поэтому предлагаю выпить за… начало дружбы? – Поднимаю бокал с игристым шампанским и в качестве закрепления своих слов, наклоняю свой фужерчик к бокалу Уиллу и легкий звон знаменует начало чего-то нового в наших отношениях. Улыбаюсь и залпом выпиваю сладкий напиток. Уилл может подумать, что я много пью, а мне плевать. Сегодня я хочу напиться до бессознательного состояния и забыть о Харде, который даже не представляет где я нахожусь и с кем. Если бы он знал, то убил бы сначала Уилла, а потом меня, предварительно трахнув. Меня окатывает волна дрожи и я прикрываю глаза, чтобы вспомнить о поступке британца, и сосредоточиться на ненависти к нему.

– Какие у тебя планы после выпуска? – Нужно было как-то начать разговор, а я ничего не знала об Уилле. Никогда не интересовалась его жизнью, несмотря на то, что со мной он всегда был мил и приветлив. В последнее время я вообще ни кем кроме Харда не интересуюсь и что-то мне подсказывает, что британца такой расклад устраивает. Полностью заполнять всю мою жизнь собой.

– Хочу попутешествовать для начала. Посмотреть мир. Взять небольшой перерыв и пожить просто для себя. Плыть по течению. – Предвкушение и нетерпение в голосе Уилла с бешеной скоростью охватывают меня и пред моим взором вырисовываются яркие пейзажи полные жизни и свобод тех прекрасных мест, в которых я никогда не была. Он мечтательно смотрит на меня и крутит бокал с шампанским в руках. Пьет Уилл меньше, чем я.

– Затем я планирую отправиться в Кению. Хочу помочь в строительстве школ и быть частью чего-то важного.

– Уезжать так далеко чтобы кому-то помочь? Разве здесь недостаточно тех, кому нужна помощь? – Уилл как-то печально улыбается, чувствуя переменчивость моего настроения и улавливая нотки легкого раздражения, исходящие от меня. – Прости! Это прозвучало бестактно и грубо, – горько усмехаюсь и одним глотком осушаю второй бокал с шампанским. События последних нескольких часов не позволяют мне ни расслабиться, ни отпустить ситуацию и просто забыться. В голове так и крутится четкая картина брюнета, целующегося на моих глазах с какой-то левой телкой и его потерянный взгляд на стоянке и в моей спальне, когда в отместку я причинила боль и ему. И я разрываюсь от желания ненавидеть его и презирать, до необходимой потребности поехать к нему домой и просто быть рядом с ним.

– Майя, ответь мне на один вопрос. Почему именно Хард? – Уилл с нескрываемым пренебрежением и отвращением произносит имя брюнета. В один глоток заливает в себя целый фужер с алкоголем и даже не морщится. Так ему легче справляться с мыслью о том, что я, по каким-то неведомым ему причинам, выбрала Харда.

– А почему нет? – глупая улыбка влюбленной девчонки расплывается на моих губах от тупого блаженства. – А если серьезно, – задумчиво смотрю на пустой бокал, – каждая хорошая девочка мечтает, чтобы плохой мальчик был хорошим только для неё. Нальешь мне? – держа фужер за тонкую ножку двигаю им перед лицом Уилла и несколько раз моргнув и собравшись с мыслями, он подливает мне шампанское и тупо молчит, переваривая информацию.

– Ваш заказ. – Молодой официант появляется крайне вовремя, разрушая своим голосом неловкую тишину между нами. Слегка опьяневшая, почти не обращаю на это внимание и переключаюсь на десерт. По вкусу было похоже на кофе в жидком виде. Терпко и ароматно.

– Хочешь попробовать? – Уилл озадаченно таращится на меня, побаиваясь моего предложения. Пробовать десерт девушки на первой же дружеской встречи – весьма интимный момент, а принять моё предложение, сделанное в пьяном состоянии – означает воспользоваться мной. Уилл разрывается, а я чувствую себя такой дружелюбной, что мне хочется обнять целый мир и покормить этого прекрасного парня с ложечки своим десертом. Господи, где мой Хард, который будет держать меня под контролем?

– А я твой банановый торт, – пододвигаю свое кофейное мороженое ближе к Уиллу и одновременно тянусь своей ложечкой к его тортику. Причмокивая, смакую новый вкус, ничего кроме банана не чувствую. Кажется, у моих рецепторов сбился прицел после выпитой бутылки шампанского.

– Торт как торт, только банановый, – дальше отодвигаю тарелку Уилла.

– Мороженое как мороженое, только кофейное, – подражая моим действиям, человек вызвавшийся спасти мой вечер, двигает мой десерт ко мне и прыскает от смеха, а я начинаю истерично смеяться над этой глупой, пьяной шуткой. Уилл подхватывает мой смех и громко хохочет. Меня охватывает неведомая легкость. Я словно парю над землей. Беззаботная и свободная.

Ресторан с Уиллом мы покидаем под закрытие, и столь милое и уютное заведение мне таким больше не казалось из-за наших громких разговоров и постоянного смеха. Нам постоянно делали замечания и просили быть потише, а мы с Уиллом как два пьяных идиота притихали ровно на секунду. Шептались и нас снова накрывала волна неконтролируемого смеха, когда всё вокруг кажется смешным. Нас не выгнали со скандалом только потому, что после второй бутылки шампанского мы назаказывали дорогущих блюд ради забавы, строя из себя дегустаторов. А перед самым уходом я купила третью бутылку шампанского в качестве извинений за наше шумное поведение.

– Уверена, что не нужно провожать тебя до дома? – Уилл идет рядом со мной, подстраиваясь под мои приторможенные шаги, засунув руки в карманы брюк.

– Мне нужно прогуляться и проветрить голову, – обгоняю и заглядываю ему в лицо, пытаясь считать его эмоции. – Спасибо, что составил мне компанию. Я хорошо провела время.

– Я тоже, Майя, – что-то мелькает во взгляде Уилла, потаенное, сдерживаемое весь вечер. Он снова обнимает меня на прощание и целует в щеку раньше, чем я успеваю воспротивиться и отстраниться. Моё тело загорается как вопящая красная лампочка, предупреждая о покушении на чужую собственность и в диком возмущение отвергает даже мысль о том, что кто-то посторонний может прикасаться к нему. Но моё тело не принадлежит Харду! Если бы он только знал, где я и в каком состоянии, его хватил бы сердечный приступ.

Распрощавшись с Уиллом, в своем туманном опьянении, оглядываюсь по сторонам и не двигаюсь с места. Меня охватывает печаль и тоска уходящего дня, и вся боль, что я пыталась заглушить целый вечер, ярко проступает как чернильная клякса на чистом листе бумаге. Хочется упасть на асфальт, забиться в истерике и надеяться на не безразличие прохожих, что сжалятся и поинтересуются причинами, сломивших меня. Я хлюпаю носом и тру мокрые глаза. Проклятое шампанское! Почему оно выходит через слёзы? Я выравниваю дыхание. Глубоко и размеренно дышу. Приличная доза спиртного в крови придает мне уверенности и подстегивает на опрометчивые поступки. Недолго думая, отбрасываю идею о возвращении домой и с пьяной грацией девушки, что идет на разборки со своим парнем, держу путь к дому Харда.

Самовлюбленный говнюк никогда не запирает входную дверь. Он либо бесстрашный, либо идиот. Либо бесстрашный идиот, которому плевать, что могут вынести из его дома. Ведь всё вещи куплены на деньги его отца и их сохранность – это не его забота.

Тихонечко приоткрываю дверь и как тень по стеночке захожу внутрь дома. Несколько секунд привыкаю к полумраку и затаив дыхание прислушиваюсь к звукам, и ничего не слышу. Вдруг Харда даже нет дома? Он может хорошо проводить время в компании любой тёлки в доме братства и не вспоминать обо мне, пока я стою тут пьяная на пороге его дома и ломаю голову, думая о его местонахождении. Сердце предательски ноет, и я неосознанно тру ладонью грудь, разгоняя неприятные ощущения. Снимаю каблуки и держа в одной руке свои туфли с бутылкой шампанского в придачу, а второй держась за перила, поднимаюсь на второй этаж с трудом преодолевая ступеньки. Чувствую себя альпинистом, покоряющим Эверест.

Из спальни Харда льется приглушенный свет и моё сердце лихорадочно стучит, сбившись с размеренного ритма. Меня бросает в дрожь и обдает жаром. Внутреннее тупое ликование готово разорвать меня на кусочки от счастья. Этот высокомерный подонок проводит время в одиночестве, а не в постели очередной смазливой девки. Теперь я понимаю, что чувствовал Томас, когда искал меня целый вечер и сходил с ума от незнания.

Я глубоко вздыхаю и стремительно врываюсь в спальню Харда, мечтая об этом весь вечер.

– Открывай, Томасик, двери, Майя пьяная пришла…

Майя с трудом держится на ногах. Её штормит и шатает в разные стороны. Разгоряченная и запыхавшаяся. Тонкая ткань её платья безобразно и вульгарно липнет к ее влажной коже, подчеркивая ее вздымающуюся грудь, выделяя изгибы талии и упругую задницу по которой плачет мой ремень. Остановись, Хард! Она определенно хорошо провела время в чужой компании, будь проклята эта чертова сучка! И я могу сыграть на этом и отомстить этой выбешивающей стерве. Когда и с кем она так напилась? Не думаю, что хочу знать ответы на эти вопросы!

– Ты пьяна? – Никогда не видел ее в таком состоянии, когда пьяная сексуальность этой чертовки граничит с эмоциональным взрывом, вызванным причиненной болью – я причина всех ее переживаний и потрясений, которые она впервые залила алкоголем.

И я отменно постарался, чтобы нанести ей сокрушающий удар и стереть всё хорошее обо мне из её сердца. Наговори я ей гадостей, приправленных оскорблениями, Майя не поверила бы мне. Пришлось использовать тяжелую артиллерию и вернуться к аморальной жизни подонка и ловеласа, наигравшегося с одной девушкой и быстро переключившегося на другую.

– Ты один? – Майя перекатывается с пятки на носок, освободив себя от необходимости держать свои туфли, давно забросив их в дальний угол моей спальни. С бутылкой шампанского расстаться тяжелее. Даже если спиртное за стеклом мутно-зеленого цвета закончилось, лишив ее возможности глушить боль, Льюис всегда может разбить эту бутылку о мою голову, физически отомстив за боль в своей душе.

Пьяная чертовка затуманенным взглядом внимательно осматривает мою комнату на предмет посторонних девушек и крутится вокруг себя, охватывая собой все пространство и раздражаясь отсутствием повода устроить мне отменную взбучку за все мои косяки и подлые поступки. Майя останавливает свой раскосый взгляд на мне, заставляя моё сердце трепыхаться в груди как у маленького мальчишки и пренебрежительно хмыкает, обрывая тонкие нити в моей души, на которых держалась моя надежды на ее помилование. Она склоняет голову на бок и пытается заглянуть мне за спину, сканируя каждую деталь пустующей постели. Грёбаная сучка! Льюис действительно думала, что после нашей ссоры я отправился искать утешение, желая забыться в постели левой тёлки? Возможно, при других обстоятельствах и с другой девушкой, я бы так и поступил. Неприятные чувства легко забываются и стираются громкими стонами девчонок, выпрыгивающих из трусов и боготворящих тебя в постели. Но Майя пришла убедиться, что я один. Страдаю и извожу себя мыслями о нанесенной ей боли, в то время как она отправилась в таком вызывающем виде на свиданку с каким-нибудь придурком, что мило улыбнулся ей пару раз, очаровав своей искренностью. И всё-таки она здесь, удовлетворенная тем, что я один. В наших отношениях всё повторятся и неразрывно связанно. От моего вторжения в спальню Майи, когда я рвал на себе волосы от отчаяния и бессилия, мучаясь в догадках и думая, что она хорошо проводит время в доме братства как бы абсурдно это не звучало. До ее внезапного появления у меня дома в пьяном состоянии, чтобы убедиться в моём одиночестве и полной зависимости от неё. В худшем случае, будь я действительно в компании другой, Льюис сначала бы убила её, потом меня – и я бы не смог обвинить ее в жестокости и безжалостности, потому что я практически собственными руками уничтожил её своим поступком…

Майя топчется на месте, аккуратненько разворачивается и ногой открывает дверь в ванную комнату. Заходит и несколько секунд изучает каждый уголок комнаты. Я даже слышу звук отодвигающейся шторки в сторону, проверяя, не спрятал ли я в ванной свою новую телку, так любезно предложившую мне услуги своего тела. Господи, эта девчонка безнадежно неисправима! Ходит и натыкается на дверные косяки, но ведет себя как гордая королева моего мира – присутствие посторонних в моей жизни не допустимо для неё. Она единолично заправляет моей жизнью. Мной. И я не могу сказать, что мне это не нравится.

Убедившись в отсутствии улик, обличающий мою сущность мудака, Майя взбешенная и разгневанная возвращается в спальню, захлопнув за собой дверь с такой вызывающей яростью, словно от этого щелчка зависит появление посторонних девиц в моей спальне, связь с которыми эта сучка с удовольствием мне бы приписала. Разгоряченная и разгневанная, голубоглазая нимфа отрывисто дышит, то и дело задумчиво облизывая свои губы – она всегда так делает, разрабатывая гениальный план в своей головушке.

– Ты еще не смотрела в шкафу и под кроватью. – Пытаюсь взять её на слабо. Перевести все в шутку и как-то развеять это гнетущее напряжение, что убивает меня и смягчить презрение, источаемое моей девочкой.

Она высокомерно хмыкает, даже не удосужившись ответить мне какой-нибудь колкостью или саркастичной шуточкой, как это обычно бывает при наших мелких ссорах. Майя подходит ко мне почти вплотную и вместо привычного жара и волнения, вызванных ее близким присутствием, у меня по коже бегут мерзкие и отвратительные мурашки и где-то на спине проступает ледяной пот. Она, блять, на меня даже не смотрит, воспринимая моё присутствие как временную трудность. В то время как я поглощаю жадным взглядом каждое движение ее тела, к которому мне страстно необходимо прикоснуться, каждый ее вздох, впитывая ее выдохи вместе с новой порцией кислорода. Я облажался гораздо сильнее, чем предполагал. В лучшем случае, Майя заставит меня умолять о возможности коснуться её. В худшем, больше никогда к себе не подпустит.

Разве не этого я добивался? Полное презрение и чистая ненависть порожденная болью во имя лучший жизни для Майи без меня. Вместо этого сегодняшний день превратился в сущий ад на земле, где я собственными руками обижал эту прекрасную девушку и смотрел на её страдания. Нет ничего хуже, чем непонимание и боль в чистейших небесах моей девочки. Разве что слезы и тихие рыдание, которые я слышал за закрытой дверью её библиотечной коморки. Уже тогда я едва не сдох и понял, что на самом деле натворил.

Любовь Майи ко мне сильнее всего дерма, что я обрушил на неё. Возвращение чертовки ко мне красноречивее любых слов.

Чертова стерва распахивает шкаф с моими вещами и бесцеремонно раздвигает мои футболки и рубашки на вешалках в стороны, добираясь до задней стенки шкафа, снова ничего не обнаружив. Остается невозмутимо спокойна, не позволяя себе разочарование – она страстно желала поймать меня с поличным, чтобы оправдать всю свою боль и унижение, что я обрушил на неё, потопив меня в правдивости своих слов. Но в разрез с собственными поступками Майя берет рукав моей рубашки и подносит к своему лицу блаженно вдыхая запах моего тела, что впиталась в ткань. Она жадно дышит, впившись в этот клочок ткани, словно восстанавливая в своей голове образ менее жестокого Харда. Горячая волна нежности и любви к этой девчонке захлёстывает с такой силой, что в груди нещадно горит. Я поджимаю губы, подавляя сладостный стон от увиденной картины и на секунду оседаю на краю постели. Хорошо, что Майя стоит спиной ко мне и не видит насколько низко я пал.

Она расправляет мою одежду и аккуратно закрывает двери, оберегая образ Тома Харда, через насмешки и злость который проявлял свою покорёженную любовь, запирая ее в деревянной коробке. Собственными руками я практически заживо похоронил все то хорошее, что было между нами.

Майя резко оборачивается, вспоминая о последнем возможном тайнике и подходит к постели с правой стороны. Она встает на колени и заглядывает под кровать, придерживая одеяло рукой, что, свисая, закрывает ей обзор. Не знаю, что ей удалось найти, но меня моя девочка определенно радует открывавшимся видом на её очаровательную задницу, что ищет себе приключений. Желание отвесить несколько смачных ударов по её упругой попке настолько остро ощущается, что ладони пульсируют, а кончики пальцев яростно покалывают. Еще бы я не отказался трахнуть её прямо в этой позе, когда задница этой сучки безобразно выделяется, а сама она наполовину под кроватью, скребет ноготками паркет и отрывисто стонет, пока я вдалбливаю в неё простую истину своего понимания любви. Нет, слишком рано! Своё ублюдское поведение даже хорошим перепихоном не исправить. Здесь нужен тонкий и изящный подход, когда любящий парень залечивает раны своей любимой, готовый на немыслимые поступки. Ну, я могу изящно ее трахнуть – и это плохая идея.

Из грез моей грязной фантазии Майя возвращает меня в суровую реальность, где я – облажавшийся идиот, незаслуживающий ни шанса на прощение, а она – вся моя жизнь. Льюис выпрямляется и сидя на коленях, отбрасывает свои влажные волосы с лица, только потом встает.

– Ты действительно думала, что я приведу сюда какую-то левую телку? – Хочет или нет, но поговорить нам придется. Мне нужно, чтобы она сказала мне хоть что-то. Что угодно.

– Ты же позволил какой-то девке совать себе язык в рот, почему другая не может залезть тебе в штаны? Это же ты, Хард. – Прежние добрые насмешки Майи трансформируются в метательные ножи, которые она изящно и легко вонзает в моё сердце. Льюис может быть по-настоящему жестокой, когда этого захочет!

– Сколько ты выпила? – Складываю руки на груди, требуя ответа.

– Пьяные бутылок не считают, – она довольно лыбится и копируя мои действия в ответ также скрещивает руки подтрунивая надо мной и одновременно раздражая. Хорошо, я согласен быть её объектом для насмехательств, лишь бы она перестала убивать меня своим презрением и не преступностью. Я безнадежен!

– В ресторане я выпила одну бутылку шампанского – лечит разбитое сердце на раз. – Судорогой сводит лицо и невидимые потоки боли исподтишка нападают на моё тело, пытаясь отомстить за Майю. – Посидела, опьянела и подумала, что мне нужна еще одна бутылка игристого для души, кто-то ведь должен позаботиться и о её ранах. – Пьяная непринужденность в словах моей девочки болезненным эхом отдаётся у меня в груди, разрывая сердце на мелкие кусочки. Я несколько раз моргаю, скрывая едкие капли слёз. Она – причина всех моих пробудившихся чувств, благодаря которым моё сердце вновь забилось полное любви. Ради бога, Хард, не скатывайся в сентиментальность, ты еще не знаешь с кем она провела этот вечер – эта жгучая, как клеймо на коже, мысль отрезвляет, а ревность выталкивает ненавистные ей слюнявые нежности.

– Третья бутылка была для закрепления первых двух и на какое-то время я забыла, что ты отравляешь мне жизнь, Том. – Льюис подбирает свою опустевшую бутылку из-под шампанского и запускает ею в меня, попадая в ноги. Спасибо, что не в голову. Её взбудораженное поведение никак не вяжется с той моей Майей. Она всегда спокойная и степенная. Позволяет себе вспыльчивость только когда я ее доведу, во всех остальных случаях терпит меня или затыкает своими колкостями. Сейчас девушка передо мной – это разъяренная, голодная львица, желающая искупаться в моей крови.

– Потом действие алкоголя стало постепенно рассеиваться.

Только эта сучка может заявиться ко мне пьяная домой посреди ночи со свиданки в компании какого-то левого хрена и изливать мне душу о своем путешествии, требуя жалости.

– И мне стало интересно узнать, чем же мой, – стоит её губам только проговорить, что я принадлежу ей, как дрожь проносится по моему телу бешеными импульсами, заставляя вздрогнуть, конечно это не остается без внимания чертовки, – дорогой малыш занят? – Майя топчется на месте как невинная школьница, хотя в ней невинности как во мне романтика – давно не существует. Она намеренно плотнее соединяет свои бедра, заставляя меня смотреть на то что скрывает её платье и тонкая ткань нижнего белья. – Хотя в течении вечера я делала всё, чтобы избавиться от мыслей, связанных с тобой! Но я девушка. У меня есть свои слабости. – Её хрупкие плечики едва заметно подрагивают, а губы предательски дрожат. – Ты – моя слабость, Том. – Чистый взгляд, полный искренней любви въедается в меня, выворачиваю мою душу наизнанку. Подобный разговор уже, однажды, состоялся в моей спальне и Майя сказала, что мечтала встретить хорошего и заботливого парня, но что-то пошло не так и судьба подкинула ей меня. Я готов упасть перед ней колени, к тому же, мне не в первый раз, но остатки моей сущности ублюдка несгибаемы.

Мне нравится, как она ненавидит меня, но в то же время захлебывается от желания и любви. И я вынужден признать, что Майя весьма изящно обходит стороной и не затрагивает тему её компании на этот вечер.

– Ты не заслуживаешь меня, Хард.

Даже не буду пытаться спорить с этим утверждением, потому что она права.

– Ни меня. Ни моих чувств. Ни моей любви. Ни-че-го. – Отсутствие моей реакции на ее признание, выбивает у Майи почву из-под ног, и она превращается во что-то пугающее и опасное. В девушку, готовую на преступление в состоянии аффекта. Но всё это вместе в разы лучше ее презрения, поэтому я стою и тупо ухмыляюсь как жалкий идиот, что находится на пороге прощения своей девочки. Еще немного ярости и её гневные фразочки сменятся стонами.

– Ты меня не боготворишь…

– …боготворю, особенно когда ты подо мной, изнывающая от желания. – Яркие образы её обнаженного тела и того, что я могу сделать с ней, замаливая свои грехи единственно доступным мне способом, мешают сконцентрироваться.

– Отношения не строятся только на сексе, Том. – Тело Майи ходит ходуном – так обычно трясется моя постель, когда я трахаю её – то ли от злости, то ли от желания, тяжело разобрать.

– Не знал, что мы на лекции, Льюис, – её передергивает от моего самодовольного тона и вибрация её тела усиливается. Мне стоит заткнуться и прикусить язык, если я хочу добиться снисхождения и никогда больше не терять её.

– Значит если я скажу тебе, что пришла порваться с тобой ты не расстроишься, Хард? – Очаровательно-легкая улыбочка Майи как лезвие ножа полосует мне сердце, что так нелепо оказалось в плену этой стервы. – Ну и славно, – она всё также мило улыбается, умело скрывая вернувшееся презрение в обнимку с превосходством. – Потому что я переживу наше расставание, а вот ты, – указывает на меня пальцем, сосредотачивая буквально внимание целой вселенной на моём жалком и бессмысленном существовании без неё, – нет. – И коварная ухмылка победительницы лениво растягивается на ее губах. У меня стынет кровь в жилах только от одной мысли о её уходе. Майя рассматривает меня с наслаждением, не скрывая удовлетворения, что приносит ей мой потерянный вид.

Очнись, Хард, ты ведь этого и добивался! Еще несколько оскорблений и они доведут её. Финишная прямая в ваших отношениях, которые не должны были существовать и здравствуй прежняя жизнь свободного парня!

Проблема в том, что я хочу наши отношения. Хочу прожить свою бессмысленную жизнь с ней. Хочу Майю. Всегда.

– Не хочешь спросить с кем я провела этот вечер? – Мой взгляд стекленеет, и я смотрю на эту девчонку, что убивает меня и одновременно заставляет чувствовать себя живым, до помутнения во взгляде и полного осознания происходящего. Грёбаная сучка! Секунду назад она строила из себя невинного ангела, чьих чувств я не достоин, а сейчас дьяволица во плоти, манипулирующая мной как ей заблагорассудится. Она не собирается расставаться со мной – ей была важна моя реакция на саму эту возможность.

Мягкой и завлекательной походкой обольстительницы, Майя подходит вплотную ко мне и осуществляет моё первое желание в целом списке того, о чем я мечтал с момента ее появления в моей спальне: прижимается своим телом к моей груди и даже сквозь ткань платья я чувствую прикосновение её вызывающе торчащих сосков. Стоп, неужели она без лифчика? Но чертовка вытесняет эту незначительную мысль из моей головы, покрывая мою шею влажными поцелуями, которых слишком мало. Их недостаточно. И мимолетное прикосновение её губ, перемешавшихся с запахом алкоголя, что ложатся на мою кожу – пытка. Майя завлекательно трется своей грудью о мою, отчего её соски безобразно твердеют все сильнее.

– Только не говори мне, что ты ходила в ресторан… без лифчика? – Я задыхаюсь от собственных мыслей, представляя, как она разгуливала с другим в таком виде, одновременно строя план по отмщению этой сучке.

Грубо хватаю её за талию и требовательно разворачиваю к себе спиной. Ощущения меняются вместе с положением наших тел и затуманивая ясность моего ума. Майя прижимается своей задницей к моему ноющему паху и специально прогибается в пояснице, надавливая на мой бедный член.

– Ладно, я не буду этого говорить, – тихо мурлычет себе под нос, хихикая как маленькая девчонка. Она меня провоцирует, чертовка! Наощупь нахожу и расстегиваю молнию на платье до видимости очертаний бюстгальтера, которого нет.

– Майя… – я хриплю, пытаясь справиться с гневом и ревностью, перехлестнувшихся в одну волну. В опровержение увиденного, кончиками пальцев касаюсь гладкой кожи на спине, поглаживая её лопатки. Она замирает и притихает, и реакция на мои ласки усмиряет мой пыл.

– Скажи спасибо, что я надела другую часть нижнего белья, – Майя прикрывает глаза и заливисто хохочет как малое дитё, а вибрации её смеха приятным гулом собираются на сердце.

– Ни хрена не смешно! – огрызаюсь и лезу под подол её платья, ощупывая наличие этих безобразно тонких трусиков на жалких ниточках.

– Ходить без трусиков я позволяю себе только, когда собираюсь к тебе. Но сегодня я не планировала встречаться с тобой, поэтому прости, малыш. – У меня едва ноги не подкашиваются, когда Майя так внезапно вспоминает о милом прозвище, что наградила меня и бесконтрольными движениями я обшариваю её тело, спрятанное под одеждой, прикоснуться к которому граничит с помешательством. Льюис блаженно лыбится и хихикает, потешаясь над моим нетерпением немедленно раздеть её и наслаждаться любимым мною телом. Мне приходится взять себя в руки и напомнить, что эта чертова сучка издевалась надо мной весь вечер, манипулировала и испытывала мою стойкость, прекрасно зная, как я бешусь от одной только мысли о том, что она может хорошо проводить время с другим. Решаю проучить её самым действенным способом: мои руки виснут вдоль туловища, а сам я почти отстраняюсь и мое тело больше не служит опорой для Майи. Не видя выражения её лица, каждая клеточка её оскорбленного тела возмущенно замирает в непонимании. Я наблюдаю и жду, стараясь дышать как можно размереннее. Ни она одна здесь может контролировать себя!

Незначительным движением головы Майя косится на мои руки, заставляя моё сердце ликовать от тупого счастья. Отказаться от моих прикосновений – выше её сил. Она хватает меня за кисть левой руки и дергает вперед, отчего моё тело впечатывается в её без возможности существования пространства между нами и еще ближе, хотя это уже невозможно, льнёт ко мне, изголодавшись по ласкам. Бесцеремонно и требовательно Майя просовывает мою руку себе между ног и в тот момент, когда мои пальцы надавливают на ее клитор через тонкую ткань трусиков, она испускает первый стон, который я мечтал услышать целый вечер. Опять она командует моими движениями, показывая, что делать с её телом – это неправильно. Я и без неё всё прекрасно знаю. Льюис безобразно трется о мой пах, пока мои пальцы лишь ощупывают её через влажные трусики. Я обнимаю за талию свою девочку и по мере того как моя ладонь изучающе скользит по её напряженному телу, подбираясь к груди, задевая выпирающиеся соски, влажность на трусиках этой чертовки стремительно увеличивается и остается на моих пальцах, проступая через ткань. Она подергивается в моих объятьях, как это часто бывает перед надвигающемся оргазмом и застывает на месте без движений. Только липкое возбуждение этой провокаторши стекает по бедрам.

Майя переводит дыхание и отстраняется от меня, получив желаемое. В моей душе – до её появления в моей жизни я даже не знал, что она у меня есть – клокочет ноющая боль. Я отказываюсь верить в то, что это негодница меня использует с одной целью. Потому что подобное отношение позволено только мне? Примерно то же самое всегда испытывала она, когда я брал, но ничего не отдавал взамен. И сейчас моя девочка стоит ко мне спиной, а я мысленно умоляю её обернуться и вернуться ко мне в объятья. И я никогда больше не отпущу её. Не причиню боль, даже которая служила во имя её спасения и избавления от меня.

Услышав мои беспомощные мольбы безнадежно влюбленного человека, Майя сжалившись над моим терзающемся сердцем, оборачивается и порывисто возвращает нашу близость. Она толкает меня к кровати, и я подчиняюсь всему, чего желает эта чертовка. Я оседаю на постели, а Льюис забирается ко мне на колени, игриво перебирая мои волосы.

– Том… – её горячее дыхание обдает меня жаром, и я прикрываю глаза от наслаждения, забыв о том, что демонстрирую самоконтроль. – Он трогал то, что принадлежит тебя. – Майя целует меня в ямочку за ухом, покрывая напряженные вены на шее мокрыми поцелуями, нетерпеливо ёрзая своей задницей у меня на коленях, тревожа мой бедный член. За её ласками я не сразу соображаю и улавливаю смысл сказанного: кто-то прикасался к ней? Меня обдает ледяным потом, возбуждение притупляется, сменяясь страхом и яростью. Если ее губы, которые принадлежат мне, целовали кого-то кроме меня и сейчас прикасаются ко мне, я задушу ее прямо в постели и закапаю её очаровательный труп на заднем дворе, и каждый день буду приносить ей цветочки… чтобы помнила о моей доброте.

Майя игнорирует мою реакцию, но кожей чувствую, как ее губы расплываются в ехидной улыбочке дьяволицы. Она издевается надо мной. Заставляет мучиться в догадках и сходить с ума от неведения, лишний раз доказывая себе, что я окончательно погряз в отношениях с ней. Свои провокационные заявления она заглаживает нежными поцелуями с примесью боли. Зубами оттягивает мочку уха и подбирается к моим губам, очерчивая контуры подбородка и целует меня так, как никогда раньше, поглощая всего меня, желая оставить яркое клеймо моей принадлежности ей. Эта чертовка стонет мне в губы, проникая своим языком мне в рот. На мою территорию. Делает то, что обычно делаю я.

– Том, давай как тогда в доме братства? – Льюис держит моё лицо в своих ладонях и лихорадочным взглядом смотрит мне в глаза. Я знал, что алкоголь раскрепощает людей, но, чтобы до такой степени? Девушка на моих коленях, требовательно заявляющая чего хочет в сексе – это Майя из моих самых темных и грязных фантазий.

Она спускает тонкие лямки своего платья и обнажает свою грудь, что находится на одном уровне с моим ртом. Господи, дай мне терпения! Воспоминания вырисовываются в моей голове о нашей первой интимной связи на уровне фиктивных отношений, когда эта скромница, изнывая от желания, заставила меня попробовать её грудь. Тогда я познал, что мои губы на её груди – главная слабость Майя.

Изящная, объемная грудь лихорадочно вздымается и опускается. Набухшие соски требовательно торчат в мою сторону.

– Том… – Майя скулит от нетерпения, а ее скулеж отдаётся у меня в паху. Кончиком языка небрежно задеваю правый сосок, словно пробуя на вкус. Мою девочку перетряхивает. Накрываю ртом её грудь и зажимаю губами раскрасневшийся сосок, в награду получая сбивчивые стоны. Она расцветает под моими губами, а ее грудь словно набухает от каждого нового прикосновения и поцелуя.

– Потише, малыш, – Майя оттягивает мою голову за волосы и заставляет взглянуть в её выразительные голубые глаза, объясняющие причину изменения в её теле. Поэтому она такая неудержимая, бешеная, саркастичная и требующая секса – гормоны расшалились в преддверии «тяжелых» дней. У меня есть уникальная возможность, пока ей ещё можно, вытрахать из этой сучки всю дурь, что изводит меня каждую секунду моей жизни.

Припадаю к груди Майи, покрывая мелкими и обжигающими поцелуями каждый сантиметр её мягкой кожи. Кружу языком вокруг розовых сосков, уделяя внимания двум половинкам, разрываясь от желания обхватить всю её своими ласками. Мягкая и податливая грудь идеально ложится в мой рот. Льюис тяжело дышит, поднимается и опускается на моих коленях, отчего её грудь скачет туда-сюда и бьётся о мои губы. Мешаю нежные поцелуи вокруг светлых ореольчиков с покусываниями вызывающе торчащих сосков, получая в награждение удушливые стоны. Капли пота от напряжения, что стекают по шее, остаются на моих губах. Майя зарывается пальчиками в мои волосы и практически вдавливает моё лицо в свою грудь, чему я совершенно не против. И пока мой рот отвечает за ласки её груди, забираюсь в её влажные трусики и едва дотрагиваюсь до клитора.

