По широкому, светлому коридору быстрыми шагами прошел молодой человек в костюме с розоватым галстуком и гладко выбритым лицом. С необычайной грацией, неся большой, белый конверт в левой руке и большую чашку кофе в правой. С той же грацией остановился перед дверью, на которой красовалась надпись-прокурор … облокотившись о ручку, приоткрыл дверь с той же легкостью и выучкой, с которой шагал по коридору. неосознанно выпрямился словно сейчас поднимется занавес и он окажется перед зрителем. Постучав, но не дожидаясь ответа просунул голову в открывшуюся дверь.

–можно?

– да да заходи- раздался поспешный ответ.

Откатившись от монитора, насколько того позволял маленький, весь залитый утренним, еще бессильным светом кабинет, прокурор раскинулся с усталым видом в кресле.

–ну что там у тебя?– кинул в него прокурор невзначай, весь поглощенный предвкушением горячего кофе, уже обжигающего его пальцы.

–пришло на ваше имя. Молодой человек застыл над столом, испытывая глубочайшее чувство ни то вежливости, ни то почтения, ни то угодливости, а может все сразу и не зная, что поделать с конвертом, что бы прокурор счел его решения правильным. Другой подумал бы, что эта сущий пустяк, но он был убежден, что всякое, даже самое великое и важное дело, состоит из подобных мелочей и правдоподобие каждой мелочи, делает всякое важное дело таковым.

Прокурор, уже отпивая кофе, освободив мизинец от обязанности удерживать стакан, указал им место для конверта.

–полусладкий?

–да как всегда.

–с сего дня сажусь на диету по приговору жены. Теперь приноси без сахара.

Подкатившись снова к столу, не выпуская из руки стакан, открыл конверт, в котором лежала записка в пол листа и вся измятая тетрадь. вынув левой рукой из конверта записку и быстро пробежавшись по ней глазами, отложил в сторону.

Заявление.

Прошу рассмотреть мое заявление. рассмотреть в качестве улик предоставленные мной материалы в существующем деле против гражданина … ликвидированного в недавнем покушении на господина … в частности в качестве улик присылаю его дневник и агитброшюру, прямым текстом призывающую к враждебным действиям против действующей власти и в целом против государства.

Не сочтите меня сплетником и интриганом, именно агитка подвигла меня на прочтение дневника. Где детально описаны содеянные им злодеяния. Так же хочу отметить, что приведенные в дневнике якобы мои слова, являются пошлым искажением и наглой клеветой, продиктованные больным сознанием автора сего дневника.

Глубоко сожалею что прожив и наблюдая за данным, с позволения-«человека», с немногим год , проглядел в нем ужасные намерения описанные им в дневнике и совершенные в жизни.

С глубочайшим уважением, надеюсь предоставленные мной материалы, помогут в предотвращении подобных эксцессов.

– интересно. Кажется, подоспело чистосердечное- довольно улыбаясь отложил стакан и с видом вошедшего в азарт игрока потирая руки, взялся за тетрадь.

Вряд ли смогу объяснить, что побудило писать о себе. Не уж та я так глуп, что при помощи слов пытаюсь застыть в мгновении, вырвать из пасти времени обглоданный скелет моей жизни, сохранить себя неизменным на веки, по крайней мере, на время существования этой тетради. Не будь уверен, что даже я не перечитаю изложенное здесь, не написал бы ни слово. Ну и ладно, тем более оправдание лишь отягощает преступление. Слишком долго был я, доверчивым среди слепых. Каждый камушек, о который спотыкались они, превращался в непреодолимую стену для идущих за ними и я идущий по чужим пятам, но предрешенность делает миражом всякие стены, между мной и моим счастьем.  Пусть этот дневник будет о моем освобождении. О моем самосотворении.

Уже  двадцать дней как переехал в (Большой город). Покупка самого необходимого опустошило мою казну ровно наполовину. Маленькая,  задуманная как погреб с упирающимися  в тротуар двумя форточками комната. Выцветшие обои,  хромая кровать,  стол,  парочка  стульев и плита, делают невозможным передвижение в  моих новых владениях. Прекрасное место, что бы быть законсервированным. В приличном обществе, меня надлежало бы казнить, за довольство столь малым.  Мой сосед, бывший, возможно затаившийся политик. Он прямо сейчас разговаривает со мной через открытую дверь, прекрасно зная что я его не слушаю, но ему этого и не надо, ведь его речи не для меня а для многих и лишь по трагичному стечению обстоятельств он вынужден томиться в столь унизительном положении.  Слушая и понимай его, возможно он почувствовал бы себя оскорбленным.

– трагедия друг мой, трагедия нашего общества  состоит  в том, что ему подменяют ценности. Правду говорят, что сила наделяет правом, но кто наделяет силой? Конечно же, большинство. Сила дающая  первобытному человеку в глазах соплеменников неоспоримое право на лучший  кусок мясо, конечно же, в современном обществе не будет признаваться за токовую. Большинство угнетаема,  говорят нам и это, правда, лишь потому, что оно само видит силу в угнетении, наделяя правом более искусного в этом ремесле и оставляя за собой лишь смирение проигравшего, превращая его в добродетель, а зависть в грех . Vae victis. И ничего не изменится покуда насилие будет актом сильного над слабым, а не безумного над  безумным. Скажи людям « то как ты живешь это не твоя жизнь, то ради чего ты готов умереть, это не твоя святыня, ты властен над всякой властью над тобой, ты судья судьбе, правитель правителя, творец бога « и тебя забьют кандалами.

Как он не понимает, если я хотел бы проникнуться заумными мыслями, прочел бы книгу, а не слушал их искаженный пересказ.  Стакан напротив меня, ничтожеством своей значимости в моем восприятии и совершенством своего существования, уничтожает величие всех идей и мыслей.  Надо прогуляться.  Эта душная комната  навивает на душные мысли.

Вышел на улицу.  Отрезвляющая осенняя прохлада, загорающиеся фонари, ленивые шаги, притаившаяся в засаде лавочка поймала меня. Поздний Ноябрь в сочетании с вечером,  опустошили обычно столь людное место. Пытался различать редких прохожих.  Готов поспорить, что их дни не разнообразнее моих, но они осмеливаются воображать, будто это временно и не замечают как превратились в людей лишь по привычке, по стечению обстоятельств. Молодая парочка, облокотившись о перила, долго смотрела, как луна словно хрупки плот скользил по волнам и чудом не становится добычей реки. Сцена дряхлой поэтичности согнала с места. Домой пошел обходным путем. Закрывающиеся магазины, рабочие фабрики, рассаживающиеся по маршруткам. Печальное зрелище как продавщица Ира, или слесарь Иван превратились просто в Иру и Ивана, в черепах без панциря. До завтрашнего рабочего дня они потеряли свою лучшую, большую часть. Нас учат « любите проявление всего человеческого « до этого говорили шепотом « любите все божественное «. Откуда взялась убежденность, что есть повод гордиться этой картонной короной. Я не способен быть и при этом не быть человеком, в этом моя игрушечная беда.  разве все до чего дотрагивается человек, не становится человеческим, человечным? только и остается любить все что еще не покрылась плесенью человечности. Все до чего не смог дотянуться этот карлик, удрученный своим ничтожеством, делающий все земное огромным, дабы тем уничтожить истинное величие ему неподвластного, всего нечеловечного. Не для этого ли наделяют жизнь великими, высокими целями. Но разве может существовать величие, нуждающееся в человеческом услужении, или быть слугою человека и что эта за высота если на нее должен воздвигнуть человек. В поисках истин не замечают что вся история человечества, это барахтанье в попытках зацепиться за счастье, не человеческое, не божественное, а свое единственное.

Проходя, через какой-то двор т.к. каждый раз стараюсь возвращаться разными путями, что бы хотя бы этим разнообразить свои будни, все дворы для меня незнакомы. Навстречу мне шел мужчина, увлеченно пересчитывающий деньги и не заметивший, как машина на большой скорости въехала во двор. Тот даже успел просигналить. Произошедшее затем, я никак не могу приписать своей воле, вряд ли это можно считать моим поступком. Имея возможность подумать, я и не допустил бы мысли вмешаться в этот спор случайной жертвы и нечаянного охотника. Возможно, выбранный путь даже счел бы удачным, какая никакая а все же драма. Но словно обжегшись об саму возможность раздумья и отпрыгнув от нее, бросился на незнакомца, потянул к себе и не удержавшись на ногах свалился вместе с ним. когда сориентировавшись оглянулся, тот уже стоял на ногах и прокричав, что то невнятное промчавшейся мимо машине, протянул руку помогая мне подняться, а за тем стал собирать вывалившиеся из рук деньги, перепрыгивая от одной купюры к другой.

– ну, спасибо друг. Совсем с ума сошли. Чем же можно отплатить за спасенную жизнь? разве что только бокалом хорошего пива. Ведь не откажешь человеку жаждущему выразить благодарность.  Конечно не откажешь, кто ж такой грех на душу возьмет – похлопав меня по испачканной куртке, раскатиста засмеялся. Смех был настолько заразителен что кажется, я всю дорогу до пивнушки очень глупо улыбался.

– у меня все утро было ощущение, что в первый раз делаю, что-то правильно, а вечером чувствую, будто кого-то ограбил или убил и нуждаюсь в исповеди. Все оставил, работу, квартиру, сбережения, а привычку пересчитывать деньги оставить забыл.  Бывает же так, живешь, ничего не происходит, полный штиль и вдруг буря, волны, бьешься о берег, корабль в щепки и все мимо, невпопад. Ты же не только меня спас, а мое намерение. Знаешь ли решился уйти в монахи, но оставил немного денег, сберег себе вот этот вечер.  Решил не спать всю ночь, обойти весь город. Зайти вот так вот в пивнушку, посидеть в парке, купить сигареты, хоть я и не курю, не чувствуя никакой ответственности, просто (М) без приставок и вот ты меня и спасаешь, давая возможность откупиться от этой позорной половинчатости. может мне тебя бить надо, а я дурак благодарю.

Он удивительно быстро и легко опьянел. Пришлось везти к себе.

Проснулся в кресле от ужасной боли в спине. Еще не рассвело. (М) и (сосед) о чем то шептались за чаем. (сосед) растопыривал руки на ширину плеч, будто рассказывая о своем улове. Увидев меня проснувшимся, он с облегчением прибавил в голосе.

– что ж вы. Это лишь бегство и трусость. Какой смысл предъявлять претензии к нашей культуре, а она наша, как бы вы от нее не открещивались. Что вы ожидаете от нее. Разве сорвавшийся с утеса способен сказать, что ни будь осмысленное? Он так же не сможет прокричать о помощи. От него вырвется лишь аааа, вот наше искусство и есть испуганное, бессмысленное ааааа.

– я не от чего не открещиваюсь. Может и… Но это о другом. Не о том. Я может и этот испуганный вопль хочу замолить за себя, и за тебя, и за него – он ткнул палец в мою сторону.

– значит, мы пытаемся спасти раненного, а вы уже и панихиду отслужили. Да, все-таки вы церковники замученный народ. Заразить бы вас всех, какой ни будь новой дичью, поглядел бы, как вы начали церкви громить и за руку себя покусывать, за то, что она все еще креститься тянется.

– ну Братец, ты и фантазер. Эпохи – это актер под маской, всегда угождающий зрителю, он снимает надоевшую маску, надевает новую и притворяется желанным. но под новым ликом, все тот же старый шут. Каждый хотя бы раз видел его настоящее лицо, но кто же поверит, что лицо может быть таким.– хихикнул. неприлично громко хлюпнул чая – Разделяя историю на эпохи, каждое поколение свое нынешнее выносит отдельно от других эпох, воображая в себе оригинальность и не допуская общность с прошлым, чувствуя начало чего то еще не понятного, но нового и непременно великого с себя. Ни в панихиде, ни в лечении нет надобности, не стоит прикидываться будто вот-вот. Все это старо, как и сам человек. Ведь счастье не рождает произведений, она самодостаточна. она упивается собой. произведения рождает страдание, она страдает своей неполноценностью, она хочет быть завершенной и рождает все новое и новое страдание. И если наша культура в упадке, только потому, что мы не достаточно страдаем. Или не тем.

– чего ж  вы замаливать то бежите, коли все так, как и должно быть? аль увиденное личико никак забыть не можете?

–да ну. Так что ж, пора наверное – тяжело наклонился над столом. Встал – спасибо за это – показал пальцем на стол- и за то – высоко поднял брови. Будто хотел перебросить их через себя. Пожал нам руки. ушел.

Сел на его место. Чашка с недопитым чаем. На краю стакана муха. Протирала лапки. Упала. Четно пыталась взмахнуть намокшими крилями.

