19 мая 1932 года, четверг, в берлинском баре Roxy вечер как вечер: шампанское рекой; джазовый вокал вкрадчив. Модное ночное заведение под патронажем знаменитостей особо приглянулось всяческим спортсменам и их сопровождающим. С подачи секундантов боксера-тяжеловеса Макса Шмелинга этот бар окрестили «Бюро пропавших людей»: если Шмелинг не дома и не на ринге, значит, он точно в Roxy.

А вот и Рене Дрейфус в изящно скроенном костюме прибыл и прошествовал через зал. Среднего роста, жилистый как жокей – от силы 60 кг[14] сухого веса, – он славился непреходящей улыбчивостью и столь лучезарно выразительным взглядом карих глаз, что один ветеран журналистики окрестил его прозвищем «Взгляд»: «он глядит настолько жгуче и завораживающе, что сразу отпадают всякие сомнения, что Рене послан на Землю для участия в автогонках».[15] Ровно с этой целью француз и прибыл в Берлин.

Рене подсаживается к одному из круглых столов, Компанию ему составляют коллеги-гонщики, среди которых: Руди Караччола, первейший из первых в Германии; Ганс Штук, прозванный «горным королем» за непревзойденные достижения в соревнованиях по скоростному подъему по серпантинам; сэр Малькольм Кэмпбелл, недавно поставивший мировой рекорд скорости наземного передвижения на своей знаменитой «Синей птице»; богемский князь Георг-Христиан фон Лобковиц[16], искусный гонщик-любитель из Чехословакии, утаивающий от собственной семьи свои успехи на треке; Манфред фон Браухич, независимый от завода пилот «Мерседеса» и еще один носитель благородных кровей, доводящийся племянником восходящей звезде германской армии, генералу Вальтеру фон Браухичу.

Многие уподобляли Берлин той поры современному Вавилону за его необузданное вольнодумство, дикие развлечения, бурление творческой жизни и сексуальную раскрепощенность. Чрезмерность эта, однако, служила лишь шпатлевкой на пошедшем трещинами и готовом рассыпаться по причине гнилости фундамента здании Веймарской республики. Миллионы безработных; демократическое правительство во главе с косным генералом Паулем фон Гинденбургом, парализованное внутренними раздорами, было не в силах совладать с ситуацией, а нацистская партия, напротив, день ото дня укрепляла свои позиции. Полчища ее коричневорубашечников уже начали открыто и презрев закон нападать на евреев, иммигрантов и коммунистов. Французский дипломат так описывал свои ощущения тех дней от немецкой столицы: «Выйти на улицу там было сродни прогулке по зыбучим пескам».[17]

В баре Roxy Рене, однако, чувствовал прочную почву под ногами. Он был хоть и еврейских кровей, но отнюдь не религиозен, да и не задумывался он вовсе о том, как на нем сказывается его происхождение. В его понимании ни корни, ни вера среди гонщиков, собравшихся за общим столом, значения не имели. Будь ты католик или иудей, протестант или атеист; высокородный дворянин или выходец из низов; немец, француз, итальянец или вовсе сиамец, – единственно значимым там было, насколько ты быстр и неделю за неделей стабилен на гоночном круге. Лишь с этой меркой к нему и подходят, полагал Рене, а политика страны, где проходили гонки, в которых он участвует, его настолько не интересовала, что он любые газеты пролистывал сразу до спортивной рубрики.

Пока шестеро гонщиков курили и обсуждали сулившее жаркую борьбу воскресное состязание на АФУСе[18], к их столику перебрался черноглазый мужчина поразительной наружности. Это был Эрик Ян Хануссен[19], ясновидящий, собиравший ежевечерние аншлаги в варьете Scala. Пригласил его посидеть с ними Браухич, водивший знакомство, похоже, со всем Берлином. Не прошло и минуты как гонщики стали допытываться у Хануссена предсказания результатов воскресной гонки. Еженедельные рандеву со смертью, похоже, сделали их весьма суеверным народом.

Хануссен пристально вгляделся поочередно в глаза каждому из гонщиков, а затем написал пару слов на листке бумаги и вложил его в конверт, который отнес бармену за стойку. Вернувшись к столу, прорицатель мрачным голосом посоветовал им не трогать конверта до завершения гонки. «Победитель сидит за этим столом, – сказал он, – но еще одному из вас суждено погибнуть. Оба имени в конверте». – И с этими леденящими душу словами артист удалился.[20]

Рене с товарищами пообсуждали немного, не шарлатан ли он, но вскоре тема разговора сменилась, и за столом снова зазвучал беззаботный смех. Тем временем другие завсегдатаи заведения лишь дивились, глядя на этих современных матадоров, живших, похоже, в совершенно ином, параллельном мире, пронизанном славой и не ведающем страха. Так ведь это и был тот самый мир, в который Рене стремился с самого раннего детства.[21]

Рене обошел вокруг своей Bugatti Brescia с окантовкой решетки радиатора в форме подковы. Последняя проверка. На 25 февраля 1926 года ему всего лишь 20 полных лет и требуется письменное согласие матери для допуска к заезду в гору до Ла-Тюрби, стартующему с окраины его родной Ниццы. С учетом его мальчишеского лица удостоверение личности от него точно потребуют. Кепка ему велика, пиджак и брюки тоже, и выглядит он в целом как юнец, заблудившийся по дороге на танцы.

Юный Niçois[22] втиснулся в плетеную чашку сиденья, смонтированную с помощью деда. Крылья и фары с кузова снимать не пришлось, поскольку Рене заявился в категорию спортивных, а не гоночных авто[23], посчитав, что в ней у него больше шансов на победу среди семидесяти пяти участников состязания.

А вот и его брат Мори́ с с пусковой рукояткой – совладелец Brescia и сопровождающий бортмеханик Рене. Морис на год старше и на полголовы выше Рене – и всегда был начисто лишен присущего младшему брату адского духа беспечной дерзости. Именно поэтому Морис и настоял на своем участии в гонке. Ведь ради победы Рене пошел бы и на сальто-мортале над пропастью, но только не со старшим братом на борту, – его жизнью он рисковать не вправе. Так что, следить за стрелками приборов для Мориса – дело второе.

У стартовой линии – их мать Клелия и сестренка Сюзанна – живо подбадривают. Рене открывает запорный краник (отсекающий клапан) топливопровода, четырьмя качками топливного насоса слева от себя нагнетает давление в бензобаке. Готов, – кивком показывает он Морису. Рывок рукоятки, и четырехцилиндровый мотор Brescia объемом 1,5 л пробуждается со звонким блааааааттттт… блаааааатттт… блааааааттт.[24] Легендарный автожурналист Кен Парди не даром писал, что «мотор гоночной Bugatti, когда он в полной исправности, всегда звучит так, будто его вот-вот разнесет на куски». Морис влезает в открытую кабину и пристраивается справа от Рене, из выхлопной трубы стелется шлейф сизоватого дыма.

Стартовые судьи направляют Рене к исходной позиции в начале подъема. Там Brescia застывает в одиночестве с деревянными брусками под задними колесами во избежание скатывания назад при нажатии на педаль сцепления. Над головой – безоблачная синева.

Педалью газа Рене извлекает из звонкоголосого движка гортанные рррррраап… ррррррааааппп… ррррраааааа-апппппп. Сизый дым теперь уже́ густой пеленой застилает дорогу позади него. Не сводя взгляда со стартового флага, он стискивает пальцы на руле, наклонив к нему туловище. По телу пробегает нервная дрожь. Морис для страховки упирается рукой в стойку ветрового стекла. Другая ладонь у него, как водится, в кармане, поглаживает кроличью лапку, – этот талисман всегда при нем.

Братья понимают друг друга без слов. Без малейшей задержки стремительно рвануть со старта – вот что здесь главное.

Вот рефери на старте поднял флаг. Теперь лови момент!

Прохождение трассы займет считанные минуты. Рене нужно быть на пике формы. Повороты – впритирку. Прямые – на максимуме. До финиша – на голых нервах.

Флаг падает.

Рене топит газ и отпускает сцепление. Brescia взмывает вперед и вверх – к первому крутому виражу.

Ла-Тюрби считается прародительницей гонок в гору, а первым ее победителем в 1897 году стал владелец шинного производства Андре Мишлен, прошедший эту трассу на двухтонном паромобиле De Dion-Bouton со средней скоростью 30 км/ч. Трасса проходила по наполеоновской постройки серпантину Гранд-Корниш, ведущему в горы на высоту 540 м над уровнем моря. Опасный маршрут, славящийся резкими перепадами высот, нависающими над головой скалами, умопомрачительными проездами по узким уступам над ущельями, крутыми извивами под острым углом, – изначально проруб ленная еще древними римлянами, – и с таким числом поворотов, что и арифмоман собьется со счета. Финиш трассы находился в очаровательной горной деревушке Ла-Тюрби.

Чем выше в горы загонял Рене свою Brescia, тем извилистее становилась дорога. Низкий каменный бордюр над обрывом едва ли внушал доверие. Выруливая из петли на Мон-Гро неподалеку от купола обсерватории Ниццы на вершине этой горы, он резко ускорился. Даже если Морис и взывал к брату с мольбами не гнать сломя голову, Рене его не слышал за протяжным лающим воем мотора.

Рене состязался один на один с хронометром. Других машин для соизмерения себя ни впереди, ни позади не было. Скорость – это все. Побеждает показавший лучшее время, и ему дана единственная попытка, чтобы выстрелить без промаха. Он должен ехать на пределе, испытать себя на бесстрашие – и из Brescia тоже все выжать до предела. Сотые доли секунды могут определить победителя.

На входе в следующую шпильку он понижает передачу до второй. Как ни ставят братья ноги в распорку с бортами, на вираже их с Морисом сплющивает в сэндвич. Затем на выходе из поворота Рене быстро ускоряется, и рррааааппппп-ррррррааппппппппп — его Brescia эхом разносится по окрестным склонам. До следующего виража какие-то десятки метров. Никакого смысла беречь мотор или протекторы шин. Слишком коротка эта трасса. Всю доступную ему концентрацию он до капли вкладывает в борьбу с земным притяжением и неумолимым ходом времени.

Эту трассу Рене проезжал бессчетное число раз. Он наизусть знает каждый изгиб, выбоину, вираж и подъем, – все это детальной топографической картой запечатлено в его мозгу. Он с точностью до дюйма помнил точки входов в повороты, время, траекторию скольжения Brescia ко внешнему радиусу перед входом в следующий вираж, оптимальную передачу и момент ее включения для каждого отрезка трассы.

Были моменты, когда Brescia, казалось, некуда деваться кроме как врезаться в отвесную скалу или сорваться с обрыва. Но Рене ухитрялся выходить из поворота за поворотом целым и невредимым, иногда пользуясь ручником справа от себя для усиления заноса на входе в вираж, чтобы сразу энергично ускориться, оказавшись на прямой.

И вот, наконец, выход на плоское нагорье. Впереди по обе стороны трассы густая толпа встречающих – дамы в длинных платьях, господа в костюмах, дети жмутся к их ногам. Финиш.

Рене выжал из мотора все без остатка, пересекая финишную черту в клубах пыли и брызгах щебенки из-под колес.

Целая жизнь, казалось ему, прошла с момента старта. А по секундомеру – 5 мин 26,4 с; средняя скорость прохождения трассы – 69 км/ч. Очень хорошее время, лучшее в Ла-Тюрби для машин с двигателем его класса.

Теперь нужно было дождаться финиша всех остальных.

Состязания завершились ранним днем. Отличный результат в абсолюте показал «чемпион Ривьеры» Луи Широн – 5:01. Рене – шестой в общем зачете, но в своем классе «спорт» обошел ближайшего соперника почти на полторы минуты. Буря оваций, море поздравлений, сияющая медаль, щедрые призовые и торжественный ужин в Ла-Тюрби стали ему наградой за величайшую на тот день победу.[25]

Все складывалось вроде бы прелестно, но Рене не терпелось стать профессиональным автогонщиком. Невероятно экзотическим был этот зов сердца для сына еврейского торговца средней руки, но именно этого – и ничего иного – ему хотелось больше всего в жизни.

В детстве Рене однажды подбил Мориса, сестренку и ее подружку прокатиться с ветерком вчетвером на своем двухместном педальном автомобиле под гору по самому длинному в Ницце склону. Бояться нечего, клялся Рене. И все бы хорошо, вот только не учел он, что хлипкий ручной тормоз не способен будет замедлить бег разогнавшейся до бешеной скорости машинки, тяжело груженой четырьмя детскими телами. Пришлось Рене, чтобы не слететь в реку, резко повернуть руль влево и устроить «перевертыш». Мориса позже рвало. Рене же запомнил лишь восторг от пережитых острых ощущений.[26]

Чего Рене хотелось по-настоящему, так это порулить их семейным Clément-Bayard. Отец Альфред изредка давал ему постоять у себя между ног за баранкой этого громадного открытого автомобиля, когда они рассекали по городу. И Рене начал испытывать страстную тягу к вождению еще до того, как начал задаваться вопросом, откуда она у него.[27]

Идиллическое детство разом оборвалось в 1914 году с началом вой ны с Германией. Альфреда призвали во французскую армию. Военные реквизировали Clément-Bayard. Через несколько месяцев его матери Клелии с тремя детьми пришлось бежать из Мант-ла-Жоли под Парижем, куда они поначалу перебрались, из-за приближения кайзеровских вой ск. На Лионском вокзале они пытались сесть на пассажирский поезд до Ниццы, но мест не было, и их перенаправили в отбывавший на юг товарный состав-скотовоз. Битком набитые унавоженные вагоны тащились до моря больше суток. Вонючий поезд ехал настолько медленно, что девятилетний Рене то и дело соскакивал с него и шел рядом с вагоном пешком, чтобы продышаться на свежем воздухе. Сначала в Ницце, а затем в Везуле молодая семья терпеливо дожидалась возвращения Альфреда с вой ны.

После воссоединения семья обосновалась в Париже. Торговля – на этот раз верхней одеждой – у отца наладилась быстро, а вот здоровье, увы, нет. На фронте Альфред несколько раз попадал под газовые атаки, и легкие его были погублены безвозвратно. В 1923 году семейство Дрейфусов вернулось в Ниццу, успевшую превратиться в роскошный космополитичный курорт на Лазурном берегу со всеми прелестями богемной культуры Парижа, помноженными на средиземноморский климат. Рене как раз исполнилось восемнадцать, и он пересел с гоночных велосипедов на гоночные же мотоциклы. До гоночных авто оставался один – и вполне естественный – шаг.

Альфред призывал обоих сыновей думать о будущем, обещал помочь им с организацией собственного бизнеса. Рене мечтал открыть роскошный кинотеатр, ведь это – гламур, премьеры, воскресные утренники со звездами серебряного экрана у него в гостях. Но Морис настоял на покупке компании, торговавшей оптовыми партиями бумаги. Кинематограф людям, конечно, нравится, но бумага-то всяко нужнее. Однако вложиться в развитие купленного сыновьям бизнеса Альфред не успел из-за скоропостижной смерти от инфаркта.[28]

Потеря отца выбила Рене из колеи и к тому же обременила сыновьим долгом вести дела семейного предприятия, чего ему никогда не хотелось. Дрейфусы продали дом и сняли квартиру. Величавый отцовский De Dion-Bouton V8 еще до его смерти продали и купили практичный двухместный Mathis мощностью 6 л. с., с тем чтобы Рене разъезжал на нем по Ницце и соседним городам в роли коммивояжера. Морис оставался в бюро и заправлял всеми остальными делами.

Извилистые, коварные дороги в окрестностях Ниццы стали для Рене первой и лучшей школой скоростного вождения, – и именно на Mathis он влюбился в эйфорию слияния с машиной, мчащейся сквозь холмы. Они с Морисом вступили в Мотоклуб Ниццы, где, по словам Рене, ценили «юную спортивную кровь», в то время как в Автомобильном клубе Ниццы – седые бороды.[29]

Впервые Рене принял участие в гонке в 1924 году, подделав для этого подпись матери. Его восьмидесятилетний дед помог ему приладить к Mathis здоровенную выхлопную трубу и демонтировать крылья. Морис – заботливый брат и ангел-хранитель – с первого же раза отправился в заезд вместе с Рене в роли бортмеханика. В своем классе микролитражек с объемом двигателя до 750 см³ Рене победил тогда на автомотодроме в Гатьере с явным преимуществом. Прознав о победе сына, Клелия заставила его продать Mathis и купить здоровенный семейный Hotchkiss. Но непоколебимый Рене продолжил участвовать в состязаниях и на Hotchkiss.

Из разговоров с членами Мотоклуба и автомеханиками местных гаражей Рене усвоил, что для участия в по-настоящему престижных гонках ему нужно обзавестись Bugatti. Было подсчитано, что за 1925 и 1926 годы на Bugatti было выиграно в общей сложности 1045 гоночных заездов.[30] Но машины эти были столь же темпераменты, сколь и капризны, и придирчивы, – прямо как их создатель.

Этторе Бугатти, которого иначе как “Le Patron”[31] не величали, давно перебрался из родной Италии в Мольсайм на северо-востоке Франции, где теперь и занимался любимым делом – проектированием и строительством автомобилей. Скорее художник, нежели бизнесмен по складу характера, Бугатти был еще и гениальным изобретателем, и его машины, включая малютку Brescia, стали первыми фаворитами проводившихся в те годы по всей Европе автогонок.

Перед Первой мировой вой ной, когда большинство автозаводов выпускало коробчатых бегемотов, поскольку их конструкторы считали, что чем больше двигатель и чем массивнее автомобиль, тем он лучше последний держит дорогу, Бугатти рассуждал ровно наоборот. “Le poids, c’est l’ennemi”[32], – говорил он.

По-настоящему Brescia, изначально известная как Bugatti Type 13, выстрелила в начале 1920-х годов. Построенная на шасси с колесной базой всего в два метра, эта «скоростная коробочка» или «истребительница великанов» весила меньше пятисот килограммов и способна была разгоняться до 110 км/ч[33]. Одни называли ее четырехцилиндровый двигатель «шелково-гладким», а саму машину – «чудом развесовки и упругой характеристики подвески», так как она «прописывала траекторию, будто мелом по асфальту».[34]

Другие высказывали недовольство ее дерганым сцеплением, неуклюжим рулевым управлением, вялыми тросовыми тормозами и такой тряскостью, что на ней «и манекен из магазина одежды останется без зубов».[35] Лучше всех, пожалуй, суть Type 13 передал один из ее первых водителей: «Подозреваю, что это сродни пилотированию Sopwith Camel[36]. В руках по-настоящему искусного пилота это была воистину непобедимая машина, но для кого-нибудь менее опытного она могла стать смертельно опасной. <…> Как и Camel, это машина для сумасшедших особой породы».[37]

Рене, во всяком случае, хотелось Brescia – и все тут. На Hotchkiss дальше просто нельзя было гоняться, а сам он, подобно старой закалки пилотам Sopwith Camel, считал себя недосягаемым. И он стал планомерно подводить сначала брата, а затем и мать, к мысли, что на «шустрой Brescia» он сможет «быстрее оборачиваться и объезжать больше клиентов» за день. Клелия на россказни Рене не купилась, но и отказать ему не смогла.

Дрейфусы всей семьей прибыли в дилерское представительство Bugatti в центре Ниццы. Заведовал им один из первых пилотов-чемпионов команды Le Patron’а по имени Эрнест Фридерих, которому было в радость продать еще одну Brescia очередному новичку автогонок с искрами жажды славы в глазах. Казалось, все молодые люди в городе только и мечтали уподобиться Жоржу Буайо, двухкратному победителю Гран-при Франции, чей стальной взгляд и моржовые усы не сходили с газетных страниц до самой его геройской смерти в 1916 году в воздушном бою против семи немецких «Фоккеров». Можно, конечно, сказать, что Рене оказался падок до всеобщей тяги к славе чемпиона страны, но, если честно, то для него участие в гонках означало прежде всего возможность заниматься тем, что он любит: быстро ездить и побеждать.

После триумфальной победы Рене в Ла-Тюрби в 1926 году его дед начал аккуратно вырезать из газет Ниццы и наклеивать в большой альбом все упоминания о внуке, не забывая снабжать их каллиграфически исполненными подписями с указанием названий и дат публикации материалов. За несколько лет альбом страница за страницей заполнился газетными вырезками с сообщениями о победах и призовых местах Рене в горных и дорожных гонках по всей Ривьере, а полки в спальне деда оказались битком забиты завоеванными внуком побрякушками, бляшками и чашками. Зарабатывать деньги этими своими стараниями Рене пока что так и не начал, зато успел сделаться записным фаворитом состязаний местного уровня, особенно после ухода из низших лиг Луи Широна, его сотоварища по Мотоклубу Ниццы.

Будучи старше Рене на шесть лет, Луи выглядел как кинозвезда и самомнение имел соответствующее. В начале 1920-х годов, прежде чем войти в сонм звездных гонщиков, он зарабатывал на жизнь, выступая в амплуа платного партнера по танцам в Hôtel de Paris в Монако. Ублажать жен магнатов или юных знатных особ – искусство весьма специфическое, но Луи в нем своего добился, – и, по словам одних, русская княжна, а по словам других, богатая американская вдова профинансировала покупку его первой гоночной машины, что и позволило ему самоутвердиться в автоспорте. Так что, кличку «Старый лис» Луи Широн получил вполне заслуженно.

Гонщиком он бы смелым, но хладнокровным, и был постоянно «начеку, обращаясь с машиной так, будто она сделана из хрупкого стекла, и даже скорости переключая деликатно, двумя пальцами».[38] Одна его беспроигрышная серия привлекла внимание Этторе Бугатти, и он подписал Широна в свою официальную заводскую команду.

Автопроизводители уровня Bugatti, Alfa Romeo, Maserati, Fiat, Talbot, Delage и Mercedes из года в год нанимали в свои заводские конюшни лучших гонщиков, а те в придачу к зарплате получали свою долю рекламных гонораров и призовых, не говоря уже о возможности пилотировать самые продвинутые авто, сконструированные острейшими инженерными умами своего времени и обслуживаемые опытнейшими механиками. Где и когда гонщикам соревноваться решали между собою менеджеры команд, и они же отвечали и за логистику, и за то, чтобы всем их отборным пилотам всегда находилось место на стартовой решетке.

Жизнь пилотов так и протекала от гонки к гонке. Перед началом каждого сезона l’Association Internationale des Automobile-Clubs Reconnus (AIACR) – Международная ассоциация автоклубов Европы – определяла формулу и правила гонок в предстоящей серии Гран-при. Формула могла задавать допустимые дистанции гонок, объемы и конструкции двигателей, общий вес и/или габариты авто, виды топлива и прочие технические характеристики – с целью поставить участников в более или менее равные условия. Особое место среди двадцати с лишним гонок сезона занимали “Les Grandes Épreuves”[39] уровня Гран-При Италии и Франции, которые шли в очковый зачет Чемпионата Европы по автогонкам.

Помимо формулы заводские команды и их пилоты участвовали также и в дорожных гонках спорткаров, оснащенных фарами, бамперами и прочим стандартным оборудованием. Победы в некоторых из этих гонок, включая Targa Florio, 24 часа Ле-Мана и Mille Miglia были не менее заветными и престижными, чем выигрыш Гран-при. Наконец, были еще и заезды в гору наподобие Ла-Тюрби, и раллийные гонки, включая знаменитое Ралли Монте-Карло.

В погоне за мечтой попасть в заводскую команду Рене бросил попытки разгадать шараду бумажного бизнеса, всецело оставив его на Мориса. Тем более, что Эрнест Фридерих, дилер Bugatti, взял Рене под свое крыло и вызвался планировать и организовывать его участие в гонках, неся часть расходов за долю в призовых. Первых было поначалу много больше, чем вторых. В 1929 году Фридериху удалось заявить Рене на впервые проводившееся в том году Гран-при Монако, однако, дебютировав там на устаревшей маломощной модели Bugatti, молодой гонщик особых шансов не имел. На протяжении следующего календарного года он выступал в соревнованиях практически еженедельно – при поддержке семьи и Фридериха – и упорно прокладывал себе путь к гонке, которая как из катапульты запустит его в большое будущее.

В Монте-Карло после полуночи – самое оживленное время. В казино под сверкающими канделябрами игроки не сводят глаз кто с шарика рулетки, кто с игральных карт или костей на зеленом сукне. По всему застроенному амфитеатру прибрежного склона в бесчисленных boîtes de nuit[40] пьют и танцуют ночные гуляки, а те, что побогаче, вкушают прелести роскоши под мерцающими огоньками собственных яхт, покачивающихся на легкой зыби в подковообразной бухте.

В ночь на 2 апреля 1930 года Рене Дрейфусу не мешало бы бы выспаться. Но ему не спалось в гостиничном номере: он все просчитывал свои шансы в предстоящей «Гонке Тысячи Виражей». Ко всего-то второму году его проведения Гран-при Монако успел сделаться главным событием сезона благодаря уникальной извилистой трехкилометровой трассе, пролегающей прямо через исторический центр Монте-Карло. Эти «сто кругов почета среди гламура» стали настоящим испытанием и для гонщиков, и для машин.

За месяц до этого Рене с Фридерихом совершили качественный скачок и приобрели трехлетней давности Bugatti Type 35B с наддувным двигателем 2,3 л. Механический нагнетатель всасывал воздух с топливом из карбюратора, сжимал смесь и закачивал ее во все восемь цилиндров двигателя, позволяя бо́льшему количеству горючего попадать в каждую из камер сгорания. За счет этого при горении рабочей смеси, воспламенявшейся от свечей зажигания, давление в цилиндрах возрастало сильнее и каждый ход поршня давал больше крутящего момента. Рене обкатал приобретение в двух небольших гонках – и в обеих победил. Чувствовал он себя теперь «как ребенок с новой игрушкой лучше всех прежних».[41]

Между тем Le Patron выставил свою заводскую команду на машинах другой модификации – Bugatti Type 35C, имевших двухлитровые двигатели также с наддувом, но более высокооборотные и приемистые за счет укороченного хода поршня и трансмиссию с передаточным числом, обеспечивающим повышенный крутящий момент на ведущих колесах на низких скоростях, сочтя это весьма полезным для ста кругов гонки через шпильки, затяжные подъемы по прямой и спуски по серпантинам.

Перед рассветом так и не сомкнувшего глаз Рене осенила идея. Столитрового бензобака его машине хватит на 60 кругов, после чего понадобится остановка на дозаправку. Если же смонтировать дополнительный бензобак, то можно избежать пит-стопа и выиграть на этом пару минут. Эти спасенные минуты и способны привести его к финишу первым.

Прямо в пижаме Рене устремился через вестибюль к номеру менеджера своей команды. На стук вышел сонный и раздраженный Фридерих.

– Пойдемте, нужно кое-какую работу проделать, – выпалил Рене, даже не изложив поначалу своей идеи.

Фридерих уставился на пышущего энтузиазмом партнера двадцатью годами моложе себя. Наконец, выдержав паузу, он сказал:

– Спокойной ночи. Я ложусь досыпать.

Рене не дал ему захлопнуть дверь и вломился в номер.

– Мне нужен бак на 35 литров – только и всего.

– И куда мы его поставим? – спросил Фридерих с отвисшей бульдожьей челюстью. – На прицеп?

– Нет-нет! В кабину – на пустое сиденье, под брезент, – никто его там даже и не заметит. – О риске тряской езды чуть не в обнимку с баком бензина в роли пассажира он даже и не задумывался.

– Пустая затея, – сказал Фридерих. – Дополнительный бак просто будет мертвым балластом. Будет тебе мешать всю дорогу. К тому же тебе так или иначе потребуется остановка, чтобы протереть очки, попить воды, – при ней и дозаправишься.

– Без бака не поеду, – пригрозил Рене. – И никакими правилами он не запрещен.

Вдвоем они отправились будить Мориса, чтобы помог им рассудить предутренний спор. Наконец Фридрих сдался: «Тебе вести машину, так что, смотри сам», – и вся троица отправилась прямиком в гараж решать, как это сделать технически.

Утром в день гонок, 6 апреля, Рене, позавтракав кофе с молоком и круассаном, спустился к гаражным боксам. Рассветное солнце бликами переливалось на глади Средиземного моря. Они с Фридерихом поочередно перепроверили на Bugatti абсолютно все – от двигателя до специальных приготовлений под второй бак.

Затем Рене отправился прогуляться для нервного успокоения. Народу в негусто населенном Монако в преддверии Гран-при прибавилось как грибов после дождя, и зрители виднелись повсюду, куда бы он ни кинул взгляд: на трибунах; на террасах отеля; на борту плавсредств – от роскошных яхт до рыбацких шхун и резиновых лодок, – битком забивших гавань; по всем склонам «скалы Монако» с княжеским дворцом; и даже тесной толпой на скатах крыш вдоль всей трассы, огороженной теперь мешками с песком. Весь город, по сути, представлял собой естественный амфитеатр. На некоторых участках болельщики могли бы дотянуться до проезжающих машин и царапнуть их пальцами, – для Рене подобная близость была тошнотворной.

По возвращении в гаражи Рене разделил с Морисом в тени пальмы небольшую трапезу – холодную курицу под бордо. Маршалы флагами призвали гонщиков занять свои места на стартовой решетке. В том году они все еще распределялись жеребьевкой, и Рене выпало стартовать с четвертой линии. При семнадцати участниках, учитывая узость трассы, фактор занятия выгодной позиции сразу же со старта имел критически важное значение.

Организаторы гонки в этом году сами устроили официальный тотализатор, и у киосков приема ставок уже́ творилась невероятная давка. Казалось, все без исключения – даже жандармы – где-то что-то проведали или подслушали и спешили поставить на лучшую машину или пилота. Явным фаворитом считался местный уроженец Луи Широн, – ставки на его победу принимались с коэффициентом два к одному. Поставивший на Рене в случае его победы зарабатывал втрое больше. В последние дни свободных заездов Рене проходу не давали, приставая с вопросом: «У вас есть шансы, как по-вашему?»

Согласно поведшейся еще с первого Кубка Гордона Беннетта[42] 1900 года традиции окраска машин зависела от национальной принадлежности водителя или команды: синий – Франция, белый – Германия, красный – Италия, зеленый – Британия, желтый – Бельгия.

В безупречном комбинезоне и противоударном защитном шлеме – первом в Европе – Луи проследовал мимо Рене, едва удостоив его взглядом и даже не кивнув в знак приветствия. В гоночные дни друзей для монегаска не существовало. И Широн, и другие гонщики были в курсе дополнительного бака в машине, но лишь криво ухмылялись, полагая, что молодому самозванцу он не поможет.

Рене в последний раз проверил свое авто и, наклонившись, удостоверился, что шнурки ботинок надежно завязаны тройным узлом. Во время одного из тренировочных заездов, из-за запутавшегося в педалях сцепления и тормоза шнурка, он едва не вылетел через бордюр и тротуар в стену. Он втиснулся в кокпит и через вставленную в термос длинную соломинку сделал глоток ледяной колы.[43]

К борту подошел Фридерих. «Ты только не слишком жми поначалу. Дождись двенадцатого круга, чтобы двигатель до конца прогрелся». Рене кивнул. И вот он один. Он поправил белый тканевый шлем и очки и попытался успокоиться. Вокруг царит невообразимая свистопляска: громкоговорители трещат и скулят от наводок, оркестр наяривает, зрители на трибунах топочут, лязг моторов и выстрелы из выхлопных труб… Он пытается вытеснить все это из головы.

У стартовой черты распорядитель Шарль Фару[44] поднял указательный палец, сигнализируя о том, что до старта остается минута. Редактор L’A u t o, ведущей французской газеты, посвященной преимущественно автоспорту, сооснователь и директор гонок 24 часа Ле-Мана, Фару пользовался во французском автоспорте непререкаемым авторитетом. Облаченный в элегантный костюм и соломенную шляпу мэтр держал за спиной красно-белый флаг Монако, готовясь дать отмашку.

С боковой линии Морис прокричал брату пожелание удачи. Также Рене заприметил там и мать, и сестру Сюзанну, которая была на восьмом месяце беременности, и помахал им рукой. И тут же размытым потоком шума и ярости стартовала гонка. Семнадцать машин колесом к колесу прогрохотали по променаду к первому чуть сглаженному правому повороту у скромной часовни святой Девоты. На выходе из него Рене переключился на третью перед пологим подъемом по Авеню де Монте-Карло. Гонку сразу же возглавил Луи. Рене застрял далеко позади, но об обгонах в плотной массе машин, мчащихся «разноцветной змеей» в гору по полукилометровой прямой на 150 км/ч, нечего было и помышлять. Рене бросил взгляд на тахометр: 5300 об/мин. Не гони, вспомнил он, побереги холодный двигатель.

В небольшом изгибе на подъеме Рене вынужден переключиться на первую передачу, уткнувшись в желтую Bugatti и монолитно-белый Mercedes. Затем, как он позже вспоминал, последовали «вторая на выходе, затем третья, были даже мысли о четвертой, и тут вдруг обратно прыг-скок вниз до первой передачи».[45] В конце подъема, теперь уже высоко на скальных утесах над морем, Рене закладывает руль влево, огибает Hôtel de Paris и минует ухоженные сады перед стилизованным под барокко и вылизанным как конфетка Casino de Monte Carlo. Затем рвет вперед по короткой прямой перед тремя подряд шпильками – вправо – влево – вправо, – прежде чем «нырнуть в угрюмую теснину между каменными стенами», – так один автор живописал месторасположение приморского железнодорожного вокзала. В трех этих тесных поворотах Рене раз за разом едва не утыкается носом своей Bugatti в корму идущей впереди машины. Последний правый поворот со спуска к уровню моря – и въезд в тоннель длиной 120 м, освещенный мерцающими дуговыми лампами. Ускоряясь на такой длинной и такой плавной кривой, он физически ощущает, как вой моторов, отражаясь от каменных сводов тоннеля, отзывается реверберацией в его черепе. Малейшее неверное движение рулем – и его Bugatti зацепит один из бортов этого адски узкого дымохода и полетит кубарем, унося его жизнь за собой.

Выскочив из тоннеля, Рене мигом пролетает обсаженную тамарисками аллею. Он по-прежнему ближе к хвосту пело-тона. Быстрая перекладка руля влево-вправо – и шикана пройдена. И вот он уже́ гонит вокруг марины – левый вираж «Tabac Corner», вдоль причала, через шпильку у газовой станции – и возвращается на прямую старт-финиш.

Тем временем за лидерство на первых кругах, поочередно показывая лучшее время их прохождения, состязались лишь Широн и прошлогодний победитель первого Гран-при Монако 1929 года Уильям Гровер-Уильямс да дерзко наседавший им на пятки итальянец Луиджи Арканджели на Maserati. Рене, терпеливо дожидаясь полного прогрева мотора, времени даром тоже не терял, а по возможности отыгрывал позиции, которые, в целом, менялись настолько калейдоскопически, что список лидеров на табло быстро превратился в неудобоваримую кашу. Зрителям – перегнувшимся через балюстрады, свисающим с террас, взлезшим на фонарные столбы – такая чехарда нравилась. Репортер Motor, явно в стремлении потрафить вкусам читателей, писал: «Вот это крещендо – рев выхлопных труб, шипение тормозов, резкие пых! облачков сизого дыма с запахом касторки из нагнетателей, мелодичные перегазовки при переключении передач. Восхитительная оргия!»[46]

На десятом кругу Рене пробился в середину пелотона, но от лидеров отставал почти на минуту, а Широн тем временем начал уже́ обходить первых круговых. Начались и сходы. Граф Макс Арко-Циннеберг на семилитровом монстре Mercedes-Benz SSK въехал в штабель мешков с песком, а Марио Борцаччини на Maserati – в стену. Некоторые сошли по техническим причинам – из-за проблем с тормозами или двигателями. Один немецкий гонщик жаловался, что в Монако «дьявольская трасса».[47]

К двадцатому кругу Рене вышел на третье место, но в полутора минутах позади Широна. С этого момента он яростно взвинтил темп; вся его одежда пропиталась по́том. Рене вел Bugatti так, будто дирижировал оркестром, исполняющим брутальную симфонию в престиссимо, – настолько стремительны были движения его ладоней в перчатках. Прочерчивая траекторию, он практически непрерывно переключал передачи, то ускоряясь до 160 км/ч на четвертой, то замедляясь до 15 км/ч на первой. Крепкой хваткой он раскачивал машину рулем влево-вправо, тормозил и снова разгонялся. В среднем поворачивать ему там приходилось раз в двенадцать секунд. И всю дорогу он неотрывно следил за датчиками давления топлива и масла, по мере надобности стравливая его через выпускные краники или нагнетая ручными насосами. Руки сводило от перенапряжения, а стертые в кровь пальцы и ладони все больше немели.

Пушечный выстрел из марины с одной из яхт сигнализировал о том, что пройдена половина дистанции. На трассе остались лишь самые надежные машины, то есть, одни Bugatti. Всего их было десять, но толпа чувствовала, что вся борьба пойдет между Рене и Луи, хотя Широн и шел почти на целый круг впереди.

На каждом кругу Рене отыгрывал у лидера по нескольку секунд. После шестидесятого круга бензин в основном баке практически иссяк, и он открыл кран подачи топлива из дополнительного бака на пассажирском сиденье. Все прошло гладко, и мотор даже не чихнул. Ему не придется заезжать на пит-лейн. А Луи придется.

К семидесятому кругу отставание от монегаска оставалось внушительным – минута и восемнадцать секунд. Но тут как раз и началась суета в боксе Луи – верный признак его скорого заезда на дозаправку. Фридерих помахал проезжающему мимо Рене обеими руками, сигнализируя об этой ожидаемой, но приятной новости. Однако прошло еще несколько кругов, а Луи на пит-стоп все не отправлялся. У Рене тем временем очки замаслились настолько, что он едва видел трассу перед собой. Остановиться и протереть очки, дать чуть-чуть отдыха рукам и перевести дух? Но это означало бы потерю драгоценных секунд. Нет и еще раз нет, ведь теперь, избавившись от балласта топлива, он мог ехать быстрее и проходить повороты проворнее.

Наконец на восемьдесят третьем кругу Луи заехал на пит-стоп. Вырулив после «Табачного» виража на прямую вдоль марины, Рене издали усмотрел на обочине прыгающих от радости Мориса и Фридериха. «Вот он! Вот он!» – указывали они ему руками. Тут он и заметил на параллельной прямой Луиса, взбирающегося к Авеню де Монте-Карло, – плечи ссутулены, сам весь пригнулся к рулю, будто хочет ускориться силой воли. Монегаск потерял на дозаправке пятьдесят секунд. Рене теперь отстает всего на десять. Отяжелевший соперник в досягаемости! Преследование решительно начинается, и Рене чувствует себя так, будто за спиной у него прорезались крылья.

Все без исключения зрители задавались одним вопросом: «Выйдет ли у Дрейфуса?» В ответ Рене за два круга ликвидировал отставание и сел Луи на хвост. А затем он усмотрел просвет в одной из шпилек на спуске к тоннелю. Педаль газа в пол, рывок – и он не упустил свой шанс, проскользнув между соперником и углом дома на выходе из поворота, и захватил лидерство. Сразу же отставший на три корпуса Широн сорвал с головы новомодный голубой шлем и вышвырнул его прочь.