– Том… – Майя вскрикивает и замирает, давая первой волне наслаждения затмить её сознание. Она прикрывает глаза и начинает усиленно работать бедрами, изящно скользя вдоль моих пальцев, что липнут от её влаги. Влажные волосы моей чертовки разбросаны и растрепаны. Она прогибается вперед и плотно стискивает бедра, откидываясь назад в порыве экстаза так резко, что я еле успеваю поддержать её под поясницу. Льюис обмякает в моих объятьях и крепко обнимает за плечи, прижимаясь мокрой грудью к моей щеке. Я слышу бешеное биение её сердца, чьи удары потихоньку возвращаются в привычный ритм.

– Один смысл твоего существования сменился на другой. – Язвительный тон Майи заставляет меня напрячься и ощетиниться. – Раньше твоей целью было трахнуть как можно больше телок, – с моих колен она перебирается на постель, – сейчас твоё единственное стремление – доставлять удовольствие только мне. – Дьяволица в обличии моей скромницы лежит за моей спиной на постели и самодовольно хихикает, наслаждаясь своей властью. Пропитанные ядом слова этой чертовки отравляют мне кровь в жилах.

Я вскакиваю на ноги и смотрю на эту гребаную сучку с высоты своего роста, что ехидно ухмыляется, развалившись на моей постели, саркастичная, ненавидящая меня, но все равно желанная мной и дико сексуальная. Майя поправляет лямки своего платья, пряча от меня свою грудь. Черт возьми, она провоцирует меня, а я с каждой секундой хочу ее всё сильнее. Льюис обсматривает меня помутневшим, соблазнительным взглядом, прикидывая в своей головушке со своими чертями как максимально использовать меня в своих сексуальных фантазиях. Но здесь только я могу использовать её тело, а не наоборот! Или нет?

– Хочешь мои губы, Том? – Мучительница моего сердца соблазнительно облизывает кончиком языка свои приоткрытые губки и очерчивает их контур большим пальцем. У меня болезненно тянет в паху, и я машинально прикрываю его ладонями, оттягивая джинсы, пытаясь снизить давление на своего страдающего дружка.

– Конечно, хочешь. – Лихорадочная дрожь смертельно больного человека проносится по моему телу, и я смотрю жадным взглядом на блядские губы чертовой стервы, которая прекрасно знает о всех моих желаниях. – Всегда хотел. – Конечно, твою мать! Я хотел поиметь её ротик сразу после нашей первой ссоры в отместку за все оскорбления и колкости, что она обрушивала на мою голову. А сейчас Майя самолично предлагает трахнуть её чересчур болтливый ротик. Конечно, я хочу!

Подрываюсь с места и не помня себя от раздражения и гнева, что эта девчонка всколыхнула во мне, стаскиваю её с постели и ставлю на колени. Майя не противится и не сопротивляется, смиренно принимая позу, в которую я ее посадил и глядит на меня чистым и невинным взглядом, готовая к воплощению всех моих фантазий. Эта не та девушка, что секунду назад потешалась надо мной – это та Майя, что краснела только от одной мысли о том, чтобы оказаться передо мной на коленях, вместе с тем желая доставить мне удовольствие. Что с ней происходит?

Она сидит на коленях, положив ладони на бедра и ждет, когда ей разрешат приступить к делу. Я несколько раз моргаю как ослеплённый баран на дороге и торопливо пытаюсь расстегнуть штаны, но пальцы не слушаются… Обезумевший от любви идиот, не способный снять штаны!

– Давай я помогу, малыш, – Майя привстает на колени и подползает ко мне. – Здесь нужны женские ручки, – и наблюдая за мной исподлобья, расстегивает кнопку на джинсах и ширинку. У меня холодеет и одновременно горит внизу живота от одних незначительных прикосновений этой шалуньи. Она стягивает с меня джинсы и придерживаясь за мои бедра, оттягивает резинку трусов, оставляя влажную дорожку из поцелуев на линии бедер. Я хриплю от удовольствия находясь на грани между мольбой наконец-то коснуться меня и приказом, требующего прекратить эти пытки.

Почувствовав, что я полностью под её контролем, Майя стягивает с меня боксеры куда-то на икры, поверх скомканных джинсов. Моя испорченная девчонка с нежностью и тихой страстью смотрит на меня и слегка приоткрывая свои влажные губки, начинает ласкать меня, не сильно обхватывая головку члена и сладко посасывает как любимую сладость. Я и раньше пробовал ее ротик, но сейчас все иначе. Ощущения острее и ярче. Дыхание застревает у меня в груди, и я прикрываю веки от движений её горячего языка. Все что не помещается, Майя обхватывает рукой и вкупе со своим безумно идеальным ротиком медленно доводить меня до исступления. Но мне мало этого. Собираю её волосы в небрежный хвост, наматывая на руку и кладу ладонь ей на затылок, слегка надавливая, заставляя глубже принять меня. От быстрого движения моих бедер она давится и капли слёз стекают по её щекам, а я бережно стираю их большим пальцем. Мои тихие, гортанные стоны ускоряют движение её ротика, и она начинает безумно быстро сосать, с упоением наблюдая за моим наслаждением.

– Моя девочка, – поглаживаю румяные щечки Майи. Она несколько раз проходится по всей длине языком, наслаждаясь лакомством, выбивая почву из-под ног своим вульгарными действиями. Я не учил её этому – она сама пробует всё новое, чтобы доставить мне наслаждение. Твою мать! Четкое понимание, что голубоглазая нимфа полностью отдаётся во власть моих грязных фантазий, претворяя их в жизнь, накрывают меня с головой вместе с оргазмом. Обильно кончаю ей в рот, и она принимает всё до последней капли.

Малышка оседает на коленях и все также лицезрея мой удовлетворенный вид, стирает капли моей влаги со своих пухлых губ и остатки слизывает. Она прекратит сегодня издеваться надо мной?

Я протягиваю ей руки, чтобы помочь встать, но она высокомерно вздергивает подбородок и поднимается сама. Ну, конечно, как же, разве примет она мою помощь после того, как я поставил её на колени.

– Можешь смело ставить галочку в своем списке грязных желаний. – Вот же сучка! Она элементарно мстит мне моим же способом, выставляя меня похотливым ублюдком, которому требуется только одно хорошенькое женское тело и ничего больше. Майя использует себя и своё тело против меня, и признаться, делает это виртуозно.

– Не запутайся в штанах, Хард, – Льюис заливисто хихикает и подходит ко мне, игриво задевая кончиком носа мой подбородок. Пьяная и веселая Майя нравится мне больше, чем та незнакомка девушка с чьих губ слова стекают словно яд.

Своим телом она подталкивает меня к постели и толкает в грудь, и с грацией туши я валюсь на пружинистый матрас, пока эта чертовка спокойненько разглядывает меня как жертву. Вот кто я сегодня для неё – жертва. Майя снимает свои трусики, так просто, без прежней тени стеснения и запрыгивает на меня сверху как обезумевшая наездница с Дикого запада. Приподнимается и заученными движениями, придерживая мой член, направляет в свою влажную плоть и резко опускается. Я стискиваю челюсти до неприятного скрежета зубов, позабыв о том какая она узкая – всегда. Майя ёрзает и виляет своей задницей, удобнее устраиваясь, терроризирую мой пульсирующий член. Господи, женщина, ты не на стуле сидишь!

– Мне нужно чем-то собрать волосы. – Она остается такой собранной и спокойной, в то время как я лежу под ней и страдаю от желания вновь испытать этот немыслимый всплеск эмоций и ощущений.

Майя подается вперед: открывает верхний шкаф и достает оттуда резинку для волос. Она все время была у меня? Эта чертова стерва оставляла в моем доме свои вещи, всегда зная, что вернется сюда – мне нравится эта мысль. Жить вместе. Несмотря на то, что я вбил себе в голову мысль о том, что Майе будет лучше без меня. Льюис не позволяет мне уцепиться за эту насущную проблему и резво выпрямляется, и снова тревожит мой дрожащий член внутри неё.

– Ты же знаешь, что сидишь на моем члене? – приподнимаю голову и обсматриваю эту шаловливую девчонку помутневшим взглядом, пока она собирает свои волосы в небрежный пучок. И снова дергает задницей, заставляя меня потеть от острой необходимости поиметь её. И эта её отстойная привычка игнорировать мои вопросы!

– Ты – мой личный трон, – фраза, которую я впервые сказал Майе в её спальне во время зимних каникул!

Чертовка попрыгивает на мне и посмеивается своей детской выходке, испытывая мое терпение и наслаждаясь моим плачевным положением. Эта девчонка конкретно перепила и позволяет себе ужасно бесстыдные вещи! Не могу сказать, что я против.

Льюис грациозно прогибается в пояснице, склоняется к моим губам, желающих поцелуя, приподнимает свою задницу и резко опускается, глубоко насаживаясь на мой член.

– Черт, Майя…

Пот выступает на лбу и груди от жуткого напряжения, что дает мне тесное гостеприимство моей узкой девочки. Она лежит на моей груди, целует мою шею, приятно покусывая и посасывая кожу, и размеренно двигается.

– Громче, малыш, – горячий, низкий шёпот Майи возле уха обжигает и парализует меня. – Я хочу слышать твои стоны. – Она покусывает мой подбородок и ускоряет ритмичность своих движений, лихорадочно опускаясь, полностью впуская меня в себя, и приподнимается, почти полностью выпуская, усиливая покусывания. Я рычу, и тихие стоны срываются с губ испуганным лепетом ребенка. Еще никогда я не был так обнажен перед девушкой, позволяя управлять мной.

Майя сбавляет темп и требовательно кусает мой подбородок, вынуждая меня стонать как жалкого пацана, что никогда раньше не испытывал подобного. Она улыбается моим глухим рычаниям и в награду возвращается к ритмичному темпу, когда её задница безобразно шлёпается о мой пах. Я истекаю потом, предвкушая свой пик наслаждения. По телу проносится крупная дрожь: мой член подергивается внутри, изливаясь в неё, а гортанный стон тонет в поцелуе с моей девочкой. Что-то липкое и горячее стекает по моему члену – мои стоны довели Льюис до оргазма. Черт возьми!

Сердце Майи, что безоговорочно принадлежит только мне, грохочет в грудной клетке, а загнанное дыхание свидетельствует о полученном удовольствие. Она выпрямляется, а я сажусь следом и крепко обнимаю её за талию, боясь, что она исчезнет если я буду недостаточно близко к ней.

– После всего, что я сделала, могу со спокойной душой и бросить тебя. – У меня холодеет сердце, покрываясь корочкой льда. Хватаю её за шею и заставляю смотреть в мои обезумевшие от гнева и боли глаза, тихо шепча в её губы:

– Никогда, блять, так больше не говори. – Моя злость граничит с истерией.

– Я пошутила, Хард. Как я смогу оставить тебя, если ты без меня не сможешь? – Она всегда об этом знала? И сегодня, когда я искусно разрушал всё прекрасное, что построила эта девушка, полюбившая меня?

Льюис бегло чмокает меня в губы и даже этого мне достаточно, чтобы поверить ей. В отличие от меня, Майя никогда не причиняла мне боли. Никогда.

– У тебя хреновое чувство юмора, Льюис!

– Хотя, не будь ты так хорош в сексе, я все-таки бы тебя бросила, Том. – Двигаю бедрами, напоминая ей о своем присутствии. Она ахает и глаза ее загораются от желания. Теперь пришло моё время мучить и пытать её ласками, самое страшное, что ничего из этого мне не нужно. Я просто хочу её.

Помогаю Майе избавиться от платья плотно прилипшего к влажному телу и перебрасываю её на свободную часть постели. Она привстает на локтях и наблюдает за моими отчаянными попытками окончательно избавиться от штанов и боксеров, довольно похихикивая над моей нерасторопностью. Мне не хватает сил злиться на неё и вместе с тем эта девчонка вызывает во мне такую бурю эмоций, что я готов взорваться.

– Иди ко мне. – Майя томно улыбается и как тогда в доме, в который она сбежала после бурной ночи, тянет ко мне руки. Не заставляю её ждать и вдавливаю дрожащее тело в матрас. В жадном поцелуе накрываю её губы, высасывая весь воздух, напоминая ей что она только моя. Крепкой хваткой держу малышку за шею, наслаждаясь губами, принадлежавших только мне. Поглаживаю её бедра и чувствую, как напрягаются мышцы живота. Она постанывает мне в губы и вертится на месте, требуя большего.

– Том…

Майя находит мой член и просто без разрешения, направляет в свое изнывающее и влажное лоно. Я вхожу в неё медленно и плавно, поглаживая внутреннюю сторону её бедер, растягивая сладкое удовольствие. Негодяйка запрокидывает голову и стон наслаждения застревает в груди, когда я добираюсь до тонко чувствующей женской точки внутри. Только минуту назад я был в ней, а она уже опять тесная и узкая. Толкаюсь бедрами вперед, растягивая её. Льюис подмахивает бедрами, позволяя мне ещё глубже проникнуть в неё и сорвать с её искусанных губ стоны, что звучат мелодией для моих ушей.

Я нахожу подходящий для нас обоих ритм и придерживая Майю за талию, плавно двигаю бедрами, поглаживаю ее дрожащий животик и стимулирую большим пальцем клитор, усиливая ощущения. Она мечется по постели и сжимает простыни. Собранные волосы растрепались и прилипают к влажной шее. Склоняюсь к лицу голубоглазой нимфы и пятерней откидываю мокрые пряди, целуя шею, ключицы, пытливо терзая губы.

– Скажи, что тебе хорошо со мной, Майя, – неразборчивый шёпот на грани отчаяния сливается воедино и тонет в грязных шлепках наших потных тел. И в ответ на мою просьбу она протяжно стонет. Но я хочу услышать это!

– Скажи! – Требовательно вдалбливаюсь в неё жесткими и грубыми толчками, покусывая шею, на последнем издыхании, готовый кончить раньше неё.

– Мне хорошо с тобой, Том. – Ответ заглушается громким стоном и Майя выгибается дугой, несмотря на давление моего тела, подергиваясь в мелких спазмах. Ну почему это так упоительно смотреть на то, как она трясется подо мной от оргазма? Она плотно обхватывает меня ногами и обнимает за плечи, притягивая к своим губам. Меня пронзает острая волна наслаждения и мои зубы смыкаются на груди чертовки, оставляя красные отметины. Второй раз за вечер я изливаюсь внутри Льюис, обессиленно лежа на ней.

Обладательница моего сердца перебирает мои мокрые волосы и кончиками пальцев вырисовывает незамысловатые узоры на моей спине, погружая в состояние блаженного транса и как маленький мальчишка я впервые засыпаю на груди у Майи…

Тихие стоны доносятся до моего слуха, и я открываю глаза, не соображая где нахожусь и который сейчас час. Привстаю на локоть и моргаю. Всматриваюсь в темноту, разглядывая очертания собственной спальни. Рядом лежит Майя, и за одну секунду пробуждения я вспоминаю всё, что произошло в моей комнате часами ранее. Вместо ожидаемых счастья и трепета, в душе поднимается невыносимая печаль, отменно приправленная страхом.

Майя спит на левой стороне постели, потому что она спит исключительно только с этой стороны, а я всегда любезно ей позволяю. Она завернута в простыню и крепко прижимает уголок своего одеяния к груди, ища защиты как маленький ребенок в крепких объятьях с игрушкой. Малышка прячется от своих кошмаров, одолевающих её каждую ночь и о которых я даже не подозревал. А она никогда не говорила, потому что я был слишком занят собой, чтобы обратить внимание на переживания, боль и тревоги моей девочки, терзающие её по ночам.

Моя девочка мечется по подушке, лежа на спине. Крупные капли пота стекают по шее и впитываются в пуховую подушку. Глаза яростно бегают под закрытыми веками с трудом поспевая за сменяющимися картинами, что рисует её жестокое воображение. Майя постанывает, хнычет как ребенок, не осознанно ожидая помощи и защиты.

Я ложусь ближе к Льюис, рассчитывая, что одно моё присутствие излечит её муки и крепкий сон унесет все её тревоги. Но это глупая чушь, придуманная для красивых, любовных романов, чтобы хорошенько заработать на таких впечатлительных и чувственных особах, как моя девочка. Склоняюсь к ее лицу и обдуваю её влажный лоб и щеки, заботливо стирая капли пота подушечками пальцев. На одно мгновение Майя замолкает, почувствовав меня сквозь непробудный сон из кошмаров и призраков прошлого, и глухой, протяжный стон измученного существа вырывается из напряженной груди. Стон отчаяния и усталости ударяет меня по лицу, как острая, колющая пощечина и животные звуки трансформируются в имя: «Том». Меня обдает ледяным потом и мои глаза распахиваются от удивления. В полумраке Майя выглядит такой прекрасной и невинной, обремененной одной единственной и непосильной ношей, которую она не заслужила – любить меня.

Её бессвязное бормотание и тяжелые вздохи сменяются словами, обрывками фраз. Она зовет меня и впивается ногтями в матрас, словно пытается удержать хотя бы во сне. Моё имя слетает с её приоткрытых губ и пронзает на сквозь бесчувственный кусок плоти в груди, что научился чувствовать и любить только благодаря Льюис. В тихих стонах тонут недосказанные предложения и отдельные слова. Беспомощность убивает меня и единственное на что я действительно способен – это нежные и надежные объятья, которые помогут справиться моей девочке.

Я обнимаю Майю за талию и прижимаюсь щекой к влажному лбу. Она затихает, а бормотания приобретают более связное значение и находясь во власти глубокого сна, когда мир за закрытыми глазами и есть реальность, моя чертовка говорит фразу, которая обрывает всё в моей жалкой и никчемной душонке: «Том, не уходи!». По моему телу проносится лихорадочная дрожь и я сажусь на постели не в силах находиться рядом с девушкой, которая даже в собственных снах предана мне. Как и кошмары, порожденные мной. Моим уходом. Майя боится потерять меня, и я причина всех ее страхов и переживаний, что поселил в её спокойную и размеренную жизнь, ворвавшись как вихрь и уничтожив всё на своем пути.

Я получил желаемое. Жалкий спектакль из боли и мучений сработал отменно. Тогда почему мне так хреново? Ещё немного грубости и безразличия и эта девушка исчезла бы из моей жизни, оставив в напоминание о себе только разбитое сердце. Почему я не закончил начатое и не пошел до конца? Потому что я не смогу без неё…

Вытираю тыльной стороной ладони свои мокрые, от скупых слёз, глаза, впервые чувствуя неподдельную радость и счастье от проявления таких человеческих, но ранее незнакомых мне чувств. Возвращаюсь к Майе и с пылким стремлением разрушить кошмарные образы в её снах, обнимаю и укладываю её прелестную головушку себе на грудь, поглаживая мягкие волосы. Она недовольно отбрыкивается во сне, но становится спокойнее: её тело расслабляется, а стоны отчаяния больше не терзают мой слух и страдающее сердце. Только размеренное и ровное дыхание моей девочки на моей груди.

Утро начинается раньше обычного, хотя спорить с часами на прикроватной тумбочке бессмысленно. Майя лежит раскинувшись на всю кровать, как она обычно это делает, оставаясь у меня на ночь.

Аккуратно перекладываю руку Льюис со своей груди на кровать, сажусь и свешиваю ноги с постели, потирая сонные глаза. Голова трещит от тупой боли, а в висках нещадно и бешено пульсирует. Пьяные флюиды этой чертовки впитались в мою кровь, наградив легким похмельем или я окончательно захмелел от любви к девушке. Но всё это наглая ложь во имя спасения моего давно утерянного спокойствия, которого я навсегда лишился ночью после слов Льюис. Её кошмары прекратились, стоило милой головушке с чертями коснуться моей груди. Она ровно задышала и заснула крепким сном. Моя нежность и забота вытолкнули страхи и переживания моей девочки. На место моего спокойствия пришли обрывки беспокойных сновидений, которые словно передались мне от Майи через одно прикосновение. Но я мог ей помочь и это меня утешало, несмотря на головную боль и разбитое состояние. В конце концов, никто не может мне запретить припомнить этой чертовке всё, что мне пришлось пережить прошлым вечером, пока она терзала меня своим презрением и молчанием. Черт возьми! Я до сих пор не знаю с кем она так хорошо провела время! Эта мысль отрезвляет, и я вскакиваю на ноги как ошпаренный, порываясь немедленно покинуть спальню, пока не начал любоваться спящей нимфой.

– Черт! – выругиваюсь тихим шепотом, понимая, как комично и глупо я выгляжу без одежды и торопливо натягиваю спальные штаны, опустив необходимость принимать душ. Слишком поздно! Мирная спящая Майя овладевает всем моим вниманием, и я стою в изножье постели, наслаждаясь открывающемся мне видом: она перевернулась на правый бок и легкая простыня – её единственное одеяние – соскользнула с тела оголяя изгибы талии.

Загипнотизированный прекрасной картиной, обхожу стороной кровать и сажусь на самый край постели, боясь потревожить сон моей девочки. Ровное дыхание Майи приятно согревает мое перепуганное сердце, и я никогда бы не подумал, что спокойное и мирное дыхание может радовать меня сильнее всех её стонов наслаждения. Дрожащей рукой глажу рассыпавшие волосы по подушке, шею, лопатки. Нежно, затаив дыхание, поглаживаю спину, наблюдая как мимолетная рябь пробегает по расслабленным и сонным мышцам. Даже сквозь завесу сна тело этой негодницы знает и чувствует родные и любимые им прикосновения, и это буквально сносит мне башню от восторга. Я встаю на колени перед ней, безоговорочно признавая её власть надо мной, и покрываю её мягкую, бархатную кожу мелкими и влажными поцелуями. Пряди моих волос щекочут нежную кожу, отчего проступают мурашки, что неслыханно веселит меня и забавляет. Майя спит, но знает, что прикосновения и поцелуи принадлежат мне, и это круче всех проведенных вместе ночей: знать, что она чувствует меня и всегда ждет. Мне важен даже не секс с ней, а ее присутствие рядом со мной. Возможность гладить её мягкую кожу, ласкать чувственное тело. Ощущать её напряжение и волнение, и знать, что я тому виной.

Льюис ворочается на кровати и перекатывается обратно на спину, а жалкая простыночка съезжает еще сильнее, изящно раскрываясь передо мной. Я получаю наслаждение просто любуясь обнаженной, спящей девчонкой, не испытывая при этом страстного, животного желания трахнуть её – полагаю это новый уровень моей любви к этой чертовке.

Кончиками пальцев очерчиваю контур пупка, пока моя кисть не застывает над шрамами на левом боку. Перевожу тревожный взгляд на мягкие и спокойные черты лица Майи и контролируя возможную смену её настроения, едва ощутимо касаюсь неровных и выпуклых шрамов на коже. Она остается неподвижна, а дыхание не меняется и прикосновения подушечек пальцев я меняю на прикосновения влажных губ. Надеюсь, что мне удастся залечить её телесные раны и искупить вину за всю ту боль, что я постоянно причиняю. Потому что только ей известно какие шрамы я оставил на ее сердце своими ужасными поступками, а как скоро они заживут зависит только от меня.

Упираюсь ладонями в матрас и поднимаюсь на ноги, чувствуя груз ответственности за свои поступки перед девушкой, бросившей своё сердце под грязную подошву моей обуви. Прежде чем покинуть спальню оборачиваюсь и смотрю на Майю не в силах сдержать нежной улыбки. Если бы она заметила моё новое поведение, то засмеяла бы, отпустив пару шаловливых шуточек – это заставляет меня улыбнуться еще шире и приложить максимум усилий, чтобы свалить из спальни. Иначе, я начну целовать Льюис ноги.

Спускаюсь и захожу на кухню, зевая на ходу. Открываю кран с холодной водой и умываюсь. Мне необходимо взбодриться перед неизбежным столкновением с разъяренной фурией в лице протрезвевшего гения, который даже несмотря на свое страшное похмелье устроит мне разбор полетов. А я не готов к обвинениям, когда не могу на них ответить или припомнить косяки этой чертовки, которые могут уровнять чашу весов: мы оба будем в чем-то виноваты. Именно поэтому холодная вода помогает мне взбодриться и освежиться, отгоняя даже тупую головную боль, которая сменяется ясностью ума, напомнившей мне о хорошо проведенном времени Майи в компании левого хрена. Этот отравляющий факт будоражит и зажигает кровь в моих жилах от закипающей ярости и вся минутная нежность в спальне рядом с ней улетучивается как пыль.

Моя смекалистая башка работает хорошо, когда дело касается Майи и всевозможных доступных способов, благодаря которым эта стерва может хорошо провести время. И к моему величайшему сожалению и отвращению, я догадываюсь с кем она могла отправиться на встречу: не назло мне, а просто, чтобы забыть всё то дерьмо, что я обрушил на ее жизнь своим присутствием. И она всё равно вернулась ко мне, несмотря на все беды, что я привносил в её жизнь, Майя оставалась со мной. А я продолжаю поступать как последняя скотина и оправдываю этим все свои поступки. Ей этого будет мало. Льюис потребует красноречивых объяснений и жутко взбесит меня нескончаемым потоком своих вопросов: она будет пытаться узнать меня лучше и разобраться в потемках моей потерянной души.

Самое пугающее, что у меня действительно есть убедительные и весомые объяснения моего ублюдского поступка: «я хотела показать тебе неизменность своей сущности конченого урода, исчезнуть из твоей жизни и позволить жить без меня, но я не смог, прости».

– Проклятье! – За своими мыслями не замечаю, как вооружился всем необходимым для приготовления завтрака. Я готовил исключительно только для неё. Ожидая пробуждения Майи, готовка помогала мне отвлечься и справиться с этим неприятным ощущением пустоты, когда рядом нет этой нервотрепщицы. Хотя я отчаянно держался за мысль о том, что завтрак – исключительно моя прихоть и способ развлечься.

Ставлю на плиту чайник, сковороду, терпеливо дожидаясь пока та накалится, раздражаясь отсутствием Льюис. Если бы мне однажды сказали, что я буду трепетать перед встречей с девушкой, опасаясь её гнева, я бы дал этому идиоту в морду. Но я стою здесь на своей кухне и мое сердце бешено грохочет в груди, ожидая Майю как схода лавины. Зато я отлично делаю вид, что занят приготовлением завтрака и не важно, что ради неё. Хард, ты погрязший в любви, идиот!

Мои мечтательные мысли затуманиваются и перестают иметь значение, когда я улавливаю боковым зрением бесшумное появление голубоглазой нимфы. Она выглядит как маленький, нежный, растрёпанный котёнок, который превратится в дикую, необузданную львицу если её гладить против шерстки или выводить из себя, что мне очень свойственно.

Майя зевает и трет заспанные глаза. Безумно милая и похожая на совёнка, которого заставили бодрствовать днем. На ней моя футболка – мне стоит огромных усилий, чтобы не расплыться в улыбочке от наслаждения – которые она всегда надевает после проведенной ночи вместе. И что-то мне подсказывает, нижним бельём она пренебрегла. Эта шальная мысль зажигает меня, и я выдаю своё волнение, роняя вилку в сковородку. Майя вздрагивает от звука и во все свои невинные глаза таращится на объект неприятного шума, разглядывая меня как увлекательную безделушку. Она потирает виски и морщится. Замечательно! Кроме похмелья её еще что-нибудь мучает? Совесть, например, или чувство вины и стыда? Ни извинений, ни попыток начать разговор. Ничего. Только стоит над моей трепыхавшейся душой и нервирует своим раздражающим безразличием, а во взгляде сквозит тень печали и боли страдающего, после трех бутылок шампанского, человека. Вот с кем пила, тот пускай и лечит её похмелье!

Противореча собственным принципам, наливаю в стакан холодную воду и ставлю на край стола перед этой несчастной терзательницей моего сердца вместе с таблеткой. Благодарственная улыбка касается губ Майи и это смягчает моё сурово настроенное сердце. Она забрасывает таблетку в рот и жадно опустошает бокал с лечебной и освежающей жидкостью, наполняясь бодростью и силой воевать со мной. Капли воды стекают по подбородку Льюис и на шею, приковывая мой взгляд к такому занимательному зрелищу.

– Спасибо, – Майя поджимает губы и прикрывает глаза, прислушиваясь к собственному телу. А я никогда не думал, что слова благодарности могут меня так взбесить.

– С кем ты вчера была? – Я нетактичный и нетерпеливый, либо она всё мне рассказывает, либо я за себя не отвечаю.

– С Уиллом. – И эта проклятая стерва говорит об этом с такой легкостью и без капли стыда, словно ходила на прогулку с подругой, а не проводила время в компании этого клоуна, который пускает ей пыль в глаза, улыбаясь каждую гребаную секунду своего существования. Она издевается! Но разве могу я предъявлять Майе обвинения и чего-то требовать, когда сам целовался с другой на ее глазах, просто потому что мог? Я – чертов лицемер.

– О чём вы говорили? – Льюис подпирает холодильник и наблюдает за моими жалкими попытками самоконтроля, чувствуя своё превосходство. Я предпочтительно не смотрю на неё. Мне элементарно не хватит сил сдержаться, глядя в её глаза, которые видят меня насквозь.

– Обо всем, – её односложные ответы меня убивает и подталкивают к совершению ужасно опрометчивых поступков. Майя загадочно улыбается и обходит меня стороной, застывая прямо у меня за спиной, но оставляя между нашими телами расстояние в жалкий миллиметр. Исходящая волна жара от этой стервы, лишившей меня покоя, охватывает меня и грязные мыслишки вырисовываются в моем фантазии. Горячее дыхание дьяволицы идеально ложится на мои плечи, заставляя вздрагивать как неопытного мальчишку, страстно желающего одну единственную девушку. Она знает, как влияет на меня и искусно пользуется своим даром от природы – сводить меня с ума.

Майя приближает свои манящей губы к моему уху и нежно покусывает меня в шею, отчего я второй раз за несколько минут роняю вилку. Как она может ненавидеть и одновременно заигрывать? Её шаловливые ручонки поскрябывают мой пресс, и я забываю, как дышать, застыв на месте как полный идиот, наслаждающийся прикосновениями своей девочки. Майя оттягивает резинку моих спальных штанов и касание её прохладных пальчиков вынуждают мой член вздрогнуть. Я абсолютно не контролирую своё тело.

– Ах, да, это события вчерашней ночи, – эта чертовка кусает меня за мочку уха и отпрыгивает в сторону как дикая, гордая лань, словно мы обсуждаем не её времяпрепровождение с гребаным мужиком, покушающимся на моё, а способ разнообразить нашу сексуальную жизнь.

– Что именно тебя интересует, Хард? – она настолько любезно возвращается к прежней теме разговора со снисходительной улыбочкой на губах, что меня перетряхивает от ярости. Она манипулирует мной и получает от этого дикое наслаждение. – То, что я рассказала совершенно постороннему человеку о своих отношениях с тобой, убивающих меня или о планах Уилла на будущее? – моё сердце уходит в пятки от страха и я сглатываю подступивший ком в горле. Заставляю себя обернуться и взглянуть на Майю, столкнувшись с её непроницаемым взглядом. – Мы выпили. Я поплакалась единственному не безразличному человеку, нуждаясь в поддержке и утешении, который…

– …любезно предложил свою дружбу, пуская тебе пыль в глаза своей заботой, разрабатывая план по вторжению в твои трусики, – Льюис меняется в лице и её передергивает от отвращения и правдивости моих слов.

– Не все такие как ты, Хард! – Майя держится на расстоянии от меня, но тело ходит ходуном от злости и обиды, нанесенной её хрупкому душевному миру, что так искренне верит во все прекрасное и светлое. Несколько секунд назад она лезла ко мне в штаны и дразнила своими выходками, сейчас Льюис готова извергнуть на меня всю свою злость. – И с какой стати ты вообще устраиваешь мне допрос? Я просто хорошо провела время с человеком, беседа с которым мне помогла, в отличии о тебя, облизывающегося по углам с первопопавшимися девками! – её глаза сверкают как ослепляющие молнии на небесах, готовые уничтожить меня. Я не имею права обвинять её, но я так чертовски взбешен тем, что моя девочка проводила время с другим. Влюбленный и ревнивый идиот!

– У тебя там что-то горит, Хард, – моё сердце! Она взглядом указывает мне за спину, откуда валит дым из-под закрытой сковороды, и я просто выключаю конфорку, игнорируя эту несущественную проблему. Моя главная забота стоит прямо передо мной и ненавидит меня!

Но ты сам хотел этого и получил желаемое!

– Зачем ты это сделал? – печаль в моих любимых глазах переворачивает моё сердце, смиренно постукивающее в груди и ожидающее помилования моей девочки. Черты её лица смягчаются, и Майя становится невыносимо грустной и потерянной, словно от моих слов зависит её дальнейшая жизнь. А моя жизнь зависит от неё!

– Потому что я такой и всегда таким буду, – мой голос твердый как глыба льда в Тихом океане и сокрушающий как проснувшийся вулкан, под пеплом которого заживо погребена одна девушка.

– Нет! Ты таким не будешь! – запал Льюис возрастает и усиливается. В отчаянной борьбе с моим высокомерием она пытается дать нам шанс. – Потому что, если ты выкинешь что-нибудь подобное хотя бы еще раз, я убью тебя на хрен, Хард, чтобы ты ни меня не мучил, ни другим жизнь не отравлял. – В моей жалкой душонке поднимается теплая волна любви к девушке, что остается рядом со мной, несмотря ни на что.

– Я люблю тебя, – слова сами срываются с языка. Впервые в жизни я абсолютно уязвим в глазах Майи и не боюсь этого показать.

Но как же насмешливо и ничтожно звучит моё признание в любви на фоне вчерашнего поступка!

– Нет, не смей больше говорить мне эти слова. Ты не понимаешь их истинного значения. – Из глаз Майи предательски брызжут едкие слёзы, но она упрямо вытирает их ладонью, не желая показывать свою слабость. Я никогда не хотел быть причиной её слёз, но в глубине души я греюсь мыслью о том, что все самые прекрасные и отравляющие чувства у Льюис вызывал именно я. Это ужасно эгоистично, но как утопающий мне необходимо ухватиться за эту хрупкую соломинку.