– Задача церкви состояла в том что бы подстраивать слово божье под меняющегося человека, перемена эта всего лишь внешняя. от избалованности и не более, но в религии не существует внешнего, для нее весь ее образ является ее сутью. Церковь следующая за своим стадом, настолько далеко ушла от своих пастбищ, что перестала быть христианской. в один день реши мы следовать евангелию, увидели бы крушение нашего мира, основывающегося якобы на христианской морали. А все это монашества, к которому можно причислить и декаданс, являющийся современной, светской формой монашество, отвратительны они есть рабская любовь к жизни и страх признать счастье этого рабства. Почему же эти борцы с собственным я и презирающие жизнь, никогда не вспоминают о самоубийстве, к которому так охотно прибегают трусы? ее возможность превращает их страдание в фарс. они принимают условие игры: « есть только жизнь». – поглядел на стакан с мухой – хэ вишь мученица, а вот в дерме та не тонет.

Ночь, стужа, мигающий фонарь, рыжее лицо в оранжевом свете, сигаретный дым, глупая улыбка, холодная рука.

– как тут дела? встречался сам знаешь с кем вчера. Место видное найти будет не проблема.

кладбище. Могильная плита. Сапёрная лопата. Тяжелая пропитанная утренним дождем земля. Что я искал среди этих могил и что в самом деле хотел найти, или потерять? Иногда хочется прожить сотню жизней, различных, совсем не похожих друг на друга. Но мне в тягость и одна. Ладно все это чушь. врать самому себе и при том столь бездарно, ступать по тернистому пути легче. боль приковывает внимание, не дает осознать бессмысленность пути. К тому же боль лучший проводник жизни, никогда жизнь не бывает столь же красочна, как в пламене агонии боли. Этот рыжи расхититель могил может, сколько угодна убеждать себя и меня, что его поступок является преступлением общества, заставившего его искать средства к существованию в могиле старухи. А иной писатель добавил бы что смердящее, разбухшее, разлагающееся тело старухи, увешанное драгоценностями, символизирует наше общество, но сомневаться не приходится, мы оба прекрасно знаем, в тот день мы копали свою могилу. Мне не были нужны деньги, свою долю пропил в тот же день. Мои руки были слишком чисты для этого мира, но теперь… теперь эта рыжая голова маячит в моей комнате, приковывая внимание. Он полностью уверен в успехе нашего дела. Это хорошо, во всяком случае один из двух не плохо. Но успех не столь важен, я и начал махать кулаками в надежде, что причина драки, появится в самой драке.

Проводя возможно последние свои дни столь однообразно, я чувствую себя немного виноватым перед жизнью, хотя и врут, будто у нее нету смысла, У жизни множество смыслов и при этом ни одна не оправдывает ее. В детстве наигравшись и томимы жаждой прибегал к колодцу и наивно волновался лишь об одном, что бы хватила воды в колодце, но сделав несколько глотков, напивался до сыта. Так же вышла и со жизнью, я напился прежде, чем успел осушить поданный ею стакан.

Эта дряхлая комнатка насквозь пропиталась мной и кажется, я сам начал пропитываться ей, все что берется, отнимает. Все что отдается, возвращает и да эти нелепые словосочетания, скачущие в разные стороны, пренебрегая смыслом и все же умудряющиеся сталкиваться лбами, не передают желаемый смысл и завтра, ненароком наткнувшись на них, я буду очень громко хохотать. Если заглянуть в мой мозг, можно увидеть вот этот хромой стол, с засаленной скатертью и целой горой не прочитанных писем. Там найдется и эта стена, с разорванными обоями, не беспричинно надменно стоящая, перед существом, сидящим в кресле и наблюдающим, как время по-кошачьему лениво крадется мимо него. Разве я виновен, что измазался в жизни и при этом похрюкиваю от счастья? Каким же отвратительным существом стал бы я, прими этот мир, хоть на один день, хоть на одно мгновение без счастья? как смог бы я вынести этот смрад, этот гниющий запах смерти? Что искал бы я в нем, к чему были бы все эти потуги? но все счастье и все говорит : я существую лишь для тебя, ты осуществляешь меня и в этом мое счастье, предстать пред тобою. мир стремиться быть угаданным тобой, стать осуществленным. Кто осмелился бы встать лицом к лицу пред ним, одинокий, перед безликим. Страдать это счастье и пытаться избавиться от страдания тоже счастье. Убить и быть убитым и вступить в лужу и жаловаться на высокие налоги все одинаковое, бесконечное, неизмеримое, бессмысленное, до отвращения глупое счастье.  В смехе, в слезах, в зевоте, во всем счастье. Иначе, почему же мы не разбиваются о стены? но какие бы невиданные миры не открыли предо мной свои врата, придет день, когда я скажу «о великий, бесконечный, не подвластный моему разуму мир. Я пресытился тобой. Настало время нам расстаться, но нет между нами вражды, или обиды, прощаемся мы как добрые друзья».

Ужасно захотелось увидеть море. В детстве целый месяц отдыхал с семей на морском побережье. Я  и теперь, вспоминая те дни, чувствую привкус счастья.  Купил билет.  Поезд отходит в 22:00.  Вот уже сижу в вагоне, еще немного и застучат колеса, поезд тронется и протрубит о великом путешествии в завтрашний день, о путешествии в прошлое.  Завтра буду свободен от своего дела, с которым я обручен , оно останется в этом городе, оно не имеет право приближаться к моему детскому счастью.

Поезд тронулся.  Неожиданно стремительно перестал различать детали огромного вокзала, еще секунда и его очертания утонули в белом свете города. Город все отдалялся,  пока не превратился в светлячка, на окне которого вот, вот  сдует ветер.  Мой попутчик маленький мужичек. Он попытался завести разговор. С умилением рассказывая, как он любит внучку, к которой приезжал, что старается видеть в людях как можно больше детского и в детях замечать как можно меньше человеческого. Что и сама жизнь похожа на детей. Смотришь на чужую и думаешь, «какой не воспитанный, шумный ребенок, а твой такой же но все же любимый « и что жизнь точно так же, чужая невыносима, а своя такая же, но любима. Он быстро приуныл. Лег и вскоре заснул.

Ночь безлунная, а дорога безлюдная. По полчаса не встречается ни одного поселения. Ни одного яркого пятна в этом окне, оно превратилась в мутное зеркало.  Но иногда выскакивают яркие образы вырванные светом вагона из ночной мути. Дерево с растопыренной веткой тычет в окно, будто хочет поздороваться за руку.  Перекошенный телефонный столб, запутавшийся в проводах, как комар в паутине. Одноэтажное бетонное здание с кустарником на крыше, словно ежик, высунувшийся из норы.

Мерцающий оранжевый свет.  Занавеска, вздрагивающая от прикосновения, словно ее застали врасплох. Назойливые мысли о жизни в прошлом, о невозможности удержать «сейчас» таким же причудливым, каким оно выскакивает из покрытого мраком неизвестности будущего. Какая разница, каким вкусом обладает мгновение, если все будет вариться в котле моего воспоминания. Видимо на смертном одре попробовав, сей отвар и, опьянев, или отравившись должен проворчать «да я прожил не зря «. Ой, как это пошло.  Но кому угождать? Разве сами слова не есть компромисс, довольствуясь частичностью. Претворяться, будто бросаясь этими карикатурами идей и чувств, мы способны понимать друг друга. Были прекрасные времена, когда все чему  человек придумывал имя, он приручал, клеймил, как своего слугу, игрушку, но игрушка превратилась в идола, а слово в молитву восхваляющую его. Я вполне могу сопереживать чужому горю, но все же чужая сломанная нога не его боль, а лишь мое представление о ней, основывающееся на моем же опыте, или воображении. И чужой перелом не повлияет на моей походке.  Так же и слова, они не способный быть чужими, они всегда мои, ибо имеют столько же общего с другим существом, сколько и чужой перелом с моим сопереживанием. Диалог возможен лишь между двумя богами, а человек обречен не понимая, быть не понятым.

Весь день ходил по узким, изогнутым улицам города. Пытался наткнуться, на что ни будь знакомое, уже виданное в детстве. Решился, свернул к морю. Побережье вся покрытое камушками, напоминала чешую огромной выбросившейся на берег рыбы. Море была спокойным и серым. Она была не той, игривой зверушкой из моих воспоминании, когда я плескался в ее лапах – волнах, защищенный внимательным взором матери. Она стала раковой любовницей, которая так нежно ласкает каждый камушек. Только море может любить всех, как одного и одного как никого другого. Очередная золотая монета опустилась в копилку вечности. Как же незаметно подкралась ты луна. Зачем прячешься за облаками словно вор. У меня нечего красть, у меня есть лишь счастье безумца. Мало ли ты видела таких. Существует ли еще счастье и горе способные удивить тебя? видавшего столь многое. Но мне кажется, ты любуешься своим отражением, а мы лишь пятна на твоем зеркале.

Мы стояли перед дверью фаланстера №5 и пятую минуту ждали, когда она отворится. Признаться, я предпочел бы проторчать там и более, наслаждаясь этой дверью, назвать ее дверью, конечно же, принижение но мне впитавшему в себя все прелести прагматизма это простительно. Нынче редко встретишь подобную бессмыслицу и я совершенно не готовый, застигнутый врасплох поддался чарам этих врат, каждый узор каждая деталь которой кричала , умоляла что бы в нее всмотрелись и дивились мастерству и твердости рук их создателя. Иногда совершенно обычные вещи приобретают красоту в необычных местах, но чаше, вещи которым присуща красота, становятся нелепыми. Необычная дверь приоткрылась, из зазора высунулась вполне обычная человеческая голова.

– вам чего в такую та ночь?

–впусти у нас дела. Нам надо.

–кому надо, у того ключи есть и не станет трезвонить в такую ночь.

– слышь мужик, я сейчас от холода окочурюсь, не заставляй кулаки о твое лицо греть. Да ну тебя.

«Р» запихнул высунувшуюся голову незнакомца обратно за дверь. вошел. Я последовал за ним.

Мы очутились внутреннем двора, над которым свисали окна. В центре двора журчал фонтан, к которому вели множество тропинок засаженные кустами, от резкого сладкого запаха которых разболелась голова. Но я быстро принюхался и вовсе перестал его чувствовать, но было необыкновенно приятно осознавать что в воздухе витает этот аромат хоть мне и не довелось им насладиться и даже напротив он причинил мне неудобства когда я мог его чувствовать. Забавно, если обоняние так быстро привыкает к запахам, которым надлежит быть приятными должно быть как же быстро оно теряет способность отличать непотребный запах и мы принимаем его за должное даже не пытаясь хотя бы брезговать им.

На стене была большая надпись. Смог вычитать несколько слов, про гармонию и свободный труд.

Пройдя пол сотни метров вошли в подъезд . взобрались на второй этаж и очутились в комнате отдыха. Комната была с размером в маленькую улицу. Обставленная креслами, диванами, коврами, столами, шкафами набитыми книгами, цветами, всяческими безделушками. Все было в большом количестве, в нестандартном исполнении и что больше всего бросалось в глаза невероятно пестрым.

В комнате было человек десять, заметить «Ф» не составляла труда. Он сидел в кресле, откинув голову назад, дремал. Рядом стояла недопитая чашка кофе и свернутая в трубочку газета. «Ф» тепло нас поприветствовал и по учительский указал нам места. Мы, повинуясь его властному тону и своей усталости сели.

– по вашим растерянным лицам вижу вы впервые у нас в фаланстере. Ну как впечатление, от нашего скромного жилища? Успели осмотреться?

–отлично. Чистенько так. Будь у меня семья и нервы выносить всех этих чистюль, задумался бы о переезде.– «Р» в привычной ему манере расхохотался, вынудив «Ф» зажмурить глаза и неловко, можно было бы подумать неосознанно, поднеся палец к губам, призвать того к тишине. За одну минуту, этот властный мужчина по хозяйски указывающий наше место, словно сам превратился в нашалившего школьника.– ладно мы а как вам самим живется в цитадели социализма?

