На вечерней службе в полупустой церкви как-то тише и таинственней горят лампады, отблески перекатываются по старым серебряным окладам икон. У стены на скамеечке сидит жена священника, задумчиво склонив голову в старомодной шляпке. На клиросе не так часто поют – больше читают псалмы.

Мысли потихоньку собираются в одну точку. Самые важные мысли, а таких, пожалуй, не так уж и много. Но в суете будней они – самые важные – как-то быстро забываются. Жизнь повседневная заполнена всякой трухой...      

И вот, стоя на вечерних службах, Влад все чаще стал припоминать одно и то же – из прошлого, далекого прошлого, что к его сегодняшней жизни, казалось бы, не имеет никакого отношения.   

Сегодня у него дел и забот – пруд пруди. Работа библиотекаря пусть и не слишком напряженная, не изнуряющая, все равно требует внимания. Еще – заочная учеба на степень доктора истории в университете Кентукки. Диссертация. Семья, конечно, воспитание сына. Родители – его и Галины – сами пока справляются, но стареют, все больше нуждаются в помощи. Словом, забот житейских хватает. И, казалось бы, незачем себе теребить душу воспоминаниями о своей беспечной юности в Киеве.

Но что же делать? Куда же деть те проклятые мысли о прошлом? Долго дремавшие под спудом, они вдруг проснулись, восстали в душе. И не оставляют.

И не оставят, пока не посмотришь на них спокойно и твердо, без стыда и всякой боязни. И только тогда сможешь понять: или это отголоски прошлого, канувшего навеки, или же часть настоящего, которое несешь в своем сердце долгие годы, через всю жизнь.         

Ага, вот откуда они, эти мысли, – из Евангелия. История Иуды. Вот что навеяло Владу воспоминания, которых он так долго стыдился и избегал. Иуда. Предатель. Страшное слово! Страшное преступление – предательство, страшнее нет. И страшны муки души человеческой, предавшей кого-то. И страшно отчаяние отступника.

Все годы после того случая Влад жил с чувством, что он – предатель. И потому в глубине души никогда не уважал себя и не верил себе. Знал о себе: человек он ненадежный.

Предал не за деньги, а из трусости. Впрочем, какая разница? Суть предательства от этого не меняется.        

Воспитание детей – занятие весьма хлопотное. Ни покоя, ни отдыха. Одни только переживания: как же дитя справится с водоворотом современной жизни? Как во всем разберется? Ведь должен не обмануть родительские чаяния и надежды. Должен быть и умным, и отличником, и прилежным, и музыкальным, и спортивным. И чтобы не связывался со сверстниками, которые могут дурно повлиять и сбить с правого пути. И чтобы был упорным в достижении цели, и чтобы не сидел целыми днями у компьютера, и чтоб, и чтоб, и чтоб...  

Рождаются эти чаяния и заботы в родительской душе с первым криком ребенка на Земле, а может, и того раньше, когда он еще в материнской утробе. Лежит там себе тихонько, в тепле, и горя не знает. Не догадывается еще, бедное чадо, что родители уже крепко задумываются над его судьбой, уже мысленно начертывают жизненные дороги, по которым ему идти.

Так и Влад – мало чем отличался от других родителей, желал Матвею счастья. С тех пор как Матвей встал на ноги и пошел, Влад внимательно приглядывался, стараясь понять, каков же он – его сын? И как его воспитывать?

Сын – красавчик. Когда крестили его, священник взял на руки ребенка, завернутого в белую пеленку, верхний уголок которой случайно накрыл личико Матвея, и от такого дискомфорта малыш расплакался. Приподняв край пеленки с лица, священник на миг замер:        

– Бат-тюшки, какой красавец! Просто писаный Иван Царевич. Хоть в Голливуд отправляй. Такая красота для мальчика – большой соблазн.

Возле них стояла купель – большая металлическая чаша с водой. И опустили в нее раба Божьего Матвея, голяком, головой вниз, только пятки сверкнули…

Красота, конечно, это хорошо. Хотя, с духовной точки зрения, для мальчика и соблазн – быть очень красивым. Но пока Матвей еще слишком мал, чтобы будоражить сердца женщин. Пока его красота милует глаз только родным, соседям и учителям в школе.

Рисунок губ у него – мамин, и разрез голубых глаз – мамин, а русые густые волосы и ровный нос – папины. Худенький, гибкий, ростом чуть выше среднего. Несколько раз Владу и Гале предлагали снять сына в рекламе детских товаров, но Галя не согласилась: лицо ее сына будет на упаковках памперсов или детского противовоспалительного крема – зачем это надо?

Так что пока пребывает Матвей в безвестности. Ждет его красота своего часа.

Как-то постепенно, день за днем, месяц за месяцем, начал Влад замечать в своем сыне многие качества друга Юрки. Нужно сразу оговориться: никаких поворотов сюжета с тайными изменами, где потом вдруг откроется, что папа ребенка – вовсе не тот, кто по документам, а совсем другой дядя – верный папин друг! Ничего подобного в этой истории нет и в помине. Родители Матвея – Влад и Галя, родители и по плоти, и по документам. А Юрка, друг детства, далеко-далеко, в Киеве. Галю в своей жизни видел лишь один раз – на свадьбе, когда она выходила замуж за Влада.   

Но явные артистические наклонности, как когда-то у Юрки, Влад все чаще обнаруживал в своем сыне. Матвей обладал чувством стиля, все в нем дышало артистическим самолюбованием. Устраивал шоу перед зеркалами: с зачесанными назад волосами, в солнцезащитных очках и с детской гитарой в руках. Подергает струны гитары, поорет. Затем примет эффектную позу и воскликнет:

– Суперстар!       

Имел ребенок и явные художественные задатки: просто так, от нечего делать, вдруг брал чистый лист бумаги и карандаши, садился к столу и быстро, почти без исправлений, рисовал пестрого попугая или леопарда. В необычном колорите, в правильных пропорциях, с передачей движения.

Отвели его к преподавателю музыки, проверили слух:

– Ля-ля... Ре-ре... А теперь: до-ре-ми. А попробуй еще выше: ля-ля...

У ребенка чудесный музыкальный слух. 

Словом, вундеркинд с гуманитарным уклоном. Стали водить его и на музыку, и в студию рисования, и на секцию гимнастики.    

Влад будто вернулся в свое детство, словно стал для него Матвей-сын – другом детства Юркой. Влад порой ловил себя на мысли, что как-то странно завидует ему – родному сыну, как когда-то завидовал Юрке. Даже такое проскальзывало в его душе.

Еще, незаметно для себя, стал Влад и «дядей Алешей». Во время игры в шахматы, вдруг прерывал партию, выходил на середину комнаты. Сын тут же радостно спрыгивал с дивана. И они начинали сражаться на кулачки. В боксерской манере дяди Алеши  Влад отводил за спину свою левую руку, а правой наносил меткие удары-укусы противнику:  

– Ах ты, дундукович! Ах ты, шакальмасов! Родного батьку бить!..

А Матвею-то радости: кулачками – в отцовский живот.

Как и дядя Алеша, старался Влад жене по хозяйству помогать. Собственный отец для него авторитетом никогда не был, хоть он и любил его. Отец работал водителем автобуса, круг его интересов ограничивался работой и рыбалкой. Книг он не читал, только газеты. По хозяйству маме почти не помогал, считал – с него достаточно того, что он зарабатывает деньги и семья материально не нуждается. С Владом им всегда было трудно найти общий язык.

Отношения между родителями в их семье Владу тоже не нравились: родители между собой часто спорили по мелочам, не раз собирались развестись. Но принадлежали к тому типу пар, которые разводятся на протяжении всей своей совместной жизни, однако до окончательного разрыва дело так и не доходит, а потом один из них очень тяжело переносит потерю ушедшего супруга...

По вечерам, когда Матвей лежал в своей кровати, перед сном Галя читала ему разные книги: сказки или жития святых. Слушая мамино чтение, Матвей в это время имел привычку что-то вертеть в руках – плюшевого кота или фигурки пластмассовых рыцарей. И так засыпал. Он, конечно, не против бы в это время поиграть и в электронную игру, но такого мама не допустит. Мама вообще настроена против всех компьютерных игр. Отстала от жизни.  

Сказки и жития, конечно, интересны. Но не менее интересны истории папы о его детстве: «Приключения Юрки, Влада и Сашки».      

Порой Влад ложился рядом с сыном в его детскую кровать. Благо, кровать была достаточно широкой, на такой и двум взрослым места хватило бы. (Иногда в выходные, когда Матвей ни свет ни заря вбегает в комнату родителей и сразу включает все, что можно включить: телевизор, компьютер, лэптоп, музыкальный центр, а солнышко едва-едва взошло и в окошке только рассеивается ночная мгла, Влад с Галей спасаются бегством, – шасть в детскую, и оба – в кровать Матвея. И молча, молча, без слов, с закрытыми глазами, чтобы не улетел тот легкий и пугливый утренний сон выходного дня...)

Так вот, порой лежит Влад вечером рядом с сыном и рассказывает ему страшные, холодящие душу, но всегда со счастливым концом, истории трех друзей.

Юрке в этих историях всегда отведена роль заводилы, вожака, лидера. Юрка – дерзкий, отважный. Ничего не боится. Прыгает с крыши высокого дома, на Днепре дерется с пиратами, водружает горящий факел на вершину горы. Юрка непромокаемый, несгораемый, непотопляемый. Как Ниндзя. Юрка побеждает любых монстров, его боятся ведьмы и колдуны, на него жалуются соседи.  

Сашка – тот на Юркином буксире. Сашка – солдат, не командир. Верный оруженосец конного рыцаря. Не такой проворный и ловкий. Мешок. Дундук, одним словом. Все приключения придумывает Юрка: развести костер на крыше, отправиться в путешествие на плоту, натолочь серы из спичек для бомбочек. Сашка помогает самоотверженно, но почему-то ему потом и больше всех достается. Сашку порой бьет его папа – больно по заду, и ставит в угол.