Но поединок продолжился. На прямых в гору Луи пытался вернуть лидерство за счет превосходных ускорений, но все, что он отыгрывал, вновь упускалось в последующих сериях поворотов. Оба держали умопомрачительный темп. Восемьдесят восьмой круг Рене прошел с невероятной средней скоростью 96,5 км/ч, установив новый рекорд времени прохождения круга в две минуты и семь секунд. Его отрыв составил пять секунд, затем десять. Тут у Луи к тому же стал западать газ. Рене довел свое преимущество до двадцати секунд, раз за разом повторяя самому себе: «Теперь будь предельно осторожен… ты не имеешь права на ошибку… ты выигрываешь Гран-при Монако».[48]

На финише Шарль Фару дал отмашку клетчатым флагом, и Рене обступила высыпавшая с пит-лейна толпа. Фридерих и Морис едва не стукнулись головами, пытаясь обнять его одновременно. Незнакомые люди похлопывали его по плечу и благодарили за крупный выигрыш на тотализаторе.

Луи же был в ярости. Поначалу он даже отводил взгляд от Рене и не желал пожимать ему руку. Впрочем, Рене был этому даже рад, поскольку стертые в кровь ладони и без рукопожатий пульсировали от боли. Даже приняв кубок из рук Луи II, князя Монако, он вынужден был удерживать его сгибом локтя.[49]

Последовали многочисленные чествования и званые обеды. Рене упивался шампанским, курил дорогие сигары и купался в лучах славы. Аршинный заголовок в L’Auto гласил: «Юный Дрейфус на Bugatti в блестящем стиле берет верх над Широном».[50] Первые полосы газет пестрели фотографиями его перепачканного машинным маслом мальчишеского лица. Между прочим, он за счет призовых и спонсорских бонусов тогда еще и заработал почти 200 000 франков (порядка $130 000 в современном выражении).[51] Но самым главным, конечно, был сам факт выигрыша первого в жизни Рене Гран-при.

Затем последовала победа Рене в Гран-при Марны на трассе Реймс-Гу, после которой он, не сомневаясь теперь в успехе этого предприятия, отправился в Мольсхайм, чтобы предложить там Этторе Бугатти свои услуги в качестве пилота лучшей заводской команды Франции. Однако Le Patron, разозленный поражением своих в Монако, просто отказал Дрейфусу в аудиенции. Такой щелчок по носу Рене воспринял очень болезненно.[52]

Вернувшись в расстроенных чувствах в родную Ниццу, Дрейфус обнаружил письмо с приглашением в заводскую команду от Альфьери Мазерати, главы основанной им совместно с пятью братьями итальянской семейной автомобилестроительной фирмы.[53] Их гоночные машины с трезубцами на капотах, славились скоростью, изяществом и, увы, плохой управляемостью. Один пилот того времени жаловался, что шасси Maserati излишне подпружинено и «скачет на подвеске, как кошка на раскаленных кирпичах».[54] Это, однако, не мешало заводской команде показывать в сезоне 1930 года отменные результаты, и Рене поспешил в Болонью, где тогда базировалась фирма братьев Мазерати.

Заводик у них с виду оказался совсем задрипанным, в конторке размером со стенной шкаф сидела и что-то печатала на машинке одинокая секретарша. Она отвела Рене в цех и представила братьям, одетым в такие же двубортные синие комбинезоны, как и их рабочие. Мазерати устроили для него экскурсию по заводу, после чего накормили безупречным рагу в своем любимом ресторане “Il Pappagallo”. Там же за ужином Рене и подписал контракт на следующий сезон в качестве ведущего гонщика заводской команды. Сбылась зыбкая мечта его юности.

В первой же гонке за Maserati на Гран-при Туниса 1931 года Рене разбил авто всмятку. Сам он отделался легко, но вполне прочувствовал ощущение попадания в черную полосу. Однако он все-таки сумел завершить свой первый сезон достаточно хорошо, чтобы получить приглашение остаться и на сезон 1932 года. Он согласился не столько в надежде на большие победы, сколько из личной симпатии к братьям. Также ему льстило, что они активно привлекают его к подготовке своих гоночных машин. «Как тебе эта идея? Давай-ка обсудим, что тут можно придумать», – таков был их стиль работы. Они вместе с Рене разбирали чертежи. Вместе же проводили регулировку двигателей. Вместе обкатывали машины в сельской местности, заодно тренируя реакцию на буквально кидающихся под колеса кур. Все было просто и бесхитростно. Все братья были автомеханиками от бога – трудолюбивыми, честными, серьезными. По завершении рабочего дня они ежедневно ужинали вместе, и Рене все свободнее трепался с ними по-итальянски и все больше ощущал себя членом их крепкой и дружной семьи.

Однако полоса невезения, начавшаяся с его приходом в семейное дело Мазерати, продолжилась и во втором сезоне. Он то и дело сходил из-за проблем с двигателем, а на Гран-при Монако въехал в стену дома из-за отказа тормозов. Так что, не удивительно, что на берлинской трассе АФУС мрачное предсказание, услышанное им от прорицателя Хануссена в баре Roxy, висело над Рене дамокловым мечом и сковывало его по рукам и ногам.

Воскресенье 22 мая выдалось отупляюще жарким – не самая подходящая погода для гонок. Берлинцы, не пошедшие на АФУС, отправились на озера – Мюггельзе или Тегельское. Тем не менее, вокруг трассы протяженностью в те годы почти в двадцать километров собрались немалые толпы. Дети, забравшись на деревья, расселись по веткам для лучшего обзора. Многие другие с этой же целью поотрывали доски с защитных заборов. Официальные же трибуны ломились от знаменитостей – кинозвезд и коронованных особ, воздушных асов и режиссеров, музыкантов и всех-всех-всех.

Рене вывел свою цвета губной помады Maserati на старт. Шестнадцать цилиндров, пять литров рабочего объема, надув – двигатель грохотал как самолет на форсаже. Это была самая быстрая машина, которую ему когда-либо доводилось водить, и Рене с первого круга захватил лидерство. Вторым с небольшим отставанием шел Руди Караччола на красной Alfa Romeo с двигателем 2,3 л, а третьим – фон Браухич на белом Mercedes-Benz SSKL (где “L” означало “leichte” – «легкий» по сравнению в предыдущей моделью SSK).

В 1932 году серия Гран-при проходила, по сути, по «свободной формуле», то есть, без ограничений по весу и габаритам машин, объему и мощности двигателя, сорту и расходу топлива. Это позволяло участникам выкатывать на состязания самые разнообразные авто, преследуя единственную цель – максимальную скорость. На управляемость при этом обращали куда меньше внимания.

Князь Лобкович стартовал на бело-голубой Bugatti T54, считавшейся особо сложной для пилотирования. В первом же повороте перед входом в южную петлю он попал в коробочку между двумя соперниками, чуть притормозил, чтобы высвободиться, и тут же, чтобы не зацепить правыми колесами газон, качнул руль влево, – и сделал он это, увы, резковато. На скорости 200 км/ч его Bugatti вошла в неуправляемую раскачку, вылетела через разделительный газон и встречную прямую на отбойник и, взмыв и кубарем пролетев по воздуху метров двадцать, разбилась об дерево. Из груды обломков на железнодорожной насыпи по соседству с трассой извлекли тело богемца с размозженным черепом. Князь умер, не приходя в сознание.

Препятствий для продолжения гонки эта страшная авария не создала. Поначалу Рене даже обновил рекорд круга трассы АФУС, пройдя его со средней скоростью 210 км/ч, но затем у него стала залипать в нажатом положении педаль газа, и он лишь каким-то чудом сумел ее высвободить и сбросить скорость перед виражом, избежав вылета. Сразу же после этого он зарулил на пит-лейн, заглушил мотор и вручную закатил Maserati в бокс.

– Приехали, – только и сказал он своей команде, переводя дух.

– Нет-нет, возразил Эрнесто Мазерати. – Тебе нужно продержаться в гонке до конца, иначе рекорд круга не зачтется.

Механики во главе с Эрнесто быстро осмотрели тягу газа его Maserati, нашли проблему и подмотали что-то в щели под педалью медной проволокой, оторванной от сигнального щита.

– Езжай, – сказал Эрнесто.

– Не выйдет ничего, – усомнился Рене.

– Просто оставайся на трассе до завершения гонки – и все, – умолял его Эрнесто. – А если вдруг с газом опять будут проблемы, выключишь зажигание кнопкой на панели и заглушишь мотор.

Рене вернулся на трек, но все его мысли теперь вертелись вокруг одного: что делать, если педаль газа вклинит на полном ходу прямо перед северной или южной петлей? Переход на пониженную, удар по тормозам и тычок по этой аварийной кнопке.

Затяжной пит-стоп из-за проблем с тягой газа отбросил Рене на последнюю позицию, причем наглухо, и он так и финишировал последним, зато с рекордом круга, а главное – живым. Браухич, которого мотало в кокпите своего SSKL так, будто тот попал в бурю, сумел-таки чуть-чуть опередить точного и хладнокровного как робот Руди Караччолу.

Вечером в отеле Рене пришел к Эрнесто. Поломка тяги газа едва не стоила ему жизни. Рене больше не мог оставаться в этой команде, будучи, к тому же, вполне уверен, что места среди элитных пилотов он себе застолбил прочно – и без команды не останется, а легко найдет себе новый дом – с более надежными машинами.

– Отпустите меня, пожалуйста, – взмолился он.

Эрнесто согласился.[55]

Тем же вечером Браухич позвонил в берлинский бар Roxy, чтобы выяснить у бармена содержание записки, оставленной предсказателем ему на хранение в запечатанном конверте. Бармен зачитал две фамилии: «Лобкович. Браухич».[56] Весть о безошибочном пророчестве быстро облетела всех гонщиков.

Неподвластные им силы, похоже, рулят их судьбами, и Рене не мог избавиться от мысли, что его имя могло с пугающей легкостью оказаться в роковом конверте вместо имени Лобковица. Мечта о карьере профессионального автогонщика оказалась неразрывно и неизбежно связана с риском потерять вообще все в погоне за сохранением за собой места в этом мире. Впрочем, не ему одному тогда открылась эта страшная истина.

Руди Караччола на тупорылой Alfa Romeo стрелой мчался по четырнадцатому и последнему кругу гонки Айфель-1932. Он уверенно лидировал на протяжении всего заезда по проложенной через крутые лесистые взгорья и низины к югу от Бонна трассе Нюрбургринг[57], которую один историк назвал построенной так, будто «выбирать маршрут отправили в стельку пьяного великана».[58]

Один лишь Рене Дрейфус все еще составлял Руди некую конкуренцию, держась в двадцати секундах позади. Выступая как частное лицо на одолженной у Луи Широна личной Bugatti Type 51 (более мощной версии, чем Type 35B), Рене проводил гонку очень сильно, тем более, что всего-то неделей ранее он еще выступал на и за Maserati, а на не прощающий ошибок «Ринг» выехал состязаться впервые.

Среди 120 000 болельщиков, выстроившихся вдоль двадцати с лишним километров трассы, вьющейся вокруг развалин средневекового замка Нюрбург, едва ли были такие, кто принимал шансы француза на победу всерьез. Она была возможна лишь в случае грубой ошибки Руди, а тот редко ошибался, хотя перепады высот там шли настолько часто, что вынуждали безостановочно переключать передачи. Будучи уравновешенным, рассудительным и невозмутимым водителем, он всегда выжимал максимум из имеющейся в его распоряжении машины, но при этом никогда не переоценивал свои возможности. Рудольф Караччола был самым обманчивым из гонщиков, – писал его современник. – Казалось, он никогда никуда не спешит, однако же взгляните на список его рекордных достижений!»[59]

Руди прошел под клетчатым финишным флагом первым, и это было ожидаемо. Неожиданным было то, что пилотировал он теперь Alfa Romeo, а не Mercedes. Годами все привыкли видеть его звездой заводской команды автомобилестроительной фирмы из Штутгарта, так что само его имя стало чуть не синонимом ее престижной марки.

Руди Mercedes нравился, но он был последовательным приверженцем выступлений на той машине, которая дает ему наилучшие шансы на победу в имеющихся условиях. Подобно многим другим гонщикам, на верность отдельно взятой стране или компании он присягать не собирался, даже если она и открыла ему дорогу в большой спорт. Что с того? Он ведь даже и шансов на профессиональную гоночную карьеру мог не получить, если бы не случайная пьяная драка, наставившая его на эту стезю.

Оркестр в ночном клубе «Какаду» в немецком Ахене завел толпу до предела своими горячечными ритмами. Сидя в обитом красным отсеке вместе с товарищами по цеху, Руди Караччола потягивал бренди и курил. К двадцати двум годам к танцам он так и не пристрастился, да и вообще – устал он после долгой смены на местном автозаводе Fafnir.

К 1923 году Ахен по-прежнему оставался под бельгийской оккупацией во исполнение условий Версальского мирного договора. Оккупанты были, казалось, вездесущими и вызывали своим присутствием глухое недовольство у жителей города.

Вот и здесь вдруг вспыхнула ссора между компанией автомехаников и бельгийскими офицерами. Один из них, здоровенный как шкаф, растолкав танцующих, вломился в их кабинку. Руди молнией взметнулся из-за стола.

Бельгиец еще только отводил руку на широком замахе, чтобы врезать одному из его друзей, а Руди – тут как тут – уже нанес ему сокрушительный упреждающий удар. Нос бельгийца хрустнул, как орех, и он осел на пол.

Секундой позже Руди с приятелем, пулей вылетев из дверей «Какаду», пустились наутек, заметая следы в лабиринте узких мощеных улочек, пока не остановились перевести дух под сенью кафедрального собора. И только тут до Руди дошло, что он натворил. Как обухом ударило: нападение на солдата оккупационной армии – это же тяжкое преступление.

– Тебе лучше скрыться из города, – посоветовал друг. – Этой же ночью.

Дробное клацанье подкованых сапог, доносившееся с улиц, явственно свидетельствовало, что бельгийцы его ищут. Механики затаились в темноте, и вооруженные винтовками патрульные их не заметили. Ахен – город маленький, и у всех у них наверняка уже имеется ориентировка с приметами Руди. Голубой костюм на нем хоть и поношенный, но явно дороговатый для простого автомеханика. Ростом под метр восемьдесят, Руди еще и сложением отличался приметным – косая сажень в плечах, а талия тонкая, – и лицо имел запоминающееся – высокий лоб под гладко зачесанными назад волосами, глаза черные, как уголь, нос короткий, челюсть квадратная.[60]

Руди с малолетства отличался неуемным аппетитом к поиску приключений себе на голову. Воспитал он его в себе еще в старом семейном доме в Ремагене, где его родители держали гостиницу «Фюрстенберг» на берегу Рейна. Он еще из коротких штанишек не вырос, а уже славился на всю округу как «король Рейнской долины по части скандалов», и это было вполне достойное прозвище для мальчика благородных, но не немецких, а старинных итальянских кровей, откуда, собственно, и диковинная для Германии фамилия Караччола. Во время Первой мировой вой ны четырнадцатилетний Руди лишился отца, а мать Матильда после этого оказалась настолько занята управлением семейной гостиницы, что ей было не до обуздания бунтарской натуры сына. На лифте с ручным управлением он гонял по шахте так, будто это вертикальный трек. Одолжив у постояльца Mercedes, Руди так лихо промчался по набережной, сползши пониже, чтобы топить педаль газа в пол после каждого переключения передачи, и толком не видя дороги из-за высоковато расположенного среза приборной панели, что не убился сам и никого не задавил просто-таки каким-то чудом. Кроме того, он организовал подпольную торговлю левым вином и узурпировал принадлежащую отелю яхту, самолично установив монополию на платную переправу постояльцев через Рейн. Мать стоически относила все эти инциденты на счет разгулявшегося в Руди неуемного духа юности и, как могла, заминала и сглаживала их зачастую весьма бурные последствия.

Большинство его выходок и причуд, включая тайную подписку от имени и за счет отеля на горы автомобильных журналов и каталогов, были так или иначе завязаны на одну общую тему – премудрости покорения запредельных скоростей. Ведь переходный возраст у Руди как раз пришелся на эру блистательных рекордов скорости Blitzen Benz и победы его соотечественника Кристиана Лаутеншлагера над самим Жоржем Буайо на Гран-при Франции 1914 года прямо накануне вой ны. Так что, автомобили для него так и будут всю жизнь идти на первом месте – и с большим отрывом от унылых занятий наподобие учебы или управления гостиницей. Все попытки матери его перевоспитать понимания у Руди не встретили, и железный дух его оставался несломленным.

Семья посчитала, что он пообтешется, если ему придется зарабатывать себе на жизнь тяжелым трудом. Найти работу в ту пору было непросто, но родным удалось трудоустроить Руди, правда вдали от дома – на автозавод Fafnir, – а это не просто подлило масла в огонь его страстного увлечения, но и открыло ему дорогу к участию в гонках. Выступая за заводскую команду Fafnir, Руди обнаружил, что скорость действует на него умиротворяюще: чем быстрее он едет, тем легче и спокойнее у него на душе. И он стал изыскивать пути к такому же умиротворению во всех без исключения аспектах своей жизни.[61]

Побег из Ахена Руди совершил на мотоцикле, ревом которого и перебудил всю семью, вернувшись в Ремаген глубоко за полночь. За непредвиденно ранним завтраком мать спросила: «Опять какую-то глупость учудил, мальчик мой?»

Поскольку семейная гостиница также находилась в оккупированной Рейнской области, оставлять Руди дома было бы серьезным риском для всей семьи. На дорогу мать вручила ему 60 000 марок, а сестра Герта – визитку, полученную ею от случайного попутчика по поезду, на которой значилось: «С. Т. Ратман, фабрикант, Дрезден». Дрезден же далеко на востоке и вне зоны оккупации, а фабриканту Ратману, возможно, требуется опытный автомеханик.

Руди отбыл на восток первым же поездом.

Надежды он питал самые радужные, но они развеялись сразу же за порогом тускло-серой съемной квартиры фабриканта. Теодор Ратман не имел ни малейшего отношения к автомобилям; этот средних лет господин владел фабрикой деревянных кукол. Однако, когда Руди поведал герру Ратману о своих амбициозных планах стать автогонщиком, тот проявил неожиданное участие и помог Руди устроиться продавцом в автосалон, а также пообещал разузнать и насчет гонок. Автодилера из Руди не вышло, – за два месяца он продал всего одну машину, – а выданные ему матерью деньги, тем временем, иссякли. Тем не менее, все его помыслы по-прежнему были только о гонках. Ратман со своими дрезденскими друзьями взяли ему вскладчину напрокат маленький шустрый родстер и помогли заявиться на воскресную гонку на местном стадионе. Выкатив ему за победу бочку пива, они представили Руди директору завода Daimler-Motoren-Gesellschaf (DMG) по фамилии Херцинг. А завод DMG как раз и выпускал тогда гоночные «Мерседесы» (дело было еще до слияния DMG с Benz & Cie., произошедшего в 1926 году). Так судьба вручила Руди очередной подарок.

И в том же 1923 году Руди вступил на грязный двор между двумя громоздкими цехами под закопченным сажей остеклением. Моросящий дождь лишь сгущал запахи разогретого машинного масла и свариваемого металла. Руди впечатлили брызги искр по ту сторону широких сдвижных ворот и барабанный бой тяжелых прессов. Итак, он прибыл в Унтертюркхайм, эпицентр заводов Daimler, тянущихся вдоль реки Нек-кар на северо-востоке Штутгарта.

Встретивший Руди юный клерк подвел его к большому деревянному сараю. За воротами стояло оголенное шасси гоночного авто – без кузова, а лишь четыре колеса и пара грубо обтесанных деревянных сидений. У Руди даже сердце екнуло. Сколько же сил он вложил тогда в уговоры в кабинете директора Херцинга, – и вот он, его шанс проявить себя в роли тест-пилота команды Mercedes.

Из сарая вразвалку вышел некто в синем комбинезоне. Оказалось, что это Кристиан Вернер. В свои тридцать два года он считался уже матерым автогонщиком и относился к старой гвардии заводской команды. Он окинул Руди угрюмым, скучающим взглядом и жестом предложил ему занять место за рулем, а сам уселся рядом.

Руди выехал за ворота завода. Вернер отрывисто командовал: «Лево. Право. Прямо. Туда. Сюда». За полчаса Руди показал все свое искусство вождения на склонах холмов, тянущихся вдоль Неккара. Прямые проходил как можно быстрее, повороты впритирку. Припустивший ливень заливал открытую кабину, брызги из-под задних колес тянулись за ними дугообразным шлейфом.

Наконец Вернер указал рукой в сторону въезда на завод. Руди зарулил обратно к сараю.

– Бог в помощь, – сказал Вернер, высадившись, и направился внутрь.

– Ну так как вам? – окликнул его Руди вдогонку.

– Об этом я наверх доложу, – бросил Вернер и растворился в сумрачной глубине.

Прошли, казалось, часы, прежде чем Херцинг вызвал Руди в уже знакомый тому кабинет и предложил ему место в отделе продаж.

– Но мне же хочется быть гонщиком…

– Ты что, дурак?! – отрезал Херцинг. – Гонки – не профессия. Сначала поработай у нас, а потом, возможно, и придет твое время погоняться вволю.

Вернувшись в Дрезден, Руди приступил к работе в шоуруме Mercedes. Расположенное на людной и модной улице заведение служило хорошей приманкой для потенциальных покупателей, но Руди там не продал ни единой машины. Бо́льшую часть времени там он проводил за разглядыванием молодых красоток у гостиницы «Европейская» на противоположном от автосалона углу перекрестка. Особенно ему приглянулась одна красавица – черноглазая, с короткой стрижкой и безупречно гладкой кожей. Она часто останавливалась в этом отеле и всегда в одном и том же номере на втором этаже, где она, бывало, стояла у окна, любуясь на проезжающие автомобили.

Руди несколько раз встречался с нею беглым взглядом, а однажды они даже обменялись улыбками, но красавица эта крайне редко бывала в одиночестве. Руди удалось выведать у консьержа, что зовут постоялицу Шарлотта Лиман, но все зовут ее просто Шарли. Она дочь известного берлинского ресторатора и замужем за его шеф-поваром. Факт ее замужества пыла Руди не остудил. Однажды вечером он отправился в «Европейскую» на танцы, зная, что Шарли в городе и явно там будет. Приглашая ее на танец, он ожидал очередного медленного фокстрота, но оркестр вдруг переключился на танго, и Руди даже затрясло от нежданной тесной близости к ее телу.

– Не слишком-то вы разговорчивы, – заметила она.

– Вам бы лучше на меня как-нибудь в деле, во время гонки, посмотреть, – выдавил из себя Руди пересохшими губами.

– Зачем?

– Тогда бы вы поимели ко мне побольше уважения.

Шарли только поцокала языком, – на том в первый раз и разошлись.

Едва устроившись на работу в салон Mercedes, Руди принялся выпрашивать у начальства хоть какую-нибудь машину для участия в любых, пусть даже самых занюханных гонках. Наконец ему – так и быть – дали возможность выступить на местном соревновании в туристическом классе. Победа открыла ему больше возможностей и перспектив доступа ко все более быстрым авто. В перерывах между маетой в автосалоне в выглаженном костюме и накрахмаленной белой рубашке он стал все чаще выезжать с командой Mercedes на второстепенные гонки, пока ее лидеры – Кристиан Вернер и Отто Мерц – состязались на Гран-при.

По большей части в команде на Руди продолжали смотреть, как на простого наемного шофера-механика, доверяя управлять лишь трейлерами да шасси без кузова. Но зато он как следует присмотрелся к тому, как работают «великие», познакомился с техническим директором компании Фердинандом Порше и был допущен к застольям после гонок. Большую часть времени на выездах он проводил в обществе Альфреда Нойбауэра, австрийского гонщика несколькими годами старше его самого, с которым они теперь делили обязанности и гостиничные номера.

Параллельно Руди все ближе сходился с Шарли. В браке она была несчастлива, а тут с первого же танго просто поняла, что они с Руди – пара. И подала на развод. В следующем сезоне Руди одержал еще несколько побед и вроде бы завоевал доверие руководства Mercedes. Но сам он был недоволен. Ему хотелось выступать на самых быстрых машинах на величайших в мире подмостках Гран-при – серии гонок, дебютировавшей в 1906 году и двигавшей развитие автомобилестроения через спорт.

Идея самодвижущейся повозки издавна будоражила умы изобретателей и ученых. Леонардо да Винчи оставил после себя кое-какие эскизы, Исаак Ньютон тоже. В XVI веке на дорогах в окрестностях Амстердама можно было увидеть безлошадные колесные парусники.[62] В 1770 году французский военный инженер Николя-Жозеф Куньо построил трехколесный паромобиль для буксировки артиллерийских орудий. Еще через шестьдесят лет на дороги Англии выехал первый пассажирский экипаж на паровой тяге, развивавший скорость до 20 км/ч при условии достаточного усердия мальчика-кочегара. Фермеры перегораживали дороги завалами из деревьев, чтобы чертово изобретение не распугивало пасущийся скот.

Все изменилось до неузнаваемости с появлением четырехтактного двигателя внутреннего сгорания. У этого изобретения много отцов, но первый по-настоящему рабочий мотор смастерили и в 1876 году запатентовали немцы Готтлиб Даймлер и Николаус Отто, подарившие миру этот компактный и легковесный механический преобразователь тепловой энергии в кинетическую. В 1886 году их соотечественник Карл Бенц запатентовал самоходный экипаж, работающий на бензине. Три колеса, одноцилиндровый мотор с водяным охлаждением, трубчатая рама, тормоза и сиденья. Так и появился на свет автомобиль.[63]

По всей Европе и США подобно траве после весеннего дождя вдруг выросли десятки автомобильных производств. Продукция их на первых порах изяществом не отличалась. Строили авто по принципу «кто во что горазд». Водителю предлагалось восседать спереди на козлах и рулить при помощи рычага, наклоняя его влево-вправо. Мотор помещали в высокий прямоугольный короб. Колеса с деревянными спицами и шинами из литой резины были унаследованы от пушечных лафетов. Рычаг тормоза прижимал деревянные колодки к резиновым шинам. Пешеходов распугивали медным клаксоном с грушей. Вместо фар – керосиновые лампы.

Двигатели стали делать двухцилиндровыми, потом четырех-, шести– и более. Выросли и скорости. Литые шины сменились пневматическими, появились и рулевые колеса, – хотя поначалу они больше напоминали корабельные штурвалы своей громоздкостью. На смену деревянным колодкам пришли барабанные тормоза. Открытые экипажи делались все приземистее и длиннее. Для подкачки ручными насосами топлива и смазки в зверски рычащие, пыхтящие и плюющиеся двигатели требовались бортмеханики.

Вождение первых автомобилей было занятием не из разряда прогулочных. От шофера требовались физическая сила, кураж, а главное – выносливость и стойкость к «кипящему жару ниже пояса и ледяной стуже выше пояса».[64]

Президент Франции Феликс Фор ехидно заметил на одной из автомобильных выставок той ранней поры: «Машины ваши мало того, что уродливы, так еще и зловонны».[65] Невзирая на все, автомобили будоражили воображение публики, а с началом состязаний в формате междугородних автопробегов их популярность сделалась повсеместной. Эти представления собирали сотни тысяч зрителей. Сначала Париж – Руан. Затем Париж – Бордо, Марсель, Берлин – и далее везде. Перед каждым стартом люди толпились в предрассветном сумраке вокруг авто всевозможных форм, размеров и марок – De Dion, Panhard, Daimler Phoenix, Peugeot, Delahaye, Benz… Водители в тяжелых кожанках, очках размером с маску ныряльщика и толстых кожаных перчатках, чтобы не сбивать ладони в кровь о неподатливые шершавые рули этих дремлющих до поры тварей. Затем следовало лаконичное объявление устроителя навроде: «Итак, мы в Париже; Берлин – в той стороне. Задача – прибыть туда раньше других. Поехали!» – и гонка начиналась.

Дорожных знаков и указателей не было; вместо заправочных станций – редкие склады горючего, которые надо было еще поискать; приличных дорожных карт не было и в помине. Гонщики мчались в клубах бурой пыли по грунтовым проселкам, ориентируясь в лучшем случае по телеграфным столбам. Лопнувшую резину срезали с ободов ножами, как кожуру с апельсина. На ночь машины оставляли в загонах для скота, а хоть немного выспаться в придорожной гостинице или на постоялом дворе промасленным насквозь водителям удавалось лишь в тех редких случаях, когда их машины не требовали ремонта. Один автогонщик той эпохи ухитрился починить сломанное шасси с помощью запчастей, добытых посредством разборки платяного шкафа у себя в гостиничном номере.[66]

Конкуренция подливала масла в огонь инноваций. Большим прорывом стала новая модель, построенная на рубеже веков компанией Daimler по проекту Вильгельма Майбаха, заказанному Эмилем Еллинеком, представителем компании в Ницце. Имя дочери последнего – Мерседес – и получила новая автомашина, появление которой стало шагом вперед во всех без исключения компонентах конструкции легковых авто – от кпд двигателя до подвески шасси, рулевого управления и тормозов. Развивая скорость свыше 80 км/ч, эта машина не знала себе равных. Вильгельм Вернер, первый севший за руль Mercedes, с легкостью обошел всех на первом же серьезном соревновании – гонке в гору до Ла-Тюрби 1901 года.[67]

Год от года машины становились все мощнее и быстрее, а автогонки – все более многочисленными и популярными. И смертельно опасными. Под утро 24 мая 1903 года автомобили (в количестве 221) промчались по окруженным зрителями пыльным дорогам Версаля и отправились в автопробег Париж – Мадрид. Были среди них и настоящие мастодонты с одиннадцатилитровыми двигателями, способные разгоняться на прямых до 145 км/ч, но при этом ни рулевое управление, ни тормоза с подобными скоростями просто не справлялись.

Одна машина перевернулась и загорелась; другая врезалась в каменную кладку и взорвалась; третья – с заклинившим рулем – в дерево. После полудня счет тяжелых аварий и погибших в них водителей, механиков и зрителей пошел на второй десяток, а количество травмированных и вовсе не поддавалось учету.[68]

Казалось бы, катастрофический урожай жертв должен был лишь укрепить в массовом сознании представление об автогонщиках как о сборище безумцев самых разных сортов: эксцентричных инженеров, богатых искателей острых ощущений, наемных профи, предпринимателей, гонявшихся ради рекламы. Однако же эта случившаяся на заре автоспорта трагедия дала совершенно иной эффект и овеяла автогонщиков ореолом героизма. «Автогонки – явление уникальное, – писал по этому поводу корреспондент New York Times Роберт Дэйли. – Не существует вида спорта более шумного, агрессивного – и жестокого».[69] И те, кто отваживался им заняться, чем дальше, тем больше купались в деньгах и славе.

Сами гонщики считали себя частью авангарда покорителей стихии скорости. Риск смерти – высочайшая цена, но она сторицей окупается лихорадочным восторгом балансирования на грани возможного, сливающимся в стремительный мутный поток пейзажем и рокотом двигателя в такт с биением сердца.

Трагедия, однако, побудила устроителей, прежде всего, естественно, влиятельнейший Автомобильный клуб Франции (ACF), отказаться от проведения гоночных автопробегов по дорогам общего пользования в пользу регламентированных гонок по специально оборудованным замкнутым трассам с техническими ограничениями, накладываемыми на машины участников. В 1906 году ACF собрала участников на гонку по огороженной частоколом треугольной трассе длиной 103 км, проложенной в окрестностях Ле-Мана. К двухдневным соревнованиям, в ходе которых гонщикам предстояло совершить по ней двенадцать кругов, допускались машины весом не более одной тонны.

Под стоявшим оба дня адским пеклом, от которого плавилась резина, победил венгр Ференц Сис на Renault, опередивший 31 соперника и показавший среднюю скорость 101 км/ч. Помимо кубка и 45 000 франков призовых наградой ему стало звание победителя первой в истории автогонки серии Гран-при – Гран-при Франции 1906 года. Впоследствии слава Сиса, естественно, потускнеет на фоне величайших достижений Руди Караччолы и ему подобных.[70]

В пятницу 9 июля 1926 года под проливным дождем Руди остановил свой Mercedes в южном развороте трассы АФУС под Берлином. Только что на его глазах произошло страшное столкновение двух участников тренировочного заезда перед предстоящим в воскресенье первым в истории Гран-при Германии. От вида исковерканных обломков его била нервная дрожь, пока он выбирался из кабины на подмогу обслуге. Санитары грузили в скорую носилки с итальянским гонщиком Луиджи Плате́. Его бортмеханик Энрико Пироли остался неподвижно лежать на земле распростертым навзничь и со все еще широко открытыми глазами. Дождь барабанил по бездыханному телу итальянца и будто слезами стекал по его щекам. Руди в ужасе взирал, не в силах поверить в увиденное, на первый в своей жизни труп, пока санитар не накрыл тело Пироли простыней, оставив торчать из-под нее лишь белые полотняные туфли погибшего механика.

Дальнейшие тестовые заезды отменили, и Руди вернулся в свой берлинский отель. Образ торчащих из-под простыни заляпанных грязью белых туфель так и продолжал его преследовать.

Месяцем ранее Руди обратился с предложением к Максу Зайлеру, бывшему гонщику, возглавлявшему гоночный отдел Mercedes-Benz. Заводскую команду отправили в Испанию готовиться к предстоящим там Гран-при[71], манкировав участием в первом Гран-при Германии, поскольку компания хотела лицом продемонстрировать свой товар на перспективном экспортном рынке. Руди увидел в этом свой шанс и сказал Зайлеру, что хотел бы представлять Mercedes на АФУСе.

После двухчасовых уговоров Зайлер капитулировал, хотя и не безоговорочно. Машину и техников он Руди пообещал, но лишь на условии, что Караччола заявится на участие в качестве независимого гонщика. Он не смел рисковать репутацией компании, если не проверенный в боях спортсмен покажет посредственный результат под вывеской официальной заводской команды Mercedes. На тех же условиях была выделена машина для участия в Гран-при Германии и Адольфу Розенбергеру, другому многообещающему молодому гонщику. Технический директор Фердинанд Порше выкатил обоим гонщикам по машине с одинаковыми – мощными, но капризными – восьмицилиндровыми рядными двигателями. Как писал один ценитель марки Mercedes, эта модель была будто специально разработана «в трепетной надежде на то, что гонщику окажется по плечу сверхзадача с нею совладать».[72]

В воскресенье днем Гран-при Германии стартовало под черными обложными тучами. Руди напряженно ожидал отмашки на линии старта[73]. Слева от него сидел наизготовку молоденький механик Ойген Зальцер. На стартовом поле тесно скучились без малого сорок машин. Тренировочные заезды по трассе АФУС у Руди не задались; хуже того – его до сих пор наваждением преследовал образ покойного Пироли. И Розенбергер, и многие другие показывали там время на круге намного лучше, чем у него. За мгновения до старта Руди еще раз попытался отыскать на трибунах лицо Шарли в надежде встретиться с нею взглядом, но тщетно, – о на затерялась в толпе.

И вот стартер дал резкую отмашку флагом, и хлопок его тут же потонул в громе взревевших двигателей.

Один лишь Mercedes Руди выпал из всеобщей какофонии: капризный мотор заглох.

– Бегом марш! – рявкнул Руди Зальцеру, глядя вслед уносящейся вперед кавалькаде. – Давай толкача!

Зальцер выпрыгнул из кокпита и налег на Mercedes сзади. Руди отпустил сцепление, и мотор ожил. Зальцер сиганул обратно внутрь, – и Руди рванул вперед. Так соперники со старта получили фору в минуту с лишним.

И вот Руди мчится по девятикилометровой прямой на 160 км/ч меж двух стен из сливающихся сосен к крутому развороту южной петли.

– Бога ради, сбавь газ! – кричит едва не вываливающийся за борт Зальцер.[74]

Руди с ревом вылетает из виража и еще больше ускоряется на параллельной обратной прямой. Между двумя прямыми – лишь узкая полоска разделительного газона без отбойников. Мысленно он уже смирился с поражением, но гонку твердо намерен продолжать. В наклонном вираже 180-градусной северной петли, образующей ушко иглы этой трассы, Руди отчаянно бьется за то, чтобы отыграть фору.

К третьему кругу он уже в середине пелотона. И на этом кругу легкая морось вдруг переходит в бурный ливень, и он мгновенно оказывается промокшим до нитки и в условиях практически нулевой видимости. Он почти не снижает темпа и мчится дальше, вздымая колесами плюмаж брызг с покрытого маслянистой жижей асфальта.

Машины соперников начали выбывать из гонки одна за другой.

При входе в северную петлю в конце седьмого круга Руди боковым зрением примечает на ее внешней части другой белый Mercedes среди обломков разнесенной в щепки будки хронометристов. Розенбергер не справился с управлением. Итог: двое погибших и один тяжелораненый среди официальных лиц; пилот и механик Mercedes отправлены в реанимацию.

На пит-стопе для дозаправки и замены заплеванной маслом свечи Руди первым делом поинтересовался у Порше состоянием своих товарищей по команде. «Пустяки, легко отделались», – солгал технический директор.

В гонку Руди, тем не менее, вернулся напуганным. Проходя круг за кругом чуть ли не на автопилоте, он потерял им счет. Ливень продолжался. На встречной прямой титулованный француз Жан Шассань потерял управление, и его Talbot, стрелой перелетев через разделительный газон и промелькнув перед глазами у Руди, мощным тараном врезался в ряды зрителей.

Соседкой Шарли по главной трибуне была как раз жена Шассаня. Узнав из объявления по автодрому, что разбился именно ее муж, она смертельно побледнела и беззвучно зарыдала. Ошеломленная этой сценой Шарли покинула трибуну.

Руди же продолжал движение вперед сквозь грозу. Обходя машину за машиной, он понятия не имел о своей текущей позиции в гонке. В те годы никакой связи между пит-лейном и гонщиками не было. Даже в появившихся перерывах между зарядами дождя он никак не мог определить, на каком месте идет. Он просто продирался сквозь пелену нервного перенапряжения и физического измождения, подгоняемый криками Зальцера «быстрее!» на прямых между ловкими заходами в скользкие виражи.

Наконец по завершении дистанции в двадцать кругов и 392 километра на исходе третьего часа гонки Руди увидел отмашку финишного флага, остановился и сдернул защитные очки. Он был без понятия, на каком месте финишировал. Ноги начали судорожно трястись, оказавшись не занятыми педалями сцепления, тормоза или газа. Вокруг столпился народ, возвещая: «Руди, с победой!» – И, даже увидев, как его пышущий па́ром капот осыпают цветами, он все еще не верил своим глазам и ушам. Он выиграл свой первый Гран-при, а в довесок к нему – прозвище «Мастер дождя»[75].[76]

Позже, уже́ по возвращении в отель, Шарли спросила его, действительно ли он чувствовал, что должен продолжать гонку. Ведь это было очень, слишком, даже чрезмерно опасно.

– Да, должен, – ответил Руди.

Через четыре года после того, как он прослыл «Мастером дождя», Руди сидел за завтраком в своем горном шале в швейцарском городке Ароза и с удивлением рассматривал доставленное ему с утренней почтой письмо. На официальном бланке с эмблемой Mercedes-Benz – трехконечной звездой в лавровом венце – ему пришло датированное ноябрем 1930 года уведомление. Ежегодно поздней осенью ведущие заводские команды набирали себе гонщиков на следующий сезон – делали предложения, договаривались об условиях контракта. После первой своей победы на АФУСе Руди сразу же взлетел к вершинам признания и стал считаться одним из лучших асов Европы – и небезосновательно, свидетельством чему полная витрина кубков и медалей в его шале. Он знаменит, богат, уверен в себе, – и у него не было ни малейших сомнений, что ему предложат такие условия нового контракта, которые позволят ему безбедно провести идиллическую зиму в Швейцарии.

