«...Долгое время я не мог привыкнуть спать на скамейке, стиснутый с двух сторон собутыльниками, не мог привыкнуть и к влажному матрасу. Как-то я пожаловался на это одному дружку. Он ответил: «Улица — не пятизвездочный отель. Но все к ней привыкли, привыкнешь и ты». У того дружка был испытанный годами опыт жизни на нью-йоркской улице. Он верно предсказал мое американское будущее: за пять лет я привык спать не только на скамейках, но и на картоне, на мокрой траве, на голом бетоне, в заброшенных домах, в полицейских участках...»

— Н-да, интересно, — сказал Давид, когда Мартин, закончив чтение, сунул исписанные страницы обратно в рюкзак.

Прищурившись, отчего в уголках глаз возникли глубокие морщины, Мартин поднес к губам наполовину выкуренную сигарету. Темнело, последние страницы он читал быстрее, часто останавливался, приближая бумагу к глазам.

Пляж покидали последние отдыхающие. Трое латиноамериканцев с криками тащили мертвецки пьяного приятеля, его ноги волочились по песку. На пляже еще можно было различить высокие смотровые стулья спасателей, детскую площадку.

Давид и Мартин сидели на огромных камнях волнореза, метров на сто вдающегося в океан.

— Потом я зимовал с двумя поляками в каком-то гараже, — Мартин затянулся так крепко, что огонек подобрался к самому фильтру. Выпустив струю дыма, щелчком отбросил окурок. Поднялся.

Ему тридцать четыре года. Невысокого роста, в джинсовом костюме и черных ботинках. На голове, несмотря на то что июнь, тепло и хорошо на пляже, — серая бейсболка с длинным козырьком. Если присмотреться повнимательней, его туловище чуть перекошено вправо, и ходит он, слегка прихрамывая. Это после травмы: автомобиль сшиб Мартина, когда он просил милостыню. В машине сидели веселые ребятки, пьяные, наверное, после вечеринки, вот Мартин-попрошайка и очутился на бровке с переломом ноги и сотрясением мозга.

Его лицо — грубое, мясистое, черты тяжелые, словно вырублены топором: вздернутый нос с широкими ноздрями, круглый подбородок со шрамом и щетиной, толстые губы. Лба не видно, поскольку бейсболка. Типичное крестьянское лицо, хоть и чех и вроде бы должен выглядеть поутонченней. Ах да, глаза обычные, серые, мутноватые, в красных прожилках — больные глаза. Словом, лицо алкоголика, хоть Мартин не пьет уже больше года. Но долгие годы тяжелого пьянства из жизни не вычеркнешь. А что сквозит в лице алкоголика? Отупение, пустота, отчаяние. Это не изглаживается, во всяком случае, так скоро.

Но, странное дело, под маской ханыги живет и другое лицо. Когда Мартин улыбается, его физиономия вмиг добреет, и под этим добродушием просвечивают еще и хитринка и лукавство. А Мартин задумчивый смотрится философом, погруженным в свою «думку». Думки, кстати, у него крепкие, хотя часто и болтает он без умолку, бубнит что-то на чешско-польско-русском наречии. Давид к этому бормотанию привык. Он знает, что у Мартина это — от пожизненного одиночества.

Давид не всегда вслушивается, о чем Мартин бу-бу-бубнит. Признаться, и не все понимает. Но он знает — Мартину просто нужен слушатель. Если бы вместо Давида рядом стоял, скажем, глухонемой индус, Мартин бубнил бы точно так же, рассказывая о своих житейских проблемах: на работе босс постоянно норовит обмануть; хозяйка дома, где он снимает чердак, полячка Ванда — обжора и неряха; его родители в Чехии болеют; он хочет купить попугая и так далее.

— Смотри, крыса, — Мартин проводил взглядом крысу, выбежавшую из урны и темным мохнатым комком покатившуюся по песку.

— Да, — отозвался Давид, переведя взгляд с крысы на Мартина.

Мартин улыбнулся:

— Когда-то я с этими крысами жил.

— Здесь?

— Да. Спал вон под тем зданием, — Мартин кивнул в сторону невысокого здания душевой. — Крысы иногда по мне ползали. Но пьяному все равно.

Уже окончательно стемнело, солнце погрузилось в океан, в небе обозначился молодой полумесяц. Вдали по воде скользила яхта под белым парусом.

