...Через несколько дней они покинули Иерихон и вошли в пределы земли Иуды.   

В одном селении на постоялом дворе — хане — остановились на ночлег. Все легли спать, кроме Учителя, который, пожелав всем доброй ночи, вышел во двор. Подождав, когда все стихло и послышалось сопение уснувших, Симон осторожно поднялся с расстеленного на полу ковра и тоже выскользнул наружу.

Он увидел Учителя возле хлева, где в стойлах, пофыркивая, спали кони и мулы. Стараясь оставаться незамеченным, Симон вышел за ворота и прокралсявдоль забора. На углу его ждал какой-то мужчина, держащий под уздцы двух коней.

— Наконец-то. Я уже начал думать, что ты изменил свое решение и не придешь, — сказал мужчина, передавая Симону поводья. Затем вскочил в седло и, хлестнув коня плеткой, поскакал по темной дороге.

Симон — за ним следом. Вскоре оба всадника, обогнув высокий холм, направили своих коней через поле к горному кряжу.

Утром, после короткой трапезы, тронулись в путь. До Иерусалима идти оставалось недолго, успевали прибыть на место до захода солнца.  

Симон шел рядом с Матфеем. Матфей ему что-то негромко рассказывал, и Симон чувствовал, что сегодня все его раздражает: и Левий, и солнце, сжигающее землю; и густая пыль над дорогой, и то, что Равви не захотел сделать привал в роще, где была тень. 

Он знал причину этого раздражения — ложь. Он утаил от Учителя, что выбрал путь, который Иисус наверняка бы отверг. За все три года это был, пожалуй, первый случай, когда Симон что-то скрыл от Учителя.

В последнее время Иисус тоже изменился. Постоянно говорит о приближающихся скорбях, о том, что ему предстоит пострадать и погибнуть. Смотрит на учеников не так, как прежде, а с неким сожалением, будто не смог дать им того, что хотел...

Наконец, Иисус согласился сделать недолгий привал. Расположились в тени дрокового кустарника. Каждый занялся чем-то своим: Иуда стал пересчитывать деньги из походного ящика, те гроши, которых едва хватает на ночлег и еду; Матфей развернул клочок пергамента и делает на нем какие-то записи, Андрей плетет из тонких веревок сеточку. Тянет младшего брата назад, на Галилейское море, к его тихой воде...

Все устали от этих бесконечных странствий, блужданий, от постоянной угрозы быть ограбленным или убитым. Мало ли их выгоняли из поселков, спускали на них собак, обворовывали на постоялых дворах? В горах на них нападали леопарды, в пустынях жалили скорпионы. Удивительно, почему до сих пор все они еще живы. 

А Иисус говорит только о скорбях и своей близкой смерти. Вот и сейчас — удалился от всех, стал на колени и молится. Собрав с земли пыль, посыпает ею главу…

Возле загона для овец в Нижнем городе стоял невыносимый гам — накануне праздника там шла оживленная торговля.

Подойдя к одному из торговцев, Симон шепнул ему что-то на ухо. Смерив Симона острым взглядом, торговец жестом указал следовать за ним.

Они вошли в какую-то хибару, где провожатый подвел Симона к тыльной стене и отбросил наваленные там мешки. Открылся проем с вырезанными в земле ступенями, которые вели вниз.

В подвале слабо горел светильник, было душно. Четверо мужчин стояли у высокого каменного стола, о чем-то негромко разговаривая. Завидев вошедшего гостя, переглянулись.

Все они были одеты в простую одежду, ничем не отличаясь от обычных торговцев или пастухов. Только на одном из них был длинный черный плащ.  

С улицы сюда едва долетали шум торговли и блеянье овец.

Один из мужчин подошел к Симону:

— Здравствуй, Кифа, рад тебя видеть. Проходи, — он протянул гостю руку. 

— Здравствуй, Исав, — ответил Симон. 