И вдруг выясняется, что отныне он – безработный. В уведомлении за подписью Вильгельма Кисселя, гендиректора Daimler-Benz, сообщалось, что в связи с экономическим кризисом Mercedes уходит из автогонок и не может предложить ему продление контракта. Проще говоря, автоспорт стал компании не по карману.

Постигший Уолл-стрит годом ранее крах вызвал экономическое и политическое цунами, обрушившееся и на самые далекие от берегов США страны. Едва оправившаяся от изнурительной послевоенной гиперинфляции Германия пострадала от него с особой жестокостью. Разорение банков вызвало панику на финансовом рынке и обвальное падение производства. Иссякли поступления от экспорта. Банкротилось и закрывалось буквально все – розничные магазины и фермерские хозяйства, заводы и фабрики, государственные и муниципальные учреждения. Последовал всплеск самоубийств. Открывшиеся было пункты раздачи голодающим бесплатной похлебки – и те вскоре остались без продовольственного снабжения и были свернуты. Отчаявшиеся горожане стали даже возвращаться к натуральному хозяйству – кто-то разводил дома кроликов, кто-то пытался разбить убогий огород под окнами.

Убаюканный своими успехами на гоночном поприще и семейным благополучием Руди до сей поры последствий кризиса лично на себе не ощущал. В сопровождении Шарли – теперь уже официальной своей супруги – он отправился в Штутгарт увещевать руководство Daimler-Benz в надежде, что ему достанет дара убеждения, чтобы заставить их изменить решение.

Высокий и подтянутый, с аккуратными усиками сорокапятилетний Вильгельм Киссель принял его в своем кабинете один. До слияния с Daimler он всю жизнь проработал в Benz & Cie., а в 1926 году получил назначение на пост гендиректора объединенной компании и уверенно повел ее к новым высотам, используя для этого всю меру отпущенного ему таланта, самыми яркими гранями которого были наметанный глаз счетовода и умение лавировать среди политических ветров, – но не против бури Великой депрессии.

Какие бы аргументы Руди ни выдвигал, Киссель отметал их, шарманкой повторяя причины, по которым участие в гонках отныне непозволительная роскошь: продажи на внутреннем рынке обрушились; экспортный рынок мертв; половина рабочих уволена; в итоге одни убытки.

Руди в подавленном настроении отправился к Альфреду Нойбауэру, вместе с Шарли ожидавшего его возвращения от Кисселя в своем кабинете с битком забитыми канцелярскими шкафами. Будучи всего на восемь лет старше Руди, Нойбауэр однако относился к нему по-отечески. Его недаром прозвали «Фальстафом наших дней». Крупный и упитанный, с одутловатым мясистым лицом, он обожал застолья, любил и умел очаровывать и раззадоривать людей и всячески перед ними красоваться. Бывал порою и тщеславен сверх меры. Но на этом сходства с шекспировским персонажем, в общем-то, и заканчивались.

В середине 1920-х годов после одной горной гонки в Австрии, где молодые товарищи по команде, включая новичка Руди Караччолу, обдали его пылью из-под колес и ушли далеко вперед, Нойбауэр понял, что пора менять профессию. Даже собственная невеста Ханси сказала ему без обиняков: «Все бы хорошо, Фред, вот только другие ехали как сумасшедшие, а ты… как ночной патрульный».[77]

Нойбауэр и в лучшие годы брал свое за счет тактики, а не скорости. Еще он был мастером по части собранности и организованности, ухитряясь держать в своей слоновьей памяти мельчайшие особенности всех трасс и гонщиков, вплоть до среднего времени каждого на круге, и характеристики каждой машины были ему известны от и до. И после унизительного поражения в той горной гонке он сменил шоферские очки и комбинезон на плащ и гирлянду секундомеров – и стал менеджером гоночной команды. Эту роль он преобразил до неузнаваемости, внедрив, в частности, систему флаговой сигнализации и табло в виде досок с мелом для информирования гонщиков об их позиции относительно соперников, числе оставшихся кругов и предстоящих заездах на пит-стопы. Революционная для серии Гран-при система была им изобретена по горячим следам Гран-при Германии 1926 года, когда выяснилось, что Руди сам не понял, что финишировал первым. После той победы они сделались практически неразлучны и, работая на па́ру, сумели добиться беспрецедентной по тем временам серии побед.

А теперь понурый Руди, зайдя в его кабинет только и выдавил из себя удрученно:

– Полный финиш. Конец всему.

Шарли так и подскочила:

– Не дают выступать за Mercedes? Так гоняйся без них!

Нойбауэр вскинул брови в недоумении.

– Есть же еще и Alfa Romeo, к примеру, – пояснила свою мысль Шарли.

Нойбауэр расхохотался. Но Руди было не до смеха, и он ухватился за эту идею всерьез. Ему во что бы то ни стало нужно продолжить карьеру, заявил он, ведь автогонки для него – все. Тут Нойбауэр взъярился так, что щеки у него пошли красными пятнами:

– Да как ты смеешь?!.. К врагам?!.. Перебежчик!.. Это же предательство! Даже хуже – измена!

– А вы мне что предлагаете? Завершить карьеру автогонщика? Не дождетесь![78]

Как только Руди и Шарли откланялись, Нойбауэр, и в обычные-то дни являвший собою необузданную природную силу, принялся обрабатывать Кисселя. Если содержать команду слишком накладно, то почему бы не позволить Руди в одиночку представлять Mercedes в предстоящем сезоне 1931 года? Если денег на проектирование и постройку новой машины нет, давайте предложим Руди купить одну новейшую SSK за свой счет – со скидкой, разумеется. Нойбауэр вызвался выступать в роли менеджера Руди и набрать минимально необходимый штат технического персонала. Со стороны концерна им достаточно будет небольшого оклада и оплаты накладных расходов, а зарабатывать они будут за счет доли от призовых за победы Руди. Ведь Mercedes не может проигрывать, – а с учетом того, что Руди за один только 1930 год одержал с десяток побед, впереди большое будущее! Он быстро докажет, что руководство концерна проявило мудрость, выделив немного средств на его участие в гонках.

12 апреля 1931 года стекла в североитальянском городе Брешиа звенели от рева моторов авто, причем в подавляющем большинстве отечественного производства: Itala, Bianchi, Maserati, Fiat, Alfa Romeo. Принадлежащий лично Руди белый Mercedes SSKL был одним из считанных иностранных автомобилей среди девяносто восьми стартовавших в направлении Кремоны на первом отрезке Mille Miglia – «Тысячи миль» – гоночного междугородного автопробега по дорогам Италии в духе начала XX века, традиционно открытого как для профессионалов, так и для любителей.

Трасса по дорогам общего пользования уходила на юг и имела форму песочных часов с горлышком в Болонье и с крайней южной точкой в Риме, откуда соревнующимся предстояло вдоль восточного подножия Апеннинского хребта вернуться через Болонью в Брешиа, но уже с востока[79]. По всему маршруту – и в больших городах, и в крошечных селениях – на обочинах толпились зрители. Италия была просто помешана на автоспорте, а гонка Mille Miglia и вовсе считалась предметом национальной гордости.

Маршрут был, во-первых, слишком длинным, а во-вторых, слишком загруженным обычным транспортом, чтобы проводить ознакомительные заезды. Трасса шла через великое множество деревушек, безликих лощин и безымянных развилок. Одним лишь итальянцам, как полагали организаторы (и подтверждала история гонок), было под силу упомнить массу коварных особенностей местных дорог или заручиться достаточной для столь длинной гонки технической поддержкой. Они явно не встречали ранее никого подобного Альфреду Нойбауэру, а потому и недооценили его организаторские способности. Он ухитрился составить детальнейшую карту трассы – миля за милей – и спланировать передвижение мобильных техничек таким образом, чтобы они всегда были в досягаемости его единственного в этом сезоне подопечного – Руди.[80]

Мощнейший Mercedes SSKL обеспечивал Руди заведомое преимущество на прямых, где он на скорости под 200 км/ч и оторвался достаточно быстро от преследовавших его итальянцев Тацио Нуволари и Джузеппе Кампари настолько, что их красные Alfa Romeo и в зеркала заднего вида попадать перестали. И на протяжении первых двухсот миль набранного преимущества не упускал. К югу от Сиены стемнело, и где-то там, на горных серпантинах, ведущих к Риму, его обошел Нуволари. Победитель прошлогодней гонки и фаворит нынешней, Тацио был любимцем местной публики, награждавшей его всевозможными прозвищами, включая «Маэстро» и «Летучий мантуанец».[81] Тяга к победе у Нуволари была выражена настолько сильно, что однажды он вышел на старт мотоциклетной гонки с обеими ногами в гипсе после переломов – и выиграл.

За ночь Руди откатился на шестую позицию, а ближе к утру и на седьмую. Не желая сдаваться, он поднажал и вернулся в группу лидеров. На Адриатическом побережье на подъезде к Анконе отвоевал третью позицию. Но выглядело все так, что победа Alfa Romeo в этой гонке – вопрос решенный. Взрывной Нуволари лидировал. А вторым шел Кампари, розовощекий весельчак медвежьей комплекции, имевший в послужном списке целых две победы в Mille Miglia.

На рассвете в сгущающемся тумане Руди снова получил возможность выжимать из SSKL максимальную скорость. Соперники-итальянцы пытались взять его в коробку, когда он настиг их на открытой прямой, но он увернулся и обошел сразу обоих. После этого оставшиеся до финиша 250 миль без горных участков Руди прошел не глядя в зеркала заднего вида и завершил гонку с отрывом в одиннадцать с лишним минут от ближайшего преследователя – Кампари. Так, впервые в истории Mille Miglia победу одержал немецкий гонщик, да еще и на немецкой машине[82].

По возвращении Руди в Италию директор Киссель попросил его об одном одолжении. Концерн припозднился с исполнением одного индивидуального заказа на постройку штучного авто из-за его весьма сложной конструкции и специфической комплектации. Чтобы как-то сгладить возможные обиды со стороны этого весьма привередливого и очень ценного для Mercedes-Benz мюнхенского заказчика, Киссель хотел бы польстить самолюбию этого клиента тем, что готовый кабриолет ему доставил лично прославленный гонщик Руди Караччола.

Руди перегнал черный Mercedes с двигателем объемом 7,7 л, откидным верхом, бронированными бортами, пуленепробиваемыми стеклами и тайником для револьвера в перчаточном отделении из Штутгарта в Мюнхен. Там, в местном дилерском автосалоне Mercedes-Benz, возглавляемом Якобом Верлином, машину вымыли, отдраили и отполировали до блеска.

К назначенному часу – ровно в 17:00 – Руди и Верлин подъехали к величественному особняку под реющим флагом со свастикой. Руди был в строгом костюме и при галстуке, чтобы произвести наилучшее впечатление на клиента, которым был никто иной как сам Адольф Гитлер.[83]

Перед прошедшими в сентябре 1930 года выборами в Рейхстаг вождь нацистской партии гастролировал по стране с клятвенными обещаниями вернуть Германии былое величие. Принимая во внимание бесконечные дрязги в демократическом правительстве на фоне рухнувшей экономики, нет ничего удивительного в том, что подобные речи рвущегося к фюрерской власти Гитлера находили горячий отклик в толпах, собиравшихся на его предвыборные митинги. Один из его приспешников той поры открыто бахвалился: «Все, что способствует приближению катастрофы, <…> – не просто хорошо, а очень хорошо для нас и для нашей немецкой революции».[84] По объявлении итогов выборов стало ясно, что нацисты сделались мощнейшей новой силой. До выборов они имели в Рейхстаге жалкие двенадцать мест, а после них получили 107 мандатов и вторую по численности фракцию.

Хотя проповедуемые Гитлером идеи и методы разжигания патриотического угара были хорошо известны, Руди не терпелось лично познакомиться с этой рвущейся к власти в Германии силищей – просто из любопытства. Выборы в Рейхстаг и политика, как таковая, менее всего интересовали звездного автогонщика.

На ступенях Коричневого дома, новой национальной штаб-квартиры НСДАП, прибывших встретил Рудольф Гесс, заместитель и личный секретарь Гитлера. Гесс проводил Руди и Верлина в просторный, с высоким потолком кабинет Гитлера. Тот восседал за столом под портретом Генри Форда в натуральную величину. Гитлер был большим любителем автомобилей и поклонником американского магната.

Гитлер тут же поднялся им навстречу. Руди видел множество его фотографий, но вождь нацистов оказался ниже ростом и плотнее сложением, чем ему представлялось. Гитлер щедро осыпал Руди бурными похвалами за победу в гонке на Mille Miglia. Настоящий триумф во славу Германии! Не давая Руди опомниться, Гитлер перешел от дифирамбов к граду вопросов о его впечатлениях об Италии: «Как там с железнодорожным сообщением? Каковы жилищные условия? Восхищается народ Муссолини или терпеть его не может?» – Руди пытался было отшутиться: «Да я на скорости за сто километров в час ничего там толком не разглядел», – но Гитлер продолжил настойчивые расспросы.

Припаркованный при входе новый с иголочки Mercedes его, похоже, вовсе не интересовал, и вместо осмотра машины он устроил гостям обзорную экскурсию по Коричневому Дому: показал окровавленное знамя неудавшегося «пивного путча» 1923 года; провел в просторный зал заседаний Президиума НСДАП с обитыми красной кожей креслами и трибуной для выступлений Гитлера перед ближайшими сподвижниками. Наконец они спустились в подвальное хранилище с длинными рядами стальных сейфов с партийными документами, включая личные учетные карточки членов НСДАП. «Как раз сегодня достигли полумиллионной отметки», – с гордостью похвастался кто-то из сопровождающих.[85]

Теряя терпение, Руди попытался вернуться к вопросу о доставленном «Мерседесе»:

– Я специально прибыл, чтобы вам его продемонстрировать во всей красе. Прекраснейшая вышла машина. – Однако вместо того, чтобы отправиться с ними осматривать кабриолет, Гитлер предложил Руди и Верлину вернуться в гараж салона Mercedes и пообещал прибыть туда лично ровно через полчаса, – на том и расстались.

Ровно через тридцать минут Гитлер, как и обещал, прибыл туда в сопровождении охраны во главе с его личным шофером-телохранителем Юлиусом Шреком. Мускулистый, со змеиным взглядом раскосых глаз отставной военный был создателем и первым главой Schutzstafel, военизированной охраны НСДАП, более известной под сокращенным названием СС. Пока Верлин расписывал характеристики доставленного «Мерседеса», Шрек настоятельно советовал Руди не разгоняться быстрее 30 км/ч: «Враги нашей партии не преминут использовать малейшее дорожное происшествие для контрпропаганды».

Памятуя об этом, Руди покатал Гитлера по Мюнхену с черепашьей скоростью на второй передаче. Не уставая восхищаться машиной, Гитлер заявил, что она является истинным свидетельством непревзойденной искусности немцев. Засим Руди доставил вождя нацистов обратно в шоурум, чтобы завершить приобретение.[86]

Вернувшись из Мюнхена, Руди по здравому размышлению решил, что ни в характере, ни во внешности Гитлера вроде бы и нет ничего особенного и указывающего на то, что ему предначертаны судьбой грандиозные свершения, однако же знакомство с этим человеком почему-то произвело на него глубокое впечатление. Что бы там ни таило будущее, вождь нацистов однозначно показал себя убежденным сторонником автогонок, а все остальное для Руди было, собственно, и не важно.[87]

Хотя он и выиграл в сезоне 1931 года после Mille Miglia еще и Гран-при Германии, и несколько зарубежных гонок, по его завершении пути Руди Караччолы и концерна Mercedes разошлись. Всемирная депрессия лишь усугублялась, и дальнейшее падение продаж делало любое спонсорство – даже на условиях участия в прибылях – неподъемным. Нобауэр, правда, пытался удержать Руди еще на сезон в лоне звездно-лавровой семьи посулами состязаний в США, но гарантий он дать не мог, да и понятно было, что инвестировать средства в разработку новых гоночных машин, чтобы не отстать от конкурентов, Mercedes не будет, и Руди отказался. «Мне нужно ездить постоянно, неужели вам это не ясно?» – сказал он Нойбауэру – и вскоре подписал контракт с Alfa Romeo.

Победы были единственным, что его волновало и побудило присоединиться с 1932 года к миланской заводской команде. Прибыв туда, он с первого же заезда убедился, что пересесть с привычного ему полуторатонного Mercedes SSKL, вождение которого он сам уподоблял ручному управлению паровозом, на Alfa Romeo – одна радость. «Легкая и юркая, как балерина», – превозносил он чудеса управляемости, явленные миру ее конструктором Витторио Яно[88].[89] Партнеры по команде, включая Тацио Нуволари, поначалу скептически отнеслись к новобранцу, полагая, что у немца уже не получится справляться верткой и легкой как пушинка машины, но Руди быстро доказал их неправоту. Победа на Айфель-1932 в острой борьбе с Рене Дрейфусом стала первой в последовавшей за нею череде его замечательных триумфов в выступлениях за итальянскую марку.

«Летучий мантуанец» и Руди на своих monoposto (одноместных) Alfa Romeo P3 – малиновых, оснащенных двигателями с наддувом пулях на колесах – уверенно доминировали в Гран-при, одерживая победы поочередно. Тацио победил на Гран-при Италии и Франции. Руди – выиграл Гран-при Германии и Монцы, а также ряд гонок и заездов в гору рангом пониже. По итогам дебютного сезона за Alfa Romeo Руди стал вторым, уступив лишь своему партнеру по команде, завоевавшему титул чемпиона Европы. Они воистину взошли на вершину мира автогонок.[90]

Жак де Марсильяк, специальный корреспондент популярной парижской газеты Le Journal, прибыл в модный французский ресторан в разгар ланча. Маститому репортеру, сделавшему себе имя на освещении вооруженных восстаний в Ирландии и Магрибе, предстояло приступить к исполнению нового редакционного задания, заключавшегося в сопровождении богатой американской наследницы и раллийной гонщицы Люси О’Райли Шелл в ходе ее очередной авантюры. Скинув плащ на руку, Марсильяк принялся высматривать ее в людном зале.

Сквозь гомон прорезался звонкий женский голос: «Да пусть хоть четыре вылета в кювет, что с того?! – негодовал он по-английски. – Разве это повод сдаваться?!» – Тридцатипятилетняя, стройная, румяная, голубоглазая, с коротко остриженными рыже-каштановыми волосами – Люси Шелл командовала всем в этом зале. На самом деле она привыкла командовать в любом помещении, где оказывалась; являть себя в полный рост (пять футов четыре дюйма[91]) в любом облачении и присутствии, будь то вечернее платье от кутюр в ресторане или промасленный комбинезон в гараже. Ее муж Лори, которому была адресована эта реплика, не возражал. Лори был полной противоположностью Люси во всех отношениях – человеком столь же сдержанным и молчаливым, сколь кипучей и словоохотливой была его супруга.

Тут Люси заметила при входе репортера Le Journal, и лицо ее озарила улыбка, которая все ширилась по мере того, как они шли друг другу навстречу. «Ну наконец-то! – сказала она вместо приветствия, перейдя на безупречный французский. – Мы вас заждались. Пойдемте, я вас друг другу представлю. Мы тут как раз об этом ралли и говорим». – И, устроившись за их столиком, Марсильяк стал впитывать ушами всякую всячину о предстоящей ему роли «балласта» в машине супругов Шелл на предстоящем Ралли Монте-Карло 1932 года.[92]

Проводившееся с 1911 году состязание являлось, прежде всего, испытанием участников и их автомобилей на выносливость. Как писал один журналист: «С какого-то момента там даже самым уважаемым гонщикам с безупречной репутацией начинают мерещиться слоны в розовых пижамах на главных дорогах Франции, где никаких слонов не водится. В этом-то и есть вся соль этого пробега».[93] Каждую зиму устроители привносили какую-нибудь новую загогулину в и без того витиеватый регламент Ралли Монте-Карло, дабы гарантированно выжать из авто и их водителей все соки до последней капли. В январе 1932 года участники могли по своему выбору стартовать из любого из девятнадцати отдаленных пунктов, включая норвежский Ставангер, Гибралтар, Афины, Джон о’Гроутс на севере Шотландии и Палермо в Сицилии. Лишь финишная черта, как и всегда, оставалась в Монте-Карло.

Чем длиннее пройденная дистанция, тем сложнее задача и тем больше очков будет начислено экипажу, который ее преодолеет. На каждом из маршрутов были размещены промежуточные контрольные пункты, на которых участникам полагалось отмечаться в доказательство того, что они проходят маршрут со средней скоростью не ниже 40 км/ч. Навскидку этот минимальный темп показался Марсильяку смехотворно низким, но Люси ему растолковала, насколько трудно в него уложиться даже без учета остановок на сон и прием пищи, дозаправки и устранение неисправностей, возможные проблемы с навигацией и дорожные происшествия.

Шеллы выбрали второй по общей протяженности маршрут длиной около 3700 км – из приполярного города Умео на северо-востоке Швеции. Если все пойдет нормально, они уложатся в четыре дня безостановочной езды с тремя ночевками. По прибытии в Монте-Карло экипажам предстоит пройти еще и серию изощренных испытаний на мастерство водителей и надежность автомобилей с начислением бонусных и вычетом штрафных баллов, после чего будет объявлен окончательный победитель. Марсильяку, хотя он и был не из трусливых, стало как-то не по себе от перспективы столь авантюрного заезда по, как выяснилось, обледеневшим северным дорогам, да еще и с женщиной за рулем. К счастью для себя он удержался от озвучивания своих страхов, равно как и от расспросов о мотивах, побуждающих мать двоих сыновей-подростков принимать участие в столь опасных соревнованиях. Заикнись он об этом – пришлось бы ловить другой экипаж.

Через неделю после того ланча Шеллы заехали в пять утра к редакции Le Journal за Марсильяком. Снаряжены они были будто в полярную экспедицию. На Люси были теплая водонепроницаемая куртка, шерстяные брюки и коричневые кожаные ботинки с голенищами до колен. И Лори, неделей раньше представший перед Марсильяком худосочным клерком похоронного бюро, облачившись в дубленку и сапоги с меховым подбоем, вдруг обернулся пышущим силой великаном.

Их черная, среднеразмерная туринговая Bugatti T44 с изящной красно-серебристой окантовкой летящих линий кузова была экипирована не хуже: крылья с брызговиками; запаски по обоим бортам; целых три фары на защитной раме перед решеткой радиатора. Внутри тоже хватало оборудования: отделения для провизии, инструменты и всевозможные приспособления, включая монтировки, лопаты, тросы, колесные цепи и всевозможные лебедки, блоки и рычаги для вытягивания авто из грязи или придорожных кюветов. В общем, там было столько всего, что Марсильяк с большим трудом освободил себе место на заднем сиденье среди груд багажа, одеял и оборудования для кино– и фотосъемки. Компанию ему там составил француз Эктор Пети, победитель Ралли 1930 года, которого Шеллы согласились подбросить до Умео, поскольку тот отправил собственную машину к месту старта морем.

– Никогда еще Нанук[94], отправляясь на север, не взваливал на свои плечи столько поклажи, – пошутил Пети, и они тронулись в путь.

– Когда спать-то будем? – поинтересовался Марсильяк ближе к ночи.

– Тогда, когда ни у кого сил не останется вести машину, – откликнулась Люси из-за руля. В такие моменты они останавливались на обочине и дремали прямо в кабине Bugatti.

Люси проводила за рулем никак не меньше времени, чем Лори. В стойкости она мужу ничуть не уступала, а в скорости его даже чуть-чуть превосходила. На шестой день им предстояло преодолеть заключительное плечо маршрута до Умео.[95] Часть экипажей снялись с соревнований еще до старта гонки и отправились восвояси. Одному раллисту судьба и такого шанса не предоставила. Пытаясь избежать столкновения с оказавшейся за поворотом гужевой повозкой, он вылетел с дороги, опрокинулся и разбился насмерть.

В Сундсвалле, километров за триста до Умео, Люси перебралась на заднее сиденье вздремнуть, за рулем остался Лори, а Марсильяк был за штурмана. Сам он на водительское место так ни разу и не сел, не осмеливаясь рисковать чужой машиной. Стояла еще глухая ночь, и к тому же покрытую десятисантиметровой коркой льда дорогу окутывал густой туман.

– Ты уверен, что мы правильно едем? – переспросил Лори через какое-то время после пройденной незадолго до этого развилки. – Может, надо было там свернуть?

Марсильяк снова уставился в карту при тусклом синеватом свете бортовой лампочки.

– Да нет, правильно едем, – откликнулся он, а секундой позже шины – даром что в цепях – потеряли сцепление со льдом, и машину вынесло с дороги вправо. Пролетев, похоже, немного даже по воздуху, Bugatti вошла бортом в сугроб.

Перевели дух; обнаружили, что машина сильно накренена вправо. Следом выяснилось, что при любом их движении она начинает качаться. Осторожно выползши на снег, все четверо приступили к осмотру места происшествия при свете фонариков. Bugatti видимых повреждений не получила, но утонула в снегу на полкорпуса, так что их лебедка тут была не в помощь. Итого: час ночи, тридцатиградусный мороз, а они глухо застряли посреди соснового леса километрах в двадцати от ближайшей деревни.

Марсильяк и Пети́ пошли лесом вдоль дороги, продуваемой пронизывающим колючим ветром, в надежде набрести на какую-нибудь заимку и позвать местных на помощь. Люси и Лори остались на месте аварии и принялись разгребать покрытый толстой ледяной коркой слежавшийся снег кирками и лопатами. Прошел час. Затем другой. Пети с Марсильяком вернулись ни с чем, поскольку вместо искомого человеческого жилья густой хвойный лес встретил их воем рыскавшей неподалеку волчьей стаи, и они предпочли ретироваться. У Шеллов успехов было немногим больше: за два часа от сугроба почти не убыло. Теперь они принялись вгрызаться в него вчетвером, при этом никто из них даже в мыслях не допускал возможности отказа от участия в гонке. Пусть другие малодушничают, а для Шеллов это был просто день как день.

И вдруг случилось чудо: на пустынной дороге нарисовалась двое рабочих лесного хозяйства, которые прониклись ситуацией и пообещали вернуться с подмогой. Через час прибыл мощный роторный снегоуборщик, а следом тягач с рабочими. С десяток шведов с обветренными, бородатыми лицами под нахлобученными по самые брови меховыми шапками убрали снег перед Bugatti, подцепили тросом и вытащили из сугроба обратно на дорогу. Снятые с мели раллисты рассыпались в благодарностях на ломаном шведском, затем кое-как завелись. Застывший двигатель долго чихал на лютом морозе, будто простуженный, но вскоре прогрелся, и его работа пришла в норму.

Они двинулись дальше в ночь и на остававшихся до Умео полутора сотнях километров несколько раз сбивались с маршрута, сворачивая не туда. На развилках в местных поселках никаких указателей не было, и проскочить нужный поворот было легче легкого. Один хозяин запер и даже забаррикадировал дверь, когда Шеллы постучались в нее, чтобы спросить дорогу, но, в основном, аборигены были настроены вполне дружелюбно и охотно подсказывали раллистам жестами верный путь.

На заключительном отрезке за рулем была Люси, и ей казалось, будто она мчится по узкому, искрящемуся в свете фар вьюжно-снежному тоннелю. Не такой жизни желали для нее родители, но сказать Люси «да» всегда и всем было несоизмеримо проще, чем хоть в чем-то ей отказать.[96]

Будучи единственным ребенком богатых родителей, Люси пользовалась этим вовсю и была барышней, можно сказать, избалованной. Однако привычка получать все, что ни попросит, дивным образом воспитала в ней амбициозную уверенность в своих силах, а не праздную леность.

Ее отец Фрэнсис Патрик О’Райли был потомком ирландских иммигрантов, бежавших в Америку от Великого голода 1840-х годов и осевших в Рединге, штат Пенсильвания. Там он и сколотил состояние сначала на строительстве, а затем на удачных инвестициях в недвижимость и производство. К сорока шести годам он счел себя достаточно богатым для открытия новой главы своей жизни – путешествий по миру. В январе 1896 года он обвенчался с Генриеттой Целестин Руде́ в церкви ее родного городка Брюнуа к югу от Парижа. А ровно через девять месяцев в парижском госпитале появилась на свет Люси Мари Жанна О’Райли.

Юность Люси прошла в путешествиях между США и Францией. Она решительно относила себя к категории nouveau riche[97] и не считала это зазорным. Биограф так описывал процесс становления ее яркой личности: «Выросши в Соединенных Штатах и впитав присущий Америке дух независимости, она оставалась безоговорочно ирландкой как внешне, так и по складу характера и темпераменту, сочетая врожденную очаровательность и живость с дерзким своеволием, отвагой, упрямой решимостью и беззаботной прямотой».[98] На вопрос, подданной какой страны она себя все-таки считает более всего, она выпалила: «Да американка я, американка!» – Но сама поспешность этого ответа выдавала ее своеобразный космополитизм наизнанку: похоже, она повсюду чувствовала себя как на чужбине. В Париже, по крайней мере, она явно была уязвлена всеобщим настроем: «Тут кто не француз, тот чужак».[99]

Ее гран-тур – ритуальное путешествие юных представителей высших классов по Европе для знакомства с искусством, культурой и светским обществом стран и народов – был грубо оборван в 1914 году, едва начавшись, разразившейся Первой мировой вой ной, однако нельзя сказать, что эта вылазка в Европу прошла для нее впустую. Во Франции она познакомилась с Селимом Лоуренсом (или просто «Лори») Шеллом.

Будучи сыном американцев, в душе Лори чувствовал себя французом. Родился он в Женеве, в семье дипломата, спустя какое-то время перебравшейся в окрестности Парижа и поселившейся неподалеку от Брюнуа. Выучившись на инженера, работать по специальности Лори не пожелал, хотя наследство ему досталось весьма скудное. Отец Люси пытался ее отговорить от вступления в серьезные отношения с Лори: «Ты смотри, ему же ничего от жизни не нужно, кроме безостановочной гонки за наслаждениями», – но Люси была не из тех, кто прислушивается к чьим-либо советам, включая родительские.[100]

В начале вой ны Люси вкалывала за двоих. Работая медсестрой в парижском военном госпитале, она насмотрелась сверх меры всяких ужасов, особенно у солдат, попавших под огонь артиллерии. Оторванные конечности, обгоревшая плоть, изуродованные лица, изрешеченные шрапнелью тела, – картины всех этих страданий навсегда врезались в ее память.

В апреле 1915 года, через месяц после начала бомбардировок Парижа германскими цеппелинами, Люси с матерью в сопровождении Лори и его брата эвакуировались в США. В Рединге, Пенсильвания, в интервью местной газете Люси выразила негодование в адрес Германии за вторжение и развязанную бойню и благодарность Америке за помощь. Также она заверила, что Франция не сдается: «Даже самые тяжелораненые воины, корчась и стеная от боли, как в горячечном бреду молили о том, чтобы им дали вернуться на фронт и сражаться за любимую родину».[101]

Через два года Люси и Лори вернулись во Францию и обвенчались. После перемирия они обосновались в Париже и как раз попали на «праздник, который всегда с тобой», по крылатому выражению Эрнеста Хемингуэя. Действительно, как сказал один из массы наводнивших город пришлых американцев: «День за днем искрились праздничным шампанским».[102] Богемная жизнь Монпарнаса – изо дня в день выпивка и художество, секс и литература, кафе и кабаре. Париж расцвел талантами, – кого там только не было: Ф. Скотт Фицджеральд и Коул Портер, Эзра Паунд и Коко Шанель, Ман Рэй и Пабло Пикассо. Один лишь Берлин мог хоть как-то состязаться с Парижем по части шипучести. И в этот грандиозный исторический момент Люси была как раз из той когорты богатых американцев, кто подливал масла в огонь парижского буйства. Рождение детей – Гарри в 1921 году и Филиппа пятью годами позже – не способно было ее угомонить. Напротив, материнство еще более ее завело.

Определяющей характеристикой «ревущих двадцатых» была любовь к скорости. По всей Европе и США проводилась масса самых разнообразных автогонок – на максимальную скорость на «летящем километре», заезды в гору, кольцевые гонки, междугородные ралли. И Лори, и Люси эти подмостки манили – сначала как зрителей, затем как участников состязаний. На семейные деньги Люси могла себе позволить покупку новейших и самых лучших авто. И принимать участие в гоночных состязаниях на этих машинах она также была вольна по своему выбору, – при условии допуска к ним представительниц прекрасного пола.

Отчасти Люси можно считать последовательницей таких сногсшибательных гонщиц как «Свинцовая туфля» Виолетта Моррис и «Королева Бугатти» Элле́ Ницца. Их коньком также были гонки на выносливость и скорость прохождения длинных дистанций, где они преуспевали не только среди женщин, но и в состязаниях с участием мужчин.[103]

В 1927 году Люси дебютировала в амплуа автогонщицы на впервые проводившемся La Journée Féminine de L’Automobile[104] на автодроме Монлери под Парижем. Там Люси и заразилась автомобильной лихорадкой, так что идею «Женского дня» можно хотя бы поэтому считать блестящей. К началу 1930-х годов Люси уверенно вошла в число лучших гонщиц Европы, одержав ряд престижных побед на Bugatti T35, Talbot M67 и Alfa Romeo 6C. В гоночном комбинезоне ее, однако, практически не фотографировали; вместо этого газеты и журналы предпочитали публиковать ее фото в модных нарядах и жемчугах, на высоких каблуках и в дорогих мехах. Прессе хотелось, чтобы она не только ехала быстрее всех, но еще и успевала за час преобразиться и быть готовой к выходу на подиум. Люси была желанной добычей любого шоу. При этом ни гламурностью, ни изнеженностью она не страдала. Перед одной гонкой она получила множественный перелом предплечья, и хирург настоятельно рекомендовал ей отказаться от участия. Люси врачебному совету не вняла, вышла на старт с загипсованной рукой и едва не победила.[105]

Любимым же ее соревнованием было как раз Ралли Монте-Карло, которое один хроникер небезосновательно окрестил состязанием «искателей приключений на свою голову». В 1929 году она прошла весь маршрут в одиночку и заняла восьмое место в общем зачете и первое среди женщин, завоевав Coupe des Dames[106]. Следующие два года они выступали вдвоем с Лори, и в 1931 году, стартовав из Ставангера, заняли третье место. На старт Шеллы выходили неизменно под звездно-полосатым флагом – и год за годом показывали лучшие из всех американских участников результаты.[107]

Беспорядочные всполохи фотовспышек, стреляющих будто хлопушки, выхватывали из глухой темноты раннего воскресного утра поочередно выходящих на раздельный старт и пускающихся в путь участников Ралли Монте-Карло. Вот фото улыбающегося Луи Широна на Bugatti и подпись: «воскресенье 16 января 1932 г., 3:34 утра, Умео». Следом за ним с равными интервалами пересекали стартовую линию и растворялись в ночи авто всевозможных марок – Riley, Sunbeam, Lagonda, Triumph, Ford, Studebaker, Chrysler, – всех не перечислишь. Стартующих горячо приветствовали шведские зрители, коих, несмотря на несусветную рань и лютый мороз, собралось несколько сотен, причем прикатили они сюда в основном на лыжах или на коньках. Наконец распорядитель старта объявил: «Номер 57, Шеллы, Bugatti! Двухминутная готовность, джентльмены!»

Люси на обращение «джентльмены» ничуть не обиделась, а замерла за рулем в ожидании отмашки, и, когда она последовала, не стала в отличие от других рвать с места в карьер, а повела машину в разгон плавно и размеренно. Покрытая толстой наледью дорога тускло отблескивала в свете фар. На ней и на ногах-то удержаться тяжело, а на машине без шипованной или специальной военной резины и вовсе делать нечего. Любое чуть резковатое движение рулем гарантировало тур вальса в кювет. Марсильяк верно подметил в своем репортаже, что разбиться там было «не сложнее, чем сделать глоток вермута или чаю».

Их со свистом обогнал чей-то Talbot. За поворотом лихач скрыться не успел: сноп света фар пошел в раскачку влево-вправо, затем раздался хрусткий свист – совсем как лодкой об песок, – и фары погасли. Люси приостановилась на обочине у глубоко зарывшейся в заснеженный кювет машины. Экипаж знаками показал, что сами они не пострадали, – и Люси поехала дальше. Правила запрещали оказывать соперникам любую помощь за исключением неотложной медицинской и эвакуации травмированных.

Несмотря на то, что и самим Шеллам не удалось затем избежать нескольких вылетов в сугробы, машину они всякий раз вытягивали и в Сундвалль прибыли за пятнадцать минут до истечения зачетного времени. Отметившись и расписавшись на контрольном пункте в лучшей гостинице города, они наспех перекусили бутербродами и двинулись на Стокгольм. На этих 370 километрах их поджидали дождь со снегом и густые туманы, – и все это на узких дорогах в объезд бесчисленных оврагов. Марсильяка на заднем сиденье утрясло настолько, что он писал: «Вперед-назад, туда-сюда, будто втиснули внутрь шейкера для коктейлей». У него даже голова разболелась.

Ехать приходилось в потоке местного дорожного движения, лавируя среди автобусов, саней, а иногда и целых семей на коньках, – не езда, а какое-то сплошное безумие. Тормоза были Шеллам не в помощь, поскольку их использование гарантировало бы неуправляемое скольжение, но и он, и она вели Bugatti с поразительной искусностью. Практически нигде не замедляясь, они ловко вводили машину в повороты легким боковым выносом задних колес вовне по наледи. Марсильяка особенно поразило то, что, чем сложнее складывались условия, тем шире расплывалась улыбка на лице Люси.

В ночь на воскресенье, в 1:50 они прибыли в Стокгольм и, отметившись, взяли мини-паузу, чтобы размять ноги, пока их машину заправляют. Заодно поинтересовались, сколько экипажей успело выбыть из гонки. Выяснив, что ровно тринадцать, Шеллы, не мешкая, пустились в путь дальше – на юго-запад, через сосняки, к паромной переправе в Данию. Невзирая на усталость, они упорно продирались все дальше вперед сквозь обрушившуюся на южную Швецию слепящую снежную бурю. Вдоль дороги им то и дело попадались увязшие по капот в снегу соперники.

Многочасовая езда по узким незнакомым дорогам, которые приходилось высматривать в условиях видимости, близкой к нулевой, выматывала водителей до предела. Нервы расшатывались. Реакция притуплялась. Внимание рассеивалось. Ошибки множились. Кровавая бойня по кюветам была тому леденящим душу свидетельством. Не избежали вылетов и Шеллы, трижды терявшие управление за эти долгие часы; к счастью, никто в их Bugatti не пострадал, а сама машина отделалась вмятинами на кузове и порванными цепями противоскольжения.

В шесть утра, за несколько часов до позднего северного рассвета, они решили наконец позволить себе короткий отдых. Припарковавшись у какого-то амбара, Люси и Лори немного вздремнули, привалившись друг к другу на переднем сиденье. Марсильяку на заднем пришлось изрядно повертеться, прежде чем он нашел удобную позу и стал проваливаться в сон… И тут:

– Семь утра! Подъем! В путь! – объявила Люси, хлопая в ладоши.

Вскоре у них отвалился кронштейн с фарами. В темноте им дальше пути не было. Искать помощи было бесполезно: даже если бы они кое-как добрались в темноте до ближайшего городка, по воскресеньям там наверняка все закрыто, а по-шведски никто из них троих не говорит. Отведя душу руганью, Шеллы кое-как прикрутили кронштейн проволокой и честным словом. Но и на таком ремонте они потеряли слишком много времени. По их карте до Хельсингборга оставалось еще 250 км, а последний паром оттуда отправлялся в 13:45.