Давид, чуткий к красотам природы, тем более к морским — плывущим в пенистых волнах яхтам, чайкам, месяцу, — в такие минуты впадал в сентиментальность, у него на глаза наворачивались слезы. Знал, что и Мартин тоже чувствует эту красоту. Но... какими разными глазами они смотрят на мир! Вот пробежала крыса. Давид заметил ее и тут же забыл, снова любуется пейзажем. А у Мартина следом за этой крысой наверняка побежало воспоминание из прошлой жизни. Иначе с чего бы на его лице появилось такое кошачье выражение?

— До чего же мне осточертел мой журнал, хоть бы кто редакцию поджег! — пожаловался Давид, когда, поднявшись с камней, они медленно пошли по песку к деревянному настилу.

— Дэ-авид, разве может надоесть работа в журнале? — удивился Мартин. Имя приятеля он произносил, растягивая первый слог, заменяя «а» на «э-а». — А если бы тебе пришлось по десять часов в день замешивать бетон или красить стены, каково бы тогда? А так — ты редактор, встречаешься с интересными людьми, окружен интеллигенсией, — продолжал Мартин. Некоторые слова он произносил, смягчая согласные и чуточку шепелявя. У него не было многих зубов — сгнили или выбили в драках.

— Да-да, сраной интеллигенсией, — огрызнулся Давид. — Мои коллеги-журналисты хорошо умеют только лизать задницы хозяевам.

Они вышли на набережную, остановились у скамейки. Давид стал отряхивать песок с ног, чтобы надеть сандалии. Случайно взглянул на туго зашнурованные ботинки Мартина. Ботинки прочные, в таких можно ходить до глубокой осени, даже зимой. Но сейчас они явно не по сезону. «Вроде бы мы понимаем друг друга и даже чем-то близки. Но из каких мы разных миров!»

Мартин тем временем сел на скамейку, закурил. И давай бубнить о своем: нужно идти к дантисту, а денег нет, босс недодал двадцать долларов, сказал, что через неделю...

— Ты когда-нибудь спал с бомжихой? — вдруг перебил его Давид.

— Да, была одна уличная любовь. Ее звали Иларией.

— Литовка, что ли?

— Эстонка, — против обыкновения, Мартин не пустился в воспоминания, а вдруг как-то погрустнел и умолк.

«...Она схватила свою сумочку и, назвав меня «трахнутым чехом», ушла. Я ждал Золотце несколько недель, хоть был уверен, что она больше не придет. Предчувствие меня не обмануло.

Что с ней случилось потом, не знаю. Недавно увидел ее во сне, плывущей в белом платье по реке. Звала меня к себе. Я проснулся, лицо мое было мокрым от слез...»

— Вот это шекспировские страсти! — Давид прижал дужку очков, ненадолго задержав указательный палец на переносице.

Он припомнил ту бомжиху, когда писал очерк о приюте. С большим синяком под глазом и в какой-то дурацкой шляпке, женщина ходила по церковному дворику, вызывающе хохоча. Она была пьяна. Давид подошел к ней, стал убеждать ее лечиться от алкоголизма. Она будто бы соглашалась. Вдруг крепко обхватила его за плечи, исступленно повторяя: «Да-да, я несчастная, я падшая...» В какой-то миг Давид ощутил силу и жар ее еще молодого тела. Но длилось это совсем недолго — женщина неожиданно нагло расхохоталась и, оттолкнув Давида, крикнула: «Пошел к черту, лысый козел! Приходи ко мне через пару лет!» И отбежала к какому-то мужику. Вот, собственно, все, что он помнил о ней.

— Ну что, понравилось? — осторожно спросил Мартин, нарушив затянувшееся молчание.

— Да, неплохо. Правда, ее образ у тебя не совсем четко обрисован, несколько размыт.

У Мартина от обидчиво сведенных бровей на переносице появилась глубокая складка.

Они сидели в японском баре, ели суши.

— Сцена, когда ты вылил водку на землю, мне понравилась, — продолжал Давид. Ему стало жаль Мартина. — Представляю себе эту картину: женщина, которую с похмелья то бросает в жар, то бьет озноб, утром приходит к Мартину и просит водки на опохмел. У Мартина целая бутылка. Но вместо того чтобы помочь женщине и налить ей, шутник Мартин с плутоватой улыбочкой выливает водку на землю у нее перед носом. При этом он испытывает большое наслаждение, потому что таким образом мстит ей за то, что накануне она трахалась не с ним, а с кем-то другим.