–это ты правду подметил. Мы в цитадели, но не социализма, а будущего, обороняем для всех вас светлое будущее и не дай бог нам пасть. А к этому прилагают большие усилия. Мы многим застряли поперек горла и в особенности нашим властям. Правда наш фаланстер не был первым, как можно догадаться и из названия, но с момента основания был самым многочисленным и видимо к большому моему огорчению, будет самым долговременным. Трое из предшественников уже распались, а имущество растаскали, но к счастью, некоторые члены общины примкнули к нам. Недавно смотрел док фильм о фаланстере №1 и о причинах его распада. Так вот. они все свели к экономическим причинам. Видите ли, социалистический труд не может быть конкурентоспособен, на капиталистическом рынке и предприятие не может быть продуктивным, если оно не находится в руках капиталиста, который сам заинтересован в прибыли и прибыль и убыль каждой копейки, чувствует своим набитым карманом, при этом умело подстегивая рабочего кнутом и перспективой увольнения и голодной смерти. Мол, социалистический труд может быть эффективным лишь в том случае, если капиталистические отношения подавляются государством насильственно, как то было в советском союзе. Как бы в доказательство своих тезисов, ведущий призывает зрителей самим разуть глаза, внимательно присмотреться и тут же убедиться, что в общине живут не богато. Ну что ж, мы в самом деле живем не богато. Но давайте, даже не углубляясь в детали, прям по странам посчитаем, сколько человек живет богато и сколько миллиардов человек на земле принуждена существовать в предельной нужде и мы в тот, же час найдем взаимосвязь, даже более взаимозависимость, между их положениями. Мы не способный, исключительно своим трудом удовлетворять все нужды общины, по сему, нам приходится выходить на капиталистический рынок и соответственно, вступать в капиталистические отношения, выигрывая и проигрывая. Но в самой общине, по заветам мудрых, обмен происходит при помощи складов, которые являются хранителями и распространителями находящейся там продукции, но не собственниками, при помощи чего производитель имеет прямой доступ к потребителю. Такие же отношения были у нас и с другими фаланстерами и они частично сохранились и сейчас. Еще в глубокой античности, те же италийские греки в великой Греции, законодательно запрещали крестьянам пользоваться в распространении произведенной продукции услугами посредников, в лице перекупщиков и торгашей, что избавляла рынок от их махинации и потребитель получал продукцию, в цене близкой ее реальной стоимости.

А производительность труда у нас даже очень высока т.к. каждый занимается тем делом, которое ему нравится и так уж заложено в человеке, что в большинстве случаев, ему нравится то, что у него лучше всего получается. И к тому же, каждый осознает, что он трудится в первую очередь во благо себя, а его благо, это благо нашего маленького общества. Спасись сам и вокруг тебя спасутся тысячи.

– это конечно все прекрасно, но есть неоспоримый факт. Фаланстеры распадаются, а новые после того бума когда они росли как грибы и не создаются. Как не крути, а проблема системная. И сейчас и 150 лет назад наблюдается один и тот же процесс.

– вот ты с самого начала хорошо сказал, что мы в цитадели, а чего хочет каждый находящийся в окружении?

– наверное вырваться из окружения.

–так точно товарищ. Вот они и вырываются и мы выйдем, но непременно развернутыми знаменами революции и под аккомпанемент автоматной очереди.

Мы должны их поблагодарить. Искренне поблагодарить ведь они вырвали нас из застоя, они способствовали развитию идей больше, чем кто либо из наших теоретиков и высшим выражением нашей благодарности будет если мы поволочем их за собой, вопреки их желанию, в то светлое и справедливое, врата которого во многом, они и сделали осязаемым для нас.

Безусловно в 90-ие годы, они рассчитывали что коммунисты выродятся вместе с выродившимся государством, однако они сами того не желая способствовали нашей метаморфозе. Разбив тот кокон, в который мы сами заточили себя и который не давал нам развиваться, преобразовать общество в восжеланную, предначертанную нашими поступками форму, идти за своей целью. Да он нас защитил в трудные времена, но он же и заточил нас в объятия государства и эти же объятия, сжимая нас как тиски, раздавливали все ростки нашего движения к великой цели всего человечества.

–ваша революция лже революция, ее конечная цель сыты рабочий. В этом видите вы счастье народа. Я видел счастье народа и его довольное похрюкивание в грязи. какое мне дело до счастья народа, разве он не счастлив? Были ли его стоны когда ни будь от боли, а не от удовольствия ? я хочу от него лишь красоту. поскольку в среду обитания человека непременно входит другой человек, то его красота, его способность понравится мне, такой же приоритет для меня как и нетронутая дика природа. чистый воздух. Мягкая кровать . вкусный кофе и т.д. а ваше счастье лишь дерево перед моим окном, загораживающее вид звездного неба и я хорошо заточил топор.

–опыт друг мой. Набитые шишки, дают нам возможность не наступать нате же грабли.

– мечтать, конечно не вредно, но надобно бы мечтания делом подкреплять.

–на то вас и позвал. Завтра на известной квартире состоится прием в наши ряды еще одного бойца. Ваше присутствие в высшей степени желательно.

–мы и так рискуем всем, находясь сегодня здесь подставляться из за глупых ритуалов это вздор. – «Р» от волнения вскочил с места и возмущенно замахал руками при этом, что та бормоча.

Уговоры длились мучительно долго. Ф. Успел всучить на по брошюре, которую сразу же не открывая запихнул в карман. мой усталый взгляд блуждал по огромной комнате наталкивался, отскакивал и снова напарывался на сомнительной художественной ценности портрет мужчины с седыми завивающимися волосами который насулив брови капризно смотрел через наши головы в окно где журчал фонтан и в воздухе витал сладкий запах цветов.

Была уже темно, собирался укладываться спать, когда в окно постучался Р. Жестами дал знать, чтоб я оделся и вышел. В прочем, уже через минуту, мы ехали по неизвестному мне адресу.

– надо встретиться со здешними, как бы нам этого не хотелось, но без их помощи никак не обойтись. Мне стоила многих усилий, что бы выбить нам встречу с глазу на глаз, нельзя оплошать, человек он видима очень боязливый. Говорить буду я, ты постой для вида, что тебе отлично удается, ты даже мне хорошо знающему тебя, на минуту невольно внушаешь уважение.– Он засмеялся и потрепал меня по плечу. Сцена выглядела очень вымучена и не то что бы ни скрывала его взволнованности перед встречей, но наоборот, выпячивала ее.

Мы подошли к огромной гниющей туше заброшенного завода. Пробираясь через руины и кусты, нас наконец окликнули. Это был низкий довольно упитанный человек лет сорока.

– не совру что рад встречи, но коли так уж вышло, давайте быстрее изложите в чем смысл встречи и разбежимся.– он и в самом деле говорил очень быстра, не договаривая слова и при этом нелепо выкрикивая их будто, опаздывая на поезд был готов разбежаться, запрыгнуть на него и еще на прощание помахать нам рукой.

Его лицо искривилась, словно он впервые в жизни пробовал улыбнуться. Из за его плеча торчала голова Р, с такой же гримасой на лице. он хотел закричать, но его снова ткнули ножом в бок и снова и снова, пока его тело безвольно не повисла на руке Р.

– ну что ты смотришь на меня. Ну, предупредил бы заранее, о причине нашей прогулки, ты же не пошел бы, а одному мне копать могилы без тебя совсем не привычно. Ты сам выбрал этот путь и не забывай самая красивая и широкая дорога всегда ведет на эшафот. В этом смысле судьба нам хорошо платит. Я схожу за лопатами, а ты смотри, что бы он ни убежал. Да ну тебя улыбнулся бы хотя бы.

Не знаю долго ли он отсутствовал, но мне казалась, что я пробыл с этим трупом целую жизнь и не было в мире людей более близких, чем я и этот труп. Хватит ли воображения, что бы представить, допустить на секунду, что это тело когда та было наполнено жизнью. Что когда та внешний мир умудрялся протиснуться в его череп, через эти крохотные глаза и укутавшись его мыслями засыпать. Что только один миг соприкосновения с красотой, или страхом могли заставить его грудь биться чаше. Я больше поверю, что минуту назад он был мясом на прилавке, от которого отгоняли мух, чем признаю в нем, что ни будь от живого и все же я никак не могу найти существенной разницы между ним и мной. Право я был его зеркалом, а он моим, воротившийся Р. совсем чужим, третьим лишним, а он никак не хотел этого почувствовать. Чем больше он говорил, тем отчетливее я осязал пропасть на одном краю которого стоял Р, а на другом я и мой уже закадычный труп. Велика ли трагедия, умер человек, который полчаса назад вовсе не существовал даже в виде трупа. Может трагедия не в его смерти, а в том что я стал жалким толстяком. Нелепой гримасой, Ножом кромсающим тело, Каплями крови на листьях инжирового дерево. Или все гораздо хуже и в самом деле не была никакой трагедии? Хотел выжать из себя сопереживания, но мертвым он был мне ближе, чем живым.

– К твоему сведению, его же товарищи свалили на нас это грязное дело. Прознав о его намерениях упаковать нас всех в клетку и сдать властям. Устранить угрозу не решились, как говорится «свобода или смерть» к счастью в этом случае смерть не наша. Вот и пришлось нам исправлять чужие промахи. Диву даешься как из за этого толстячка, чуть все дело не полетела в тартарары, а в придачу и наши головы. Вон там и зароем, слишком большая честь ему, по более с ним возится. Пока ищейки по следу дойдут до нас, мы будем в таком дерьме что они будут самой незначительной проблемой для нас. Пойдем ко мне, приглашаю на окрошку. Решил поиграть в Пруста. Приготовил блюдо из детства. жаль его, написал кучу книг, а все только и помнят абзац с круасаном. Не знаешь, кровь отстирывается? А то всю куртку замарал.

Нет я не знал отстирывается ли кровь.

Дорога к Р. была долгой. Мучительно долгой.

Р. устроился не на много лучше меня, но было видно, что он приложился к каждому уголку коморки. В этот вечер все было кстати. Грязный диван, не менее грязный скрипящий пол, низкий стол, два сгорбившихся человека над столом, кислая похлебка, труп у стен заброшенного завода. Мы вместе были одной целостной картиной и все тонули в ночь. Откуда бы ему взяться, но чувствовался домашний уют.

– знаю, что я должен понимать, но все же, никак не могу понять. Вот в этот момент ты ешь суп. Правда? а вот и нет вроде одно и то же но между моим, ты ешь суп и твоим, я ем суп целая непреодолимая для человеческого ума пропасть. И никакими методами ее не перепрыгнуть. Кто та из наших великих говорит что даже отрицание это более высокое понятие о изучаемом чем предыдущее ибо оно обогатилось его отрицанием и Таким путем должна вообще образоваться система понятий, – и в неудержимом, чистом, ничего не принимающем в себя извне движении получить свое завершение. Но следуя этому методу, мы преумножаем и выводим на качественно новый уровень наше представление, а не его познание которое имеет относительную связь с самим объектом познания и носит исключительный характер. Так как один и тот же путь приводит двух субъектов, так сказать познающих к разным результатом и различие кроется отнюдь не в объекте а даже наоборот в субъекте, то есть различие в познаваемом исходит из различии в познающих. Таким образом, истина как вещь в себе то есть восприятие субъектом самого себя остается в стороне от нашего пути и мы продолжаем познавать сами себя то есть это метод выведения истины о себе. Вот как Михаил Пселл поясняет природу познания. Познание занимая среднее положение между предметом познания и познающим, свою исходную точку имеет в познающем, вращается вокруг познаваемого предмета и становится соответствующим для познающего. Знания же сами по себе не меняют положение вещей, но остаются в сознающих; существующие же вещи не отступают от своей природы. Для него так как существует бог существует и истина сама по себе то есть истинная природа вещи от которой она не отступает. Но что делать нам так сказать людям лишенным такой великой благодати как вера. Если допустим что нет бога хотя допускать следовало бы обратное , нет и истинной природы вещей и они существуют никак не иначе как в представлении познающего. Мы не познаем мир а творим его. Во истину Бог это ключ способный как отворить так и закрыть дверь перед носом. Не смейся сам знаю, что в голове у меня черти что и полный беспорядок но Беспорядок это то же одна из форм порядка. Ньютоны до этих мыслей доехали на автобане науки, а я лазил по горным тропам, на которые возможно еще не ступал и никогда не ступит, полет мысли ни одного человека и сам Ньютон, не подозревал об их существовании, а этих троп миллионы и они скрыты в нас самих.

Друг мой, нам очень не повезло мы живем в переходном периоде мы уже не принадлежим прошлым и при этом мы так же не можем отождествлять себя с будущими и что хуже будущие люди не сочли бы нас за своих и более того вряд ли нашли бы существенные отличия между нами и нашими предшественниками.

Если призадуматься не мы одни так невезучи, все и во все времена жили в переходном периоде между до меня и после меня. Вот причина почему мы так неуютно чувствуем себя здесь. Вот почему меня так сильно тянет в прошлое там нет этой зыбкости этой невыносимой мной мимолетности. В эту секунду сходятся две вечности прошлое и будущее и между ними я не одной из них не принадлежащий. Эта композиция небеспричинно напоминает мне весы и в какую бы сторону я не склонился в первую очередь это будет уклонением от себя.