– Больше ни одной остановки, – объявила Люси. – Десятый час уже́. – И с этими словами она понеслась, сломя голову, на скорости под 70 км/ч по изрытым колеями глубиной в полколеса дорогам, где по-хорошему надо было бы едва ползти. К счастью, уже рассвело и было видно, куда ехать. Километровые столбы так и мелькали на фоне слившегося в полосу густого придорожного леса. Ближе к побережью за руль пересел Лори, а Люси принялась ежеминутно сверяться с часами и подгонять мужа:

– Час до отхода парома.

– Сорок пять минут.

– Полчаса.

– Пятнадцать минут.

– Десять.

Вот и пролив Эресунн показался, а вот и паро́м у причала.

Лори пулей летел к переправе. Все оставшиеся конкуренты уже́ там, в сборе, на палубе. Из труб парома повалили клубы черного дыма, раздался гудок. Марсильяк сверился с собственными часами. Он чувствовал он себя Филеасом Фоггом, поставившим все на то, что объедет вокруг света за восемьдесят дней, и рискующий сейчас проиграть пари́ из-за проклятого парома и его расписания.

Bugatti с визгом затормозила перед трапом, и выпрыгнувшая из нее Люси закричала: «Обождите, капитан! Постойте же!»

Их услышали. Им вняли.

На борту, невзирая на мощные содрогания палубы и оглушительный скрежет при пробивании судном пути через теснящиеся серые льдины, они крепко проспали, свернувшись клубком, всю дорогу, которая, увы, заняла всего-то полчаса.

В Дании, добравшись до Оденсе, они выведали о том, как обстоят дела у соперников, стартовавших из Ставангера. Справиться с норвежскими дорогами удалось лишь двум экипажам. Один из них прибыл на большую землю на машине, каким-то чудом не рассыпающейся на части благодаря причудливым хитросплетениям стальных и медных проволок, завязанных кокетливым бантиком-бабочкой под решеткой радиатора. В целом же все изможденные, с опустошенным блуждающим взором немногочисленные соперники, прибывшие со Скандинавского полуострова, выглядели так, будто только что чудом вырвались из костлявых рук смерти.

Датские дороги оказались не в пример лучше, и до Германии Шеллы и Марсильяк добрались без приключений. Выпив на границе крепкого черного кофе, они устремились на юг до Гамбурга, а оттуда – на юго-запад, в направлении Брюсселя, до которого им оставалось проделать 600 км. Переутомление к тому времени начало сказываться на их психике настолько, что они не помнили даже, по территории какой именно страны мчатся. У них пошла вторая неделя без нормального сна в постели, без принятия ванны и даже без возможности разуться. Кожа зудела от грязи, вся одежда провоняла. Зайдя в холл какой-то гостиницы отправить телефонограмму в Le Journal, Марсильяк был принят за нищего попрошайку. Пришлось ретироваться в машину.

Час за часом, днем и ночью, сменяя друг друга за рулем, гнали Люси и Лори вперед свое авто. Кемаря на заднем сиденье, усталости не снимешь. На этой стадии ралли термин «испытание на выносливость» обрастает новым, особым смыслом. В часы мнимого отдыха Люси теперь даже и не дремала, а все больше следила, чтобы за рулем не задремал ее супруг, – и тормошила его первыми пришедшими в голову вопросами при малейшем подозрении на то, что он, возможно, поплыл.

– Лори, смотри, вроде ледок начался, нет? – спросила она его где-то в Бельгии.

– Нет, – откликнулся он. – Это талый снег. Совсем не скользко. – Она пристально посмотрела на него. – Клянусь, – сказал он мягко. – Но, если тебе так будет спокойнее, давай, действительно, поедем помедленнее.

Отметившись в Брюсселе, они сразу же отправились в 320-километровый путь к следующему контрольному пункту в Париже и прибыли туда во второй половине дня под непрекращающимся моросящим дождем. На следующий день не позднее 16:00 им нужно было прибыть в Монте-Карло. Оставалось лишь преодолеть эту последнюю тысячу километров.

Дороги к югу от французской столицы превратились в склизкое месиво. Люси и Лори теперь сменяли друг друга за рулем ежечасно, но и это не помогало: реакция у обоих окончательно притупилась; речь поплыла; глаза слипались, и они то и дело на доли секунды проваливались в забытье. Не помогали ни ветер из открытого окна, ни потряхивание головой, ни сжимание кулаков, – все тщетно: адская усталость не отпускала.

Дорога пошла сквозь строй тополей, которые то и дело терялись из вида в потоках усиливавшегося ливня. Всякий раз, когда Лори предлагал Люси передохнуть, та артачилась, но затем все-таки уступала супругу место за рулем. Грубых ошибок оба не допускали, а вот мелкие все учащались: то на встречную вынесет в правом повороте, то нужную развилку пропустят, так что приходится сдавать назад или кружить в объезд. Все это накапливалось, давило, но до аварии не довело.

Другие оказались не столь везучими. Один датчанин остановился на обочине починить фару и погиб под колесами соперника, не заметившего его из-за дождя и запотевшего лобового стекла.

В среду утром они, благополучно миновав перевал, аккуратно спустились по серпантину в Монако. Дождь барабанил по мостовой, туман застил красоты террас Монте-Карло. За финишной чертой, выбравшись из Bugatti и осознав до конца, что к финишу не опоздали, Шеллы ликовали с чванливостью героев-завоевателей. До столицы покоренного ими княжества добралась лишь половина выступившего в поход шведского контингента.

После короткого отдыха им еще предстояло пройти решающее «испытание на гибкость»[108], определявшее победителя: проехавшие на высшей передаче сто метров медленнее всех и сто метров быстрее всех получали максимальное количество дополнительных очков. После тысяч адских километров такой способ выявления победителя походил на фарс, но в том-то и была вся соль Ралли Монте-Карло: игра в рулетку справедливой не бывает, и кто сорвет куш в ней не ясно до самого конца.

В этом упражнении Bugatti пилотировал Лори. Сидевшая рядом Люси так напряглась, что забыла запустить свой контрольный секундомер. Пока они тащились нескончаемые сто метров на 3 км/ч на четвертой скорости, она умоляла мужа чуть-чуть поддать газу, чтобы не заглохнуть. Но Лори удалось выдержать и ее напор, и столь низкий темп до конца. Затем, описав полукруг, он утопил педаль газа в пол и прошел ту же стометровку на максимальной скорости. Победу в общем зачете в итоге одержал Морис Вассель[109], стартовавший также из Умео на Hotchkiss AM2, а Шеллы заняли лишь седьмое место.

Проникшийся раллийным духом и восхищенный Люси Шелл Марсильяк выдал в Le Journal на радость всему Парижу замечательную хронику их приключений в пяти частях. Завершалась она словами: «Вот и кончился сон. Нужно возвращаться к жизни».[110] Эта его повесть публиковалась на первой полосе бок о бок с горячими новостями о крушении парижского экспресса и очередной перетряске кабинета министров, а также очерком о «лидере националистов» Гитлере, заверявшем, что «только благодаря собственному могуществу» Германия снова станет великой.[111]

Огражденная судьбой (до поры до времени) от всех этих неприятностей Люси помышляла совсем о другом: где взять автомобиль, соответствующий ее амбициям стать первой в истории женщиной-победителем Ралли Монте-Карло?

И время для этого она подгадала идеально.

Левым берегом Сены шествовал высокий изысканный господин в классическом сером костюме и круглой фетровой шляпе. Весной 1932 года Париж утопал в вишневом цвету и пестрел тюльпановыми клумбами. Но Шарль Вайффенбах был не той породы, чтобы умиляться цветочкам. Этот прямой как железный лом шестидесятиоднолетний круглолицый мсье всем своим видом более всего походил на генерала, чеканным шагом направляющегося забрать из чистки сданный туда мундир, настолько ему не шло штатское.

Свернув на бульвар Инвалидов и дойдя до жилого дома номер 59, «мсье Шарль», как все привыкли величать многолетнего заведующего производством автомобилестроительной фирмы Delahaye, толкнул дверь парадного входа. Он много чего держал в уме и имел сказать правлению компании. На кону стояло будущее всего предприятия.

«Тридцатые годы были тягостны, над всем тогда довлел дух обреченности, – писал один историк. – Ничто не отражает состояния Франции той поры выразительнее, чем образ великого Пуанкаре в старости. Некогда выдающийся юрист и национальный лидер, столько сделавший для того, чтобы протащить свою страну сквозь ужасы Первой мировой вой ны и ее последствий, превратился в изможденного и немощного старика, затворился на вилле у себя в Лотарингии и изо дня в день, распахнув трясущимися руками выходящее на восток окно, с тревогой всматривался в горизонт. Он знал, нутром чувствовал, что “они непременно вернутся”».[112]

Немцев тем утром Вайффенбах, может, и не боялся, но и на его долю хватило тревожных переживаний за эти «пустые годы», как впоследствии окрестят последнее межвоенное десятилетие. Головотяпы-политики откровенно не справлялись с лавиной валившихся на страну проблем: налоги росли, а национальный бюджет оставался в дефиците, и безработица, ксенофобия и острые социальные проблемы день ото дня лишь усугублялись.

Из 350 с лишним автопроизводителей, которыми могла похвастаться Франция в конце 1920-х годов, сохранились от силы несколько дюжин.[113] Великая депрессия, обрушив экспортный рынок, не только сократила на порядок число автозаводов, но даже и «большую тройку» – Peugeot, Renault и Citroën – поставила на грань банкротства. Вот и столь степенная, надежно-консервативная компания как Delahaye, всегда славившаяся отменным качеством выпускаемой ею продукции, оказалась на мели, будучи вынужденной в разы сократить производство и легковых, и грузовых автомобилей.[114] Нужно было что-то делать, чтобы Вайффенбаху не пришлось объявлять рабочим о массовом увольнении.

Дверь своей элегантной квартиры ему отворила лично хозяйка – Маргарита Демаре. Был там и ее брат Жорж Моран, выкупивший в далеком 1897 году вскладчину с Леоном, покойным мужем мадам Демаре, компанию Delahaye у отошедшего от дел основателя. Жорж и Маргарита, являясь и поныне главными акционерами, давно передали управление текущими делами своим племянникам, которые также входили в правление и присутствовали на совещании.

Собравшись за обеденным столом в гостиной мадам Дема-ре, правление поставило на голосование два варианта стратегии дальнейших действий. Первый вариант: Delahaye прекращает производство легковых автомобилей и переходит на выпуск автофургонов, автобусов и пожарных машин на базе тех же легковых шасси. Второй вариант: они предпринимают попытку проведения политики агрессивного расширения и захвата рынка в расчете на то, что снижение себестоимости и продажной цены их продукции, достигнутое за счет массовости выпуска, поможет свести концы с концами и дотянуть до более светлых дней. До собрания Вайффенбах и правление тщательно изучили обе перспективы, и энергичный по складу характера начальник производства всячески проталкивал второй вариант, хотя расширение модельного ряда и наращивание выпуска требовали немалых капиталовложений.[115]

После долгих размышлений Маргарита Демаре вынесла свой вердикт: «Массовый выпуск серийных легковушек среднего класса – дело, конечно, заманчивое. Но вы же сами говорите, что без крупных инвестиций вам этого не потянуть. У нас с дядей Жоржем просто нет таких капиталов, а терять контроль над компанией мы не хотим. Вот в чем проблема, мальчики». Но и перепрофилирование компании с легковых машин на выпуск одного лишь технического транспорта стало бы для нее лебединой песней.

И тут она предложила вдруг осенивший ее третий вариант: «Если не можете строить автомобили в больших количествах, стройте их меньше, да лучше. Самые лучшие и быстрые. Победы в гонках прославят марку и помогут нам продавать все больше роскошных дорогих машин. Такое решение мы сегодня принимаем».[116]

С четким боевым заданием на руках Вайффенбах бодрым маршем проследовал обратно на завод Delahaye по адресу Банкирская, 10. Компании предстояло вернуться к истокам, ведь ее основатель Эмиль Делэй сделал имя себе и своим автомобилям успешным участием в гонке Париж – Марсель – Париж 1896 года. Его автомобилестроительной фирме было тогда всего два года от роду. В отличие от других французских производителей, таких как Peugeot, в первое время использовавших двигатели Daimler, Эмиль Делэй построил автомобиль с нуля – его патентованная Delahaye Type 1, представленная в Париже, стала первой машиной полностью французского производства.[117] Установленный горизонтально сзади двухцилиндровый двигатель выдавал мощность 6 л. с. Машина оснащалась электрическим зажиганием (вместо типичной для тех лет калильной системы с горелкой Бунзена и платиновыми трубками), автоматическим карбюратором и одним из первых в автомобильной истории радиатором охлаждения двигателя.[118] По результатам дебютного показа Delahaye Type 1 удостоилась всяческих похвал, но продажи последовали весьма скудные.

Пятидесятитрехлетний Делэй, занимавшийся до сих пор в городе Тур производством оборудования для кирпичных заводов, решил, что пора показать Type 1 во всей красе в гоночных состязаниях. Более того, одну из двух машин своей компании он намерен был пилотировать сам, хотя крепким здоровьем не отличался.

Гонка 1896 года стартовала 24 сентября из Версаля. Участникам предстояло покрыть за десять дней свыше 1700 километров. В первый день тридцать два экипажа устремились к югу по щебенчатым дорогам со скоростью чуть ли не до 40 км/ч, казавшихся по тем временам умопомрачительными. На следующий день раллистов поджидал грозовой фронт со шквальными ветрами и вызванными ими завалами на дорогах. Об одно рухнувшее дерево разбился трицикл Bollée. Другое преградило дорогу Эмилю Делэю. Он призвал на помощь местных пейзан с пилой и, разделав ствол на части, освободил проезд.

Эта задержка отбросила Эмиля на далекое шестнадцатое место, однако в группе лидеров оставался пионер французской авиации Эрнест Аршдекон на другой Delahaye, крепко держался шестым. Дожди продолжались и ряды участников все редели: у некоторых от переизбытка влаги переставали держать пламя в зажигании горелки Бунзена, другие сходили из-за аварий, одна из которых оказалась совсем экзотической: машину забодал разъяренный бык.

До финиша добралось менее половины стартовавших. Аршдекон пришел седьмым, показав среднюю скорость по дистанции 22,5 км/ч; Эмиль Делэй финишировал десятым.[119] Главным же оказался не спортивный результат, а то, что публика убедилась в надежности Delahaye Type 1, и после этого автопробега за его машинами выстроилась целая очередь из покупателей.

В конце 1897 года Делэй, жаждавший дальнейшего развития предприятия, но понимавший, что собственного здоровья на это не хватит, продал свою компанию парижским фабрикантам Жоржу Морану и Леону Демаре. Семье Моранов принадлежал свечной завод в парижском промышленном районе Ле-Гобелен, где тогда находились всяческие кожевенные, текстильные и прочие мануфактуры, – и новые владельцы перевезли оборудование автозавода Delahaye из Тура туда, в один из цехов на улице Банкирской. Так фирма сменила прописку на столичную.

Но перед тем, как отойти от дел, Эмиль Делэй успел внести последний и воистину эпохальный вклад в будущее компании, наняв на должность заведующего производством двадцативосьмилетнего Шарля Вайффенбаха. Недостаток опыта Вайффенбах с лихвой компенсировал небывалой работоспособностью и умением находить, привлекать и стимулировать лучших в своем деле специалистов. И под его чутким присмотром дела компании быстро пошли в гору.

К 1902 году компания Delahaye из автогонок ушла. Новые владельцы сочли эту статью расходов излишней. Выпускаемый ими модельный ряд новых пассажирских авто пользовался популярностью и хорошо продавался и так. Кое в чем Delahaye опережала конкурентов, внедрив такие новшества, как приводные валы в трансмиссии, верхний расспредвал, компоновка двигателя V6 (два ряда по три цилиндра под углом 30° друг к другу), – но при этом автомобили Delahaye оставались достаточно консервативными и славились прежде всего добротностью, надежностью и долговечностью. «Прочен как Delahaye», – говорили в те годы французы, и это было лучшей рекламой компании.[120]

Повинуясь инстинктивно присущему ему стремлению к освоению новых рынков, в том числе и зарубежных, Вайффенбах всячески разнообразил продукцию. На заводе Delahaye помимо легковых авто строились и грузовики, и таксомоторы, и почтовые фургоны, и сельхозтехника, и даже моторные лодки.

К 1913 году компания Delahaye выпускала 1500 единиц автомобильной техники в год и входила в десятку ведущих французских автомобилестроительных фирм, принося владельцам стабильную прибыль. И творцом ее успеха бесспорно являлся «мсье Шарль».[121] Он был безоговорочным лидером, не терпящим возражений, и настырным как кувалда. Кабинет себе Вайффенбах устроил по соседству со сборочной линией, но застать там его было трудно, поскольку основную часть своего рабочего времени он стремительно вышагивал по цехам, будто задавая темп своим рабочим. Если от тех требовалось потрудиться сверхурочно, мсье Шарль задерживался на работе допоздна наравне со всеми. Рабочие были для него как семья воспитуемых. Он придерживался высочайших стандартов качества материалов, точности инструментов и производственных технологий. Он искоренял любые ростки неэффективности и изыскивал любые возможности для экономической оптимизации. Трудно подобрать пример топ-менеджера, который лучше Вайффенбаха соответствовал бы описанию идеального командира: «строг, но справедлив».

К концу 1920-х годов, когда стандартом повсеместно сделались недорогие легковые автомобили массового серийного производства, Delahaye продолжала чеканить ряд дорогущих штучных моделей, отличавшихся по отзывам многих ценителей «трезвой элегантностью». В действительности же компания, можно сказать, отстала от времени, застряла в прошлом, о чем будто и свидетельствовала стилизованная голова галльского воина в старинном шлеме на крышке радиатора. Автомобили Delahaye были все так же прочны и надежны, но ничего особенного они собою более не являли.

«Типичным ее продуктом, – писал британский историк автомобилизма Сирил Постумус[122], – был угрюмый высокий седан с крошечными до клаустрофобии боковыми и задним окнами, вместительным багажником, массивными колесами с выставленными будто напоказ гайками (даже не хромированными) и каретными рессорами для кисельной мягкости хода».[123] Французский историк автомобилей Франсуа Жолли назвал Delahaye тех лет идеальным автомобилем даже не для буржуа, а для «провинциального нотариуса в черном сюртуке, шляпе и галстуке поверх накладного белого воротничка», которому нравится и привычно «восседать с чувством собственной значимости в квадратной коробке без излишеств». В тот период, заключает Жолли, Delahaye строила «отличные машины для похоронной процессии».[124] Иными словами, компания уверенно катилась к забвению под гору всемирного кризиса.

Вопреки едким уколам фельетонистов, писавшим в газетах, что «не иначе старушке Delahaye бензедрин[125] в кофе подмешали, вдохновив ее на столь поразительную метаморфозу», Маргарита Демаре в начале 1932 года представила Вайффенбаху вполне разумный план выправления курса. Ее стратегия эхом перекликалась со стратегией, которую примерно тогда же предложил ему придерживаться и Этторе Бугатти. «Шарль, – сказал он, – вы годами производите отличные машины, но они не по вкусу покупателям, ведь им не хватает скорости, потому что вы их делаете тяжелыми, как ваши же пожарные машины. Будь ваши машины легче и быстрее, вы бы вполне могли снова процветать». – Тогда же Бугатти и посоветовал Вайффенбаху вернуться в гонки.[126]

Много лет минуло с тех пор, как фирма Delahaye в последний раз привнесла что-то по-настоящему новое и значительное в конструкцию своих автомобилей, не говоря уже о том, чтобы сделать их конкурентоспособными в автоспорте. Мало кто верил, что мсье Шарль отважится пойти на такой риск, и того меньше было оптимистов, полагавших, что Delahaye все еще способна всплыть из небытия или, по выражению одного из критиков, «выползти из сумрака тридцатилетней спячки».[127] Вайффенбах, однако, оказался готов ввязаться в эту игру, поскольку понял, что на кону – спасение компании.

Яркое солнце, сиявшее над знаменитым автодромом Монлери под Парижем, позволяло во всех деталях рассмотреть выехавшую на трек гоночную машину диковинной конструкции без каких-либо обозначений марки или модели. Длиннющее шасси было приподнято над бетонным полотном непривычно высоко. Узкий тонкостенный кузов в профиль имел очертания усеченного овала спереди и хвоста жука сзади. За рулем, приткнутым чуть ли не вплотную к срезу капота, сидел Альбер Перро, в прошлом летчик-испытатель, в настоящем – средней руки автогонщик. Руководил приготовлениями к запуску двигателя другой господин средних лет – холеный, с роскошными густыми усами и будто устремленным куда-то вдаль взором. Звали его Жан Франсуа.

Вскоре после заседания правления Delahaye, на котором было принято решение о перепрофилировании компании, мсье Шарль как раз и привлек к работе Жана Франсуа заманчивым предложением возглавить ее возрождение в качестве производителя самых быстрых и маневренных машин нового поколения. Карт-бланш на расходование средств Франсуа не получил, да и во времени, отпущенном ему на решение этой задачи, был весьма ограничен. Обычно Вайффенбах ставил перед Фраснсуа конкретную задачу: спроектировать и реализовать очередное максимально практичное и экономичное техническое решение в кратчайшие сроки. И необычная машина, вывезенная на дорожку Монлери в начале 1933 года, стала первым плодом его усилий из этого ряда.

Под капотом стоял рядный шестицилиндровый двигатель объемом 3,2 л, с некоторыми переделками перенесенный с серийного трехтонного грузовика Delahaye Type 103 образца 1928 года. Неприхотливый и выносливый, способный подолгу работать на полном газу, мотор этот выдерживал непосильные для типичных легковых моторов того времени нагрузки.

Представшая на Монлери в качестве прототипа «помесь ломовика и гончей» имела еще и независимую переднюю подвеску. Это была первая Delahaye, у которой колеса одной оси получили возможность двигаться по дорожному покрытию без жесткой связки друг с другом, – правда, с этим новшеством компания явно припозднилась. Смысл его заключался в том, чтобы хвост (шины-колеса-тормоза) без надобности не вилял собакой (всем остальным автомобилем). Это средство обеспечения плавности хода и хорошей управляемости на различных покрытиях Франсуа изобрел еще на своем предыдущем месте работы.

И вот Перро в черном полотняном гоночном шлеме и белом комбинезоне за считанные секунды разгоняется со старта по бетону Монлери до 100 км/ч – скорости, еще доступной серийным Delahaye тех лет, – а затем и до недосягаемых для них 150 км/ч. И такую среднюю скорость он выдерживает три с лишним часа, чтобы накрутить ровно 500 км по виражам этого автодрома.[128]

Другие производители той поры могли, конечно, выставить машины, способные пройти такую дистанцию и побыстрее, но для Delahaye это достижение было сродни волшебному превращению медлительной черепахи в шустрого зайца. Потрясенный стремительностью неказистой машины визитер спросил у обслуживающих механиков:

– А это что за зверь-то такой?

– Ну так, мсье… Это наша новая Delahaye. Готовим к салону в Париже.[129]

На Парижском автосалоне 1933 года, проводившемся в ту пору ежегодно и не где-нибудь, а в Большом дворце изящных искусств прямо по соседству с Елисейскими полями, Delahaye произвела настоящий фурор. Вайффенбах представил две версии-близняшки их принципиально новой конструкторской разработки – обе класса «супер-люкс» – с изящными обтекаемыми кузовами и треугольными передними решетками работы моднейшего французского carrossier[130]. Подобно многим автопроизводителям той эпохи Delahaye выпускала легковые машины в полной комплектации, но без кузовов, оставляя покупателям свободу заказывать их на свой вкус в кузовных ателье.

Первая версия новой Delahaye – Type 134 – имела четырехцилиндровый двигатель объемом 2,1 л и укороченное шасси с колесной базой 225 см и независимой передней подвеской. Вторая – более мощная и тяжелая Delahaye Type 138, прототип которой перед этим как раз и обкатывали в Монлери, – была оснащена шестицилиндровым рядным двигателем объемом 3,2 л при идентичной 134-й подвеске, но с удлиненной на 30 см колесной базой.[131] Французские автомобильные журналы дружно пели дифирамбы обеим модификациям.

В дни проведения автосалона Перро даже повторил на бис перед массово выехавшей для этого из Парижа в Монлери публикой и репортерами свой трехчасовой заезд на 500 км.

После этого покупатели ждать себя не заставили. И первой в рядах очарованных новой Delahaye оказалась Люси Шелл, объявившаяся в заводской конторе на Банкирской на следующий же день.

Вайффенбах работал с какими-то бумагами, когда в его кабинет заглянула секретарша и сообщила, что к нему пришла пара посетителей. На прием они не записывались, но настоятельно просят аудиенции.

– Кто такие? – спросил Вайффенбах.

– Шеллы, Люси и Лори, – ответила секретарша.

Тут же, не дожидаясь приглашения, в кабинет ворвалась Люси, втаскивая за собой мужа. Вайффенбах лично с ними знаком не был, но наслышан был – особенно о Люси. Другой столь колоритной личности в парижских автомобильных кругах было в те годы, пожалуй, и не сыскать.

– Вы о нас наверно слышали. Я Люси О’Райли Шелл, а это мой муж Лори, – выпалила она и, не дожидаясь ответа, взяла быка за рога: – Нам приглянулась ваша новая «супер-люкс», и мы хотим такую к следующему зимнему Ралли. Сто тридцать восьмая для этого длинновата, так что, возьмем сто тридцать четвертую.

Лори же лишь кивал да улыбался смиренно. Он давно привык, что все разговоры за них двоих ведет Люси. И она продолжила, пояснив, что они бы взяли Delahaye Type 134 прямо сейчас, как она есть, но им бы все-таки хотелось получить мощный шестицилиндровый двигатель от Type 138 на коротком легком шасси Type 134 для повышения гоночного и раллийного потенциала этой замечательной машины.

– Могу я вас об этом попросить? – завершила она. – Вы же нам не откажете в таком пустяке?

– Ого, ça alors[132], — мгновенно начал торг учуявший выгоду Вайффенбах, – Да вот, боюсь, не получится. Инженеры у меня слишком заняты, чтобы затевать подобные спецпроекты. Да и к тому же, насколько я знаю, вы гоняетесь на Talbot?

– С Talbot покончено, мсье Вайффенбах, – ответила Люси, не имевшая привычки прикипать к конкретной марке, – и всем это прекрасно известно. Собственно, именно поэтому я к вам и обратилась.

Вайффенбах заколебался под неистовым напором этой вломившейся в его кабинет сильной личности. Лори по-прежнему не проронил ни слова.

– Ну, хорошо, – вымолвил наконец Вайффенбах. – Возьмусь подготовить для вас специальную раллийную версию Delahaye Type 134 Super-Luxe. Только это может оказаться очень дорогим удовольствием.

– Сколько надо, столько и заплачу, – заверила Люси. И они ударили по рукам.[133]

Хитрый Вайффенбах ни словом не обмолвился о том, что Жан Франсуа ему уже все уши прожужжал этой навязчивой идеей и убедил-таки в необходимости втиснуть мотор объемом 3,2 л от длинной модификации под капот короткой, то есть, сделать ровно то, о чем просили Шеллы. Причина же была проста: на следующий сезон компания Delahaye собиралась заявлять на состязания спортивных авто собственную заводскую команду.

Великие амбиции взыграли.

14 августа 1932 года на Гран-при Комменжа[134] Рене Дрейфус явно шел к первой в сезоне победе. На предпоследнем, пятнадцатом круге он на своей Bugatti T51 лидировал с сорокасекундным отрывом от Alfa Romeo ближайшего преследователя – Жана-Пьера Вимилля. Тем временем над главной трибуной на склоне холма с видом на запад, на Пиренеи, из невесть откуда наползшей тучи прошел кратковременный бурный ливень, промочивший зрителей до нитки и образовавший на дорожном полотне предательски скользкую пленку, – и тут же прекратившийся, будто его и не было.

Тем временем с запада, из-за горизонта по прямой, ведущей вдоль Гаронны к линии старта-финиша и развороту перед трибуной на полном газу мчался Рене, понятия не имевшей о прошедшем ливне. Минуты спустя в конце прямого отрезка он, не сбавляя скорости, заложил руль вправо на входе в идущий чуть в гору вираж перед трибуной. И тут его Bugatti на 160 км/ч потеряла сцепление с неожиданно скользким дорожным полотном и пошла юзом. Зрители ахнули. Рене инстинктивно перешел на пониженную и вывернул руль, понимая тщетность этой попытки взять машину обратно под свой контроль, – он сразу и в полной мере осознал весь ужас и необратимость случившегося. На долю секунды проблеснула искра надежды снова поймать дорогу, когда левое заднее колесо бортом зацепило какую-то неровность, – но от удара зад подбросило, и на смену законам механики тут же пришли законы аэродинамики.

Bugatti взмыла в воздух, закрутившись штопором вокруг опущенного носа. Вышвырнутое из кабины тело Рене проскакало по тротуару, словно камушек запущенный по поверхности пруда, а его Bugatti срубила придорожную акацию и лишь благодаря этому рухнула перед самой ложей прессы, а не прямо в нее. Ошеломленный и контуженный Рене с окровавленным лицом попытался было подняться на ноги, и его подхватили, не дав упасть, подоспевшие устроители.[135] Карета скорой помощи доставила Рене в местную больницу. Пока он несколько раз терял сознание и вновь приходил в себя, медики разрезали и сняли с него комбинезон, после чего тщательно обследовали пострадавшего. Рене родился в рубашке – отделался серьезными, но не смертельными резаными ранами и тяжелым сотрясением мозга. В какой-то момент, придя в себя, он увидел у своей койки Вимилля. «Ты выиграл?» – пробурчал Рене и снова впал в забытье.[136]

Очнувшись в следующий раз, он обнаружил, что его соперник и соотечественник по-прежнему в палате. Оказалось, что не в качестве посетителя, а на соседней койке, с перебинтованной головой. Двадцатичетырехлетний преследователь вылетел с трассы вслед за Рене и ровно на том же месте. Оба узнали имя победителя лишь после того, как тот заглянул их проведать с бутылкой шампанского. Им оказался Фредди Дзехендер[137], шедший третьим с трехминутным отставанием от Вимилля, благодаря которому парадоксальным образом и победил, поскольку асфальт в повороте перед трибуной к его приезду успел чуть подсохнуть.

– Премногим вам обязан, спасибо! – сказал Дзехендер, выставляя шампанское. – Давайте обмоем![138]

Всю следующую неделю Рене, соблюдая предписанный ему строгий постельный режим, беспокойно ворочался в больничной койке, снова и снова переживая в мельчайших подробностях и мгновение за мгновением постигшую его жуткую катастрофу.

Смерть и автоспорт всегда были тесно переплетены между собой, но никогда прежде связь эта не выглядела столь тесной, как теперь, когда средняя скорость прохождения некоторых трасс приблизилась к отметке в 200 км/ч. «Смерть не просто витает, она нависла над нами», – сказал он однажды.[139] Каждый гонщик знал, что любая гонка может стать последней и для него, и для любого другого, и гибель каждого может наступить в любое мгновение – из-за отказа тормозов, из-за обломков на трассе, из-за неожиданных маневров столь же уязвимых соперников. На скорости в 200 км/ч ты за секунду пролетаешь более пятидесяти метров, – и малейшая ошибка пилотирования способна превратить тебя в груду мяса среди металлолома. В среде гонщиков в те годы машины скорой помощи стали цинично называть «костеуборочными».[140]

Смерть сделалась родной и близкой, а потому и понятной до мелочей, настолько часто они с нею сталкивались лицом к лицу, так часто ее наблюдали, а главное – столько раз сами оказывались на волосок от нее. Скорость вхождения в поворот гонщики оценивали вероятностью не убиться.[141]

Продолжать выступления можно было только отринув всякий страх, как фактор, вот они и взирали на смерть не со страхом, а скорее с трепетным уважением. Один из гонщиков той эпохи сравнил соревнования перед лицом смерти или превращения в полного инвалида с испытанием на «прочность древесины, из которой тебя выстругали».[142] И все-таки авария в Комменже потрясла Рене до глубины души. Ни до, ни после не доводилось ему оказываться настолько близко к гибели в гонке.

Навестил его в больнице и Луи Широн, у которого Рене арендовал за обещанную долю призовых злополучную Bugatti T51. Он пообещал другу восстановить разбитую или подыскать другую машину. «Главное, возвращайся к этому делу сразу же», – таков был его мудрый совет опытного бойца.

Рене по-настоящему любил жизнь автогонщика – копание в моторах, еженедельные переезды, соревнования, напористое протискивание вперед – на лучшую позицию – в каждом повороте каждой следующей гоночной трассы.

Нравилась ему и слава – газетные заголовки, всеобщее внимание, где бы он ни появлялся. И вдруг появившимися деньгами он по молодости кичился и любил ими сорить. Если бы не брат Морис, Рене точно бы все без остатка растранжиривал и проматывал – на дорогие костюмы и бары, на подарки друзьям и – конечно же – на барышень. Симпатичные юные поклонницы стаями вились и вокруг боксов, и у отелей после гонок; и Рене их чар отнюдь не чурался.

Сообщество гонщиков ощущало себя чуть ли не единой семьей. Лучшие часто сменяли команды, а независимые гонщики и вовсе пользовались свободой выбора марки авто в зависимости от специфики трассы, как тот же Рене на АФУСе. К месту следующей гонки они обычно отправлялись на своих пижонских кабриолетах всей дружной компанией, останавливались там все в одном и том же роскошном отеле, кутили в одних и тех же ресторанах и барах – и даже модную одежду себе заказывали у одних и тех же портных. Ну а после гонок они всей дружной компанией представали во фраках на гала с раздачей автографов и столь же дружно норовили поскорее улизнуть от назойливых поклонников. Каждую зиму гонщики все вместе отправлялись в Альпы кататься на горных лыжах в ожидании следующего сезона. И даже их подруги и жены часто дружили между собой.

Среди этой братии было полно чудаков и эксцентриков. Сиамский принц Бира повсюду возил с собою коллекцию заводных игрушечных машинок, и гонщики устраивали на них потешные заезды по гостиничным коридорам, а у итальянского графа Карло Феличе Тросси, заядлого курильщика трубок, имелся средневековый замок, где он держал экзотических птиц. Был среди них, наконец, и добрый друг Рене поляк Станислав Чайковский, чья любовь к перно частенько заканчивалась тем, что посреди ночи он принимался ломиться в двери гостиничных номеров с требованием: «Именем закона откройте, вы арестованы»! А еще как-то раз на вечеринке после гонки безумный переполох на весь отель начался из-за того, что Руди Караччола не уследил за своим талисманом – длинношерстной золотисто-рыжей таксой по кличке Мориц. Когда же потерявшегося песика обнаружили барахтающимся в реке ниже по течению, на спасение бедного животного, не раздумывая, бросились в воду гонщики всех команд, включая, естественно, и Рене.[143]

Странноватого рода дружба их связывала. Накануне гонки все вместе веселятся и подтрунивают друг над другом, а поутру бьются яростно каждый сам за себя и против всех на пределе и даже за пределами сил, не останавливаясь ни перед чем, вплоть до выноса друг друга с трассы. Тацио Нуволари, попав однажды в такую аварию, ответил ее виновнику, пришедшему к нему с извинениями: «Вот только не надо сантиментов. Автогонки – не школьные игры. Просто помни: я с тобой еще поквитаюсь».[144]

Превыше всего Рене любил сам процесс вождения – за то дивное ощущение, что за рулем ты сливаешься с машиной в сбалансированное и гармоничное единое целое, и все становится кристально ясным, поскольку ничего иного в мире более не существует. У него, собственно, и не было иного выбора, кроме как вернуться в гонки вопреки всем опасностям, угрожавшим теперь настолько реально, насколько ему и в дурном сне привидеться не могло в ту пору, когда он беспечно рассекал по окрестностям Ниццы на своей первой Bugatti.

После выписки из больницы Рене успел еще в том же сезоне заявиться на пару гонок на другой T51, но оба раза сошел. Но, так или иначе, дела у него в качестве независимого гонщика после разрыва с Maserati явно пошли в гору, и сезон он завершил на пятом месте в общем зачете серии Гран-при. Против новых Alfa Romeo P3 он явно не тянул, зато Широна и его партнеров по заводской команде Bugatti опережал регулярно. Так что, на правильной машине и в подходящей команде ему теперь вполне по силам было бы побороться за осуществление своей амбициозной мечты стать чемпионом Европы.

Поздней осенью его пригласил на ланч Бартоломео Костантини, которого все до сих пор по старой памяти звали просто «Мео». После Первой мировой этот летчик-ас пересел на Bugatti и выиграл немало крупных состязаний в составе заводской команды фирмы из Мольсайма, а по завершении гоночной карьеры стал ее спортивным директором. За ланчем высокий, статный и, как обычно, серьезный Костантини сделал Рене официальное предложение присоединиться к заводской команде Bugatti.

– Ну а что, я готов, – бесстрастно ответил Рене, не показывая виду, что готов прыгать от радости.[145]

На следующий же день Рене, подписывая контракт, познакомился, наконец, лично с Этторе Бугатти. Le Patron – как всегда, в своем фирменном коричневом котелке – оказался мужчиной за пятьдесят с одутловатым мясистым лицом и пронзительно голубыми глазами. Но самым примечательным в нем были его руки: элегантные длинные пальцы его беспрестанно двигались, так что Рене показалось, будто Бугатти дирижирует каким-то невидимым оркестром. Ну а после того, как они согласовали условия и ударили по рукам, Рене просто просиял от восторга – и тут же бросился звонить в Ниццу оповещать о своем невиданном успехе весь многочисленный семейный клан Дрейфусов.

Тем же вечером они отпраздновали это событие с братом Морисом, который теперь жил и торговал плащами в Париже. Они так громко и радостно обсуждали случившееся под звон бокалов, что весть о великом успехе Рене вскоре облетела весь ресторан.[146]

В начале 1933 года Рене переехал в Мольсайм и поселился там в отеле Heim. Назвать эту эльзасскую деревушку «городом при заводе» значило бы не сказать ничего; Мольсайм был попросту вотчиной патрона Этторе. Рестораны, магазины, аптеки, школы и вообще все существовало там лишь благодаря тому, что в 1909 году Этторе Бугатти решил превратить местную красильню в автомобильный завод. За первый год, набрав на работу искусных механиков, столяров и кузнецов, фирма изготовила пять автомобилей, каждый из которых был штучным произведением ремесленного искусства.[147]

Печать присутствия Le Patron’а отчетливо просматривалась на его заводе в Мольсайме повсюду. Полированные дубовые двери с медными ручками запирались на висячие замки́ с гравировкой FABRIQUÉ PAR BUGATTI[148]. Собственные литейные цеха для производства блоков цилиндров и тормозных барабанов. Собственная электростанция для энергоснабжения завода. Собственная кожевенная мастерская для ручного пошива обивки кресел. Собственные стекловары. Даже инструментальный цех – собственный, чтобы каждый ключик был идеально заточен под тонкости сборки Bugatti.[149] Внимание к деталям всегда было путеводной звездой Le Patron’а, – а вовсе не погоня за деньгами.[150]

Рене теперь целыми днями пропадал на заводе, вместе с Костантини доводя до ума подготавливаемые ему для будущих выступлений машины. Они испытывали различные карбюраторы и составы топливных смесей. Крутили двигатели на динамометрических стендах и настраивали шасси. Хотя братья Мазерати также допускали его за кулисы, от них он почерпнул лишь малую толику инженерных познаний по сравнению с полученными от спортивного директора Bugatti.