– Хорошо! Скажу то же самое, но другими словами. – Она притихает и глядит на меня широко распахнутыми глазами с интересом и опасением, ведь я столько раз не оправдывал её ожидания. – Я поступил так, чтобы показать тебе, что ты любишь, заботишься, терпишь и прощаешь снова и снова законченного мудака. А я настолько люблю тебя, что готов раскрыть перед тобой свои худшие стороны лишь бы ты поняла, что мне никогда не заслужить того, что ты даешь мне. – От напряжения и страха во рту все пересыхает и язык еле ворочается. Я избегаю смотреть Майе в глаза и медленно расхаживаю по кухне, пытаясь совладать с волнением, дергая себя за волосы.

Набираю полную грудь воздуха и обрекая себя на возможный провал и немилость этой стервы, тихо добавляю:

– Твою любовь. Тебя.

– Это должно меня разжалобить, Том? – вопрос Льюис просверливает моё сердце, оставляя открытую, кровоточащую рану. Меня разрывает от желания подорваться с места и хорошенько встряхнуть её, чтобы она пришла в себя и… снова нашла сил пожалеть меня?

– Ты бессердечная, сучка, – чувствую, как лицо сводит судорогой. Мы стоим в жалких сантиметрах друг от друга: Майя неприступная и хладнокровная, а я взбешенный и раздраженный отсутствием её реакции. Мои руки хорошо смотрелись бы на её тонкой и изящной шейке. Особенно во время надвигающегося оргазма, когда стоны перерастают в крики, а я подавляю их, сжимая горло и заставляя эту несносную стерву терпеть.

– Сказал парень, что отдавал предпочтения связям без обязательств, трахая всё что движется, не заботясь о чувствах девушек, как трофей передавая их другу для дальнейшего пользования, – ни один мускул на лице Майи не выдаёт её эмоций.

– Я сдал позиции и теперь трахую только одну девушку, которая в придачу ебёт мне мозг, – ухмыляюсь и складываю руки на груди, обсматривая её самодовольным взглядом. Раньше я смотрел так на девушек, оценивая их достоинства и возможные навыки в постели. Чутье никогда меня не подводило, и выбранная мной девчонка доставляла мне то удовольствие, которое я планировал получить. Но я встретил эту чертову сучку, нет, соизволил заметить её существование и теперь моя единственная задача, с которой я неплохо справлюсь – доставлять удовольствие ей.

– Меня всё устраивает, – Майя выпрямляется, но дрожит как в лихорадке и мечтает порвать меня на кусочки за такое оскорбление, нанесенное её превосходству.

– А меня нет! – мой ответ неприемлем для неё и чертовка вспыхивает как фитилек от своего девичьего негодования, возмущенная тем, что я не признаю наши запредельные отношения. Из последних сил пытаюсь сохранять самообладание и выглядеть неприступным парнем, который не ведется на женские манипуляции, но в голубых глазах Льюис проскальзывает тень печали и горести, и у меня нещадно колет в груди.

– Что ты сказал, Том? – Ей претит сама мысль о том, что мне могут не нравиться наши отношения. Наша близость. Всё-таки есть что-то, что может вывести из равновесия эту самоуверенную стерву, возомнившую себя королевой моей жизни

– Тебе понравилось вчера? – Майя пытается реабилитироваться и вернуть себе утерянную власть, но моя малышка вдруг становится такой маленькой и беспомощной, превратившись на моих глазах из опасной девушки в хрупкое создание, которое я обязан защищать и лелеять. И никакой боли. В отношениях со мной Майя получила её сполна.

– Нет! – Мой ответ звучит категорично и холодно, и срывается с языка раньше, чем я успеваю подумать. Я смотрю на Льюис и вижу, как она столбенеет, сжимает и разжимает кулаки, сражаясь с нахлынувшей тихой яростью. Ее грудь ходит ходуном под моей футболкой, и я отчетливо могу видеть, как возмущенно торчат ее соски. Боже! Да она в бешенстве! Никогда ее такой не видел. Значит, Майе важно знать, что мне хорошо с ней. Твою мать, теперь я хочу её прямо здесь и сейчас!

Зачесываю волосы пальцами и жадно облизываюсь, сканируя взглядом любимое мной тело, что скрывается за жалкой тканью футболки. Чертовка следит за каждым моим движением и нетерпеливо переминается с ноги на ногу, плотнее сжимая бедра и оттягивая концы футболки вниз, отчего её упругие соски еще отчетливее проявляются, требуя, чтобы я немедленно попробовал их. Сокращаю ничтожное расстояние между нами и прижимаю Майю к стене, зарываясь лицом в её волосы и вдыхая до боли в груди запах терпкого шампуня. Забираюсь под футболку и сжимаю левую грудь, срывая с пересохших губ этой чертовки первый стон, отмечая, что верхняя часть белья отсутствует. Господи, дай мне сил!

– Расслабься, я пошутил, – нежно шепчу ей на ушко успокаивающие слова, но тело Майи только твердеет под моими дразнящими ласками. Низ живота хаотично подрагивает и замирает, когда я забираюсь ей между ног и понимаю, что был прав, подумав о полном отсутствие нижнего белья. Я слишком хорошо знаю её.

Майя хрипит и извивается под напористостью моих ласк и только натиск моего тела не позволяет ей сползти по стенке и валяться у меня в ногах в предоргазменном состоянии. Она жмется щекой к моим губам и безобразно трется своим клитором о мои пальцы так любезно мной подставленные для её наслаждения. Её горячая и липкая влага остается на моих пальцах и увеличивается с каждым грязным движением бедер этой распутной девчонки, в которую я ее превратил. Я покусываю её за шею, молясь всем богам, чтобы на гладкой и светлой коже моей девочки остались яркие отметины от моих поцелуев, свидетельствующие о том, что она только моя.

– Том… – Майя соединяет бедра и заключает мою ладонь в тисках между своих ног, готовясь встретить головокружительный утренний оргазм, но её тихий стон возвращает меня в мою спальню, и жестокая реальность обрушивается на мою голову. Стон моей малышки уже не означает наслаждение и удовольствие. Он связан с болью, печалью и утратой, порождённых моим уходом. Беспокойное и напуганное личико Майи, её приоткрытые губы и черты лица, застывшие в ожидании, встают перед моим внутренним взором, и я с трудом возвращаюсь в реальность из трясины боли и переживаний, на автомате успев подхватить Льюис дрожащую в моих объятьях от полученного оргазм. Её глаза прикрыты и веки лихорадочно подрагивают. Слава богу, она не видит моего перепуганного выражения лица. Только холодный пот, струящийся по спине выдает меня. Сейчас я не смогу объяснить Майе, что стало причиной такого поведения. Объяснения – это признание в том, что я знаю о её ночных кошмарах, о которых она никогда мне не рассказывала. Меньше всего я хочу добавлять к уже имеющимся проблемам еще и вторжение в её личное пространство, в котором эта девчонка меня обязательно обвинит.

Я перевожу дыхание и дождавшись, когда Майя придет в себя от волны эйфории, отстраняюсь, чувствуя, как она таранит меня взглядом и негодующе требует объяснений. Но я не готов выяснять отношения еще и по этому поводу.

– Ты не хочешь извиниться, Хард? – взбудораженная и возбужденная, но брошенная после первого всплеска оргазма в её теле, Льюис готова разреветься от сжирающей её обиды и злости, утопив меня в своих слезах. Я всегда оставался рядом после фейерверка, накрывавшего ее с головой. Успокаивал, поглаживая грудь и целуя шею. А сейчас я просто самоутвердился, дав ей то, что у меня получается давать девушкам лучше всего и свалил, и моя девочка не знает в чем причина и думает, что проблема в ней. Отчасти, так и есть. Но на самом деле я жалкий трус, который боится услышать правду о снах Майи и узнать, что ее действительно мучают кошмары о моем уходе, потому что скорее всего она будет первой кто не переживет нашего расставания.

– Ты не хочешь извиниться, Том? – она повторяет свой вопрос более требовательным тоном со стальными нотками в голосе, заставляя меня вернуться в реальный мир.

В идеале я должен. Может мне даже стоит встать на колени и вымаливать её прощение, потому что девушки не прощают такого поступка. Но Майя не просто девушка, а я не обычный парень.

– Ты пришла после пьянки с левым мужиком ко мне домой, и я любезно позволил тебе остаться, – да я готов был ноги ей целовать за то, что она вернулась ко мне после всего, что я вытворил. – Считай, что мы квиты, – но ей об этом знать необязательно! Упираюсь в столешницу и пустым взглядом сверлю пол, считая разноцветные кубики на дорогущем кафеле.

– Признай уже что ты просто бесишься! – поворачиваю голову на звук её отравляющего, высокомерного тона, который она использует всегда, предвидя свою победу. – Впервые в жизни тебя трахнула девушка, а не наоборот. И тебе понравилось, – она соблазнительно кусает нижнюю губу, заставляя меня вспомнить прошлую ночь и прикосновение её влажного ротика к моему пульсирующему члену, что прямо сейчас изнывает и рвется из штанов. Маленькая дрянь!

– Извинений ты все равно не получишь, – с ехидством выплёвываю эти слова, сохраняя злорадную улыбочку на губах, игнорируя сердце, изливающееся кровью от очередной нанесенной боли самому любимому моему человечку. Это происходит на автомате: Майя выходит из себя и выпускает наружу всё, что так давно копилось в её душе, а я просто делаю ей больно, потому что могу и эта власть, когда от одного твоего слова зависит жизнь другого человека опьяняет, пугает и одновременно сводит с ума. Боль за болью. Обида за обидой. Кредо наших отношений.

– Ты мудак, Хард! – Майя налетает на меня с кулаками, едва не сшибая с ног и обрушивает на меня частые удары своих маленьких кулачков. Она размахивает ими и несколько ударов приходятся точно в цель в область живота и плеч. Льюис толкает меня в грудь и светится от счастья, когда я почти валюсь с ног под мощным натиском её злости. Мне остается только уворачиваться от ударов этой девчонки и выступать в роли боксерской груши, которую она от души может отколошматить и выпустить пар.

– Ты не заслуживаешь меня! – массивный толчок в грудь, и я оступаюсь, и заваливаюсь назад. – Не ценишь! – несколько тяжелых ударов приходятся в мои плечи. – Не уважаешь! Берешь то что по-твоему принадлежит тебе, но я не принадлежу тебе, Хард! – с этими словами Майя набрасывается на меня и валит на пол, забираясь сверху и сокрушая меня как главного врага её исковерканной жизни, нелепыми, девчачьими ударами невпопад. Её длинные растрепанные волосы торчат в разные стороны, а сама она краснеет от натуги. Я позволяю ей делать со мной всё, что Льюис хочет, лежа на холодном полу под давлением её хрупкого тела, которое я так люблю.

Майя сдувает непослушные пряди со лба и обсматривает меня удовлетворенным взглядом победителя в жесточайшем бою. Она слезает и ложится рядом со мной и отрывисто дышит. Несколько минут мы лежим в молчании: запал Льюис иссяк и будь у нее возможность, она бы просто испепелила бы меня одним взглядом, чтобы не тратить на разборки со мной столько времени; я смиренно ожидаю исхода нашей войны – она либо помилует меня, либо окончательно уничтожит.

– Я так устала, Хард, – Майя закрывает лицо ладонями, пряча от меня свои прекрасные глаза, снова вынужденные плакать… из-за меня. У меня сжимается сердце от страха и боли, и во все глаза я смотрю на свою малышку, которая лежит рядом со мной, но одновременно недосягаема для меня.

– Отношения не могут быть такими сложными. У всего есть свои трудности, но отношения с тобой – это препятствия, которые я преодолеваю каждый день, – стон отчаяния срывается с её губ, и Майя резко садится, заставляя меня вздрогнуть от испуга. Мысленно я готов к самому худшему, но где-то внутри меня теплится надежда на лучший исход.

– Ты единственный человек, который знает историю моей жизни. Знаешь сколько боли я пережила и вместо того, чтобы помочь залечить её, добавляешь новой! – Майя судорожно всхлипывая, окончательно устав скрывать свои настоящие чувства рядом со мной, а это только слёзы и вечная боль. – Ты всё обо мне знаешь. Я даже нашла в себе силы и рассказала тебе о маме, хотя поклялась, что никогда больше не затрону эту тему во избежание очередных страданий.

Боюсь двигаться. Дышать. Вся моя жизнь в лице одной девушки сидит около меня на полу, крепко обхватив колени и плачет после каждого слова, но выплескивает наружу всю накопившуюся боль.

– Я увидела в тебе родственную душу несмотря на весь твой мрак и мне показалось, что ты способен понять. Но после вчерашнего я должна была бросить тебя… – Майя удушливо вскрикивает и звук этот похож на отдаленный и приглушенный взрыв. Взрыв моего сердца. – Я не заслужила этого, Том!

Знаю, девочка, знаю! Это я и пытался донести до тебя максимально болезненным способом, что я причиняю тебе лишь одни страдания.

– Самое страшное, что я уже не могу без тебя, – тихий голосок моей девочки горячими вибрациями отдается в моём сердце и Майя косится в мою сторону, крепче обхватив свои колени руками. Одна фраза разрушает неприступный ореол девушки, что храбрилась и демонстрировала виртуозный самоконтроль, превратившись на моих глазах в нежную и ранимую девушку, нуждающуюся во мне и моей любви.

Меня окатывает ледяной пот, и я вспоминаю ночной кошмар Майи, в котором я ушёл от неё. Заставляю себя сесть, но не могу вымолвить ни слова. Кажется, что любой посторонний звук спугнет Льюис и она навсегда уйдет.

– Прости, – пододвигаюсь к ней и упираюсь лбом ей в плечо, как провинившаяся собачонка ластится к хозяину, вымаливая прощения за свои гадкие поступки. В глубине души я знаю, что не заслуживаю эту девушку, но нуждаюсь в ней как в воздухе.

– Этого слишком мало, Том, – и с грацией и легкостью в движениях Майя поднимается на ноги, готовясь навсегда уйти из этого дома. От меня. Ближайшее будущее без неё, туманное и беспросветное, отягощенное тоской по моей девочке, вихрем проносится перед моим внутренним взором. Она может ненавидеть меня, обижаться и даже презирать, но только находясь рядом со мной. Я должен остановить её единственным доступным мне способом. Секс – не решит наших проблем, но я хотя бы дам нам отсрочку и придумаю более надежный план по завоеванию доверия Майя.

Я попытался освободить Льюис от наших отношений, во всей красе показав себя настоящего. У меня ничего не вышло. Я не смог оттолкнуть её, лишь добавил к имеющейся боли новую. Теперь я должен всё исправить и объяснить.

Вскакиваю на ноги и бегу за этой чертовкой, останавливая её стремительный шаг на полпути. Хватаю за локоть и бесцеремонно разворачиваю на месте, сталкиваясь с бешеным взглядом разъяренной хищницы на чью территорию покусился чужак. Майя отбрыкивается и выкручивается из моей хватки, но мне главное добраться до ее губ, и оборона этой дикарки даст слабину. Она знает об этом. Именно поэтому хотела так стремительно уйти от греха подальше, потому что одного моего касания будет достаточно, чтобы сдаться мне.

Перехватываю её запястья и завожу за спину, игнорируя тот факт, что возможно делаю Майе больно, но мне необходимо усмирить её. Она чертыхается и клацает зубами около моей шеи на мгновение теряя бдительность и попадая в мой плен. Я накрываю её губы своими и увлекаю в требовательный поцелуй, настырно прорываясь языком внутрь – это настоящая борьба двух тел. Тело Майи сопротивляется и борется из последних сил за свою независимость в то время как моё тело готово сдаться ей на милость. Настойчиво целую её сжатые губы и одновременно освобождаю запястья этой дикарки от своей хватки, ожидая, что Льюис залепит мне смачную пощечину. Вместо этого она застывает на месте, и я словно целую каменную статую. В отчаяние я готов прибегнуть к крайним мерам и растормошить её тело, но моя грубость сейчас только оттолкнет Майю. Она всегда говорила, что я умею быть нежным в критической ситуации, сейчас именно такая.

Забираюсь ей под футболку едва дотрагиваясь до напряженных мышц спины, поглаживаю самыми кончиками пальцев, и гладкая кожа этой чертовки покрывается мурашками – это хороший знак. Её губы всё еще плотно сжаты, а тело не поддается моим ласкам.

Я издаю гортанный стон отчаяния, не чувствуя отдачи от необходимого нам обоим поцелуя. Вцепившись в талию Майи усаживаю её на край кухонного стола и крепко держась за ее шею, целую не поддающиеся мне губы, задыхаясь от собственной страсти и желания. Задыхаться начинает и Льюис: она ёрзает на гладкой поверхности стола, царапает мои плечи и в попытке захватить ртом воздух приоткрывает свои покрасневшие, от моих требовательных поцелуев, губы. Я проникаю языком на ее территорию и испускаю низкий стон дикого наслаждения прямо Майе в рот. Она скулит и притягивает меня вплотную к себе, безобразно раздвинув ноги в стороны.

Мне всегда казалось, что наступит момент, и сексуальный голод с животным желанием обладать Льюис пройдет. Но время идет, а я с каждой секундой своей гребаной жизни хочу её все сильнее и сильнее. Сейчас моё желание граничит с помешательством, но раствориться в ней необходимо мне для выживания.

Проверяю насколько Майя готова и присвистываю от того какая она мокрая, горячая и изнывающая по моим прикосновениям.

– Всё хорошо? – голубоглазая нимфа разрывает поцелуй и с лихорадочным блеском в глазах всматривается в моё лицо. Это я должен интересоваться в порядке ли она, а не наоборот. Но из нас двоих именно Майя всегда беспокоилась о моем состоянии.

В качестве ответа встаю перед ней на колени, добровольно, окончательно признавая её власть над собой. Она шумно вздыхает и смотрит на меня помутненным от желания взглядом. Я облизываю губы и не разрывая нашего зрительного контакта, целую внутреннюю сторону её бедра. Майя закусывает свою нижнюю губу и обильно течет, оставляя признак своего возбуждения на полированный поверхности стола.

Я прокладываю влажную дорожку из поцелуев по ноге, приближаясь к горячему лону своей девочки, но изящным движением головы обхожу стороной её, жаждущую моего рта, мокрую киску и осыпаю поцелуями хаотично дрожащие мышцы правой ноги. Губами чувствую, как тонкие волокна мышц напрягаются от моих поцелуев. Майя сдавленно хрипит и оттягивает мои волосы, сражаясь с томительным ожиданием. Я довольно улыбаюсь и со стороны выгляжу невыносимо комично: моя голова у Льюис между ног, и я чувствую себя абсолютно счастливым, занимая положенное мне место. Хорошо, я нужен здесь только, для того чтобы доставить своей девочке удовольствие.

Обдуваю её горячее лоно, и она в легком припадке вздрагивает, соединяя бедра, притупляя это острое ощущение, сверлящее внутри её женского тела. Я встаю на ноги и припадаю к шее Майи, едва ощутимо касаясь указательным и средним пальцами клитора.

– Черт, Хард! – это что-то новенькое! Она выгибается в пояснице, хватаясь одной рукой за мою шею, но ее тело настолько устало бороться, что Майя ложится на стол и загнанно дышит… от одного моего прикосновения. Круговыми движениями размеренно тру клитор большим пальцем, награжденный отрывистыми стонами. Майя подмахивает бедрами, желая ускорить темп, но я неторопливо делаю то, что у меня получается лучше всего – ласкаю её. Волосы малышки разметались по столу. Она то и дело приподнимает голову и следит за моими движениями, покусывая губу от нетерпения, неизбежно сталкиваясь с моими карими омутами. Мои сладкие мучения действуют на эту чертовку опьяняюще и порой она мечется в разные стороны не в силах справиться с остротой ощущений, а я продолжаю медленно скользит пальцами по её истекающему лону до предела стимулируя клитор, вызывая еще больше влаги у нее между ног. Сбивчивые стоны Майи, неразборчивый лепет и бессвязные слова подстёгивают меня ускориться, но я сдерживаюсь, намереваясь подарить своей малышке самый фееричный оргазм.

Снова встаю на колени и кладу ладони на дрожащие бедра, раздвигая еще шире и не позволяя Льюис их соединить. Она притихает и готовится к одному прикосновению, что столкнет её в пропасть. Возбужденная и дикая от желания, Майя приподнимается на локтях и трогает мои жесткие кудряшки, смешно подрагивающие у нее между ног – её всегда это забавляло. Я касаюсь горячим языком клитора и совершаю несколько круговых движений, достаточных…

– Хард! – куда делось моё протяжное имя, срывающееся с её губ? Полагаю, это новый уровень предоргазменного состояния Майи. Её встряхивает как от разряда током, и она сгибается пополам, тут же падая обратно на стол. Пытается соединить бедра и мне приходится приложить немало усилий, чтобы удержать ее в безобразно-мокром откровении и самозабвенно работать языком, продолжая доставлять удовольствие своей девочке и одновременно бороться с её неспособностью совладать с собой. Майя тянет меня за волосы, вынуждая меня порыкивать и обдавать огненным дыханием её пульсирующее лоно. Мой член болезненно пульсирует и рвется из штанов на свободу, желая окунуться в воды своей девочки, почувствовав ее узкое гостеприимство. Нет, это мой способ вымолить прощение Майи и моё удовольствие подождет. Я кружу языком вокруг клитора, стимулируя маленькую пульсирующую точку и предчувствуя яркий взрыв, жестко хватаю ее за грудь, заставляя кричать. Первый вскрик вырывается из груди и выгнувшись как дуга, она замирает, зажав мою голову между ног. Щеками чувствую, как бешено стучит пульс у нее в паху и лыблюсь как идиот, оставляя успокаивающий поцелуй.

Майя притягивает меня к себе и с закрытыми глазами находит мои липкие губы от её возбуждения, утаскивая в поцелуй. Я забираюсь на стол и нависаю над дрожащем телом малышки, но не соприкасаюсь с ним. Она недовольно хнычет, а её ноготки царапают мою спину, требуя большего.

– Я хочу еще, – лихорадочно шепчет мне прямо в рот и смотрит диким взглядом. Я облизываю средний палец и проникаю в неё. Майя откидывает голову, прижимая моё лицо к своей груди. Я размеренно потрахиваю её и дыхание этой дикарки учащается, но для разрядки этого недостаточно.

– Еще… – она скулит и подмахивает бедрами. К среднему пальцу добавляю безымянный и несколькими плавными движениями нахожу нужный ритм, трахая одним из её любимых способов. Глубокие и лихорадочные проникновения, пошлые шлепки ладони о промежность, и я чувствую, как стенки её влагалища плотно сжимают мои пальцы. Майя приподнимает поясницу и вытягивает ноги, одновременно перекатываясь на бок и подергиваясь в судорогах, пока мои пальцы всё еще остаются в ней. Льюис жадно дышит через рот. Я склоняюсь к её губам за поцелуем и вижу блаженную улыбку на устах. Ладно, отменный получился завтрак!

После нашего маленького безобразия на кухне Майя отправляется в душ, запретив мне идти с ней. В противном случае водные процедуры обернулись бы извержением вулкана, поэтому я сижу на постели как брошенная собачонка, ожидающая хозяйку и подглядываю в щелочку за прекрасным видом: обнаженное и разгоряченное тело Льюис в каплях воды, стекающих по распаренной коже. Мой бедный член опять болезненно ноет.

– Я понял, что еще ни разу не трахал тебя в своей ванной, – чертовка запускает в меня влажным полотенцем, удачно впечатавшимся мне в лицо и забирается на постель. На ней чистая футболка из моего гардероба и трусики. Как предусмотрительно с её стороны.

– Ты грабишь мой гардероб, – Майя улыбается и промачивает концы волос полотенцем, которое приземлилось мне на лицо.

– Хочешь, чтобы я ее сняла? – она встает на колени и уже тянется к концам футболки, а я судорожно сглатываю, не зная, чего ожидать.

– Хочешь, чтобы я тебе запачкал? – мой голос звучит низко и хрипло, и Майя непроизвольно дергает головой, отгоняя непрошенную дрожь.

– Время отвечать на вопросы, Хард, – довольная перспективой покопаться в недрах моей темной души и услышать ответы на каверзные вопросы, хлопает в ладоши и подползает ко мне со спины, обвиваясь вокруг тела как ядовитый плющ.

– А у меня есть выбор?

– Нет! – эта девчонка облизывает моё ухо, пуская табун мурашек по телу. – Если ты не будешь отвечать на мои вопросы я прибегну к крайним мерам. – Майя трется грудью о меня, и я чувствую, как ее твердые соски упираются мне в спину. – Я ведь могу возбудить и не дать тебе, Хард или зацеловать до смерти.

– Я согласен на оба варианта, – обреченно отвечаю я и откидываю голову на плечо Майе, прикрывая глаза от томного наслаждения, что дают мне её губы на моей шее. Всё что угодно, лишь бы снова не ворошить собственное прошлое, но она так много дала мне, что ответить на ее вопросы это меньшее, что я могу.

– Я отвечу на твои вопросы если ты ответишь на мой, – у меня сосет под ложечкой от собственных слов, но я хочу знать, что мучает мою малышку в кошмарах.

– Договорились, – и плюхается на кровать рядом со мной, расправляя свои длинные волосы так, чтобы они болтались вдоль постели. – Ты всегда был таким опасным, грубым и сексуальным, или в детстве был маленьким и милым малышом Томми? – Майя задорно хихикает, а у меня приятно гудит в сердце. Хоть я и ненавижу это прозвище со временем нашей первой встречи в библиотеке. Место, где началось наше знакомство и наша история

Первый вопрос Майи такой наивный и одновременно невероятно сложный.

– Я всегда был самым обычным, уравновешенным парнем без склонностей, как ты любишь выражаться, к желанию трахать все, что движется. – Она одобрительно кивает головой – ей нравится, что я использую её фразы для описания своей жизненной позиции. – Никогда не встречался с девушками. Отношения с тобой – мои единственные отношения, – перевожу взгляд на спокойные черты лица Майи и на мгновение мне кажется, что от нее исходит незримый, теплый свет, освещающий мой мрак внутри и согревающий моё сердце. Она кротко мне улыбается, а глаза блестят от счастья.

– Когда она ушла и родители развелись, – нахожу руку Майи и крепко сжимаю её ладонь, – я изменился. Моё отношение к девушкам изменилось. Если самый близкий и родной мне человек может предать меня и бросить, значит на это способна любая другая девушка. Я мстил им за ошибки матери, – перебираю тонкие пальчики Майи, успокаивая своё волнение. – Тогда я понял, что обладаю неплохими внешними данными, чтобы наивные девчонки сходили по мне с ума и желали. Обходительный молодой человек легко открывал доступ к запретному в девичьих телах. Я получал желаемое и продолжал охоту, пополняя список новыми именами. – Льюис поворачивает голову на бок и рассматривает что-то не существующее на моем столе, испытывая, возможно, отвращение к моим поступкам и ко мне. – В университете мои навыки стали совершеннее, и моя постель долго не пустовала. – Черт возьми, я до сих пор продолжаю говорить об этом с гордостью! Это определенный этап моей жизни, мерзкий и аморальный, но он всегда будет моей частью.

– Всё это время ты не пытался поговорить с ней, не считая неудачных встреч у твоего отца, о которых ты не знал? – Майя горько усмехается и берет мою ладонь. Кладет себе на грудь, заставляя прислушаться к ее размеренному сердцебиению. Её отношение ко мне не изменилось.

– Нет. Она ушла не для того, чтобы я ее искал. Завела новую семью и нового сына, получив желаемое счастье, – зажмуриваю глаза, отгоняя жгучие слёзы. – Я спрашивал у отца почему на самом деле она ушла… – поджимаю губы, но соленые капли успевает сбежать по щекам, и я впервые распробовал вкус слёз. До этого я никогда не плакал. Даже когда она ушла!

– И что он ответил? – моя девочка поглаживает костяшки моих пальцев, словно убаюкивает.

– Что она была не готова и в этом нет моем вины, – Майя сильнее стискивает мою ладонь, будто хочет разом забрать все мою боль себе. – Я надеялся, что мать ушла от нас к другой семье. Так у меня хотя бы была причина винить их, но отец сказал, что замуж она вышла гораздо позже. Вина полностью на ней и вся моя ненависть сконцентрировалась против одной женщины, превратившись в будущем в сгусток презрения ко всем девушкам.

– И совесть тебя не мучила после того, что ты делал…– Майя выдерживает неловкую паузу и продолжает, – с девушками?

– У меня не было совести. Я был без тормозов. Получал желаемое не прикладывая усилий. Достаточно было несколько раз мило улыбнуться и проявить внимание как девичьи подолы юбок задирались, и я пользовался их наивностью и доверием. – На мгновение мне кажется, что гримаса отвращения сводит прекрасные черты лица Майи всегда такие располагающие, а глаза излучают безразличие. – То же самое я делал и с тобой, – она вспыхивает, и целая палитра противоречивых эмоций выступает на лице. Льюис сильнее прижимает мою ладонь к своей груди. – Разница лишь в том, что ты была другой. Ты противостояла мне, спорила и припиралась со мной, постоянно отстаивая свою точку зрения и защищая свои позиции, ломая меня и заставляя по-новому смотреть на вещи. Пока в результате я не влюбился в тебя, – Майя лежит, насупившись около меня и таранит взглядом мою грудную клетку, наверно, пытаясь высмотреть мое сердце.

– Ты поступал со мной не так как со всеми, – я поступал с тобой гораздо хуже и всё из-за того, что боялся признаться себе в собственных чувствах.

– Тебе просто не с чем сравнивать, – возражаю я без рьяного стремление переубедить обладательницу моего сердца, что смотрит на меня с верой и любовью во взгляде.

– Ты прав. Отношения с тобой – мои первые отношения, – моё сердце совершает кульбит в груди, и я улыбаюсь словам Майи как идиот. – Если бы тебя можно было изменить, – она привстает на локоть и обращает на меня нежный взор, – я бы его упустила, потому что я люблю тебя грубым, насмешливым и заносчивым, вульгарным и раздражающим, заботливым и нежным, и даже жестоким, – на последних словах её голос срывается, и застенчивая улыбка выступает на губах, под которой она прячет, я знаю, слёзы.

– Я столько раз пытался показать тебе, что ты выбрала ужасного человека для отношений, не заслуживающего тебя.

– Мне не нужен хороший. Мне нужен ты, Хард, – Майя тянется к моей щеке и оставляет поцелуй. – И даже если в будущем что-то… – не позволяю ей закончить эту немыслимую, дикую мысль и затыкаю Льюис поцелуем. Валю обратно на постель и заключаю в крепкие объятья, с жадностью, словно не прикасался к ней целую вечность, целую сладкие губы моей девочки. Она расцветает под моими касаниями и льнёт ко мне всем своим существованием, требовательно обнимая за плечи.

– Но отец говорит, что я изменился? – шепчу прямо ей в губы и замечаю промелькнувшую тень сомнения. Бровки Майи смешно сходятся на переносице, и она выглядит задумчиво, не зная можно ли верить моему заявлению.

– Что? – отталкиваюсь ладонями от матраса. – Говори! Я знаю эту недоверчивую ухмылку.

– Ты не можешь знать всех моих улыбок, – протестующие скрещивает руки на груди и дует губки.

– Говори! – щекочу её бока и щипаю за задницу. Майя взвизгивает и заливается диким хохотом на весь дом. Вертится на постели, пытаясь скинуть мои руки.

– Ты не сам изменился, а благодаря мне. Так что благодари меня, – чертовка соблазнительно кусает нижнюю губу и пальцами ласкает свои соски, проступающие через футболку. Я лишаюсь дара речи, уже чувствую на губах вкус и мягкость её сосков.

– Тебя спереди или сзади благодарить? – забираюсь под футболку и прижимаю горячую ладонь к дрожащему животу Майи. Она заливается густым румянцем и затихает.

– Не обязательно всё опошлять, Хард, – возмущения Льюис такие смешные и несерьезные, что я даже не пытаюсь скрыть ухмылку.

– Мне, кажется, отец до сих пор продолжает любить мать, даже несмотря на то, что она ушла.

Эта мысль терзала и не давала мне покоя все каникулы. Спросить у отца я не решался. Мне не хотелось ранить или задеть его чувства, над которыми я достаточно поиздевался.

На лице Майи проступает неподдельный интерес, и она снова превращается во внимательного слушателя.

– Я бы сделал также. Если бы ты ушла от меня, Майя, я все равно любил бы тебя, – прижимаю ладонь к ее розовой щеке и смотрю в чистые голубые глаза.

– Том… – она хватается за моё запястье и поглаживает выступающие вены под кожей. Льюис всегда остро чувствовала моё напряжение и всегда пыталась узнать причину. Но сейчас она не находится с ответом. Я перевернул вверх дном всю ее жизнь и разрушил любые представления о нормальных отношениях. Сегодня причиняю ей боль. Завтра клянусь в вечной любви. Сейчас пришло время объясниться.

– Я должен быть попытаться… – шумно втягиваю воздух через нос и отвожу взгляд.

– Причинить мне боль? – Майя так спокойно от этом говорит.

– Да! Такую сильную, чтобы ты не нашла в себе сил простить меня и возненавидела. Забыла и построила лучшую жизнь без меня, – не замечаю, как мои пальцы сходятся на шее Майи в крепкой хватке. Если я не буду касаться её, она может исчезнуть!

– Без тебя было бы только хуже, – малышка привстает и обнимает меня за шею, оставляя невесомый поцелуй на моих губах полный трепета и нежности. С замиранием сердца поддаюсь ласкам своей девочки и прикрываю глаза. Майя трется носом о мою щеку и ведет влажную дорожку из поцелуев по шее к ямочке за ухом, и резко валится обратно на постель, утягивая меня за собой.