— Дэ-авид, ты настоящий литературный критик. Еще и тонкий психолог. Мне очень повезло, что я тебя встретил. Без тебя я бы пропал.

— Прямо-таки, — протянул польщенный Давид. — Ведь обходился же ты без меня все эти годы. Пять лет ползал по нью-йоркскому дну — и ничего, выжил... Знаешь, о чем я сейчас подумал? Что, если я эту твою главу напечатаю у нас в журнале? Так и назовем: «Золотце».

— В журнале? Но ты же сам говоришь, что нет ясности образа, все размыто...

— Не переживай, для дебюта нормально. Только нужно сначала перевести с чешского на русский. Мы с тобой сможем это сделать сами, без переводчика.

— Давид, я давно хотел тебя спросить, — начал Мартин, когда они вышли из суши-бара. — Ты так хорошо понимаешь алкоголиков. Откуда это у тебя? Ты что, тоже пил?

— Нет, никогда... Просто когда-то интересовался этой болезнью.

— Да, твоя натура тебе не позволит спиться. У тебя есть сила воли, есть цели и интересы в жизни. Ты писатель.

— Ты прав, — согласился Давид, но почему-то без всякой радости.

 «Освобожден. Теплая, тихая июньская ночь. По пустому тротуару идет пожилой негр. Что-то бормочет под нос, смеется.

— Сколько сейчас времени? — спрашиваю у него.

— Половина первого.

— Закурить не найдется?

Чернокожий дает мне две сигареты и, продолжая что-то бормотать, уходит. Сигареты есть, но нет спичек — их у меня забрали при аресте. Зато есть тринадцать долларов. Полицейские у меня деньги не отняли. Хорошие копы. Перед тем как я вышел из камеры, полицейский Перез даже угостил меня на прощанье куском пиццы и кофе. Сокамерники мне завидовали.

Я поделился пиццей с Педро, который, не знаю почему, тоже был в тюрьме и ожидал суда. Понять Педро невозможно — этот спесивый сальвадорский пьяница за годы жизни в Нью-Йорке не выучил и пары английских слов. Впрочем, ему достаточно испанского, чтобы попрошайничать в испанском Гарлеме. Амиго.

Это была моя третья посадка. Перез меня хорошо знает, я постоянный его клиент. Впрочем, не я один: Педро, Африка и все остальные из банды алкашей и бездомных, обитающих в районе 125-й стрит, что на границе негритянского и испанского Гарлема.

В этот раз арестовали меня за открытую бутылку пива. Теперь, завидев Переза, мне нужно быть вдвойне осторожным. Уверен, что он захочет упечь меня в камеру снова.

На какой я нахожусь улице? 36-я стрит и 1-я авеню. Ну, вперед, до самой 125-й!

Внимательно слежу за тротуаром, прошел один квартал — и в кармане уже полно бычков. Ой! Передо мной на асфальте едва подкуренная «верджинка». Здесь, в Манхэттене, живут очень богатые люди, выбрасывают сигареты, едва успев прикурить. Попробуй найди такие бычки в Бруклине. Куда там! В Манхэттене и в урнах, и возле ресторанов можно хорошо поживиться едой: найти даже неразвернутые сэндвичи с бужениной и яйцами или гамбургеры с ветчиной и помидором. Я голоден — кусок пиццы, который я получил, выходя из камеры, давно переварился в желудке.

Жую найденный бутерброд, неспешно иду по пустой ночной улице. На мне кроссовки Nike, подаренные Африкой. Очень хорошие кроссовки: почти новые, легкие и мне по размеру. Есть ли где негр чернее Джамиля-Африки? Чернота кожи, однако, не самое главное его свойство. Не знаю другого такого щедрого чернокожего. Он всегда веселый, потому что курит марихуану. Помню, когда Перез надевал на меня наручники, стоявший рядом Джамиль-Африка смотрел на эту сцену довольно мрачно. Еще бы! Открытая бутылка пива была его, не моя. Он просто ее поставил возле меня, когда мы с ним пили на скамейке. Из-за этого недоразумения я должен был с жутким отходняком целый день валяться в участке на бетонном полу, пить тухлую воду из-под крана и испражняться в присутствии сорока сокамерников.