Влад в этой веселой троице – посредине. Не устроитель всех этих забав, скорее, он – главный советник Юрки. Влада редко наказывают за их проделки, он всегда каким-то чудом выпутывается.

Все-таки Влад добился своего. Не сломался. Выдюжил. А мог-то и – буль-буль – опуститься на дно, на самое донышко.

Первое время по приезде в Штаты он, как и многие, страдал от иммигрантского шока. Жалел, что поддался на уговоры родных и уехал в Америку со всеми (Галя – еврейка). Кому в Чикаго нужен украинский историк? Никому не нужен. Вешай диплом на гвоздик.

Он и повесил, и пошел по славному пути многих мужчин-иммигрантов в Америке. Такси. Эх, прокачу.

Ничего другого придумать для себя не мог. И потихоньку начал выпивать. Заливать свое иммигрантское горе-горюшко, оплакивать неудавшуюся, потерянную жизнь. Конечно, обвинял не только себя, но и родителей, и Галю. Жена, как никак. Тоже должна нести ответственность за страдания мужа.        

Но со временем поосмотрелся, пообвыкся к новой жизни в чужой стране. Слезами и водкой горю не поможешь, сколько ни лей. Закончил годичные курсы и получил специальность библиотекаря. Тут и диплом его пригодился. И работу нашел – в центральной публичной библиотеке Чикаго, там неплохая секция славянской литературы.         

Работа библиотекаря в общем несложная, многие наверняка мечтают о такой: сносная зарплата, медстраховка, длительный отпуск, больничные. Государственная работа – островок коммунизма в бушующем океане рынка.

Одно плохо – скучно, неинтересно. Что должен делать библиотекарь? Вносить в компьютер информацию о новых поступлениях, помогать посетителям находить книги, CD- и DVD-диски, расставлять книги и кассеты на полках в конце рабочего дня. Посещать бесконечные рабочие заседания. Пожалуй, все. Еще выслушивать панические слухи коллег о грядущем сокращении.        

И так день за днем. Спустя некоторое время на кухонном столе в доме Влада снова стала частенько появляться бутылка, правда, уже не дешевой водки, как несколько лет назад, когда нуждались в деньгах, а напитка поизысканней – рома или коньяка. Небольшие сверкающие бутылочки объемом полпинты, что в пересчете на русскую систему мер – в аккурат граненый стакан, под краешек.   

И снова зазвучал ропот Влада и его жалобы на жизнь. Галя, конечно, к нему ближе всех остальных. Как и полагается любящей жене, ей первой и удары сносить.

Не пожирала Влада ностальгия, как прежде, и в Киев, вроде бы, уже не так сильно тянуло. Однако ничего не радовало. Рождение сына не укрепило семью, не помогло Владу обрести душевный покой, а наоборот, еще больше усугубило его тоску и гнев на себя и на весь мир. Смутно догадывался: все из-за того, что не может он жить без дела настоящего, достойного, чему бы стоило себя посвятить.

Так зашатало и затрусило его, так сдвинуло со всех опор, что начал пить едва ли не каждый день. Сложности в отношениях с Галей подошли к таким рубежам, что замаячил развод.

Галя и сама не ожидала, что Влад, по натуре спокойный, сдержанный, трезвомыслящий, так «выскочит из мерки» и пойдет вразнос.

Уже оба побывали у адвоката и проконсультировались насчет юридических деталей развода. Уже спали в разных комнатах и не разговаривали неделями.

Тогда-то появилась в жизни Влада церковь.

...В Киеве он к Православию пришел благодаря Стасу – приятелю-однокурснику, когда учился в Киево-Могилянской академии. Влад и прежде интересовался христианством, но, скорее из любопытства чем по потребности души. Крестился, когда учился в академии. Вместе со Стасом стал посещать церковные службы.

Стас тогда верой горел, подумывал даже бросить академию и пойти учиться в духовную семинарию – хотел стать священником. Вот и воспламенил он тогда приятеля Влада, поднес свою свечечку к его свечке, жаждавшей огня... Кстати, под влиянием Стаса и Галя – хоть еврейка – тоже покрестилась.        

Тогда, в середине девяностых, Украина переживала религиозное возрождение, и студенческие годы Влада совпали с этим временем. Вместе со Стасом ходили и в Лавру, и в древнюю Китаеву пустынь, где новые монахи расчищали заваленные старые пещеры. И на Лукьяновское кладбище ходили, где один светлый душой иеромонах служил панихиды по всем киевским новомученикам сталинского лихолетья.

Стас рылся в архивах бывшего КГБ, встречался с детьми репрессированных священников и уцелевших очевидцев. Хотел собрать и составить летопись тех страшных лет.

Начиная с 1933-го года репрессии против киевского духовенства были поставлены на поток: расстрелы проводились в подвалах Лукьяновской тюрьмы, потом ночью из тюрьмы, будь она трижды проклята, трупы вывозили на телегах и закапывали во рвах Лукьяновского кладбища. Много тогда было загублено священников, монахов и профессоров Духовной академии. Много невинной крови впитала земля старого киевского кладбища...

Стас и бороду  отпустил лопатой, как у священника. И прозвище у приятелей получил – Борода.

Влад бороду не отпускал, брился аккуратно и волосы стриг довольно коротко. Но душой тогда впервые прикоснулся к вере, ощутил тот страшный, сладкий холодок и тепло...  

И вот, спустя десять лет, когда все это уже отошло за дальние горизонты – и Киево-Могилянская академия, и Борода, и те молебны, и Киев, унылый, хмурый, отделенный от злой Московии заборами и тынами, снова, уже в чикагской жизни, Влада появилась церковь.    

Сам не знал тогда, как церковь сумеет помочь ему. Но пришел с надеждой. Ведь не хотел расставаться ни с женой, ни с двухлетним сыном. Бывает так – сорвало человека и понесло, помимо его воли. Хотел бы остановиться, да не может.

После работы приезжал Влад в церковь на вечерние службы. Слушал чтение псалмов. Слушал, но не слышал. Все решал: сделать ли ему последний шаг и начать спать с Ритой, коллегой в библиотеке? Рита давно была в разводе, дочь ее выросла и жила отдельно. Рите явно надоело флиртовать с Владом, и она уже без всяких обиняков приглашала его к себе домой.

Встретил он случайно там, в полупустой вечерней церкви, одного художника – обрусевшего грека, родом из Одессы. С необычным именем – Гурий. 

У Гурия тоже была борода лопатой, правда, уже поседевшая, хотя Гурию не было и пятидесяти. По натуре – молчун, смотрел он мрачно исподлобья. Во время служб стоял  не шевелясь, застыв, как изваяние. Худое, бородатое изваяние. Только порой руки его вздрагивали и делали вдруг странные движения: то резко выбрасывали из кулака все пять распрямленных пальцев, то судорожно разворачивались кистями. Странные руки! Руки художника.

Они познакомились. Гурий, хоть и немногословен, но, проникшись к Владу симпатией, рассказал о себе: он занимается живописью и пишет иконы. Когда-то в Одессе он начинал как художник, но стал бандитом. Потом со своим бандитизмом покончил. Переехал в Америку, занимался ремонтами зданий и уже не надеялся, что когда-нибудь вернется к живописи. Однажды, делая ремонт в коптской церкви, встретил там монахиню по имени Мариам, из коптов (египетских христиан). Эта встреча перевернула всю его жизнь: под влиянием Мариам Гурий приобщился к вере, научился писать иконы и вернулся к картинам. А Мариам уехала обратно в Египет, где жила в монастыре, но они поддерживали связь. Однажды во время Великого Поста она ушла в пустыню совершать подвиг безмолвия и там умерла от разрыва сердца. Гурий ездил в Египет, когда Мариам перезахоранивали, переносили ее тело из пустыни на монастырское кладбище. Он посвятил ей несколько своих картин... 

Каких только историй в жизни не бывает!  

После вечерних служб они с Гурием стали заходить в греческое кафе неподалеку от церкви. А иногда заглядывали и в египетский духан, где курили кальян с какой-то сладкой травкой. Пили там такой крепкий кофе, что Влад потом не мог заснуть до утра.    

Гурий собирался в новую поездку. Вернее – в путешествие-паломничество. В Египет и Иорданию. Несколько лет назад он уже совершил подобное паломничество, теперь собирался снова. Гурий был влюблен в пустыни Ближнего Востока, где уже побывал – в Аравийскую, Синайскую, Иорданскую.  

Он ехал без группы, один, заранее разработав маршрут со специальным гидом-проводником в Египте. (Университеты Египта, Иордании и Израиля оказывают такие услуги.) В этот раз собирался побывать в древних Фивах, где еще высятся гигантские глыбы рухнувших тысячи лет назад колоссов, затем посетить Александрию, оттуда – на Синай, и закончить это трехнедельное путешествие в древней Петре.  

...И пошел Влад в то удивительное путешествие по святым древним местам, с гидом-проводником из Каирского университета по имени Ахмед и водителем-арабом. Водитель, очутившись в любом населенном пункте, тут же исчезал – якобы к родственникам, а возвращался с большим опозданием, весьма помятый и с мутными глазами.         

Но Аллах и с тем водителем, и с гидом Ахмедом, постоянно и по любому поводу клянчившим у них с Гурием деньги, и хвастливо не выпускавшим из своих рук айфон последней модели.

...Словно воскресали перед глазами Влада призраки древней Византии. Императоры, свита, опальные патриархи. Места сражений императорской армии с кочевыми сарацинами, неудачные походы императора Валентина, страшные битвы Юстиниана с персами. И башни, и базилики, возведенные в городах и пустынях императрицами Еленой и Евдокией, и многочисленные монастыри дикой Фиваидской пустыни, скиты и лавры...