– Тебе всё равно не избежать моего вопроса, – Льюис смеётся мне в губы и игриво стреляет глазками, придавленная весом моего тела, отрешенно поглаживая кончиками пальцев меня по щеке.

– Задавай, – на энтузиазме принимает мой вызов не подозревая, что мой вопрос ей не понравится. Я судорожно сглатываю и отстраняюсь от неё.

– Тебе снятся кошмары? – Майя бледнеет и садится на кровати, прожигая дыру у меня на лице. И если её ненависть ко мне существовала, то прямо сейчас она ожила и сосредоточилась против меня.

– Тебя это не касается, Хард! – она рявкает и срывается с насиженного места. Как разъяренная львица спрыгивает с дивана и мечется по спальне как маленький и беспомощный, загнанный зверек. Она в ловушке. Я вторгся в её личное пространство.

– Эта ночь была не исключением, – сползаю с кровати и спускаю ноги. Майя возвышается надо мной как Везувий, готовая к извержению и моему погребению под толщами пепла. – Я слышал твои стоны. – Поднимаюсь на ноги и делаю один шаг к ней на встречу. Льюис дергается и отступает назад. – Ты звала меня тихим голосом…

– Потому что ты ушёл, – её голос вибрирует и вены на шее ходят ходуном от напряжения и подавляемой боли. Она глядит на меня стеклянным взглядом и находится на грани нервного срыва. Я еще на один шаг ближе к ней. Майя позволяет мне обнять её, и я зарываюсь лицом в её волосы, шепча тихое:

– Прости.

– Ты почти бросил меня! – в одно мгновение и моя девочка выскальзывает из моих объятий и отлетает в сторону как мячик. Не мешкаясь, обхватываю её со спины и заключаю в объятья.

– То, что ты сделал фактически означало уничтожение всего, чего мы достигли в наших отношениях. – Льюис брыкается и вырывается на свободу. – После этого мои кошмары вернулись. Я привыкла к тем, что мне уже снились, но видеть, как ты снова и снова уходишь от меня даже во сне – было невыносимо.

Майя обмякает в моих руках, и мы вместе обессиленные падаем на пол. Остатками силы в своем теле я поддерживаю её, продолжая крепко сжимать в объятьях. Кажется, если я отпущу её она навсегда исчезнет и у меня больше не будет шанса исправить свои ошибки.

– Малышка, прости меня…

Восстанавливать отношения – длительный процесс. Как реабилитация после тяжелой болезни. Учишься прощать, заново доверять, верить и любить… Я не перестала любить Харда, но стала относиться к нему с осторожностью. Поступок британца причинил мне нестерпимую боль, оставив глубокие шрамы на сердце в напоминание об истинной сущности человека, которого я добровольно полюбила. Хард пытался оградить меня от своего присутствия, используя самый простой способ – боль и ненависть. Слишком поздно. Вопреки судьбе Томас Хард стал смыслом моей жизни. Моим кислородом. Человеком, который любит меня сильнее всех на свете.

Но ни время, ни даже любовь Томаса никогда не залечат мои сердечные раны – это одновременно прекрасно и невыносимо. Наверное, в этом весь смысл настоящей любви, о которой написано так много книг и снято фильмов. Она истощает, причиняет боль и наполнена постоянными препятствиями, которые порой невозможно пройти. Отчаявшись обрести хоть толику того счастья, что расписывается на страницах любовных романах, влюбленные пары расстаются и любовь перестает существовать. Я ужасно боялась такой участи для себя, несмотря на то, что по всем законам логики и здравого смысла, я должна была раз и навсегда оборвать любые связи с Томасом, и перестать цепляться за призрачную возможность нашего счастья. Но я сижу на постели кареглазого похитителя моего сердца и очевидно же, что я проиграла битву, дав нам еще один шанс. В сильной, страстной и зависимой любви двух пылких и чувственных сердец нет места логике. Наши отношения балансируют на грани эмоционального взрыва, когда от единственного слова один из нас может взбелениться и наговорить гадостей другому, защищая остатки своей независимости и своего личного пространства. На обидах, слезах и нанесенной боли незаживающим сердечным ранам мы снова возводим наши хрупкие отношения, похожие на замок из песка, смываемый водой и обреченный на новое падение. Наша покорёженная любовь – песчаный замок, который мы не можем сберечь…

Думаю, что Хард испытывал те же чувства, но уверенно шел к своей цели и добился нужного результата. Часть меня испарилась и перестала существовать, более не справляясь с этой разрывающей болью в груди. Словно кто-то голыми руками на живую разорвал мою грудную клетку и одним четким движением нанес удар по моему сердцу, оставив в память невидимый глубокий шов. Самое страшное, что именно поступок Тома вернул мои кошмары, которые я старалась подавлять и глушить долгие годы. Хард мог стать лучиком света в моём мраке, протянуть руку и вытащить на свет, избавив от пугающих и расплывчатых образов. Вместо этого британец стал тем человеком, что навлек на меня беспросветную тьму. Нуждаясь в нем, я потерялась в темных коридорах своего подсознания и спокойный сон сменился страшным кошмаром, в котором я искала Томаса, но оставалась одна. Тишина была мне единственным спутником.

Блуждая в потемках сознания, искала своего несносного подлеца, что сможет спасти меня и будет рядом. Сквозь пелену летаргического сна слышала свой жалобный голосок, зовущего своего кучерявого мальчишку по имени и с дрожащим сердцем ожидала ответа. Тишина во сне и наяву убивала меня, и я все глубже уходила на дно темной бездны, какой мне казалась жизнь без Харда. Срывающимся от паники голосом продолжала звать его, бегая по темным коридорам в поисках выхода из этого беспросветного кошмара. Я знала, что, если увижу Томаса во сне или услышу его голос по ту сторону сна, кошмар падет как средневековые крепости под натиском штурма завоевателей. Но я не слышала любимый мной голос Харда, а чувствовала его… Требовательные прикосновения к плечу, кажется, он пытался разбудить меня, но сразу проснуться, вынырнув из водоворота кошмара, тяжело. Томас не сдавался, по крайней мере, мне отчаянно хотелось в это верить. Хард обнимал меня за талию. Приятную тяжесть его спортивного тела ни с чем не спутаешь. Сквозь завесу сна чувствовала убаюкивающие поглаживания по волосам. Как в фантастических фильмах четкая картина пугающих образов за закрытыми веками рассыпалась и перестраивалась в более приятные образы.

Помню нежные касания шероховатых пальцев Харда к моим шрамам на левом боку, сравнимые с разрядом тока. Отрезвляющие, пробуждающие и будоражащие, секундой позже сменившиеся горячими поцелуями. Ни с чем несравнимая знакомая истома вмиг освободила каждую клеточку тела от сковывающего страха. Даже во сне моё тело отзывалось на родные и любимые прикосновения Томаса и успокаивалось, позволяя насладиться покоем. Кошмар постепенно отступил и рассеялся. Сознание стало ясным и пустым, не отягощённое думами и страшными образами. Безмерная радость накрыла с головой как пуховое одеяло и блаженная улыбка застыла на губах от осознания того, что мой бесцеремонный, наглый негодник рядом со мной… Но я впервые показала свою абсолютную уязвимость и полную зависимость от Харда. Это пугало…

Пугает и сейчас, стоит мне вспомнить вопрос Тома о моих кошмарах. Слишком откровенный и личный разговор для такой шаткой влюбленной парочки, чей уровень доверия и понимания оставляет желать лучшего.

– Что ты чувствовала? – Томас лежит на кровати, положив голову мне на колени и разглядывает белый потолок, боясь столкновения с моим пустым взглядом. Я тяжело вздыхаю, прокручивая в памяти яркие события прошлого. Перебираю жесткие пряди волос Харда – меня это успокаивает.

– Было ощущение, что меня заживо выжгли изнутри, – нервная рябь проносится по телу британца и привлекательные кубики пресса хаотично подрагивают. Том нервно сглатывает и на ощупь находит мою ладонь, аккуратно укладывая её себе на грудь в области сердца. Как подтверждение того, что оно навсегда принадлежит мне.

– Первые секунды, когда я видела… – язык не поворачивается сказать о поцелуе британца с левой девкой, которую он использовал как вещь, чтобы навредить мне, более стоящее и дорогой вещи. Проталкиваю образовавшийся комок слёз и отвожу взгляд в сторону. Пелена едких слёз застилает взор, но показывать их Томасу – последнее чего я хочу. Если заплачу, уже не смогу открыто рассказать о своих чувствах, а я хочу, чтобы эта неблагодарная скотина поняла насколько мне больно. И насколько сильно он уничтожает меня. Каждый день.

–…мне хотелось испариться. Исчезнуть. И где-нибудь в уголке, подальше от посторонних глаз, тихонечко лелеять невыносимую боль, которую я отчаялась пережить. – Том накрывает мою маленькую, прохладную ладошку своей широкой и теплой, и сильнее прижимает к груди, боясь окончательно потерять меня. С каждым словом и признанием, я ускользаю от британца и лишь одно – это прикосновение, связывает нас невидимыми нитями, которые не оборвать. Настолько сильно они переплелись и запутались без шанса на освобождение. Но хочу ли я этой свободы? Если бы хотела, не сидела бы сейчас на постели Харда.

– Позже оцепенение сменилось непомерной яростью и желанием нанести тебе непоправимый вред.

– Почему не сделала этого? – Томас хрипит, самозабвенно разглядывая потолок и с большей силой цепляясь за мою тонкую кисть.

– Потому что я не могу причинить тебе такой боли, какую ты причиняешь мне, – даже во имя моей лучшей жизни без него! Ни одна жестокость и боль не могут быть оправданы.

Хард поворачивает голову и тревожным взглядом всматривается в до боли спокойные, неподвижные черты моего лица. Под ладонью чувствую лихорадочные удары загнанного сердца британца, уставшего от постоянного состязания с хозяином и попыток доказать ему, что я не заслуживаю столько перенесенной боли.

– Но злость быстро прошла, сменившись безразличием, – не хватает сил, чтобы взглянуть в грустные и покорные шоколадные омуты Томаса. Одного взгляда хватит, чтобы простить очаровательного подлеца, который прямо сейчас лежит у моих ног как побитая собачонка.

– Мне не хотелось устраивать скандал на глазах у всего университета. Самое страшное, что мне вообще было не интересно почему и зачем ты сделал это. – Зная Харда, он совершал необдуманные поступки просто потому что мог. Ему приносило это удовлетворение, а результат от содеянного помогал самоутвердиться. Впервые в жизни британца что-то пошло не так и он не получил желаемого наслаждения, столкнувшись с разочарованием в глазах небезразличной ему девушки. За эту соломинку я ухватилась как утопающий без надежды на спасение. По этой причине я не выгнала Харда из своей спальни, позволив ему произнести ничего не значащие глупые извинения и даже коснуться себя. И по этой же причине я сама заявилась домой к брюнету, пьяная и желающего его общества. В принципе, как и сейчас.

Настоящая правда Харда меня удивила, слегка затронув оборвавшиеся нити души. И правда эта подействовала как исцеляющий бальзам. Лишь Томас мог снова нанести мне невообразимый урон только чтобы доказать, что моя жизнь без него станет проще и безболезненнее.

У Харда ужасные методы!

– Я хотела просто забыть это и стереть из памяти. Из сердца. Но эта отравляющая картина, где ты целуешь другую девушку прямо у меня на глазах, умудряясь скалиться в злорадной ухмылке, до сих пор стоит у меня перед глазами, – с остервенением сжимаю волосы Харда и оттягиваю, игнорируя тот факт, что возможно ему неприятно и даже больно. Но эта боль не идет ни в какое сравнение с моей и Том знает об этом, и смиренно сносит всё, что я уготовила ему. Лишь бы оставалась рядом с ним…

Хард морщится и двигает головой, избавляясь от дискомфортных ощущений.

– Меня спасло общение с друзьями, – он высокомерно хмыкает, поднимая в моей душе волну отвращения. За все время нашего разговора смиряю его леденящим взглядом, и липовая самоуверенность как воск сползает с идеального лица этого бесчувственного подонка. Он не понимает. Не осознает масштаба ущерба, нанесенного мне.

– И встреча с идиотом, который пудрит тебе мозги своей фальшивой улыбкой, покушаясь на то, что ему не принадлежит… – Хард отворачивается, не желая, чтобы я видела разгорающийся гнев в его взгляде. Его челюсть неестественно двигается, а желваки отчетливо проявляются под натянутой кожей. Приятно, что Том пытается контролировать свой гнев и не срываться на мне. Мерзко, что он так не осознал моих слов…

– Ты тоже был очень целеустремлен, желая получить то, что тебе в принципе не полагалось, – мои слова как лава растекаются по телу Харда, обволакивая со всех сторон, и неумолимо тянут на дно бездны.

Заученными движениями механической куклы, Томас порывисто вскакивает и садится, сотрясаемый яростью. Пышущий гневом, он медленно оборачивается и проникает мне прямо в душу своей темнотой, обрамленной прекрасными, трепыхавшимися ресницами. Стойко выдерживаю взгляд британца, подмечая его выдержку и самоконтроль, на который он тратит немыслимое количество сил. Хард взбешен настолько, что от его гладкой кожи исходит огненный пар, обжигающий мою шею. Кареглазый обольститель словно покинул пределы ада и явился в мою жизнь, чтобы сломать, подчинить и сделать зависимой. Мой личный маленький ад – Томас Хард.

– Я любезно сделаю вид, что не слышал этих слов, – и ложится обратно ко мне на колени, делая одолжение. Хватает меня за руку и возвращает себе на грудь. Ненавижу, когда эта скотина так поступает! Все движения и слова Харда откровенно говорят о том, что я – его.

– Конечно, можешь лежать на мне сколько угодно, я разрешаю, Том, – сладко растягиваю любимое мной имя, склоняясь над лицом британца, оставляя его без желанного и нужного поцелуя. Он судорожно сглатывает вязкую слюну и фыркает, во имя спасения своего ореола непреступного подлеца и хама. Поворачивается на бок и обнимает меня за талию, обвиваясь как плющ и утыкается лицом в мой живот, глубоко вздыхая. Табун мурашек исподтишка нападает на моё слабое и податливое тело, и я вздрагиваю, неимоверно радуя Харда своей реакцией.

– Что чувствовал ты? – мне нужно знать, что поцелуй не доставил ему удовольствие.

– Отвращение, – Томас говорит это с такой легкостью и пренебрежением, нисколько не заботясь о чувствах девушки, использованной в его корыстных целях. Но моё сердце, слабовольный кусок плоти, довольно ухает в груди.

– Я привык только к твоим губам.

– Полегче, Хард. Прояви уважение к девушке. Она ведь не виновата, что ты отменный козёл, – британец сильнее прижимается ко мне и счастливо лыбится, тихо посапывая как ребенок. Я сдаю позиции и Томас этим пользуется. За столь длительный период наших отношений он выучил меня как четверостишье и прекрасно знает, когда я сержусь по-настоящему, а когда строю из себя недотрогу.

– Я знаю, что виноват, – напрягаюсь и притихаю. – Знаю, что все слова прощения – жалкий лепет, которые не исправят того дерьма, что я натворил, как и не залечат твои сердечные раны, – чертов мальчишка трется лицом о мой живот и ластится как домашний кот, требующий каплю ласки. – Я плохо умею объясняться в чувствах и совсем не умею извиняться, и несмотря на это я рад тому, что сделал, – жар приливает к лицу и непреодолимое желание избить Харда, обрушивая на его могучую спину удары своих маленьких кулачков, накрывает с головой снежным валом. – После всего через что ты прошла со мной, я показал тебе свою худшую сторону, и ты… до сих пор со мной. Я никогда не мог признать свою любовь к тебе, поэтому вел себя как мудак и причинял тебе боль, думая, что однажды ты сама бросишь меня. – Это что была какая-то дурацкая проверка? Испытание болью, в котором проверку на прочность и выносливость проходило моё израненное сердце? Ну и как, я успешно справилась? А главный приз моего мучения – потерявшийся мальчишка, который пропадет без моей любви. – Но это то, что я делаю, Майя, подавляю чувства, чтобы они не раздавили меня. Так я поступаю, когда боюсь собственных чувств: строю стену. А своих чувств к тебе я боюсь сильнее всего, – Томас целует мой живот через футболку и глубоко вздыхает на секунду перестав дышать. Шумный и горячий выдох впечатывается в тело, и я вздрагиваю.

Не по доброй воле, а потому что должен смотреть мне в глаза и знать, что я чувствую, Хард выпускает меня из объятий и заканчивает свой откровенный монолог:

– Потому что ты заставляешь меня нуждаться, Майя, а мне никогда ничего не было нужно.

Как мне приучить своё сердце не поддаваться на жалостливые слова британца и оставаться суровой, хоть изредка, в наказание за всю причиненную боль.

– Том… – задыхаюсь от любви и душащих слёз. Покорность и преданность в глазах Харда рвут сердце и наизнанку выворачивают душу. Мне нечего ответить. Сейчас пришло время Томаса раскрывать своё сердце и признаваться, и делает он это как профессиональный романтик.

Хард прячет взгляд и снова утыкается лицом в мой живот, как испуганный мальчишка, поступка которого не оценил по достоинству взрослый.

– О чем вы говорили с… – о, Хард, ты не исправим!

У Томаса не хватает ни сил, ни терпения, чтобы произнести имя парня, с которым я провела наедине целый вечер. Нужно признать, что Хард изящно играет, наперед просчитывая все свои ходы: сначала он признает свою вину и готов валяться у меня в ногах, уповая на моё прощение, а потом переходит в наступление и выпытывает то, что тревожит его ревнивую душонку.

Наши отношения давно превратились в шахматную игру: один из нас совершает тот или иной поступок, оценивая его влияние на свою половинку, второй обдумывает дальнейший ход, рассчитывая нанести максимальный ущерб своему обидчику. Но каждый из нас придерживается своей тактики: я никогда не перехожу черту и не способна на действия, причиняющие боль; у Харда нет правил. Он играет нечестно, используя против меня запрещенные приемы и не заботится о последствиях. Наша шахматная партия опасная и выматывающая, и длится бесконечно долго, потому что ни один из нас не желает сдаваться. Самое страшное, что я занимаю позицию пешки, а Хард – король. Главная фигура как на доске, так и в моей жизни, от которой зависит моё положение.

Томас никогда не рассматривал меня как достойного соперника, совершая главную ошибку. Возможно, в нашей любовной битве я всего лишь пешка, но если мне удастся продержаться и вынести все нападения, то я превращусь в ферзя – самую сильную фигуру, способную свергнуть короля. Вот кем я стала в жизни Харда – сильной, но хрупкой девушкой, которой он добровольно согласен сдаться на милость.

– Вы говорили обо мне? – Томас лезет мне под футболку и поглаживает спину, утихомиривая моё раздражение.

– Уилл хороший слушатель и да, он спрашивал меня о тебе, – пальцы брюнета впиваются под кожу, и неуравновешенный дьяволенок отрывисто дышит.

– Что именно? – чувствую, как в ткань футболки впитываются капли пота со лба Харда. Ревнивый мальчишка!

– Почему я выбрала тебя, а не любого другого заботливого и милого парня, – Томас сжимает меня в стальных объятьях, словно каждое произнесенное слово отдаляет его от меня, и он боится, что я внезапно исчезну.

– И что ты ответила? – голос Харда ломается и предательски дрожит.

– Почему наш разговор похож на допрос? – кареглазый хам рычит от отчаяния и готов вытрясти из меня все ответы.

– Просто отвечай на вопросы, девочка… – злость Харда, сменившаяся требовательной нежностью метко пронзает моё женское естество, а ласковые поглаживания спины действуют гипнотически.

– Потому что не я тебя выбрала, а ты меня, – такой наглости Томас стерпеть не может. Задета его мужская гордость во всей красе и нужно срочно реабилитироваться.

Хард вскакивает и выжигающим душу взглядом всматривается в моё лицо, пытаясь разгадать тайну моих правдивых слов. Смущенно улыбаюсь, невинно хлопая ресничками. Я частенько использовала этот незатейливый женский фокус в начале наших отношений, и он до сих пор действует безотказно.

Томас мотает головой и уже с опаской поглядывает на меня, активно обдумывая способы возвращения себе своего пьедестала.

– Ты подрываешь мой авторитет, Майя, – только из-за огромной любви к Харду я открыто не хохочу прямо ему в лицо, потому что такого унижения он просто не переживет.

– Какой авторитет, Хард? Ты потерял его в тот день, когда я разрешила тебе трахнуть меня ради выигрыша в споре, – издаю нечленораздельные звуки раненого гуся, борясь с припадочным смехом, поджимая губы.

Для его величества Надменного Подлеца – это удар под дых. Хард порывисто хватает меня за шею и диким взглядом бешеного животного прожигает дыру у меня на лице, желая низвести до атомов. Манящие губы британца в соблазнительной близости. Одно движение и роковое слияние двух трепещущих тел, и слияние истерзанных душ прекрасным чувством под названием любовь.

– Поцелуйчик? – выпячиваю губки и смеющимся взглядом гляжу на растерянного негодника, проигравшего эту битву. Хард чертыхается и легонько отталкивает, не желая причинить мне новой боли, и садится на край постели. Прячет лицо в ладонях и упираясь локтями в колени, потирает виски. Томас пытается понять, как и когда докатился до такого положения, когда одна девчонка позволяет себе такие вольности, а ему, как бы сильно он не хотел признаваться в этом, все нравится.

Хард встает с постели и подтягивает спальные штаны, безобразно державшиеся на бедрах.

– Весь вечер, проведенный с Уиллом я ждала, что вот сейчас ты появишься в ресторане и несмотря на все мои пререкания и протесты, уведешь домой как маленькую, непослушную девочку, – нужно как-то успокоить моего ревнивого мальчишку и загладить вину. – Я так хотела этого, но гнала от себя эти мысли весь вечер, – подползаю к краю кровати и сижу на коленях, рассматривая проступающие мышцы на спине Харда.

Томас поворачивается ко мне с каменным выражением лица, делая мне одолжение и показывая, что мои слова приятно слышать, но этого недостаточно. Да в конце концов, это он облажался и публично втоптал меня и мои чувства в грязь, а подлизываться должна я?! Всё потому, что провела единственный вечер в компании другого парня, думая при этом только об этом проклятом негодяе, засевшим в моем сердце.

– Потом я вспомнила, что ты обошелся со мной как последний мудак и позвала Уилла на встречу, чтобы остаток вечера провести в спокойствии, – шах и мат, скотина! Харда передергивает и перекашивает от отвращения, и гримаса злости застывает на безобразно красивом лице, по которому плачут хорошие пощечины.

– Стоп, подожди… – он втягивает воздух через раздвинувшиеся крылья носа, словно хищник, почуявший добычу и готовившийся к нападению. – Ты что сама позвонила ему и позвала на встречу? – Томас выдавливает из себя неугодные слова и сплевывает как грязь, отвратительно липнувшие к губам.

– Да.

– И ты так спокойно говоришь мне об этом? – британец бегает по спальне как слабое и беспомощное животное в клетке, оттягивая свои непослушные кудряшки, избегая встречаться со мной взглядом.

– Да, потому что я не хочу, чтобы между нами были какие-то секреты и потому что доверяю тебя, – Хард резко тормозит и застывает на месте, словно наткнулся на невидимую преграду. Он недоверчиво склоняет голову на бок и прищуривается, выискивая подвох.

– И в конце концов, не тебе меня в чем-то обвинять. Никогда об этом не забывай, Том, – брюнет усмехается и покачивает головой, соглашаясь с мыслью в своей голове, которую я только что подтвердила своими действиями.

– А ты никогда не забывай, что ты моя! – Хард цедит низким, хриплым тоном столь приятные слова, звучащие как угроза. Отрывает взгляд от пола и с абсолютной уверенностью в темных омутах, придавливает меня к постели, контролируя и управляя каждым моим вздохом и пугливым взмахом ресниц.

– Я не твоя, – тело покрывается мурашками. – И не принадлежу тебе, – Томас скептически изгибает брови, и насмешливая улыбочка снисходительно скачет на тонких губах. Позволяет мне думать так, как я хочу. Какое благородство!

– Я девушка, в которую ты влюблен, но я тебе не принадлежу, – гордо вздергиваю подбородок и расправляю плечи, но все равно выгляжу недостаточно стойко и внушительно рядом с парнем, чья мужская энергия бесконтрольно властвует надо мной.

– Твои возмущенно торчащие соски определенно с тобой не согласны, – опускаю взгляд и вижу отчетливые очертания груди, рвущиеся наружу через ткань футболки. Проклятье! Родное тело бесстыдно предает. Нужно прекратить носить одежду Харда, пропахшую его телом и стойким, дурманящим парфюмом, и возможно моё тело отвыкнет и снова будет вести себя прилично. Носить футболки Томаса равносильно его крепким объятья, которые всегда со мной.

– Я просто немного замерзла, – потираю плечи, согреваясь. На самом деле мне невыносимо душно и нечем дышать. Чем дольше Хард поедает меня взглядом, забираясь под одежду, тем плотнее его футболка облегает моё тело, как сильные руки британца.

– Ага, – самодовольно лыбится и облизывает губы, испытывая дикий кайф и адреналин от моего замешательства. Кареглазая скотина загоняет меня в угол и у меня ни одной идеи как оттуда выбраться.

– Давай ты просто признаешь уже Хард, что даже дышать без меня не можешь, – нужно как-то вернуть себе власть, а лучший способ – выставить проклятого терзателя моего сердца зависимым от моей любви.

– Можно подумать ты можешь? – Томас складывает руки на груди, демонстрируя свою неприступность и незатронутость моими словами, хотя у самого сердца мечется в грудной клетке от переполняемого счастья. Покусывает свои губы и упрямо не смотрит мне в глаза. Настырный мальчишка!

– Не могу. Но я этого и не скрываю, – незаметно поднимаюсь на колени и стою на самом краешке постели, готовясь к прыжку. Куда я приземлюсь? Конечно, в объятья Харда!

– Иди ко мне, – покорно оседаю на коленях и протягиваю руки своему кучерявому негоднику.

Достаточного одного моего объятья и все тревоги Тома рассеются как утренняя дымка, и вечно суровый и недоверчивый парень превратится в любящего мальчишку.

Хард не заставляет повторять меня дважды. Подходит вплотную к постели и без лишних слов прижимаюсь лбом к груди Томаса, вдыхая мелкими порциями запах его тела. Тяжелые ладони британца опускаются мне на плечи, несильно стискивая.

– Я не хочу снова ругаться, учитывая, что мы еще толком и не помирились, – тихонько бормочу бессвязную просьбу и от моего дыхание мелкие мурашки выступают на коже британца. Упираюсь подбородком в солнечное сплетение брюнета и обращаю взор на спокойное выражение лица кареглазого бесстыдника.

Приподнимаюсь на коленях и обнимаю Харда за шею, увлекая в легкий поцелуй влюбленных сердец, пытавшихся залечить свои раны за счет своей второй половинки. Горячие ладони Томаса опускаются на мою талию, придерживая. Я целую тонкие линии его губ. Настойчиво и требовательно для девушки, которая должна ненавидеть его за мерзкий поступок. Хард почти не отвечает на поцелуй, сдержанно выдерживая мой страстный порыв. Испускаю низкий стон в губы Тома, до боли оттягивая его волосы и царапая шею, получая в награждение одобрительное порыкивание.

Не разрывая поцелуй улыбаюсь, радуясь маленькой шалости, и обнимая Харда за шею, тяну за собой на постель. Британец забирается на кровать, а я отползаю назад и не отрываясь от покрасневших губ брюнета, ложусь.

– И после этого ты смеешь называть меня похотливым извращенцем, думающего только о сексе, в то время как сама затащила меня в постель, – Томас нависает надо мной, держа вес своего тела на руках.

– Я тебя просто целую, – хихикаю и чмокаю Тома в уголок рта. Кудрявый обольститель растекается лужицей и млеет от моих детских нежностей.

– Нет, ты не просто целуешь, Майя, – Хард склоняется над моей шеей и кончиком носа обводит контур моего уха, обжигая кожу дыханием. – Ты целуешь любя, – и глубоко, и резко вдыхает аромат моего тела, уткнувшись носом в изгиб моей шее. Сиплый полустон вырывается из груди и влажный поцелуй остается на пульсирующей венке.

Томас перекатывается на свободную часть постели и ложится на бок, разглядывая легкое безобразие, совершенное одним только его поцелуем. Я облизываю губы и прикрываю глаза, успокаивая свою женскую похоть, утолить которую способен только этот обаятельный подлец. Лежит и нагло лыбится, любуясь своим деянием. Ненавижу!

Переворачиваюсь на левый бок. Каждый из нас лежит на своем месте, сохраняя дистанцию. Мы смотрим друг на друга по-новому. С изучающей нежностью и неторопливостью в каждом взмахе ресниц. Я улыбаюсь и Хард протяжно выдыхает, любуясь отпечатком счастья на моем лице.

Кареглазый обольститель тянется к моей груди и едва касается через ткань футболки, кончиком пальца оглаживая выступающий сосок. Приятная истома растекается по телу, и я прикрываю глаза, позволяя шаловливым ручонкам брюнета ласкать меня. Хард теребит футболку, и хлопковая ткань натирает сосок. Грудь наливается, а низ живота предательски тяжелеет. Медленно дышу через приоткрытые губы, пытаясь демонстрировать свою незатронутость. Но Томас зажимает торчащий сосок пальцами, срывая с моих губ полувскрик. Я удовлетворенно мычу и еложу на месте, подстраивая правую грудь под ладонь Харда, которой он уделяет недостаточно внимания. Левая грудь вообще страдает по ласкам.

– Ты же понимаешь, что это моя грудь, а не игрушка? – но ты можешь мять её сколько угодно.

– Это мой антистресс, – в отместку за мою попытку противостоять ему, кареглазый дьяволенок щиплет меня за сосок, и я взвизгиваю. Веселый, игривый и дерзкий – мой любимый Хард.

– Твоя реакция на мои прикосновения к твоей груди – одновременно наказание и награда, – серьезный низкий шёпот британца заставляет меня напрячься, одновременно обволакивая и струясь по телу как теплый поток воды.

– Почему? – открываю глаза и помутненным от желания взглядом смотрю на Тома.

– Потому что твое дыхание учащается, а веки блаженно подрагивают и спокойно смотреть на это невозможно, – Хард продолжает пощипывать мои соски под футболкой, а правой рукой поправляет член в спальных штанах, возбуждаясь с каждой секундой все сильнее. У меня предательски горит между ног, и знакомая волна импульсами прокатывается по телу.

Томас оценивающе следит за моими движениями и понимает, что я как никогда готова. Он лучше меня всегда знал, когда влажность в моих трусиках повышена.

Хард вскакивает со своего места и прежде чем я успеваю опомниться, перекатывает меня обратно на спину и садится сверху. Давление горячего и мощного тела отрезвляет, хоть сознание еще и затуманено. Вихрь воспоминаний и эмоций переплетаются, образую ураган в моем сознании, утягивающий меня в прошлое. Именно в моей спальне, когда от желания убедиться в моей безопасности Томас прошел девять кругов унижения, британец впервые занял позицию сверху, вдавливая моё слабое тело в матрас.

– Что ты делаешь? – растерянно таращусь на кареглазого черта, не в силах предугадать его действий. Хард всегда был изобретателен в сексе. Одних слов британца о сексуальных экспериментах хватало, чтобы я бесстыдно текла, наслаждаясь яркими образами своей темной фантазии.

– Снимаю, – Томас хватается за края моей футболки.

– Мою футболку? – и стягивает через голову, швыряя на пол.

– Свой стресс, – Хард жадно облизывается, стирая капельки пота с верхней губы тыльной стороной ладони. Моё тело, обласканное горящими от желания карими омутами, застывает словно в кровь пустили воск.

Кареглазый обольститель тянется к верхнему ящику прикроватной тумбочки и достает прозрачную бутылочку со светлым содержимым внутри. Я пристально слежу за каждым движением этого извращенца, чей мозг гениально работает, когда дело касается секса. У меня аж соски твердеют от перенапряжения и возбуждения.

Хард откупоривает крышечку и неспешно льет немного массажного масла мне на грудь. Приятный, насыщенный ореховый аромат, легкий и почти неуловимый, ближе к терпким ноткам грецкого ореха, заполняет спальню. У меня першит в горле от запаха и… волнения.

Разглаживающими движениями сильных ладоней, Томас растирает масло по моему телу: затрагивает плечи, надавливая на напряженные точки и массируя забитые мышцы, касается ключиц и легко скользит по талии, пачкая тягучим маслом живот, умудряясь изящно маневрировать и не трогать грудь. Терзатель девичьих тел!

Моё тело, пропитанное маслом, блестит на свету, как и ладони Харда. Он привстает на коленях и подползает ближе к моей груди, так, что выпирающий бугорок в его штанах оказывается в вызывающей близости от моих губ. Теплые и гладкие руки Томаса ложатся на мою грудь и круговыми движениями массируют чувствительную зону. Моё дыхание учащается и лишь изредка, когда сознание проясняется я опускаю взгляд и слежу за скользкими руками этого бесстыдника.

К мягким скольжениям Хард добавляет толику грубости и нещадно мнет отяжелевшую грудь до покраснений, отвешивая безобразные шлепки. Я скулю и извиваюсь под натиском тяжелого тела британца и его горячих ласк, чувствуя, как тонкая ткань трусиков насквозь пропитана липким возбуждением. Томас сосредотачивается на левой груди и замешивающими движениями мнет, скользкими пальчиками оглаживая сморщившиеся светлые ореольчики. Хочется прогнуться в пояснице и сменить положение, но Хард вдавливает меня в матрас, не позволяя выбраться.