Чудесная страна Америка! После того как судья меня оправдал, мне вручили карточку на проезд в метро, чтобы я добрался домой. Но мой дом — улица, в подземку я спускаюсь только зимой, и то когда очень холодно. За все годы бомжевания я спускался в метро, может, раза три. Все из-за полицейских, которые не разрешают там спать на скамейках. Завидят, что кто-то лег, — обязательно подойдут и заставят сесть, а то и просто выдворят из подземки. А спать сидя неудобно. Не говоря уж о том, что поезда мешают своим грохотом. Чтобы спать в метро в таких условиях, нужно напиться до немоты. А это не по мне, я люблю до полунемоты. До полунемоты — чешский способ, пивной; до немоты — русский, водочный.

У меня карточка на проезд, нужно ее продать. Предлагаю со скидкой вдвое. Купил один прохожий. У меня уже четырнадцать долларов. Теперь прямым ходом в бакалейную лавку. Хочется курить. Где же взять спички? Улица пуста. Но возле одного дома сидят кружком три старые китаянки, в центре горит свеча в фонарике.

— Извините, нет ли у вас спичек?

Одна женщина вынимает из кармана спички, протягивает их мне. Жестом дает понять, что могу оставить спички себе.

Вот наконец 125-я стрит и любимая бакалейная лавка. Возле нее, как всегда, куча забуханных негров и испанцев, среди них Джонни. Покупаю двенадцать бутылок пива и упаковку табака. Одну бутылку даю Джонни, а он за это дарит мне марихуану.

Затем, сойдя с дороги, продираюсь сквозь кустарник. У невысокого здания с заколоченными дверьми и окнами лежит матрац, кусок пластика и одеяло — это моя летняя резиденция. Вдруг замечаю: кто-то здесь есть. Какая-то чернокожая сидит на моем матраце. Завидев меня, вскочила.

— Sorry, sorry, — залепетала она. — Это твой матрац?

— Да, мой. Здесь моя вилла.

Она хихикнула, оценив шутку. Она довольно привлекательна. На вид ей лет двадцать, одета в легкую футболочку и очень короткую юбку. Несложно догадаться, что проститутка. Через плечо перекинута сумочка, в которой наверняка лежит «походный набор» шлюхи: косметика, сигареты и презервативы.

— Что ты пьешь? — спросил я.

— Все подряд: виски, водку, ром.

— А пиво?

— Пиво тоже.

Даю ей бутылку. Вместе с ней сидим, курим ее сигареты, пьем мое пиво.

— Меня зовут Лили, — сказала она и поцеловала меня в губы.

Губыу неетеплые и гладкие, как шелк. Не сомневаюсь, что Лили — ее профессиональная кличка, среди проституток Гарлема Лили часто встречаются. Она рассказывает о себе: «работает» на улице с пятнадцати лет, курит крэк, пьет. Школу не закончила, живет в негритянском Гарлеме, но работает в испанском. По ее словам, в испанском не такая жесткая конкуренция.

Лили допила пиво, ей пора «на работу». Сказала, что не прочь сюда приводить своих клиентов, ей это место очень понравилось. Спросила, не помешает ли мне.

— Нет, не помешаешь.

Поцеловав меня еще раз, ушла. А я закуриваю марихуану, подаренную Джонни. Выкуриваю только половину сигареты. У Джонни очень крепкая марихуана, от такой могут начаться глюки.

Пришла крыска Анечка, решила проведать, как мои дела. Смотрит рубиновыми глазками, чистит усики. Анечка красивее и крупнее крыс Бруклина: она вся серая, а сзади, вокруг хвоста, желтое пятнышко.

— Сегодня, Анечка, у меня для тебя ничего нет. Я сидел в тюрьме. Поесть тебе принесу в другой раз.

Анечка, понимающе поморгав, убежала. А мне стало очень тоскливо, потому что меня давно бросили все женщины, я никому не нужен, даже крысам. Остается разговаривать с самим собой, якобы — с родителями, с друзьями, даже с теми, кого уже нет в живых...

Допью последнее пиво и лягу спать. Что же я буду делать завтра? Пойти на Wаrds Island, где полно бомжей? С недавних пор там появилась банда поляков, с которыми мне встречаться незачем. Лучше собрать на улице газеты, по фотографиям и заголовкам узнать, что происходит в мире, купить много пива и скрыться на камнях на берегу Гудзона.