— Нашел нас легко? Надеюсь, хвоста за тобой нет. У тебя кинжал с собой?  

— Нет, я спрятал кинжал в Гефсиманском саду, мне он пока не нужен.

К Симону стали подходить другие мужчины, знакомясь с ним. 

— Заканчивайте болтовню, у нас мало времени, — сказал мужчина в черном плаще. Судя по тону, он был среди них главным. 

На столе лежали длинные мечи с кожаными рукоятями, ножи с кривыми лезвиями, бронзовые нагрудники и сваленные в кучу туники с темными пятнами запекшейся крови. На одном углу стола поблескивала горсть серебряных монет. 

Мужчина в черном сложил в мешок оружие и доспехи:

— Передадите это Руфу, он тоже организовывает отряд сикариев, ему это сейчас пригодится. А деньги отдадите главному коэну в храме. Все понятно?

— Да, Элеазар, — ответили ему. 

Возникла недолгая пауза. Все смотрели на Элеазара, ожидая от него новых указаний. Он стоял, слегка раскачиваясь взад-вперед, словно размышляя о чем-то. Неожиданно повернулся к Симону. Положил ему руку на плечо и крепко сжал:  

— Ну, здравствуй, рыбак. Значит, ты пришел к нам и готов идти с нами?  

— Да, — тихо ответил Симон.

— Хорошо, проверим тебя в деле. Завтра ночью, в третью стражу, ждем тебя у Сионских ворот. 

 Толпа повалила следом за отрядом. В полумраке Гефсиманского сада, озаряемом вспышками факелов, мелькали силуэты римских воинов, их поднятые копья и мечи. Раздавались окрики идущего впереди стражника — он требовал очистить дорогу и расступиться.

За отрядом семенили рабы первосвященника. Один из рабов прижимал к голове окровавленную тряпку — во время ареста Иисуса Симон кинжалом отсек ему ухо. 

С близлежащих дворов сбежались люди, лаяли собаки. 

Напрягая зрение, Симон, идущий сзади со всеми, видел светлый хитон Иисуса, мелькавший между красных плащей. 

— Равви! Равви! — кричал он, размахивая руками, надеясь, что Иисус оглянется и увидит его.

Иисус, действительно, вдруг оглянулся и на мгновение остановил на Симоне взгляд. Было темно, и Симон не увидел глаз Учителя. Но он почувствовал взгляд этих глаз — заплаканных, скорбных, даже растерянных...  

— Прочь! Прочь с дороги! — кричал воин, несущий факел, обрушивая на всех вокруг ругань и проклятия.  

— Я с тобой, Равви, с тобой, — шептал Симон.

— Прочь, прочь! — кричали солдаты, поднимая факелы как можно выше, когда они вышли из сада и уже не было опасности устроить там пожар. 

«К сикариям, быстрее к сикариям! Просить у них помощи!» — подумал Симон и, спрятав кинжал, побежал по уже знакомой дороге.                      

ххх

В Синедрионе еще продолжался суд над арестованным Иисусом, а в одном из недостроенных зданий в Верхнем городе собрались сикарии, вооруженные сиками и клинками. 

План был такой: Исав, Элеазар и два других сикария ждут в укрытии сигнала, а Симон в одеянии монаха-назорея сидит неподалеку от них, у дороги. Когда из Синедриона поведут к Пилату арестованного Иисуса — на допрос и для вынесения приговора — Симон поднимется с земли и подойдет к страже. Начнет что-то кричать, устроит смуту. И тогда из укрытия выскочат сикарии. Через несколько минут все будет кончено. Нападать решили только в том случае, если в страже будет не больше пятерых солдат.

Местом для засады выбрали здание будущего суда. Старое здание недавно снесли, и там теперь строили новое. Это было единственное доступное для них место в Верхнем городе, где жила знать. К тому же оно находилось близко от дороги, делающей в этом месте поворот, так что врага можно было достичь в несколько прыжков. 