– Том… – его ладони непроизвольно сходятся на моей груди, оттягивая соски. Моё положение такое же бедственное, как и положение Харда. Он на грани. Как и я.

Не послушными руками приспуская спальные штаны брюнета, не без его помощи, выпускаю на волю готового к труду и обороне дружка Харда. Порывисто и грубо сжимаю член британца, в отместку получая острые пощипывания сосков.

– Черт, детка… – Томас сбивается на хрип, но пытается вернуться к своей первоначальной задаче: ублажить меня.

Собираю остатки масла со своей груди и с ладоней Харда, и по всей длине скользящими движениями оглаживаю мужское достоинство брюнета, ритмично двигая ладонью вверх и до самого основания. Том подмахивает бедрами, идя на поводу у тела, требующего разрядки, и набухшая плоть идеально скользит в моих масляных, полусогнутых пальцах.

Лихорадочные стоны Харда – мой самый настоящий фетиш. Глаза суетливо бегают под закрытыми веками, а губы слегка приоткрыты. Начинаю чувствовать напряжение своего малыша и ускоряю ритмичность движений, поглощая каждый стон Томаса.

– Майя… – гортанный рык срывается с пересохших губ Харда и признак его удовлетворения белой струйкой растекается по моей груди. А что-то обильно липкое мокрым пятном остается на моих трусиках.

Масляными пальцами Томас зачесывает растрёпанные волосы назад и упирается ладонью в стену, пытаясь перевести дыхание. Брюнет смотрит на меня извиняющимся взглядом и нежно поглаживает костяшками пальцев розовую щечку. Пока его удовлетворённый товарищ вульгарно тычется мне в самые губы. Если бы не дикое желание кончить самой, я бы обхватила головку члена кончиками губ и сосала до громких стонов Харда, выкрикивающих моё имя и умоляя меня не останавливаться, принимая его глубже и глубже…

– Том… – взглядом указываю на грудь. Мне хватит нескольких прикосновений.

– Ох, детка, прости, – Хард порывисто целует мои губы, высасывая мой спасительный кислород и стискивает грудь как сдутые мячики. Мой сдавленный стон глушится поцелуем и только когда Томас отпускает мои губы, позволяя себе крик.

Раскрасневшиеся от укусов и поцелуев губы британца перебираются на шею, пытливо терзая солоноватую кожу влажными поцелуями. Масляными ладонями Хард массирует мою грудь круговыми движениями. Самым центром впалой части на ладошках, едва касаясь, задевает розовые соски. Дыхание сбивается, и я учащенно поглощаю кислород жалкими урывками, пока скорость пытливых ласк британца увеличивается. Грудь твердеет, а Томас продолжает теребить набухшие соски, сжимая между пальцев и нежно заглаживая свою грубость. Капли пота стекают по моей шее и растворяются на разгоряченной коже. Мышцы живота хаотично подрагивают, а между ног болезненно ноет. С профессионализмом сексуального гуру Хард ловит каждый мой стон, зная, когда меня нужно подтолкнуть… в пучину наслаждения.

Томас завладевает моими губами, бесцеремонно вторгаясь в моей рот языком и заставляя глухо стонать. Сильнее придавливает к постели. Он как будто стал еще тяжелее или я окончательно ослабла, желая рассыпаться на частички. Прикосновения ладоней Харда кажутся обжигающими, а острые пощипывания сосков пронизывающими и невыносимыми. Извиваюсь под ним как змея, но он не выпускает, выцеловывая мои губы и безжалостно теребя соски до болезненной истомы… Плотнее соединяю бедра и верчусь на месте, испуская жалобные стоны Томасу в рот.

– Том! – британец освобождает мои губы на пике и громкий крик заполняет собой всю комнату, звеня в ушах. Я откидываю голову и закатываю глаза, выгибаясь дугой, не контролируя собственное тело. Жуткая дрожь проносится по уставшим мышцам, словно кто-то отменно приложился ко мне оголенными проводами.

Хард прижимает ладонь к моему животу и ведет вверх, успокаивающе поглаживая грудь. Я удовлетворенно выдыхаю, но меня еще подбивает.

– Сиськи – это твоё слабое место, – умозаключение величайшего человека, перетрахавшего бесчисленное количество девушек, только у одной из которых оказалась дикая чувствительность и реакция на ласки груди. И это величайшее открытие принадлежит мистеру Харду, который сидит на мне со спущенными штанами и сияет от счастья.

– Моя грудь – это твоё слабое место, – отвечаю сонливым голосом и убираю прилипшие пряди волос со лба.

– Впервые в жизни мне не хочется спорить с тобой, потому что ты права, Майя. Всегда мечтал кончить тебе на сиськи, – глупо улыбается и ёрзает на мне, словно сидит на стуле. Поправляет штаны, прикрывающие его сексапильную задницу, но спрятать своего дружка не торопится. Его член нацелен на меня как на беспомощную мишень!

– Ты придурок, Хард, – покачиваю головой от безнадежности этого человека и тупо лыблюсь, любуясь этим беззаботным, разыгравшимся мальчишкой, которым он бывает так редко.

– Черт, обожаю, когда они так делают… – Сгорающая от стыда, лежу под Хардом абсолютно обнаженная и полная желания. Томас двигает головой и облизывается, рассматривая соблазнительно торчащие соски, призывая своего папочку любоваться ими и желать их. Это возмутительно! Моя грудь продажно откликается на любые пошлые высказывания Харда и морщится, радуя глаз своего хозяина. Кареглазый черт знает, как с ней обращаться: когда поцеловать, сладко посасывая порозовевшие пики, а в какой момент зажать и терзать зубами, срывая один за другим стоны с моих губ, позволяя кончить только от одного его грязного рта на моей груди. Проклятье!

– Можно я трахну твои сиськи? – Что? Томас проводит ладонью по всей длине члена. В своей извращенной фантазии он уже делает это.

– Даже не верится, что мне удалось научить тебя просить разрешение, Хард, – брюнет озадаченно моргает. Для односложного согласия ответ звучит слишком долго. Том встряхивает головой и милые кудряшки смешно подпрыгивают, вызывая у меня нежную улыбку. Британец не реагирует. На ранней стадии наших отношений эта скотина давно бы поставила меня на место, проучив за болтливость, а сейчас Томас ждет решающего вердикта, молясь на моё одобрение.

– Можно? – повторяет просьбу, а сам ближе подползает к моей груди и приопускается так, что его член находит идеальное расположение между двух половинок бюста. У меня сдавливает горло от волнения и вместо ответа, я неоднозначно киваю. Я даже не понимаю, что должна делать! Или просто боюсь признаться себе в этом.

Хорошо, всё я прекрасно знаю!

Хард почти полностью садится на меня, но аккуратно, управляя весом своего тела и не добавляя мне лишних нагрузок. Пульсирующий член британца касается моего тела. Он горячий и скользкий от масла. Эти запредельные ощущения сносят крышу и первые секунду я как идиотка таращусь на внушительные размеры мужской плоти, приветливо ей улыбаясь. Оргазм расплавил мои мозги!

– Мне очень приятно, что ты любуешься моим членом, девочка… – поднимаю взгляд на Харда, чье нетерпение буквально тычется мне в лицо. С настойчивой любезностью Томас подталкивает меня к незамедлительным действиям.

Я собираю свою грудь и соединяю, заключая дрожащий член британца в теплые и скользкие тиски. Хард присвистывает и делает один толчок вперед, упираясь головкой члена мне в подбородок. Несколько секунд дает себе привыкнуть к новым ощущениям и размеренно двигает бедрами, скользя членом между моих грудей. Ритмичные толчки Томаса раскачивают моё тело, и мягкая грудь скачет и подпрыгивает, принося новую палитру острых ощущений. Она выскальзывает из масляных рук и мне приходится плотнее держать их. Фраза «держать свои сиськи в руках» приобрела буквальное значение.

Улыбаюсь глупым мыслям в своей голове, но бешеное дыхание Харда возвращает меня в реальность. Он постанывает и кусает губы. Ритмичность движений пропадает. Они становятся хаотичными: от лихорадочно быстрых до мучительно медленных. Брюнет обессиленно упирается ладонями в стену и на последнем толчке, когда сил не остается, обхватываю головку члена влажными губами, задевая чувствительную плоть кончиками зубов.

– Блять, девочка… – Хард сгибается пополам прямо над моим лицом, а обильная струя бьёт мне в рот и не разочаровывая своего малыша, послушно сглатываю.

Мне хочется верить, что я первая девушка, с которой у Томаса был такой необычный сексуальный опыт.

Британец сползает вниз и подтягивает спальные штаны, продолжая сидеть на мне как на своем личном троне. Господи, мне дико нравятся повторные моменты в наших отношениях: Хард – мой личный трон, а я – его.

– Раскрой секрет, Майя, – всё еще отрывисто дышит, лениво обсматривая меня затуманенным взглядом. Мне нужно чем-то прикрыться, чтобы скрыться от этого ласкающего взора. Иначе, я не смогу четко мыслить и строить из себя неприступную дикарку.

– Ты потекла ещё до того, как я прикоснулся к тебе и довел до оргазма? Или в момент, когда я кончил на твои очаровательные сиськи? – похотливая скотина! Возомнил себя центром моей вселенной и думает, что ему всё позволено.

– Ты скотина, Хард, – приподнимаюсь на локтях и клацаю зубами в соблазнительной близости от его ухмыляющейся рожи. Брюнет заливисто смеется, запрокидываю голову назад и по-мальчишески щурит глаза. Моё слабое влюбленное сердце грохочет в груди от трепета и нежности. Я даже позлиться на него нормально не могу!

– Или может тебя возбуждают мои стоны? – вижу, как на глазах меняется настрой брюнета от милого придурка, дразнящего меня своими идиотскими, пошлыми шуточками, до парня, желающего самоутвердиться за счет моего очередного оргазма. Нервно сглатываю и из-под дрожащих ресниц поглядываю на суровые черты Харда. Губы кареглазого дьяволенка замирают около моего ушка, опаляя огненным дыханием.

– М? – Томас дует мне в ушко, и я вскрикиваю. Мои щеки пылают от стыда, а жар разливается по всему телу.

– Чуть-чуть… – жалобно пищу и страдающим взглядом умоляю перестать мучить меня. Хищная улыбка расплывается на губах Томаса. Он скептически изгибает брови и бесцеремонно лезет в мои трусики, погружая свои пальцы в мое горячее лоно.

– Ты называешь это чуть-чуть? – убивая меня своими бесстыдными поступками, Хард растирает моё липкое возбуждение на своих пальцах и следит как мой остаточный самоконтроль испаряется.

– Слезь с меня, немедленно! – воплю как потерпевшая и на грани ярости сбрасываю тяжелую тушу Томаса, хотя он любезно успевает спрыгнуть и приземлиться на пол, хватаясь за бока от дикого смеха.

Оскорбленная таким поведением, подбираю футболку с пола и быстро надеваю.

– Девочка, ну я же пошутил, – утирая слезы от раздирающего хохота, британец обхватывает меня за талию и разворачивает к себе лицом. Как обиженная малышка отворачиваюсь и смотрю сквозь Томаса, возомнившего себя великим богом секса.

– Это был мой первый опыт… – Хард трогает мою грудь через футболку. Ну почему он всегда знает, как успокоить меня?

Несколько секунду колеблюсь, но губенки расплываются в счастливой улыбке влюбленной дурочки.

– Это был мой первый… эротический массаж, – заигрывающе царапаю спину Харда, прижимаясь лбом к его щеке.

– Мне нравится, что я у тебя первый… во всех смыслах. – Трется носом о мочку моего уха и воровато забирается под футболку.

– Хороший способ сказать «я тебя люблю», Хард, мне нравится, – заставляю британца взглянуть мне в глаза и украдкой чмокаю его в уголок губ. Юный мальчишка передо мной расцветает как первые весенние цветы, радующиеся теплым солнечным лучам и любви.

– Не злись на меня, Майя, – Том опускает голову – первый признак надвигающейся ссоры. Но всё же было хорошо! – Расскажи мне о своих кошмарах, – Хард решается взглянуть в мои остервеневшие глаза. Я ощетиниваюсь, и британец чувствует это всем телом, но продолжает крепко держать в стальных объятьях.

– Нет… – мой голос звучит глухо. Со дна пропасти из которой не выбраться.

– Поделись со мной, Майя, – большим пальцем нежно гладит меня по щеке, вызывая лишь отвращение. Ведь именно с этого всё началось! У меня нет сил обсуждать то, что причиняет мне боль…

– Я сказала нет…

Она убежала. Маленькая, хрупкая лань, высвободившаяся из моих хищных тисков. Вырвалась из клетки, в которой я беспощадно запер её. Вот что наши отношения значат для Майи на самом деле – оковы. Моя любовь отравляет её подобно самому смертельному яду, который я маленькими дозами ввожу в организм Майи. Однажды, она не выдержит. И прекрасное чувство обернется трагедией. Я попытался оттолкнуть Майю, вычеркнув из своей жизни. Знаю, что плохо старался и ничего кроме истерзанного сердца своей девочки не добился. Льюис снова приняла решение за нас обоих. Дала нам еще один шанс на счастье. После всего что я натворил и наговорил, Майя вернулась ко мне, а я спугнул её своим вопросом. Противно, что Льюис и не собиралась делиться со мной своими переживаниями. Мой поступок подорвал её доверие и не удивительно, что Майя боится открыть душу.

Но мне так хочется заслужить прощение и вернуть ее доверие, избавив свою малышку от кошмаров.

Оглядываю пустую спальню и выхожу из комнаты. Босиком спускаюсь на первый этаж и нахожу Майю в гостиной. Поджав ноги под себя, она сидит на диване, склонив голову и трет глаза. Снова плакала. И снова причина её слёз – это я. Так или иначе я пробуждаю в этой хрупкой девушке всё хорошее и плохое, также, как и она во мне.

Тело отказывается подчиняться, и я не в силах сдвинуться с места. Любой посторонний шум и лишний шаг спугнут Майю, и она снова сбежит. Закроется от меня и не подпустит. Не позволит капаться в её прошлом. Чувствую себя охотником, что настиг свою жертву и загнал в угол.

– Эй! – бесшумно ступаю по мягкому ковру, неторопливо подхожу к дивану и сажусь в противоположном конце, оценивая ситуацию и состояние Майи. Она не реагирует. Смотрит куда-то в пространство, подтирая вокруг глаз остатки слёз.

– Поделись со мной… – кладу ладонь на свободное место между нами, ожидая разрешения. Если Майя позволит я поддержу её: возьму за руку и никогда больше не отпущу. Но Льюис высокомерно хмыкает и едко улыбается, не принимая всерьез мои слова. Хорошо, я заслужил! Никто не поступал с ней настолько жестоко.

– Мне начали сниться кошмары, когда я освободилась от отца и стала жить с бабушкой, – Майя подхлюпывает носом и вытирает краешком моей футболки мокрые глаза. Такая мелочь, а сердце дрожит как ненормальное в груди! Хочу подорваться с места и заключить её в надежные и оберегающие объятья, но остаюсь на месте, чтобы не напугать.

– Первые несколько ночей в новом доме, в новой спальне и постели были уютными и спокойными. Впервые я могла спать без страха и думала, что это навсегда. А потом начались кошмары… – Майя судорожно вздыхает и заправляет прядь волос за ухо. – Точнее один и тот же сон, повторяющийся по несколько раз за ночь. Я перестала спать. Мне было страшно. Я боялась закрыть глаза. Боялась, что не смогу избавить от кошмара и проснуться, – по щекам Майи катятся слёзы и она поджимает губы, бессильно покачивая головой. Её дыхание отрывистое и дрожащее, а от волнения на тонкой шейке бьется венка. Льюис смахивает непрошенные слёзы и откусывает заусенцы. Так обычно делает маленькие дети, но Майя и есть моя маленькая девочка.

– Что именно тебе снилось? – жутко боюсь, что мой вопрос её разозлит и взбесит. Вместо этого Майя с некой благодарностью смотрит на меня своими заплаканными глазами и кротко улыбается. Ей нужно выговориться, и она знает, что я смогу понять.

– То отчего я бежала, стало преследовать меня во снах. Он снова бил меня, причиняя боль единственной дочери. Порой мне казалось, что я чувствую холодящую и гладкую поверхность ремня на коже и просыпалась от боли. Шрамы на боку жутко пульсировали в напоминание о том, что все это реально. – Майя непроизвольно касается левого бока, а меня перекашивает от лютой злобы и желания изувечить это жалкое подобие папаши.

Боже, Хард, ты гнусный лицемер! Причиненная боль и шрамы, оставленные на сердце тобой страшнее всех телесных отметин ремня отца!

– Как ты избавилась от кошмаров? – подсаживаюсь ближе к Майе и опускаю правую руку на спинку дивана, невзначай касаясь её плечика.

– Убеждала себя в том, что он больше не достанет меня и никогда не обидит. Бабушка хотела, чтобы я обратилась за помощью к психологу, но я должна была справиться с этим самостоятельно, – голубоглазая нимфа перебирает мои пальцы, и я позволяю себе сесть почти вплотную к ней. Майя не возражает.

– И в один прекрасный день они исчезли, как будто со старой пленки стерли все записи, – она тихонько посмеивается, поражаясь чуду. – А потом снова вернулись, когда я встретила тебя, – Майя возводит на меня свои глубокие океаны и одним взглядом поражает моё сердце. С трудом нахожу в себе силы, чтобы не сложиться пополам от боли в груди. Я заслужил эту боль.

– И обострились, когда ты решил бросить меня.

Задыхаюсь. Мне нечем дышать, и я не знаю, что сказать. Майя открыла мне не только своё сердце, но и душу.

– Ты должен был стать тем, кто избавит меня от кошмаров, Том, а стал тем, кто вернул их.

Вот так сердце и разбивается, когда девушка, которую ты любишь говорит тебе, что ты должен был стать ее спасением, а стал её погибелью.

Бесконтрольным потоком слёзы градом катятся по щекам Майи, и она больше не пытается их скрыть. Содрогающаяся от рыданий и беззащитная сидит в уголочке дивана и плачет у меня на глазах.

– Девочка, прости меня, – заключаю её в крепкие объятья и осушаю слезы горячими поцелуями. Обдуваю заплаканное лицо и покачиваю наши тела, пытаясь успокоить Майю как ребенка.

– Ты бы действительно бросил меня, Том? – Нет! Никогда в жизни!

Несмотря на минутную слабость и слезы, Майя таранит меня суровым взглядом девушки, которая на самом деле всегда нуждалась во мне. Я не в силах подобрать правильные и красивые слова. Вместо этого заключаю лицо Майи в ладони и большими пальцами стираю соленые капли, и отрицательно качаю головой, отвечая на её вопрос.

– Черт, Хард, – она выскальзывает из моих объятий как угорь, – я тебя так люблю, – яростно мотает головой, отказываясь признаваться в столь откровенных чувствах, что хлещут из неё как из гидранта. – Ты даже не представляешь насколько.

Представляю, потому что я люблю тебя еще сильнее, Майя!

– Также сильно, как и ненавидишь, – глажу её по волосам и улыбаюсь. Шальная улыбочка растягивается на моих любимых губах, и Льюис светится от счастья. Вот что я делаю, заставляю её плакать и сиять от радости, наполняя жизнь Майи самыми яркими и противоречивыми эмоциями. Я – причина её слез и я же её успокоение.

– Я не узнал бы о любви, если бы не ты, Майя.

Опускаюсь перед ней на колени, и голубоглазая нимфа замирает, лишь приоткрытые губки выдают ее тревожность и вздымающаяся грудь. Подле ее ног – место, где мне и положено быть. – У меня были не лучшие отношения перед глазами, – беру Майю за руки и крепко сжимаю, контролируя накатывающие чувства. – Расставание и развод родителей – плохой пример. А потом появилась ты и полюбила меня всего. Все доброе во мне и злое. – Преданным и смиренным взглядом смотрю в мои любимые голубые глаза, раз и навсегда признавая свою зависимость перед Майей. Вижу тень сомнения и недоверия во взгляде. Льюис нахмуривается и милые бровки сходятся на переносице, а на лбу выступает морщинка. – Я не достоин тебя и никогда не буду… – глаза разъедает от жгучих слёз, и я смаргиваю эту пелену, чтобы не потерять Майю из виду. – Моё стремление оттолкнуть тебя, чтобы твоя жизнь стала лучше без меня не оправдывает ужасную боль, что я причинил тебе, – большими пальцами глажу тыльные стороны её ладошек. По щекам моим сбегают скупые слёзы и остаются на коленях Майи. Она бесшумно ахает, потому что никогда не видела моих слёз и даже её верующая душа не подозревала об их существовании. Я и сам не подозревал до этого момента.

– Но я правда готов был сделать это, Майя, – требовательнее стискиваю маленькие ладони и пристально смотрю ей в глаза. Малышка столько раз открывала мне свое сердце, обнажая чувства, пришло моё время. Я не боюсь своих слёз. Они – не признак слабости. Мои слезы – это признак величайшей любви к одной единственной девушке, которой я принадлежу без остатка.

– Мне не хватило смелости, чтобы закончить начатое. Мысли о жизни без тебя… – открываю и закрываю рот как выброшенная на берег умирать рыбка. Дышу носом, не ощущая поступления кислорода. Слёзы катятся по щекам, оставляя обжигающие дорожки на коже. С каждым взмахом ресниц все больше соленых капель остаются на коленках Майи.

– Теперь ты понимаешь, что я чувствовала? – Льюис прижимает дрожащую ладошку к моей щеке.

– Да… – отвечаю тихо и обреченно. С этого момента моё существование зависит от этой девушки. Я полностью в её руках. Обнимаю ее за бедра и кладу голову Майи на колени, соприкасаясь влажной щекой с мокрыми коленками. И она может сделать со мной всё, что пожелает.

– У меня для тебя кое-что есть, – заставляю себя взглянуть на Майю из-под опущенных ресниц. Она заинтриговано улыбается, и слёзы высыхают как по волшебству.

– Что? – Маленькая всезнайка, желающая знать все наперед!

Поднимаюсь с колен, чувствуя непередаваемое счастье и блаженство. С любопытством и нетерпением маленького ребенка Майя вытягивает шею, пытаясь обнаружить загадочный сюрприз раньше, чем я его преподнесу.

– Возьми.

– Это твой альбом для рисунков, – она непонимающе покачивает головой, но любезно принимает столь интересный подарок. Льюис даже не подозревает, что ждет её на страницах. Самое приятное, что будь в альбоме лишь мои новые рисунки, Майя была бы не менее счастлива их увидеть.

Голубоглазая нимфа сглатывает и поудобнее усаживается на диване, бережно положив небольшой альбом себе на колени. Майя боязливо открывает его на первом рисунке, и застывает без движения. Восхищение и усилившееся непонимание обступают Льюис плотным куполом, и она мечется взглядом между моим рисунком и мной. В выразительных голубых глазах мелькают сотни вопросов, но она лишь перелистывает страницу самыми кончиками пальцев и шумно выдыхает. Выдох её больше похож на тихий всхлип.

– Том? – нижняя губа Майи трясется, а руки дрожат, хотя она настойчиво продолжает разглаживать свои рисунки, нарисованные моей рукой. Я вообще забываю, как дышать, а моё сердце готово выпрыгнуть из груди.

– Это я?

Присаживаюсь на самый краешек дивана за спиной у Майи и опускаю подбородок ей на плечо.

– Ты рисовал меня? – её голос вибрирует от напряжения, и я подавляю острое желание развернуть ее к себе лицом и зацеловать до смерти.

– Всегда, когда ты не видела, – трусь щекой о её щеку и целую пульсирующую венку на шее. – Запоминал каждую деталь и рисовал по памяти.

Тонкие пальчики Майи едва касаясь страницы порхают над рисунком, очерчивая каждый контур и каждую линию. Она изучает свой образ, запечатленный на белом листе бумаги и воспроизведенный мной спустя время, в день нашей первой встречи в библиотеке. Майя сидит на полу в очаровательном сарафане обложившись книгами. Безмятежная и спокойная. Полностью в своей стихии.

– Я иная на твоих рисунках, – Майя облизывает пересохшие губы и с замиранием сердца открывает новую страницу с одним из моих любимых рисунков, когда защита курсовой превратилась в сексуальный марафон. А в строгом одеянии Льюис стоит за кафедрой, жутко собранная и от этого еще более соблазнительная. И только мне одно известно, что происходило с ней в тот момент.

– Ты серьезно, Том? – красная от стыда и смущения Майя оборачивается через плечо и смазано целует меня в губы, посылая бешеные импульсы в отдаленные участки моего тела. Она бесстыдно жмется ко мне всем телом, заставляя меня тихо постанывать от распирающего счастья.

– Переверни страницу, девочка, – придаю голосу твердости, а сам сижу у нее за спиной с прикрытыми глазами и рассыпаюсь на части.

Льюис послушно исполняет просьбу и открывает для себя новую картину: обнаженная мирно спящая девушка на постели и лишь ткань простыни скрывает самое сокровенное в её теле. Тонкими линиями мне удалось подчеркнуть изгиб стройной талии и изящные бедра. Прорисовал каждую ресничку, колышущуюся от каждого вздоха. Разбросанные волосы по подушке даже через картину кажутся мягкими и шелковистыми. Кто не знает, никогда не поймет кто изображен на рисунке. Об этом известно лишь мне. Главное воспоминание в моей жизни, когда я впервые увидел спящую Майю после исполнения спора. С той ночи и началась наша история.

– Том, это прекрасно… – Майя жадно всхлипывает, и растроганная моей нежностью и чуткостью дает волю слезам, но быстро вытирает их концом моей футболки. Боится, что соленые капли упадут и размоют рисунок.

– Каждый рисунок – моё признание тебе в любви, – скольжу ладонями по рукам Майи и заключаю в кольцо объятий. Малышка испускает грудной стон и закрывает альбом, вцепившись в него как в главное сокровище своей жизни. – Я могу причинить тебе боль, Майя, – приоткрываю рот и зарываюсь лицом в её обалденное ароматные волосы, наполняясь этим запахом как утопающий кислородом. Воровато забираюсь под футболку и поглаживаю дрожащий живот. – Но никто не будет любить тебя сильнее, чем я! – Никогда!

Прикусываю её мочку уха и тереблю зубами, тактильно ощущая, как в теле Майи пробуждается дремлющий вулкан.

– Том… – Майя выгибается в пояснице и жестко врезается в мою грудь, вышибая из моих легких кислород. Заводит руку назад и запускает пальчики в мои волосы, требуя поцелуя. Губы Майи мягкие, податливые и солоноватые от частых слёз. Она целует неторопливо, поглощает каждый миллиметр моих губ, впитывая каждый мой стон.

– Том, – Майя разрывает поцелуй и загнанно дышит, – я должна тебе сказать… – Ох, не люблю я этот тон! Обычного ничего хорошего после этой фразы не происходит.

– Я видела твою дипломную работу. Случайно. Твой ноутбук был включен, и я прочитала несколько страниц… – Льюис прячет свои бесстыжие глаза, понимая, что нарушила моё личное пространство и буквально вторглась в мои мысли. Но кто как не она способна по достоинству оценить мои чувства на листе бумаги или раскритиковать?

– Или целые главы, – остаюсь серьезным, подавляя рвущуюся улыбку. Майя тревожно блуждает взглядом, обдумывая наименее безопасные оправдания, но с ответом не находится и молчит как обиженная малышка.

– Мне понравилось.

– Я знал, что ты оценишь меня по достоинству, Льюис.

Во всех смыслах!

Удивительно как быстро летит время, когда ты влюблен. Мой учебный год начался с ненависти и презрения к высокомерному подонку Томасу Харду, а сейчас этот парень – моя маленькая, личная вселенная.

Несколько месяцев прошло с нашего примирения и душевного разговора, в котором Хард открыл мне своё сердце, объяснив причину своего мерзкого поступка. Подумать только, Томас заранее спланировал этот хорошо сымпровизированный спектакль только для того, чтобы открыть мне глаза на свою настоящую сущность, ведомый стремлением подарить мне лучшую жизнь без него. Есть в этом что-то романтичное и печальное. Хард действительно любит меня настолько, что готов был отпустить, лишь бы я была счастлива. Пусть и без него.

– Профессор Стоун, можно с вами поговорить? – без стука захожу в пустую аудиторию и бесшумно прикрываю дверь.

– О, мисс Льюис, конечно. Я всегда рад вам, – лектор окидывает меня приветливым, но беглым взглядом и возвращается к изучению дипломных работ своих подопечных. Учебный год стремительно приближается к финишу и каждый уважаемый себя студент, который реально хочет покинуть стены этого заведения, подорвался в написании выпускной работы. Судя по внешнему виду мистера Стоуна их труды и проделанная работа не впечатляют, а будь воля профессора, он оставил бы этих лентяев на второй год в качестве наказания. Дипломные работы особо занятых студентов меня не волнуют. Я пришла ради одной единственной, потому что любопытство сжирало меня на протяжении последних месяцев. После маленького признания Харду в том, что я прочитала несколько глав его работы, мне стало жутко интересно узнать о подробностях. Но всё что мне удалось выбить из Томаса – имя научного руководителя, чьей любимицей я и являлась.

– Чем могу помочь, Майя? – профессор Стоун снимает очки и взглядов просит меня присесть, чтобы наша беседа превратилась в непринужденный и доверительный разговор. Занимаю свободный стул и как послушная школьница складываю руки на коленях. Я всё еще продолжаю трепетать перед преподавателями. Где-то сейчас припадочно ржет один Томас Хард!

– Мистер Стоун, я случайно узнала, что вы научный руководитель Томаса и он пишет свою выпускную работу у вас, и… – хмурюсь, старательно подбирая правильные слова. Не хочется показаться любопытной всезнайкой!

– Хотите узнать насколько мистер Хард способный ученик? – каким-то волшебным образом Говард всегда знает о ком именно я говорю или даже думаю. Наверное, меня выдают глаза. Однажды, я видела в отражении как лихорадочно они блестят и сияют, стоит мне только подумать о Томасе.

– Я видела его работу. Даже прочитала несколько глав, но больше он мне не дает, – это странно, что наша беседа с профессором больше похоже на общение давних друзей? Или девушки немного помешанной на своем парне с психологом?

– Майя, мне хорошо знакомы такие молодые люди как мистер Хард. Полные потенциалы, но слишком высокомерные и временами ленивые, чтобы взять за голову и строить своё будущее. Они убеждены, что учеба – это дополнительная помеха между ними и беззаботной жизнью. По своему многолетнему опыту знаю, что бороться с такими личностями почти невозможно. – Мистер Стоун приподнимает ладони в жесте сдавшегося человека. – Но мистер Хард особый случай.

Сама не замечаю, как расплываюсь в счастливой улыбочке. Настоящая гордая мамочка перед которой расхвалили её любимого малыша.

– У него очень интересные и глубокие мысли, которые ему легче написать, чем произнести в слух, – уголки губ Говарда приподнимаются в загадочной полуулыбке, а мудрые серые глаза дают еще больше ответов.

Поэтому Томасу всегда было тяжело рассказать о своих чувствах. Ему было страшно, что они прозвучат нелепо и неуместно.

– Не говорите, что я расспрашивала о нем, – просящим взглядом щенка смотрю на профессора и складываю руки в молитвенном жесте. Мистер Стоун глухо посмеивается и прикладывает правую ладонь к сердцу, давая мне нерушимое обещание. И почему-то в этот самый момент мне отчаянно хочется поделиться именно с профессором своей огромной тайной о зачислении Харда в Академию искусств.

Когда Томас подарил мне альбом, на страницах которого запечатлены все значимые события и моменты в наших отношениях, я едва не выпалила все как на духу. Не знаю, что меня сдержало. Страх от того, что Хард еще не готов или разочарование о том, что он откажется там учиться?

– Спасибо, профессор Стоун, – благодарю его за уделенное мне время улыбкой и покидаю лекционный зал, сразу приметив около шкафчиков знакомую широкую спину. Попытки Харда найти что-то нужное в своем шкафчике все такие же милые, и я широко улыбаюсь. Уже направляюсь к Томасу, чтобы застать его врасплох и обнять со спины на глазах у любопытных зевак, но замечаю Уилла, который уверенным и размашистым шагом приближается к Харду.

Я покрываюсь потом от страха и прежде чем попадаю в поле зрение своего нового друга, прячусь в нашу с Томасом подсобную комнату и оставляю узкую щелочку для поступления света, кислорода и звука.

Уилл вырастает перед Томом как маленький, но упрямый кустик, намеренный доказать массивному дереву, что и с ним нужно считаться. Я подавляю писк, зажимая рот ладонью.

– Надо поговорить, Хард, – улавливаю нервные перетоптывания Уилла, который прерывисто дышит и твердо смотрит брюнету в глаза. Выражение лица Томаса мне не видно, но я убеждена, что он смотрит на Уилла с насмешливым презрением, прищуривая свои карие глаза.

– О том, что ты ходишь на свидание с моей девушкой? – Девушка? Том действительно назвал меня своей девушкой!

Прячу лицо в ладони и издаю немой вопль распирающего счастья, когда хочется пуститься в пляс прямо в этой узкой подсобке в обнимку со швабрами. Боже!

«Чему ты радуешься, идиотка! Вдруг он его убьет?»

Исключено! Хард знает, что Уилл успел стать важной частью моей жизни и не причинит ему вреда. Он может беситься и ревновать, но и пальцем его не тронет.

Спокойствие в голосе Харда тонет в звуке захлопнувшейся дверцы шкафчика, отчего нерв на лице Уилла импульсивно подергивается. Кажется, что его перекашивает.

– Майе просто была нужна поддержка…

– И ты оказался рядом? Как удобно! – Том саркастично хмыкает и подпирает плечом свой шкафчик.