Все то, что когда-то так любил Влад, чем когда-то пылко увлекался еще с отрочества, все прочитанные им книги по истории Византии, когда-то взятые у дяди Алеши, а потом в библиотеке Киево-Могилянской академии и в архивах Национальной исторической библиотеки, поездки на археологические раскопки в Крым и Львов, – все это не умерло, не прошло бесследно.      

Где они только ни останавливались на ночлег! И в палатках бедуинов, и в пещерах, спали и на досках, подстелив верблюжьи рогожи. В Александрии заночевали в гостинице: в холлах там сверкала реклама шикарного казино, а под окнами громко скулили голодные собаки... 

Ночевали и просто под открытым небом. Сидели у костра, слушали заунывные арабские песни Ахмеда.

Иногда Гурий по памяти читал псалмы. Голос имел низкий, прокуренный. Порой читал так тихо, что стреляющие искрами головешки заглушали его речь: «Жертва Богу дух сокрушен. Сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит...»

Но очень отчетливо слышал Влад каждое слово, вылетающее из тех уст. И наконец стал тогда понимать Влад, что не он – самое главное на Земле, что он – лишь песчинка среди миллиардов песчинок этих древних пустынь, которые разнесет ветром Времени. И нельзя так себя любить и так жалеть. Не себя нужно любить, не свою ничтожность.

Подними голову, раб Божий! Взгляни на это черное небо в обжигающих глаза звездах! Что бы ты делал без этого неба?! Кем бы ты был?! Чем была бы твоя жизнь без этих звезд?!..

Потом они с Гурием сидели в аэропорту в Аммане в ожидании обратного рейса. Оба – обожженные солнцем, с выгоревшими волосами, похудевшие. Гурий почти ничего не ел все это время, истощал еще больше. Влад тоже сбросил килограммов, наверное, пять, джинсы на нем болтались мешком. Повсюду на сиденьях и на полу аэропорта сидели и лежали женщины в паранджах и мужчины в халатах. Ходили наряды иорданской военной охраны в светлой униформе, смотрели на пассажиров с большим недовольством. Конечно же, потребовали документы у двух подозрительных типов с большими рюкзаками – Влада и Гурия. Охотно взяли у них последние доллары. Но уж ладно, не жалко. Восток ведь. Нельзя не дать.   

Тогда-то, в аэропорту Иордании, Влад твердо решил, что не оставит Византию. Ни за что. Сделает для этого все возможное и невозможное.  

И вот теперь уже третий год он учится заочно в университете штата Кентукки. Работает над диссертацией о Византии. Если защитит, то получит ученую степень доктора истории. Мистер Влад. Доктор Мостоффой.    

Жаль, что Гурий опять уехал – в Парагвай, расписывать там православный храм и часовню. Сказал, что года на два.

Кто знает, как долго бы продолжались музыкальные занятия в квартире Юрки, прерывавшиеся кулачными боями с дядей Алешей.

Все трое – Юрка, Влад и Сашка – уже закончили школу. Что делать дальше? У Юрки и Сашки выбор был весьма ограничен, поскольку учились из рук вон плохо: Сашка в науках был тугодум и с трудом тянул школьную программу, а Юрке учиться было просто неинтересно. Чуть получше была успеваемость Влада, но в институт со своими знаниями и оценками вряд ли бы поступил. К своему увлечению историей Влад тогда не относился как к чему-то серьезному, считал это обычным хобби, таким же, как, скажем, филателия или нумизматика.   

Короче, закончилось тем, что все трое надели рабочие халаты и стали учениками слесаря в трамвайно-троллейбусном депо, где работала Сашкина мама. Не знали, возьмут их в армию в следующий призыв или нет, – в конце восьмидесятых загребали уже не так густо.

И вот, в чудесную пору юности, когда жизнь кажется бесконечной, а любые помехи – легко преодолимыми, случилось невероятное событие. В их районном Доме культуры вдруг зазвучала музыка. Настоящий рок! «Роллинг Стоунз», «Квин», «Дорз». Нет, конечно же, звезды рока – ни Мик Джаггер, Фредди Меркюри или Джим Моррисон, – никто из них не приехал на гастроли, чтобы дать забойный концерт в районном Доме культуры. К сожалению, знаменитые музыканты ни сном ни духом не ведали о существовании того невысокого трехэтажного здания в Московском районе города Киева.

Те песни исполняла одна малоизвестная рок-группа. Четверо молодых мужчин лет двадцати пяти имели свои музыкальные инструменты и аппаратуру. Играли они уже несколько лет, выступали в кафе, барах, на сельских свадьбах, принимали участие в разных городских фестивалях, но знаменитыми пока не стали. У них не было помещения для репетиций.

Помещение в районном Доме культуры для них нашел примечательный тип по имени Артур Борисович, он же просто Борисович. Формально он считался и руководителем той рок-группы, и ее продюсером.    

Артур Борисович не был похож на обычного продюсера из шоу-бизнеса. Классический продюсер одет в деловую тройку, всегда имеет при себе кожаный дипломат, туго набитый выгодными контрактами.

Артур Борисович, однако, был куда выразительней. Когда-то он выступал в Киевском театре оперетты, но, по его словам, из-за закулисных интриг вынужден был покинуть сцену.  

Было ему около пятидесяти лет. Он привлекал внимание своей внешностью – хорошо сложенной фигурой, черными густыми волосами, обрамлявшими его смуглое лицо, особую прелесть которому придавали глубокие темно-карие глаза. Его тщательно выбритое лицо дышало мужественностью, но это была мужественность не солдафона, а артиста.

Общаться с такими людьми весьма приятно. Рядом с ними жизнь сразу начинает сверкать, открывается новыми гранями, кажется не такой блеклой. «Господа, жизнь – прекрасна! Жизнь – это игра, наслаждение, театр!» – словно говорят эти люди миру, и мир с завистью смотрит на них. Каждый себе думает: «Вот бы и мне тоже научиться так жить...»     

Одевался Артур Борисович соответственно своему положению: в черный кожаный плащ и черные остроносые туфли. Часто носил элегантно завязанный шейный платок, а на голове – широкополую светлую шляпу. От него всегда исходил пряноватый запах одеколона и нередко – коньяка. Плащ он снимал сразу, переступив порог помещения, небрежно бросая его на стул, а шляпа еще долго оставалась на его голове, почему-то он не любил с ней быстро расставаться.  

Он имел бархатистый баритон, правда, уже утративший былую силу и красоту из-за сигарет и алкоголя.

Итак, Артур Борисович неожиданно объявился в районном Доме культуры, директором которого была одна одинокая, бездетная и очень амбициозная дама лет сорока пяти. Вероятнее всего  встреча бывшего солиста оперетты с директрисой произошла сначала в другом месте и в более интимной атмосфере, а уже потом их личные интересы совпали с профессиональными.

Борисович получил должность музыкального руководителя по работе с юношеством района, а в одном из пустовавших залов Дома культуры на первом этаже появились музыкальные инструменты, колонки и усилители той безвестной рок-группы, продюсером которой был Артур Борисович.     

К слову говоря, помимо этих должностей, Борисович еще работал консультантом по вопросам культуры в Доме офицеров и руководил какой-то секцией в городском Фонде деятелей искусств. Вот так надо жить! Как тот шмель, что перелетает с цветка на цветок на лугу жизни, собирая только нектар своими мохнатыми лапками. Ж-ж... Ж-ж...      

Борисович постоянно был занят, вернее часто отсутствовал, совершенно не занимаясь музыкальным развитием юношества в районе. Ай-яй-яй! Появившись, заглядывал лишь на несколько минут в репетиционный зал, источая благовония одеколонов и коньяков. И, не снимая шляпы, потом надолго исчезал в кабинете директрисы, где они за закрытыми на замок дверями  изыскивали, наверное, новые способы музработы с юношами.    

А жизнь Юрки, Сашки и Влада в корне изменилась. Инструменты! Настоящие электрогитары, ударник, орган! О-фи-геть!..

Договор был таков: ребята из рок-группы репетируют в зале дома культуры в определенные дни, в остальное время их инструментами пользуются «юноши района» – Сашка, Юрка и Влад, которые и раньше заглядывали в тот дом, где играли в бильярд и настольный теннис.     

Ребята-музыканты разрешали троице присутствовать на своих репетициях, в свободное время охотно обучали их из рок-музыки тому, что умели сами. 

Юрка, разумеется, взял в руки соло-гитару. Взял, побледнев лицом, как святыню, поднес ее к свету и сдул с натянутых струн пылинку. Сашка, понятно, сел за клавишные – не зря, значит, страдал в музыкальной школе, не зря изнывал на уроках сольфеджио. Влад решил попробовать себя на ударных. Нужен был еще бас-гитарист. Попробовали двух претендентов. Не подошли. Решили пока обходиться своими силами: Сашка мог подыграть и на бас-гитаре в случае, если не хватало басов органа.      

Вот и сложилась рок-группа. Крутая рок-группа, из трех музыкантов, один талантливей другого: Юрка, Сашка и Влад.

Первым делом – название. Название любой рок-группы – это ключ к успеху. Это имидж, это философия. Много они выпили в те дни водки и винчика, придумывая название. Все вечера пили: и в сквере, и в пельменной. Многое перебрали, пока, наконец, Влада не осенило:        

– «Византия»! А?

– Стой, Владя, погодь... Это чё такое, бля, кто это такая? – спрашивал Сашка, надрывая тонкий жестяной ободок пробки на горлышке бутылки водки.

Они сидели на скамейке в саду во дворе, под цветущими липами и акациями.