Сезон 1933 года открывался во Франции провинциальным Гран-при По у подножия Пиренеев. А за несколько дней до него газеты сообщили, что президент Пауль фон Гинденбург объявил имя нового рейхсканцлера Германии, который, в свою очередь, пообещал произвести такой переворот в мире автогонок, что мир быстро забудет о всяких Bugatti и им подобных.

11 февраля в «Зал славы» на бульваре Кайзердамм на открытие ежегодного Берлинского автосалона прибыл лично Адольф Гитлер. И при появлении на высокой, ярко освещенной трибуне этой одетой в строгий черный костюм фигуры в зале воцарилась гробовая тишина.[151]

Не прошло и двух недель со дня его назначения рейхсканцлером Германии, которое нацистская партия отпраздновала факельным шествием по столице. Французский посол Андре Франсуа-Понсе описал эту устрашающую картину в книге мемуаров «Роковые годы»: «Тяжелыми колоннами <…> выплывали они из темных глубин Тиргартена и парадным маршем шествовали через Бранденбургские ворота под сводом триумфальной арки. Вздымаемые ими факелы сливались в огненную реку». Поток коричневых рубашек чеканным шагом кованых сапог шествовал мимо посольства Франции и далее по Вильгельмштрассе, возвышая голос при прохождении мимо раскинувшего свои крылья дворца Рейхспрезидента. Из одного окна на строевые колонны взирал престарелый генерал Гинденбург, крепко сжимавший набалдашник трости своими скрюченными пальцами. В соседнем оконном проеме стоял Гитлер, – и отблески факельных огней ярко отсвечивали в его глазах.[152]

Новый рейхсканцлер быстро взял быка за рога и занялся укреплением своей власти. Он уже успел призвать к проведению внеочередных выборов в Рейхстаг, зачистить государственные посты от политических противников, арестовать тысячи несогласных, дать зеленый свет еврейским погромам, реквизировать радиостанции и заручиться финансированием своей избирательной кампании богатейшими банкирами и промышленниками Германии. Кормясь с искусственно нагнетаемого страха перед коммунистами с их насилием, он нацелился на приостановление действия многих гражданских прав и свобод, гарантированных Веймарской конституцией, включая свободу слова и печати, право на мирные собрания и неприкосновенность жилища без предъявления ордера на обыск. Увенчать же этот поток бурной деятельности Гитлер как раз и решил своим первым выступлением в новой роли рейхсканцлера как вождя нации перед массовой аудиторией на предмет пропаганды германского автопрома. Идеальной кандидатурой на роль любимца публики, который представит Гитлера собравшимся, оказался Манфред фон Браухич – высокий, статный и широкоплечий, с идеальным зачесом светло-русых волос на косой пробор и стремительной решительностью жестов и движений. По настоянию руководства Daimler-Benz присутствовал там и Руди Караччола – как лицо марки Mercedes.[153]

Сотрясающимся от страсти, усиливаемой репродукторами, голосом Гитлер объявил о намерении освободить автомобилестроение от бремени налогов и пут регулирующих норм, мешающих стремительному развитию и росту рука об руку и нога в ногу с авиастроением, построить национальную систему скоростных автобанов и захватить безоговорочное лидерство в международном автоспорте. Капитаны флагманов отрасли, включая Вильгельма Кисселя из Daimler-Benz, трепетно внимали каждому его слову.

– Эти грандиозные задачи также включаются в программу перестройки национальной экономики Германии! – провозгласил новый рейхсканцлер – и вслед за этими воодушевляющими словами объявил автосалон открытым.

Среди сопровождающих Гитлера по выставочным залам был и лично назначенный им командовать Национал-социалистическим мотомеханизированным корпусом (NSKK) Адольф Хюнлайн. Гитлер рассматривал возрождение автопрома не просто в качестве одного из столпов обещанной им народу возрожденной великой Германии, но и как важнейший фактор усиления мощи Рейха в период подготовки к грядущей войне.[154] Перед NSKK стояла задача обеспечить подготовку легионов, обученных навыкам вождения и обращения с авто– и мототехникой мужчин для последующей службы в различных родах механизированных вой сках. Пока же, как неоднократно заверял мировую общественность Хюнлайн, моторизованные соединения NSKK служили всего лишь «оборонительным щитом нации».[155]

Обещания, данные Гитлером на Берлинской автовыставке, открывали перед Daimler-Benz радужные перспективы новых продаж и целый веер возможностей, которыми было грех не воспользоваться. А потому на следующем же заседании правления, состоявшемся в штаб-квартире концерна в Штутгарте в начале марта, Киссель все внимание уделил тому, как им продолжить преследовать далеко идущие цели, опираясь на поддержку Гитлера и еще более упрочивая свои и без того тесные связи с рейхсканцлером. В свете этого на повестку дня был сразу же поставлен вопрос об увольнение главного юриста Daimler-Benz за допущенные им ранее антинацистские политические заявления.

На протяжении последнего десятилетия, чем ближе Гитлер подбирался к вершинам власти, тем ближе и теснее пристраивался к нему концерн Daimler-Benz. Глава мюнхенского салона Mercedes-Benz Якоб Верлин давно был на короткой ноге с лидером нацистов. Первый «Мерседес» Верлин продал Гитлеру в 1923 году – еще до неудавшегося «пивного путча», – как «символ силы, стойкости, мощи и превосходства Германии», – сообщает историк Эберхард Рейсс.[156] И с тех пор этот дилер регулярно снабжал Гитлера автомобилями по сходной цене для проведения политических кампаний по всей стране и стал (по его словам) «близким доверенным лицом» фашистского лидера.[157]

Пока Гитлер еще только рвался к власти со своей партией, концерн Daimler-Benz уже́ в изобилии размещал рекламу в нацистских газетах. Компания всячески заискивала перед Гитлером и добивалась его благорасположения, регулярно отправляя к нему с визитами вежливости и почтения самых успешных и прославленных гонщиков. Члены правления щедро жертвовали средства на нужды нацистской партии, при этом напоминая ее высшим чинам, чтобы не забывали о концерне, когда дело дойдет до перевооружения армии.[158] Киссель через Весселя слал набирающей мощь политической силе заверения в том, что концерн «ни при каких обстоятельствах не снизит внимания, которое мы щедро уделяли, уделяем и будем уделять герру Гитлеру и его друзьям; и в будущем он всегда может на нас положиться, как полагался в прошлом».[159]

Теперь же, когда Гитлер возвысился до поста рейхсканцлера, вдруг оказалось, что Daimler-Benz нуждается в нем куда больше, чем он в концерне. В свете двухкратного падения продаж легковых и грузовых автомобилей по сравнению с рекордными показателями 1928 года Киссель как никогда рассчитывал на господдержку, считая ее лучшим, если не единственным выходом из кризиса. Начатый нацистами разгром профсоюзов оказался для Daimler-Benz как нельзя кстати в плане сведения концов с концами. Но критически важным было даже не это, а резкий рост объема госзаказов на тяжелые грузовые автомобили и явственные сигналы о намерении Гитлера начать милитаризацию страны и, как следствие, промышленности в нарушение условий Версальского мирного договора. По крайней мере, заказы на прототипы танков и авиационных двигателей поступили сразу же после его прихода к власти.[160] Если же дело дойдет до их массового серийного производства, считало руководство, то это станет колоссальным подспорьем для загрузки простаивающих производственных мощностей и повышения прибыльности.

Следующим важнейшим шагом должно было стать возвращение в гонки: победы на международной арене стали бы рекламным клондайком, особенно в плане продвижения торговой марки Mercedes-Benz на зарубежных рынках сбыта. Киссель понимал, что проектирование и постройка новых машин под гоночную формулу, утвержденную на сезон 1934 года, и финансирование команды гонщиков и техников обойдется концерну очень недешево. Новую формулу в AIACR утвердили с благим намерением ограничить максимальные скорости в пределах 220–230 км/ч и ввели ограничение на сухой вес болида; без пилота, топлива, масла, воды и резины машина должна была весить не более 750 кг. В штабе Кисселя быстро подсчитали, что для выхода на уверенные лидирующие позиции в серии Гран-при компании нужно изыскать годовой бюджет не менее миллиона рейхсмарок (почти восемь миллионов современных долларов).[161] Без госфинансирования о реализации столь амбициозного плана можно было даже и не мечтать. Впрочем, гонщик Mercedes фон Браухич в личной беседе с Гитлером давно успел закинуть удочку на предмет перспектив выделения концерну гоночного бюджета достойного великой Германии, и услышал в ответ твердое обещание: «Получите деньги сразу же, как это будет в моей власти».[162]

Однако мало того, что обещанных Гитлером денег на постройку «гоночных машин – лица Рейха»[163] Daimler-Benz еще нужно было дождаться, возникла и другая проблема. Конкуренты из Auto Union, едва успев оформить образование своего союза в результате слияния четырех изморенных депрессией немецких автопроизводителей (Horch, Audi, DKW и Wanderer), также заручились у государства гарантиями спонсорской поддержки своей гоночной программы.[164] Более того, они даже успели заключить контракт с Фердинандом Порше на проектирование гоночного автомобиля новой формулы. Да и сам этот выдающийся инженер-конструктор оказался человеком не из стеснительных и провел блестящий эпистолярный блицкриг, сумев до глубины души растрогать рейхсканцлера письмом с выражениями своего невероятного восхищения его «потрясающей до глубины души речью» на открытии Берлинского автосалона и страстного желания «поставить все свои профессиональные навыки и решимость на службу народу Германии».[165]

10 марта на заседании совета директоров Киссель представил собственный проект письма к Гитлеру с выражением уверенности в том, что «высокочтимый герр Рейхсканцлер» понимает, что германский автоспорт нуждается в госфинансировании для проявления истинного победного духа нации в Гран-при, и Daimler-Benz является ее единственным заслуженным получателем.[166] «Поскольку на протяжении всей славной истории компании, – писал Киссель в заключение, – наша марка раз за разом вносила значительную лепту в снискание Германией лавров всеобщего уважения на крупнейших международных соревнованиях, мы и в дальнейшем готовы посвящать весь свой опыт и знания продолжению победных традиций и почтем за честь, если нам будет доверено представлять цвета флага Германии на аренах спортивных состязаний будущего»[167].

Ответ себя долго ждать не заставил: Рейх выделит миллион марок. Но разделит эту сумму ровно пополам между Daimler-Benz и Auto Union. Да, и главное: смотрящим за целевым расходованием средств, выделенных на участие в Гран-при, назначается корпсфюрер Хюнлайн.

Так, получив лишь половину от запрашиваемого ими на создание по-настоящему конкурентоспособной команды, руководители Daimler-Benz оказались поставлены перед фактом, что у концерна нет иного выбора кроме как принять выделенные полмиллиона и сделать все возможное, чтобы выставить всепобеждающую машину в новой формуле и оправдать доверие рейхсканцлера. Оно того стоило.

Киссель распорядился, чтобы правление срочно приступало к набору гонщиков в команду на новый сезон, чтобы было кого выставить на состязания на еще не созданных машинах. Манфред фон Браухич был, понятно, всегда готов. Переговоры с ветераном команды Mercedes Гансом Штуком затянулись (и в итоге закончились его решением принять предложение конкурентов из Auto Union). Под вопросом оставалось и участие Руди Караччолы. До конца сезона 1933 года он обязан был выступать за собственную частную команду, но Альфред Нойбауэр хотя бы взял с него обещание не подписывать контракт на следующий сезон без консультации с Mercedes. Архиважным для команды было, чтобы в следующем году в гонки новой формулы ее повел к победе лучший пилот Германии.[168]

В четверг 20 апреля 1933 года Руди нарезал стремительные круги по улицам Монако на белой Alfa Romeo с синей вертикальной полосой на борту. Следом за ним мчался Луи Широн на такой же машине, но только синей с белой полосой (цвета символизировали их франко-германское партнерство). И на обеих машинах красовалась эмблема недавно созданной ими команды Scuderia CC, названой так по первым буквам их фамилий, которая представляла собой те же отзеркаленные инициалы двух гонщиков – ƆC.[169]

Между прочим, по осени Луи гостил у Руди и Шарли в их шале Арозе в швейцарских Альпах, прибыв туда вместе со своей подругой Элис «Бэби» Хоффман. Детка эта была чистокровной американкой и дочерью головокружительно богатых родителей и даже успела побывать замужем за Альфредом Хоффманом, наследником совладельца швейцарского гиганта фармацевтической промышленности Hofmann – La Roche, прежде чем запала сначала на автоспорт, а затем и лично на Луи. Бэби свободно говорила на пяти языках и, по описанию одного современника, в ней живо присутствовало все самое характерное для каждого из них – «французское очарование, немецкая настойчивость, американская деловитость, шведская сексуальность и итальянский темперамент».[170]

Две пары и раньше проводили вместе много времени. Шарли как-то пошутила при других гостях по поводу фотографии Бэби в рамке на камине, что это «безответная любовь Руди»[171]. Несмотря на успешно сложившийся для друзей сезон, оба в итоге остались без команд: Луи из-за личной ссоры с Бугатти, а Руди из-за того, что хозяева Alfa Romeo решили распустить заводскую команду. «Знаешь ли, Руди, – сказал тогда Старый лис, – с какой такой стати нам вечно выигрывать призы для других? По-моему, умнее будет открыть собственную фирму».[172] Так и появилась на свет “Scuderia CC” – именная команда двух величайших гонщиков в истории Гран-при.[173]

На двадцать четвертом кругу Руди и Луи в очередной раз помчались мимо боксов, а Бэби и Шарли снова зафиксировали их время прохождения круга трассы Монако. Ведь на этот раз первые в истории Гран-при позиции на стартовой решетке будут определяться по времени лучшего круга каждого гонщика в трехдневных тренировочных заездах. В первый день Руди и Луи за временем особо не гнались, а более всего были заняты тем, чтобы освоиться с новыми Alfa Romeo и испытать их в деле. Луи за руль машины этой марки вообще сел впервые, но под нагромождением черных туч в небе оба тем утром показали лучшее среди всех время круга – 2:03. Тацио Нуволари и его соотечественник и заклятый соперник Акилле Варци оказались медленнее их на секунду, а Рене Дрейфус на целых три.

К последнему утреннему заезду небо прояснилось, но над заливом повис туман. На серпантинном спуске к набережной Руди по-прежнему шел первым, а Луи висел у него на хвосте. Поразительно, как быстро француз освоил итальянскую машину, подумалось Руди. Они дуплетом промчались сквозь тоннель. Выскочив обратно на солнце, Руди прошел зигзаг шиканы и ускорился по прямой к левому повороту на Табачном углу. Тут выяснилось, что Луи куда-то пропал из зеркала заднего вида.

Руди чуть притормозил, всматриваясь в отражение в поисках отставшего партнера, – и вдруг его «Альфу» юзом понесло влево. Правый передний тормоз отказал, мелькнуло у него в голове, а машина на скорости за сто летела в каменный парапет ограждения набережной.[174]

Бег времени замедлился до еле ползущего. Быстро переключаясь на пониженные, Руди успел сообразить, что лучше уж в стену у Табачного угла, чем в воду на верную смерть – и вывернул руль вправо, уходя от парапета и судорожно пытаясь поймать дорогу.

Но скорость была слишком высока.

Машина пошла враскачку влево-вправо.

Все ближе каменные ступени лестницы.

В последний момент Руди прервал скольжение, но слишком поздно. В поворот он не вписался.

Alfa Romeo сперва врезалась в стену правым передним колесом, а затем и всем правым бортом. Белый металлический кузов размозжило о камень. Отброшенное обратно на проезжую часть искореженное авто, повиляв еще с десяток метров, наконец замерло.

Руди был ошеломлен и поначалу подумал, что с ним все в порядке. Он не чувствовал боли ни в раскроенном виске, ни в раздробленном правом бедре. Ему хотелось одного – высвободиться из плена вдруг сковавшей его тело машины. Как это часто бывает, шок придал ему сил, и он начал выкарабкиваться с водительского места.

Вниз по лестнице от верхней полосы к нему уже бежали какие-то люди. «Обошлось, – думал Руди. – Отделался разбитой машиной». Сзади завизжали тормоза, и из подоспевшей второй «Альфы» выскочил Луи Широн.

Руди сделал было шаг навстречу товарищу по команде, и вот тут-то его и настиг взрыв чудовищной боли. Правая нога подломилась, и лишь благодаря подхватившему его товарищу он не успел рухнуть на мостовую.[175]

А в боксах Шарли и Бэби тем временем заждались своих «Альфа»-кавалеров, запаздывавших к финишу двадцать пятого круга. Должны же были уже примчаться. Мутная пелена тревожного ожидания чего-то ужасного все сгущалась.

Руди унесли с трассы на простом деревянном стуле из ближайшего кафе. От шока он сидел на нем противоестественно прямо и уже́ ничего не видел вокруг из-за крови, заливавшей ему глаза. Лишь оглушительный визг мчащихся мимо гоночных машин терзал его мозг. Наконец прибыла карета скорой помощи. Санитары положили Руди на носилки и погрузили внутрь. Каждую выбоину и каждый поворот по дороге в госпиталь по улицам Монте-Карло отдавался волнами боли, пронизывавшими травмированную ногу. Что-то с ней было очень и очень не так. Руди даже не осмеливался спросить, что именно.

Из приемного покоя его сразу же отправили на каталке в рентгеновскую лабораторию, а оттуда в хирургическое отделение. В ожидании врача Руди развлекал лишь вид сквозь высокие окна на колышимые ветром кроны деревьев. Все вокруг него было стерильно-бело-стеклянным. Ранее испытанная боль оказалась лишь малой толикой нахлынувшей теперь агонии. Его лицо с глубокими рваными ранами, крупными каплями пота на лбу и свирепой от стиснутых челюстей гримасой живописало все его страдания.

Наконец появился доктор Трентини – худосочный, бледный коротышка. Руди его сразу же инстинктивно невзлюбил. К тому же и языковой барьер налаживанию контакта не способствовал. Руди просто хотел, чтобы хирург сразу же начал собирать по кускам его – ясно же и так! – сломанную ногу. Он не мог взять в толк, почему тот медлит.

Доктор Трентини с ассистентом все еще стояли у окна и рассматривали рентгеновские снимки, когда в палату вошла Шарли в сопровождении Луи и Бэби. «Переведи им, пусть вытягивают мне эту ногу, насколько только смогут!» – взмолился Руди. Он был лично знаком с гонщиками, у которых после подобных травм одна нога оказывалась короче другой, и такая перспектива была для него абсолютно неприемлемой.

Доктор Трентини вывел Шарли из палаты и поднял снимки к свету и показал: «Вот, мадам, взгляните: и бедренная кость, и большая берцовая кость – обе раздроблены вдребезги. Ваш муж никогда больше не сможет водить машину».

Шарли едва не упала в обморок. А Бэби-таки упала, услышав от подруги вердикт врача.

Через три дня, в воскресенье после обеда Руди лежал на больничной койке с уродливо загипсованной снизу доверху правой ногой. Вся палата была завалена цветами от поклонников, желавших гонщику скорейшего выздоровления, а рядом с ним сидела Шарли и, как умела, переводила с французского радиотрансляцию о захватывающем поединке между Нуволари и Варци.

На последнем круге, причем уже ближе к финишу у Нуволари заглох и загорелся мотор. Тацио выскочил из машины и даже пытался вручную докатить свою Alfa Romeo в клубах черного дыма до финишной черты. В итоге Варци на Bugatti спокойно финишировал первым, второе место досталось Марио Борцаччини, а третье – Рене Дрейфусу[176]. Луи Широн финишировал лишь четвертым – и с огромным отставанием.

Невзирая на все усилия медиков, включая спешно вызванного из Италии специалиста, чья консультация помогла спасти его искалеченную ногу от ампутации, Руди пребывал в смятенном состоянии духа из-за того, что его возвращение в строй неоправданно затягивается. Его место – в гонках. И это единственное существующее для него место в мире.

Факт, однако, был налицо: такое увечье не выправить, – и хромать ему отныне, фиксируя каждый шаг, а не взлетать по ступенькам до конца своих дней. Гонки на этом фоне казались чем-то сродни призрачному отблеску былой славы.[177]

Команда Bugatti, включая Рене и, естественно, Варци, вовсю отмечала победу омарами с шампанским, когда в Казино Монте-Карло, где они гуляли, прорвался репортер с расспросами. Страшную аварию Руди Караччолы гонщики комментировать отказались. И без того тоскливо всякий раз, когда опять разбился кто-то из твоей гоночной братии, так если еще и смаковать детали подобных катастроф – недолго и самим задуматься, не они ли следующие, и усомниться, стоит ли продолжать. На вопрос репортера, как они поддерживают физическую форму, Варци указал на дымящуюся сигарету у себя в зубах.

– И не вздумайте еще его спрашивать о любимом зимнем виде спорта, – сухо добавил Рене. – Он бережет свои руки и ноги, боится сломать.

Стол взорвался хохотом, и ночная гулянка продолжилась.[178]

После такого финиша третьим в Монако Рене нашел в себе силы вернуться в гонки лишь к июльскому Гран-при Бельгии. И снова занял третье место. Затем дважды подряд – в Дьеппе и Ницце – финишировал вторым. Первое место раз за разом ускользало у него из-под носа, и происходило это вовсе не по причине его собственной нерасторопности, а прежде всего из-за того, что отец и сын Бугатти в своем педантичном стремлении к разведению в своей конюшне исключительно pur sang[179] жеребцов вечно тормозили и запаздывали с новшествами, из-за чего их Bugatti в каждом состязании пусть и немного, но стабильно проигрывали в скорости Alfa Romeo и Maserati.

За время взятой паузы в выступлениях за заводскую команду из Мольсайма Рене завел роман с барышней по прозвищу «Шушу́» (что по-французски значит «милка»). Жильберта Миратон (настоящее имя его пассии) относилась к coterie[180] богатых юных дам, посещавших автогонки и блиставших модными нарядами на concours d’élégance[181]. И на все эти события Шушу непременно прибывала на собственном роскошном белом лимузине Delage[182].

Пути Шушу и Рене пересеклись в начале 1933 года. На эту жизнерадостную, веселую и остроумную брюнетку просто невозможно было не обратить внимания, несмотря на ее малый рост, настолько она выглядела вездесущей и неотразимой, где бы ни появлялась. Были, конечно, у Рене романы с женщинами и до нее, но Шушу стала первой, кто его заинтересовал искренне и надолго. По возможности он наведывался к ней в гости в Шатель-Гийон, городок на водах в центральной Франции неподалеку от Виши, или же они встречались на гонках.

В целом Рене был доволен тем, как складывался его первый сезон у Бугатти, и был бы счастлив по жизни, если бы не одно «но». Ему категорически не нравилось все, что он слышал о развитии политической ситуации в Германии, хотя напрямую это его лично пока что вроде бы никак и не затрагивало. Но он же своими глазами видел фашистов и плоды их деятельности, живя в Италии, оказавшейся под властью Бенито Муссолини. Тогда, в 1931 году, сидя как-то раз теплым майским вечером с братьями Мазерати на веранде Caffè San Pietro в Болонье, они стали свидетелями того, как из парадных дверей Муниципального оперного театра на улицу вдруг хлынула взбудораженная толпа. Составлявший им в тот вечер компанию журналист Коррадо Филиппини сходил узнать, в чем дело, и вернулся крайне встревоженным. Дирижер Артуро Тосканини не стал исполнять в качестве увертюры официальный гимн Национальной фашистской партии “Giovinezza”[183], нарушив тем самым действовавшее предписание. Присутствовавший в ложе министр из кабинета Муссолини был настолько взбешен этим демонстративным актом неповиновения, что приказал мордоворотам из личной охраны проучить пожилого маэстро. Те все исполнили как по нотам: обступили Тосканини на выходе из театра и избили до потери сознания.[184] Рене прожил в Италии достаточно долго, чтобы в полной мере прочувствовать все прелести жизни под властью напыщенных фашистов, но до этого случая все-таки склонен был считать их достаточно безобидными шутами. Лишь жестокое избиение Тосканини открыло ему глаза на то, что собою представляют чернорубашечники в реальном свете.[185]

Нацистская же разновидность этой оголтелой людской породы отличалась агрессивным антисемитизмом. Во французской национальной культуре имелись и собственные глубоко укоренившиеся традиции антисемитизма, особенно ярко высветившиеся в ходе судебных слушаний по откровенно сфабрикованному делу капитана штаба французской армии Альфреда Дрейфуса. В 1895 году присяжные вопреки здравому смыслу признали тезку отца Рене виновным в продаже немцам сведений, составляющих военную тайну. Хотя само «дело Дрейфуса» к 1930-м годам давно кануло в лету, предвзятое отношение к немногочисленной еврейской диаспоре с тех пор сделалось сохранилось.[186] Во Франции один иезуит писал, что «антисемитизм – суть установление свыше, пусть и латентное, но универсальное». Историк Ойген Вебер[187] добавлял: «Даже и не нужно было думать о них дурно, чтобы просто инстинктивно их сторониться и, само собой, не допускать самой мысли о том, чтобы ваши отпрыски с ними породнились». Евреи даже и с французскими паспортами так и оставались «инородцами» в глазах массы «коренных» французов.[188]

Несмотря на весь этот якобы глубоко укоренившийся во Франции антисемитизм и даже будучи по нелепому стечению обстоятельств однофамильцем самой знаменитой его жертвы (с капитаном Дрейфусом у него не было никакого родства), сам Рене с предвзятым отношением к себе по большому счету даже и не сталкивался. Рос он в Ницце в тесно сплоченном добрососедском сообществе. Отец его, хотя и был родом из консервативной еврейской семьи, сам синагогу не посещал. Рене в жизни не обзывали «жидом» или чем-то подобным. По матери был скорее католиком и воспитывался ею вместе с братом и сестрой вполне по-христиански. Впрочем, на Рене с детства ни та, ни другая религия ни малейшего впечатления не производила, и он, вероятно, назвал бы себя атеистом, если бы кто-то надоумил его задуматься о том, какую веру он исповедует. До сих пор в гоночной карьере Дрейфуса корни никак не влияли на его перспективы, и он даже не подозревал, что вскоре могут очень даже повлиять.[189]

«Они чуют опасность, – писал в те годы один французский эссеист о своих еврейских соотечественниках, – но предпочитают прятать головы в песок».[190] – Рене как раз и был из этого числа: он с головой погрузился в автоспорт.

Германию, как источник смертельной опасности для себя лично, он воспринимал разве что на трассе, где немцы вдруг стали задавать устрашающие темпы бесконечной погони за всевозрастающими скоростями. 10 сентября они с Мео Костантини за ланчем в заводском буфете в Мольсайме слушали трансляцию из Монцы, куда сами не поехали. Там как раз шли «разогревы»[191].

Национальный автодром в Монце к северу от Милана представлял собой сверхскоростной овал и уже успел снискать себе репутацию «кольца смерти».

Вдруг комментатор умолк на полуслове. Рене подумал, что пропал сигнал трансляции; в эфире и до того без конца трещали статические разряды. Костантини же сразу понял, что там катастрофа. Вскоре из Монцы звонят по телефону и сообщают о страшной аварии на южном вираже.[192] Джузеппе Кампари потерял управление, его Alfa Romeo P3 занесло влево и как из катапульты вышвырнуло за высокий борт крутого виража. Горячо любимый местной публикой итальянец погиб мгновенно.

Пытаясь избежать столкновения с потерявшим управление прямо пер ед ним Кампари, Марио Борцаччини ударил по педали тормоза. Однако механики для снижения веса его Maserati сняли с нее передние тормоза, а для повышения скорости на не требующем резких маневров овале обули ее в резину с гладким протектором. Шансов у него не было. Машина кубарем перелетела через бетонный отбойник, а выброшенный из кабины Марио получил перелом позвоночника при ударе об дерево и вскоре скончался в больнице.

Несмотря на протесты с требованием остановить заезды, организаторы провели и третий «разогрев», и финальную гонку. На восьмом кругу лидировавший граф Станислав Чайковский вылетел за борт виража и был придавлен своей Bugatti, которая еще и загорелась. Смельчаки из числа зрителей пытались его спасти, но выяснилось, что огонь ему уже не повредит: гонщик погиб мгновенно от черепно-мозговой травмы.[193]

На следующий день Бенито Муссолини возложил цветы к наскоро возведенному в Монце мемориалу в память о трех многократных победителях различных Гран-при. Итальянский лидер был горячим любителем всякого спорта, включая автомобильный. В 1928 году подконтрольный его фашистскому правительству банк выкупил бедствующий миланский автозавод Alfa Romeo у его основателя Николы Ромео. И теперь у Муссолини была целая армада собственных «Альф» с командой первоклассных гонщиков, которые им щедро субсидировались, в том числе и посредством размещения госзаказов на авиационные двигатели и военную технику. Собственно, именно дуче[194] и выдумал такую модель государственной поддержки автоспорта, а Гитлер ее лишь скопировал.[195]

Если поначалу у кого-то еще оставались сомнения на предмет того, кто в реальности рулит командой Alfa Romeo, события двухлетней давности на той же трассе в Монце сняли последние вопросы. 23 мая 1931 года на тренировке перед Гран-при Италии вылетел с трассы и убился об дерево Луиджи Арканджели на Alfa Romeo Tipo A. Его товарищи по команде хотели сняться с состязаний в знак траура по «Льву из Романьи», но Муссолини жестко пресек это проявление сентиментальности: «Всем стартовать – и победить!» – безапелляционно приказал он гонщикам[196].[197]

И вот еще три жизни положены на алтарь безумной гонки за победой, безутешные вдовы в черных вуалях рыдают на похоронах, а журналисты описывают все это как «проводы старой гвардии в последний путь» и «страшнейшую катастрофу в истории автогонок».[198]

Ближе всего из погибших Рене знал графа Чайковского, и гибель Станислава стала для него глубочайшим потрясением. Чайковский был веселым и щедрым бонвиваном, играл в гольф не хуже, чем пилотировал авто, и часто составлял Дрейфусу компанию в разъездах. На следующей неделе Рене присутствовал на похоронах друга. Хоронили Станислава в закрытом гробу, задрапированном государственными флагами Франции и Италии и увенчанном обугленным рулевым колесом последней в его жизни машины.[199] От этого зрелища Рене сделалось не по себе.

Слушал радиотрансляцию той гонки и Руди Караччола – лежа с по-прежнему загипсованной правой ногой, но теперь уже в похожей на келью отдельной палате Ортопедического института им. Риццоли, разместившегося в постройках старинного монастыря на склоне горы к югу от Болоньи. Директор института профессор Витторио Путти считался тогда лучшим в Италии хирургом-ортопедом.

Последние пять месяцев Руди провел, практически не вставая с койки. Занять себя ему было решительно нечем, если не считать игру в карты с Шарли и изучение смены красок в пейзаже за окном кельи. Так что, он, естественно, не пропускал ни единой радиотрансляции с гонок. В разгар сезона Луи Широн принял приглашение присоединиться к частной конюшне Энцо Феррари. Alfa Romeo решила отказаться от собственной заводской команды и передала свои машины в Scuderia Ferrari. За рулем так хорошо знакомой Руди monoposto Alfa Romeo P3, но украшенной теперь вздыбленным конем – эмблемой Ferrari, которая скоро прославится на весь мир, – Широн выиграл уже три гонки, включая Гран-при Испании. Невыносимой душевной мукой для Руди было осознавать, какие возможности проходят мимо него. Ему решительно хотелось обратно в гонки – и ничего более!

Перспективы и сроки восстановления, однако, по-прежнему оставались неясными. После каждого осмотра его ноги доктор Путти на все настойчивые вопросы Руди отвечал лишь одно: «Потерпите, милейший, и все срастется…»

Наконец в конце сентября Путти снял гипс и отправил Руди на рентген, однако и тут его надежды на скорое завершение долгих мучений не сбылись: вечером Путти объявил, что без гипсовой повязки ему пока что не обойтись, и снова загипсовал ногу Руди. Вторично гипс сняли лишь во второй половине октября. Руди попытался было ходить на костылях, но ничего из этого не вышло: слишком больно. Рентген показал, что проблема в неправильно срастающейся хрящевой ткани. На всякий случай в присутствии Шарли доктор Путти настоятельно порекомендовал хирургическую операцию по исправлению этого ортопедического дефекта. Руди отказался наотрез. Он был убежден, что главное для него – поскорее встать на ноги. А тут – операция, а после нее снова гипс на долгие месяцы, – это же немыслимо!

– Но ты же по-всякому больше не сможешь гоняться! – воскликнула Шарли. Для Руди это прозвучало как гром среди ясного неба. Ему с самого Монако никто не отваживался сказать, что раздробленная бедренная кость означает конец карьере. Что с того, что правая нога у него теперь короче левой на пять сантиметров, думал он, как-нибудь наловчусь водить и так. Тут Путти окончательно добил Руди заявлением, что ему не о гонках нужно думать, а о том, чтобы хоть когда-нибудь начать ходить без посторонней помощи. Внутри у него все вдруг как-то оборвалось, и все тело Руди сковал леденящий ужас.

А Шарли все увещевала его рассказами о том, что в жизни есть масса других интересных и важных вещей, что они будут счастливы вместе и без гонок. Он жестом велел ей замолчать.

– Никакой операции! Понятно? – безапелляционно заявил он Путти. Однако на еще одно возвращение ноги в гипсовую могилу все-таки согласился, но лишь на условии незамедлительной выписки после этого из институтской больницы.

Они перебрались к друзьям в Лугано. В перерывах между отдыхом за созерцанием швейцарских красот с террасы над озером Руди старался каждый раз чуть дольше выдерживать на ногах. Даже на двух костылях каждый мах правой голенью отдавался острейшей болью в бедре. Шарли шагала рядом, страхуя его от возможного падения.

В середине ноября приехал его проведать Нойбауэр. Руди встретил гостя в широких брюках, скрывающих гипс. Начальник команды Mercedes крепко обнял его, и они удалились на террасу обсудить перспективы. Руди чувствовал, что каждое его движение, каждый жест и гримаса придирчиво изучаются.

Альфред Нойбауэр, как водится, перешел сразу к делу. Гитлер гарантировал Daimler-Benz финансирование разработки новой гоночной машины к сезону 1934 года. Пока что в команду подписали Браухича и чемпиона Италии Луиджи Фаджоли.

– Ну а ты как? Сможешь начать гоняться по весне? Ты нам нужен.

– Без вопросов, смогу конечно, – не сморгнув ответил Руди и тут же нагло поинтересовался суммой контракта.

Нойбауэр от вопроса о деньгах отмахнулся, сказав только, что это они обсудят в Штутгарте, куда Руди нужно будет прибыть в январе. После этого они мило посидели, беседуя о чем угодно, но только не о том, что за машину разрабатывает концерн, и тем более не затрагивая вопроса о том, как им относиться к спонсору, ухитрившемуся за считанные месяцы захватить абсолютную и ничем не ограниченную власть. Это не их мир и не их проблемы. Главное, у команды Mercedes есть господдержка, – вот пусть и дальше будет.

Нойбауэр вернулся в Германию, откуда до Руди вскоре дошли от друзей слухи о том, что начальник команды якобы доложил Кисселю, что шансов на восстановление Руди мало и лучше подыскать вместо него кого-нибудь поздоровее и помоложе.

Гипс сняли в декабре. День за днем Руди по чуть-чуть наращивал дистанцию своих прогулок, в ходе которых опирался одной рукой на трость, а другой на Шарли. Сил он понемногу набирался, но из-за короткой правой ноги едва ковылял, и к тому же боль в бедре никак не желала униматься.

В первой половине января 1934 года Руди отправился в Штутгарт в сопровождении Шарли, успевшей смириться с мыслью о возвращении мужа в гонки. Руди настоял на встрече с Кисселем и заявил тому, что вполне здоров для гонок. Гендиректор Daimler-Benz ему на слово не поверил, но пообещал устроить вечером встречу с Нойбауэром для более детального обсуждения перспектив.

Нойбауэр пришел к Руди прямо в номер отеля Graf Zeppelin.

– Здоров и готов, значит? – спросил он.

Как и в кабинете у Кисселя, Руди, как мог, скрывал хромоту и, превозмогая боль, изображал на лице безмятежную улыбку:

– Клянусь, что готов.

Нойбауэр напомнил ему о том, что за одну гонку приходится тысячи раз жать на педали, а это требует сильных и крепких ног.

– Где гарантия, что у тебя там что-нибудь не надломится на полпути?

– Да скорее ваша новая машина «надломится»! За этим следите! – не выдержав, вспылила Шарли.

Наконец, Нойбауэр пошел на компромисс. В мае, когда новая машина будет готова к тестовым заездам, Руди примет участие в ее обкатке. Так они вместе и пройдут проверку на годность к участию в соревнованиях. Покажут результат – будут взяты в команду.[200]

На следующий день Нойбауэр привез Руди на завод в Унтертюркхайме, чтобы показать новую машину. Миновав ряд гигантских цехов, они прибыли к маленькому ангару за высоченной оградой с колючей проволокой. Охранник тщательно проверил их удостоверения личности, прежде чем пропустить через проходную. У них на производстве все теперь делается под грифом «совершенно секретно», предупредил Нойбауэр. В цеху взору Руди впервые открылось, что за двигатель и шасси готовят на заводе Daimler-Benz к новому гоночному сезону под вывеской Mercedes-Benz W25.[201]

Идеология утвержденной на сезон-1934 формулы была предельно прямолинейна: раз заводские команды взяли курс на использование все более мощных и, как следствие, тяжелых двигателей, требующих, соответственно, более прочных и увесистых шасси, трансмиссий и подвески с рулевым управлением, чтобы все это не разваливалось на ходу, то давайте ограничим предельно допустимый вес машины 750 килограммами, – это и приведет к желаемому эффекту возвращения скоростей в разумные пределы. Однако доктор Ганс Нибель, главный конструктор концерна, переосмыслил это ограничение весьма оригинальным образом. В его понимании новая формула открывала возможность оснащать сверхмощными двигателями максимально облегченные шасси и ходовую часть, от которой требовалась лишь способность держать дорогу на безумной скорости и позволять гонщику рулить и тормозить в поворотах. Однако сформулировать такое решение куда проще, чем его реализовать. Как писал историк Ferrari Брок Йейтс, до той поры «гоночные машины, даже столь продвинутые как P3, были всего лишь грубо сделанными четырехколесными платформами для установки [тяжелых] двигателей».[202]

Прототип нового двигателя Mercedes объемом 3,3 л с наддувом, который Руди увидел на динамометрическом стенде, являл собой нечто близкое к абсолютному идеалу совершенства. Вроде бы ничего революционного в его конструкции не было, однако же ее выверенность и масса мелких усовершенствований обеспечивали мощность на 50 % выше, чем у Alfa Romeo P3.

Нибель к тому же сумел сопрячь это чудо моторостроения с усовершенствованным шасси, построенным, насколько это было возможно, из легких сплавов. W25 была одноместной, – у Mercedes такая компоновка применилась впервые, как и гидравлические тормоза. В конструкции применили независимую подвеску не только передних, но и задних колес, а также объединили в один узел коробку передач с дифференциалом передачи крутящего момента на задние полуоси. Заднее расположение КПП позволило, во-первых, улучшить развесовку по осям, а во-вторых, усадить водителя в кабину как можно ниже. Все вышеперечисленное обещало сделать W25 предельно устойчивой и буквально льнущей к дорожному полотну. При грамотных настройках она однозначно будет самой быстрой из когда-либо выезжавших на трассы Гран-при гоночных машин.