Говорят, может еще не говорят, но вполне следовало бы, что бог не создал Другова бога, а только свой образ. Неполноценное существо и мы как его творение подражая своему прообразу, обречены создавать неполноценное и в самом деле мир это отражение отражения. Вот почему ничто не совершенно сказал бы иной циник, но не я, я лишь скажу что совершенно все что существует одним только фактом своего существования. К примеру, эта ложка. Из бесчисленного количества возможностей не существовать она существует единственная и неповторимая и при том в моих руках, это ли не чудо. «Но как же» скажешь ты, а если не скажешь то непременно подумаешь « как ты можешь считать ее идеальной когда вон она вся изогнутая, в царапинах да трещинах, еле справляется со своей примитивнейшей задачей» но я скажу, что у нее нет никаких, даже самых примитивных задач, это ты надумал всякие цели и клевешешь, разочарованный тем что бедная ложка не хочет подстраиваться под твое представление о ней. Но мой друг разуй глаза, она бессмысленно, не более и не менее чем ты и даже когда она распадется на атомы, она превратится в нечто столь же бессмысленное и по сему столь же идеальное. Существование единственная причина всего существующего.

Мимоходом распрощался с Р. и пошел. Через час ли, но меня осенила мысль, что я должен не проста идти, но еще и куда та прийти и не проста куда та, а к себе домой. Это было не выполнимой задачей. Доковыляв до лавочки у подъезда рухнул как… нет во всяком случае не как убиты. Я уже видел как падает убиты, как нечто превращается в противоположное в противоестественное былому. Единственное чему я на самом деле хорошо научился у жизни это скрывать свое и угадывать его безумие. нелегкое однако дело но его я освоил его безукоризненно хорошо. Было время когда я ужасно боялся разоблачения особенно в толпе. Баялся что они раскусят мою лож, мою жалкую игру в нормальность. Прогонят брезгливым смехом за чедушную попытку. Но сейчас я почти безукоризненный, Изредка мои демоны возвращаются навестить старого друга и тоска кошкой прокрадывается в душу, как же она мурлычет нежась и пуская когти в нее. еще немного и поверю в будущее и тогда прощай безумие которое я скрывал всю жизнь. точнее укрывал как тлеющий огонь которому только предстоит разгореться. Но в эту ночь как прежде мы честны друг пред другом и в свидетели нам этот клен нелепо выпячивающий себя. Приготовься сейчас забросаю тебя плоскими речами, встану перед зеркалом и зачитаю всю правду, написанную морщинами на моем лице, всю правду про твою глупость и тщетность как отвратна брать у тебя, загребая и выгребая и еще более брать брезгливо со снисхождением. Кто та соврет, что слышал твой нежный и хрупкий голос, а я скажу, что услышал от тебя лишь чавканье и хруст костей. Даже не заикнусь, что ты глубока и непостижима лишь скажу, что мутная вода умело скрывает дно и непостижима все в чем нечего постигать. И даже в эту ночь, когда нечего скрывать все сказанное будет клеветой о тебе, но правдивым рассказам о рассказчике.

Все это время дворник убирающий листья, останавливался опершись подбородкам на метлу и качал головой, наверное сочтя меня за пьяницу. Может ли он знать, что даже в сравнении с пьяницей, я выхожу проигравшим. Счастливый человек, ему есть кого осуждать и тыкать пальцем. Боже мой, как я мог быть так слеп. Как же я умудрился прожить стока лет и не заметить этого. Ведь в самом деле, даже такой как я может отслужить нормальную жизнь. Я могу приемлемо хорошо исполнять какую ни будь работу. Могу жениться на почти любимой женщине. Завести не совсем скучных друзей. Праздновать странные дни, с почему та не чуждыми мне людьми. Как я мог быть так слеп. Я могу все это в самом деле могу. незачем меня мучить и мне незачем вымучивать. Надо будет это обдумать, но не сейчас, я не доверяю этому клену. Но ему меня не провести не в этот раз. Слишком часто я поддавался на величественные образы таких вот кленов, заслоняющих весь горизонт.

Не могу вспомнить, не могу восстановить ту чарующую красоту, которая дала уверенность в правильности «моего дела». Которая возбуждала ту могучую страсть не повинуясь которой я чувствовал себя предателем, самым гнусным, жалким преступником. То мгновенное, могучее движение души, инерцией которой и является все последующие действия. Я по-прежнему вижу правильность суждений и воззрений во имя которых и следуя которым совершаются наши действия, но не могу воссоздать в памяти, вновь почувствовать то наслаждение которое сопровождала прикосновение к этой истине. Истина, приютившая мои надежды, манившая меня пламенной звездой, оказалась серьгой в ее ушке так беспощадно разбрасывающая отколовшиеся от нее лучики света.

Фаланстер. Встреча. Стол. Хмурые, оживленные, веселые лица. Шум. Гул. Вылетающие как пули из извивающихся губ слова. Умные, вкрадчивые, напыщенные, глубокие, непонятные, ненужные.

–охарактеризуйте жизнь одним словом.

–ненужная.

Точная, неумолимая как контрольный выстрел. Кроткая, насмешливая улыбка тонкой красной линией растекается по ее лицу. Одиноко белой луною мерцающая сережка освещает ее оголенную шею призовая к поцелуям.

Ненужная. Жизнь нужна каждому существу, но жизнь существа не нужна.

Сигаретный дым. Пар горячего кофе в бороде. Смех.

Красная тряпочная скатерть. Ее ноготь, сквозь свеже прожженное, еще теплое сигаретное пятно, нервно вгрызается в стол.

Дверь. Стужа. Затерявшееся в суете – пока.

–ты не с нами?

–нет, я жду мужа.

Выжал из себя отговорку. Бросил в них, что та невнятное, что бы отделиться.

Мужа нет.

пошел за ней.

Темные переулки, словно корчившиеся от боли перерубленные червяки.

Стук ее шагов тиканьем часов отзываются во мне. Часов отсчитывающих последние мгновения, предсмертные судороги моего прошлого.

Ее силуэт расплывается в темной мути. Тонкий сладкий запах ее духов. Хочу вдохнуть в себя весь воздух земли. Вдохнуть ее. Наполнить свою кровь ею. Жить ею. Захлебнуться ею.

среди назойливо оживленной улицы маленький сквер. Этот одиноко распростертый вдоль улицы оазис тишины, притягивал одиноких.

В уединении пропахшем сырой землей и только-только зацветшими деревьями в пятне света сидела «Т». Фонарный свет словно выкрал ее из тьмы и стыдясь своего преступления неутомимо мигал, то возвращая, то снова выхватывая ее из объятий темноты не выдерживая соблазна и в то же время ревнуя ее к чужим глазам. Она сидела погруженная в свою печаль. Не замечая как капельки слез скользили по ее лицу, обвевая ее скулы, что бы прильнуть к кончикам ее губ. Она иногда обводила губы языком, упиваясь своей тихой скорбью.

Я мог бы подойти, попытаться утешить ее, но она была так прекрасна в своей глубокой грусти. была бы она так совершенна без этой глубокой печали? Не улетучилась бы все это великолепие? Не испугалась бы застывшее в великолепии мгновение ее ясного ума, ее нормальности ?

Все колышется, мигает, мерцает, все кипит в движении, в брожении постоянно меняется, обновляется, убивает, разрушает себя и возобновляется, самовоспроизводится. Все охвачена хаосом страсти, но все же находит покой в противодействии, в силе других находит свою истинную сущность. Через силу других познает сама себя.

Все служит познанию себя и пропусканием через свои чувства становится познанным. Внешний мир соприкасается с субъектом, становится познанным субъектом через противодействие. Сопоставления представления объекта о себе представлению субъекта о нем же.

И все это, что бы быть ненужным.

Встала. Отряхнулась. Уверенными шагами пошла в мою сторону. С спокоенным взглядом приласкала мое детское смущение. Вышла в свет, где шумели машыны, и лилась разбавленная нормальностью прокисшая жизнь.

Днями на пролет шатался по городу где должна была, могла была быть она, высматривая знакомое, желанное лицо, в мелькающем, безразличном, неразличимом потоке человеческих лиц и каждое встреченное, промелькнувшее безобразным напоминанием, насмешкой лицо требовала просила, молила ее. Мой взгляд натыкаясь на лица человеческих существ, обезображенных моим безразличием, отскакивал от них пытаясь спрятаться в желанном , в знакомом , в родном и проскользнув по ней, мой взгляд ошарашенный прильнул к ее чертам, словно после долгих странствий, томимый неудержимой жаждой путник к водопою, не боясь что эта непривычная, страстно холодная свежесть разорвет его сердце на клочки от счастья. И я не замечая никого упивался ее свежестью, ее грустью, так красиво так тонко отображенной улыбкой. Поддавшись ее весенним чарам, я сам улыбался ей всем лицом, каждым Движением души и тела хотел выразить эту улыбку.

Подошел. Она сказала какую та нежность и ребячески засмеялась. Ее тихи, спокойный голос разливался по моей душе симфонией счастья.

Паровое дыхание чугунных легких. Терпкий запах стали, в котором угадываются загнившие в сменах часы, затупленные мысли, придавленные судьбы, увядающие жизни.

Угнетает не сама усталость, не проделанный труд, а предвкушение завтрашнего труда, предвкушение безысходности, неизбежности. Бессмысленный круговорот бессмыслицы.

Забастовка. Несколько сотен людей перед воротами завода. Наполненные робкой суетой, сами наполняют гулом соседние улицы. Встал у края этого человеческого изгустка, где она становилась реже, разливалась на маленькие лужица, на отдельные капельки. хотел почувствовать себя частью всего этого великолепия частью происходящей «драмы». Они были сплоченны единой страстью еденными переживаниями, злобой, единой волной того шторма который бушевал в народе и каждый из них всецело чувствовал себя народом.

Вопрос невзначай.

– как что? Забастовка не видишь?

–Бунт до первых синяков.– спохватился второй за возможность уколоть своей насмешкой и попытался спрятать в усах надменную презрительную улыбку. Нет конечно хочется сопереживать- продолжил он почувствовав в выражении лица собеседника надобность в оправдании.– и сопереживал бы но к сожалению я знаю их почти каждого по отдельности. И скажу вам народца более забитого, смирного, подлого, не шядящего друг – друга трудно сыскать.

– дурак. мы и за тебя сражаемся. От добытых нами прав, поди не откажешься. Мы и о тебе и о рабочем деле думаем, стары ты дурак.

–эх если бы вы могли думать, так еще не о своем желудке а о ком нибудь еще. Но проблема не в этом а в том что в толпе нет мысли, есть обида злоба но мысли нет. Что в него крикнут, то оно и выкрикивает. За эту мысль и будет хвататься, да еще так по детский неосознанно, с таким остервенением, что не сможет превратить ее в свою, не будет охвачена им, а лишь иллюзией ее обладания. И когда толпа рассосется, рассеется и мнимое чувство обладание идеей превратится в еле припоминаемый привкус, всякое приобретенное толпой превратится в утрату приобретенного индивидом.

Его голос затерялся в резком оживлении рабочих. Всю людскую масса, будто от дуновения ветра комок пыли, выдула с территории завода и от края мы оказались в самой гуще.

–сейчас начнется – закричал мне в самое уха и калыхаясь вместе с толпой, довольный поправил усы над улыбкой.

Десятка сплоченных единым порывом человек с шиитами, вонзаются в толпу, словно кулак в дряхлый живот. Толпа пятится. Корчится от боли. Рассыпается.

Несколько секунд нас нес в себе этот поток, но ее плотность разредилась, я снова почувствовал собственную волю в своих движениях. Как бы быстро мы не бежали нас все ровно подпирали убегающие еще быстрее. Переулок. Кисть запыхавшегося усача в моей руке. Тяну его в переулок. Пытается отдышаться в три погибели. –иду… иду – вырывается вместе с отдышкой.

оторвались.

Кладбище. Застывшие в смеренном в вековом ожидании лица. Украдкой посматривающие на каменную шкатулку, в которую при жизни пытались заточить бога, а теперь ждут спасения из своего вечного заточения.

Каменная громадина острием своего – купола – пытающаяся проткнуть небо. Своей размеренностью. Четкостью своих углов, строгостью своих форм, олицетворяющая мнимую незыблемость всего тлеющего, угасшего в этих застывших лицах.

Забежали внутрь. Приторный, настырный запах благовоний. Величественные, безмятежные образа. Сладки запах меда, от одиноко догорающих свечей. Лунный свет ресницами ангела, сачился через окна – бойницы купола. Нависший над головой лоскуток охваченного золотой лихорадкой небо. Небом в котором есть Христос, смотрящий с сочувствием на молящего, с задранной головой в отчаянии, устремившего в него взор. Словно говоря – да я тоже жил. Потерпи немного. Я все понимаю мой бедный малыш.– Понимания, сочувствия ищет молящий, а не любви. Любовь возможна лишь между равными. Кто мог бы пожалеть бога как самого себя и быть им любим.