– Как бы тебе, Сашок, объяснить? Была когда-то такая империя, самая интересная в истории. Там у них был и император, и двор, и армия, и простой рабочий народ, слесаря, как мы с тобой. Столица – Константинополь, или Царьград. По территории она была почти как Совдепия, охватывала Балканы, Ближний Восток и часть Северной Африки, – объяснял Влад, волнуясь, что его предложение могут отвергнуть. Уж больно мудреное название. Не все «рубят» в истории, как он. – На них нападали все кто мог: арабы, вандалы, крестоносцы, славяне. А они все равно держались, держались аж тысячу лет! И все там у них было в золоте: и император, и весь двор, и вся их жизнь была в золоте!   

– Гм-м... – Сашка, уже с открытой бутылкой в одной руке и со стаканом в другой, хмурился. Византия какая-то, крестоносцы, вандалы. Непонятно. Но одно Сашке все-таки понравилось – двор там был в золоте. Это хорошо. А вот бутылка, пацаны, открыта. Выдыхается.

Сашка все равно знал, что его мнение ничего не решает. Последнее слово – за Юркой. Он – лидер: гитарист, вокалист и душа компании, вернее новой рок-группы.     

– Византия... Византия... – забормотал Юрка, и на его скуластом лице пробежала тень сомнения. – Нет, что-то не то, не то...

Юрка задумчиво поднял голову, словно надеясь найти ответ в ночном небе, заслоненном изогнутыми ветками деревьев.

– «Византийцы»! А как вам такое название?!  

– Полный атас! Вот это улетное название!

– Пацаны, такое название надо срочно обмыть. Наливай. За нас, за «Византийцев»!

Белая пена вздулась над горлышком бутылки немецкого пива. Пиво янтарное, светленькое, с приятной горчинкой.

Впрочем, в последние три года Влад и пиво пьет не часто, лишь в исключительных случаях. Оно и понятно: голова должна быть предельно ясной, ничем не одурманенной. Потому как – учеба в Кентуккийском университете, диссертация. Учеба хоть и заочная, но требует неимоверных усилий: понадобилось выучить греческий и латинский языки, чтобы читать первоисточники в оригинале, приходится постоянно прорабатывать новые материалы, регулярно писать и отправлять научному руководителю в университет в Лексингтон отчеты вместе с планами-набросками следующих исследований.

Поступив на докторскую программу, Влад поначалу рассчитывал, что справится с диссертацией максимум  за четыре года. Настроен был самым решительным образом. Но теперь, спустя два с половиной года, все яснее осознавал, что ему не хватит и пяти лет. Сколько уже проделано работы, сколько перевернуто страниц самых разных книг, сколько прошло обсуждений с научным руководителем Девидом Гроу, американцем, с которым у Влада поначалу сложились самые приятные, рабочие отношения. А едва пройдена и половина пути! 

Тут еще и новая проблема: возникли сложности с Девидом. Причина – тема диссертации.

«Отношение византийского общества к меньшинствам» – так в изначальном варианте звучала тема его «диссера». Тему подсказал Девид Гроу, который в Штатах считается одним из корифеев-византинистов.

По ходу говоря, в Америке не так много кафедр в университетах, где изучают Византию. По пальцам можно сосчитать. Одна из причин, вероятно, это очень слабая историческая взаимосвязь между современным американским обществом и древневизантийским. По своим мировоззренческим и культурным ценностям США тяготеют скорее к Древнему Риму, с его имперской мощью, рационализмом и гражданским правом.     

Девид Гроу предложил Владу тему о «толерантности» византийцев к меньшинствам, чтобы придать его диссертации современное звучание.

– А кого, профессор, мне нужно будет зачислить в эту группу меньшинств? – спросил Влад, когда они вдвоем в кабинете Гроу в самом начале обсуждали тему его будущей диссертации.

– Г-м... хороший вопрос, – протянул профессор, прижав пальцем к переносице дужку своих очков. – Думаю, что к меньшинствам относятся не только гомосексуалисты и лесбиянки, как это сейчас принято считать. Хотя, конечно, если вы, мистер Мостоффой, пожелаете включить и их в эту группу, я возражать не стану, – губы профессора дрогнули в ироничной улыбке, из чего Влад заключил, что этот уважаемый профессор – «еще та политкорректная штучка».    

– К меньшинствам в Византии, полагаю, можно отнести политических оппонентов, военнопленных,  иноземцев,  всех  неправославных, – продолжал Гроу. – Можете добавить сюда женщин тоже и посмотреть на вопрос с позиций современного феминизма. Согласны? По ходу работы, если возникнет необходимость, в тему диссертации можно будет внести некоторые изменения.

Но, глубже вникая в историю древней империи, Влад пришел к выводу, что тема византийских меньшинств его интересует не так сильно. Куда больше занимает другое: взаимоотношения государства и церкви в империи.

Стало очевидным, что тему диссера нужно менять самым коренным образом. Все это назревало подспудно, день за днем. В переписке и телефонных разговорах с Девидом они до сих пор обходились обтекаемыми фразами. И вот теперь Влад поехал на очередную встречу в Лексингтон, где у него с научным руководителем состоялось открытое объяснение, и вопрос о необходимости поменять тему был поставлен ребром.      

Домой он сегодня вернулся поздно вечером, уставший и раздраженный. Когда ехал из аэропорта, на шоссе еще и попал в большую пробку.

Сейчас он сидел на кухне, за столом, пил пиво и возмущался:

– Этот кентуккийский хрыч не согласен, чтобы я изменил тему, – Влад глотнул пива и взял с блюдца парочку миндальных орешков. – Ну не сука скажи? Я ему объясняю, что военнопленные, секс-меньшинства и феминистки меня не сильно занимают. Мне больше хочется разобраться в том, как власти Византийской империи строили свои отношения с церковью. А он мне в ответ: дескать, это не современно, не актуально. Да, я согласен, это не актуально в Штатах и Западной Европе, где государство и церковь давно отделены друг от друга – де-юре и де-факто. Но для Православной церкви это и поныне остается одним из самых болезненных вопросов. Ты только посмотри: кто эти церковные иерархи и епископы в сегодняшней России? – Льстецы, трусы, хапуги! Жалкие марионетки путинского режима во главе со своим холуем-патриархом! Да таких духовных пастырей – к-ху!.. – Влад закашлялся, крошка ореха застряла в горле. Помолчал недолго. – А этот кентуккийский хрыч говорит: не современно! Скорчил мне кислую мину и промямлил, что он-де в этой области не специалист и что в таком случае мне лучше сменить руководителя. Посоветовал обратиться к Джону Хелдону, из Принстона. Дескать, Хелдон – византинист высшего класса, сможет со мной работать по этой теме. Но ведь знает же, что в Принстон меня не возьмут.   

Галя сидела за столом напротив мужа. Слушала  не перебивая. Иногда брала с блюдца орешки и тоже бросала себе в рот. А порой делала короткие глотки из Владовой бутылки пива.     

– Ты пьешь пиво из горла точно как Сашка, – шутя заметил Влад, когда Галя поставила на стол бутылку и облизала с губ белую пенку.

– Я знаю. Знаю, что твой Сашка мог залпом выпить целую бутылку водки, – ответила Галя. За годы совместной жизни она слышала многое о бывших киевских друзьях Влада и об их «удивительных» способностях.      

– А-а... Зря я вообще взялся за диссертацию. Пять, а то и шесть лет каторжной учебы... И кем я потом стану? Преподавателем истории в колледже? Или буду побираться  в надежде получить стипендии и гранты постдока? Не лучше ли просто читать книги в свое удовольствие? И никому не доказывать, что современно, а что нет.

Галя – в сиреневом легком платье, с открытыми руками. Чутко уловила по интонациям в голосе мужа, что его раздражение потихоньку спадает. В его глазах уже блеснул огонек желания... Она тоже успела соскучиться по нему, хоть Влада не было всего лишь три дня.     

– Куда еще можно обратиться, кроме Принстона? – спросила она.       

Женское чутье подсказывало Гале, что несогласие студента с профессором по теоретическим вопросам перешло на личности, задело амбиции обоих. Еще закончится тем, что вся Византия накроется медным тазиком. И Влад не станет профессором! Не получит степень. Останется безликим библиотекарем. И их семейная жизнь, наконец обретшая стабильность, снова медленно начнет сползать в ад.

– Не знаю, куда еще можно обратиться. Можно попробовать в наш, Чикагский университет, там новый постоянный профессор на кафедре.        

– А что насчет Западной Европы? Или Украины? Ведь докторскую диссертацию можно защищать и там.        

– Теоретически можно. Но потом придется проходить бесконечную процедуру подтверждения научной степени. В общем, нужно все хорошенько разузнать.        

На часах стрелки приближались к двенадцати. Завтра всем рано вставать: им – на работу, сыну – в школу.         

– А как поживает наш гений? Наш великий художник и музыкант? – поднявшись, Влад подошел к жене, сзади обеими руками обнял ее голые плечи. Прикоснулся своей небритой щекой к ее волосам. Запах, запах ее тела, ее волос все так же волнует его, как и пятнадцать лет назад...

– Матюша – прекрасно, – Галя отклонилась назад, прикрыла глаза. Вдруг с досадой вспомнила о том, что за всей суетой забыла поменять постельное белье на их кровати и у ребенка. – Сегодня он мне дал тетрадь со своими рассказами. Я прочла и просто обалдела.         

– Что же он там такого написал?

– Он сочиняет короткие истории. У него есть свои литературные герои:  мистер Матвей и его друг – черный Кот. Они вдвоем с Котом постоянно попадают в разные забавные ситуации. У нашего сына писательский талант, надо его обязательно отдать в литературную студию, – заключила Галя, вставая со стула. Развернулась к Владу лицом, обвила его шею руками...     

...Влад лежал в кровати, гладил жену по ее гладкому теплому бедру. В тишине тикали настенные часы.

– Знаешь, Галчик. Пришла мне в голову такая вот мысль – поехать в Киев, дней на десять. Возьму с собой и нашего писателя. Он ведь там никогда еще не был.