Месяц нисан в том достопамятном году выдался на редкость жарким. Чаще обычного на Иерусалим налетали песчаные бури. Масличные и лимонные рощи были обожжены нещадным солнцем, разорившим не одну крестьянскую семью. Началась дизентерия. От жары и инфекций умирали дети. Ползли слухи о моровой язве и других страшных болезнях.

Все чаще случались в городе нападения на римлян. Заколотых воинов находили в подвалах и выгребных ямах, возле ворот и у синагог.

Повсюду появлялись волхвы и знахари.

Мессия близок! Мессия уже при дверях! 

Начальник секретной службы при прокураторе Иудеи – Квинт Корнелий, происходил из древней династии Гракхов, некогда знаменитого рода всадников, возвысившегося еще больше при Помпее, но после гражданских войн потерявшего всё свое былое могущество.

Молодому, наделенному многими дарованиями Квинту пришлось начинать свою карьеру не в Риме и даже не в Афинах, а в далекой, пыльной и дикой стране, на границе с Африкой. Причем не на почетном посту префекта или легата, а в должности весьма непочитаемой – начальника секретной службы при прокураторе. Разумеется, это вызывало у честолюбивого Квинта сильное недовольство.

Возмущало его и то, что приходится быть в подчинении у Пилата — солдафона и тупицы, который в глазах молодого образованного Квинта представлял собой уходящее реакционное поколение римлян, некогда утвердившихся исключительно за счет грабительских войн. Пилат не был знаком ни с греческой философией, ни с римской поэзией, расцвет которой теперь переживал Рим.  По мнению Квинта, Пилат хорошо умел только штурмовать крепости и отдавать города на разграбление легионерам. А десять лет пребывания Пилата в варварской Иудее превратили жестокого военачальника в провинциального интригана, смертельно опасавшегося доносов императору Тиберию.

Словом, у Квинта было достаточно причин презирать Понтия Пилата. 

Печать аристократического рода лежала на всем облике Квинта. Короткие русые волосы открывали чистый, высокий лоб; щеки и узкий подбородок были покрыты аккуратной щетинкой, взгляд светло-голубых глаз был спокоен. И в этом невозмутимом взгляде практически невозможно было прочитать, что же у Квинта на уме.

Вот и сейчас, он так же спокойно и внимательно смотрел на стоявшего перед ним Симона.

На мраморном столе перед Квинтом стояла бронзовая фигурка Фемиды с весами в руке. Рядом с фигуркой лежал кинжал, отнятый утром у арестованного сикария, и свитки шелковой бумаги с последними доносами.  

— Значит, ты уверяешь, иудей, что хотел напасть на римского воина? 

В разорванном рубище, ослабевший от выпавших испытаний, Симон смотрел воспаленными глазами на мраморный стол, где чаши весов Фемиды под указательным пальцем Квинта то поднимались, то опускались.

— Да, я замышлял убить римлянина.

— Зачем?

— Чтобы освободить Иисуса, — еле слышно ответил Симон, опустив голову.

— Иисуса? Ты говоришь про того галилейского болтуна? — уточнил Квинт и с тоской посмотрел на вход, где менялась стража.

— Он — Бог, Мессия.

— А-а... — протянул Квинт.

В общем, он уже не сомневался в том, что перед ним — очередной религиозный фанатик, какими полна эта проклятая страна. Все ее жители в горячечном бреду ждут какого-то Мессию, который якобы установит какое-то новое царство. Как все безумцы, они живут призраками будущего и не способны наслаждаться настоящим. 

Двух лет в Иудее Квинту было достаточно, чтобы понять основные особенности этого племени. И вот к какому заключению он пришел: иудеи — это зараза, вера их — тоже заразна, и она уже помрачает умы некоторых римских солдат и даже командиров! Но если иудеев душить, то они разбегутся и разнесут эту заразу по всей империи, и тогда с ними не справятся никакие римские легионы. Пилат этого не понимает и продолжает казни, чем вызывает еще большее озлобление. И в Риме, похоже, тоже не понимают, в какую грязь вступили, захватив этот клочок земли, изрезанный горами и пустынями.