Там хорошо. Река, тишина, ширь, обзор. Нет ни испанцев, ни русских, ни поляков. Есть особая красота в том, чтобы быть одному.

Гарлемские звезды светят. Гарлемский люд спит. Тоже иду спать».

…........................................................................................................

— Понравилось? — настороженно спросил Мартин, засовывая в рюкзак страницы только что прочитанной главы.

Искоса покосился на Давида, сидящего на валунах волнореза. Но тот, казалось, даже не услышал вопроса. Может, и вовсе не слушал его?

Раздетый по пояс Давид смотрел туда, где мальчик и девочка на берегувозводили замки из мокрого песка. И Антоха прилепился к этим строителям. Худой, как щепка. Носит в ведерке воду, половину разливая по дороге, копает песок совком.

— Дэ-авид, почему же ты молчишь? — спросил Мартин. Одет он был в тот же джинсовый костюм, ботинки и бейсбольную шапочку. В такую-то жару.

— Когда ты избавишься от дурацкой привычки все носить с собой?! Ведь ты больше не бомж, у тебя своя комната, пусть хоть на чердаке, но своя, ты за нее платишь деньги. Почему бы тебе не оставлять дома хотя бы рюкзак и куртку? — Давида явно что-то сильно раздражало.

— Ты прав, — согласился Мартин и поник.

— А глава — хорошая. Это самое лучшее из всего, тобой написанного до сих пор. Растешь.

Мартин недоверчиво покосился на Давида, шутит он, что ли? Нет, вроде серьезно. Впрочем, Мартин и сам знает, что глава о бомжевании в Гарлеме удалась.

— Кстати, завтра выйдет журнал с твоим «Золотцем», — сказал Давид по-прежнему раздраженным тоном. — Наши в редакции читали — все под впечатлением. Одна только корректор брезгливо морщилась. В любом случае, равнодушным не остался никто. Поздравляю, твоя карьера бомжа закончилась, началась карьера писателя.

Мартин, переварив в голове услышанное и окончательно убедившись, что Давид не шутит, расплылся в улыбке:

— В котором часу ваш журнал появится в продаже? — спросил он.

— В восемь утра.

— На всякий случай выйду из дома в семь, может, к тому времени уже подвезут в киоск. Сколько стоит журнал?

— Доллар.

Мартин забормотал под нос:

— Неделю поживу без обедов, не умру. В случае чего сэндвичи можно будет подбирать и на улице.

— Сколько же ты собираешься купить экземпляров? — иронично спросил Давид. — Или ты намерен скупить весь тираж?

— Штук тридцать. Парочку отправлю родителям в Чехию, они, правда, на русском не читают, но все равно. Еще подарю своей хозяйке Ванде, пусть знает, кто у нее живет на чердаке. Еще отнесу на работу, Андрию и Бене... В общем, куплю тридцать штук, не меньше.

Солнце уже припекало. На пляже то там, то здесь возникали новые зонтики.

— Антоха! Дай девочке поиграть твоим совком. Она поиграет и отдаст! — крикнул Давид.

Щупленький Антон, услышав отцовский наказ, с надутыми губами, отдал девочке совок.

— В этом городе даже дети вырастают капиталистами! Ничем не хотят делиться, всё гребут под себя.

— У тебя сегодня, по-моему, плохое настроение, — заметил Мартин. — Что-то случилось?

Конечно, он не сомневался, что Давид ему ничего не скажет. За время их знакомства Давид так и не впустил его в свою жизнь. Никогда не рассказал, например, почему развелся с женой или почему больше не занимается литературой. К себе домой тоже ни разу не пригласил. Мартин подозревает, что Давиду стыдно приглашать в дом бомжа. Стыдно перед соседями, перед коллегами-журналистами. Может, стыдно и перед самим собой. Ладно, Мартину не привыкать.

— Ничего у меня не случилось, — угрюмо ответил Давид.

Закатав джинсы до колен, вошел в воду и стал плескать на себя водой. Вода холодная, но в такую жару приятная.

— Давай-ка помогу тебе, — подойдя к сыну, присел, стал выгребать рукой песок вокруг уже проседающего замка. — Сынок, а кто в этом замке живет?

— Кощей Бессмертный, Шрэк и носорог.