– ее величественная красота осталась в прошлом,– защебетал словно молитву приглушенным голосов усач – на ее месте, вместе с ветхостью приходит грусть и следы зубов времени, которые никак не скрыть. Нет, не повторить те чувства, которые испытывал крестьянин, войдя в это великолепия. То благоговение перед этой красотой, которая заставляла в бессилии падать на колени. И придавленный этим куполом к своей нищете, выдавленный из жизни в потустороннее, человечество все еще не смеет взглянуть жизни в глаза. А жизнь блудница и как бы она не была страстна с тобой, как бы она сама не желала тебя, все равно возьмет с тебя плату. Но платить мало кто хочет. Так и умирают девственниками, пряча голову под этим куполом. перекидывая свои надежды, свои устремления в несбыточное.

Расстались с усачом близкими незнакомцами.

Она лежала напротив меня. Ее дыхание обволакивала ласкою мое лицо. Она вдыхала в меня исторгнуты ее легкими, пропитанный страстью горячий воздух, наполняя меня нежностью. Пелена ее век не скрывали буйной, неудержимой страсти, гаряших в ее глазах. Лицо застывшее в спокойствии, и только еле заметно двигающиеся брови выдавали тот рефлексивный процесс, который кипел в ней. Она хотела что та сказать. Губы двигаясь лениво, устало, едва заметно касались моих губ и произнесённые, еле прошептанные, прозрачные слова, пропадали во мне, затеряясь в моих чувствах. Терпкий запах, сладких духов, кожи, пота, теплого дыхания.

–пора, меня ждут – кончики губ вдавились в лицо, горьким подобием улыбки. Объятие, горькое прощай, тепло ее тела на моей коже.

Прошла неделя. Неделя скуки, тревоги, желания. воспоминаний, нетерпеливости, сомнений, мучительного ожидания, предвкушения, опасения, волнения.

Радость встречи. Объятие, тепло ее тела на моей коже, ее руки на моей шее. Тихое, ласковое привет.

Хотел сказать, как скучал по ней, что только по ней и способен скучать. Вымолвил что та невнятное.

– я тоже я тоже любимый – повторяла она, улыбаясь и качая головой с полузакрытыми глазами, будто расплескивая по всему моему телу эту ласку….

– у тебя нет такова ощущения, что все это все что мы удостаиваем своих страстей, только лишь пробник жизни. Что надо только подождать и начнется настоящая жизнь, с настоящими чувствами, с настоящими трагедиями, только вот не понятно чего ждать. Только в наших поцелуях чувствую вкус этой настоящей жизни, в наших объятиях чувствую жар настоящей, неподдельной жизни. Только в твоих глазах вижу Т. Готовую к этой жизни, Т. Готовую разорвать на клочки эту тень и сгореть в лучах того чарующего и столь далекого и в то же время столь осязаемого в нас, только в нас любимый.

Но потом, потом выхожу на улицу, и вся мая смелость, вся решимость, остается с тобой, мая лучшая, любимая часть остается с тобой. А я бреду домой опустошенная в пустом мире, в дом наполненный разочарованиями, бесцветными днями, убитыми годами. Дом наполненный им. Из любимого, превратившегося в мой приговор.

Не могу, не могу. Я пыталась уйти, много раз пыталась и каждая попытка, каждая неудача все теснее связывала нас. У него деньги, власть, связи и больная любовь ко мне. Он никогда не отдаст детей. Они его и я его, все его, до чего может дотянуться его эго.

Не выносимо, не выносима видеть все это, знать, чувствовать дыхание истины и не решаться. Я умираю от этого и даже умереть не могу по настоящему, взаправду.

Она терзается, мучается своим счастьем. Возможностью счастья, которая как ниоткуда появилась, переворошила всю ее жизнь, сломала болью, в мучениях выкованные якоря смирения. Как для осужденного на казнь страшнее самой казни может быть только надежда на спасение, так и для смерившегося со своей участью, нет ничего страшнее призрака счастья. Этот червь желаний, надежды, проедает все семена разумного смирения, рассеянные в душе человека.

– она приподнялась сев на край кровати. Долго искала что та в разбросанной одежде. По ее белой, оголенной, поблескивающей капельками пота спине мелькнула черная полоска.

– помоги – да. Конечно. Я могу ей помочь, в самом деле, я могу ей, нам помочь. Нет, я должен. Боже, какое счастье, я должен.

–Поможешь застигнуть? – ах да конечно застегнуть.

Жизнь это океан, а человек это сосуд и то что в сосуде мало воды, так это потому что сосуд маленький, а не потому что в океане мало воды. Мир глубок настолько, насколько глубоки глаза в которых он отражается.

Еще один день скатился в унылую пародию, в отвратную насмешку над жизнью. Очередной день окунул свою солнечную голову в холодный океан уныния. если бы была возможность, взять все эти дни и деньки, сопоставить их что бы вычленить из этого потока бессмысленного однообразия что ни будь важное, что тронула сердце и положить перед человеком. В той же живости, с которой они промелькнули в его сознании, эти жемчужины красоты счастья, рассыпавшегося по всей жизни-памяти ожерелья и сопоставить с той горой смертельной скуки, из которой пришлось их выковыривать. Не уж та человек все так же держался бы за жизнь? Но человек живет по привычке и в этом его уютное счастье, счастье тления, эти капельки красоты, словно обезболивающее от зудящей боли пустоты . напрасности. Бесцельности. Но оно должно быть в меру, а счастье всегда безмерна. Оно стремится погубить посмевшего возжелать ее. Прикоснуться к ней. Своей чрезмерностью наполнить его. нет не счастье ищет человек, но все же имеет.

Ночь. Знакомая улица, знакомый дом, знакомая дверь, знакомый, почти родной скрип, знакомый тускло-желтый свет, незнакомые, бодрые, энергичные лица в знакомой дряхлой, чахлой, так уютно удручающе действующей на меня, комнате. Живой громкий голос, прогремел, огорошил меня.

– это ваш сосед?

Сосед быстро, неловко кивнул головой. Его смущенный взгляд пробежал по мне, ища мои глаза и прищуром, разливаясь в радости, криком заточенным в смущенном выражении, хотел сказать, донести до меня- «видишь? Видишь? Вот я! Вот он я каков!».

За мной зашел человек с той же живой готовностью и встал в дверях. – ждали. Обыск. Проморгал. Ниуж та все кончено, вот так, между прочем. Бежать?

Словами, надутыми формальностью отделались от меня и указали место, где я мог подождать, когда окончится то важное дело, свидетелем которого мне посчастливилось быть.

Значит не за мной.

Дело кончилась быстро. Я успел под конец ритуала, все участники которого были довольны друг – другом и той ролью которую сыграли в столь значимом мероприятии и выходя с сочувствием поглядывали на меня, из за той ничтожной, пассивной роли зрителя, которую мне довелось исполнить, в столь важном событии.

На лице соседа горел румянец застенчивой гордости. Его широкие жесты стали еще шире и не помешались в нашей каморке. Речь вместе с слюной лилась неудержимым потоком из его уст.

– Хотя нас и уверяют, что человечество в своем развитии движется от простого к сложному, но история показывает, что общество не приемлет усилии, или насилия над собой, словно вода и сжимающаяся ладонь и она всегда стремится от простого к простому. Человек меняет окружающую, культурную, экономическую среду и меняется сам настолько, насколько не способен изменить ее, общества обладает особым, но не отдельным – допустим духом. Не великое ли чудо? как надежды, желания, разочарование миллионов людей сливаются друг с другом и приобретает перед нашими глазами одно лицо, кто объяснит ее нам тот станет палачом, предсказателем будущего. Первобытный коммунизм изжил себя,  как только  производительность  человеческого  труда превысила  его  минимальную  потребность  и  этот  строй  стал слишком сложным для общества и тяжелым  для  индивида. Идеальное общество это общество индивидуалистов, где подчиняться или подчинять будет самым презренным преступлением. Где будут люди отдающие приказы, но не будет исполняющих. Т.К ни один человек не превосходит другого настолько, что бы притупить его волю. допустим если сузить общество до двух людей, хоть императора или великого гения и обычного рабочего, неравенство между ними исчезнет. Но если повторить то же самое с пятью рабочими, сразу же произойдёт расслоение. Между двумя иерархия невозможна.  Это повлечет крах иерархи, что безусловно будет великим достижением ибо от общества большего благо, чем ненасилие и мечтать невозможно. Не существует подчинение или превосходства индивида над индивидам, а лишь всегда кучки, или целого общества над личностью.

Возьмем относительно близкий пример СССР. Большевиков упрекают будто они  строили коммунизм на трупах, но это лишь не понимание произошедшего. Они пытались в изначально враждебной среде создать парник, в котором коммунизм должен был вырасти  самостоятельно, должен был стать естественным продуктом общества и добились определенных успехов. Люди чувствовали что отказываясь от малого, принадлежащего только им, они приобретали все, но не осмелившись предпринять следующие шаги к изменению общества и удовлетворившись сохранением достигнутого,  а достигнуто было столь мало что сохранить его было невозможно, сами толкали общества к застою. Призывы и лозунги, вдохновлявшие на великие свершения, на великие жертвы, становились никому не понятными рудиментарными ритуалами и государство превратилась в единственного собственника, которого грех не обокрасть и изначальная идея в изменившейся среде, превратилась в насильственную, что и предрешила его крах. А ведь даже ребенок не имеющий представление о тысячелетней истории человечества, о нашей конституции или о нравах общества загребает все игрушки и объявляет их своими хотя и вовсе не собираясь играть ими. человек предрасположен к собственности . Нельзя просто взять и сказать люди вы должный жить так, забыв о своей природе, ибо это разумно в обществе где решения принимаются большинством, где заблуждение большинства непременно пересилит всякие доводы. Не отнимая у человека ничего, упраздните лишь наследственность и вы измените его подход к собственности, вы убьете его страсть к собирательству, его навязчивую идею продолжить жить после смерти в принадлежащих ему вещах, сохранением власти над ними и собственность потеряет свою значимость, перестанет быть предметом наших размышлении, раствориться в новых страстях человека.

Тот же процесс мы можем наблюдать в победе христианства над старыми и зародышами новых богов. древние пресытившись телесным, устремили свой взор в потусторонний мир в поисках воображаемого идеального себя, освобожденного от столь ненавистного им телесного. Человек варвар ужасный в  случае победы и жалкий в поражении, невольник своих страстей и ему присуще впадать в крайности. Первый христианин, бросив на жертвенный алтарь старых богов, убивая их, он убивал и себя, освобождался от всего насильственного, но все же это был акт гуманизма и стремление к простате. Освобождаясь от них он, так же освобождал их от себя. Юлиану следовало знать, что утомленный человек жаждет баяться и надеяться, а не наблюдать и угадывать бога.

И вот пришли мы сыновья науки и свободы, творцы нового мира. Но мы даже не способны представить насколько мы еще старые люди, добрые христиане, варвары, загнанные в церковь надеждой отмолиться от свободы. Государства эта та же церковь. Библия гласит все христиане, не взирая на их происхождение, социальный статус ровны перед господом, как и все граждане ровны перед законном. Возможно возразят, мол церковь оставляла лишь робкую надежду на покаяние, лишая нас наших естественных прав, которые оказывается даются нам с рождения. Права на жизнь, свободу, собственность, вот что даровала нам государства, вырвав их из рук творца. Человек являясь слугой господа, сам стал господином, приняв в услужение государство. Но так ли это? могу ли я сказать государству – я освобождаю тебя от своего господства. Я не нуждаюсь в твоей  защите. я сам способен защитить себя – и не получить его в качестве врага?– Я не собираюсь отдавать пятую часть своего заработка. мне не важны хорошие дороги и освещенные улицы- и не лишиться права на собственность и более того на свободу. забрав свое, не превращусь ли я в вора для него? Этими правами я обладаю не как личность сам по себе, а лишь как гражданин. Всякое право есть лишь вознаграждение за хорошую службу. Даруя мне права, оно не создает права на что та, а лишь оставляет его мне, при этом лишая всего, что за ним. А человек имеет право всего, что способен совершить. Законы создаются для ограничения, а не допущения. Как праведной жизнью я получаю вознаграждение в виде  рая, или наказание за согрешение адом, так же государство платит мне отнятыми у меня правами. Но как вера или неверие в бога не освобождает меня от его господства, также я не способен освободиться от услуг государства.  Бог умер да здравствует бог.

Прудон говорит что это хождение по мукам закончится т.к.  человек прежде всего грешит, т. е. ошибается, ибо грешить, заблуждаться, ошибаться – это одно и то же и  если он найдет все что ищет он перестанет ошибаться.

Но это есть поиск миража в тумане. Попытки найти статичное, в каждую секунду меняющемся мире и в себе. Для этого следовало бы остановить землю. У греха нет настоящего или будущего времени, он существует всегда в прошлом ибо не может быть грехом, ошибочным то что заставила меня поверить в ее реальность, в ее желанность для меня. Человек всегда живет в аффекте.