Нужно, чтобы это племя оставалось здесь, на своей бесплодной земле, и не покидало ее границ. Пусть лучше грызутся между собой.  

— И как же ты собирался убить римского воина? — спросил Квинт.

— В ночь Пасхи, когда Иисуса вели из Синедриона во дворец Пилата. Притворившись спящим, я лежал на дороге возле будущего здания суда. Ждал, когда приблизится конвой. Я должен был подойти, заколоть стражника и освободить Равви. Но сделать этого не смог.

— Почему же?

— Случилось так, что меня прибили к кресту гвоздями, и я лишился слуха и зрения. И так, в бреду и беспамятстве, висел на кресте вниз головой, не знаю сколько времени.

— Хм-м... И что же ты хочешь теперь? Зачем ты пришел к нам, своим врагам? 

— Хочу... — Симон поднял голову и с мольбой посмотрел на Квинта. — Впустите меня к нему в камеру. На одну минуту. Только на одну минуту, прошу вас. Потом можете меня казнить.

— К нему в камеру? Что же ты собираешься ему сказать?

Симон приблизил ладони к лицу и задрожал всем телом:

— Хочу сказать, что я отрекся от него... Что я хотел убить человека… Что люблю его, люблю так сильно... — он заплакал, как ребенок.

И странен был этот плечистый, крепкий мужчина в рубище, с обожженным бородатым лицом, плакавший перед начальником секретной службы только потому, что должен сказать Иисусу о своей любви к нему…

— А чем ты хотел убить римлянина, безумец? Палкой или камнем? — спросил Квинт, испытывая к Симону всё большую брезгливость.

— Кинжал был спрятан у меня под власяницей, вот здесь, — Симон указал на место у левой подмышки. — Но когда я пришел в себя, кинжала не было, и я не знаю, как он пропал. А кинжал был точно такой же, как вот этот, что у вас на столе, — Симон кивнул в сторону стола. — Когда меня вели к вам на допрос, я узнал одного солдата, конвоировавшего Иисуса в ту ночь.

Не меняя выражения лица, с таким же непроницаемым видом Квинт кивнул. Казалось, ничто не удивляет его, будто бы все, что сказал сейчас Симон, ему было заранее известно.

— Хорошо. Стража! — крикнул Квинт, и в проеме между колонн показался стражник.

— Возьми этого иудея и пойди с ним во двор. Он тебе укажет на одного солдата. Приведешь сюда обоих. И не спускай с него глаз!

Охранник повел Симона во двор. Мимо шел какой-то воин, выгуливающий на цепи двух больших псов.

— Р-р-р!!! — псы ринулись на Симона, но солдат успел оттянуть их назад.  

— Ну, где же тот, кого ты ищешь?! Или ты ослеп?! — кричал конвоир. Ему очень не хотелось ходить по плацу под палящим солнцем с этим иудеем, да еще и защищать его от собак. 

— Сейчас, сейчас... Вон он!

Вскоре перед Квинтом стояли оба — Симон и опознанный им солдат. От солдата исходил такой сильный перегар, что Квинт, сидевший от него в нескольких шагах, скривился:

— Ты помнишь, солдат, как недавно, на их Пасху, вы из Синедриона вели во дворец некоего иудея? Да, того самого, которого потом распяли на Голгофе по решению прокуратора. Посмотри-ка внимательно: не узнаешь ли ты этого человека? Не встретился ли он вам тогда, по дороге во дворец?

Солдат смерил Симона хмурым взглядом:

— Кажется, он. Похож. Валялся возле здания суда. С ним тогда случилась падучая, и мы получили удовольствие, глядя, как он выгибается всем телом, будто гимнаст в цирке. Что, нужно было его убить? — спросил он несколько виноватым тоном.