Давид усмехнулся. Ему припомнилось собственное детство, когда они семьей отдыхали в Сочи. В Сочи песок был мягкий и нежный, лился желтым ручейком сквозь пальцы, под которыми возникали барочные каскады. А песок на берегу Атлантического океана жесткий и тяжелый, совсем не пригоден для изящного строительства...

— Пап, ты мне потом купишь мороженое?

— Конечно, куплю.

Антоха бросил совок и, подойдя к Давиду, вдруг обнял его.

— Нью-Йорк для писателей — ужасный город, самый опасный город на Земле. Писателей здесь душат врачи, адвокаты, агенты по торговле недвижимостью, — говорил Давид, передавая Ларе корзинку с теплыми ломтиками французской булки. — Здесь пресмыкаются перед менеджерами и бизнес-администраторами, перед этой серостью, но на непризнанных художников смотрят как на психически больных. Знаю одного чеха, талантливый парень. Как, думаешь, он закончил?

— Как? — спросила Лара, намазывая на булочку тонкий слой масла.

— Попрошайкой на улице! А ведь художник сделан из хрупкого хрусталя, на него даже дышать нужно осторожно.

— Как я поняла, ты — антиамериканец.

— Напротив, я — самый настоящий американец, поэтому и возмущаюсь. Будь я безразличен к Америке, я бы ее только хвалил.

Они сидели во французском кафе. Услужливая молоденькая официантка, подав им меню, советовала, что заказать.

— Уи, но, мерси, — полушутя отвечал Давид, и девушка в ответ улыбалась еще больше, еще приятней, почти натурально.

— Спрашиваешь, какая у меня жизнь? Мотаюсь по миру, из одной страны в другую. В каждой завожу себе любовника — на случай, если приеду туда снова, чтобы не тратить время на поиски.

Давид слушал, кивал. Раздражался немножко, когда речь заходила о ее любовниках. Но в общем — ничего, сносно.

— Сначала я хотела найти мужчину, полностью укомплектованного: при деньгах, с положением и, разумеется, красивого. Но ни в коем случае — лысого или с животом. Лысые и толстые у меня вызывают брезгливость, — Лара искоса поглядывала на Давида, словно примеряя его к своим стандартам. — Еще он, конечно, должен быть умным. Ну и в постели, само собой...

— И где же, если не секрет, ты искала этакого Джеймса Бонда? В Нью-Йорке, что ли? — спросил он, погружая ложку в горячий глиняный горшочек с луковым супом. — Мне кажется, Нью-Йорк — отвратительный город не только для писателей, но и для идеальных мужей.

— Абсолютно с тобой согласна! Мужчины здесь — ни рыба ни мясо. У меня были и топ-менеджеры известных корпораций, и крупные чиновники из ООН. Короче, все те, кого ты называешь серостью. Признаюсь, теперь я их презираю точно так же, как и ты. Все они напоминают мне избалованных детей. Их постоянно нужно утешать и жалеть. А кто утешит меня? Мне, может, тоже бывает очень тяжело… — не без кокетства надув губки, она взяла стакан с красным вином и сделала пару глотков.

— Перед тем как ложиться с ними в постель, нужно было хорошенько выпить. Тогда все пошло бы как по маслу, — посоветовал Давид.

— Пила, пила! Первое время это выручало, но затем все равно следовал разрыв. Или, по-твоему, я должна была пить постоянно? Тогда я решила: черт с ними, с миллионерами, дайте мне мужчину с обычной зарплатой, но с положением. Главное, не лысого и не толстого, — она снова покосилась на Давида. — Но все равно ничего путного не попадалось. Психанув, я даже завела роман с одним итальянцем, владельцем пиццерии, он был красивым и умным. Но как всегда — но! Я же не могла его показать своим друзьям и коллегам! Подумай, как бы я его представила: «Синьор Джузеппе, пицца-мен»?

— Да, сложный случай, классический разлад между рассудком и сердцем, — заключил Давид.

Он не мог избавиться от мысли, что приблизительно в таком же духе, должно быть, проходят сеансы психоанализа: всепонимающий психотерапевт и капризная пациентка. Нервы ее совсем разболтаны: «Помогите, доктор. Скучно мне».

— И на каком этапе ты сейчас?

— Период затишья. Разогнала весь свой гарем, — она выпила бокал до дна. — Но что я все о себе? Ты-то как?