– А как же школа? – насторожилась Галя.

– Что школа? Пропустит.

Звездный час наступил для Матвея. Не пропали его просьбы даром, донесли его слова ангелы до ушей Самого Бога. Спасибо вам, ангелы. Thank you.

А просил наш Матвей у Господа одну очень нужную ему вещь, без которой вся его жизнь в последнее время превратилась в сущую муку. Просил новую электронную игру DSI. Без DSI и вправду жить непросто, тем более что эту игру уже имеют в классе Шон и Майкл.      

Родители, однако, в этот раз стали твердо. Как Матвей их ни упрашивал, каким бы сладким голоском ни пел и ни клялся, что в конце семестра получит отличные оценки даже по математике, все равно отказали.

Понять их, конечно, можно: родители – люди отсталые, живут днем вчерашним. Не знают, что, помимо игр, с DSI можно отправлять по электронной почте письма и фотоснимки. Но папа возразил, что никакие электронные письма Матвею никому посылать не нужно. К тому же полгода назад они ему уже купили похожую дорогую «цацку». Мама с отцом согласилась. Предупредили, чтобы не подлизывался и не выпрашивал денег у дедушек и бабушек.

Надеяться было не на кого. Только на Бога. И вот, прислуживая в алтаре, Матвей мысленно очень часто обращался к ангелам, изображенным на стенах. Просил их, чтобы помогли ему в столь трудной, практически безвыходной ситуации. Он помнил слова священника о том, что Бог всегда дает человеку то, что ему очень нужно. Главное – не переставать просить. Вот Матвей и просил.     

Пятьдесят долларов! Пятидесятидолларовая купюра лежала в конверте, который вручил ему священник! Открыв конверт, на котором был начертан тонкий крестик и написано его имя, Матвей поначалу глазам своим не поверил. Может, это ему кажется? Может, он спит?

Открыл глаза: нет, не спит, и не кажется. Настоящие деньги, купюру можно сложить вдвое и засунуть в карман джинсов. Потом вынуть и развернуть. Пятьдесят долларов. Ва-ау!              

Как пояснил священник, раздавая конверты всем алтарникам, эти деньги они заработали, служа Богу.        

– Только прошу вас, чада, используйте их на полезные, добрые дела, – сказал священник. – Если вы истратите деньги неразумно, то ангелы сообщат об этом Богу, и Бог рассердится.

– А можно... – нерешительно начал Матвей. – Можно на них купить DSI?

– DSI? Гм-м... – священник пригладил свой седой ус. – Это что-то полезное? Тебе это очень нужно?         

– Да, очень, – ответил Матвей, и сердце его взволнованно забилось.   

– В таком случае купи себе SI... как оно называется?

– DSI, батюшка! – громко выпалили трое других юных алтарников, стоявших перед ним в ряд.

– А-а... DSI. Надо запомнить. Стар я стал, совсем стар, прости меня, Господи, – промолвил священник, перекрестившись.

Матвей сиял. Сиял ярче своего стихаря. Его мечта наполовину осуществилась: остается раздобыть еще пятьдесят долларов.   

Монотонно гудят турбины. Неподвижная белая бугристая поверхность облаков тянется в небесную даль.

Самолет наполовину пустой. Начало ноября – не сезон для отдыха и путешествий. Матвей спит, улегшись в кресле. Подложил под голову тонкую синюю подушку. Подтянул ножки к животу.

На большом мониторе – фильм с Брюсом Уиллисом в главной роли. Брюс, истекая кровью, весь избитый и израненный, все же не перестает мочить врагов, лихо перескакивая на ходу с одной машины на другую, на лету с одного вертолета на другой. Здорово.

Влад подтянул наверх съехавшие с кресла ноги сына, накрыл его одеялом. Оставил свою руку на его плечике.

Вот, растет человек. Такой родной и в то же время не совсем понятный. Владу-то казалось, что его Матвей во всем похож на Юрку – такой же артист, музыкант, художник, щедро наделенный способностями.         

Но вот в главном, оказывается, Матвей на Юрку не похож. Более того – полная ему противоположность. Душа у ребенка другая. Матвей – добрейшее существо. Не дерется ни с кем из сверстников. Не потому, что труслив или боится кого. Нет, вовсе не трусливое у него сердце. Напротив, отважное. Но доброе и кроткое. Матвей уверен, что все люди вокруг должны быть добрыми, честными. Должны просить прощения, если совершили какую-то пакость. Не брать чужое. Не причинять другому боли.

Каково же ему будет жить с таким сердцем? Незащищенным перед всяким злом в мире? О, это не из тех свойств характера, которые перерастают с возрастом. Это – поглубже, это – основа основ человека, его идеалы, прочнее которых ничего нет. С этими идеалами человеку жить до самых седых волос...

Хорошо ли это? Или лучше, чтобы сын мог за себя постоять? Чтобы умел дать сдачи? Врезать по роже обидчику?

Вот Юрка – тот мог врезать. Еще и как. Куда там Брюсу Уиллису с его лысой каменной головой и грудами мышц. Юрка был, как степной леопард. Не дай Бог такого разозлить, стать ему поперек дороги. И чем все закончилось для него?..

Влад откинулся на высокую спинку кресла. Закрыл глаза. Юрка, Сашка... В этот свой приезд, что бы там ни было, он поговорит с ними открыто, начистоту. Сколько лет прошло, а все не дает ему покоя тот давний случай, все скребет его сердце гадкий чертенок.         

И сейчас в Киев Влад решил поехать для того, чтобы разделаться с этим чертенком – раз и навсегда. Нехорошо ведь: все чаще он про Юрку и Сашку вспоминает, сделал их героями и кумирами своего сына. Но почти никаких связей с ними не поддерживает. Изредка лишь поздравляет их с днем рождения. О смерти дяди Алеши и дяди Вити узнал от своей матери. Мама порой позванивает туда, разговаривает с тетей Леной и тетей Надей, и другими соседями из того киевского двора.  

А ведь были когда-то друзьями. Друзьями не разлей вода, если бы не...

Вот и Киев-град! И небеса киевские, голубые, и земля киевская, усыпанная опавшими рыжими и золочеными листочками. И цвета родные, и запахи.

Американских гостей – Влада с Матвеем – из аэропорта вез к себе домой свояк Влада. Он был родом из Калуги, когда-то закончил юридический факультет МГУ, лет пятнадцать назад женился на двоюродной сестре Влада и переехал жить в Киев. Сейчас владел крупной аудиторской фирмой, имел связи в горсовете и в правительстве.

Для Влада лучшего варианта с постоем и не придумать – в случае чего Матвея всегда можно будет оставить под присмотром двоюродной сестры, которая была домохозяйкой.         

По дороге свояк рассказывал о последних политических событиях в Украине, спрашивал Влада, как в связи с глобальным экономическим кризисом обстоят дела в Штатах.     

Влад что-то отвечал, глядя то в лобовое стекло, то в боковое, пытаясь узнать старые, изменившиеся за девять лет, места. Многое, конечно, узнаваемо за огромными, натыканными повсюду щитами с лицами новых политиков и рекламой сигарет, автомобилей и электроники.

– А куда подевались корабли? – спросил Влад, когда машина неслась вдоль набережной Днепра.

Старик Днепр, некогда казавшийся ему широченной рекой, перед которой замирало сердце Влада-ребенка, стоявшего на песчаном берегу в трусиках, теперь, для тридцатидевятилетнего Влада, повидавшего моря и океаны, казался маленькой речушкой.

– Ты про какие корабли спрашиваешь? – уточнил свояк.

– Что, не помнишь? Здесь у причалов когда-то стояли корабли, где бомонд пил в ресторанах и играл в рулетку. Короче, увеселительные заведения на плаву. Их что, потопили?

– А-а, вот ты о чем. У тебя отличная память, однако слушаешь невнимательно. Говорю же тебе: сейчас, в связи с избранием нового президента, в городе идет очередной передел власти и денег. Такое себе «крутое мочилово». Вчерашних бизнесменов давят любыми средствами. Корабли утянули в доки из-за каких-то  якобы обнаруженных технических нарушений. Когда ты приедешь к нам в следующий раз, то увидишь у причалов те же корабли с ресторанами и казино. Только у них будут уже новые названия и новые владельцы.        

– Понятно, – ответил Влад, начиная быстро вникать в новую-старую жизнь родного города. – А это что за варварство?

Он кивнул в сторону, где основание одной из гор разрывали гигантские экскаваторы.

– Это? Строят крупный развлекательный комплекс. Вложены очень серьезные бабки.

– Но ведь это же древняя  тысячелетняя гора!

– Ну и что? – искренне удивился свояк. Покосился на Влада и, покачав головой, промолвил: – Послушай моего совета: не порти себе отпуск. Вдыхай дым отечества, утоляй свое ностальгическое томление. Пей, кайфуй, сarpe diem – лови день.         

– О`кей... – вздохнув, Влад повернулся и посмотрел на сына. – Матюша, ты как? Не устал? 

Собрались днем, около двух часов. Как раз к обеду. В квартире Юрки.

...В гостиной на раздвинутом столе – салаты, маслины, копченая колбаса. А жареная, еще горячая курица ждала своего часа в духовке, и кастрюля с горячей вареной картошкой, присыпанной укропом, тоже стояла в кухне на плите.

В квартире появилось кое-что новое из мебели и телевизор на жидких кристаллах.

Книжные полки, однако, оставались всё те же: одна на другой, от пола до потолка. И книги – рядками, плотненько, а в верхнем пространстве – горизонтально. Наверное, никто к ним не прикасался с той поры, как не стало их хозяина...

А еще новым был небольшой, на бересте, портрет Тараса Шевченко на одной из полок. Странно – Юрка вроде бы национальными вопросами никогда не интересовался. Видать, многое изменилось в Украине за эти годы – то, чего Влад знать не мог. 