Как никогда мотивированный к скорейшему восстановлению Руди вернулся к себе в Арозу. Ясные зимние дни он проводил за принятием солнечных ванн для больной ноги. По вечерам же они с Шарли выбирались на прогулки по окрестностям, и с каждым разом он отваживался на все более дальние вылазки. С тем, что ходьба до конца жизни будет для него сопряжена с болевыми ощущениями, он уже свыкся. Теперь его больше волновал вопрос, хватит ли ему выносливости выдерживать многочасовые заезды на сотни километров в тесном кокпите W25.[203]

2 февраля Шарли отправилась кататься на горных лыжах в компании друзей. Она, собственно, не особо этого и хотела, но Руди настоял, что ей лучше принять приглашение и как следует развеяться после десяти месяцев непрерывного ухода за ним, травмированным. Ближе к вечеру он проковылял вниз по заснеженному склону к станции, чтобы встретить ее с поезда. Ни она, ни кто-либо из ее компании к обещанному времени не прибыли, – и он вернулся домой один.

Солнце зашло, а Шарли все не было. Руди сидел в шале с погашенным светом, чтобы издали рассмотреть ее силуэт в начале подъема. Ровно в десять вечера вместо Шарли появился гид их лыжного тура. От одного его вида в дверях Руди стал белее снега. И слова не заставили себя ждать: «Там лавина пошла… Шарли не могла не видеть… Ей бы тормознуть, переждать, а она рванула вперед, думала проскочить… Друзья говорят, у нее было слабое сердце, – вы не знали? вот и не выдержало…»

Шарли погибла.

Без нее и без гонок в жизни у него не оставалось ровным счетом ничего.[204]

В цеху завода Delahaye звонко пели молотки, басисто рокотали станки, сердито шипел сжатый воздух. Запахи металлической стружки, бензина, масла, лака и едкого мужского пота смешивались в непередаваемое амбре. Мимо рабочих по направлению к кабинету Шарля Вайффенбаха решительной походкой прошествовала Люси Шелл. Внутри у нее все кипело. Мало того, что фирма не поставила ей в оговоренный срок заказанную Delahaye Type 134 и тем самым лишила ее возможности выйти в январе 1934 года на старт Ралли Монте-Карло, так этот «мсье Шарль», оказывается, выставил туда на предложенной лично ею и построенной-таки гибридной модификации собственного заводского гонщика Альбера Перро, а тот занял позорное 24-е место среди 114 участников.[205]

Потому и занял, миролюбиво объяснил «мсье Шарль», что это был экспериментальный и не готовый к серьезным состязаниям экземпляр, и тут же еще больше взбесил Люси, сообщив, что параллельно «экспериментирует» и с аналогичной доводкой модели 138 Special и уже́ поставил их две штуки – мадемуазель Гонно и мадам Нено – для участия в предстоящем сугубо женском ралли Париж – Сен-Рафаэль.

– Эти дамы – давние постоянные клиентки Delahaye, – пояснил мсье Шарль. – Вы, конечно же, должны меня понять.

Люси входить в его положение не пожелала, вытребовала свою Delahaye 134 «как есть» – и обыграла на ней обеих соперниц на более мощных 138 Special в этом женском ралли, заняв общее четвертое место.[206]

Пока Люси воевала с мсье Шарлем, газетные заголовки все больше напоминали хронику погружения Франции в хаос. В правительстве – кавардак, премьер-министры меняются как перчатки, а их кабинеты перетасовываются как колоды карт чуть ли не ежемесячно. Перед самым Сен-Рафаэлем ультраправый сброд схлестнулся с полицией прямо на площади Согласия. Писали даже, что назревает фашистский путч. Результат подавления протеста – пятнадцать убитых и сотни раненых.[207] «Похоже, что Франция не способна привести свою социально-политическую систему в соответствие с требованиями современности», – писала New York Herald Tribune.[208]

Будучи весьма состоятельной, Люси могла бы всецело предаваться гонкам, но ее тревожила судьба Франции, рисковавшей вот-вот лишиться места в ряду великих наций. Будучи полуфранцуженкой-полуамериканкой, бо́льшую часть своей взрослой жизни Люси так или иначе провела в Париже и его окрестностях. Именно в Париже служила она медсестрой в годы Первой мировой вой ны. Именно во Франции родились ее дети, и французский язык был для них, как и для нее, не менее родным, чем английский. Люси считала, что Франция должна найти в себе силы твердо противостоять обнаглевшей фашисткой Германии, но при всей ее природной самоуверенности она понимала, что это зависит уж никак не от нее. Вот Люси и перенаправила всю свою недюжинную энергию на то, чтобы состязаться на равных с мужчинами в ее любимом автоспорте, где те с какой-то стати привыкли доминировать.

В то время как в Америке женщины успели добиться даже права голоса на выборах, во Франции их права были по-прежнему ущемлены. Образ раскованной эмансипе в мини-юбке и со стянутыми в пучок волосами, занятой любимым делом, был скорее красивым мифом. Печальная реальность же была такова, что свободная любовь приравнивалась к проституции, аборты оставались под запретом, а средств контрацепции было не достать днем с огнем. На самом деле, от женщин ожидали лишь плодовитости, исправной работы по дому и покорности воле мужа или родителей. Считалось, что работать за деньги добропорядочным француженкам не к лицу, зато их выступление в роли dames de charité[209] всячески приветствовалось. И Люси приходилось день за днем упорно отстаивать свое право не подчинять свою жизнь этой унылой модели благопристойного в понимании французов женского существования.

В автоспорте же Люси приходилось бороться против такого засилья мужчин, какого и в описанном выше маскулинном французском обществе давно уже не наблюдалось, ведь автоспорт был замкнутым миром в себе и был всецело пропитан застарелым сексизмом. Да что там, если одну из первых в мире автогонщиц – француженку Камиль дю Гаст – на родине ухитрялись не допускать до некоторых соревнований, прямо указывая в качестве причины отказа “excitabilité feminine”[210].[211] Устроители проводили немыслимо долгие часы за обсуждениями, во что этих первых гонщиц обязать одеваться (дабы, чего доброго, не осрамились и не убились всем на смех задутыми на голову подолами юбок), вместо того, чтобы обращать внимание на их спортивные достижения. Ко времени прихода в автоспорт Люси отношение к женщинам там мало изменилось: считалось, что им не место не только в гонках, но и просто за рулем. В «серьезном» толстом журнале La Vie Automobile[212] прямо так и писали, что женщина – «существо слабое и хрупкое по определению, а потому и плохо приспособленное к производству мышечных усилий», требующихся для запуска двигателя, торможения и руления, не говоря уже о замене покрышек.[213] В редакционной статье из другого журнала заявлялось, что женщины по сути безразличны к мощи или маневренности автомобиля; «все свое внимание они уделяют лишь эстетическому фактору».[214] Королевы скорости, такие как Элизабет Юнек[215], блиставшая в 1920-х годах в гонках на выносливость по дорогам общего пользования, включая сложнейшую сицилийскую Targa Florio, своими результатами выставляли на посмешище самих авторов подобных заявлений в духе мужского шовинизма. Однако же до многих гонок женщин по-прежнему не допускали. До части других допускали лишь в составе смешанного экипажа. В гонках серии Гран-при можно найти лишь единичные случаи участия женщин, а уж в заводские команды их не брали принципиально.

Да и коллеги-мужчины относились к автогонщицам, мягко говоря, снисходительно и редко отдавали должное их мастерству. Один, рассказывают, шутил: «Они за нами волочатся по трассе, мы за ними – по жизни».[216] Обходя женщин-соперниц на круг, Луи Широн всенепременно посылал им воздушные поцелуи. Все, что Люси могла противопоставить этой вопиющей предвзятости, преследовавшей ее в любом присутствии на любых соревнованиях, это высочайший профессионализм, решительность, и нахальная целеустремленность.

После победы на трассе Париж – Сен-Рафаэль она снова наведалась на Банкирскую. На этот раз Люси миндальничать не стала и с порога потребовала собственную Delahaye 138 Special для участия в ралли Париж – Ницца, чтобы доказать всем, что она «лучшая в стране из всех раллистов на Delahaye» – мужчин и женщин. Вайффенбах согласился, отчасти из расчета использовать ее победы для рекламы новой линейки своих авто, отчасти из личной симпатии к Люси Шелл. Нравились ему ее неуступчивость, боевитость и настырность – качества, которыми она напоминала ему себя самого.

В субботу 24 марта Люси прибыла к старту ралли Париж – Ницца. Для начала ей вместе с пятью другими «королевами скорости» (при сорока́ участниках) устроили фотосессию для газет и журналов, выстроив рука об руку на фоне их авто. В модной шляпке набекрень, черной приталенной кожанке на молнии под горло и на высоких каблуках Люси выглядит на этих снимках так, будто попала в эту компании по ошибке, ненароком загуляв сюда с Елисейских полей после обхода модных салонов в поисках последних новинок весеннего сезона. Тем не менее после позирования она быстро переоделась в гоночный комбинезон.

Ралли Париж – Ницца соотносилось по своим характеристикам с Ралли Монте-Карло примерно так же, как десятиборье с изнурительным марафоном. Его, собственно, и задумали в 1922 году в качестве рекламного автопробега со смакованием легкости, скорости, приемистости, послушности, сцепления с шоссе, безотказности тормозов и прочих небывалых качеств заявленных к участию автомобилей – ну и, само собой, способности гонщиков использовать эти качества имеющейся в их распоряжении техники, чтобы и себя показать во всей красе.

Ранним воскресным утром Люси ушла со старта в глухой туман, который вскоре развеялся, и взяла курс на расположенный в 750 км к югу Марсель. По дороге она несколько раз попадала под дождь, но благополучно добралась до этого портового города засветло и задолго до истечения контрольного времени.

Утром в понедельник она показала третий результат в километровом заезде на время вверх по бульвару Мишле, после чего проделала 200 км до Ниццы вдоль моря, снова уложившись в график. Там во второй половине дня она показала восьмой результат в состязании на время прохождения 500 м с разгона и прошла тесты на точность руления и торможения практически без штрафных баллов.

Последним номером программы ралли Париж – Ницца был заезд в гору до Ла-Тюрби, и на этой трассе Люси прямо со старта принялась вжимать педаль газа в пол, будто ее вовсе не касается грозное предостережение, высеченное для всех гонщиков в камне при входе в первый же закрытый поворот. Именно там 1 апреля 1903 года расстался с жизнью один из пионеров автогонок граф Элиот Зборовски. Зацепившись манжетой рукава за рукоять газа (тогда еще не использовался педальный привод), граф на своем «Мерседесе» врезался в грубо отесанную скалу с такой силой, что, если верить одной из газет того времени, «голова его скрылась в грудной клетке».[217]

Счастливо миновав ставший роковым для Зборовски изгиб серпантина, Люси преодолела самый крутой участок подъема – и ринулась дальше вверх. Идущая сквозь строй желтых, как подсолнухи, вилл и зеленых пальм дорога вела на север, прочь от моря плавными S-образными извивами, чередующимися с затяжными подъемами по прямой – и была будто специально создана для того, чтобы выжимать максимум возможного из ее 138 Special. Трасса снова пошла круто вверх после поворота на восток, ведущему к финишу по дальней стороне ущелья относительно городка Эз, орлиным гнездом высящегося на скалистом утесе над морем. Увы, у Люси не было ни мгновения на то, чтобы любоваться горными красотами. Финишировала она с десятым результатом, пройдя весь серпантин за 5:26,6.

Не заявленный на ралли Рене Дрейфус принимал участие только в заезде в гору – и победил с новым рекордом трассы, пройдя ее за три минуты сорок пять секунд и вернув себе звание «короля Ла-Тюрби», отобранное у него за год до этого Жаном-Пьером Вимиллем. Эту победу он одержал на полноприводной Bugatti с двигателем объемом 4,9 л, о которой один журналист писал, что это авто ведет себя на трассе «как пьяный дебошир в баре».[218]

Вечером в Автоклубе Ниццы состоялось чествование победителей как всего ралли, так и местной горной гонки. Люси заняла восьмое место в общем зачете среди всех участников ралли, первое в своем классе двигателей и, естественно, первое среди женщин, за что ей дополнительно вручили Le Coupe des Dames[219]. Ее «восхитительной виртуозности вождения» пели не меньше дифирамбов, чем «совершенству» Delahaye 138 Special. Рядом с нею перед собравшейся в банкетном зале публикой стоял Рене с только что врученным ему кубком победителя Ла-Тюрби.[220]

Лично знакомы они до этого не были, хотя и были друг о друге наслышаны. Вращаясь в общих гонщицких кругах, Рене и Люси, однако, впервые оказались в составе участников одного и того же состязания. Зато Рене был немного знако́м с ее сыновьями, которые, похоже, не пропускали ни одной гонки, где, пользуясь авторитетом матери, пробирались к са́мой трассе, а то и к боксам, откуда их непременно шуганули бы, не будь они Шеллами.

Двум гонщикам всегда есть, о чем поговорить, и они наверняка обсудили и хитрости трассы Ницца – Ла-Тюрби, и специфику гонки не против соперников, а один на один с секундомером. Люси не могла не похвастаться Рене своей редкостной Delahaye 138, а он не рассказать ей о том, что его Bugatti хороша всем кроме того, что руль у нее настолько тугой, что на горном серпантине начинает казаться, что руки отвалятся раньше, чем доберешься до финиша. Ни он, ни она понятия не имели, что в один прекрасный день им доведется праздновать совместную победу – и не в ралли или гонках в гору, а на самой престижной в автоспорте арене Гран-при. Пока же Люси была просто несказанно рада тому, что получила наконец-то Delahaye своей мечты.

Шесть недель спустя, 8 мая, на автодром Монлери выкатилось новое творение Жана Франсуа с крупной надписью DELAHAYE вдоль скругленной крышки капота. Молодой инженер взял за основу новой машины все ту же Delahaye 138 Special, но разогнал мощность 3,2-литрового двигателя за счет новой поршневой группы и других усовершенствований, а главное – поместил его в одноместный, аэродинамически обтекаемый алюминиевый корпус, похожий на фюзеляж истребителя и очертаниями, и кабиной пилота, работы известного carrossier[221] Жозефа Фигони. Окрашено это чудо техники было в красно-бело-синие цвета французского триколора, и предназначалось по распоряжению мсье Шарля специально для установления рекордов скорости в целях газетной рекламы продукции компании.

Гигантская бетонная чаша автодрома Монлери на покрытом пышной растительностью холме километрах в двадцати к югу от Парижа при дороге на Орлеан была любимым местом покушения на рекорды скорости. Машины могли там гоняться круглосуточно, поскольку рельеф местности надежно ограждал окрестных жителей от истошного визга двигателей. Построен он был в 1924 году на деньги французского промышленника и по совместительству владельца популярной газеты L’Aero-Sports Александра Ламблена. На следующей год гоночный овал был дополнен участком дорожной трассы, после чего Ламблен добился права принимать на Монлери участников Гран-при Франции.

Но Delahaye интересовал лишь сам автодром, где фирма собиралась отобрать у Renault поставленный их гонщиками месяцем ранее мировой рекорд дальности пробега за 48 часов – 8037 км (это как съездить из Лос-Анджелеса в Чарльстон, Южная Каролина, и обратно[222]) со средней скоростью 167 км/ ч.[223] Перро стартовал в 16:00 с полным баком (150 л) в хвостовой части в форме усеченного конуса: так, по расчету Франсуа, на заправку и смену гонщиков им понадобится заезжать раз в четыре часа. Помимо Перро в состав замахнувшейся на рекорд команды входили Марсель Дом и Арман Жиро́.

Через двенадцать часов машина продолжала гладко нарезать круги по овалу автодрома и успела за это время покрыть 2204 км со средней скоростью 183,7 км/ч, установив национальный рекорд для своего класса. Двигатель бесперебойно выдавал оптимальные 3800 об/мин. На пятнадцатом часу разболтался хомут крепления огромного бензобака, и он дал течь. Франсуа это не особо обеспокоило. У водителей был еще и резервный бак, хотя в дальнейшем и приходилось заезжать на дозаправку ежечасно. Вскоре Delahaye покорились и национальные рекорды на дистанциях в 3000 км и 5000 км. А затем сдался мировой рекорд расстояния, пройденного за 24 часа.

К полудню 10 мая машина продолжала все так непринужденно нарезать круги по треку, а гонщики – методично бить рекорд за рекордом. Мсье Шарль с кучей персонала Delahaye, тем временем, отмечали непрерывную череду успехов в кафе La Potinière при входе на главную трибуну. Тут в зале появился штатный хронометрист компании и, проскользнув через лабиринт круглых столиков, сообщил Вайффенбаху, что такими темпами не худо было бы, не останавливаясь на 48 часах, замахнуться еще и на мировой рекорд на дистанции в 10 000 км.

– А валяйте! – услышал он в ответ.

Смертельно уставший Франсуа слипающимися глазами проследил, как ровно в 16:00 мимо него в очередной раз проплыла его машина и отметил: рекорд мира – 8464 км за 48 часов со средней скоростью 176 км/ч – теперь их, и пусть теперь в Renault ломают голову, как отобрать его обратно. Уже́ за полночь трио наконец завершило прохождение дистанции в 10 000 км – и тоже с новым мировым рекордом. В общей же сложности гонщики Delahaye за эти двое с лишним суток побили четыре мировых и одиннадцать национальных рекордов на этой «помеси ломовика и гончей», оказавшейся на поверку настоящим генератором достижений по части скоростной выносливости.

После этого события Жан Франсуа не просто вырвался из тени, а, можно сказать, затмил прежнего главного конструктора Delahaye – многоопытного Амеде Варле, работавшего в фирме чуть ли не со дня ее основания. При этом биография у Франсуа была самой что ни на есть диковинной для выдающегося спеца по автомобилям. Родился и вырос он под Тулузой, в городке Ревель, славящемся мебельным производством, образование получил в университете, известном прежде всего подготовкой католических теологов, однако же к тридцати годам стал главным конструктором Beck Automotive в Лионе. От банкротства его продвинутые прототипы эту автомобилестроительную компанию не спасли, но зато ему было что предъявить помимо резюме при последующем устройстве на работу в Delahaye. Едва лишь Франсуа прибыл на Банкирскую на голом шасси без кузова, построенном в Лионе по его проекту, Вайффенбах без разговоров решил, что этот человек ему нужен и тут же принял его на работу. Вот только долгих десять лет после этого Франсуа ходил в подручных у Варле и вынужден был заниматься доводкой до ума его ретроградских идей.

Но это осталось в прошлом! На следующий же день по завершении сногсшибательного рекордного заезда Delahaye в L’Auto особо подчеркнули выдающуюся роль Франсуа, благодаря которому «старая французская фирма, всегда славившаяся безупречностью конструктивных решений, вернулась, наконец, и на поля спортивных сражений, – и сразу же всех нас очаровала».[224]

На праздновании рекордной серии в дилерском салоне Delahaye на Елисейских полях присутствовала, естественно, и Люси Шелл. А там старик Жорж Моран вовсю превозносил конструкторский гений Франсуа и подвиг трех гонщиков. А затем указал пальцем на выставленную на подиум Delahaye 138: «Нам все говорили, что наши машины недостаточно быстры. Вот, пожалуйста: быстрейшая в мире на сегодня!».[225]

Автоспорт в отсутствие Руди уверенно шел в наступление по всем фронтам, а сам он все еще разрабатывал искалеченную ногу в перерывах между сеансами физиотерапии. В конце мая 1934 года ему предстояло сесть за руль W25, а он едва способен был проковылять от стенки до стенки.

После похорон Шарли Руди наглухо заперся в своем швейцарском шале наедине с трофеями, полученными за былые победы. Совершенно опустошенный горем, он не находил в себе сил даже на то, чтобы хоть как-то следить за собой. Хорошо еще, что Луи с Бэби к нему ежедневно заглядывали и вытаскивали из шале на пешую прогулку. Выходить он соглашался только с наступлением темноты, чтобы никто не видел, как тяжело он хромает, опираясь на трость. Когда Луи отъезжал в Париж, Бэби составляла Руди компанию одна. Вконец измотавшись под наложенным на самого себя домашним арестом, Руди принял предложение Луи проехать символический круг почета на Гран-при Монако. Эта важнейшая гонка открывала первый сезон, проводящийся по новой формуле, однако ни одной немецкой машины на нее заявлено не было.

2 апреля перед стартом Руди под бурные аплодисменты публики сделал круг по до боли знакомой трассе на «Мерседесе» с открытым верхом. На полпути правая нога у него разболелась настолько, что дальше он с педалями газа и тормоза справлялся одной левой. Вернувшись к боксам, он застал участников гонки в сборе на стартовой решетке за прогревом двигателей. Опершись об машину, он обвел взглядом их лица: Широн, Нуволари, Варци, Дрейфус и еще двенадцать… До чего же больно отсутствовать среди них. И вскоре после старта Руди, не выдержав, отбыл с гонки.

«Мне необходимо было туда вернуться. <…> Иначе жизнь теряла смысл», – описывает он в мемуарах свои мысли и чувства по возвращении в Арозу. – «[В гонке] ты – воля, подчиняющая себе стального зверя; ты его разум; ты музыка в его ритме. И твой мозг работает столь же быстро и четко, как стальное сердце его мотора. Иначе зверь обратится в монстра, подчинит тебя себе и уничтожит. Мне было нужно ездить. Иного выбора у меня не было».[226]

Пока Руди готовился к возвращению, Ганс Нибель отрядил на испытания W25 фон Браухича и Эрнста Хенне. Первым ее опробовал Манфред – и не вписался в первый же поворот. Вторым за руль помятой серебристой машины сел Хенне – и разбил ее окончательно. Доработка дифференциала, отвечающего за распределение крутящего момента между колесами ведущей оси, решила проблему управляемости. После этого Браухич и Луиджи Фаджоли, заменивший слегка травмированного Хенне, полетели действительно, как стрелы, показывая потрясающее время.[227]

Руди приступил к тренировочным заездам 24 мая. На АФУС он прибыл к шести утра, специально попросив подготовить и выкатить ему W25 в такую рань, чтобы обойтись без прессы. Ведь ему предстояло сесть за руль гоночного автомобиля впервые после более чем годичного перерыва, – и мало ли чем все это кончится, опасался он.

Облаченная теперь в белый узкий алюминиевый корпус со скругленным скатом от подголовника к хвосту одноместная гоночная машина выглядела шустрой и юркой. Руди припарковал свой кабриолет рядом с W25, чтобы избавить себя от пытки ходьбой (и сомнениями в собственной готовности). Внешне он смотрелся точь-в-точь собою прежним – безупречным гонщиком в фирменном белом комбинезоне с шарфом на шее и в старых добрых кожаных гонщицких ботинках. Новым атрибутом была лишь трость в его правой руке. Он интуитивно чуял, что Нойбауэр с подручными придирчиво всматриваются в каждое его движение, пытаясь разгадать, не угасла ли звезда их самого яркого гонщика.

Пара механиков помогла Руди втиснуться в узкий кокпит, и бедро его от этого тут же разболелось. Кресло было пригнано по его прежним меркам, но педали газа и тормоза механики приподняли над полом с поправкой на его укоротившуюся ногу. Едва лишь Руди взялся за руль, штатный фотограф успел снять его в профиль, прежде чем дал себя отогнать прочь.

Руди опустил очки со лба и сигнализировал указательным пальцем: механик, заводи! От ревербераций взревевшего мотора сердцебиение у него сразу же привычно участилось: он снова был в своей тарелке. Помощники расступились.

Он включил первую передачу и с облегчением выехал на трек, где выиграл первое в своей карьере Гран-при. Вылетая обратно на прямую перед боксами из северной петли, Руди едва удержался от того, чтобы победно вскинуть в воздух руку со сжатым кулаком в ознаменование величайшего в своей жизни триумфа: он снова в гонках!

С каждым кругом он наращивал скорость, и его наддувный двигатель визжал все пронзительнее. К четвертому кругу деревья вдоль трассы слились в сплошную размытую полосу. Машина была до умопомрачения быстрой – и безмерно мощной.[228]

Один пилот сравнил езду на Mercedes W25 с вождением по льду. Сто́ит чуть излишне надавить на газ, чуть небрежней повернуть руль, и машина тут же без предупреждения срывается кружить хвостом или вовсе вылетает с трассы.[229] Значит, своего великого мастерства Руди не растерял, раз с первого же заезда освоился со столь норовистой техникой.

После восьмого круга Нойбауэр флагом зазвал Руди в боксы. Прежде чем Руди успел обсудить с ним, хорошо ли все прошло, к машине подскочил какой-то репортер из числа немногих ранних жаворонков и принялся его поздравлять:

– Вы на последнем кругу выжали 235 [км/ч]! Это намного быстрее всех вчерашних!

– Вот и отлично, – коротко ответил Руди. И не надо никому знать, что он сам поражен собственной прыти. И не надо никому знать, какой адской боли в ноге ему эта прыть стоила.

А затем Нойбауэр официально пригласил его в команду. Однако для этого – помимо только что показанного результата – Руди предстояло выполнить и второе обязательное требование – поступить на службу в Национал-социалистический мотомеханизированный корпус (NSKK), военизированную организацию нацистской партии, нечто вроде моторизованных отрядов SS, как понял Руди. И он туда вступил перед тем, как начать гоночный сезон 1934 года.[230]

1 июля одноместная Delahaye 138 с кузовом работы Фигони снова появилась на треке автодрома Монлери, но на этот раз двигалась она неспешно – в парадной колонне выдающихся автомобилей-рекордсменов, выкаченной устроителями для разогрева 80 000 зрителей перед началом главного события дня – Гран-при Франции. Поклонники приехали из Парижа по адскому пеклу наблюдать «мать всех гонок». Хроники Motorsport описали прибытие этих орд: «…кто на ветхих колымагах, проседающих под человеческим весом, кто в битком набитых по самую заднюю площадку автобусах, а кто и на царственных Hispano-[Suiza] или Rolls-[Royce]». По дороге от шоссе наверх к автодрому они вливались в толпу пешеходов, и все стекались туда с запасами провианта на долгий гоночный день. Участие впервые в том году выехавших за рубеж серебристых немецких машин сулило эпическую битву между ними и французами с итальянцами.[231]

Из громкоговорителей на мачтах над Монлери раскатисто объявлялись имена гонщиков, выруливающих на стартовую решетку. Рене Дрейфус, выехав туда на своей Bugatti T59, попал в окружение машин команд Mercedes и Auto Union, задрапированных флагами со свастиками. За зиму Рене усвоил из газетных отчетов, что немцы нацелены на победу в предстоящем сезоне 1934 года и не жалеют средств на достижение этой цели. В L’Auto один журналист описывал «странного силуэта» новую машину Auto Union, которую испытывали на Нюрбургринге, и сообщал, что она обещает стать «впечатляющим конкурентом».[232] Как выяснилось, это было еще мягко сказано.

P-Wagen (сокращение от «машина Порше») была представлена изумленной публике ранней весной на трассе АФУС. Для лучшей управляемости конструкторы Порше пошли нестандартным для того времени путем и разместили двигатель V16 позади смещенного ближе к носу кокпита. Ганс Штук уже поставил на этом обтекаемом метеоре три мировых рекорда, разогнав его до 270 км/ч.[233]

Сказочные слухи ходили и о новых Mercedes-Benz. В Motorsport пересказывали с чужих слов, что на зимних испытаниях в Монце скорости ими демонстрировались «доселе невиданные». Также свидетели тех заездов сообщали, что «душераздирающая нота их труб еще пронзительнее, чем знаменитый визг SSK на перегазовках».[234]

Как позже писал Рене, было ясно, что немецкий канцлер «вознамерился сделать машины своей страны лучшими по всем статьям – мощнейшими, быстрейшими, самыми-самыми во всем».[235] А вот об Этторе Бугатти Рене подобного сказать не мог. Le Patron посвятил межсезонье строительству экзотической «автомотрисы» – 107-местного обтекаемого самоходного железнодорожного вагона с четырьмя двигателями объемом 13 л каждый, который разгонялся до такой скорости, что стекла на станциях разлетались вдребезги при его появлении. Что до новой формулы, то подготовленная им двухместная Bugatti Type 59 была, конечно, красавицей с колесами на тонких спицах и классической радиаторной решеткой в форме подковы, но, увы, плохо управляемой и с то и дело вылетающими передачами. В ответ на эти жалобы Бугатти ответил Рене по-простому: «М-да, плохо дело. Придется тебе как-то приноравливаться».[236]

Еще труднее было управлять такой Bugatti на комбинированной трассе, включающей дорожный участок и петлю с разворотом по автодрому Монлери, которую Луи Широн метко назвал «по-научному спроектированным сочетанием всех мыслимых видов углов, изгибов, бугров и впадин, какие только можно сыскать на обычных дорогах, в придачу к скоростному бетонному овалу с крутым наклонным виражом, но при этом тоже ужасно ухабистым».[237] В ходе практики Рене удостоверился в полном превосходстве немецких автомобилей на этой трассе протяженностью 12,5 км. Они и со старта уходили шустрее, и на прямых шли быстрее, и дорогу держали лучше других, и в повороты входили на немыслимых скоростях благодаря независимой подвеске всех четырех колес.

Особенно революционными из-за смещенной вперед кабины выглядели машины Auto Union, но и «мерседесы» не уступали им в стремительной обтекаемости линий, так что обе немецкие машины одним своим видом свидетельствовали о том, что являются стремительным прорывом в будущее. И до блеска отшлифованные алюминиевые кузова вместо привычной для немцев белой покраски лишь подчеркивали футуризм двух этих произведений инженерного искусства, которые вскоре окрестят «серебряными стрелами». И Рене был далеко не одинок в своей мысли о том, что его Bugatti на фоне немок смотрится на стартовой решетке Монлери антикварной рухлядью.[238]

Германские пилоты и сами не стеснялись громко озвучивать свои притязания на победу. Накануне старта Манфред фон Браухич пообещал репортерам: «Завтра мы победим просто потому, что мы – сильнейшая команда».[239] Понятно, что под «мы» как всегда нагло-самоуверенный Манфред имел в виду лично себя, но спортивные журналисты с острым любопытством ожидали возвращения в гонки Руди Караччолы и не спешили списывать его со счетов, оценивая шансы гонщиков на победу в Гран-при Франции.

В чем все были единодушны, так это в прогнозе, что победу одержит кто-то из команд Auto Union или Mercedes, и кубок победителя отправится в Германию, все более превращающуюся в беспощадную нацистскую машину.

Первые полосы всех воскресных газет были посвящены отнюдь не Гран-при, а совсем другой истории. «День кровавых репрессий» гласил заголовок передовицы Le Matin. О деталях были известно мало, но само присутствие на улицах Берлина и Мюнхена полчищ вооруженных военных «указывало на серьезность ситуации».[240] Оттуда телеграфировали, что Эрнст Рем, главарь головорезов-коричневорубашечников из штурмовых отрядов СА – нацистской военизированной организации, по сути приведшей Гитлера к власти, – арестован; генерал Курт фон Шлейхер, предшественник Гитлера на посту рейхсканцлера, убит при задержании; а в целом счет арестованных, убитых и покончивших с собой идет на сотни. Гитлер, очевидно, затеял окончательную расправу над оппозицией, включая внутрипартийную. Впоследствии эта спецоперация получила у историков выразительное название «Ночь длинных ножей».[241]

Понятные опасения членов команд Mercedes и Auto Union относительно творящегося у них на родине вслух, естественно, никто не озвучивал. Совершенно непонятно было, кого именно там хватает Гитлер… а главное – почему и за что? Тем не менее, как позже писал Манфред, несмотря на «тревожные новости, его желание всех обогнать затмевало все прочее».[242] Аналогичные чувства, надо полагать, испытывал и Руди: политика политикой, а ему предстоит гонка.

Взревели двигатели. У гонщиков всякие мысли из головы вынесло «воем банши», как охарактеризовал звучание нагнетателей «самой шумной на земле машины» Mercedes W25 один журналист Autocar.[243] Водители самих «Мерседесов» теперь садились за руль, затыкая уши ватой, чтобы не оглохнуть. После отмашки стартового флага разноцветная кавалькада с ревом промчалась по огороженной низкими барьерами стартовой прямой и через узкий выезд с автодрома вылетела на дорожный участок трассы.

К расположенному к западу от автодрома дальнему развороту Руди пришел первым. Колеса машин обеих немецких команд цеплялись за дорожное полотно, будто клеем намазанные, и пилоты Mercedes и Auto Union гладко и стремительно проходили самые крутые повороты, в то время как их соперников то и дело заносило и подбрасывало на ухабах.

Тем не менее, на овальную чашу первым во главе гонки вернулся Широн на алой Alfa Romeo P3. По преимуществу французская толпа приветствовала его с трибун восторженной какофонией. Вторым шел его товарищ по команде Ferrari Акилле Варци, третьим – Руди. Рене завершил первый круг на восьмой позиции.

Через некоторое время техника перестала выдерживать бешеный темп гонки, заданный лидерами, проходившими круги со средней скоростью за 150 км/ч. Первым на исходе первого часа гонки сломался один из P-Wagen’ов команды Auto Union, а следом за ним – и W25 фон Браухича, и одна из двух заявленных Maserati. На четырнадцатом круге заехал на пит-стоп и больше на трассу не вышел Луиджи Фаджоли на Mercedes-Benz. А еще через два круга вдали от автодрома вынужден был вылезти из своей заглохшей W25 и Руди. Таким образом, команда Mercedes в полном составе выбыла из гонки еще на первой половине дистанции, и немецкий радиокомментатор на некоторое время приумолк.[244] «Кавалерийское наступление немцев захлебнулось, – иронизировал позже Широн, – силы их таяли просто на глазах под жарким летним солнцем».[245]

На семнадцатом кругу начались проблемы и у Рене. На его Bugatti начались пропуски зажигания. Долгий пит-стоп с заменой свечей проблему, вроде бы решил, но на следующем же круге двигатель заглох окончательно. Еще через круг та же участь постигла и вторую Bugatti[246].

Решительно настроенный на победу Широн все сорок кругов мчался по трассе на своей P3, будто одержимый, не щадя двигателя и вздымая клубы пыли. Две другие Alfa Romeo приотстали, сдерживая атаки Ганса Штука из Auto Union – единственного немецкого преследователя, все еще сотрясавшего воздух над извивистой лентой трассы зычным ревом мотора. Но на тридцать втором круге поломка остановила полет и последней «серебряной стрелы»[247].

Несостоявшийся триумф немцев, однако, не был воспринят как фиаско никем, включая их самих. Все прекрасно видели, как маневренно летели по трассе их серебристые эскадрильи на немыслимых ранее скоростях, и всем было понятно, что после устранения выявившихся болезней роста им по силам сделаться непобедимыми.

Помимо победы в Гран-при на счету Широна в той гонке оказался и новый рекорд средней скорости прохождения трассы – 137 км/ч. Второе место занял Варци, третье – еще одна Alfa Romeo P3[248], то есть, Scuderia Ferrari выиграла гонку вчистую.

Публика радовалась триумфу соотечественника, но все-таки победа Луи оставила у французов горьковатый привкус из-за того, что была одержана на итальянской машине. Ни одна из Bugatti – единственных «француженок» в серии Гран-при – реальной конкуренции соперникам составить не смогла. Исход гонки в Монлери был воспринят как национальный позор, и после нее пошли острые разговоры о том, что нужно срочно что-то делать, иначе ни одной французской машине и в будущем не видать побед в Гран-при по причине их неконкурентоспособности, особенно по сравнению с «серебряными стрелами».[249]

Через две недели под хмурым июльским небом на Нюрбургринг обрушилась лавина из 150 000 болельщиков, прибывших на Гран-при Германии. Ближайший городок Аденау был физически не в силах вместить полчища желающих воочию убедиться, что их фюрер действительно вывел новую породу непревзойденных гоночных машин. В сосняках на склонах холмов были разбиты палаточные лагеря, а один полк коричневорубашечников даже прибыл пешим строем из Берлина точно к началу гонки.

Со своего места на стартовой решетке Руди Караччоле открылись виды, не уступающие съездам НСДАП в Нюрнберге: над главной трибуной развеваются знамена со свастиками; вдоль стартовой прямой с важным видом вышагивают туда-сюда военные в начищенных до блеска высоких сапогах; низко-низко над автодромом пролетает Ju 87 Stuka, возвещая о прибытии корфюрера Хюнлайна, «верховного главы нацистского автоспорта». Гулкий рев мотора штурмовика-бомбардировщика сменяется фанфарами военного оркестра, парадным шагом марширующего по треку перед открытым «Мерседесом» с Хюнлайном на заднем сиденье в окружении мотострелкового эскорта в черных шлемах. Корфюреру NSKK к избытку почестей было не привыкать. Дослужившись в годы Первой мировой вой ны до командира батальона, Адольф Хюнлайн вскоре после вынужденной демобилизации влился в ряды нацистской партии, как только услышал в 1920 году зажигательную речь своего тезки Гитлера о том, что Германия «никогда не согнется, никогда не капитулирует». После Пивного путча Хюнлайн с Гитлером шесть месяцев отсидели в одной камере Ландсбергской тюрьмы и сдружились там в достаточной мере для того, чтобы избавить главкома мотомеханизированных вой ск от попадания под устроенную месяцем ранее «чистку».

Лимузин остановился у здания штаба гонки, и Хюнлайн, спешившись и не обращая внимания на почтительно расступившихся хронометристов, взошел на устроенную на крыше трибуну, где уже́ собрались другие высокопоставленные нацистские бонзы. Стоя плечом к плечу, замерли при первых звуках гимна Германии – и затянули хором: “Deutschland, Deutschland über alles, / Über alles in der Welt ”[250], – пока на высокий флагшток над трибунами вздымали неимоверных размеров красное полотнище с черной свастикой в белом круге.[251]

По завершении исполнения гимна, Хюнлайн в увешанном медалями кителе выступил вперед и объявил гонку открытой. Держался он прямо навытяжку, отведя плечи назад, выпятив грудь и будто пытаясь придать себе хоть несколько сантиметров роста за счет осанистой выправки. Пятидесятидвухлетний Хюнлайн хотя и был низкорослым, зато лицо имел суровое и волевое, с руб леными скулами, тяжелой нижней челюстью и высоким за счет залысин лбом под высоким зачесом светло-каштановых волос на яйцевидном черепе. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что улыбки из этого человека не вытянешь даже под пытками. Известный своей откровенностью и прямотой Хюнлайн, будучи не «человеком дела», а не мыслителем, решил поставленную перед ним задачу кадрового укомплектования NSKK оперативно и эффективно – путем постановки под нацистские знамена всех имевшихся в Германии автоклубов, повсеместного открытия школ вождения и набора в них сотен тысяч молодых людей, включая членов гитлерюгенда. Кроме того, он вел неустанную «битву за моторизацию Германии» еще и путем массированной пропаганды.