Давид пожал плечами, не зная, как ей представить свою жизнь в Америке:

— Что я? Работаю редактором в журнале. Развелся. Сыну пять лет. В Москве вышли две моих книжки. В общем, сделал карьеру, но с твоей, конечно, не сравнить. Еще вот полысел, растет животик. В твой идеал не укладываюсь.

— Я тоже не та, что двенадцать лет назад, не переживай, — она поднесла руки к голове и стянула с волос резинку — на плечи волной упали черные волосы с рыжеватым отливом. — Или я еще ничего, а?

Давид ощутил легкое головокружение — Лара-ангел мгновенно превратилась в таинственную летучую мышь...

Невыносимая духота стояла в городе. Футболка Давида прилипала к спине, лицо, руки, даже ступни в сандалиях были противно липкими. По дороге к ее дому Давид и Лара почему-то часто касались друг друга. Легкие, совершенно случайные касания рук, плеч, слов, каких-то давних московских воспоминаний, несбывшихся надежд...

Вечерело. По газонам парка бегали белки.

— Пару недель назад случайно встретил давнюю знакомую, еще с московской поры, — промолвил Давид, сев на скамейку. — Угадай, где она работает. В ООН! Занимается каким-то глобальным энергетическим проектом, объездила полмира.

— Красивая? — спросил Мартин, удивляясь, что Давид заговорил с ним о своем личном.

— Да, красивая... Ее отец когда-то бросил семью. Похоже, для нее это не прошло бесследно: у нее возник комплекс покинутой девочки. Тридцать семь лет, а замужем так и не была. Бегает от мужика к мужику. Хочешь, познакомлю тебя с ней?

— Нет, зачем мне это? — Мартин заерзал на скамейке. — Она будет смотреть на меня как на орангутанга в зоопарке.

В парке пусто, сумеречно. Шорохи, шелест, слабый свет фонаря освещает аллею.

— Знаешь, в последнее время меня одолевают страхи, — признался Мартин, оглядевшись по сторонам. — Ко мне являются люди, которых я когда-то знал. Сейчас одни из них в тюрьмах, другие в дурдомах, третьи в могилах. Но они окружают меня, я вижу их на улице, в метро, они приходят ко мне на чердак. Мне страшно! Я даже тебя, Давид, стал бояться…

Трудно сказать, сколько книг находится в товарообороте магазина Вarnes & Noble, что в Нижнем Манхэттене. Наверное, тысяч десять. Может, и все сто. Книги на любой вкус: проверенная веками классика и мимолетные, как яркие мотыльки, однодневки. Какой из авторов не мечтает презентовать здесь свою новую книгу?!

...Проходя вдоль стеллажей, Лара смотрела на корешки книг. Иногда брала какую-то из них и, перелистав, ставила обратно. На лице ее — волнение от предвкушаемого радостного события. Но сквозь радость проглядывала и тревога.

Лара подошла туда, где в свободном пространстве в несколько рядов стояли стулья и широкий стол. На столе в три колонны возвышались книги в суперобложке: «Давид Гинзбург. Нью-йоркский бомж»; рядом стояла тележка, полная этих же книг.

Мужчина, сотрудник магазина, любезно сказал Ларе: если понадобится, то со склада можно будет притащить еще, там этих «бомжей» — полно. Но до этого, он думает, вряд ли дойдет, ведь автор без имени. Лара вежливо возразила, что на эту книгу вышло немало рецензий в прессе. Разговор их прервался — мужчина пошел к дверям, где посетители уже донимали сотрудников вопросами, где будет презентоваться новая книга даровитого русского автора.

Вид пришедших книголюбов подействовал на Лару успокаивающе. Не зря, значит, старалась. Не зря пустила в ход свои связи: нашла известного переводчика, организовала рекламу; ради этого пришлось даже переспать с Сэмом, брат которого работает в известном издательстве и имеет знакомства в массмедиа. Рецензия в «Нью-Йорк таймс» Ларе запомнилась особо: «Давид Гинзбург наделен ярким писательским даром, позволившим ему, московскому интеллектуалу, столь правдоподобно изобразить жизнь чеха-алкоголика, который долгие годы бродяжничал в Нью-Йорке. Безусловно, этого писателя ждет блестящее будущее».

Вот так: талант – это, конечно, хорошо. Но талант без связей ничего не стоит. 