Да мы меняется каждую секунду но это не толкает общество к существенным переменам. Человек представляет из себя реку не способную выйти из своего русла. Он вынужден быть Ньютонам для себя, открывать силу притяжения. Быть Магелланом и удостовериться в сфере образности земли. Писать конституцию вместе с французскими революционерами и создавать теорию эволюции. Но сколькими людьми он не был ( ибо никто не является только одним человеком ), все же не способен выйти из русла своей эпохи. Насколько бы мы не были далеки от наших предков, насколько густа не была бы осевшая на наших личностях пыль цивилизованности, все же одно дуновения ветра истории способна очистить нас и превратить вновь искренних, нагих в своих чувствах варваров. В тех кем мы и являемся по сути.

Есть вещи великие не постижимые и по этому безразличные, типа бога или вселенной. И есть вещи слишком понятные, глупые и они угнетают.

Как видишь я вот категорический не способен решить какие носки надеть, но без доли раздумья могу сказать как жить человечеству.-

В этом триумфе его тщеславия я был лишним. Вышел.

Развязка все ближе, а цель все туманнее, отстраненнее. С приближением его воплощения, его красота стала все тусклее, все невнятнее. Не уж та страх замылил мой взгляд?

Нет, нет страха. Дело в ней.

Ночь. Стук сквозь заунывный, протяжный визг ветра. Босые ноги. Холодный пол. Скрип дверей. Ветер, развеявший сонную лень. Темный, длинный, озябший силуэт. «М». Суета. Горячая кружка в ладонях. Сладкое тепло, разливающееся в теле. Порывистый голос.

–В минуты отчаянья нелепым нагромождением предстала предо мной мое Я. Его тело было покрыта чешуей из множество лиц и образов, скрепленных моей памятью. Множеством одного. Как знать, может оно и было настоящим я, а этот перед тобой лишь его лихорадка, болезненный припадок. В первые было слово и слово это было да будет свет. Все же должно закончится тоже словом. Каким же будет это слово способное устыдить существование заставить его провалиться в небытие. Ты думал о своих последних словах? Боюсь что мои будут наигранны слишком театральны. вспомни что сказал Христос перед смертью на кресте. «боже почем ты меня оставил» да истина приходит непременно на кресте. Это самое трагичное из всего что я мог прочувствовать. Что он мог сказать более человечного? Сделав Христа богом, они украли его у нас, лишили его жертву жертвенности, что ему стоила умереть? ну скажи мне, что стоило один раз умереть ему, богу, сколько раз мы умерли только за этот день и ничего не жалуемся. Помнишь в идиоте как там Достоевский про рисунок Гольбейна «Христос в гробу», что многие теряли веру, взглянув на этот рисунок, моя вера ушла вместе с его верой и пришла бесконечная любовь к нему. Наша жизнь слишком коротка, чтобы успеть поверить в бога. Да и вообще что есть вера если не слабость, предел моих сил и конечно же ребячество, попытка приручить эту необузданную дикую жизнь. Что ж в мои та годы уже поздно этим баловаться.

В последнее время стало все сложнее отличать сон от реальности. На днях снится сон, наверное.– Ночь. Я на улице М. иду, сжавшись от холода в комок. За мной кто та крадется. Боюсь оглянуться, но знаю, что он идет за мной, я его цель. Пытаюсь ускориться, незаметно чтоб не выглядеть смешным, но шаги слышны все ближе, ближе. Нож. У него нож. Не вижу, но знаю, у него в руке чертов нож. Кто та нашептывает на ухо слащавым голосом, каким совращают школьниц «О странное человеческое существо ты шум на темных улицах». – Плевать что не слышал как журчат цикады, даже не представляю каковы пионы и к сливам не испытываю утонченной нежности. Но как думаешь, из моей жизни получилась бы Хоку? Бессмысленное, бестолковое но красивое.  Да ну еще и думать. Ах к черту. Всегда чувствовал какую та излишнюю ответственность за свою жизнь. Нет точнее чувство вины, будто я ее украл и мне ужасно хочется оправдаться, сказать что завтра непременно верну и почти нетронутым. Все таки все мы непрозревщие котята брошенные в воду. Нас оторвали от груди вселенной и вот мы уже под мучительными волнами существования.  видишь ? Даже гнилые орехи хотят что бы о них сломали зубы. Я абсолютно свободен и по сему, абсолютно одинок, но и один это слишком много. Мучительно много. Каким же образом я мог бы сделать больше для своей свободы, чем жить. Ибо свобода эта воля, а жизнь и есть воля отдельная, вырванная из хоровода неизбежности и нет большего греха перед свободой, чем смерть. Я дождевая капля и моя свобода эта воля к падению, неуклонная страсть к избавлению от этой свободы, страсть к воссоединению с единым, от которого я был оторван и мое падение, что и есть жизнь, ознаменует мое возвышение, воссоединение с моей истинной сущностью.

Как жестока сегодня ночь. – «М» погрузил голову в ладони. Так просидел минут пять, не издавая ни звука и только изредка выглядывая безумными глазами сквозь растопыренные пальцы, словно зверь из клетки.– Что ж хороший конец для плохой истории. В самом деле хороший.

Наконец та долгожданная новость. Конечно с нашей стороны было бы безумием полагаться на твердость и решимость всех взявшихся за выполнения нашего общего дела. Одно облегчение, в случае попадания сего дневника в чужие руки, они смогут лишь перечитать то что им и так известно.

Вошел в дом. Сосед суетливо наматывал круги по комнате. Он о чем та пытался мне рассказать, но его переполняли эмоции, получалась несвязная ерунда, будто в него напихали слов и сейчас они не умещаясь, вываливались из его рта. К его чести смею отметить что, такое с ним бывало редко, на моей памяти лишь однажды, когда его прогнала «подруга юности».

– перед нашим носом, тех кто учил и поручил и такое. Нет, нет мы такому не учили. Это от малодушия лени и невежества могло вбиться в голову столь позорная мысль и одурманила бы она десять нигилистов было бы терпимо, но тысяча молодых людей замаравших себя намерениями, губительными не только для них, но и возможно для всего общества и все это прикрываясь великой идеей. Да есть в этом наша вина, мы пустили их по реке наших мыслей и забыли про них. Сочли реку достаточным для ищущего пути в океан. Но они юные и не окрепшие разбились о наши скалы, не выдержали наших бурных потоков, спасаясь на ужасных берегах и вот воистину печальные плоды всей этой трагедии. Запятнать прекрасную идею кровью этих ничтожеств, столь жалких что я побрезговал бы даже наступить на них. Они думают что убийством десятка чиновников, смогут возбудить волнения, поднять народную волну, способную разрушить стены воздвигнутые государством между двумя личностями. И какие слова «люди узнают, кого они должны ненавидеть. Мы будем убивать а они скажут- так им и надо». Глупцы, люди не способны ненавидеть власть, они могут лишь бояться и поклоняться ей. Сейчас вспоминая слова Гессе хочется рассмеяться ему в лицо, разве называя свою эпоху фелетоннойи, упрекая своих современников в американизированности и в довольстве столь малым, мог ли он представить в какую клоаку скатимся мы и это еще не дно, оно впереди. Что они задумавшие этот отстрел знают об обществе? каких перемен хотят они? Насилием создается лишь насильствующее. Как убийством нескольких проходимцев они собираются одарить человека уважением к самому себе? Нельзя одним махом отрубить голову государству хотя и безусловно монстру. Отпустите на волю льва выращенного в неволе и вы обречете его на голодную смерть, а ведь речь идет скорее о корове которую мы и толкнем в пасть к волкам . надо воспитать человека который будет сильнее государства. Надо насышять его быт культурой, носителями правильных ценностей. идеология должна быть инструкцией а не священным писанием т.к мы не способны напрямую изменять человека, а лишь среду его обитания. так сказать общественный быт, вздыхая о желанном последствии, имея скорее надежду чем точное представление, во что выльются эти вздохи.

Очередной день. В очередной раз вернулся домой. Удивительно в этой коморке набитой почти родной, теплой сыростью, в которой сжавшись в комок, укрывался от холода, суровыми зимними ночами, ничего не осталась что подходило бы под это слово. На кровати лежал Р. Вскинув ноги обутые в грязные, изношенные ботинки, на спинку кровати. Подмигнув поздоровался.

–ну братец вот и все. Труп нашли. Коль нашли труп, скорее всего по наводке, найдут и его изготовителей, это уж дело не хитрое. Нельзя дожидаться условленного времени, надо действовать как можно скорее, пока не пришли по нашу душу. У тебя все готово?– у меня все готово. Моя цель прокурор… я знаю каждый его день, весь распорядок его серой жизни и на готове несколько вариантов, прервать его серое мучение. у меня все готова, но я не зал, тогда еще не знал, готов ли я сам. – наверное видимся в последний раз- вскочил с кровати. Неловко потрепал меня за плече.– не умею прошяться. Был рад шалить вместе с тобой. – вымучил улыбку – и помни, не делай того, что требует с тебя жертвенности. Если свою жизнь считаешь барашком, принесенным на заклание чему та, значит ты делаешь не то и этой жизни найдется применение по лучше. – вычитав свое имя прокурор несуразно рассмеялся. снова перечитал данный отрывок. улыбаясь, довольно, сладострастно, нервно постучал тетрадью по столу и не стирая с лица улыбки, вновь начал вчитываться в него.

Сильная красная рука, длинные, сухие, шершавые пальцы обвили мою руку. Прошяние. Затесавшиеся в скрипе пола, стуки шагов. Все дальше, все тише…

Умолкли.

Жил и не знал на что употребить эту жизнь, не знал что с ней поделать. Я мог, но не знал как жить. Появилась она, наполнила, одухотворила желанием, знанием жизни. Я знаю как и зачем жить, я должен жить, но все кончено. Впереди тюрьма, сожаления, пережевывания до изнашивания чувств воспоминаний, смирение, умирание. К счастью Из кошмара жизни, всегда может разбудить, грохот пули по черепу. Уже нечего утаивать. Могу вывернуть душу как карманы. Вот я весь раскрытый непрочитанной книгой. А жизнь вырывает из нее страницы, еще чистые, не расписанные болью, не заляпанные чернилами разочарований, страницы надежд. кем я буду чем послужат моя жизнь и смерть, каплей в океане человеческих страданий, невзгод, счастья, или океаном в капле. В той капле в которой и нашли мои чувство глубины, невиданные в этом водовороте человеческих судеб?

Невозможно счастье без свободы и столь же невозможно исключительно через насилие, привить людям страсть к этой самой свободе, а только лишь в сочетании с примером. Как я могу сделать для общества больше, чем способствовать в освобождении индивида и словно семья, зародить в сердце самого общества, счастливую, своей страстью свободы, личность. Из ее счастья, из счастья свободных – пламенных семян тлеющих под слоями культуры, морали, человеческой глупости, вырвутся на свет ростки революции. Не поджигателями, а горящими сердцами счастливых, свободных, разгорится, перекинется на общества, пламень революции.

Глупость. Нет никакого выбора, как можно быть частицей пара, пушенного в свисток, возвещающего о прибывающем поезде революции, когда могу быть ветром свободы для корабля ее жизни? Корабли с надутыми ветром свободы парусами тащат за собой революцию. Нет никакого выбора. Я должен ценой жизни и больше ненависти. что эта за цена перед ее счастьем. Не боясь быть ненавистным для желанной, пожертвовать любовью в ней ко мне, ради ее свободы. Ради ее счастья. Даже если это счастье, будет воздвигнута на ненависти ко мне. Ненависти той, в которой только и искал любовь. Настоящая истинная добродетель кроется в насилии. Когда даже приведенная в реальность, одуществленная через насилие, она остается благом. Всякое благо нуждается в насилии, или над самим собой, или над другими. насилие есть истинная мерило блага. Мая жизнь не принесла нам счастья, пусть хоть смерть поспособствует ее счастью, новому началу.

Один выстрел. Два трупа. одна спасенная жизнь.

Расставание никогда не бывает вовремя. Или слишком рана, слишком многое хочется сказать и все слова замещает густое, обволакивающее, свинцовое молчание. Или слишком поздно и уже нечего сказать. Подбираешь слова и ничего не подходит под происходящее, кроме молчание. И мы стояли обнявшись и в каждом движении, мгновении, было молчаливое слово, еще никем не сказанное, никем не подуманное, чистое.

Мост. Теплое тело вросшее в мои чувства. Теплая рука на моей ладони. Теплый ветер причесывал ее волосы и волны реки, словно гриву. Вереница опавших листьев от ветра змеей, гремя золотистой чешуей проскальзывал из тени в тень. Шум потока машин сливался с шумом реки, неудержимо рвущегося наружу из своего бетонно-каменного одеяния. И жизнь неутомимым потоком вырывается, каждым днем, каждой секундой, неудержимо вырывается из чувств ее обладателей. Так и не прожитой, не вкушенной и ее стремление, желание вырваться, так и останется для людей самым ярким, сильным проявлением жизни в них. удивительно красиво. самым сильным осознанием желанного есть, страх потерять желаемое. Они смотрят на небо в оцепенении, прижавшись к земле, не смея поднять голову, не смея пошевелиться, от страха застыв в оцепенении, благоговением взирая на него, что бы вся эта громадина ненароком не обвалилась на их несчастные головы. А мы стоим на небесах, опьяненные страстью. Неудержима, с упоением прыгаем, скачем на нем в предвкушении крушения всех миров и несчастных голов.