Перед началом гоночного сезона 1934 года Хюнлайн лично провел совещания с руководством команд Mercedes и Auto Union и вместе с теми и другими проработал такие графики их участия в состязаниях, чтобы они обеспечили Германии максимально возможное суммарное число побед. Дабы не выйти у него из фавора, и там, и там все только согласно кивали и поддакивали, внимая его требованиям относительно всего подряд – начиная с того, в каких гонках участвовать, а какие игнорировать, и заканчивая приличествующей гонщикам степени внимания к женам и подругам в дни соревнований, дабы они не только на трассах, но и поблизости от них смотрелись настоящей «кавалерией будущего», а главное – не забывали пропагандировать NSKK на автомобильных выставках и всяческих общественно-политических мероприятиях, от приглашений к участию в которых гонщики, как члены партии, отныне были отказываться не в праве.[252] Популярность гонщиков – лучшее орудие пропаганды в деле призыва молодежи в моторизованные вой ска. В обмен на него нацистское правительство щедро отсыпало денег в кубышки обоих автоконцернов, выделив одному только Daimler-Benz 907 000 марок – почти вдвое больше обещанного Гитлером и свыше 40 % от его гоночного бюджета.[253]

Симбиотическая близость обеих фирм с нацистским государством, однако, выходила далеко за рамки спорта и пропаганды, которые служили отчасти еще и прикрытием крупномасштабных усилий по милитаризации промышленности и перевооружению военных, которые носили характер секретной спецоперации, поскольку шли вразрез с условиями Версальского мирного договора. Численность сухопутных вой ск выросла со 100 000 до 300 000 человек. На базе школ гражданской авиации тайно велась подготовка военных летчиков. На судоверфях вовсю строились крейсеры и подводные лодки. Вся германская экономика была переориентирована на обеспечение Гитлера средствами ведения вой ны. Daimler-Benz и Auto Union уже́ начали вовсю наращивать выпуск военных грузовиков, авиационной и бронетехники. Под это строилось и перепрофилировалось все больше мощностей. ВМФ и ВВС от автопромышленников требовались мощные и надежные двигатели, и инженеры Daimler-Benz с готовностью делились современнейшими технологиями со смежниками. И любая прибавка мощности или аэродинамическая находка конструкторов «серебряных стрел» при необходимости переносилась на истребители – и наоборот.[254]

Вот и сигналом к старту гонки послужил артиллерийский залп. Провожая глазами стартовавших, Нойбауэр в боксах, с большим сигнальным щитом наготове размышлял о том, насколько же все-таки Руди крепок духом, раз отважился выйти с искалеченной ногой на трассу, где его ждет прохождение на скорости 172 поворотов. Шестью неделями раньше стартовать здесь же на «Ринге» в гонке Айфель Караччола в последний момент не решился, хотя там заезд включал всего пятнадцать кругов, а теперь на Гран-при Германии ему предстояло мучение в целых двадцать.

Хотя болельщики и приветствовали бурно его возвращение в гонки, ни одной победы Руди пока что не одержал, – ну да все еще впереди. Как и его товарищи по команде Mercedes, он всей душой желал возвращения Германии к вершинам мировой славы, однако развернутая NSKK пропаганда ему претила уже одними заявлениями о том, что «автоспорт отныне – не нива для достижения личного успеха, но арена нескончаемой борьбы за снискания успехов во славу Рейха».[255] Сам Руди вступил в ряды NSKK исключительно по той причине, что членство в этой организации являлось непременным условием принятия в гоночную команду, то есть, средством для достижения цели всей его жизни. Но победы одерживать он хотел только для себя и ради себя, в доказательство своей способности превозмочь все свои физические и психологические травмы и вернуться на высший уровень. А помпа и патриотический угар, раздутые вокруг Гран-при Германии, для него не значили ровным счетом ничего.

Его W25 летел по трассе быстрее, чем когда-либо прежде, благодаря новому топливу под названием “WW” (на жаргоне механиков команды). В состав этой гремучей смеси входили метиловый спирт (86 %), ацетон (8,8 %), нитробензол (4,4 %) и эфир (0,8 %)[256]. Рецепт, вероятнее всего, был позаимствован из недавно начавшихся секретных разработок ракетных двигателей.[257]

Первые двенадцать кругов Руди уверенно держался вторым, не сильно отставая от Ганса Штука, а на тринадцатом обошел его в одном из длинных поворотов и захватил лидерство, попутно обновив рекорд круга. Однако, то ли число тринадцать подтвердило свой скверный характер, то ли, что вероятнее, он переоценил выносливость двигателя W25, топя педаль газа в пол, – но в начале следующего круга у Руди заклинило поршни, и гонка для него закончилась. А Штук уверенно доехал до финиша и принес победу Auto Union. Руди был очень расстроен сходом из-за отказа двигателя, но лично собою остался доволен: гонка подтвердила, что есть еще порох в пороховницах.

Что до Хюнлайна, то тому было без разницы, кто победит, главное, чтобы это была немецкая машина германской команды – и можно было произнести очередное длинное славословие Рейху перед собравшейся публикой, а затем отбить телеграмму с победной реляцией лично Гитлеру.

И далее по ходу сезона немцы на своих «серебряных стрелах» принялись штамповать победы, отметая всякую возможность иностранного вмешательства в соперничество двух своих команд. На Гран-при Италии в Монце лидерство снова поначалу удерживал Штук. После десяти кругов Нойбауэр яростно сигнализировал Руди флагом: «Прибавь!» Караччола, превозмогая немыслимую боль, подчинился приказу. Двадцать кругов. Тридцать. Сорок. При каждом торможении боль такая, будто нож в бедро вонзают. На пятьдесят девятом кругу Руди, наконец, вырвался в лидеры.

Штук заехал на пит-стоп – то ли дозаправиться, то ли резину поменять. Руди рвался дальше, вперед, в отрыв – к столь близко замаячившей долгожданной победе, – но сил уже не было: перенапрягся. До финиша оставалось еще долгих пятьдесят семь кругов – два часа мучительной езды – и он также зарулил в боксы. Из последних сил жестами подозвал Фаджоли, чья машина сломалась в начале гонки, и попросил заплетающимся языком: «Принимай, гони дальше…»

Механикам пришлось на руках выносить обессилевшего Руди из кокпита. Стоять на ногах он уже не мог.

Фаджоли довел гонку до победного конца, и они с Руди разделили лавры первенства, но столь половинчатая победа была слабым утешением. Если он не способен выдержать гонку до конца, значит, он потеряет место в команде, потеряет то, ради чего он просыпается каждое утро.[258]

Ближе к концу сезона 1934 года у Рене Дрейфуса также наступила череда неудачных выступлений. Последнюю значимую победу в том году он одержал 29 июля на Гран-при Бельгии. Хотя и там ему помогло стечение обстоятельств. Сначала бельгийская таможня за два дня до старта затребовала с немцев такую сумму пошлины на ввоз на территорию страны 3000 литров горючего на спиртовой основе, что обе их команды предпочли отказаться от участия, – эдакий националистический гамбит. Но и в отсутствие фаворитов Рене безнадежно отставал от двух Alfa Romeo и выше третьего места не поднялся бы, если бы Широн не вылетел с трассы, а у Варци не отказал двигатель. Чистой воды везение. Через три недели в Ницце уже́ у самого Рене перед входом в поворот заглох двигатель, и ему еще повезло, что его Bugatti вылетела с трассы в тюки с соломой.[259] В команде ему нравилась обстановка, но никак не сама Bugatti Type 59, откровенно проигрывавшая в классе Alfa Romeo P3, не говоря уже о «серебряных стрелах». Французская пресса, однако, этого во внимание не принимала и почем зря поносила Рене за то, что он не оправдывает ожиданий, которые на него возлагались после блестящего выигрыша Гран-при Монако в далеком уже теперь 1930 году. Хотя Рене было всего 29 лет, он вдруг начал резко седеть и в придачу к прочим напастям получил от кого-то из журналистов прозвище «старик».[260]

Журналист Жорж Фрэшар обвинял Рене в том, что после аварии в Комменже он так и не восстановился, утратив то ли остроту реакции, то ли присутствие духа.[261] Если честно, Рене и сам за собой стал замечать отсутствие былого запала и излишнюю осторожность на трассах. Да еще и похороны обгоревшего тела его друга Станислава Чайковского несомненно удобрили почву под его всевозрастающими страхами.

В конце концов Рене настолько пресытился неудачами (и критикой), что на старт Гран-при Виши вышел с тяжелого похмелья после устроенной накануне попойки. Сколько Морис его ни отговаривал от участия в заездах в таком состоянии, Рене к нему не прислушался и при весьма скромном составе участников[262] занял лишь четвертое место.[263]

В конце августа Рене твердо решил доказать на Гран-при Швейцарии себе (и миру спорта), что он по-прежнему заслуживает права считаться одним из лучших гонщиков. Le Patron не планировал заявлять команду на это впервые проводившееся соревнование, однако Рене его уговорил откомандировать в Берн хотя бы его одного. «Нам бы, может, и хотелось видеть в Рене Дрейфусе фаворита, – писали по этому случаю в L’Auto. – Тем более, что он, увы, в одиночку будет защищать цвета нашего флага в сражении против итальянцев и немцев… Но мы не думаем, что он способен на победу в таких кондициях».[264]

Каждый дюйм брусчатки Берна, казалось, изготовился к приему столь знакового события. Витрины кондитерских были уставлены сладостями на гоночные темы, а официальный плакат с исполненной одним стремительным импрессионистским мазком серебристо-красной гоночной машины на фоне пронзительно синих гор казался вездесущим. Перед входом в Bellevue Hotel, роскошный дворец XIX века с шикарными видами на швейцарские Альпы, где разместились гонщики, на флагштоках реяли национальные флаги Германии, Италии, Англии и Франции.

Что Рене поразило, так это то, что в нарушение давней традиции гонщики, хотя и остановились все в одном отеле, из своих команд практически не отлучались и в общие компании не перемешивались. Немцы держались сами по себе, итальянцы сами по себе, да и они, французы, тоже. Полная разобщенность и взаимное отчуждение вместо привычной общей компании.

То же самое было и на тренировочных заездах. «Серебряные стрелы» огородили канатами и даже задрапировали брезентом от глаз любопытствующих и объективов фотографов, которых еще и бесцеремонно выпроваживали, прежде чем открыть капот. Механики бдительно следили за тем, чтобы не выдать ни единого намека на секреты скорости. Немецкие команды, особенно Mercedes, держали при себе в боксах целые армии охраны. Ведь им важно было сохранить в строгом секрете способы достижения любых преимуществ, вплоть до полусекундного выигрыша времени на дозаправке или смене резины, – в этом они видели залог победы, которая была нужна как воздух не только Рейху, но и самим немецким командам, чтобы и дальше получать от правительства щедрые бонусы после каждого призового финиша.[265]

В воскресенье 26 августа – в день гонки – над трибунами вдоль трассы длиной 7,3 км, проложенной по пригородному парку Бремгартен, нависла напряженная атмосфера. Могло показаться, будто там снова проводится Гран-при Германии, поскольку прибывшие в Берн многотысячные толпы оголтелых нацистов со свастиками на рукавах наглухо перекрикивали всех прочих болельщиков.

Лидерство со старта захватил Ганс Штук – и сразу пошел в отрыв. Рене же, как ни старался, долго не мог обойти Нуволари и Широна, а когда ближе к середине гонки ему наконец удалось прорваться на вторую позицию, его отставание от P-Wagen Штука составляло почти две минуты, и нагнать его было просто нереально. За пять кругов до финиша он, к тому же, закипел и вынужден был заехать на пит-стоп долить воды в радиатор, а вернулся на трассу снова только третьим, пропустив вперед еще и Августа Момбергера, партнера Штука по Auto Union.

В итоге Рене так и остался третьим, но то ли в мельтешении круговых его внеплановый заезд на пит-стоп прошел не замеченным болевшими за Францию и Bugatti, то ли они приняли P-Wagen Момбергера за машину Штука, обходящего Рене на круг, – толпа французов была убеждена, что их соотечественник финишировал вторым. Когда же диктор объявил итоговые результаты, поклонники взорвались негодующими возгласами: «Нет, Дрейфус второй!» – немецкие же болельщики, возмущенные неуважением к их соотечественнику Момбергеру, пришли в ярость, – и разразилась массовая драка. Для пресечения этого всплеска насилия устроители попросили Рене выйти к микрофону и подтвердить, что он финишировал третьим, что он и сделал. Все произошедшее привело его в глубоко подавленное состояние. Его любимый спорт катится во все ширящуюся пропасть вражды между странами. Гонки все более политизируются и становятся ареной межнациональных битв, а не состязаний в мастерстве пилотов, и нацисты явно не жалеют денег на доминирование своих команд.[266]

После гонки Луи Широн намекнул Рене, что Энцо Феррари подумывает о приглашении Дрейфуса на следующий сезон в свою команду. Через несколько дней Рене завел с Мео Костантини разговор о своем будущем в Bugatti. Костантини не стал его удерживать, сказав, что Le Patron уважает Рене как гонщика и тепло относится к нему как к человеку, но, действительно, пора им, видимо, расходиться.[267]

Напоследок, немного поколебавшись, начальник команды Bugatti решил все-таки дать Рене один дельный совет. Глядя на свои мозолистые руки и, вероятно, памятуя о том, что именно ими он вырвал в свое время немало ярких побед в собственной гоночной карьере, Костантини произнес в своей обычной мягкой, но подчеркнуто многозначительной манере:

– Рене, из тебя вышел бы один из лучших в мире гонщиков, если бы не одно «но»: ты недостаточно агрессивен. Ты слишком ровен, слишком правилен, слишком надежен. Это все от того, что успех тебе дался рано, быстро и легко, – развивал свою мысль Костантини. – Тебе не хватает злости. Найди себе что-нибудь, за что нужно бороться, биться, драться изо всех сил. Без этого тебе до величия не допрыгнуть.

Критика глубоко задела Рене за живое, ранила в самое сердце, но он знал, что Костантини прав.[268]

Рене отбыл из Мольсайма, имея на руках полученные в подарок от Le Patron’а часы его собственной работы, официальное приглашение от Феррари присоединиться к его команде и опубликованное в рубриках светских хроник объявление о его скорой свадьбе с Шушу.

За две недели до назначенного на 8 декабря бракосочетания, Рене прибыл в Шатель-Гийон провести время с семьей невесты. Жили Миратоны в центре городка в большом особняке, именовавшемся “Le Paradou” и похожем издали на старинный феодальный за́мок из-за двух башен с острыми шпилями. Шушу и ее отец хотели обсудить с Рене два важных вопроса. Во-первых, Жильбер Миратон предложил Рене подумать о том, чтобы оставить автоспорт и присоединиться к его фармацевтической фирме. Деньги там можно грести лопатой, а риска – на порядок меньше. «Возможно, когда-нибудь в будущем подумаю», – неопределенно ответил Рене. Гонки он бросать не собирался, хотя и готов был услышать такую просьбу.

А вот вторая их просьба застала его врасплох. Его попросили принять католичество. Почувствовав себя несколько уязвленным, Рене, однако, чуть подумав, согласился. Он же желает счастья для Шушу, так почему бы и нет? Тем более, что он-то знает, как никто другой, что истинная его религия – вера в гонки. Никак иначе он свою конфессиональную принадлежность и не определял никогда.

Уладив все предварительные формальности, Миратоны продолжили подготовку к свадьбе, а Рене отправился в Париж за подарками для невесты. В его отсутствие Жильбер Миратон скоропостижно скончался от острого сердечного приступа прямо за обеденным столом, с сигаретой в руке.

Рене поспешил обратно в Шатель-Гиойн. Они с Шушу решили свадьбу не переносить, благо похоронить ее отца успели за несколько дней до нее. Гостей созывать не стали, ограничившись присутствием ближайших родственников. Рене был в том же черном траурном костюме, что и на похоронах, а Шушу – тоже в трауре – так и проплакала всю церемонию венчания. Медовый месяц они отменили, чтобы не бросать в го́ре семью Миратонов. И это было крайне дурное предзнаменование относительно перспектив их совместного будущего – даже для эпохи, и без того полнящейся самыми зловещими предзнаменованиями, особенно для тех, чья идентичность раз и навсегда определялась национальностью родителей, которых, как известно, не выбирают.[269]

В мае 1935 года в баре парома до ливийского порта Триполи собралась компания гонщиков. Как водится, делились воспоминаниями, перекидывались шутками. Были среди них и Рене Дрейфус с его новыми партнерами по Scuderia Ferrari Тацио Нуволари и Луи Широном, а по соседству с ними – и Манфред фон Браухич и Луиджи Фаджоли из Mercedes, и Ганс Штук с его новым партнером по Auto Union Акилле Варци – все их главные соперники. Могло даже показаться, что воскресла легкая и радостная атмосфера гонщицкого братства былых лет.

Руди Караччола из компании улизнул, ему хотелось побыть одному. Вышел на палубу под заряды дождя с беззвездного ночного неба, проковылял на корме, прислонился к своему Mercedes-Benz W25, покрытому, как и все остальные, брезентом. Закурив, он снова погрузился в воспоминания о Шарли. Даже зимнее межсезонье Руди провел в путешествиях по миру, а не у себя в Арозе, где все напоминало ему о Шарли. Сначала поездил по США, где совершил обязательное для любого уважающего себя гонщика паломничество на культовый автодром под Индианаполисом, где проводится старейшая и престижнейшая трековая гонка на 500 миль, а затем убивал время в Париже, в компании Луи и Бэби. За кормой убегали вдаль два пенистых потока от мощных винтов. Сквозь ровный гул моторов пробивались доносившиеся из бара отзвуки бурного веселья… А ведь кто-то из них вполне может погибнуть на предстоящем Гран-при, – думалось Руди, – и какой во всем этом смысл?[270]

В декабре 1934 года Берлин ясно озвучил свои притязания. С трибуны возглавляемого Йозефом Геббельсом министерства пропаганды Адольф Хюнлайн, поздравив германскую нацию с грандиозным успехом в первом сезоне новой гоночной формулы, объявил собравшимся в зале гонщикам и нацистским деятелям: «Гонки были и будут высшим воплощением автоспорта, а это значит, что победы в них на международных состязаниях – высшее достижение, свидетельствующее о превосходстве нации».

Дабы не отстать от поезда, другие лидеры отрасли также принялись наперебой восхвалять величие Германии и подчеркивать важность своего вклада в достижения. Глава национального автоклуба заявил, что мощь «серебряных стрел» и мастерство их пилотов «служат эталоном реализации промышленного потенциала всего народа».[271] Представитель Auto Union также не поскупился на громкие слова и обрисовал инженеров и рабочих, построивших P-Wagen, как «сообщество потрясающих представителей немецкой крови и страны с непреклонной волей, пылким сердцем и неисчерпаемой энергией трудятся во славу гитлеровского Рейха, гордо шествуя в первых рядах».[272]

И те же самые люди, о чем прекрасно был осведомлен Руди, в том же экстазе единения на почве национальной общности семимильными шагами двигают вперед и программу массового перевооружения Германии. В марте 1935 года Гитлер официально объявил миру о том, что и так уже́ было известно, – об отказе Германии соблюдать ограничения, наложенные на ее вооруженные силы Версальским договором. Он восстанавливает институт воинской службы по призыву и намерен довести численность личного состава сухопутных вой ск до 500 000 солдат и офицеров и приступить к развертыванию полномасштабных военно-воздушных и военно-морских сил Германии. И все это – на фоне усиливающихся репрессий и погромов на внутреннем фронте.[273]

Руди с партнерами по команде Mercedes бесспорно знали о зверских расправах над «врагами Рейха», включая евреев, но подобные мысли людям свойственно гнать от себя подальше. Браухич в автобиографии вспоминал, как ему становилось не по себе всякий раз, когда он проходил по Принц-Альбрехт-штрассе мимо штаб-квартиры гестапо, где в застенках (по слухам) творились всякие ужасы. «Ну так ведь там сплошь коммунисты, желающие гибели Германии, – что их жалеть? – убеждал он себя. – Да и рассказы о массовых пытках, повешениях и расстрелах наверняка преувеличены». – Однако же всякий раз фон Браухич невольно держался противоположной стороны улицы и давал себе зарок больше этой дорогой не ходить. «Лично меня это не касалось, – писал он с подкупающей честностью. – Я же был прославленный гонщик, и все у меня в жизни складывалось прекрасно».[274] Действительно, зачем будить лихо, пока оно тихо? Руди, надо понимать, также заключил подобную фаустовскую сделку во имя успеха.

На кормовой палубе Руди простоял, казалось, не один час, и вдруг по спине у него побежали мурашки – и вовсе не от холода, ночь была теплой, – а от внезапной мысли о безумном риске, которому все они себя подвергают всякий раз, когда заводят моторы и выезжают на трассы. Зачем? Единственный известный ему ответ заключался в том, что у него нет иного выбора, кроме как участвовать в гонках и жертвовать всем ради победы, – и это было совсем не страшно. Страшила его лишь перспектива ослабнуть телом настолько, что он не сможет противостоять новому поколению гонщиков на еще более мощных и быстрых машинах.

В Триполи даже у причала было не продохнуть от немыслимой жары, в воздухе висело марево, хотя солнце отчасти и затенялось тучами висевшей в воздухе красной пыли. На конных экипажах гонщиков доставили в только что построенный отель-казино Uaddan. Имеющее в проекции форму звезды здание с пышными садами и фонтанами смотрелось экзотическим райским местом по сравнению с уныло-помпезными отелями континентальной Европы.[275]

Ливия, будучи протекторатом или «четвертым побережьем» Италии, находилась под бдительным присмотром губернатора Итало Бальбо, первого и последнего в истории Италии маршала авиации. О Бальбо писали разное, называя его кто «фашистским головорезом», а кто «героем трансатлантических перелетов», – и то, и другое заслуженно. Так или иначе, автогонки Бальбо обожал, и он с благословения Муссолини с поистине театральным размахом превратил Гран-при Триполи в одну из богатейших и однозначно самую экстравагантную из гонок.[276]

Колоссальная трибуна на консолях сама по себе являла зрелище, достойное восхищения, не говоря уже о специально построенной трассе протяженностью 13,1 км, плавно змеящейся сначала по солончакам, затем между Средиземным морем и ослепительно голубой гладью лимана и наконец возвращающейся к трибуне через череду оазисов с пальмами среди песчаных дюн. Трапециевидный, в грубом приближении, контур трассы позволял гонщикам ускоряться до предела на идущих по равнине затяжных прямых с включениями плавных изгибов. Вкупе с монотонностью рельефа это делало трассу предельно опасной в случае недооценки бокового скольжения колес, что нередко бывает при штурмах поворотов на скорости за 200 км/ч. Подобные управляемые заносы требовали «четкого чувства баланса, разборчивой работы газом, не говоря уже о своевременности маневров с точностью до доли секунды и холодной голове», – писал автоспортивный колумнист того времени Джордж Монкхаус, добавляя, что не многим гонщикам удавалось исполнять подобный маневр.[277]

В 1935 году трасса Гран-при Триполи прямо со старта начала оправдывать заявку устроителей на то, что является «быстрейшим из дорожных гоночных колец в мире».[278] Переметаемое песком и раскаленное жарким солнцем пустыни дорожное полотно истирало покрышки с такой скоростью, что гонщики лидирующей группы то и дело заезжали на пит-стопы и теряли позиции. Поначалу лидировал Фаджоли. Затем Караччола. Варци. Штук.

Но, в целом, даже итальянские (не говоря уже о французских) заводские команды к тому времени отстали от «серебряных стрел» настолько, что понятно было, что именно немцы разыграют победу между собой, стабильно проходя круги со средней скоростью под 200 км/ч. Руди пришлось менять резину трижды, но механики команды Mercedes отточили технику замены колес (как и дозаправки) до такого автоматизма, что любой пит-стоп отнимал теперь не более 30–40 секунд, а то и меньше, а не 2–3 минуты, как прежде. Теперь это была тщательно спланированная и многократно отточенная на практике боевая спецоперация.[279]

Журнал Speed даже уподобил их «армии Кайзера Вильгельма образца 1914 года» по части «эффективности, достигаемой за счет выучки и дисциплины».[280] Всякий раз, когда гонщику Mercedes требовался заезд в боксы, Нойбауэр издали сигнализировал ему об этом белым флагом с красным крестом, а гонщик глушил двигатель за сто метров до остановки, чтобы не заплевать свечи маслом на низких оборотах, – и по инерции вкатывался на непривычно тихом W25 на пит-стоп, где тормозил и останавливался точно на линии разметки. Ведь любое отклонение от нее – даже на считанные сантиметры вперед или назад – значили бы потерю драгоценных секунд, поскольку все принадлежности – домкраты, сменные колеса, заправочные шланги и стартеры – были загодя расставлены по своим местам.[281]

Тут же в дело вступало трио механиков в безукоризненно белых одеждах. Задачи между членами этого расчета были четко распределены Нойбауэром: «№ 1 готовит левое заднее колесо, № 3 передает гонщику чистые очки, замшу для протирки ветрового стекла и питьевую воду и приступает к заливке топлива. Тем временем механики № 1–2, домкратят машину и меняют задние колеса, № 1 подключает электрический стартер, – и двигатель, взревев, оживает».

За эти же полминуты Нойбауэр, склонившись к гонщику, успевал описать текущую диспозицию соперников, не забыв похвалить его самого за блестящее вождение, и параллельно краем глаза бдительно контролировал механиков, чтобы те второпях не допустили какой-нибудь оплошности типа недолива топлива или недостаточно плотной пригонки колес ударами медного молотка.[282]

Стремительное обслуживание машин давало гонщикам команды Mercedes колоссальное дополнительное преимущество над конкурентами. В этом, по словам Руди, как раз и заключался «секрет победы». Что до слаженности работы механиков, то и она возникла, понятное дело, не на ровном месте: бригады проработали в неизменном составе под руководством инженеров всю зиму, пока шла обкатка и отладка W25.

За пять кругов до финиша лидировал Варци из Auto Union, опережая идущего вторым Руди на две минуты. Руди понимал, что итальянец выжимает из машины больше, чем можно. Надо просто выждать время. И действительно, через два круга у Варци от беспощадной жары и запредельных нагрузок расслоилась шина, вынудив его заехать на экстренный пит-стоп. На трассу итальянец вернулся на несколько корпусов впереди Руди, который, улучив момент ускорился для обгона и ушел в отрыв.

По прямой вдоль моря на последнем круге Руди летел к финишу уже в гордом одиночестве. Заглушив двигатель, он сдернул с лица очки. Нойбауэр, отбив победную чечетку, вытащил Руди из кокпита W25, и пара механиков тут же подняли его на руки и понесли к подиуму сквозь толпу желающих похлопать триумфатора по плечу или пожать ему руку.[283]

Победа!

«Солнце, море, люди… свет, благодать и дружелюбие, – я вернулся, – писал Руди позже. – Да, это было величайшее чудо. Я вернулся и способен был сражаться не хуже всех прочих, <…> и тень ушла».[284]

Воспроизводя пресс-релизы Daimler-Benz чуть ли не дословно, немецкие газеты вовсю воспевали победу. Их машины продемонстрировали «абсолютное превосходство» на «одной из сложнейших в мире трасс» и «безупречно побили» всех соперников. Что до «ветерана» Руди, то «он восстановился и находится в отличной форме», о чем и свидетельствует его победа, одержанная благодаря «невероятной смелости и упорству», а также «точнейшему выбору тактики».[285]

Через месяц Руди вернулся на Нюрбургринг для участия в назначенной на 16 июня гонке Айфель. Там за три круга до финиша у него прямо перед трибунами отобрал лидерство Бернд Роземайер из Auto Union. Этот рекрутированный из мотоциклетного спорта двадцатипятилетний рослый красавец-блондин с киловаттной улыбкой, по-петушиному самоуверенный и бесстрашный боец, казалось, родился для вождения.

Первый сезон в составе Auto Union и всего вторая в его жизни гонка серии Гран-при, а Роземайер уже в лидерах на сложнейшей трассе за рулем P-Wagen – машины трудной в управлении, особенно в крутых поворотах, где из-за заднего расположения двигателя и, как следствия, смещенного к корме центра масс ее ведет в юз при малейшем огрехе.

Руди сел на хвост выскочке как приклеенный и стал изучать его манеру вождения и особенности прохождения им этой трассы, пока не обнаружил слабину: на выходе из «ласточкиного хвоста» – последней петли перед длинной прямой при въезде на автодром – Роземайер раньше времени включает пятую передачу. На последнем круге Руди дождался этого момента и, оставаясь на четвертой, утопил педаль газа в пол на выходе из поворота. Роземайер пытался его заблокировать, но тщетно. С победно поднятым кулаком Руди пересек финишную черту первым.[286]

Заехав на пит-лейн, Руди даже встал на сиденье, чтобы возвысить голову над обступившей его машину толпой. Море «зигующих» рук приветствовали победителя. Оправдывая ожидания, Руди отсалютовал в ответ, давая массам понять, что победа принадлежит славе Третьего Рейха, хотя в душе, конечно, он ее почитал своей и только своей.[287]

На состоявшемся после гонки банкете в отеле Eifelerhof Руди поначалу молча взирал на то, как все торопятся поздравить «новобранца» с «почином» в больших гонках. Роземайер был ровно того рода типажом, появления которого на трассах более всего опасался Руди. Чтобы немного сбить с него самодовольную спесь, ветеран-победитель лично подошел к столику Роземайера и произнес, поигрывая вынутой из коктейля трубочкой: «Молодец, мальчик, так держать! Но на будущее: не довольствуйся тем, что просто едешь по кругу. Включай голову, прежде чем переключать передачу. На вот, поупражняйся». – И Руди протянул спавшему с лица Роземайеру соломинку от коктейля, нажив себе смертельного врага на всю жизнь.[288]

К вершинам гоночной славы вернулся далеко не прежний, веселый и беззаботный, а новый – куда более злой, угрюмый и безжалостный Руди. И к тому же еще и более тщеславный и заносчивый. Как раз тогда один журналист съязвил, что для разговора с чемпионом Германии нужна стремянка.[289]

На протяжении всего лета 1935 года Рене и Шушу Дрейфус провели в разъездах, в основном на собственном сером кабриолете Alfa Romeo. Жена теперь была у Рене еще и за хронометриста, обучившись этому нехитрому искусству у Бэби Хоффман, с которой они подружились, что и не удивительно, поскольку Бэби столь же неотлучно сопровождала повсюду друга и партнера Рене по команде Луи Широна. Две пары составили сплоченную компанию – такую же, какую являли собой Луи с Бэби и супруги Караччола до катастрофы 1933 года в Монако и последующей гибели Шарли.[290]

Они часто и обедали вместе, хотя праздновать за столом им было особо нечего, поскольку взлетевшие метеорами «серебряные стрелы» практически на оставляли им шансов на победы на трассах. Даже их многоопытному партнеру по Scuderia Ferrari “Il Maestro” Нуволари нечего было противопоставить пилотам Mercedes и Auto Union. В Монако Рене так и не догнал W25 Луиджи Фаджоли. А после гонки «разбойник из Абруцци» небрежно швырнул врученный ему, как победителю, букет желтых роз себе за спину через плечо, всем своим видом давая понять, что победы для него теперь дело плевое.[291]

Вынужденно удовольствовавшись там вторым местом, Рене наивно заявил в интервью, что рассчитывает на скорый реванш. Однако и в Триполи, и на АФУСе эскадроны летучих серебряных стрел во главе с Руди смели всех подчистую, завоевывая все три места на подиуме.

К Гран-при Франции его организаторы из ACF приготовили гонщикам сюрприз в виде дополнительных шикан на автодроме Монлери, которыми рассчитывали снизить общий темп гонки и дать мастерам вождения шанс посостязаться с мощью немецких двигателей. Все напрасно. Победил снова Руди. Вторым финишировал фон Браухич. А обе Alfa Romeo сошли из-за поломок трансмиссии задолго до середины дистанции[292].

Однако и Франции был уготован очередной разгром: ни единого француза и не единой машины французского производства до финиша не добралось[293]. Позже в одной газете появилась карикатура: пока механики Mercedes стремительно меняют колеса, Руди Караччола в позе Наполеона взирает на кладбище французских автомобилей. Шарль Фару подвел итог этого Гран-при, объявив его «величайшим позором французского автомобилестроения».[294] А уже упоминавшийся Жорж Фрэшар призывал со страниц L’Intransigent’s извлечь, наконец, «болезненный урок» из сокрушительного поражения от Германии. «Когда-нибудь во Франции поймут наконец, что давно пора на это как-то реагировать?!» – гневно вопрошал он.[295]

В ACF, однако, заняли страусиную позицию и заявили о том, что в 1936 году от Гран-при Франции останется, по сути, одно название. То есть, во избежание очередного сокрушительного поражения французских авто к соревнованиям не будут допущены машины гоночной формулы – все эти «серебряные стрелы», – а вместо этого будет проведено состязание исключительно среди спорткаров. Но и там на всякий случай решено было запретить использование двигателей с наддувом, а машины к состязанию допускать исключительно двухместные, с бамперами, крыльями, ветровыми стеклами, клаксонами, зеркалами заднего вида и полным комплектом электрооборудования, включая фары и стартер.

На Гран-при Бельгии, проводившемся на трассе Спа-Франкоршам в предгорьях Арденн, Рене вернулся на поле битвы с немцами. Как он ни старался наверстать упущенное в поворотах, приблизиться к ним на расстояние атаки ему никак не удавалось. Ускорения они демонстрировали непревзойденные. Победу же в этой гонке снова праздновал Руди, у которого явно наметился annus mirabilis[296] после долгого восстановления.

Рене в тот день, вися на хвосте у «серебряных стрел», так надышался их ядовитыми выхлопными газами, что ему сделалось дурно. На него продукты горения их топлива WW действовали как хлороформ, и на тридцать первом круге Дрейфус вынужден был откланяться, уступив место резервному тест-пилоту.[297] После заезда в боксы ему даже пришлось отлеживаться на голом асфальте, прежде чем он более или менее пришел в себя, а потом промывать молоком воспаленные глаза и горло. Увы, осадок от осознания своей неконкурентоспособности против немецких машин смыть было не столь просто[298].

Ни улучшенная подвеска, ни форсированный двигатель не ликвидировали отставания Alfa Romeo P3 в классе от немок. И выстреливала теперь Scuderia Ferrari дуплетом лишь на тех Гран-при, в которых по каким-либо причинам не принимали участия команды из Германии, – в По, Марне и Дьеппе. В первом случае победил Нуволари, опередивший Рене, а в двух других – сам Дрейфус в острой борьбе со своим другом-соперником Луи.

В перерывах между гонками Рене с Шушу останавливались в Модене на севере Италии по соседству с цехом Alfa Romeo со штатом в тридцать человек под личным контролем Энцо Феррари, который с малой родины предпочитал не отлучаться. На гонки он сам практически не выезжал, зато требовал от Рене и других гонщиков команды подробных личных отчетов о том, как там себя вели его железные кони. Тридцатисемилетний, ростом метр восемьдесят, с орлиным носом истинного потомка древних римлян и густой копной иссиня-черных волос Феррари источал воистину царственное величие. И такова была внутренняя сила его воли и характера, что Энцо даже голос не приходилось повышать, поскольку все и так внимательно прислушивались к его мягким до шелковистости, но при этом повелительным интонациям.

Бывший гонщик Alfa Romeo, а затем владелец местного автосалона этой фирмы, Феррари основал собственную гоночную команду, которой предстояло выступать на этих итальянских машинах, в ноябре 1929 года, вдохновившись примером братьев Мазерати. Первыми жокеями «конюшни» Феррари, вняв его убедительным доводам, стали Джузеппе Кампари и Тацио Нуволари. На протяжении четырех лет Scuderia Ferrari de facto исполняла функции официальной заводской команды Alfa Romeo. Цех Феррари, размещавшийся теперь в Модене в двухэтажном каменном здании по адресу Viale Trento e Trieste, 11, получал машины с миланского завода Alfa Romeo и доводил их до гоночных кондиций.[299]

Новая формула и пришествие «серебряных стрел» скинули Alfa Romeo P3 с пьедестала, и Scuderia Ferrari теперь никак не могла встать на ноги после этой двой ной подножки. Перед началом сезона 1935 года Варци перешел в Auto Union, заняв место, на которое метил Нуволари, дав старт новому витку давнего острого соперничества между двумя этими легендарными гонщиками. Впервые они схлестнулись между собой еще в мотоциклетных гонках. Нуволари был сыном бедняков из Мантуи, а Варци – богатым миланцем. Нуволари на трассе так и кипел эмоциями, а Варци был гонщиком хладнокровным, расчетливым и безжалостным. В одной команде им было никак не ужиться, и тут в их распри вмешался лично Муссолини, постановивший, что Италию в составе Alfa Romeo будет представлять “Il Maestro”.[300]

Подобные манипуляции выходили за пределы понимания Рене, но, в общем-то, его лично не касались, и он был только рад попаданию в Scuderia Ferrari на освободившееся место. Во-первых, он оказался в одной команде с Широном. Во-вторых, ему приятно было иметь еще и такого партнера, как Нуволари, который вызывал у него искреннее восхищение и уважение тем, что к сорока трем годам не утратил ни остроты реакции, ни решимости продолжать гоночную карьеру. На вопрос журналиста, когда он планирует заканчивать с гонками, Тацио ответил: «В жизни не дождетесь, синьор. Умрете раньше, чем я уйду».[301]

Много чему можно было поучиться у партнеров и на треке, и по жизни. Мео Костантини указал Рене на недостаточную агрессивность его стиля вождения; так Нуволари был великий спец и лучший учитель по этой части. И в то же время за пределами трассы Тацио поражал Рене своей скромностью и сдержанностью. Да и здоровому образу жизни (за исключением безостановочного курения) у «Летучего мантуанца» было не грех поучиться: постная диета, сон по двенадцать часов в сутки, крайняя умеренность по части спиртного – только по большим праздникам и только виноградное вино. К тому же Нуволари был еще и примерным семьянином, воспитывавшим двух сыновей.

При росте 165 см Нуволари был худ, как тростинка, и мускулы на его поджаром теле проступали столь рельефно, что его можно было бы использовать в качестве ходячего пособия по анатомии движения. Из-под коротко стриженных черных с проседью волос на соперников смотрело лицо весьма грозное: глубоко посаженные глаза под нависшими надбровными дугами, широкий рот с зубастым оскалом, мощный, будто выруб ленный из гранита подбородок, – и все это вкупе с полной неспособностью скрывать любые эмоции. Да он и не стремился их скрывать. Нуволари был весь, как есть, неподдельный.

Также ему явно недоставало чувства самосохранения, свидетельством чему его регулярные выходы на старт в гипсе, наложенном после травм, полученных в предыдущих состязаниях. Ну а в ходе гонок Тацио буйствовал и неистовствовал, орал во весь голос, молотил кулаками по бортам своей машины и раскачивался в кокпите взад-вперед, будто способен был реально пришпорить машину и придать ей ускорение одним лишь волевым усилием. Вся эта экспрессия не мешала ему сполна использовать врожденную ловкость и координацию движений, срезая углы впритирку со стенами на немыслимых для других скоростях и стать родоначальником техники прохождения виражей полным дрифтом со скольжением всех четырех колес. «Гонялся он как сумасшедший, часто бился, машины свои хлыстал как вьючных животных, – писал очевидец. – Это был истинный, классический garibaldino[302], как их тогда называли на итальянском гонщицком жаргоне, – сабли наголо и вперед за победой любой ценой; настолько заводной и безбашенный, что среди публики ходили упорные слухи, что он то ли одержим тягой к смерти, то ли, как Паганини, заключил сделку с Дьяволом».[303]

Вот и 28 июля на Гран-при Германии выбывшему из строя из-за гриппа Рене оставалось лишь вприглядку брать мастер-класс воли к победе у «Летучего мантуанца». В своей фирменной лимонно-желтой безрукавке, синих штанах с подвязками на щиколотках и трехцветном шарфе на шее Нуволари запрыгнул в машину. Его неизменный талисман – золотая черепашка – свешивался наружу на цепочке из-под сорочки. Скорее дэнди, чем маньяк, если приглядеться к фотографиям повнимательнее.

Но, стоило стартовому светофору[304] переключиться с красного на желтый, а затем на зеленый, как он тут же преобразился до неузнаваемости. Итальянский чемпион ринулся вперед по скользкому после дождя полотну Нюрбургринга, дабы сразу же высвободить свою P3 из коробочки серебристых машин, в окружении которых стартовал. Первый после стартовой прямой разворот он прошел впритирку, будто срезав угол алой косой, пока другие с опаской заходили в него широко и медленно, – и с криком “Corri!”[305] включив третью, нажал на газ и умчался на первый круг. Завершил его Тацио вторым, в двенадцати секундах позади Руди Караччолы[306].