Гм-м, а что с Давидом? Уже все рассаживаются, менеджер стучит пальчиком по микрофону, и глухой звук «дух-дух-дух» разносится по всему огромному магазину. А Давида нет.

Поправив блузку в поясе брюк, Лара начала выравнивать и без того ровные стопки книг на столе. Где же этот черт?! Где его носит?! Или он и сегодня выкинет очередной фортель? Дикие выходки Давида в последнее время стали просто невыносимы. Пьет едва ли не каждый день, шляется бог весть где и с кем. Бросил работу. А эта его паранойя с запахами!..

— Мисс Лара? – перед ней вдруг возник рослый мужчина в униформе охранника.

Вскоре Лара шла следом за охранником:

— Нет-нет, вы ошибаетесь, это невозможно, — повторяла она сконфуженно.

Остановились перед металлической дверью в тыльной части магазина. Охранник провел пластиковым пропуском по щели электронного приемника, и дверь открылась.

— Боб, ты еще здесь? Я думал, ты уже ушел, — сказал ему другой охранник.

— Хотел уйти, но задержали какого-то пьяного придурка с его бабой. Пришлось ненадолго остаться, — ответил Боб. — Идемте, мисс, — обратился он к Ларе, пропуская ее в хорошо освещенную комнату.

— Да... Да... Да...— застряло в ее горле.

Давид сидел на стуле, судорожно сжимая в руках какой-то старый рюкзак. Вид имел безобразный: взъерошен, небрит, на одутловатом лице — свежие царапины, белая футболка вся в пятнах.

Стол был уставлен баллончиками с дезодорантами.

В углу на стуле сидела потасканная блондинка с синяком под глазом и в шляпке.

— Скажи этим болванам, кто я.

— Это — Давид, известный писатель... — пролепетала Лара.

Охранники недоуменно переглянулись.

— А меня зовут мадам Илария, хи-хи-хи, — захихикала женщина.

На лице Давида возникла пьяная улыбочка. Наклонившись, он заглянул под стол:

— У вас тут, ребята, гляжу, тоже крысы бегают. Вон еще одна побежала. Как тебя зовут? Анечка? Иди ко мне, кис-кис-кис. Ги-ги-ги! — он расхохотался.

Охранники стояли в нерешительности, не зная, что предпринять.

— Боб, давай отдадим ему его барахло, и пусть убираются. Мисс, вы бы не могли его сейчас забрать? Или мы будем вынуждены вызвать полицию.

— Давид, вставай и пошли отсюда, — приблизившись, Лара стала гладить его по голове. — Ты же обещал, что не будешь пить. Ты же клялся здоровьем сына...

Давид долго тер мутные глаза.

— Сейчас я вам все расскажу. Правду и только правду… Это случилось два года назад. Мартин позвонил мне по телефону, сказал, что его можно поздравить — он закончил роман. Я взял такси и поехал туда, на пирс... — Давид ненадолго умолк, припоминая ту ужасную ночь. — Был сильный шторм. Мартин сидел на камнях. Он был смертельно уставшим, но безумно счастлив. Я дал ему бутылку пива, потом виски. Он сильно напился. Я хотел уйти и больше никогда его не видеть... Но на камнях лежал рюкзак с его законченным романом. Вот этот проклятый рюкзак! — Давид схватил рюкзак и стал бешено его трясти. — Арестуйте меня! Посадите в одиночную камеру! Скажите всем, что я самая большая в мире бездарность! Идемте со мной туда, на пирс, с которого я его сбросил и убежал!

— Давид, опомнись!.. — с мольбой в голосе произнесла Лара.

Неожиданно судорога свела его лицо. Словно какая-то незримая сила приближалась, наступала на него. Давид, сжавшись, вдруг издал чудовищный вопль:

— Я убийца и вор! — он слез со стула и на четвереньках пополз к кому-то невидимому у двери. — Забери все, все, что у меня есть! Можешь взять и ее тоже, — он указал рукой на Лару. — Но только не отвращай лицо от меня. Я знаю, знаю, что от меня смердит!

Ринувшись к столу, он схватил баллончик и начал прыскать на себя дезодорантом. Направлял струю себе на грудь, шею, голову, обнюхивал себя, стряхивал с футболки каких-то невидимых насекомых, снова прыскал...

— Боб, вызывай машину. У парня — ку-ку, белая горячка.