Все была единым, все переливалась, перетекала, перерастала, врастала друг в друга и исторгала, вырывала, выкорчевывала меня из себя. А она, будучи объята моими руками все же, была частью этого целого, принадлежала ему, а не мне. Была частью его и все оно была ею. Я пытался прижиматься, втиснуться, просочиться, стать маленьким крохотным. Не быть что бы стать его частью. Потерять себя что бы найти, обрести его. Назойливый, брошенный, отвергнутый. Все была одним а я одиноким. Одинок в своем одиночестве.

Все была жизнь.

–Я устала. Ты можешь понять что я устала? Не хочу! Не хочу любить, не хочу быть счастливой, хочу что бы жизнь была сносно. Что бы снести, дотащить ее до могилы, что бы она избавилась от меня, а не я от нее. Не хочу жить, не хочу умирать. Ничего не хочу. Ничего не могу. Надо пережить шторм и только за тем выйти на берег и собирать щепки разбитых кораблей. Это и есть жизнь превращенная в искусство. Счастье и горе надо осмыслить. Но что бы дотронуться до этого жара надо подождать когда оно остынет-угаснет. А мы вечно от края в край. зачем прилагать усилие, пытаться спастись, когда так упоительно тонуть.– в голове вертелась только одно. Хочу быть. Хочу быть этим мгновением, нечаянным касанием носа ее щеки. Хочу жить. Вцепиться чувствами в мимолетное, прошедшее, рождение и смерть которого, была одним, непрерывным актом существования.

–не слушай, не верь мне, все это глупость. Найди меня. Пусть даже в следующей жизни. Обещай, обещай что найдешь хотя бы в следующей жизни и вырвешь меня из объятий суеты, какую бы невыносимую боль при этом не пришлось бы причинить мне. Знаю милый, все это ложь, но как же сладка она. Как можно не упиваться напиваться ей.– поцелуй вместо ответа. Капельки слез на губах. Правда не горькая. скорее соленная.

Я болен счастьем.

прокурор отложил тетрадь. отрешенно смотрел в никуда упершись взглядом в стену. Это дело было шансом которого он добивался многие годы труда, интриг, прожженных нервов, унижений, отчаянной смелости, уступок- обстоятельствам и своей совести и сейчас из за скомканной тетради, этот шанс, из политического дела способного его самого сделать политической фигурой, превращалась в заурядное дело с любовью, изменами, ревностью. Он был уверен что всем было бы лучше если тетрадь исчезнет. Человек который должен был стать его палачом, погубить всю его жизнь, своим преступлением становился его же благодетелем и это благодеяние, давала ему возможность отплатить благом. Память о человеке, сомнительными рассуждениями которого решалась его жизнь, висевшая пару дней назад на волоске, сейчас полностью зависела от его воли и это давно утраченное чувство власти, ставшее давно привычной для него, снова кипела в нем, опьяняла его, видя чужую окровавленную руку, взнесенной над своей судьбою.

Преступник из полусумасшедшего неудачника превращался в террориста, она из неверной жены в уважаемую вдову, жертва из неудавшегося мужа, в выдающегося бизнесмена и политическую фигуру, жертву террора негодяев, а он виртуозна развернул бы перед зрителем, всю эту картину, на людской и законный суд, наилучшим для всех участников образом и получил бы за столько лет вымученное уважение и почет, которые заслуживает как никто другой.

Словно очнувшись, возвратившись из своих размышлений, настойчиво стал искать что должно была быть в комнате, но никак не хотела попадаться ему на глаза.

– где шредер?– крикнул раздраженный своей столь несущественной неудачей, на молодого человека в розовом галстуке.

–шредер? Я вынес его в кладовку, решил что …

–ладно, ладно – успокаивая скорее волнение в себе, чем молодого человека, насторожившегося несвойственным для начальника поведением.

–хотите сейчас же принесу?

–нет сиди, я сам прогуляюсь за одно.– Схватил тетрадь, Буд та собирался ее задушить. Из нее вывалилась маленькая брошюра. Поднял вывалившуюся брошюру, перелистал. «А это может пригодиться», прошептал себе под нос и выскочил из комнаты.

Брошюра.

Общество, для которого индивид лишь орудие своего мнимого обогащения, является аномальной, а иерархия его уродливым лицом. Разрушив большинство на личности, мы обрушим эту тюрьму индивида, где заключенные так же являются надзирателями и вернем ему дарованную природой возможность обрести свою красоту.

Мы не имеем никакого основания воображать в нас, ту же силу, какая стояла за анархистским движением в 19-20 веках. Причина заключается не в нашей слабости, а в исторической действительности. В 19 веке было ясно, что монархия отсчитывает последние удары своего сердца, опирающегося  на врожденном консерватизме общества, которое в свою очередь хаотично бросилась на выдумывание своего будущего устройства.  Тем и объясняется появление и популярность марксистских и социал-демократических идей. Одержавший победу капитализм в отличие от перечисленных, искусственных социалистических движении, является равноправным наследником феодализма, столь же ядовитым плодом гнилого дерева, как и предшественник. В эпоху здравствующего  капитализма и сытого общества, иллюзии о внезапном пробуждении западного рабочего, откуда и шли на протяжении сотни нет импульсы социальных преобразовании не имеют под собой никакого основания. в обществе в котором классовые границы закрашены умелой рукой государства и где большинство как истинный законатворец, предоставляет из себя главного угнетателя и первопричину своего уродства. Классовую борьбу воображают движущей силой прогресса цивилизации. Является ли оно таковым? Безусловно, но при этом оно не является исключительным, единственным. Подобный антагонизм прослеживается от масштабов цивилизации и государств до двух даже самых близких личностей. Обвиняя Во всех бедах общества загадочную клику капиталистов, угнетающих народ абстрагируются от действительной проблемы. стервятникам тоже доводится, наестся мясом слона, но не они причина его гибели. Так же капиталисты лишь, наживаются на глупости народа, поощряя его, доводя до гротескного абсурда. Люди охотнее разделяются на национальности, религии, даже на болельщиков различных футбольных команд, чем по признаку принадлежности к социальным классам. Теория классовой борьбы заточена под индустриальное общество и даже в таком ограниченном историческом периоде, произвольно упускает из расчетов большую часть населения. Хотя Маркс сам же упрекает экономистов что формулы и законы справедливые к сегодняшним экономическим реалиям обобщают на все эпохи одинокого неизменно, как на прошлые, так и на будущие подразумевая в них неизменность.

Причисляя человека к классам мы в самом деле характеризуем род его деятельности, но это вовсе не значит что мы его полностью изучили и поставили на полку, в алфавитном порядке. Так же как если причислить человека к кареглазым. Это вполне может соответствовать истине и в то же время представлять весьма незначительную сторону его личности, или по крайней мере одну из многих. Сводить всего человека и более того все человечества к этой одной его стороне, воображая будто классовые противоречия для всех и во все времена играли одинаковую первостепенную роль, не значит ли забывать что общество стоит на противоречиях и главная связь между двумя субъектами это антагонизм. Поскольку в восприятии не возможно существования двух субъектов, то все чем владеет другой принадлежит мне и оно либо отнимается у меня либо расточается мной. Любовь, привязанность, сострадание, уважение, расточается, а чужое право отнимается у меня. Классовая борьба может служить средством, а не целью и ее надо непрерывно разжигать и подпитывать. Но с низводить человека до одного его качества, не есть ли чрезмерное упрощение и не значит ли это терять, упускать из виду все что за ней?

наша первая цель, кровью смыть патриотическую пропаганду, застилающую классовые границы. Пробудить в людях праведный гнев к структурам, подпирающим лестницу иерархии, к которым они должны и даже неосознанно испытывают ненависть. Побудить к отчуждению от большинства, которое легализует насилие над собой и более того, само является кнутом. Многие патриоты среди которых есть люди искренние в своей глупости, возразят «зачем воевать против собственной родины, подрывать ее могущество, если можно использовать его во благо народа. « патриотизм ничто иное как инстинкт самосохранения, но не личности а этноса. Чувство сугубо рациональное, выродившееся в религиозный фанатизм. Кому мать родина а кому мачеха. Государство способна заботиться, лишь о сохранении и процветании своей государственности, все остальное для нее имеет значение настолько насколько они способствуют достижению этой цели. По одной воле наших изнеженных хоть и добросовестных патриотов, она не может переродиться в слугу народа. Она тысячелетиями подавляла всякую волю, не исходящую от нее и будет заниматься тем же, какие бы светлые головы не руководили ей. Если врач будет нажимать на курок автомата, выпушенные из нее пули не превратятся в лекарства, они сохранят свое смертоносное свойство. Государство эта ярмо и его конструкция предполагает народ запряженный в него. Подобное перерождения государства закончится тем, что патриоты сетующие за это, сменят наших нынешних погонщиков и уже они будут нас хлестать во благо нам же, от всего своего чистого сердца.

По словам Шлиффена главная задача командования, подвести войско к битве как можно в более выигрышном положении т.к. сама битва непредсказуема и практически не управляема.что же говорить об революции, к тому же общество далеко не армия. Учитывая в самом деле невозможность управления революцией, так как она во многом буря и всегда анархична, мы определили задачей революционных ячеек подвод народа к революции и никак не руководства им, или подмена его голоса. Мы отнюдь не настаиваем на воплощении нашей модели устройства жизни человечества. Это было бы дрессировкой, чем безуспешно занимались коммунисты и столь успешно посей день капиталисты. Мы, предвосхищая крах данной системы, моделируем один из возможных вариантов развития освобожденного от государства общества. Мы не собираемся быть ветром перемен ,а скорее парусом. С полным убеждением того что общество способна создать из себя лучшее чем мы, придумать для нее. то что создали из человека отвратительно, но представьте то что убили в нем, подавили унижениями. верните человеку гордость, самоуважение и вы полюбите то что он сотворит из себя.  но невозможно гордость там где есть только лишь уступки и поражение. всякий раз переступая через себя, он видит свою гордость, свой лучший образ растоптанным в грязи, он вынужден ступать тяжелыми шагами по своей голове, что бы ни утонуть в этом болоте жизни.

На  ячейки возлагается ответственная задача, от успеха которого зависит все предприятие и оно заключается в выше упомянутом пробуждении народа, путем «пропаганды действием». Взрыв динамита звучит громче лозунгов всех агитаторов. Это может оттолкнуть многих и даже мнимых сторонников, но софисты среди нас являются большими врагами для радикальных перемен общества, чем само государство. они приспособившись к роли измученных страдальцев, сочли бы себя несчастными, лишившись предмета своего негодования и будут всячески противится, даже малейшим переменам. тем самым разлагая движение изнутри, как они и делали на протяжении последних ста лет т.ч потеряв их мы только приобретем. Федерация ячеек сопротивления  состоит из десятка региональных ячеек разбросанных по всей стране и поддерживающих относительную связь между собой. Ее ядром являются 3-5 человека. Прием в ячейку происходит по решению участников самой ячейки. Она не должна на прямую участвовать в терактах и покушениях, а лишь вербовать и обеспечивать всем необходимым в частности оружием, взрывчаткой, деньгами, сторонников индивидуального террора, общение должно происходить без прямого контакта. Так же передача оружия, или денег должно осуществляться раскрытием заранее подготовленных тайников. Те в сваю очередь не должны совершать нападения в зоне действия поддерживающей его ячейки, а лишь в другом регионе и не выходя на контакт с местной группой анархистов.  Таким образом невозможно будет при помощи слежки, или раскрытия одной группы, по принципу домино. накрыть все организованное революционное движение.

В жизни есть единственная по-настоящему серьезная вещь, от которой не отвертеться, не передумать и не искупить – смерть. По этому необходима подкрепить идеи кровью, именно она должна выделить нас из полчищ, ни на что не способных пустословов. Мы должны шествовать рука об руку со смертью.

Целями покушения не должны является личности как таковые, насколько бы они ненавидимыми не были обывателем. они должны является целями, как носители символики государственности, как олицетворяющие иерархическую структуру этого общества, наживающегося на его упадке и углубляющие его. приоритетами являются Представители правоохранительных органов суди, прокуроры, высшие чины полиции, высшие чиновники, чиновники законодательных органов, Представители банковских организации и крупного капитала. Очень важно, что бы покушения были точечными и не связаны с побочными жертвами, среди простого населения, они на прямую не должны касаться обывателя. Люди  должны увидеть грань, между глупцами кем они и является и негодяями, наживающимися на их глупости. Они не должны испытывать страх, иначе начнут искать защиту и укроются за самой широкой спиной, за спиной государства. С их уст должно сорваться «так им и надо», тогда они прочертят красную линию между собой и «ими» и навсегда будут потеряны для общества. другими словами освобождены.