– Мы с ней просто поужинали и вообще я не должен оправдываться перед… тобой, – взмахом кисти Уилл с пренебрежением указывает на брюнета, воспринимая его как никчемность и препятствие, не позволяющее Уиллу подобраться ко мне.

– Но оправдываешься, потому что знаешь, что она моя, – Хард подается вперед, ближе к лицу своего врага, покусившегося на то, что принадлежит ему и склоняет голову на бок. Он всегда так поступает, когда демонстрирует превосходство, но дает поблажку.

Меня встряхивает от негодования и в порыве ярости хватаюсь за дверную ручку. Почти готова выпрыгнуть из подсобки как черт из табакерки, но не двигаюсь с места. В глубине души я знаю, что принадлежу Харду. Я целиком и полностью только его.

– Она тебе не вещь, Хард! – спасибо, Уилл! Он озлобленно рявкает на весь коридор и мой милый, и обаятельный новый друг трансформируется во что-то пугающее. Позволяет ярости, и несправедливости преобразить его и начать атаковать.

– Это ты довел её до такого состояния! – что-то между выдохом и стоном раненого животного вырывается из груди… Томаса? Тело подводит своего хозяина, и плечо соскальзывает с дверцы шкафчика. Огромным усилием воли Хард сохраняет равновесие и стоит как вкопанный перед парнем, что бросается такими громкими и болезненными заявлениями. Выскочка вздумавший учить Тома как со мной обращаться и любить!

– Причинить боль легче всего, а ты попробуй посмотреть на последствия! Да она даже дышать рядом с тобой свободно не может! Ты ее отравляешь! – Уилл наступает на Харда как несокрушимый воин вознамерившийся уничтожить этого монстра прямо перед ним. – Превратил её жизнь в сущий ад! И ты серьезно называешь это любовью, Хард? – Уилл наносит точные удары, превращая слова в удары острым ножом и оставляет на сердце Томаса глубокие и кровоточащие раны.

Том молчит и отступает, но не сводит глаз с разъяренного лица моего нового заступника.

– Ты ее не заслуживаешь, – Хард опускает голову и его плечи сникают. Уилл добивает его. Еще несколько сердечных ран и мой сломленный мальчишка падет.

Сердце в груди нещадно горит, словно на его месте раскаленные угли и стонет от боли. Кусаю щеку изнутри, подавляя рвущиеся рыдания, но тело сотрясается от мелкой дрожи. Каждое слово Уилла – чистая правда! Тогда почему мне так больно видеть страдания Томаса? Потому что у любви нет логического объяснения. Ты просто любишь. И я просто люблю своего мальчишку! Мерзавец и самовлюбленный подонок, истерзавший моё сердце. Но он мой подонок!

– И если ты действительно любишь её, конечно, если тебе есть чем любить, – Уилл ехидненько смеётся, и я сжимаю кулаки, представляя, как заезжаю ему в челюсть, – ты оставишь её… – он пытался!

Хард поднимает голову и долгим, пытливым взглядом всматривается в лицо Уилла, словно нашел в нем потерянную истину. Нет, Том, пожалуйста, не смей больше бросать меня! Еще одной попытки я не переживу!

– Ты знаешь, что я прав, Хард, – Уилл похлопывает его по плечу и сменяет гнев на милость, сверкая своей очаровательной улыбкой милого парня. В то время как Томас безжалостно разбит, а его чувства растоптаны жестокой правдой.

Беспощадный убийца в лице улыбчивого обладателя зеленых глаз с надменным выражением лица толкает Харда в плечо и с гордо поднятой головой проходит мимо него. Оставил в полном смятении наедине с болью несокрушимого Томаса Харда, который стал слабым, уязвимым и чувственным. Благодаря мне? Или из-за меня?

Какое-то время Том неподвижно стоит возле шкафчиков и ничего больше не происходит. Через узкую щелочку в двери тяжело разглядеть что-то конкретное, но мне кажется, что Хард перестал дышать. Его плечи не двигаются, а спина неподвижна. Томас задержал дыхание, чтобы поток боли окончательно его не уничтожил.

Как же мне хочется выйти на свет из этой душной подсобной комнаты и обнять своего мальчишку. Утешить и успокоить своей близостью. Но так мне придется признать, что я стала свидетельницей их разговора, о котором ничего не должна была знать.

Хард шумно выдыхает. Круто разворачивается на пятках и уходит в неизвестном направлении. И только когда его шаги стихают, я выпадаю из темной комнатки и жадно хватаю ртом воздух. Хорошо, что в коридорах почти никого нет. Я знаю куда ушел Томас. Сбежал, чтобы привести мысли в порядок и разобраться с чувствами.

– Поразительно, что ты прячешься в этой комнате, а не я, Хард, – прикидываюсь крайне удивленной и обескураженной. Это мое спасительное место, первоначально отведенное мне для занятий в тишине, и мне положено здесь быть. Харду нет. Он это знает. Знает, что я начну расспрашивать, поэтому и стоит ко мне спиной и несколько секунд не реагирует на меня. Не слышит мой голос. Боится посмотреть мне в глаза, ведь я вижу его насквозь. А все что я сейчас увижу в бескрайних омутах Томаса – нестерпимую боль и борьбу между тем, чтобы отпустить меня и желанием всегда быть рядом.

– Вот до какого отчаяния ты меня довела, Льюис! – Хард ставит руки на пояс и смотрит куда себе под ноги, ссутулившись под давлением непосильной ноши.

– Что случилось? – спрашиваю мягко и непринужденно.

Я не могу сказать, что подслушала их разговор с Уиллом. Нужно действовать аккуратно.

– Поболтал с твоим… – Томас резко разворачивается и его лицо искажается гримасой ненависти, а с губ срывается неугодное ему имя, – Уиллом. – Саркастично подергивает бровями и усмехается какой-то шутке, должно быть внезапно промелькнувшей в его голове. Хард боится и прячет свой страх за безразличием и высокомерностью. Я и бровью не веду, стоя прямо перед ним на расстоянии вытянутой руки.

– Он не мой, – отвечаю спокойно, но с нотками усталости в голосе. Я устала оправдываться. К тому же я ни в чем не виновата. Один невинный ужин не делает из меня предательницу.

– Но очень хочет им стать, – Хард запускает пальцы в волосы и жестко зачесывает назад. Нервничая перекатывается с пятки на носок. – Проклятье! – круто разворачивается на месте, не желая, чтобы я видела его переживания и тревоги.

– Прекрати, Том! Почему я должна тащить из тебя все клещами? О чем вы говорили? – несмотря на то, что разговор дословно известен, мне было интересно как Хард интерпретирует неприятную беседу.

– О тебе, – медленно оборачивается и в нерешительности смотрит на меня из-за плеча, пока не находит сил взглянуть в глаза. – И о твоей постоянной боли, причина которой во мне. Я довел тебя до этого состояния и как бы сильно я не хотел соглашаться с этим… – Тома передергивает от мерзости и отвращения снова произнести имя парня, рискнувшего провести со мной время. – Он прав.

– Том, мы же проходили это и во всем разобрались. Разве нет? – сердце в груди застывает, но я отчетливо слышу, как шарашит пульс в ушах, отчего даже вены стучат на шее. Хард в действительности обдумывает слова Уилла?

– Мне не хватило ни смелости, ни сил, чтобы окончательно расстаться с тобой, Майя, – карие глаза, сверкающие тревогой, пытливо смотрят мне прямо в душу. – Мозгами я понимаю, что давно должен отпустить тебя и хуже меня в твоей жизни человека не будет. Но этот ноющий кусок плоти, – Том остервенело потирает ладонью грудь, защищая и оберегая свою любовь ко мне, спрятанную глубоко внутри, – причиняет неимоверную боль, стоит мне только представить свою жизнь без тебя.

Цепляюсь за деревянный стол, чтобы не согнуться под натиском чувств как неокрепшее молодое деревце и поджимаю губы, ощущая соленый привкус.

– Если бы я сделал это, – у Харда язык не поворачивается назвать вещи своими именами, – это был бы мой самый правильный поступок за всю жизнь.

– Нет! – кажется, что от разрываемой боли в области сердца я закричала, но мое несогласие звучит тихо и жалко, не способное вразумить Томаса. – Хочешь утопить меня в горе, Хард? – злость сильнее боли и презрения в моем тоне достаточно, чтобы кареглазый губитель сердца моего наконец-то обратил на меня внимание и увидел.

– Ты заслуживаешь кого-то получше, чем я, Майя, – он отводит взгляд и часто моргает, старательно скрывая слёзы.

– Мне не нужен кто-то другой. Мне нужен ты, Хард, – в порыве ярости готова вцепиться в его милые кудряшки и хорошенько встряхнуть. – Наши отношения тяжелые, изматывающие и возможно даже неправильные, об этом нам скажет любой психолог, но я не хочу других, – на эмоциональном выбросе топаю ногой, вызывая у Томаса угловатую ухмылку. – Ты же не собираешься прислушиваться к нему, ведь правда, Том? – Пожалуйста, ответь мне! – Ты никого не слушаешь, Хард!

– Он был очень убедителен в своих словах о том, что я причина твоей нескончаемой боли и тебе будет лучше без меня. Что я в принципе и без него прекрасно знал.

– Том… – подхожу к нему и беру за руки. Увожу за собой, прочь от этих ужасных мыслей. Признав своё окончательное поражение, Хард не шелохнувшись стоит у меня между ног. Стойкость и высокомерие капитулируют перед жестокими словами, оставив после себя разбитого мальчишку, который убежден, что не заслуживает любви. Если подумать, я сломлена еще сильнее. Идеальная пара.

– Посмотри на меня, Том, – заключаю его лицо в ладошки и заглядываю в глаза. Он послушно поднимает голову, позволяя мне увидеть всю палитру боли в зеркалах его души. – Ты хочешь, чтобы мы расстались? – Хард бледнеет и с тяжелым свистом втягивает воздух. Неестественно пугающе двигает челюстью и упирается ладонями в стол по обе стороны от меня.

– Больше никогда не произноси эту фразу… – голос британца напряжен, а тело вибрирует. От безысходности Том упирается лицом в мою грудь и дышит как загнанный зверь.

– Но ты постоянно думаешь об этом, а это еще хуже, – пальчиками расчесываю его жесткие волосы. От моих грубых движений Томас порыкивает, и его дыхание учащается. Становится горячим, опаляющим кожу. – Что мне сделать, чтобы вытолкнуть эти мысли из твоей головы? – оттягиваю пряди волос назад так сильно и болезненно, что Хард вынуждено откидывает голову и смотрит на мои губы. – Поцеловать? – обнимаю Тома за шею и впиваюсь в любимые губы, которые столько раз сводили меня с ума. Хард глухо рычит мне в рот и пытается выбраться из тисков, перехватив контроль в свои руки. Ослабляю хватку на волосах, позволяю Томасу выпрямиться и вжаться в моё тело до необходимой близости. Теперь моё лицо в его широких ладонях, а губы в страстном плену. Его язык вторгается в мой рот и обводит нёбо. Хард углубляет поцелуй до исчезновения кислорода и потери сознания, и я вслепую хватаюсь за его плечи, но не могу удержаться.

– Том… – скулю ему в рот и прогибаюсь в пояснице, требуя большего. Рядом с ним я всегда хочу большего. На ощупь пытаюсь избавить брюнета от штанов с боксерами, но руки дрожат, а пальцы не слушаются. Злюсь на свою нерасторопность. А когда Томаса останавливает мои попытки раздеть его, на меня накатывает такая обида, что я с трудом сдерживаю слёзы. Если слова Уилла как-то повлияли на моего Харда, превратив его в нежного и милого парня, я убью Уилла собственными руками!

– Ложись… —Хард отстраняется и обсматривает меня растерянную с очаровательной улыбочкой. – Подумала, что я тебя не хочу? – закусываю нижнюю губу и утвердительно киваю. Боже, как глупо! Как я вообще могла усомниться в Томасе?

– Никогда, – запрокидывает мою голову назад и пытливо высматривает сомнение на моем лице. У меня перехватывает дыхания от потемневшего взгляда британца и тянет внизу живота.

Хард одобрительно хмыкает и помогает мне аккуратно лечь на стол. Деревянная поверхность приятно холодит кожу между лопаток, а ноги покрываются крупными мурашками. Томас кружит вокруг стола как коршун над добычей, нервируя своим бездействием. Сводит с ума своей близостью. Я сгибаю колени и плотнее соединяю бедра, притупляя эту стучащую пульсацию между ног, когда все, о чем ты можешь думать – это как снять напряжение. Хард останавливается по правую руку от меня и надавливает ладонью на мой дрожащий живот. Шумно вздыхаю и украдкой смотрю на Томаса. Он полностью сосредоточен на мне и то с каким желанием Томас глядит на меня, сгорая от необходимости обладать, зажигает меня изнутри. Хард оглаживает моё тело под тканью черного платья в горошек. Очерчивает изгибы талии и жестко сминает левую грудь, заставляя меня охнуть. Истома растекается по телу, и я перестаю соображать. Длинные пальцы брюнета пощипывают правый сосок с такой силой, что я не стесняюсь сорваться на глухой стон.

– Ты такая красивая, Майя, – Томас присаживается на корточки, и наши лица оказываются на одном уровне. Его губы нацелены в поцелуи на мою щеку. С нежностью гладит мою тонкую шейку, трепетно прижимая большой палец к моим раскрытым губам. Заставляю себя отреагировать на комплимент и поворачиваю голову. Знаю, что мои прикрытые веки от тонких ощущений лучше всего говорят о моем состоянии.

– Такой я себя и чувствую рядом с тобой, Хард, – ладонь брюнета жестко сходится на моей груди, и я боязливо вскрикиваю, опасаясь, что нас услышат. Томас зажимает между пальцами сосок и так сладко теребит, что горячие капли возбуждения предательски проступают на трусиках. Кареглазый черт загадочно лыбится, поставив подбородок на кулак. Ему доставляет истинное удовольствие пытать меня. Том перебирает пальцами воровато подкрадываясь к резинке трусиков. Чувственно гладит по линии бедер, заставляя меня страдать от нарастающего желания. Между ног жутко горит и пульсирует.

– Том… – хватаю его за запястье и толкаю руку еще ниже, чтобы пальцы этого подонка коснулись меня. Развеселенный моим нетерпением, Хард хохочет как мальчишка. Целует меня в щеку и как бы невзначай прикусывает ухо, оттягиваю мочку. Меня взрывает, и я закатываю глаза, окончательно потеряв связь с реальностью, когда Томас начинает пытливо ласкать меня через мокрые трусики. Проводит пальцами вдоль по промежности. Моя слабая оборона падает. Возведенные стены из плотно сжатых бедер разрушаются, и я вульгарно развожу ноги в стороны.

– А раньше ты бы покраснела как набожная монашка… – Том с силой надавливает на клитор, нашёптывая пошлости мне на ушко и под мой сдавленный вопль отнимает пальцы от моего лоно. – Боже, Майя, – удивление в голосе Харда держит меня на поверхности зыбучих песков дикого желания, и я приподнимаю голову, чтобы разобраться, что же так взволновало моего любовника. Томас отодвигает трусики в сторону и подушечками пальцев, едва касаясь меня, собирает влагу с моих складочек. Растирает её на пальцах, но она достаточно тягучая и липкая, чтобы испариться.

– Ты такая мокрая, – вот что его так озадачило! Харда до сих пор поражает, что я так тонко реагирую на его малейшие прикосновения. Дурманящая мысль мгновенно вытесняется изящным и родным проникновением. Хард вводит в меня средний палец и как припадочный мечется внутри меня. Я лишь цепляюсь за трусики, чтобы чертова ткань не препятствовала.

– Потрогай себя! – в приказном тоне шепчет мне на ухо. Сбитая с толку затуманенным взглядом смотрю в его дикие глаза и сглатываю.

– Что? – растерянный лепет срывается с губ и загипнотизированная сверкающими похотью и страстью в карих глазах, не замечаю, как подбираюсь к пульсирующей точке и нежно ласкаю. Зажмуриваю глаза от ярких ощущений, и приоткрываю рот в немом стоне. Тактильно ощущая перемену в моем теле, Хард начинает поступательно двигаться внутри меня. Не спрашивая разрешения вводит и безымянный палец, а я как послушная девочка стимулирую клитор, ускоряясь под каждый толчок.

– Примешь еще один, Майя? – Томас выпрямляется и нависает надо мной как черная грозовая туча, что разразится бурей эмоций. Подобное природное явление посылает на землю дождь, Хард посылает мне бурные оргазма.

– Том… – это ответ на все его вопросы! Бешено наглаживаю комочек нервов, ощущая, как стенки влагалища плотнее обхватываю пальцы Томаса, пытаясь вытолкнуть их. Вместо этого Хард присоединяет третий палец и тело сводит судорогой от первой волны оргазма. Я перекатываюсь на левый бок и бьюсь в конвульсиях, зажимая бедрами ладонь Харда. Его пальцы всё еще внутри меня!

– Моя девочка… – Томас возвращает меня в прежнее положение и поглаживает по голове. Позволяет прийти в себя и восстановиться. – Ты просила, чтобы я не уходил, – о чем он говорит? – В своем сне… – Хард снова садится на корточки и совершает размеренные толчки. Толкаясь глубже и дальше, растягивая меня, пульсирующую и сузившуюся. Сквозь плотную завесу эйфории пробивается мерзкий страх, но он незначителен. Слишком слабый, чтобы укрепиться во мне и пустить корни. И выталкиваемый безжалостными и глубокими толчками, когда ладонь Харда звонко хлопается о мою промежность.

– Я больше никогда тебя не оставлю, Майя, – выгибаюсь дугой на столе, цепляясь за каждое слово Томаса, запоминая их и отпечатывая в сердце. – Клянусь! – сокрушающий толчок подводит черту моего падения, и я ныряю в омут экстаза с головой. Лихорадочная дрожь терроризирует тело. Я отталкиваю ладонь Харда и накрываю стучащее лоно своей, чтобы успокоить и усмирить ощущения. Влажные пальцы Томаса блестят на свету и поймав мой взгляд, он облизывает поочередно каждый, запоминая мой вкус. Новая волна дрожи охватывает тело, и я сильнее вжимаю ладонь в лоно.

– Прекрати, Том, пожалуйста.

– Ты сейчас в таком состоянии, что кончишь от любой моей выходки, Льюис, – Хард изящно поднимается на ноги и потягивается, расправляя мышцы спины. Мне не хватает даже сил, чтобы поправить трусики и одернуть подол. Но чтобы не позволить Томасу окончательно насладиться своим превосходством, я сажусь и свешиваю ноги.

– Дай, пожалуйста, мой рюкзак.

Хард подбирает его с пола и ставит рядышком со мной на стол. Отходит на почтенное расстояние и скрестив руки на груди, наблюдает за моими попытками найти что-то необходимое. Я часто искала свои вещи в рюкзаке в машине Томаса и всегда удивляла своими находками. С непринужденным выражением достаю из сумки белые трусики, замечая, как Хард бледнеет и тут же багровеет от ярости.

– Послушалась наконец-то моего совета и начала носить с собой запасное бельё? – вскидывает брови и нагло ухмыляется, отчего у меня снова завлекающе тянет внизу живота.

– Да, – спрыгиваю со стола и без капли стыда избавляюсь от влажных трусиков. Хард теряет самообладание и его шатает из стороны в сторону. Игнорирую его состояние, мысленно ликуя от своей победы. С очаровательной улыбкой скомкав трусики, заталкиваю их Харду в карман джинс.

– Дарю, – чмокнув этого растерянного негодника в уголок губ, запрыгиваю обратно на стол, чувствуя острую потребность чем-то вытереть своё обильное возбуждение. – Том, у тебя нет чего-нибудь чем можно… – задыхаюсь от вульгарности своей просьбы и смотрю себе между ног.

– Мой рот подойдет? – Хард сверлит тяжелым взглядом моё женское естество и прежде чем я успеваю опомниться, Томас самозабвенно приземляется на колени и резко разводит мои бедра. От мимолетной боли в мышцах в глазах сверкает, и я сгибаюсь пополам. Хард захватывает ртом моё лоно и шумно всасывает каждую каплю. Подавляю крик, зажимая рот ладошкой. Я не отошла еще от недавнего оргазма, поэтому долго не продержусь. Боже, Тому плевать! Он прекрасно исполняет отведенную ему роль, впитывая моё возбуждения как губка. Собирает языком все до капли. Посасывает клитор и кружит губами по моей киске, шире раздвигая мои бедра. Предчувствуя яркий взрыв, падаю на стол и запускаю пальчики в шевелюру Харда, и яростно трусь клитором о его язык.

– Боже, Том… – он знает, что мне хорошо, но обожает, когда я говорю об этом вслух! Стремительные круговые движения языком по клитору, такие нежные и чувственные, подрывают во мне мины и осколки возбуждения разлетаются во все отдаленные участки тела. Зажимаю кучерявую голову Харда бедрами, как я люблю. Загнанно и рвано дышу, наполняясь кислород.

– Я с тобой нижнего белья не напасусь, – жалкая отговорка!

– Со мной оно тебе и не нужно, – прыскаю от смеха, замечая с каким трудом Хард встает на ноги!

– Почему ты еще ни разу не трахал меня в мужской раздевалке? – от простоты и наивности моего вопроса Хард давится слюной. Закашливается и несколько раз сглатывает. А я, склонив голову на бок, любуюсь его растерянной мордашкой.

– Почему тебе этого так хочется? – Томас проводит ладонью по шее, слегка массируя затекшие мышцы и старательно избегает смотреть мне в глаза.

– А почему нет? – игриво болтаю ногами, все еще лежа на столе без трусиков.

– Ненавижу, когда ты не отвечаешь на мои вопросы!

– Боишься, что мои стоны услышит весь университет, пока ты вдалбливаешься в меня, – плавно принимаю положение сидя, намеренно задевая ступней твердый бугорок Харда под тканью джинс, – сотрясая мощным натиском наших тел хиленькие дверцы шкафчиков?

Томаса жутко штормит от призрачной возможности поиметь меня в душном помещении. Упиваться моими удушливыми стонами, приказывая быть тише и затыкать меня грубыми поцелуями.

С замашкой собственницы хватаю Харда за шиворот футболки и притягиваю к себе. Он полностью потерян и совершенно не знает, как реагировать на моё поведение. Дрожит как в лихорадке, следя за движением моих губ, что порхают в соблазнительной близости от его.

– Мне же нравится видеть тебя обнаженным после душа, когда капельки воды стекают по рельефным мышцам твоей спины. Или потного после тренировки, – обхватываю Харда ногами за талию, заключив в кольцо. – Лучше потного… – пальчиком очерчиваю бляшку ремня, улыбаясь чертям в своей головушке.

– Ты меня терроризируешь, Льюис, – Хард упирается лбом в мой и долго разглядывает что-то в моих глазах. Что-то, что открывается только ему. Наверное, я могла бы провести вечность в этой комнатке наедине с Томасом, если бы не сигнал настырного уведомления на телефоне, который приходит с разницей в несколько секунду. Сначала мне, потом Харду.

Не задумываясь, нахожу телефон на дне рюкзака и открываю новое оповещение, которое на самом деле является массовой рассылкой. Экран телефона гаснет и тут же включается ослепительно белым светом. Несколько томительных секунд ничего не происходит, а затем кричащая надпись огромными буквами сокрушает меня: «МАЙЯ ЛЬЮИС: КТО ОНА НА САМОМ ДЕЛЕ?»

Томас отшатывается назад. Он яростно стискивает свой телефон в ладони, желая сломать его пополам. Разбить вдребезги, чтобы никогда не видеть этой вызывающей надписи с большим знаком вопроса в конце в качестве насмешки.

– Майя… – ничего не слышу и не чувствую. Есть только этот вычурный вопрос, который впечатывается в мой мозг. Неужели вот так закончится еще один год в стенах Беркли? Серьезно? Один вопрос, от ответа на который зависит моё дальнейшее обучение и существование. Но если подумать, это даже иронично! На протяжении всего года я задавалась вопросом и пыталась понять кем являюсь: исполнительной и ответственной студенткой, невидимкой или девушкой, что добровольно позволила использовать себя в споре или чем-то большим? Особо оскорбленный поведает всем обо мне, и я знаю, что он выберет. Сегодня весь университет узнает о том, как последняя девственница Беркли провела свою первую ночь с главным подонком и ловеласом, потому что только это по-настоящему сенсационная новость…

Это как предупреждение о сходе лавины. Вот что Брэд уготовил для Майи: публичное унижение и разоблачение, которые заживо погребят ее под толщами осуждающих взглядов и тихого призрения. Чем примерная студентка занимается в свободное время за дверьми своей спальни? Насколько невинный образ соответствует действительности? И только я один виноват в этом исходе! Я навлек всевозможные неприятности на Майю. Окончательно взбесил бывшего лучшего друга и довел его до отчаяния, настолько сильного, что он решился на очередной мерзкий поступок.

Раньше меня бы это не волновало. Наоборот, я с радостью потешил бы собственное самолюбие за счет унижения наивной дурочки.

– Ты в порядке? – заставляю себя произнести этот тупой вопрос. Ничего более стоящего на ум не приходит. Майя рассеянно кивает, продолжая пялиться в погасший экран телефона. Дьявол, о каком порядке я говорю!? Вудли публично объявил, что раскроет тайну скромницы Майи Льюис на глазах у всего университета. Выставит на всеобщее обозрение, обличающее фото из спальни Майи в день выполнения спора. В тот день я сделал два фото: одно для нашего аморального альбома по запечатлению достигнутых целей, второе лично для себя на память. Брэду я показал худшую версию…

Тревожным взглядом смотрю на свою малышку, и мерзкая тошнота подкатывает к горлу, а живот сводит в спазмах. Глядя на Майю сейчас, как я мог оскорбить и унизить её тогда, после проведенной вместе ночи? Где была хоть капля моей совести, когда я показывал Вудли её фото? Забившись в потаенные уголки моей души пряталась от постоянного мрака и ярости, что заполонили меня. Самое поганое – это то, как именно я сделал фото. В момент абсолютной уязвимости Майи, когда, сгорая от желания в моих объятьях и дрожа всем телом, малышка попросила меня коснуться её. Светлая головушка покоилась на моем плече, а глаза под закрытыми веками суетливо бегали. И лаская её одной рукой, в другой руке я держал телефон и делал это гнусное фото. Камера запечатлела томное выражение личика Майи, её приоткрытые губки, вздымающуюся грудь и вульгарно раздвинутые ноги.

Судорожно сглатываю, избавляясь от усиливающейся тошноты и жадно дышу ртом. Несколько раз быстро моргаю, отгоняя неприятные воспоминания о содеянном. Это моя вина! Это только моя вина! И я должен всё исправить.

– Побудешь здесь? – аккуратно сцепляю пальцы вокруг её локтя и с нежной требовательностью прошу взглянуть на меня. Майя возводит свои чистейшие небеса и отрешенным взглядом блуждает по моему лицу. Потерянная и напуганная.

– А ты куда? – Исправить дерьмо, которое натворил!

Льюис хватается за мою футболку и отказывается отпускать. Тонкие пальчики побелели от усилий удержать меня, а на лице залегла глубокая печаль и необузданный страх. Майя никогда и ничего не боялась, но это может окончательно её сломать.

– Побудь здесь и никуда не уходи, – целую её в лоб. – Доверься мне, – в этот раз я тебя не подведу, малышка!

Проконтролировав, чтобы Майя ровно сидела своей очаровательной попкой на стуле, стрелой вылетаю из комнаты и вихрем проношусь по библиотеке. Хвала духам, книжного старожилы миссис Болм нет на месте. Иначе нравоучений относительно порядка и тишины в стенах библиотеки мне было бы не избежать. Если и выслушивать наставления, то от мозгоправа, который внушит мне больше никогда не обижать свою девочку.

Мчусь по университетским коридорам, маневрируя перед открытыми дверцами шкафчиков и неизбежно врезаюсь в нерасторопных идиотов, что путаются у меня под ногами и задерживают. Толкаю массивные двери главного здания и вылетаю на улицу. Порыв ветра встречает меня теплыми объятьями и бьет в лицо, обдуваю влажную шею и взмокшие волосы. Сгибаюсь пополам и упираюсь ладонями в колени. Я привык к физическим нагрузкам и всегда считал себя довольно выносливым, но страх парализует, делая меня слабым и беспомощным. От бега у меня неприятно колет под ребрами, а сердце бешено стучит. Ощущение, что я барахтаюсь на поверхности болота. Спастись не удастся, но я хотя бы отсрочу свою кончину.

Претворить свой план в жизнь я один не смогу. С друзьями у меня напряженка и дефицит уважительного общения с людьми, поэтому довериться я могу только одному человеку.

Бегом спускаюсь по каменным ступенькам, направляясь на задний двор учебного кампуса, который администрация университета отвела под зону отдыха для студентов. Столики на солнце и в тени под широкими кронами деревьев. Чистый рай для влюбленных, усеянный слюнявыми парочками. Несколько секунд медлю, высматривая издалека знакомый силуэт Райта. Может мне повезет, и я найду его в другом месте, но Адам вместе с Элис занимают их излюбленное местечке для влюбленных голубков. Сидят и воркуют на заднем дворе, и греются на солнышке. Отвратительно! Слава богу, мы с Льюис до таких публичных проявлений нежности не опустились. Нам хорошо в подсобных комнатах и заброшенных кабинетах, где мы сгораем в близости друг друга. Дьявол, я перестал разделять себя от Майи, превратившись с ней в единое целое.

– Адам, – подхожу к их священному месту и натянуто улыбаюсь. Райт приветливо машет рукой, а Купер пускает в меня шаровые молнии. Под её пронизывающим взглядом я чувствую себя куда более неуютно, чем, когда Майя пытается испепелить меня.

– Привет, Том, – по голосу друга понимаю, что и они получили рассылку. Я был так поглощен своим стремлением все исправить, что не замечал любопытных взглядов и перешептываний. До этого момента. Влюбленные идиоты таращатся на меня как на экспонат в музее. Можно подумать у них в отношениях всё гладко? По крайней мере, они не показывают откровенные фото своих партнеров другим!

– Если ты ее еще хоть раз обидишь, – Элис вырастает передо мной как скала и стискивает кулаки, – я тебя кастрирую, Хард! – и я ей верю!

Если потребуется, девушки объединятся, впечатленные силой духа и стойкостью Майи Льюис, поднимут восстание не только против меня, но и против каждого мудака, растоптавшего их сердца.

Купер заезжает мне кулаком в плечо достаточно сильно, чтобы я сморщился, ощутив тупую боль. Для девчонки у неё неплохой удар!

– Ты меня понял?

Как болванчик киваю головой. Адам смотрит на меня извиняющимся взглядом, но с гордой улыбочкой за свою девчонку. Он ходит под каблуком у Купер еще больше, чем я у Льюис. Поразительно то, что меня это больше не заботит, а наоборот приносит неимоверное счастье!

– И это ты тоже должен исправить, – Элис садится на скамью и небрежно разворачивает ко мне свой телефон, демонстрируя вопиющий слоган сегодняшнего разоблачения.

– Я для этого и пришел, – заламываю пальцы на руках. Эти движения Купер воспринимает как проявляющиеся волнение и тревогу, и довольно лыбится. Моя главная ненавистница радуется тому, что мне наконец-то воздалось по заслугам. Потому что, если я не успею помешать Брэду и все увидят фото Майи, она меня никогда больше не простит, раз и навсегда прекратив со мной все отношения.

– Поможешь, Адам?

Футбольная площадка – отдельно стоящее строение, не примыкающее к главному учебному кампусу. Мужская территория, где парни выпускают пар, дают волю животной агрессии, оправдывая свои действия жесткой игрой. Единственное наслаждение – черлидершы в коротких юбочках, чьи подолы задираются от дуновения ветра и высоких прыжков.

Сегодня по расписанию никаких тренировок, но Брэд любит бегать кросс по стадиону в одиночестве.

– И какой у нас план? – Адам тревожно оглядывается по сторонам, но мы заняли хорошее место под трибунами прямо вблизи вещей Вудли, что лежат на скамье.

– Мне просто нужно удалить все компрометирующие фотографии с его телефона, – через ступеньки разглядываю подвижный силуэт Брэда, наматывающего круги.

– Ты знаешь, что у него пароль на телефоне?

– Именно поэтому ты и здесь, Райт, – огрызаюсь и поймав удачный момент выглядываю из-за трибун там, где проходит лестница. Телефон Брэда лежит на сумке. Хоть в чем-то он мне облегчил задачу!

Швыряю телефон Адаму, который от неожиданности едва не роняет его на землю дисплеем вниз. Глядит на меня своими горящими от волнения зелеными глазами. Если он не соберется, я его прибью! Райту неоднократно удавалось взламывать телефон Вудли, так, забавы ради. Надеюсь, Адам не растерял свои навыки!

Райт садится на корточки и включает телефон. Дисплей загорается, а на экране появляется фраза: «введите пароль». Я потею от напряжения и страха. Постоянно слежу за Брэдом, убеждаясь, что он всё еще бегает на стадионе. Адам возится с паролем слишком долго, перебирая различные комбинации.

– Проклятье! – Райт вытирает пот со лба, а руки предательски дрожат. – Он сменил пароль на более сложный.

– Или наоборот поставил до глупости простой, – тихо шепчу себе под нос догадку и меня словно током шарахнуло. Вырываю из рук Адама телефон и трясущимися пальцами ввожу имя: «МАРТА».

– Кто такая Марта? – Марта – первая любовь Брэда Вудли, которая своим предательством и превратила его в монстра.