За столом все свои: Юрка, тетя Лена, Сашка, тетя Надя. Старая гвардия двора. Ну а из гостей – мистер Влад собственной персоной, будущий профессор. И сын его Матвей, вундеркинд.

Дамы водку не пьют. Только коньяк, в честь такого события.      

– Кто скажет тост?

– Тост? Юрка, давай ты. Нет, лучше пусть тетя Лена. Или Сашка?

Сашка не заставил себя долго упрашивать, ведь уже разлито по рюмкам, выдыхается, градус уходит. Чего тянуть? Итак все понятно. Такой день, такое событие – Влад приехал, из Америки. Старый друган. Почти профессор.

Сашка раздался в плечах и в животе. Стоял с рюмкой в руке и криво улыбался на одну сторону, показывая два верхних золотых зуба. Обвел всех сидящих сияющим взглядом. Наверное, в эту минуту пожалел, что лишен красноречия и словарный запас его небогат. Зато говорил душевно, с теплотой, подогреваемый еще и предвкушением хорошего вечера.

Существует теория, что каждые семь лет человеческий организм обновляется едва ли не на молекулярном уровне: сбросив старую «молекулярную кожу», человек становится совершенно другим – лицом, походкой, мимикой и т. д. В этой теории определенно есть своя доля истины, во всяком случае  применительно к Сашке.    

Теперь, в тридцать девять, он очень был похож на свою маму: в Сашкином лице четко обозначилось лисье выражение тети Нади, с ее хитроватым прищуром глаз, вытянутым носом и узким подбородком. Впрочем, впечатление лисьей хитрости ее натуры было обманчиво, и если в своей жизни тетя Надя в чем и хитрила, так это в попытках обсчитывать своего покойного мужа на деньги из семейного бюджета, которые он пропивал.  

Но фигурой, статью, Сашка теперь напоминал своего отца: такой же рослый, плечистый, такой гигант. И свои пшеничные густые волосы зачесывал назад, как когда-то отец.

В Юрке же сразу узнавался татарин: скулы раздались еще больше, в чертах лица проступила азиатская закругленность. Не было у Юрки теперь густой шевелюры, того хайра, которым он когда-то гордился, так артистично потряхивал. Бог весть, сколько времени проводил он тогда у зеркала, какими шампунями пользовался, чтобы придать своим волосам максимальную пышность и отлив. Влад с Сашкой над этой Юркиной слабостью всегда подтрунивали. Теперь же был Юрка совершенно седым, короткие волосы аккуратно зачесаны набок. На его лице и раньше не росло никакой растительности, лишь редкие волоски, оно и теперь оставалось гладким, почти без следов бритья. Но  в отличие от раздавшегося в размерах нескладного Сашки  Юрка был в отличной форме: все такой же худощавый, подтянутый, словно только что вышел из спортзала. Одет, как всегда, с иголочки.

Он сидел за столом рядом с Владом, тоже держал полную рюмку.

– Все, Владюня, за тебя. И за встречу! – завершил Сашка, подняв свободную руку в театральном жесте над столом, словно ожидая аплодисментов.

Затем у всех сидящих искривились лица, кроме Матвея, который пил пепси-колу и с любопытством наблюдал, как у взрослых смешно выступили слезы на глаза, вытянулись губы дудочкой и сморщились носы. Ни в каком телешоу, никакие клоуны в цирке не могут корчить такие смешные рожи, как взрослые после выпитой рюмки.     

Застучали вилки и ножи по тарелкам, полилась минералка в бокалы. Грибочки, оливки, селедочка.

– Ма, не спеши ты со своей курицей, еще есть время. Влад же не уходит еще. Он же у нас будет до вечера.

– Владька, как поживают в Америке твои родители? Как жена? Твой сын – такой красавец! Возьми икру из синеньких, это тетя Надя специально приготовила, когда узнала, что ты к нам в гости придешь. Ну что, вкусно?..

Тетя Лена почти не изменилась: такая же энергичная, живая. Ее волосы, когда-то поседевшие в течение недели после ареста Юрки, теперь были окрашены в каштановый цвет. Она нынче – библиотекарь в школе, где почти сорок лет проработала учительницей. Недавно вернулась из Израиля, гостила у подруги.   

Тетя Надя – на пенсии. Но в свои семьдесят девять еще держится, только располнела и, кажется, стала по-стариковски сентиментальной.   

Уже не было в их глазах ни боли, ни обиды на судьбу. Они принимали Влада как родного. Да он и был им родным.

Расспросы, расспросы, воспоминания.

– Родители мои – в порядке, все у них слава Богу. Папа все эти годы работал водителем на вэне, но недавно ушел. Говорит, что трудно ему стало, годы берут свое. Играет теперь в парке в домино, ходит на рыбалку на озеро. Вспоминает часто дядю Витю, как они с ним на Днепре вместе рыбачили. Мама работала в ателье портнихой, но ее уволили. Сейчас присматривает за одним ребенком и помогает нам по возможности с Матвеем. Кстати, она вам, – Влад посмотрел на обеих женщин, – передала платья и костюмы, вы же ее знаете. Жена моя – программист в финансовой компании. Матюша растет, – Влад умолк, погладил по голове сидящего рядом сына, который кое-как справился с едой, обильно положенной ему на тарелку тетей Леной, и слушал папин рассказ о жизни их семьи в Чикаго. Рассказ этот в одинаковом изложении звучал уже не раз за последние дни в других домах, где они бывали.   

– А ты-то как? Чем занимаешься?

– Мама, ты что, совсем память потеряла? – возмутился Сашка на вопрос своей матери. – Влад же говорил, что работает в библиотеке и защищает диссертацию. Станет академиком, вторым... этим, как его... Капицей. Это же серьезное дело! – с озабоченным лицом Сашка снова взял бутылку коньяка, бросил строгий, внимательный взгляд вдоль всего стола, где стояли уже пустые рюмки:

– Ничего не понимаю. К нам приехал Влад, из Чикаго. Уставший, замученный жизнью в жестоком мире капитала, где человек человеку волк, где люди ради доллара готовы перегрызть друг другу глотки. Ему нужно отдохнуть душой, поверить в людей, бля. Ой, пардон. А мы ему даже рюмку коньяка не можем налить. Хрен знает что, пардон еще раз.     

– Сашок, хорош гнать пургу. Это у нас здесь, при Яныке, законы джунглей, хуже, чем в зоне. А там, в Америке, – порядок и нормальные законы, – поправил его Юрка, поднимая свою наполненную рюмку. Он сильно, наморщил лоб (этого за Юркой Влад раньше никогда не замечал), посмотрел перед собой с каким-то страдальческим выражением. Будто какая печаль, какое тяжелое воспоминание надвинулось ему на душу:          

– Ладно, погнали.

...Дядя Алеша умер от рака. Врачи поначалу думали, что у него воспаление легких, и полгода лечили его от воспаления. Но потом он начал таять на глазах, стал жаловаться на боли. Сделали биопсию – рак, метастазы уже по всему телу.

– Вот, глянь, это он – за несколько месяцев перед смертью. Да, так усох наш дядя Алеша, как египетская мумия...

Влад листал альбом с фотографиями, переворачивал страницы. Вот промелькнуло их детство, с луками индейцев и картонными рыцарскими мечами; выпорхнуло серой чайкой и унеслось куда-то за море их отрочество, с походами и катанием на яхтах, и юность.    

– О-о, какие снимки...

Все сгрудились вокруг Влада, листающего альбом.

И Матвей, сидящий рядышком, с любопытством поглядывал то на фотографии, то на отца, то на его друзей – грубых великанов, с кривыми улыбками и седыми волосами. Неужели эти подвыпившие типы – те самые герои, те неуловимые, несгораемые ни в каком огне и непотопляемые ни в какой воде? Те озорные выдумщики-супермены?         

Папины друзья из академии, у которых вчера были в гостях, – повежливее, покультурнее. Правда, тоже пьют очень много.         

– Сынок, помнишь, я тебе рассказывал, как мы когда-то играли в рок-ансамбле? Вот, гляди, это мы: вот Юрка, у микрофона с гитарой, видишь, как орет, рот раскрыл, что твой крокодил. А это – Сашок, за клавишными, а это – твой батянька, за барабанами. Узнаешь?

– Ага.

Влад не мог толком понять, что сейчас переживает его захмелевшая душа. Грусть ли от ушедшей юности, радость ли от встречи? Поначалу он, конечно, испытывал настороженность. Не знал, примут ли его с распростертыми объятиями или же холодно? Не знал и того, кого встретит сейчас: веселых друзей юности, с которыми так жестоко развела его судьба, или же заматеревших уркаганов, какими оба когда-то вышли из лагерей?

Но все его дурные предчувствия, сомнения, тревоги рассеялись. Ему стало совершенно покойно и хорошо. Тепло. Он будто бы нащупал нечто прочное в своей душе, поставил ногу на какую-то твердую землю.

Да, жизнь – борьба, скитание. Работа, попытки делать карьеру, воспитание ребенка. Зарабатывание денег. Повседневные заботы.

Но с тех пор, как уехал в Америку, друзей у него больше не появилось. Никого. Как ни пытался сходиться с людьми, ничего не получилось. Бог послал ему Гурия, того обрусевшего грека, с которым совершили памятное путешествие по Ближнему Востоку. Но Гурий, вечный странник, уехал, пропал из жизни Влада так же внезапно, как и появился когда-то.    

И живет Влад с таким ощущением, что воюет он, воюет в одиночку, что не чувствует твердого, надежного плеча друга, что какая-то часть его души каждый день усыхает...

– В Америке у меня друзей так и не появилось... – промолвил он, когда все снова сели за стол к сладкому.