— Нет-нет. Зачем же убивать? Мы не для того сюда пришли и не для того охраняем этот несчастный народ, — ответил Квинт, и легкая улыбка коснулась его неподвижных губ. — Больше ты ничего не помнишь? Никаких других людей не видел тогда вместе с ним? Ничего подозрительного?

— Нет, больше ничего не припоминаю.    

— Что ж, солдат, ступай. И не пей так много вина. Имей это в виду, иначе я прикажу начальнику гарнизона, чтобы он отправил тебя в ночной караул охранять Мусорные ворота. Пошел вон! — Квинт решительно выпрямился в кресле.

Дело, казавшееся ему пустяковым, приобретало серьезный оборот. Перед ним стоял, быть может, и не назорей, не религиозный фанатик, который ищет мученической смерти во имя какого-то Мессии, но явный преступник, замышлявший убийство римлянина! Неужели чутье его подвело? За столь короткий срок он, Квинт, казалось, до того уяснил всю подноготную иудеев, что может легко распознать, кто из них опасен, а кто нет. Опасны, впрочем, все.

Вот этот, к примеру: смиренник, ягненок, который на вид не то что убить — обидеть кого-либо не способен. Такого топчи, унижай, бей, веди на казнь — не промолвит ни слова протеста. О-о, если бы все иудеи были такими!

Но, оказывается, и он врет! Вот цена их покорности! Все они притворяются. Волки в овечьей шкуре. Прячут под плащами кинжалы, готовы на любые лишения, лишь бы убивать римлян и приближать свое проклятое царство!

Пальцы Квинта сжались в кулак, но лицо его сохраняло прежнее спокойствие:

— Стража!

Отдав золотую монету первому попавшемуся нищему, Симон шел по вечерним улицам Иерусалима, шел к Львиным воротам. 

Под дуновениями еще жаркого ветра шелестели пальмы. Кричали мулы, груженные пустыми корзинами и горшками. Торговый день закончился, и базары пустели.

Но не видел ничего этого Симон. Не видел и того, что за ним, от самой претории, припадая к стенам и прячась за деревьями, увязался шпион. 

Не нужны были Симону сейчас люди, и не людьми сейчас была занята его душа.

Его душа была полна Иисусом. Безбрежной тоской по нему. Симон видел перед собою только глаза Равви, устремленные на него. Боль в этих Божественных глазах. Боль за него, Симона, и за всех людей: иудеев, римлян, египтян, эллинов — всех творящих беззакония по своему невежеству и злобе, и не понимающих, что Царство Божье уже наступило. Что оно, Царство, уже на Земле, оно — в наших сердцах...

Он плакал, и слезы ручьями лились по его щекам и исчезали в густой, грязной бороде.

И лежала перед ним дорога — в пустыню, в страшную Иудейскую пустыню. Он будет там скитаться, жить в пещерах и каяться в том, что оказался недостойным этого великого Царства…

— Сюда, сюда! — вдруг кто-то схватил его за власяницу и потянул за собой.

Этот рывок был столь неожиданным и резким, что Симон не успел заметить, как очутился у забора на постоялом дворе. Там погонщики разгружали верблюдов и расстилали покрывала.

Перед Симоном стояла женщина в легком льняном платье, голова ее была небрежно покрыта платком. Симон решил, что это блудница — из тех, кто зарабатывают деньги на постоялых дворах. Хотел было оттолкнуть ее, но вдруг увидел в лице женщины знакомые черты: 

— Мария? Ты? — удивленный, он отступил на шаг.

— Да, Симон, я. Знаешь, какая у нас радость? — женщина обвила его шею руками и зашептала: — Он воскрес! Иисус воскрес! — она стала теребить его волосы, целовать его бороду, глаза. — Он ждет тебя у Галилейского моря. Он любит тебя, Петр, любит! Ведь ты — избранный, ты же — камень, скала...