Райт стоит у меня за спиной с вытянутой шеей любопытного гуся, заглядывая мне за плечо и наблюдая за моими манипуляциями. Телефон разблокируется, и я испускаю облегченный выдох. Напрочь сношу откровенные фотографии всех девушек без возможности восстановления. Фотография Майи хранится в отдельном альбоме, и я тупо смотрю в экран, снова испытывая эту мерзкую тошноту. Капельки пота капают на дисплей и одним нажатием кнопки я стираю главную свою ошибку.

– Что дальше?

– Дам ему возможность показать настоящую Майю, – чувствую, что Адам непонимающе хмурится. – Такой, какой её вижу я.

На место провокационных фоток загружаю со своего телефона сделанные мной на период наших бурных отношений, но абсолютно невинные.

Возвращаю телефон Брэда на место и вместе с Райтом мы покидаем трибуны.

– Какого черта, Хард? – Майя разъяренная налетает на меня прямо около парадного входа в кампус. Я же просил её никуда не ходить! Ну разве она меня слушается? – Где ты был? – подозрительно прищуривается и прижимает нижнюю губу пальчиком к зубам.

– Всё хорошо, – обнимаю Майю за талию и притягиваю к себе. Все-таки я и скатился до публичного проявления чувств.

– Вряд ли во всем этом есть что-то хорошее, – Льюис изворачивается и выскальзывает из моих объятий. Это как удар под дых, но я должен вести себя достойно и не поддаваться панике.

Майя показывает мне новую рассылку на экране телефона. Теперь к надписи добавился отсчет времени: осталось пять минут. Занятый спасением чести этой голубоглазой нимфы я и не заметил нового оповещения, и рассеявшийся страх на стадионе, снова собирается вокруг меня густым туманом. Я даже представить не могу, что чувствует моя девочка!

– Твоё спокойствие добивает, Хард, – гневный тон Льюис ошпаривающим потоком воздуха впечатывается мне в лицо. Сжимаю челюсть до скрежета зубов, оставаясь непоколебимым. В молчании Майя уверенным шагом оставляет меня позади, как тогда на университетской парковке, когда я искалечил её влюбленное сердце болью. Мне ничего не остается, как уныло плестись следом. Все-таки удивительно сколько отваги и храбрости в хрупкой девушке. С высоко поднятой головой она добровольно идет на собственную казнь своей женской гордости. Не обращает внимания на пристальные взгляды с застывшими в них немыми вопросами. Майя знает правду о себе и этого достаточно, чтобы вынести эту ношу. И я с трудом поспеваю за твердым шагом этой девушки, прокручивая в голове самые неудачные исходы события. Вдруг у Брэда осталась копия фотографии? Или он вовсе будет вести свою трансляцию откровенного слайд-шоу не через телефон? Об это я не подумал…

В конференц-зале нет свободных мест. Все явились посмотреть на разоблачение года, чтобы пересказывать грандиозное событие уходящего учебного года как пикантную университетскую легенду. Со временем она обрастет слухами и настоящую правду никто не узнает. Почему такое ощущение, что меня насильно привели на кинопросмотр эротического фильма на большом экране?

Майя занимает свободное место на верхних рядах. Я сажусь рядом и детально всматриваюсь в киноэкран, подмечая, что на сцене сбоку выставлена кафедра. Если Брэду хватит мозгов он сразу перейдет к главному. Складывается впечатление, что все ждут интересной и познавательной презентации, в глубине души надеясь, что на самом деле это все неудачная и затянувшаяся шутка. Быть свидетелем чьего-то позора на адреналине здорово первые несколько секунд. Затем наступает отторжение.

– Как ты можешь быть таким спокойным, Хард? – Майя тревожно поглядывает на экран телефона, прикидывая сколько осталось времени до ее позора.

– Просто доверься мне, – хочу взять её за руку, но она не позволяет. Слишком встревожена, чтобы держаться за руки и прикидываться что все хорошо.

– Тебе нет веры, Том, – раздраженно огрызается и смиряет меня гневным взглядом. Я стискиваю челюсть, чтобы не ляпнуть очередную гадость и отвожу взгляд в сторону.

– Прости, я не хотела… – Майя наматывает на палец золотую цепочку и теребит кулон. Распущенные волосы спадают ей на лицо. – На следующий день после… – Мы через столько вместе прошли, но Майе до сих пор неприятно вспоминать нашу первую ночь. Даже несмотря на то, что я старался быть нежным. – Ты показал Брэду фото? – она откидывается на спинку и садится на кресле вполоборота, продолжая зажимать пальцами кулон бесконечности. Спокойно дышит, но бегающие глазки выдают ее тревогу.

– Показал.

– Полагаю фото было весьма… – Льюис тихонечко усмехается своему же абсурдному и недосказанному предположению.

– Тогда я был другим человеком, Майя, – решительно и стойко смотрю в её голубые глаза. – И пожалел о содеянном.

Ни один мускул на ее лице не выдает эмоций, зато у меня внутри все кувырком. – Скажешь что-нибудь? – провожу ладонью по волосам и массирую висок, отгоняя тупую головную боль.

– Нет, – отвечает пустым и безэмоциональным голосом, вынося свой приговор. Лишь бы она не ненавидела меня еще сильнее!

Майя устремляет блуждающий взгляд по залу, не задерживаясь дольше секунду ни на одном любопытном студенте. Выглядит почти безмятежно и незаинтересованно, а затем рябь страха проносится по лицу. Проследив за взглядом Льюис понимаю, что ее так напугало: Брэд ходит вдоль первого ряда и срано ухмыляется.

– Кто это рядом с Брэдом? – от того как Майя произносит его имя у меня живот скручивает и табун мурашек бежит по спине.

– Лара.

– Они встречаются? – склонив голову на бок, Льюис изучает незнакомую девушку, что вертится около Вудли как преданная собачонка и смотрит на него с открытым ртом.

– Когда Брэд вспоминает о её существовании, – Майя презренно фыркает. – Или, когда ему надоедает компания других девушек.

– И её это устраивает? – указательным пальцем Льюис мнет и кусает свои губы, пытаясь понять поведение Лары, которую устраивает роль дешевой вещи.

– Полагаю, это определенный уровень любви и ее способ показать свои чувства, – боковым зрением замечаю, как Майя поворачивает голову, реагируя на мой экспертный тон. Уголки её губ дрожат в ухмылке.

– Когда ты успел стать экспертом в отношениях, Хард? – Майя спускается вниз по спинке кресла и подпирает щеку ладонью.

Если бы не истинная причина, по которой нас загнали как стадо овец в конференц-зал, я бы подумал, что мы с Льюис просто ждем начала фильма.

– Когда связался с тобой, – говорю намеренно хриплым голосом, прекрасно зная, как это влияет на чертовку. Сначала она извергает огонь, а потом скулит как беспомощный котёнок, нуждаясь в моих ласках.

– Не хотела бы я получить от тебя совет по сохранению и укреплению отношений, – а Льюис умеет быть по-настоящему надменной сучкой!

– Да ты сегодня в ударе, девочка…

Но приятное волнение и знакомая истома растворяются в кромешной темноте. Улавливаю возню и слышу, как Майя ровнее садится на кресле и в потемках находит мою руку, крепко при крепко сжимая. Словно я единственный, кто может защитить её. На самом деле так и есть!

С кинопроектора на экран падают первые лучи света и несколько секунд на белом полотне ничего не появляется. В следующий миг как по мановению волшебной палочки проступает надпись огромными буквами: МАЙЯ ЛЬЮИС: КТО ОНА НА САМОМ ДЕЛЕ?

Перешёптывания прокатываются по залу словно шелест листьев. Майя сильнее стискивает мою ладонь и всматривается в экран, ожидая злосчастного фото, что уничтожит её репутацию. Льюис выдержит косые взгляды всех студентов, но не переживет осуждения в глазах преподавателей.

Мои глаза привыкают к темноте, и мне почти, кажется, что я отчетливо вижу Вудли на первом ряду. Он с нетерпением ждет своего триумфа, а я мысленно молюсь, и когда первая фотография крупным планом появляется на экране, я лыблюсь как идиот. Хватка Майи на моей руке ослабевает и ее губки приоткрываются в немом недоумении. По залу прокатывается удивленный шепот, а кто-то из более воспитанных студентов искренне рады такому развитию событий.

– Том? – Майя перебирает пальцы на моей левой руке, что покоится на подлокотнике, не в состоянии оторвать глаз экрана, где одно за другим появляются её фотографии. Она в моей футболке сидит на балконе в домике у озера и медитирует. В тот вечер Льюис впервые открыто призналась мне в любви, а я наградил её молчанием.

– Почему я не знала об этих фотографиях? – предаваясь воспоминаниям не отвечаю на вопрос Майи. Зато отчетливо слышу, как Брэд рвет и мечет со своего места, пытаясь разобраться в провале своего гениального плана.

– Том! – Майя прикрикивает на меня и бьет ладошкой по плечу, вызывая у меня легкий приступ смеха. На экране появляется моё любимое фото, которому соответствует мой рисунок в альбоме, подаренным Льюис. Умиротворенная голубоглазая нимфа крепко спит на постели, прикрывшись тонкой простынкой. Ничего откровенного или вульгарного, только чувственная эстетика в каждом моменте.

– Всё определенно ожидали чего-то более пикантного, – Майя хихикает в ладошку и моё сердце наполняется теплом, ритмично постукивая в грудной клетке.

Студенты действительно ожидали откровенных и провокационных фоток, но увиденное оказало на них куда более сильное влияние. Они притихают и с не свойственной для многих нежностью и умилением смотрят на слайд-шоу из фотографий, на которых запечатлена настоящая Майя Льюис. Вот такой я ее и вижу: хрупкая девушка с тонкой душой и огромным сердцем, полного любви.

Конечно, были и разочарованные личности. В частности, Вудли места себе не находит и не знает, как реабилитироваться. Конференц-зал постепенно пустеет, и студенты разбредаются по своим делам, и вернуть их прежнее внимания уже невозможно. А фотографии Майи продолжают монотонно появляться на экране.

– Я должен с ним поговорить, – взглядом прохожусь по заполненным коридорам, высматривая своего бывшего друга. Майя хмурит брови и только благодаря ее прирожденному чувству такта, она выдавливает из себя улыбку.

– Конечно, – расправляет свои длинные волосы по плечам и выглядит слишком обалденно в своем черном платье в белый горох. Как прекрасное видение. Смачно целую Майю в губы, сцепляя пальцы на ее шейке и слегка откидывая голову назад.

– Я тебя подожду и в этот раз никуда не уйду.

Оставляю её в коридоре, стремительно направляясь к мужской раздевалке. Брэд может спрятаться только там. Бесшумно прикрываю дверь и застываю в проеме. Вудли сидит на скамье, опустив голову.

– Хозяйка отпустила погулять? – смотрит на меня исподлобья своими пустыми глазами и скалится.

– Может уже хватит, Брэд. – Откуда во мне только силы смотреть на него? Говорить с ним? После всего что он хотел сделать с Майей.

– Умный шаг, Хард. Я даже впечатлен, – вытирает ладони о штаны. – Она тебя хорошо выдрессировала.

– Перестань! Что с тобой стало? Ты всегда был лучше меня. – Брэд умел любить еще до того, как я узнал о том, что и у меня есть сердце.

– Ты променял меня и нашу дружбу на девчонку, Хард! – поднимается и выпрямляется в полный рост, расправляя плечи.

– Ты уничтожил нашу дружбу. Превратил меня в бесчувственного монстра. Превратил нас. И разрушил то единственное, что у нас с тобой было. – Клокочущая ярость бурлит в недрах души, и находит самый простой способ выйти наружу: через жгучие слёзы.

– Ты всегда любил поныть, Хард. Даже в школе. – Брезгливо отмахивается от меня и разглядывает пустое место у меня за спиной.

– В отличие от меня прежнего, ты уже тогда умел любить…

Брэд бледнеет у меня на глазах, и испарина выступает у него на лбу. Таранит меня диким взглядом загнанного зверя.

– И чем это для меня закончилось?

– У тебя есть Лара. Просто позволь ей быть рядом, – господи, я начинаю говорить, как Льюис!

– Ты случайно пособия по сохранению отношений не пишешь, Хард? – ехидный смех гиены, что срывается с губ Брэда заполняет мужскую раздевалку. Меня начинает подташнивать.

– Она любит тебя.

– Марта тоже… – Вудли передергивает, и он надавливает ладонями на глаза, словно хочется, чтобы слёзы впитались обратно. Спустя столько лет он впервые произнес её имя и все еще продолжает… любить ее, но умело хоронит свои чувства под ненавистью.

– Не все девушки одинаковые. Кто-то из них умеет просто любить, а нам с тобой это всегда и было нужно. Чтобы нас любили такими, какие мы есть.

– Убереги меня от своих нотаций, Хард.

– Ты был мне братом, Брэд! – кажется, что я ору на всю раздевалку и крик вырывается за пределы университета, а на самом деле сдавленно хриплю. – Единственный человек, которому я доверял, и ты всегда был рядом. Я даже готов был простить тебя, если бы не то, что ты пытался сделать… – поджимаю губы, подавляя отвращение.

– Я ничего бы ей не сделал. Просто хотел припугнуть её и взбесить тебя, – Брэд говорит с непринужденной легкостью для человека, который пытался изнасиловать девушку. Возможно он даже говорит искренне, но вряд ли я когда-нибудь смогу доверять ему!

– Мне твоё прощение не нужно, Хард, – Вудли забрасывает спортивную сумку на плечо и подходит ко мне. Небрежно похлопает по спине – так обычно делают старшие братья, когда навсегда прощаются.

Брэд выходит из раздевалки, а предчувствие подсказывает мне, что я должен пойти следом. За спиной Вудли замечаю Майю, которая стоит у окна, ожидающая моего возвращения. Льюис реагирует на шум спустя секунду и во взгляде её проскальзывает безразличие, приправленное перчинкой жгучего страха, когда она видит своего врага. На мгновение мне кажется, что я стану свидетелем масштабного бедствия и защищая Майю, покалечу Брэда. Но Вудли лишь громко хмыкает и уходит.

– Как все прошло? – Майя отталкивается от подоконника и не решается подойти. Глубоко вздыхаю и шумно выдыхаю, испуская протяжный стон отчаяния. Зачесываю жесткие волосы назад, переосмысливая разговор с бывшим другом.

– Лучше, чем могло быть. Хуже, чем мне хотелось бы.

Я сделал все что мог. Заставить Брэда по-другому взглянуть на жизнь – не в моих силах. Для этого ему нужна девушка, которая будет рядом несмотря на всех его демонов. Девушка, которая спасет его точно также, как Майя спасает меня каждый день.

– Ты действительно сделал то фото, которое Брэд собирался всем показать? – подавляя страх, тихонечко бормочу вопрос, который терзал меня целый день.

Неужели Томас правда сделал фото, а я и не помню?

«Это называется эйфорический экстаз».

Зная худшую версию Харда, он совершил этот аморальный поступок, особо не терзаясь муками совести. Очередная девушка, которая позволила себя использовать. В качестве награды получив мерзкое фото, о существование которого она и не подозревала.

– Майя, это было… – Томас зарывается лицом в мои волосы и удушливо дышит. – Я был другим и сделал то, что делал всегда.

Отвращение прокатывается по телу, и я практически заставляю себя не двигаться с места, позволяя этому испорченному человека подлизываться и оправдывать свой низкий поступок. Даже несмотря на то, что мой Томас Хард и тот парень, что явился в мою спальню за исполнением спора – это два разных человека, мне все равно жутко больно. А от ощущения, что в мою интимную жизнь вторглись без разрешения, хочется взвыть.

– Ты удалил это фото? – нервно ерзаю на задних креслах машины, показывая Тому насколько сильно меня это затронуло. Оставаться в университете не было сил. Не хотелось и возвращаться домой, где наедине с воспоминаниями я бы прокручивала ту ночь и гадала, в какой именно момент Хард сделал фото, чтобы растрезвонить на весь универ об очередном своем достижении. «Я трахнул последнюю девственницу Беркли! Зацените!».

И мы уехали с Томасом на нашу полянку в глубине леса, где в очередной раз поругались, готовые утопить друг друга в боли и страстно мирились. Все наши скандалы всегда заканчиваются сексом и признаться, это очень действенный способ. Особенно когда эмоционально мы почти уничтожены, наши тела говорят за нас.

– Удалил, – Хард опускает голову, и я чувствую, как его непослушные кудряшки щекочут мне плечо. Томас стремится обнять меня, стерев расстояние между нами, но я сохраняю дистанцию в жалкий миллиметр. Горячее дыхание брюнета ложится на затылок и стекает по шее, забираясь под одежду. Мой мальчишка ждет моего вердикта или приговора.

– Майя, прости меня… – Хард уже столько раз извинялся, что это слово потеряло свое истинное значение. Ухмыляюсь, прижимаясь щекой к подголовнику кресла. – Я делал много ужасных вещей, но это самое страшное, что я мог совершить, – Томас находит в себе храбрость и продолжает печальный монолог своей никчемной жизни. Кареглазый черт подсаживается ко мне, отчего кожаное кресло протяжно поскрипывает, но не прижимается. Тепло его сильного тела ощущается и пробивается даже через одежду, и я непроизвольно дергаю головой. Волнение выдает меня, а собственное тело всегда отзывается и тонко реагирует на близость Харда.

– В какой именно момент ты… – дрожу как осенние листья на продрогших ветках. Даже представить страшно каким будет ответ.

– Нет, Майя! Считай это грязным секретом, который я унесу с собой в могилу.

– Боишься, что я тебя окончательно возненавижу? – разворачиваюсь и прислоняюсь спиной к кожаной спинке кресла. Томас сидит в манящей близости. Потерянный и уничтоженный всего одним вопросом.

– Боюсь… – кажется, что с губ его слетает облачко пара, а ответ идет из глубин души. Хард смотрит на лобовое стекло, разглядывая природу за окном. Бесшумно дышит. Длинные ресницы Томаса трепыхаются от частого моргания. Он боится посмотреть на меня.

– Ты прав, мне подробности знать ни к чему, но это ничего бы и не изменило, – брюнет так резко оборачивается и удивленно пялится на меня, что я вздрагиваю. В горящих непониманием карих глазах Харда застыл немой вопрос: «почему?». Потому что мы вместе прошли через такие испытания и выдержали такие трудности, что я не хочу все разрушить.

– Я всё равно тебя люблю и не хочу потерять… нас, – застенчиво перебираю пальцы рук, ощущая нарастающее давление в салоне автомобиля. Признаваться Томасу в любви – всегда тяжело. Быть уязвимой рядом с ним страшно, потому что всегда появляются сомнения. Признавать абсолютную зависимость от этого обаятельного подлеца опасно для моего влюбленного сердца. Но по-другому я не могу.

– Девочка… – с пылкой страстью и нежным трепетом Хард прижимается теплыми губами к моему виску и целует. Внутри всё взлетает и парит в невесомости, пока мягкие губы Томаса целуют мою щеку, мочку уха и выцеловывают пульсирующие венки на шее. Брюнет придерживает меня за голову и топит в ласковых прикосновениях. Цепляюсь за его запястья и глажу руки, подставляя губы для поцелуя. Хард самодовольно лыбится и утыкается лицом в изгиб моей шеи.

– Учебный год так быстро пролетел, – Том сладко мычит, и соскальзывает ниже, укладывая свою кучерявую голову на мои мягкие сиськи.

– Ты буквально протрахала весь год, Льюис, – от возмущения начинаю часто дышать, и грудная клетка ритмично поднимается и опускается, отчего голова Харда скачет по моей груди. Он припадочно ржет, нервируя своим теплым дыханием чувственную зону моего тела и щипает меня за бок.

– Нет, я проскакала его верхом на тебе, – ни один Томас может пошло шутить и вгонять меня в краску! Негодник притихает и гулко порыкивает, и завлекающе трется щекой о мою левую грудь. Чувствую, как соски твердеют, отчаянно прорываясь через бюстгальтер.

– Том, а что… что мы будем делать в следующем году?

Внезапное осознание, что головокружительный год моей университетской жизни, подаривший самую сильную первую влюбленность, пролетел кометой, накрывает меня с головой пенистой волной. Если Томас согласится на обучение в Академии искусств ему придется уехать, а я так привыкла быть всегда рядом с ним. Отношения на расстояние – станут очередным испытанием для наших пылких сердец. Но я буквально грезила о том, чтобы Хард осуществил свою мечту.

– Не знаю, как ты, а я собираюсь продолжать любить тебя, Майя…

– Как ты можешь спать в такой ответственный день?

Если бы в начале года мне сказали, что самый скандальный парень будет трястись и переживать из-за вручения диплома, я бы засмеяла этого наивного идиота. Но это происходит прямо у меня под носом и для достоверности мне хочется заснять все на камеру для истории.

– Мой выпуск только через три года, – сонным и низким голосом бормочу в подушку весьма вразумительный ответ для девушки, которая хорошо играет роль спящей красавицы, продолжая страстно обниматься с одеялом. Причмокиваю, раздражая Харда еще сильнее и приоткрываю один глазок, незаметно наблюдая за утренним спектаклем под названием: «Сборы его высочества Высокомерной задницы на вручение диплома».

Дверь в ванную комнату открыта и мне отлично видны нервные попытки брюнета завязать галстук перед зеркалом. Он чертыхается и сдергивает эту чертову удавку. Комкает и зло швыряет в раковину. Хихикаю в подушку, умиляясь поведению парня, который трепещет перед сегодняшним торжеством и одновременно его ненавидит. Хард упирается в раковину и протяжно выдыхает. Взлохмачивает свои жесткие кудри – его лучшая прическа – и возвращается в спальню. Я быстренько прикидываюсь снова крепко спящей, но губенки предательски расплываются в улыбочке.

– Майя! – Томас прикрикивает, и я перекатываюсь на спину, и открываю глаза. Смачно зеваю, привстаю на локтях и потирая заспанные глаза, смотрю на Харда в требовательной позе ожидающего моего внимания и моей помощи.

– Ну, что случилось у моего малыша, Томми? – округляю губки и сладко произношу жутко милое прозвище, которое брюнета возбуждает сильнее, чем бесит. Хард двигает головой и ставит руки на пояс. Кареглазый черт выглядит до ужаса комично в белой рубашке на выпуск и черном пиджаке, но в одних очаровательных боксерах, плотно обтягивающих его сексапильную задницу и накаченные бедра.

– Роскошно выглядишь, Хард, – соскальзываю на край постели и оттягиваю футболку британца за концы, отчего ткань натягивается на груди. Том гулко сглатывает и бугорок в его боксерах непроизвольно подергивается. – Так пойдешь? – кокетливо обстреливаю его глазками, но вынужденно задерживаю взгляд в области паха и задумчиво покусываю нижнюю губу. Интересно, затащить Харда в постель перед выпуском – уместно или он посчитает меня озабоченной? С другой стороны, Томас взвинчен и взволнован, и переполнен эмоциями, которые может спустить на меня, выпустив пар и хорошенько трахнуть свою малышку.

Успокойся, Майя! Шумно выдыхаю и что-то похожее на разочарованный стон вырывается из моей груди. Нужно помочь своему мальчишке собраться и напомнить о необходимости надеть штаны!

– Я тебя убью, Льюис! – грудной рык британца как огненные искры оседают на моей коже, заставляя вздрогнуть.

– А что? Если ты явишься на выпуск в столь провокационном образе, можешь быть уверен, что этот день ты запомнишь на всю жизнь. И не только ты.

Представляю сдержанную реакцию Аманды Кертис, которая никогда не опустится до публичных унижений, но в своих мыслях предаст Харда самым изощренным средневековым пыткам.

Отталкиваюсь ладонями от матраса и поднимаюсь на ноги. Хард шарахается в сторону, опасаясь моего сексуального давления, перед которым он не в силах устоять. Игнорируя его поведение, открываю шкаф и передвигаю вешалки в поисках классических черных брюк, которые Томас ненавидит. Он охотнее появится в университете в одних трусах, чем облачится в костюм и станет похож на примерного жениха.

Брюнет топчется у меня за спиной и заглядывает мне за плечо, контролируя выбор одежды. Среди бесчисленного количества джинс нахожу нужные брюки. Снимаю с вешалки и через плечо запускаю в Томаса, которые удачно впечатываются в его недовольную мордашку и приземляются на пол.

– Ты с цепи сорвалась, Льюис? – Хард смотрит на меня со злым оскалом и отпинывает штаны, сохраняя свой утонченный образ выпускника в белых боксерах.

– Ты переживаешь по-своему, а я своему, – забираюсь с ногами на постель и обнимаю свою подушку. – Не каждый день твой парень заканчивает университет, – разглаживаю несуществующие складки на наволочке, улавливая изменения в настроении Харда. Он притихает и с какой-то неуверенностью топчется на месте, словно его присутствие может спугнуть моё очередное откровение.

Всё что я испытываю – жуткий страх. В один учебный год вместилась практически вся моя жизнь, насыщенная событиями и переполненная противоречивыми эмоциями. И главный виновник, научивший меня жить и чувствовать, стоит у меня над душой до безобразия милый и сексуальный.

– Благодаря тебе я мог и не окончить университет.

– Всё дуешься на меня из-за защиты диплома? – пафосно отбрасываю подушку к изголовью кровати и привстаю на колени, плавно раскачиваясь как маятник и ввожу в сексуальный транс жадного до меня обаятельного подлеца.

– Ты выглядела как последняя… – Хард со свистом втягивает воздух через раздвинувшиеся крылья носа, замолкает на полу слове и пытается подобраться более корректное описание моей внешности. – Слишком откровенно! И все пялились на тебя! Точнее на твое глубокое декольте. – Томас потирает шею и одергивает рубашку, стараясь прикрыть казус в своих трусах. – Я мог думать только о твоих сиськах… – меня пронзает током и соски твердеют, бесстыдно проступая под футболкой и радуя своего папочку. Том облизывается.

Хард прав, я действительно постаралась выглядеть непозволительно утонченно и роскошно на его защите. Мужская половина университета по достоинству оценила моё декольте. Признаться, чувствовать на себе плотоядные взгляды охотников за девичьими телами было приятно, но меня волновал один единственный взгляд. Потемневшие карие глаза, что неустанно следили за моим присутствием, убеждаясь, что рядом со мной не появился очередной придурок. Боже, даже на расстоянии я слышала облегченный выдох Харда и это будоражило меня также сильно, как и мои мучения во время защиты с маленькой игрушкой внутри. Вслушиваясь в каждое слово Томаса, я невзначай поглаживала верхнюю часть своей груди кончиками пальцев. Заигрывала с этим похотливым козлом, возвращая ему должок. Губы Томаса продолжали шевелиться и произносить заученную речь, а его глаза пытливо следили за каждым моим движением и на мгновение он замолкал, погруженный в транс. Собирался с мыслями, утирая пот с верхней губы и как мальчишка топтался за кафедрой. Распирающее ощущение в штанах нервировало и давило на мозг, заставляя Харда думать только о грязном и быстром сексе в нашей любимой подсобной комнате. И я снова вспоминала себя, страдающую и жаждущую снять это напряжение, и радовалась, заставляя Томаса испытывать подобное.

– Ты всегда думаешь о моих сиськах… – подползаю на коленях к краю постели. Грудь предательски подергивает.

– И не только о них.

– Зато теперь ты знаешь, что чувствовала я на защите курсовой.

– Так ты мне мстила? – осознание поступательно накрывает Харда и захлестывает, пробуждая дремлющие замашки высокомерного победителя, который готов расправиться со мной.

– Месть – это блюдо, которое подают холодным, но приправленное острой перчинкой, – изящно и легко спрыгиваю на пол и оседаю на коленях перед Томасом. Брюнет теряет самообладание и отступает на несколько шагов назад, врезаясь спиной в стену. Дальше ему не убежать! На четвереньках подползаю к Харду и приподнимаюсь на коленях так, что моё лицо оказывается на одном уровне с его пахом. Быть перед Томасом на коленях также естественно, как для него занимать положение у меня между ног!

Не зная, чего ожидать, незатейливыми движениями трусь лицом о выпирающий бугорок в его штанах, и Том вообще теряет контроль.

Тихие стоны и глухие рычания перемешиваются, а я ничего такого и не делаю. Крепко придерживая Харда за бедра, ласкаю своего любимого через ткань боксеров, но не руками, а лицом. Томас задыхается от эмоций и бьется головой об стену, зажмуриваю глаза то ли от тупой боли, то ли от яркости ощущений.

– Майя, перестань… – неразборчивый и бессвязный лепет моего мальчишки, который пытается бороться с собственным телом, а его широкая ладонь опускается мне на затылок. Я тяжело выдыхаю и горячее дыхание ложится на возбужденный член. Чувствую его губами и еще несколько раз игриво задеваю носом.

– Тебе не нравится? – вдруг ему действительно неприятно? Возвожу свои голубые глаза на Харда и вытянув губки, едва целую мужскую плоть через ткань. Вижу, что глаза британца закрыты и он постоянно облизывает губы. Давление ладони Томаса на затылке усиливается. Он буквально вжимается пахом в мое лицо. Хард прерывисто дышит, но находит в себе силы взглянуть на меня стеклянным взглядом и тихо ответить:

– Ты меня, блять, с ума сводишь, Майя.

– У тебя такие накаченные ноги, Том, – распыляю его сильнее, нашептываю пошлые словечки прямо в член, который достойно реагирует. Поддеваю кончиком пальцы плотную ткань боксеров на бедрах и изящным движением прохожусь по кругу. Бедра Томаса просто каменные и не сдерживаюсь от желания поцеловать их, чувствуя губами как натягиваются волокна мышц под кожей.

Сопротивляться мне бесполезно и выбрав наиболее удачный момент, когда брюнет теряет связь с реальностью, заключаю губы Томаса в поцелуй. Он испускает грудной стон мне в рот, а я царапаю его шею как дикая кошка или безумно заскучавшая по близости с ним девушка. Развернувшись на месте, аккуратно, но верно, подталкиваю Тома к постели. Поцелуй не разрываю, чувствуя нарастающее давление в штанах брюнета и его болезненную хватку пальцев на боках. Толкаю его на кровать и седлаю Харда. Растрёпанный и прибывающий в туманном состоянии, британец смотрит на меня помутненным взглядом, а его боец во всю рвется на свободу. Выпускаю на волю его возбужденный член и медленно опускаясь на крепкую мужскую плоть, постанывая в такт своих движений.

– Спишь без трусиков и всегда готова? – Хард не может удержаться от своих грязных шуточек, но они действуют как плетка: подстёгивают и обостряют мои ощущения.

– Угу… – сладко мычу, привыкая к тугим ощущениям и слегка приподнимаю попку, чтобы снизить давление. Ладошками упираюсь в напряженную грудь Томаса и периодически сжимаю рубашку или воротник пиджака в кулак. Отглаженные вещи пострадали в ходе сексуального столкновения!

Хард приходит в себя и хватает меня за бедра, заставляя двигаться ритмичнее.

Томас убежден, что раз я его соблазнила и забрала борозды правления в свои руки, можно поддаться и помочь мне кончить. Какое благородство!

Том похлопывает меня по ягодицам. Я вскрикиваю и начинаю двигаться быстрее. Виляю попкой по кругу, оставляя пульсирующую мужскую плоть внутри себя. Обливаюсь потом и хриплю что-то неразборчивое. О чем-то прошу Томаса, но глаза мои прикрыты, и я не вижу его реакции. Хватаю брюнета за запястье и испускаю обреченный стон.

– Том, потрогай меня… – умоляю и требую. Подвожу ладонь Харда к влажному лону и одного прикосновения прохладных пальцев к комочку нервов достаточно, чтобы я затряслась верхом на Томасе от яркого оргазма. Меня пробирает до мозга костей, и я сжимаю бедра, хотя брюнет всё еще бешено пульсирует внутри меня. Вздрагиваю от каждого вздоха и валюсь на грудь Харда, жадно дыша его парфюмом.

– И что это сейчас было? – Том собирает мои волосы в небрежный хвост, наматывает на руку и оттягивает голову назад, заставляя меня смотреть ему в глаза.

– Я тебя трахнула, малыш, – упираюсь подбородком в солнечное сплетение брюнета. – И помогла снять напряжение.

– Теперь мне нужна чистая рубашка, потому что эта потная и пахнет сексом, – Хард принюхивается к своей одежде и нельзя сказать, что он крайне разочарован. Скорее внутренне ликует от счастья, но строит из себя недотрогу.

Нежно целую его в подбородок и зачесываю пальцами влажные волосы. Что-то похожее уже было на начальном этапе наших отношений, когда я позволила себе сексуальные вольности в отношении этого подонка, возбудив его до такой степени, что он умолял меня дать ему кончить. А потом я лежала на нем сверху и также, как и сейчас зачесывала взмокшие волосы. Только тогда Хард проявлял агрессию и смотрел на меня со злостью, а сейчас он лежит подо мной и лыбится. И ему неважно, что он исполняет роль небольшого, но уютного диванчика и что я практически использовала его ради удовлетворения своих желаний. Томас здесь, полностью для меня.

– Зато теперь ты почти не волнуешься и готов к главному событию в своей жизни.

Только готова ли к нему я?…

Вручение диплома выпускников Беркли проходит на футбольном поле, которое переоборудовали в небольшой зал на свежем воздухе. Расставили складные стулья с мягкими спинками и сидушками, поделив их на ряды и мини-сектора, на пустом поле. Специально установили сцену, демонстративно выставив на центр кафедру. Сегодня нам предстоит услышать ни одну пафосную и громкую речь преподавателей и администрации университета, что пошлют своих выпускников в добрый путь.

Все места были почти заняты взволнованными студентами в традиционных мантиях и шапочках выпускника с милыми кисточками. С дрожащими улыбками на лицах они всматриваются в сцену и мельком смотрят на своих родителей или друзей, которые в этот торжественный и важный день рядом с ними.