– Зато какой ты молодец: сам, без никого, пробился в чужой стране, пишешь диссертацию. Станешь профессором. Дядя Алеша, помнишь, предрекал тебе большое будущее. И он не ошибся... – тетя Лена вздохнула. – Еще и свою личную жизнь устроил. Не то что наши балбесы. Друзья твои, видишь, все никак не женятся. Юрка встречается со своей пассией  уже столько лет. Кстати, ты ее знаешь. Да, та самая  «божественная Юлия». Что он нашел в ней божественного, понять не могу. Обычная баба. Водит его за нос, а он, дурак, ей верит.

– Надо же, – удивился Влад.

Поразительно: юношеское увлечение Юрки, тот странный роман девятнадцатилетнего слесаря, несостоявшегося рок-музыканта и двадцатидвухлетней студентки пединститута  не завершился в день суда, когда Юрку увезли на долгие годы.

– Мама, ладно тебе. Я же сказал: в следующем году мы поженимся. Она вернется из Чехии, где должна окончательно оформить развод со своим бывшим мужем и разобраться с делами по бизнесу. И все будет – ляля.

– Ляля, ляля. Уже пятый год слышу про «лялю», а не вижу ее, – ответила тетя Лена каламбуром. – Ты бы хоть с практической стороны подумал: пока я еще в силах, то помогла бы вам ребенка поднять. Понимаешь? Но я не сомневаюсь, что твоя чертова Юлька не хочет иметь второго ребенка, ей достаточно одного, от первого брака. И замуж за тебя тоже не пойдет.

– Сашенька поэтому тоже не женится, – подхватила тетя Надя. – Он же, как малое дитя, своей головы не имеет, смотрит, что делает Юрка, и все повторяет за ним. А если бы Юрчик женился, то и Сашок мой тоже нашел бы себе какую кралю. Может, ты, Владя, убедишь их. Они же нас с Леной – старых и дурных – не слухают. Так, может, послухают тебя.

– А как умер дядя Витя? – спросил ее Влад.

– От чего умер? От болячек. А все болячки – от водки. Ты же помнишь, как Виктор пил. И курил одну за другой. Вот и погубил себя. Ты говоришь, что твой батька в Америке и курить бросил, и не пьет. А у нас здесь по-старому – гробят себя проклятой водкой, как бешеные.   

Возникла недолгая пауза. Как будто бы многое было выговорено из первых впечатлений, из расспросов о том, кто как теперь живет. Поделились новостями после разлуки. И теперь, когда впечатления улеглись, казалось, что жизнь вернулась в свое русло и потечет по-прежнему, как двадцать лет назад...       

Во всяком случае Владу многое стало понятно в жизни бывших друзей. Вот, живут оба – в том же доме, что в том же дворе. Юрка, правда, приобрел себе еще однокомнатную квартиру в доме неподалеку. Перебирается туда, когда из Чехии приезжает Юляша, а когда остается один – возвращается к матери.  

Никаких звезд с неба уже не хватают, о мировых сценах больше никто не грезит. Но, слава Богу, не стали уркачами. А могли. 

Они владеют небольшой кафешкой на пятьдесят посетителей. В деньгах не нуждаются, хотя по своим доходам, похоже, дотягивают лишь до нижней черты среднего класса, если так определить их социально-экономический статус. В том своем кафе исполняют музыку. Но говорить об этом почему-то не хотят.     

– Обычная забегаловка, где разливают винчик и подают закусон. А мы с Сашком иногда пробуем там лабать рок-классику. Ничего особенного, – ответил Юрка, и тень пробежала по его лицу.         

– Да забирают у них их рок-кафе! Новая власть пришла и все гребет под себя, – едва ли не выкрикнула тетя Лена, словно нарушив правило не входить в запретную зону молчания вокруг этой темы.

– Как забирают? А я уже приготовился сходить и туда тоже. Надеялся послушать концерт, – Влад глотнул кофе и оглядел всех за столом.    

Лица их стали кислыми. Сашка как-то ссутулился, его тонкий, длинный нос будто вытянулся еще больше, а глаза превратились в две узенькие щелочки. 

– То ж я говорю: дайте взятку. Гроши, долляры надо дать им, у райсовете, – сказала мудрая тетя Надя. – Нет таких людей у любой власти, кто не берет хабаря в лапу.

– Мама, я же тебе тысячу раз говорил, что уже давали им! – возмутился Сашка. – Они бабки взяли, но потом сказали, что этого мало. А таких денег, сколько они запросили, у нас нет.

Юрка хмуро вздохнул, посмотрел исподлобья на свою пустую рюмку. Снова взял бутылку коньяка.

– Сына, может, хватить пить? – спросила тетя Лена.

Он налил себе в рюмку и залпом осушил ее.  

– На этих скотов у власти нет никакой управы. Бандюки с депутатскими значками – вот кто они! Ничего, мы до них еще доберемся. Я сам Яныка в зону отволоку, там ему место… Ладно, зачем тебе наши проблемы? Ты ведь не для этого к нам пришел.  

– Юра, а знаешь что? – спросил вдруг Матвей – нараспев, с сильным английским акцентом.

Матвей стоял возле аквариума, где некоторое время наблюдал за рыбками. Непонятно, что он услышал, что понял в том разговоре взрослых. Но сердце его расслышало верно, что у папиных друзей, которые судя по всему  не такие уж злые, а даже очень несчастные, случилось что-то нехорошее.       

Еще Матвею сейчас было приятно видеть папу в этом кругу. Он давно не видел его таким: спокойным, задумчивым и в то же время таким свободным, готовым к любым, самым невероятным, поступкам. В обычные дни дома, в Чикаго, папа всегда какой-то измученный, уставший, часто раздраженный. Сидит за своим рабочим столом, читает, делает пометки в книгах, работает на компьютере. Такой разве прыгнет с крыши, разве пойдет охотиться на диких кабанов?       

А вот сейчас, рядом с дядей Юрой и дядей Сашей, папа словно помолодел. Часто смеется, хлопает друзей по плечам, а они его.

– А давайте мы сейчас полезем на крышу, – продолжал Матвей, обращаясь то к Юрке, то к Сашке. – Или пойдем строить плот. Папа мне все рассказывал о вашем детстве.

Не сводя улыбчивых глаз с Юрки, который, надо признаться, ему нравился все больше, Матвей вышел на середину комнаты. Подтянул повыше джинсы, ввиду его исключительной худобы постоянно сползавшие. Поднял руки со сжатыми кулачками:

– А еще я знаю, как дядя Алеша с тобой дрался.

Все в комнате умолкли, устремив глаза на ребенка.

Матвей нанес несколько ударов воображаемому противнику:

– Ух ты, дундукович! Ах ты, шакальмасов!

Все засмеялись. Юрка, минуту назад хмурый и мрачный, широко улыбнулся. Поднялся со стула. Закатал рукава рубашки, обнажив жилистые руки:

– Ну, паря, сейчас я с тобой разберусь!

Вышел на середину комнаты и с поднятыми руками встал напротив Матвея:

– Давай, нападай!..

Влад с Матвеем остановились возле дома на Андреевском спуске под номером 13. Влад  сказал, что в этом доме сто лет назад жил Мастер, написавший немало замечательных романов.

Жаль, что Матвей имени этого писателя-Мастера не запомнил, потому что его внимание в тот момент отвлек черный кот, вынырнувший из раскрытого окна того дома под номером 13. Кот прыгнул на водосточную трубу.

– Мр-ря-у! – и к самым ногам Матвея.

– Бегемот! Папа, смотри, наш Бегемот! – воскликнул Матвей.

И вправду, этот кот был поразительно похож на чикагского, бездомного, которого Матвей кормил по утрам рыбками. У него тоже было белое пятнышко на передней правой лапке и белый элегантный галстук на груди. Приблизительно тех же размеров, что и чикагский Бегемот. Только тот, чикагский, хоть и бездомный, все же был толстоват и немного ленив, а этот,  киевский, худощав, подвижен  и, кажется, очень дерзок.    

Кот увязался за ними и шел следом по всему Андреевскому. Потом они с папой сидели в открытом кафе. Матвей кормил нового Бегемота кусочками котлетой из гамбургера.

Папа спрашивал, не скучает ли Матвей по дому, по маме. Сказал, что осталось два дня «памолвничества» –  и   домой, в Чикаго.

Матвей гладил кота. Кот, когда на его спину легла ладонь ребенка, выгнулся весь, вытянул шею и заурчал: мр-р... мр-р... Один глаз у него был зеленый, а другой – чуточку синеватый. Он явно блаженствовал, и по всему было видно, что с Матвеем расставаться не собирается.         

Все-таки, как бы ни был забавен кот, сердце Матвея обливалось кровью. В своем воображении он видел гору, на вершине которой стоит красивое, как дворец, рок-кафе. И на эту гору с грозным рычанием ползет чудовищный экскаватор с опущенным железным ковшом. Густой  едкий дым вылетает из его выхлопных труб...  

Сидя на корточках, Матвей гладил пушистое брюшко кота. В голове его вдруг начало мутиться – то ли от усталости, то ли от дыма воображаемого экскаватора, то ли из-за перемены погоды, – вокруг стало пасмурно и очень душно. До уха Матвея отовсюду доносились непонятные слова: «отож», «гнидаянык», «трэнд-брэнд», «во бля»...

Кот вдруг выпустил когти и царапнул так, что на руке Матвея протянулась красная полоска и выступила капелька крови...   

«...Дерзкий Кот потом вскочил на лапы и широко разинул пасть, показав острые клыки. В считанные секунды он вырос до человеческих размеров.

– О`кей! Бежим! – решительно промолвил Матвей и ринулся следом за Котом.

Джинсы оказались слишком тяжелыми для бега по столь гористому городу. Матвей не видел ничего перед собой: ни машин, ни троллейбусов, ни супермаркетов. Ничего, кроме черного хвоста Кота, несущегося по дороге.