Безусловно это не будет банк в привычном понимании. Он так же будет являться орудием пропаганды, пропаганды одной из моделей экономического устройства, преподносимого образам жизни, при помощи примера, наглядной демонстрацией к независимому и честному труду. Отказа от собственности в пользу владения.

Допустим наш банк покупает 100г земли. После мы заключаем договор с крестьянами, с каждым индивидуально. Мы удобряем почву, покупаем семена и все необходимое, а крестьяне лишь работают на участках, которые они взяли во владение и получают зарплату. весь остальной доход идет банку на покрытие расходов вложенных в покупку и удобрение земли, приобретение семян, орудии труда и т.д. как только сей расходы будут покрыты, крестьянин в праве по своему усмотрению распоряжаться плодами своего труда. земля до этого обрабатываемая им переходит в его полное владение, но не собственность. это право формально остается за банкам, который выступает как гарант, что земля не будет продана ее владельцем или заброшена. Право на владение, то есть на пользование средством производства, возникает только лишь благодаря труду. Мы прекрасно понимаем что право особенно в сегодняшнем понимании это помешательство, в прочем такое же как и честь, совесть, долг и сами основы общества- добро и зло. Но коли мы начали эту игру, почему бы не доиграть партию до конца. Тем более что речь идет о праве, не о как святости статусом которого она пользуется нынче, а как о части общественного договора, которая направленно на справедливое распределение доступных человечеству благ и в конечном счете подразумевает не проста общественную выгоду, до которого вероятно мне нет никакого дела и которая непременно будет подменена благом государственным, а речь идет о всеобщем, благе каждого индивида.

Таким образом, без принуждения капиталистический труд на этих 100г земли теряют свою экономическую основу, а человек получает возможность беспрепятственно реализовать свой трудовой и производственный потенциал.

Как только крестьяне получат контроль над произведенными продуктами, следует активизировать агитацию за равномерный обмен в нутрии общины. Обмен не по рыночной цене, а по затраченному труду. Другими словами, обмен без выигрыша т.к если есть выигравший, то есть и проигравший, а это уже не обмен а грабеж. Неоспоримо что община не может производить все предметы потребления необходимые для ее жизни и такой обмен будет единичным явлением на первых стадиях его существования и до размножения подобных общин, но все же это будет большим шагом к пониманию, будущему экономическому устройству общества и выветриванию из крестьянина купеческого духа, а так же к его втягиванию в революционное движение. Для государства человек имеющий свою, не легализованную им совесть, горазда страшнее чем сотня динамитчиков, ибо они своим бытом подрывают устои государства.

Производства должно ориентироваться не на производительность, как бы парадоксально это не звучала, а на работника. она должна поощрять и способствовать развитию его творческих , созидательных способностей. разумеется возразят – мол упадет производительность достигнутое столькими трудами и даже жертвами.– Они будут правы, лишь уточняя добавим, что поддержания уровня производства, в приемлемых для наших господ масштабах, требует не меньших жертв. Но в замен, работа перестанет быть олицетворением каторги, столь механической, нудной и однообразной, лишённой всякого созидательного, что здоровый человек после первой рабочей недели, или войдет в нирвану, или в аптеку за дебютной порцией антидепрессантов. А многие ли смогут отозваться о себе здоровым человеком?

Маркс выступая против определения меновой стоимости по затраченному времени, грозит что «Всякое новое изобретение, позволяющее производить в один час то, что производилось прежде в два часа, обесценивает все однородные продукты, имеющиеся на рынке. Конкуренция вынуждает производителя продавать продукт двух часов не дороже продукта одного часа. Она осуществляет закон, по которому относительная стоимость продукта определяется рабочим временем, необходимым для его производства. То обстоятельство, что рабочее время служит мерой меновой стоимости, становится, таким образом, законом постоянного обесценения труда. Более того. Обесценение распространяется не только на товары, вынесенные на рынок, но и на орудия производства – на всё предприятие.»

В самом деле, вне капиталистического контекста, никакого обесценивания труда не происходит, произойдёт обесценивание товара т.к. покупательная способность рабочего не меняется, он обменивает не произведенный продукт, а время, потраченное им на производство, на время другого рабочего. Поскольку человеческая жизнь не имеет изначальной цены и не поддается объективной оценке, то я не смог бы 8 часов своей столь бесценной жизни обменять на пиджак, это было бы безумием с моей стороны и мошенничеством с его, на которое не купился бы никто в здравом уме. боюсь но при таком раскладе все и на совсем отказались бы от пиджаков. В противность этому, у меня появляется возможность, за плодотворный промежуток своей жизни, которое доставляет мне удовольствие , сама по себе, получить признательность в виде признания его токовым, обществом и приравнивания к собственному плодотворному труду и потраченному времени на сей труд. Соответственно, каждый плодотворный час, каждого рабочего будет оцениваться одинаково. Защитники справедливости возможно возразят что -нельзя прировнять друг – другу труд шахтера и швейцара т.к. первая требует неимоверных физических усилии а вторая чаше всего только вежливой улыбки.– Но в таком случае, можно ли приравнивать труд сильного и менее сильного шахтера, хотя они и добывают одинакового количество угля? ведь второму приходится затрачивать больше усилии и работа для него является более тяжелой. Или более того, возможно швейцару вежливая улыбка дается тяжелее, чем шахтеру добыча 200 килограммов угля. Как же быть в таком случае?

не все столь радужно. Допустим регламентируемы рабочий день составляет 8 часов. Значит, максимум заработной платы и есть эквивалент 8 часам. Но в том та и проблема что максимум. Не существует и при свободном развитии рынка, не может существовать гарантии, что вся произведенная продукция будет употреблена, поглощена рынком соответственно, оклад будет ровняется не максимуму а реализации. Для избегания разорении, или количественного преобладания малоуспешных предприятии, возможно создать специальный орган отслеживающий колебание рынка и изменения спроса. Они будут реструктуризировать данные предприятия. Их наблюдения будут носить не распорядительный, а рекомендательный характер. Для покрытия издержек переоснащения предприятии, будет создан страховой фонд, который будет пополняться за счет взносов товариществ. И все это на добровольной основе. Таким образом, если один рабочий зарабатывает эквивалент 6 часам, а второй 8 то разница столь мизерна, что это никак не повлияет на их положении в обществе. И вскоре благосостояние вовсе перестанет быть критерием человеческого достоинства.  Созерцателем, вот кем должен стать человек, вот трофей его будущего, а не собирателем, кем он был, есть и пытается остаться. Собирателем всего земель, богатства, знаний, славы. Но ему нечего красть, нечего накапливать, вся щедрость всех миров во всей своей чрезмерности перед его глазами, жаждет, зовет его. лишь открой глаза и все его все что он сможет уместить в себя. Есть знания, но нет познания кроме как познания самого себя. Зачем сажать сухие ветки и ждать от них урожая. Лучше разведем ими погребальный костер для старого торгаша, вынесшего самое ценное там, где его могут оценить и на Прощине скажем же ему – ну что ж старый дурак, ты продал то что собирался купить.

Теперь уже ясно, что экономическая модель Прудона делает труд индивида менее производительным т.к. сто гектаров земли разделенного на множество мелких участков, не сможет сравнится в производительности с одной фермой, таких же масштабов. но кто не поменял бы этот излишек, на избавление от диктатуры эксплуататора, или коллектива? Если учесть Производительность труда достигшего невероятных масштабов, то его малое снижение, не отразится на общем состоянии общества. Тем более что в новом обществе человек перестанет быть рабом своих потребностей, выражающихся в бытовом благе. нынче только половина из работающих занимаются производствам товаров потребления, большая часть которого ненужный хлам. так один рабочий кормит четырех работающих, но не производящих ничего полезного, кроме развлечения и средств к отупению масс и обогащению единиц. Исчезновения спроса на самоодурманивание, заставит его производителей переключится на производства «полезностей», благодаря чему будет нивелировано снижение производительности индивидуального труда, которая в свою очередь повторюсь, достигла неведомых доселе масштабов. В современной экономической системе, рабочий выступает не как сторона обмена, а один из инструментов производства, издержки на которого должны быть минимальными. Таким образом, его заработная плата составляет минимум, на который он согласен работать. В свою очередь этот минимум благодаря высокой безработицы, неорганизованности и разрозненности рабочих, сохраняется на приемлемом для капиталиста уровне. Выигрыш главная цель капиталистической экономики и хвалясь им, почему та забывают, что сей выигрыш не берется из вакуума, а прямиком из чужих карманов и неумолимо связан с Чим та проигрышем. Такова справедливость ловкого. Эта спор, из которого рабочий никогда не выйдет победителем.

Однако его идеи об общественном порядке вызывают вопросы, сменой одних законодателей другими, не сменим ли мы лишь насильников?

Народу неугомонно внушают уважение и неподдельный трепет перед законом. При этом забывают разъяснить, откуда взялись эти законы. Ни уж та они были ниспосланы самим богом, как Моисею десять заповедей? будет ли уместно предположить, что эти законы писались нашими многоуважаемыми властями, словно волками для овец, гарантирующими овцам право быть съеденными? конечно мы далеки от мысли воображать в людях овец, но эти надуманные законы, в самом деле, превращают общество в стадо, которое не только не защищает ее представителей, но и на против – обрекает его на печальную участь.

Без зазрения совести «лучшие» представители нашего общества ссылаются на законодательства, защищая право человека зарабатывать сколько угодно и как угодно, если он только не выходит за рамки установленные законам, при этом он без опасения может нарушать законы природы, совести, здравого смысла, но главное действовать по букве закона, ведь оно свята, освещено интересами лучших из нас и конечно же нашим невежеством. Мы умудряемся целовать бьющую нас руку и требовать еще. Это вызывает неподдельное первобытное умиление.

Даже в такой важной книге как конституция, можно записать все что угодно. К примеру обязать всех граждан быть счастливыми и наслаждаться жизнью. Но по понятным причинам, не все будет исполняться даже более того, исполняться будет только то, что одобряется большинством и соответственно все несогласные элементы, им же будут принуждены, подчиниться своей воле. Всякой власти, всякому законодательству, необходима легитимация, на что способна только большинство. именно по этому так усердно кормят нас идеями о святости и непогрешимости закона. Они вполне разумно хотят, что бы мы покланялись святыне, на алтарь которого нас и приносят в жертву.

Если допустить хотя бы на мгновение, что человек до появления на этот свет не обладает разумом, что скорее материальный облик приобретает способность мыслить, а не разум обзаводится телесным обликом, допущение что человек не способен определить где, когда и кем родиться, будет абсолютно справедливым. Таким образом человек рождается в обществе и государстве в формировании или хотя бы в выборе которого он не принимал никакого участия. Допустим, в самом деле до определенного возраста человек не способен распоряжаться в полной мере общечеловеческими правами и принимать решения судьбоносные для общества, или по крайней мере для его жизни.

Но вот ему исполняется 18. он полноценная личность, мы доверяем ему убивать таких же полноценных, или не очень личностей. Мы вручаем ему его неотъемлемые права. Ходить на выборы, избирать своих представителей, полноправно распоряжаться положенным ему имуществом, на ровне с другими вступать в экономические отношения и многое другое. Что является отражением и вытекает из свободы его личности. При этом как свободный гражданин он обзаводится и обязанностями. Первая свидетельствует о его личной свободе, второе о свободе всего общества. Вроде все вполне приемлемо, но мы пропустили первый и наиважнеищий пункт инициации в граждане. Спросить, согласен ли он принимающий и получающий исполнять законы, в создании которых он не принимал никакого участия. Не одобрял, не противился их принятию. В большинстве своем они существовали до его появления на свет и даже до появления его родителей. Забыли спросить, собирается ли он тянуть ярмо полученное от уже забытых предков. забыли спросить, разделяет ли он наши ценности, является ли наша совесть его совестью, является ли наше представление о справедливости под такт которой ему надлежит жить и умирать, справедливой для него. Но это конечно мелочи, перед правом которое мы ему даем, точнее даруем посредством голосования,(где его голос так же значителен как доля капли в океане), выбирать на протяжении 4 лет, с какой руки правой или левой он будет получать в нос. Для государства свобода гражданина, это исправное исполнение его приказов. Все что выходит за рамки этого определения, есть безумие, а патриотизм смирительная рубашка, призванная обуздывать излишне и не очень буйных.

Политическую волю надо выражать, не бюллетенью на выборах, а дробовиком в банке. Твоя свобода, только в твоей храбрости товарищ.