Один Хард сидит рядом со мной как на иголках, положив правую ладонь мне на ногу, а в другой сжимая исписанный лист бумаги. Удобный и изящный высокий вырез по левой ноге на платье специально создан для успокоения таких нервных душ, какой обладает Хард. Сначала брюнет яростно негодовал, считая мой наряд вульгарным, а сейчас он мне благодарен. Томас буквально цепляется за мою юбку, как запуганный ребенок. За нами сидит моя бабушка, которую брюнет рад видеть куда сильнее, чем отца и… мать.

Хард вознегодовал, увидев знакомый силуэт женщины, которая бросила его маленького, но вернулась, чтобы посмотреть на взрослого сына, получающего диплом. Есть в этом что-то невыносимо печальное! Мне стоило немало сил, чтобы успокоить Томаса и отвлечь.

– Отец в своем репертуаре… – поглаживаю Харда по спине, отгоняя все его тревоги и переживания. Британец разглаживает на коленях лист бумаги, который очевидно пролежал в кармане сложенный в несколько раз.

– Это твоя группа поддержки, – Том грустно хмыкает. – А главная поклонница сидит рядом с тобой, – кладу подбородок ему на плечо и ласково шепчу на ушко подбадривающие слова утешения. Невидимая рябь проносится по лицу Харда, и он ведет головой, сбрасывая оцепенение.

– Что это у тебя? – взглядом указываю на потрепанный листок бумаги.

– Моя выпускная речь… – Томас произносит каждое слово с расстановкой, позволяя мне осознать услышанное. Он медленно поворачивает голову, отчего его непослушные пряди спадают ему на глаза и с чарующей улыбкой дьяволенка рассматривает моей изумленный вид.

– Что? – моргаю как безмозглый баран.

Томас Хард будет вещать со сцены заключительную речь перед сокурсниками, наставляя их на жизненный путь? Распутный подонок и похотливый негодяй, который в идеале вообще мог не выпуститься? Я попала в параллельную вселенную или это розыгрыш?

– А речь кто тебе писал? – пытаюсь прочитать несколько предложений, но я настолько шокирована, что не понимаю смысла.

– Сам, – Хард откидывается на спинку и горделиво вскидывает подбородок. Движением кисти поправляет свою шапочку выпускника, в которой он выглядит до одури мило.

– Сам? – изумленно вскидываю брови, привлекая излишнее внимание к нашей парочке, которая шепчется на задних рядах.

– Твои сомнения в голосе меня оскорбляют, девочка… – истома прокатывается по телу, и я судорожно стискиваю ладонь Харда, которая покоится у меня на коленях. Он всегда так поступает, когда запланировал что-то грандиозное настолько, что взорвет мне мозг. Ведет себя таинственно и загадочно. Не говорит лишнего, но отменно подогревает интерес своими выходками.

– В таком случае твое выступление пройдет в лучших традициях Томаса Харда и с соблюдением правил трех «п».

Хорошо, что приятные и теплые дуновения ветра остужают разгоряченную кожу лица.

– Что еще за правила? – Том неуверенно поглядывает на свой помятый листок, очевидно, думая о том, что при написании выпускной речи не учел важного момента. Пугливо косится на меня, ожидая объяснений.

Прочищаю горло и откашливаюсь, чтобы голос мой звучал сладко и обволакивающе словно липкая патока. Приближаю свои накрашенные губки к мочке уха Харда и шепчу:

– Превосходство, – обнимаю его за плечи. – Ведь ты считаешь себя лучше остальных, – правую ладошку кладу Томасу на ногу в области паха и невзначай нежно поглаживаю. – Пошлого, – слегка запускаю пальчики в жесткую шевелюру брюнета и сжимаю пряди. – Ты ведь самый настоящий извращенец. – Трусь кончиком носа о горячую щеку Харда. Мои слова разжигают в нем пожар. Самое дикое, что я даже не стесняюсь и пристаю к своему парню на глазах у своей бабушки и его родителей. Но, кажется, они поглощены церемонией вручения сильнее, чем все студенты вместе взятые.

– Победителя. Потому что ты буквально выиграл это год, Томас Хард.

И он порывисто поворачивает голову. Кончики наших носов соприкасаются в милом жесте влюбленных, и мы дышим в унисон приоткрыв губы, забывая об окружающих.

– Четвертое «п» – подопечные, – Хард устремляет взгляд на крайний правый сектор и с трудом оторвавшись от его карих глаз, на первом ряду замечаю закадычных подружек из моего клуба «Отчаянные».

Лоя улыбается во все тридцать два зуба и приветливо машет мне рукой, когда понимает, что наконец-то добилась моего внимания. Я отвечаю широкой улыбкой, подмечая, что девушка сидит в компании приятного и статного молодого человека. Возможно по изменившемуся выражению моего лица моя подопечная все понимает, потому что Лоя разворачивается на своем стуле вполоборота и за спиной у своего парня бестактно тычет в него пальцем, мол смотри, у нас получилось.

В качестве восхищения показываю ей два больших пальцах, вызывая у моей подруги влюбленную улыбку. Лоя пытается привлечь внимание Сары, но она слишком увлечена беседой со своим парнем. Когда её это не устраивает, она совершенно по-хамски бьет подругу по плечу и кивком головы указывает в мою сторону, как бы невзначай давая понять, что нужно поблагодарить меня за помощь. Сара одаривает меня не менее довольной улыбкой и в благодарственном жесте прикладывает ладонь к груди в области сердца. Кажется, мои советы действительно помогли.

На втором ряду сидит Лора в гордом одиночестве, сдержавшая обещание данное самой себе: никаких парней. И признаться, отсутствие мудаков, которые только использовали её и не ценили, пошло Кросс на пользу. Рядом с ней Элис сдувает пылинки с Адама что-то постоянно нашептывая ему на ухо. Они выглядят еще более милыми и влюбленными, чем мы с Хардом.

По нашему ряду на соседнем секторе я обнаруживаю Брэда, и живот скручивает узлом от тошноты. Рядом с ним девушка – Лара. Покорно ожидает его внимания, на свой страх и риск положив свою тонкую ручку на ногу Вудли. Это ненавязчивый способ проявления любви и учитывая, что Брэд ее не отверг, ему нравится. Более того, Вудли нуждается в любви этой девушки.

– А сейчас слово предоставляется нашему выпускнику, – уверена, мисс Кёртис мысленно перекрестилась, произнося эти слова, – Томасу Харду.

По футбольному полу разлетаются бурные аплодисменты и громкие крики диких футболистов, поддерживающие своего собрата, который удостоен такой чести.

Аманда почтенно уступает Томасу своё место за кафедрой и спускается по ступенькам со сцены, в то время как Хард абсолютно плевать хотел на нормы и поведения в обществе. Брюнет подбегает к сцене, упирается ладонями в пол и запрыгивает прямо из зрительного зала на сцену подобно рок-звезде. Поправляет съехавшую набок шапочку выпускника, смешно откидывая кисточку и салютует мисс Кёртис. Со своего места замечаю, как она безнадежно покачивает головой, и я почему-то убеждена, что улыбается.

– Я подготовил речь. – Голос Томаса отчетливо разносится по всему стадиону. – Даже написал речь. Хотя на самом деле я не собирался выпускаться в этом году. Точнее, вообще был не уверен, что выпущусь. – Задумчивая улыбка на губах Харда превращает его в профессионального фокусника, который интригует зрителей и не спешит раскрывать свои секреты. – Вы ждете от меня пламенных речь и жизненных наставлений, но для этого вы выбрали не того студента.

Волна одобрительного смеха прокатывается по рядам.

Боже, Хард, да ты прирожденный актер!

– Этот год перевернул всю мою жизнь вверх дном… – взгляд Томаса устремлен на меня и каждое его слово сейчас дороже всех признаний и обещаний, произнесенных ранее. На глазах у всего университета Хард буквально признает моё значение в своей жизни. – В моей жизни появился человек, который оставался рядом несмотря на моих демонов и научил меня… любить. А когда ты влюблен хочется поступать правильно. Поэтому очевидно, что, если бы я не выпустился, она бы меня просто убила.

Смеюсь сквозь слёзы, чувствуя, как горят глаза от жгучих капель, и пылают уши от неловкости и повышенного внимания. Все уже давно поняли, что выпускная речь Харда – это всего лишь предлог, чтобы публично открыть мне своё сердце. Одна я, идиотка, продолжаю ждать каких-то дельных советов.

– Если я чему-то и научился в этом году, то только тому, что в жизни каждого однажды появляется тот человек, ради которого ты захочешь измениться. Теперь и у меня есть такой человек… – сохраняя наш зрительный контакт, Хард комкает листок бумаги около микрофона и оглушающий шелест бумаги разлетается по полю. – Вам, мисс Кёртис, я выражаю особую благодарность. Спасибо, что терпели и не выгнали меня, хотя я давал много шансов это сделать. – Очаровательная улыбка подлеца отплясывает на губах Томаса. – В качестве морального ущерба могу нарисовать ваш портрет. Повесите его в своем кабинете и глядя на него будете вспоминать обо мне, – Хард говорит с придыханием и театрально прижимает ладони к сердцу.

Студенты сгибаются пополам от смеха и припадочно ржут, наконец-то дождавшись настоящей выпускной речи.

– Спасибо… – Том задерживает серьезный взгляд на мисс Кёртис и медленно проходится по всему преподавательскому составу, отдавая им дань уважения, и возвращается ко мне. Потому что все слова благодарности так или иначе предназначены для меня одной.

– Ты такой актер, Хард, – висну у него на шее и плотно прижимаюсь к твердому прессу, пока брюнет подпирает задницей капот своей машины. Кончиком носа задеваю его приоткрытые губы и перебираю волосы. Ладони Томаса покоятся на моей талии.

– Мне понравилась твоя речь, – шепчу в губы и невесомо целуя, настолько не ощутимо, что Хард подвывает от потребности и углубляет поцелуй, бестактно прорвавшись языком в мой рот.

– Том! – заслышав знакомый голос, британец предпочтительно делает вид, что не слышит, а я пихаю его кулаком в бок, наказывая за плохое поведение мимолетной грубостью. После грандиозной речи Харда выпускники получили свои дипломы и памятные фотографии с преподавательским составом. По окончанию все разбрелись, и большая часть студентов с их родственниками заполонили университетскую стоянку.

Нашествие родственников вводит Харда в ступор, но я любезно освобождаю путь и позволяю своему растеряшке принимать поздравления. Томас смотрит на меня грустным взглядом, обвиняя меня в предательстве.

– Том… – отец сгребает его в охапку и крепко при крепко обнимает, вкладывая всю свою любовь. Брюнет от такого натиска почти задыхается и выглядит до невозможного смешно и растеряно. – Поздравляю, – Тео отходит на расстояние, чтобы лучше рассмотреть своего взрослого сына. И нереально красивого. Черт, Майя, не пялься!

– Томас, поздравляю, – бабушка по-деловому протягивает брюнету руку.

– Спасибо, миссис Льюис, – её поздравления он принимает с большим энтузиазмом и снова они обмениваются друг с другом странными взглядами, понятными им одним. Меня это нервирует, ощущение, что на космическом уровне они говорят обо мне. Хард замечает моё волнение и негодующий взгляд, и обхватывает меня за талию, притягивая к себе. Так мне спокойнее.

– Том… – по нему словно пускают разряд тока в двести двадцать вольт. Он сильнее вдавливает ладонь в изгиб моей талии. Во всех встречах с матерью я всегда была для Харда спасательным кругом, не позволяя ему утонуть в ненависти и злости.

Табита держится на почтенном расстоянии. Безупречная и роскошная. Элегантное платье алого цвета идеально обтягивает стройную и подтянутую фигуру, а копна кудрявых волос – её главное достояние и гордость. Изящным движением пальчиков поправляет непослушные пряди волос, что лезут в глаза. Это привычка передалась и Тому. Он морщится, глядя на знакомый жест.

– Я спросила разрешение у твоего отца, чтобы прийти… – Табита крутит браслет на левом запястье, но уверенно смотрит сыну в глаза, стойко выдерживая его холодность. – Прости, что не предупредили тебя. Я поздравляю тебя, Томас, – она с трудом улыбается. Тяжело дарить свою улыбку, на которую отвечают гневным взглядом. Я стараюсь сгладить углы затянувшегося молчания и убаюкивающе поглаживаю Харда по спине.

– Ну хоть где-то ты решила поприсутствовать в моей жизни… – подавляю писк и возмущенно таращусь на самодовольную рожу Тома. Это, конечно, не самое худшее, что он мог ответить.

– Справедливо, – Табита усмехается, и мы все облегченно выдыхаем. В отместку за перенапряжение щипаю Харда за шею, но только скалится своей поганой улыбкой, которую я так люблю. Томас и сам выдыхает, но очередного налета на его хрупкую неприступность он совершенно не ожидал.

Незнакомый парень набрасывается на Харда с удушающими объятьями, припечатывая его к капоту автомобиля еще сильнее. Я пугливо отпрыгиваю в сторонку и с безопасного места наблюдаю за комичной картиной: светлый паренек буквально виснет на шее Томаса, в то время как Хард стоит каменной статуей и обескураженно моргает. Еще чуть-чуть и его хватит сердечный приступ.

– Я Остин, – мальчишка светится от счастья, и во все глаза смотрит на своего… старшего брата! Господи, это сын Табиты и младший брат Томаса! Я готова завизжать от столь шокирующего открытия.

– Ну, привет, Остин, – не верится, что это происходит на самом деле, но Табита вытирает скупые материнские слезы. В глубине души ей была важна встреча ее сыновей.

Без насмешек и грубости, но с требовательностью Хард отстраняется от брата, разрывая столь близкий контакт. Даже наши с ним объятья не такие тесные!

– Мама много про тебя рассказывала, – Том моргает, вспоминая о ком говорит его позитивный братишка. Вот сейчас он сорвется!

– Похвастаться нечем. В основном только плохое, – глубоко посаженные глаза Остина распахиваются от восхищения, – но всё чистая правда. – Еще несколько секунд и он зацелует Харда до смерти, потопив его в братской любви. Остин и Томас непохожи. За исключением глаз – терпко-насыщенного карего цвета. Остальное во внешности Остина передалось ему от отца.

Брат Харда стоит около матери безумно счастливый и сияющий. Ребенок, который знает, что такое материнская забота и любовь. Он окутан ей с детства и по сей день, а любовь матери оставляет свет в душе ребенка, которая проявляется во всем: от внешности и до поступков. Родные братья – совершенно разные люди. Брошенный в детстве и прибывающий во мраке всю жизнь – Томас и любимый сын своей матери – Остин.

– А вы нас не оставите? – Хард протяжно выдыхает, когда все его объявившееся семейство во главе с моей бабушкой оставляют нас наедине.

– Господи… – Томас съезжает по капоту и вытягивает ноги, упираясь в асфальт. – Давай куда-нибудь сбежим, чтобы я мог тебя трахнуть и снять это напряжение. Иначе я просто сдохну, – он обреченно стонет в ладони, а затем притягивает меня к себе и упирается лбом мне в солнечное сплетение.

– Том, у меня для тебя кое-что есть, – самый важный момент в моей жизни! Хард поднимает голову и смотрит на меня с недоверием и интересом. – Помнишь, я обещала, что преподнесу тебе рождественский подарок позже? – он слишком яростно кивает головой. – Это тебе, – вручаю Томасу запечатанный конверт с заявлением о зачисление в Академию искусств.

– Что это? Твоя фотосессия в белье? – возмущенно складываю руки на груди, пока этот придурок вскрывает конверт.

– Нет.

– Без белья? – пошло лыбится. – О, ты меня балуешь, – за это он получает от меня кулаком в плечо и начинает ржать. Достает письмо из конверта и тут же замолкает, а улыбка сходит с лица.

– Я знаю, что должна была посоветоваться с тобой и предупредить, но зная тебя, ты скорее всего бы отказался. – Глаза Харда стремительно бегают туда-сюда по строчкам. – Поэтому я отправила заявление от твоего имени, написав эссе и приложила твои рисунки. И решила ничего тебе пока не говорить. Если не поступишь, то как будто ничего и не было, а если зачислят, сделаю всё, чтобы ты согласился.

Распинаюсь перед ним, а он даже не реагирует! Для одного заявления Томас читает его мучительно долго.

– Том, ты поступил в Художественную академию в Цинциннати… – и я вижу, как крупные капли слёз падают на листок бумаги, оставляя мокрые пятнышки. – Том?

Вместо ответа Хард утыкается лицом в изгиб моей шеи и судорожно вздыхает, находясь на грани эмоционального взрыва. Удушливые и сдавленные всхлипы из его груди и тело содрогается. Крепко обнимаю его и запускаю пальчики в шелковистые волосы, пока мой мальчик плачет у меня на плече.

– Ты осуществила мою мечту… – Хард вытирает свои заплаканные глаза и смотрит совершенно иным взглядом полного благодарности и бескрайней любви. – Сам бы я никогда не рискнул.

– Так значит ты не сердишься? – У самой по щекам бегут слёзы.

– Конечно, нет, – целует своими мокрыми и солеными губами мои, рассеивая все мои тревоги.

– Ты понял, что академия в Цинциннати? – болезненный вопрос, сулящий нам отношения на расстоянии.

– Если ты не захочешь, я никуда не поеду, Майя, – Том бережно вытирает мои слезки большими пальцами и целует красный нос. Это именно то, что я хотела услышать!

– Я буквально тебя устроила туда. Не дай моим трудам пропасть даром.

Хард звонко смеётся и у меня в душе воспламеняется пожар, но не сжигающий все на своем пути, а согревающий.

– Я люблю тебя, Льюис.

– Я тебя сильнее, Хард…

Художественная академия предоставила в распоряжение Харда целую галерею, в которой он работал над финальными штрихами своих картин и готовился к своей первой выставке.

Всю дорогу до Цинциннати я провела в тревоге и жутком волнении. Не знала, как Томас встретит меня и будет ли рад. Знаю, что это глупо, ведь именно Хард упрашивал меня приехать, желая показать галерею без посторонних глаз. Понимаю, что мои страхи неоправданные, однако, чем ближе я подъезжаю к галерее, тем сильнее стучит сердце в груди. Мы смогли продержаться год в отношениях на расстоянии, но даже эта чудесная мысль меня не успокаивала. Наоборот, с каждым новым километром я дергалась все сильнее и сильнее, и смогла успокоиться только когда такси остановилось около главного входа. Водитель не успел заглушить двигатель, как я увидела Томаса у парадных дверей. Непринужденного, но тревожно вглядывающегося вдаль.

– Спасибо, – расплатившись за поездку, пулей вылетаю из машины и топчусь на месте как потерянная малышка жутко соскучившаяся по своему парню. Хард специально бесит меня своей неприступностью и громко хмыкает. Склонив голову на бок оценивает насколько еще хватит моей выдержки. Брюнет хочет, чтобы я сдалась первая. И я совершенно не против, потому что желание обнять и вдохнуть его запас сильнее жажды победы.

Срываюсь с места и на ходу запрыгиваю Харду на руки. Он ловит меня в свои стальные объятья без особых усилий и крепко поддерживает за задницу. Не позволяю ему и слова вымолвить, впиваясь в самые сладкие и любимые губы. Целую с упоением и страстью, вкладывая в наш поцелуй тоску от разлуки.

– Я по тебе так соскучился, – левой рукой Томас обвивает меня за талию, а правой отодвигает спадающие волосы на лицо, чтобы лучше рассмотреть.

– Я чувствую, Хард, – хихикаю ему в губы и оттягиваю любимые жесткие кудряшки.

– Не обязательно всё опошлять, Льюис, – широкие ладони кареглазого черта перемещаются на мою задницу и требовательно сжимают, подтверждая мои слова о его несдержанности и желание.

– Кто бы говорил, – отстраняюсь и жмурясь от яркого солнца, разглядываю Томаса долгим взглядом заскучавшей девушки. Хард бережно ставит меня на землю и прижимается губами к виску. Замирает на целые секунды, тактильно ощущая, как венка стучит на виске и наполняется ароматом моих духов, что окутывает его как облако.

– Идем, я должен тебе всё показать, – Том берет меня за руку, сплетая пальцы и открывает передо мной дверь в свою обитель творчества и свободы мысли.

Внутри галереи свободно и светло. Прозрачные перегородки разделяют один большой зал пополам, давая возможность художникам представить сразу несколько тематических экспозиций за одну выставку. Сама картинная галерея имеет идеально-овальную форму со стеклянной крышей, и я даже вообразить себе не могу, насколько красиво и волшебно здесь ночью. Смотреть на звездное небо, видеть капли дождя стекающие по стеклу или наблюдать за солнечными зайчиками.

– Боже, Том, здесь столько света и простора, – развожу руки в стороны и подобно птице кружу вокруг себя, наступая на солнечные островки на ламинате, льющиеся из панорамных окон. Хард привел меня в небольшой зал, чтобы я любовалась его новыми картинами, пока он любуется мной. Я выгляжу весьма обычно и естественно: светло-голубые джинсы по ноге, белая футболка и желтая шифоновая кофточка на мелких пуговичках. Во имя сохранения тишины и покоя надела бежевые балетки, чтобы посторонними звуками не нарушать таинственную и неприкосновенную тишину в храме искусства.

Томас разглядывает меня с головы до пят, сканируя своими карими глазами, пока я внимательно изучаю новые холсты моего юного художника. Брюнет держится на расстоянии, позволяя ближе познакомиться с его работами. От его присутствия волоски дыбом встают на затылке и мурашки бегут по спине. Хард ничего не делает, а я все равно не могу сосредоточиться, находясь в его власти.

– Это новые?

Незнакомка на картине сидит в захудалом баре, атмосфера и стиль которого Томас отчетливо передал при помощи грубых линий и штрихов, подчеркнув треснутую столешницу барной стойки, обшарпанные полы и старые обои. В компании бутылки спиртного девушка придается своему одиночеству, вперив пустой взгляд в пространство. Есть что-то трагичное и печальное в истории молодой особы, которая коротает своё время в баре.

– Да, – Томас негромко отвечает на мой вопрос. Магия картин Харда работает великолепно, потому что на одно мгновение я и забыла о его существование, погрузившись в историю на полотне.

Другая картина изображает самодостаточную женщину, которая по красоте своей может сравниться с греческой богиней. В пышных бедрах и упругих очертаниях груди под платьем видна твердая рука Томаса, который прорисовывает каждую линию, уделяя этим деталям большое внимание.

– Я бы спросила кто эти девушки если бы ревновала, – Хард хмыкает и сексуально кривит губы, – но я не ревную. – Отхожу на несколько шагов назад, чтобы оценить глубину произведений в полном объеме.

– И дышишь ты отрывисто потому что не ревнуешь, – Том посмеивается, опустив голову и сводит меня с ума своей очаровательной улыбочкой и подрагивающими кудряшками, спадающими на лоб.

– И как это понимать? – скрестив руки на груди, поворачиваюсь к Харду и подозрительно прищуриваюсь.

– Ты напрягаешься, когда врешь. Тело тебя выдает. Ты начинаешь рвано дышать, но признаю, очень умело это скрываешь за изящным потиранием груди. – Хард говорит с расстановкой, показывая, что он читает меня как открытую книгу. – Стараешься не говорить лишнего, потому что дрожащий голос выдаст тебя еще сильнее.

– Как ты…

– Я выучил тебя наизусть, Майя. У меня для этого было достаточно времени, – снисходительно улыбается, а я мне хочется хорошенько его стукнуть. Неужели я такая предсказуемая?

– Значит, когда ты не отвечал на мои звонки, то был занят? – недоверчиво выпячиваю губки и постукиваю ножкой как самая настоящая женушка, подозревающая своего обожаемого в измене.

Том обходится легким кивком головы.

– А я думала покоряешь новые высоты, пытаясь вернуть себе былое величие и статус ловеласа и мудака, трахающегося всё что движется, – соблазнительно касаюсь кончиком языка верхней губы и вижу, как вены проступают на бицепсах Харда.

– Фу, как грубо, Майя, – от сдерживаемой ярости Томас присвистывает, но хорошо себя контролирует.

– Некоторые картины я видела в твоем альбоме. Ты перенес их на полотна? – взглядом обвожу все произведения, вернувшись к более насыщенной теме, чем выявлению признаков, выдающих мою ревность и лишний раз не тревожу своего взвинченного малыша.

– Академия одобрила все мои зарисовки и предложила на выбор превратить их в полноценные картины. Я поселился в этой галереи на несколько месяцев, а эта выставка – мой экзамен, – слышу тревожные нотки в голосе Томаса и сердце предательски ёкает. Он переживает. Мечта всей его жизни сбывается здесь и сейчас.

Вдоль панорамных окон установлены планшеты на белоснежных вертикальных подставках, на которых в режиме нон-стоп на ускоренной скорости транслируется процесс создания произведений. Любоваться не только картинами, но и знать, как они создавались.

– Когда будет выставка?

– Выставка пройдет в два дня: пятницу и субботу. Оказалось слишком много желающих, которые хотят познакомиться с работами молодого, но перспективного художника, – Хард отшучивается, но не может устоять на месте от распирающего волнения.

– Когда станешь знаменитым, оставишь автограф? – игриво стреляю глазками в сторону Томаса и быстро переключаю внимание на очередную картину. Одной шаловливой выходки достаточно, чтобы завести Харда и избавить его от лишних волнений.

– Ты чистое полотно, – Том жестко врезается грудью в мою спину, откровенно прижимаясь пахом к моей заднице, – на котором я хочу оставить свои отметины, – обжигающее дыхание брюнета разжигает пожар в моей притихшей душе. – Например, здесь? – мелкими и частыми поцелуями Хард покрывает мою шею. Засасывает кожу, пытливо терзая её зубами. – Или здесь, – покусывает мои дрожащие и вздернутые плечики до появления сдавленных стонов, что эхом разлетаются по галереи. – Или… – Томас часто дышит мне на ушко и скользит ладонью по моему животу, подбираясь к пуговице на джинсах и расстегивает. От прохладных пальцев Харда на горячей коже выгибаюсь, ощущая знакомое жжение между ног и тяжесть внизу живота. Совершенно бестактно Том оттягивает резинку моих трусиков и проникает в райский уголок. На контрасте горячей плоти пальцы Харда кажутся просто ледяными.

– Том… – осуждающе вскрикиваю и несколько секунд не предпринимаю попыток прекратить эти вульгарные шалости, затерявшись в острых и необходимых ласках брюнета. Взываю к своей силе воли и бью Харда по руке. На моё стремление восстановить порядок, Томас прыскает от смеха, но перестает меня терзать. Я быстро застегиваю пуговицу и разглаживаю джинсы, стараясь унять дрожь.

– Хочу тебе кое-что показать, – Том говорит совершенно серьезным тоном, словно несколько минут назад и не хотел трахнуть меня прямо на полу галереи среди своих картин. У него выдержки больше, чем у меня.

– Кое-что особенное… – снова берет меня за руку и тянет за собой в следующий зал. Я успеваю только переставлять ноги, поспевая за широкими шагами брюнета. Кареглазому черту жутко не терпится показать своё очередное творение и насладиться моей реакцией.

Хард сопровождает меня в картинный зал и бесшумно прикрывает дверь. На эмоциях я не сразу понимаю, что именно так взволновало Томаса. А потом я вижу свой портрет, написанный Хардом на курсах по живописи. Мое изображение смотрит на меня в упор, поражая своей простотой и утонченностью. Последний раз я видела эту картину в спальне Тома и тогда он сказал, что она станет главным достоянием его первой выставки. И Хард сдержал своё обещание!

Из глаз предательски брызжут едкие слёзы на перебой с тихим смехом счастья, когда отдельные моменты из жизни складываются в целую историю. Нашу с Томасом историю. Заплаканным взглядом принимаюсь рассмотреть другие полотна и чем больше картин вижу, тем отчетливее понимаю, что везде изображена я. Верчусь на месте и кручу головой в разные стороны, пытаясь уделить внимание каждому произведению и в то же время ничего не вижу. Все плывет перед глазами от жгучих слёз, застилающих взор.

– Это я… – говорю хриплым от слез голосом. – Это всё я… – обвожу рукой все картины вокруг себя. Настоящая я заключена в нерушимое кольцо своей жизни, запечатленной на полотнах.

Том украдкой кивает и держится особняком, давая мне возможность привыкнуть к увиденному. Осознать его.

– Всё эти рисунки были нарисованы в альбоме, и ты перенес их на полотна? – диким взглядом перемешавшегося непонимания и восхищения смотрю на Томаса.

– Все до единого! – ни один мускул на его лице не выдает эмоций, но в глазах бушует чудовищный шторм, уничтожающий все на своем пути. – Я ведь говорил тебе, что эта картина, – Хард устремляет взгляд на мой первый портрет, – станет моим достоянием.

– Целая выставка, Том… – облизываю соленые губы и смахиваю капельки слёз со щек не в силах оторвать глаз от своего хрупкого образа спящей девушки. Картина символизирующая начало наших отношений. Юная особа, доверившаяся подонку и губителю женских сердец, сейчас занимает его сердце.

– Я выбрал самые любимые рисунки, отражающие твой хрупкий образ и силу духа, – Том расхаживает за моей спиной, сложив руки на груди. Он безумно похож на художественного эксперта, критикующего и объясняющего каждую деталь и линию на картине. Хард полностью в своей стихии, а я чувствую, что меня насильно заточили в замкнутом пространстве воспоминаний. Ком слёз образовывается в горле и нещадно давит в груди. Всё это настолько прекрасно, но так неожиданно, что я ломаюсь… После всего через что мы прошли, понимает ли Томас насколько сильно я люблю его?

Поджимаю губы и гулко всхлипываю. Тело сотрясается от глухих рыданий, а плечи ходят ходуном.

– Майя? – тревожный голос Томаса окончательно меня добивает, и я позволяю накопившемся эмоциям захлестнуть меня. Даю волю слезам и плачу, глядя на прекрасную девушку, что смотрит на меня с полотен.

– Что… что не так? – Хард подлетает ко мне и заключает моё заплаканное лицо в свои теплые ладони. Я закрываю глаза и отчаянно мотаю головой не в силах объяснить причину слёз. Они просто катятся по щекам и оседают на коже Томаса.

– Если тебе не нравится я уберу все эти картины, – горячее дыхание брюнета остужает красные щеки. Какой же он все-таки влюбленный дурачок!

– Не говори глупостей, Хард. Все просто идеально, – открываю глаза и сталкиваюсь с тревогой и страхом в карих глазах британца. – Просто одно дело альбом с рисунками и совершенно другое полноценные произведения. Ты мне целую выставку посвятил, Том? – Он никогда до конца не поймет, что сделал и как сильно это тронуло меня.

– Я заметил это, Майя, потому что буквально окружен тобой, – собирает сухими губами застывшие слёзы и целует красный нос.

– Я другая на твоих рисунках… – вырываюсь из объятий Томаса и вплотную подхожу к картине, где изображена такая же одинокая девушка, как и особа на картине в соседнем зале. Только одна прячется в баре, а вторая в учебе. – Вот такой я и была… – кончиком пальца обвожу прорисованные линии учебников и книжных стеллажей. Очерчиваю профиль своего лица и вздернутый носик. – До твоего появления. Одинокая и зазнавшаяся девчонка, которая боялась жить, оправдывая это нехваткой времени из-за учебы.

Снова бегут слёзы по щекам и стекают по шее на грудь. Растворяются, впитываясь в белоснежную футболку.

– Майя?… – Хард делает несколько неуверенных шагов в мою сторону, но я продолжаю с легким помешательством изучать трансформацию своих образов с появлением в моей жизни Томаса Харда.

– Я всегда задавалась вопросом: чем в итоге был наш спор? Плохой идеей или судьбой, подарившей нам в столь извращенном варианте возможность найти друг друга.

– И какой у тебя ответ? – Хард не дышит и не двигается. Он до сих пор убежден, что не заслуживает ни меня, ни моей любви после всего что натворил.

– Ты моя судьба, Томас Хард, – уголки моих губ дрожат в полуулыбке, а по щекам Тома катятся скупые слёзы.

– Если бы можно было повернуть время вспять, ты все равно согласилась бы на спор? – Хард плавно сокращает расстояние между нами и прижимает меня к стене, где осталось свободное пространство.

– Да, – целую его нижнюю губу, ощущая солоноватый привкус слёз. – А ты подсел бы ко мне? – прохожусь пальчиками по вздувшимся венам на шее и подрагивающим желвакам на скулах.

– Сначала я думал о том, чтобы сделать все правильно. Добиться твоего расположения, ухаживать и водить на свидания, – вдавливается прессом в мой дрожащий живот, вышибая последний кислород своей близостью. – А потом я понял, что мы с тобой не годимся для правильных отношений. Оба сломленные, но вместе единое целое. – Том упирается лбом в мой лоб и заглядывает мне в глаза в поисках немого согласия. – Мы с тобой – не плохая идея, Майя.

– А нечто большее, – целую Харда в яремную ямку на шее.

– Навсегда, девочка.

Королева Англии и Ирландии с 17 ноября 1558 года, последняя из династии Тюдоров. Дочь короля Англии Генриха VIII Тюдора от брака с Анной Болейн.

Елизавета I вошла в историю как невинная дева, оставшаяся таковой до самой смерти. Она часто говорила, что замужем за Англией и не хотела делить власть ни с кем.

Американский писатель, крупнейший представитель так называемого «потерянного поколения» в литературе.

Фридрих Вильгельм Ницше (1844 – 1900) – известный немецкий философ.

Картина немецкого художника Лукаса Кранаха Старшего из собрания Государственного Эрмитажа. Картина изображает древнеримскую богиню любви Венеру в сопровождении ребенка-Амура.

Фамилия главного героя (Хард) с английского – hard – переводится как трудный, а hurt – боль. Здесь игра слов.

Хард сократил имя главной героини так, потому что с английского «my» читается как «май», а переводится как «моя».