Где-то далеко, в посеревшем небе, сверкнули молнии, и через несколько мгновений над городом ударили сильные раскаты. Ветер задул сильнее, закачались голые ветки деревьев, с земли в воздух взметнулись листья.        

Запыхавшись, Матвей добежал до каменных стен с деревянными воротами. Стены возле ворот были покрыты фресками святых мужей в черных рясах. Ворота, однако, были закрыты, и вокруг – никого.  

Досадливо Матвей посмотрел, нельзя ли как-то пробраться внутрь, но монастырские стены были слишком высоки для него.   

А Кот  приблизился к воротам и жалобно замяукал. Потом жестом подозвал Матвея. Подтянув штаны, Матвей подошел к воротам и потянул на себя железное кольцо.

О чудо! – одна створка с веселым скрипом отворилась. Кот юркнул в образовавшуюся щель, за ним   и Матвей.       

Здесь, в монастыре, провожатые ему уже не были нужны. В Лавре он знал все. Зря, что ли, мама столько раз читала ему перед сном Киево-Печерский патерик? А с папой вчера спускались в пещеры – в Ближние, к Антонию, и Дальние, к Феодосию.       

Миновав высоченную колокольню, верхушку которой Матвей так и не увидел, сколько ни задирал голову вверх, подошел к небольшой кирпичной арке под крестом.  

Кот все это время бежал рядом. Но, оказавшись перед этой аркой, вдруг ощетинился, стал пускать искры из глаз, поднял хвост трубой. Затем обиженно помяукал и, отойдя в сторонку, улегся на земле.

...Темно в пещерах, сыро, страшно. Матвей спускался по ступенькам ниже, ниже. Ни звука, только глухое эхо его шагов бежало впереди него в подземных лабиринтах. 

Но вот, из глубины круто спускающегося тоннеля стал сочиться слабый свет. Матвей направился туда.          

– Здравствуй, чадо, – раздался вдруг мужской голос.

– Здравствуйте, – ответил Матвей, входя в келью, где на вырезанной в земле «скамье» сидел старый черноризец.        

Голова его была покрыта черной схимой в белых крестах, длинная седая борода достигала старцу едва ли не до пояса.

В земляную стену вверху был вделан железный крюк, на котором висела зажженная лампада. Перед старцем на столе стояла деревянная уточка с чернилами, лежали какие-то заостренные палочки и толстая книга.

– Что привело тебя ко мне? – спросил старец, взяв в свою правую руку большой железный крест, висевший на его груди. 

Матвей раскрыл рот, но растерялся, не нашелся сразу с ответом.

– Юрка, Сашка... Рок-кафе... – промямлил он. 

Старец понимающе закивал головой и вздохнул:

– А я-то думал, что ты пришел покаяться. Покаяться в своих грехах, – покряхтывая, старец поднялся и поправил в лампаде фитиль, отчего в пещере стало ярче и блики запрыгали веселей.

Приблизившись, протянул Матвею крест.

– Говори, чадо, – повелел суровый черноризец, когда Матвей поцеловал крест.     

Смущенный, стоял Матвей:

– У меня по математике плохие... не очень хорошие оценки. Дроби проклятые... Ленюсь. Не дорабатываю, – промолвил он тихо.

– Понятно, – отозвался старец.

– Еще я не убираю в своей комнате, там вечно все разбросано и раскидано. Очень много смотрю телевизор и играю в компьютерные игры. Еще верчусь и кручусь, когда прислуживаю в алтаре...

– Плохо. Очень плохо.

– Еще... Я подделал мамину подпись за контрольную, где стояла плохая оценка!

– У-у, великий грех – подделывать родительские подписи! – старец с таким сокрушением покачал головой, что Матвей едва не сгорел от стыда. – Нужно тебе, чадо, сначала заняться исправлением своего сердца.

...Кто знает, сколько прошло времени, может, минута, а может, и год.

И ходил Матвей по пещерам, встречаясь со всеми лаврскими угодниками. И помогал им носить воду из колодца, и рубил дрова в лесу, и лечил вместе с Агапитом больных, а с Алипием писал иконы и расписывал церковь нашу Успения Пресвятой Богородицы. И прял нитки, чтобы сшивать книги для Нестора, и каждое утро приносил затворнику Исаакию ржаной хлеб. 

И приходили потом к Матвею князья и бояре, крестьяне и холопы. И всех их поучал Матвей как праведно и честно жить, не воровать и не врать.       

И вот настал час Матвею уходить. Потому что непорядок в городе. Нужно помочь брату Юрке и брату Сашке.  

В последний день собралась вся братия славного монастыря. Все целовали Матвея и кланялись друг другу до земли.

Покидая Лавру, снова пришел он к тому затворнику, в пещеру под землей.

Старец выпил из кувшина сырой воды и отщипнул от ломтя хлеба крохотный кусочек. Долго и тщательно жевал.                  

А Матвей, исправленный сердцем, стоял перед ним, смотрел на грязные, в загрубевшей коже, ноги старца, выглядывавшие из-под ветхой рясы.

– Иди, чадо, за Котом на Бессарабский рынок, – промолвил старец, который был прозорливцем и ему не надо было задавать никаких вопросов, он и так все знал. – Туда сегодня привезли стадо свиней. Ты теперь имеешь над ними полную власть и не позволишь свершиться беззаконию. Никто не отнимет у твоих друзей рок-кафе. Никто не уничтожит наши святые горы и нашу землю! Ступай, чадо, да хранит тебя Иисус Христос, Бог наш, – улыбнувшись, старец потрепал Матвея по кудрявым волосам…

– Ви-и!!!

Свиньи мчались по городу – с Бессарабского рынка в сторону Голосеева. Они то шли классическим боевым клином, то растягивались в шеренгу.

Кот мчался впереди, сильными прыжками перелетал через машины, растягивая в воздухе свое прекрасное, гибкое черное тело.

Матвей бежал сзади, больно стегая прутом отстающих ленивых свиней, хвосты которых были закручены кренделями.    

Движение машин во всем городе было нарушено. Повсюду возникали заторы. Сначала думали, что причина тому – президент, который возвращается из своей загородной резиденции или едет черт знает куда, по важным державным делам. Но потом разобрались, что в этот раз президент, как ни странно, ни при чем, – пробки возникли из-за свиней и кота.

– Ви-и-и!!! We-e!!! – оглушительный визг разносился по всем улицам.

Свиньи протискивались между стоящих машин и автобусов, сталкивали на обочины лимузины и мотоциклы, сносили киоски...»

– We are the champions... – шептал Матвей, глаза которого слипались, веки тяжелели, тяжелели.

Выпустив из пальцев ручку, упавшую на исписанную страницу, он тихонько лег на большую мягкую подушку на диване. Свел ладошки вместе, подложил их под щеку. Сквозь сон слышал папин голос из соседней комнаты. Затем шаги босых папиных ног по паркету...

Влад осторожно занес ноги спящего Матвея на диван. Снял с ребенка джинсы, оставив его в футболке и трусиках. В комнате было тепло.

Потом взял с подушки раскрытую тетрадку, приблизив ее к горящей настольной лампе. Пробежал глазами по тексту. 

Его ждали в соседней комнате, где за столом сидели его двоюродная сестра и свояк, пили вино и разговаривали.

Из того, что Влад наспех прочел в писаниях сына, понял, что речь шла о Матвее и Коте. На первой странице они вдвоем куда-то бегут под дождем, а на последней какие-то свиньи несутся по городу и поют: «We are the champions!»

«Н-да, у ребенка явные писательские задатки. Галя права – нужно отдать его в литературную студию».

– Мистер Влад, сколько тебя можно ждать? – раздался мужской голос из соседней комнаты.

Закрыв тетрадку и выключив настольную лампу, Влад пошел туда.

Две недели стояли на удивление теплые дни. Спасибо циклону, принесшему в Киев из далеких ближневосточных пустынь вместе с теплым воздухом и необычные цвета, и запахи, придавшие древнему городу еще больше очарования.    

Смену времен года, однако, никто не отменял. Уже по утрам заметно пробивал холодок, повсюду исчезал таинственный багрянец.   

Путешествие Влада с сыном практически закончилось, завтра обратно  в Чикаго.

Влад повидался с приятелями студенческой поры. В каждом доме устраивали ему настоящий царский прием – с суши, лазаньей и, конечно же, молочным поросенком под хреном.     

В истории и археологии никто из них, правда, не остался, все живут современностью. Стас свою знаменитую бороду давно сбрил – нынче он редактор электронного политического журнала. Другой приятель нигде не работает, строит загородную виллу на деньги миллионерши-жены. Совершенно дикая история с третьим приятелем из их студенческой компании – Костиком: он спился, неизвестные люди выбросили его из окна, а потом завладели его квартирой…  

Порадовала встреча с Тамарой Владимировной, доцентом кафедры. Конечно же, она отлично помнила студента Влада Мостового, писавшего под ее руководством дипломную работу. Она пригласила Влада на свою лекцию и дала возможность выступить перед студентами. Интересная встреча с племенем младым, незнакомым...

Потом они вместе с Тамарой Владимировной сидели вечерком на кафедре. Вспоминали времена прежние и говорили о временах нынешних. Тамара Владимировна разговаривала с Владом уже не как со студентом, а как с коллегой – молодым, начинающим ученым: «Кто знает, Влад, может, вы еще когда-нибудь приедете к нам в Киев, по контракту, читать нашим студентам лекции».

Влад тогда и сам впервые поверил в то, что станет ученым.        

Узнав о его конфликте с научным руководителем, Тамара Владимировна предложила свою помощь. Защищать иностранному студенту докторскую диссертацию заочно – на такое в Киеве вряд ли согласятся. Зато в Ирландии, в Университете Дублина, работает один ее знакомый – доктор исторических наук, византинист. Она готова с ним поговорить о Владе.

Выпили с ней по рюмке коньяку на прощанье. Удачи Вам, будущий профессор!..