По мере прохождения гонщиками длинных кругов «Ринга» становилось ясно, что реальную конкуренцию гонщикам Mercedes и Auto Union из почти двадцати соперников в этот день один лишь Нуволари и составляет[307]. Тем временем прояснилось, и трасса просохла. Чтобы и дальше противостоять «серебряным стрелам» с их превосходством в скорости, Нуволари теперь пришлось вспомнить легенду о том, что он «гонщик без тормозов» и начать ей соответствовать.

Не раз обходил он их в слепых поворотах, а на прямых ему оставалось лишь наблюдать в боковом зеркале заднего вида, как они его стремительно настигают. На вьющейся вверх-вниз по поросшей соснами долине трассе Нуволари ощущал себя матадором в окружении целого стада свирепых быков.

К середине гонки Тацио все-таки захватил лидерство, но тут пришла пора дозаправок. Однако вслед за ним тут же заехали на пит-стоп и Роземайер, фон Браухич и Караччола. Заинтригованные зрители лишь гадали, в каком порядке четверо лидеров гонки вернутся на трассу. Первым через 47 секунд в гонку вернулся Mercedes фон Браухича. Через полминуты после него – Роземайер и Караччола. А Нуволари все стоял.

Вокруг его P3 скакали возбужденные механики Ferrari. Оказывается, у них сломался топливный насос, и бензин в машину Тацио пришлось заливать вручную из канистр. Выскочивший из машины Нуволари бешено жестикулировал и ругался последними словами, подгоняя заправщиков, но… На трассу он в итоге вернулся лишь через две минуты с четвертью, откатившись на далекую шестую позицию.[308]

После этого он рвал в клочья траву, срезая острые углы через газоны, и сметал бортами соломенные тюки ограждений, наверстывая упущенные драгоценные секунды, раз за разом проходил повороты самым рискованным боковым дрифтом, а о тормозах, казалось, действительно, вовсе забыл. Итальянский журналист Джованни Лурани описывал его вождение в тот день как «вдохновенное, бесстрашное, бесподобное». За три круга до финиша Нуволари шел вторым, но отставал от лидировавшего фон Браухича почти на минуту – непреодолимый отрыв, как всем казалось. На двадцатом круге Тацио отыграл, зубами выгрыз одиннадцать секунд, но на следующем и предпоследнем, увы, – всего четыре. Однако столь сильна была энергетика этого его «беспардонного танца смерти», писал Лурани, что Браухич счел за благо не останавливаться на замену изношенной резины, и теперь Нуволари пришпоривал свою загнанную Alfa Romeo. Все ближе, ближе… совсем близко.[309]

Громкоговорители оповещали зрителей о ходе гонке на дальнем от автодрома участке Северной петли. В подковообразном повороте «Карусель» первым был еще фон Браухич. «Вплотную за ним идет Нуволари», – сообщил комментатор. А за десять километров до финиша наступила развязка: задняя шина у самонадеянного немецкого гонщика разлетелась лоскутами, и по автодрому объявили: «Нуволари его обошел!» – и почти 400 000 немецких болельщиков погрузились в недоуменное и угрюмое молчание. А через три минуты под клетчатым флагом промчался итальянский победитель гонки.[310]

Корпсфюрер Хюнлайн скомкал и вышвырнул из своего гнезда на крыше судейской заготовку хвалебной речи во славу очередной победы нацистского автоспорта. Все там были настолько уверены в триумфе Германии на домашнем Гран-при, что персонал Нюрбургринга вынужден был задержать начало церемонии награждения, поскольку никто не озаботился загодя запасись флагом Италии для поднятия над подиумом[311]. Немецкие газеты, естественно, списали поражение на «невезение»,[312] но горькой правды это не отменяло, и все все поняли правильно. Как писали в одной британской передовице, Нуволари наглядно продемонстрировал «еще раз, что победу приносит сила человеческого характера, а не машина».[313]

Победа старшего товарища стала важнейшим уроком для Рене, усвоившего отныне, что и ему ничто не мешает вернуться на прежний, высший уровень, – был бы должный настрой. Да и ура-патриотическим шоу в германском исполнении он пресытился настолько, что ему теперь очень хотелось и самому подпортить немцам настроение.

Той осенью Люси Шелл обкатывала свою блестящую, с иголочки Delahaye в окрестностях Брюнуа. Этот элегантный городок километрах в тридцати к юго-востоку от Парижа расположен на территории бывших королевских охотничьих угодий среди поросших лесами холмов. С начала XVIII века эти места облюбовали богатейшие столичные семьи, и возведенные ими особняки являли собой вычурные произведения монументального зодчества, призванные увековечить память об их успехах и/или знатном происхождении. Самые пышные усадьбы выстроились вдоль улицы Долинной над рекой Йер. На одной из них – № 26 “La Rairie” – и обосновалась Люси со своей семьей.

Сам факт появления у Люси новой машины никого там не мог удивить, – как и то, что ездит она с ураганной скоростью. Однако двухместный спортивный седан с откидным верхом поразил и многое повидавших обитателей Брюнуа. Это был пригнанный прямо с завода первый экземпляр Delahaye 135 – машины особенной во всех отношениях[314].

Под изящными изгибами кузова работы все того же carrossier Жозефа Фигони, который построил по-футуристически обтекаемый фюзеляж чуда аэродинамики, побившего на Монлери все рекорды скоростной дальности, прятался настоящий тигр, а не двигатель. Жан Франсуа довел до логического завершения свою моторостроительную разработку, позволившую Люси не раз вознестись на первые места за минувшие полтора года и занять третье место в Ралли Монте-Карло 1935 года. Новая версия этого двигателя объемом 3,5 литра, не уступая прежней в надежности, развивала значительно большую мощность. Не менее важно и то, что разместил этот мотор Франсуа на значительно усовершенствованном шасси с удлиненной колесной базой и более низкой посадкой. Кардинально усовершенствовал он и подвеску.[315]

Еще до завершения Франсуа работы над новым проектом Люси снова навестила Вайффенбаха в его заводской конторе и разместила заказ на дюжину Delahaye 135 для себя и своих друзей. «Извольте, мсье Шарль. Мой заказ покроет вам затраты на постройку еще и пары штук для себя и своей команды, если надумаете. А теперь не будете ли Вы так любезны попросить Франсуа как следует для нас постараться?» – В знак признательности Вайффенбах распорядился, чтобы первую же готовую 135-ую доставили Люси Шелл. И машина не обманула ее ожиданий: по сравнению с некоторыми тарантасами, на которых ей доводилось гоняться за свою карьеру, Delahaye 135 являла собою настоящее чудо сбалансированности и плавности хода как на прямых, так и в поворотах.[316]

Люси вплыла под свод въезда на La Rairie. Каждая деталь трехэтажной виллы в стиле Belle Époque[317] – от изящно-витых створок ворот до живописных отражений сада в витражных окнах и эллинга с лодками, будто вырезанного из живого дерева – говорила о богатстве ее владельцев. Этот дом Люси и Лори купили сразу после свадьбы у какого-то успешного предпринимателя и приспособили его под себя, пристроив огромный гараж для множества своих авто. Их сыновья – Гарри и Филипп, теперь уже неугомонные подростки, – буквально там и выросли – и в устройстве техники разбирались не хуже многоопытных автомехаников.[318]

Параллельно с подготовкой к Ралли Монте-Карло 1936 года Люси теперь вынашивала планы сформировать собственную команду для участия в Гран-при на заказанных ею Delahaye. Проблем с финансированием этого проекта у нее, как у богатой наследницы, не предвиделось. Вайффенбах наконец-то сделался ее твердым сторонником и надежным поставщиком, а за годы организации собственного участия в раллийных состязаниях она определенно обрела всяческий опыт, который может понадобиться для руководства собственной гоночной командой. Желания же следовать собственным курсом и амбиций у нее всегда было предостаточно. В конце-то концов, другие гонщики – тот же Луи Широн – в последние годы вполне справлялись с задачей обзаведения собственными командами. Справится и она.[319]

“Nuvolari in macchina! Nuvolari in macchina!”[320] – ревели трибуны автодрома в Монце при виде своего кумира Тацио, возвращающегося к боксам пешком.[321] 8 сентября 1935 года на второй половине дистанции Гран-при Италии пилотируемая Нуволари Alfa P3 не выдержала запредельного темпа погони за лидером-немцем из Auto Union и сломалась. И теперь соотечественники буйно требовали, чтобы Тацио дали вернуться на трассу за рулем второй «Альфы», заменив остававшегося в гонке и вышедшего на вторую позицию Рене Дрейфуса.

Через два круга Рене заехал на плановую дозаправку, и Энцо Феррари лично попросил его уступить машину Нуволари. «Без вопросов», – ответил Дрейфус – и освободил машину для старшего и к тому же капитана команды. Тем более, что итальянская толпа истерично жаждала победы своего, хотя и сам Рене до этого вел гонку блестяще, и, по мнению многих, мог и сам рассчитывать на победу.

От перестановки гонщиков диспозиция не изменилась, и, финишировав все так же вторым после лидировавшего с самого старта Ганса Штука из Auto Union, Нуволари честно разделил серебряные лавры и призовые с Рене, но сам эпизод с вынужденной заменой еще раз ясно указал, насколько гонки серии Гран-при поражены инфекционной болезнью национализма. Рене в полной мере ощутил, что как бы хорошо он не вел по итальянской трассе итальянскую машину, итальянская публика болеть за него не будет. Итальянцы жаждут победу итальянца за рулем итальянки.[322]

Хуже того, в Монце он явственно услышал в свой адрес откровенно антисемитские выкрики с трибун.[323] Фашисты – равно итальянские и немецкие – открыли шлюзы, до недавних пор сдерживавшие потоки подобной расовой ненависти.

Через неделю после этой гонки Гитлер на ежегодном парт-съезде в Нюрнберге объявил национал-шовинизм и антисемитизм частью государственной политики. Впрочем, в том году и так уже пошла мощная волна преследований евреев, включая погромы, аресты, повсеместные притеснения и сегрегацию. При входах в рестораны и прочие публичные места красовались таблички евреи нежелательны.[324] Там же в Нюрнберге Гитлер закрепил это веяние времени двумя актами – «Законом о гражданстве Рейха», который лишал евреев гражданских прав, включая право голоса на выборах, и «Законом об охране германской крови и германской чести», запрещавшим не только смешанные браки, но и вступление в половую связь граждан германских кровей с евреями и еврейками.

Для пущей внушительности съезд был подкреплен военным парадом и показательными учениями, в которых было задействовано 100 000 солдат Вермахта и армады боевой техники, включая авиацию и тяжелые танки и самоходные артиллерийские установки. По времени эта демонстрация военной мощи Германии как раз совпала с разминкой Гитлером мускулов на международной арене – аннексией Саара (угольно-промышленной области на границе с Францией) и укреплением восточных границ.[325]

3 октября Муссолини поставил шаткий мир в Европе под еще большую угрозу военным вторжением в Абиссинию (современная Эфиопия) на Африканском Роге. Беззубая реакция Лиги Наций на эти события ясно сигнализировала о том, что агрессия вполне может и дальше сходить фашистам с рук, а вялые и неискренние протесты Франции и Великобритании лишь подтолкнули Муссолини и Гитлера к дальнейшему сближению и сплочению. Вспыхнувший конфликт развеял последние иллюзии того, что мира гоночных Гран-при все эти перипетии не касаются. «Политика обычно остается за рамками этого журнала, – говорилось в редакционной статье Motorsport, – но только не тогда, когда само существование автоспорта поставлено под угрозу. И не надо нас обвинять в ложной тревоге по пустякам, ведь спорт – занятие мирного времени, вот мы и полагаем априори, что мир – это именно то, чего хочет большинство людей».[326]

Вторжение Муссолини пришлось как раз на конец гоночного сезона. Чемпионом Европы с четырьмя победами в семи Grandes Épreuves стал Руди. Второе и третье места заняли его партнеры по команде Mercedes Фаджоли и фон Браухич, опередивший на одно зачетное очко Нуволари и на два Дрейфуса.[327] Как сказал журналистам занявший пятое место Рене, именно Тацио вдохновлял его весь сезон своим примером, заражал «постоянным возбуждением» и стремлением прорываться в лидеры гонки без оглядки на текущую позицию и риск, который нужно на себя для этого принимать.[328] Любопытно, что по общей сумме заработанных за сезон призовых Рене-таки стал первым номером в Scuderia Ferrari.

Вскоре начались межсезонные перетасовки гонщиков. Рене ни капли не сомневался, что останется в Scuderia Ferrari, тем более что он загодя получил такое предложение лично от Энцо. Они с Шушу даже стали присматривать себе квартиру в Модене… И тут вдруг подули такие политические ветры, что возвращение Рене в Италию сделалось немыслимым.

Муссолини требовалась всецело итальянская команда, да и настроения в стране были такие, что и чистокровного-то француза в красной машине публика не вынесла бы, не говоря уже о французском еврее, судя по его говорящей фамилии Дрейфус. Тут уже и не важно никому, исповедует ли Рене иудейскую веру или какую-либо другую. Как заявил один антисемит его брату Морису, также обратившемуся в католичество, но, в отличие от Рене, скорее из искренней веры в догматы этой религии: «Твоя фамилия Дрейфус; следовательно, ты – еврей, и точка».[329]

Феррари принял Рене в своей штаб-квартире в Модене. Беседа проходила в дыму, который натянуло из механического цеха, под доносившийся оттуда же оглушительный лязг металлорежущих станков. Впрочем, говорить им было особо не о чем. Энцо просто по-дружески посоветовал Рене перебраться во Францию и подыскать себе место во французской команде. Решение принято и обжалованию не подлежит, как понял Рене. Тошно. Пришлось им с Шушу паковать вещи, продавать свой кабриолет Alfa Romeo и возвращаться в Париж.

На этом фоне до Рене дошли слухи о том, что Mercedes подписал Широна, причем по рекомендации и даже настоянию Караччолы. Еще один удар по самолюбию Дрейфуса. Ведь всем было яснее ясного, что сезон 1935 года Рене провел несравненно лучше «Старого лиса». Многие открыто говорили, что, будь у Рене машина получше, он был бы стабильно в тройке лидеров любой гонки. Если кто и заслуживал приглашения в лучшую команду Европы, – то это он, Рене… Ну и, конечно же, Нуволари, но того – опять же, по настоянию правительства Муссолини, – напротив, вынудили остаться у Феррари против его воли.

О чем это говорит? Рене было предельно ясно, о чем: Рене – еврей, а евреям за рулями «серебряных стрел» Mercedes и Auto Union не место. Широн ведь тоже ни разу не немец, однако Гитлер лично санкционировал его приглашение в Mercedes. А тем временем из Auto Union едва не выставили чистокровного немца Ганса Штука из-за того лишь, что он женат на теннисистке Пауле фон Резничек, а та на четверть еврейка (по линии деда по отцу). И Штука от изгнания спасло лишь личное заступничество Гитлера, который ему симпатизировал.[330] Адольфу Розенбергеру, единственному топ-гонщику из чистокровных немецких евреев, повезло куда меньше. Никакие былые заслуги, включая вложение семейных средств в разработку P-Wagen на стадии его проектирования и обкатки у Фердинанда Порше, во внимание приняты не были: у Розенберга сначала отобрали профессиональные права гонщика, лишив всякой возможности участвовать в состязаниях, а вскоре и вовсе арестовали по выдвинутому SS обвинению в “Rassenschande”[331] (статья УК, криминализовавшая половую связь евреев с арийцами) и от души поизмывались над ним в застенках, прежде чем позволили бежать в Америку.[332]

Той же осенью Рене рассказали, что сам Нойбауэр как раз-таки был заинтересован в его услугах. Однако ему строго указали на то, что Дрейфус только по паспорту француз, а по отцу еврей, на что шеф немецкой команды якобы ответил не без ехидства: «Они там лично что ли решают, кто еврей, а кто нет?»[333] «Они» относилось к Гитлеру, который, когда ему это было удобно, вполне способен был закрывать глаза на еврейские корни нужного человека. Вот только Рене это никак не светило, поскольку фюрер в жизни бы не допустил в гонки под нацистским знаменем человека со столь однозначно звучащей фамилией как «Дрейфус».

В октябре на ежегодном официальном банкете в Автомобильном клубе Франции (ACF) – при свечах, с видом на площадь Согласия, в окружении звезд и элиты мирового автоспорта (включая делегацию NSKK) – Рене вынужден был терпеливо сносить и вручение Руди Караччоле медали за «блестящую победу» на Гран-при Франции, и долгие нудные речи превеликого множества престарелых чиновников ACF во фраках. Один все распинался о том, что Лига Наций всенепременно обеспечит сохранение мира в Европе, ибо она специально создана, дабы служить его надежной гарантией. Другой превозносил германский автоспорт за «грандиозные успехи», ни словом не обмолвившись, что достигнуты они исключительно благодаря прямому государственному финансированию и поддержке. Третий сокрушался из-за отсутствия у Франции достойных гоночных машин собственного производства и одновременно высказывал опасение, как бы еще и Bugatti не отказались от участия в Гран-при следующего сезона. «Что же мы, так и смиримся с упадком наших [национальных] цветов?!» – патетически восклицал этот оратор.[334] И никто даже не заикнулся о том, как мерзопакостная политика европейских стран одних гонщиков пустила по миру, а другим дала полный карт-бланш. Сидящие за одним столом Рене и Руди как раз и служили явленным олицетворением этого разделения на две касты.

Шансов на участие в серии Гран-при 1936 года у Рене практически не оставалось за неимением команды, готовой его принять, поскольку в новой реальности, требующей огромных инвестиций в получение конкурентоспособных машин формулы 750 кг, заявляться в качестве независимого гонщика было бессмысленно. Так Рене и остался безлошадным жокеем.

С ликующим криком “Partez!”[335] Люси Шелл стартовала на своей Delahaye 135 по обсаженной пальмами дороге Афины – Элефсис. Позади остались белеющие под луной руины Акрополя. За чертой греческой столицы сразу же началась грязная грунтовка, вьющаяся серпантином среди оливковых рощ и ведущая вверх к заснеженным горным склонам. В лучах фар то и дело появлялись дикие лисы – и тут же давали деру из-под колес и растворялись в ночи. Дело было перед рассветом 25 января 1936 года, когда был дан официальный старт Ралли Монте-К арло. На этот раз Люси и Лори, чтобы добраться до столицы Монако, предстояло преодолеть всего-то 3860 километров. С их-то опытом, да с новой машиной, надеялись они, на этот раз победы не упустят, и Люси наконец-то станет первой женщиной-победительницей этого легендарного автопробега.[336]

Теплая погода благоприятствовала восемнадцати экипажам, выехавшим из Афин. Они легко миновали несколько горных перевалов, в другие годы обычно заваленных снегом, из-за чего этот маршрут, собственно, и считался среди раллистов особо сложным. В окрестностях Ларисы дорога тянется через местами заболоченные низины. Там в те годы еще очень хорошо просматривались следы Первой мировой вой ны – изрытые окопами поля и похожие на кратеры воронки от взрывов, создававшие ощущение какого-то чуть ли не лунного ландшафта. Несколько раз им приходилось вброд форсировать речки глубиной до полуметра.

Затем в Болгарии и Югославии дороги испортились окончательно, превратившись в сплошное грязное месиво. Чтобы добраться до следующего контрольного пункта в срок, Люси приходилось лавировать между балками и промоинами в карсте такой глубины, что, съехав туда, обратно не выкарабкаешься, на скоростях, от которых кого угодно оторопь бы взяла. Их Delahaye при этом преодолевала все эти опасности и реагировала на беспрестанные переключения передач с прямо-таки антропоморфной живостью, будто наслаждаясь этим тестом на выносливость независимой передней подвески и приемистость двигателя. На виражах шины цепко держали дорогу, а на прямых машина резво – и при этом практически бесшумно – шла в разгон вплоть до максимальной скорости в 185 км/ч, обеспечиваемой ее новым шестицилиндровым двигателем. Тормозная система с тросовыми приводами работала предельно надежно, а рулевое управление было острым и выверенным, как скальпель хирурга.[337]

Когда обозреватели Autocar позже в том году дорвались до возможности пощупать Delahaye 135 своими руками и попробовать ее в деле, дифирамбов она удостоилась безмерных: «Вся машина, в целом, отзывчива, будто живая, настолько четко двигатель реагирует на тончайшие нюансы замысла водителя относительно того, как он хочет повести себя в сложившейся ситуации с учетом реальных дорожных условий, и настолько идеально все органы и системы управления выполняют возложенные на них функции».[338]

Добравшись до Венгрии, Шеллы устремились к Будапешту по сразу же сделавшимися ухоженными дорогам. Затем на отрезке до Вены они попали в настолько густой туман, что не могли разобрать, стемнело за окнами машины или еще нет. А по дороге на Зальцбург угодили под снегопад, но их Delahaye продолжала прекрасно держать дорогу безо всяких цепей противоскольжения.

Еще пара суток и полторы тысячи километров – и вот они уже и в Монте-Карло. В график Шеллы на этот раз, да на такой машине уложились без проблем.[339]

Заключительное состязание в мастерстве вождения на этот раз состояло в прохождении восьмерки вокруг двух мачт на максимальной скорости. Лори проделал это за 1:05,4, обскакав всех стартовавших до него, и Шеллы стали дожидаться результатов остальных. Те один за другим показывали время хуже, чем они, и Люси решила уже́, что титул победителей Ралли Монте-Карло у них в кармане, как вдруг стартовавший чуть ли не последним румын Петре Криштеа показал на своем Ford V8 одну минуту и пять секунд ровно. Когда его результат объявили, Шеллы даже побелели лицом. Долгожданная победа снова ускользнула из-под самого носа.

Как они позже выяснили, Криштеа сотни раз отрабатывал у себя в Бухаресте заезды на специально выстроенной подобной восьмерке. Главное же, румын оснастил свой Ford хитроумной системой собственного изобретения, автоматически блокирующей передние колеса при повороте руля до упора влево или вправо. Благодаря этому он и описывал в вершинах восьмерки изящные пируэты с разворотом на 180° вокруг мачт, которые журналисты уподобили прыжкам кузнечика. Эти усовершенствования, формально правилам не противоречили, и Криштеа с его партнером по экипажу Ионом Замфиреску были объявлены победителями XV Ралли Монте-Карло[340]. Шеллам пришлось довольствоваться вторым местом. Delahaye зарекомендовала себя выше всяких похвал, а вот самим им опять чуть-чуть не хватило не то везения, не то смекалки.[341]

В следующем месяце Люси отвратительно выступила на Женском ралли Париж – Сен-Рафаэль. Единственным утешением для нее стала победа Жермен Руо, двадцативосьмилетней француженки, которую Люси привлекла в только что созданную ею собственную раллийную гоночную команду “Blue Buzz”.[342]

И на Ралли Париж – Ницца Люси снова выступила хуже обычного. Там помимо нее Blue Buzz представляли Лори, Руо и ветеран французского автоспорта Жозеф Поль – все, естественно, на Delahayes 135. Отрезки между контрольными точками Люси проходила хорошо, а вот ошибок в упражнениях совершила непростительно много. При заезде на время по прямой на дистанции 500 м она приняла рекламный щит за финишный створ и затормозила раньше времени; на другом тесте не сумела завести свою Delahaye на старте и была дисквалифицирована. Набрав гору штрафных очков, она хотела было вовсе сняться с соревнований, но решила все-таки доехать до Ниццы, чтобы отвести душу хотя бы в завершающей горной гонке Ницца – Ла-Тюрби.

Жермен Руо, когда подошел ее черед стартовать, полетела в гору как из пращи. В леопардовой шубке и с махонькой собачонкой на поводке Жермен смотрелась истинной королевой скорости, да и по яростному духу соперничества, пожалуй, не уступала самой Люси.

Показанное Руо впечатляющее время объявили как раз перед стартом Люси, и она так завелась, что желание превзойти младшую партнершу по команде едва не обернулось катастрофой. Люси вошла в один из поворотов опасного серпантина на слишком большой скорости, потеряла управление и чудом не слетела с обрыва. После такого шока она едва нашла в себе силы доехать до финиша и заняла предпоследнее, тридцать третье место. И тот факт, что победителем Ла-Тюрби стал Лори Шелл, служило его тщеславной супруге слабым утешением, – скорее наоборот.

Затяжная серия поражений действовала на Люси удручающе, особенно ускользнувшая из рук в последний миг победа в Ралли Монте-Карло. Ей скоро сорок, и Люси понимала, что в таком возрасте ее шансы исполнить свою мечту и стать первой женщиной-победительницей этого состязания призрачны. Как натуре деятельной, ей срочно требовалась какая-то новая большая цель. И в начале 1936 года такая цель сама собой открылась ее взору благодаря двум знаковым событиям, первое из которых имело прямое отношение к автоспорту, а второе – из области международных отношений – лишь косвенное, но весьма значимое.[343]

Сначала 15 февраля AIACR после долгих дебатов представителей ведущих европейских производителей гоночных машин объявила о том, что для серий Гран-при сезонов 1937–1939 будет утверждена новая формула. Предыдущая, сохранявшаяся на сезон 1936 года, с ее суммарным ограничением сухой массы авто максимумом 750 кг вместо желаемого эффекта ограничения скоростей на гоночных трассах безопасными переделами привела лишь к безраздельному доминированию машин германского производства. За счет использования легких сплавов немецкие конструкторы год от года наращивали объем и мощность двигателей, – и к сезону 1936 года в Mercedes подготовили W25 с двигателем объемом 4,7 л с наддувом, а в Auto Union и вовсе разродились шестилитровым монстром мощностью под 600 л. с.

Новая формула призвана была напрямую ограничить объемы двигателей для снижения их мощности и скоростей и в то же время дать больше свободы конструкторам по части массы и габаритов машин, чтобы привлечь к участию побольше автопроизводителей. Комиссия предложила, по сути, ограничить соотношение объем двигателя/масса машины с поправкой на наличие/отсутствие наддува. К участию в Гран-при допускались машины весом не менее 850 кг и максимальным объемом двигателя 4,5 л (без наддува) и 3,0 л (с наддувом)[344]. Выбор топлива по-прежнему не регламентировался.[345]

Мудрый ветеран французского автоспорта Шарль Фару считал пересмотр формулы фарсом. Немцы с их огромным госфинансированием так или иначе сделают новые двигатели с наддувом существенно мощнее, чем у конкурентов. Учитывая же прожорливость их двигателей и тип горючего, не говоря уже о технической сложности конструкции, это «будут даже не автомобили, а нечто принципиально новое», – писал Фару. Следовательно, сетовал он, его стране нечего противопоставить финансируемым за счет государства «серебряным стрелам» несмотря на все предпринимаемые им для этого усилия.[346]

После провала на Гран-при Франции 1934 года Фару инициировал подписку на сбор пожертвований в Les Fonds de Course[347], целевой фонд, из которого предполагалось оказывать финансовое содействие французским автомобилестроителям, которые изъявят готовность создавать конкурентоспособные машины для участия в Гран-при. Попечительский комитет этого фонда, составленный из представителей региональных автоклубов, в итоге отчитался, что им удалось выручить 225 000 франков[348] от продажи фирменных значков. Гора родила мышь, которую честно поделили между Bugatti, Delage и SEFAC (Société d’Étude et de Fabrication d’Automobiles de Course)[349], причем последнее было учреждено в тщетной попытке создать на ровном месте государственное предприятие и никакого опыта проектирования и строительства гоночных автомобилей не имело. Да и невозможно было построить ничего путного на эти скудные средства, поскольку каждому из трех получателей досталась сумма, сопоставимая с затратами на производство пары двигателей Mercedes-Benz. Сообщали, что у Bugatti полученную дотацию израсходовали на покупку современных металлорежущих станков, – хоть что-то…

Сокрушительное поражение от немцев на Гран-при Франции 1935 года привело к тому, что присутствовавшие на Монлери члены французского кабинета министров были унизительно освистаны и осмеяны. Чтобы «не канули в пучину» последние надежды Франции на победы в Гран-при, Фару предложил взимать на нужды автоспорта сбор в размере десяти франков за каждые выданные водительские права. В декабре 1935 года правительство эту меру утвердило, а для распоряжения собираемой мздой был в Fonds de Course был открыт специальный счет «Миллион франков», правда накопить на нем эту громко заявленную сумму рассчитывали не раньше, чем через год, зато весь этот 1936 год шли горячие баталии за распределение этих еще не собранных средств. Никто не отдавал себе отчета в том, что к тому времени, когда эти деньги появятся, финансировать создание гоночной машины будет поздно.[350] Читая разглагольствования Фару в L’Auto и прочие новости на эту тему, Люси понимала, что нужно что-то делать срочно, а не через год.

Другим событием, ставшим для Люси, по сути, точкой сборки в ощущении себя призванной к выполнению миссии возрождения гоночного спорта Франции, стала оккупация нацистской Германией демилитаризованной Рейнской области в марте 1936 года. Наряду с публичным объявлением курса на ремилитаризацию и перевооружение, это означало фактический разрыв Гитлером Версальского мирного договора – причем разрыв в мелкие клочья. Это было уже балансирование на самой грани открытой войны в исполнении Гитлера, однако правительство Франции, приведенное к тому времени в состояние недееспособности стихийными бунтами, трещащим по швам бюджетом и рассыпающейся экономикой, предпочло вовсе ничего не предпринимать. Из посольства США в Париже в Вашингтон тогда ушла депеша следующего содержания: «Франция хочет мира, боится вой ны и не скрывает этого страха, а потому вынуждена будет мириться с последствиями [оккупации Рейнланда]».[351] Берлинский корреспондент ряда американских изданий Уильям Ширер написал тогда в своем дневнике: «Гитлеру это сошло с рук! Франция не выступила [вой ной]. Так что, нечего удивляться самодовольным улыбкам на лицах Гитлера и Геринга, Бломберга и Фрицше[352] этим вечером в королевской ложе Государственного оперного театра».[353]

Из собственного опыта медсестринской службы в годы Первой мировой Люси вынесла вполне наглядное представление о том, насколько разрушительными последствиями для Европы чревато столь стремительное и кичливое возрождение германской военной машины. Ведь ей довелось выхаживать массу раненых и изувеченных на полях сражений с нею французских солдат. Люси и так не особо любила Германию, а тут еще и в автогонках «серебряные стрелы» лишали изящные французские авто всяких шансов на победу, а нацистская пропаганда по этому случаю била во все барабаны и трубила во все трубы о превосходстве немецкой расы, германской техники и нацистского режима.

Сложив в уме вероятные последствия введения объявленной новой гоночной формулы и оккупации Рейнланда, Люси и приняла окончательное и бесповоротное решение. Пришло время завершить собственную гоночную карьеру и всецело сосредоточиться на управлении своей командой. На тот момент ее Blue Buzz была весьма скромной конюшней, ограничивавшейся выступлениями в шоссейных гонках и ралли, но начинать и нужно с малого, а возглавлять команду ей более чем понравилось, да и результатами Люси была довольна. Теперь же, решила она, пришло время для дерзкого рывка на высший уровень – в Гран-при, – и непременно победного. Она станет там первой в истории женщиной во главе команды, и уже́ одно это окупит любые ее усилия. Но, что еще важнее, она, была твердо намерена «постоять за престиж Франции», как она позже заявила в интервью Paris Soir, и показать нацистам, что дни их безраздельного господства в автоспорте сочтены. В конце концов, если не она, то кто за это возьмется?[354]

Куда с этой идеей идти, Люси теперь знала прекрасно, – и проследовала прямиком по натоптанной дорожке на улицу Банкирскую, к мсье Шарлю.

– С чем теперь пожаловали, мадам Шелл? – прямо поинтересовался Вайффенбах. – Две ваши следующие машины практически готовы; скоро мы с вами все соберемся на Монлери продемонстрировать их публике… Что еще может для вас сделать Delahaye?

– Простейшую вещь, мсье Шарль! – ответила Люси. – Постройте-ка для меня 4,5-литровую гоночную машину формулы-1937. Я тут решила заявить команду в Гран-при.

Вайффенбах застыл в безмолвии.

Тогда Люси терпеливо объяснила ему, что даже имя для новой команды уже придумала – Écurie Bleue[355] – в честь традиционного цвета Франции, восходящего к ранним дням монархии.

– Это будут целиком мои машины, – продолжила Люси. – То есть, я беру все финансирование проекта на себя – от и до: проектирование, постройку, тестирование и доводку, ну и, конечно, сами гонки. Я же вам предлагаю возможность, какой, я уверена, нет и не может быть ни у одной другой фирмы Франции. Ну и что вы на это скажете?[356]

Шарль Вайффенбах в тот день после визита Люси Шелл крепко задумался, и ему было о чем поразмыслить. Если бы кто другой попросил его построить гоночную машину формулы Гран-при, он бы такого поднял на смех и выпроводил из офиса. Он же деловой человек, коммерсант, а не авантюрист. Когда мадам Демаре поручила ему заняться созданием авто для побед в гонках, она же имела в виду шоссейные гонки и спортивные машины, которые полюбятся богатым зрителям настолько, что им захочется заказать подобные и для себя лично, чтобы погоняться на выходных по пустынным дорогам общего пользования. А болиды формулы Гран-при настолько мощны и своенравны, что рядовому автолюбителю и с управлением-то не справиться. Более того, их разработка и производство обходится крайне дорого, не говоря уже о техническом обслуживании на протяжении всего сезона. Германским концернам уровня Daimler-Benz и Auto Union такие инвестиции по карману. Ведь это колоссальные промышленные комплексы со множеством заводов и полчищами инженеров, ворочающие огромными деньгами при прямой государственной поддержке. И кто против них Delahaye? Лилипут в стране великанов.

Однако запрос подобного рода от Люси для Вайффенбаха оказался ожидаемым, и он распознал в нем собственную возможность. Ведь когда-то он по молодости совсем уже было собрался на заработки в Индонезию – и тут узнал от приятеля, что у Delahaye открылась вакансия заведующего производством, и тот подумывает, не предложить ли им свои услуги. В ту пору у самого Вайффенбаха был за плечами лишь трехлетний опыт практической работы в Ravasse, инженерной фирме, выпускавшей трициклы конструкции Леона Болле, при отсутствии специального образования, однако он бросил вызов судьбе – и победил. Вакансия в Delahaye досталась Шарлю, а на заработки за океан отправился его приятель.[357] На первый взгляд Люси выдвигает утопическую идею, но ведь при этом она берет все финансирование на себя, а это значит, что проектирование гоночной машины формулы Гран-при не будет стоить компании ни единого франка. Если им удастся произвести на свет достойную машину, поднимется такой шквал публичной шумихи, какого ему и не снилось с тех пор, как правление поручило ему «сделать марку более известной».[358] Ну и более всего Вайффенбаху нравилась идея вернуть Франции в автоспорте ее заслуженное место на вершине пьедестала. И патриотичное имя, выбранное Люси для своей гоночной команды, окончательно укрепило Вайффенбаха в решении принять предложение американки.[359]

По заданию шефа Жан Франсуа приступил к проектированию. Оба понимали, что трехлитровый двигатель с наддувом, особенно в высокотехнологичном исполнении искушенных немецких инженеров, гарантированно будет выдавать на гора́ больше лошадиных сил, чем 4,5-литровый мотор без нагнетателя. Авторы формулы напрасно посчитали, что полуторной разницы в рабочем объеме блока цилиндров достаточно для уравнивания шансов.

Создание собственного двигателя с наддувом стало бы проектом слишком дорогим и непозволительно долгим, учитывая отсутствие опыта. Карманы же у Люси Шелл при всей ее щедрости были не бездонные. Более того, при всей восхитительности перспективы участия в состязаниях в серии Гран-при Вайффенбах оставался реалистом и не склонен был смотреть на мир сквозь розовые очки. Что бы они в итоге ни спроектировали, их гоночная машина должна быть не вещью в себе, а основой для модели, которая будет пользоваться спросом у широкой публики, а двигатель с наддувом по тем временам был отнюдь не тем, что подходило Delahaye для массового производства хотя бы по причине чудовищно высокого расхода топлива.[360]

Франсуа предложил простейшее решение: V12 без нагнетателя с предельно допустимым формулой объемом в 4,5 литра. К тому же подобного рода заготовка у него уже́ имелась в проекте будущего спорткара, и ее было несложно адаптировать под требования формулы 3/4,5 л. Вайффенбах согласился, добавив от себя, что мотор этот должен быть предельно легким, энергоэффективным, надежным, долговечным, простым в производстве, обслуживании и ремонте и, само собой, работать на обычном бензине.[361]

После этого Жан Франсуа несколько дней просидел безвылазно за своим обеденно-рабочим столом в ресторане Duplantin, делая наброски в блокноте. Доносившийся с прилегающей площади Перейр[362] гул жизни не только ничуть не мешал работе его мысли, а, можно сказать, гармонично растворялся в грубых карандашных эскизах. Иногда он увлекался настолько, что блокнота ему не хватало, и он продолжал чертить прямо на белой скатерти. Но все это были пока что только черновые чертежи – и только двигателя. Шасси, подвеску, тормоза, рулевое управление, трансмиссию, аэродинамический кузов и тысячи мелких деталей еще только предстояло продумать. Но с чего-то же надо было начинать, и разработку двигателя он счел наиболее осмысленным началом проекта.[363]

Весной 1936 года Рене Дрейфус благополучно работал у конкурентов Delahaye из автомобилестроительной компании Talbot-Lago. Большую часть времени он проводил в штаб-квартире своего нового работодателя, удачно расположенной в Сюрене, западном пригороде Парижа. На двери его кабинета красовалась элегантным шрифтом выполненная табличка: CHEF D’ÉQUIPE[364]. Пока его собратья-гонщики готовились к сезону, Рене, нарядившись в костюм с галстуком, работал над созданием заводской команды этого пошедшего в гору производителя, решившего принять участие в состязаниях спортивных автомобилей.[365]

На вопросы о перспективах Рене всякий раз отвечал оптимистично: осталось только подыскать еще одного гонщика; у их новой машины отменная управляемость; график состязаний полностью согласован. «Многое, конечно, еще только предстоит сделать, – с радостной улыбкой заявил он одному репортеру, – но к первому выступлению в начале мая команда будет готова на сто процентов».[366]

В реальности же его вынудили взять в команду молокососа без малейшего гоночного опыта и возиться с этим Джимом Брэдли, обучая его всему и вся, поскольку это, видите ли, сын редактора Autocar. Но это еще полбеды. Хуже и тревожнее, что машина не лишена технических проблем.

Предыдущей осенью Рене за неимением других предложений согласился стать капитаном заводской команды Talbot. Президент компании Энтони Лаго его почти убедил в перспективности этой затеи. Лаго был симпатичным итальянцем чуть за сорок, способным очаровать кого угодно своими трескучими речами, благо он еще и свободно владел несколькими языками. Будучи одним из пятидесяти сооснователей и первых членов Национальной фашисткой партии Муссолини, тогда еще Антонио Лаго восстал против Дуче, когда тот стал мутировать из народного борца в воинствующего диктатора. В результате, чудом избежав смерти от рук чернорубашечников (выручила граната, которую он всегда имел при себе), Лаго бежал сначала в Париж, где немного подучился инженерному делу, а оттуда в 1923 году – в Англию. За десять лет благодаря своей неуемной энергии он сделался бизнесменом из разряда тех, кому попечительские советы безоговорочно вверяют судьбу своих компаний.

Собственно, на Talbot Лаго нацелился, как на основное блюдо своей предпринимательской трапезы. Основанная в 1903 году компания поначалу доминировала в европейском автоспорте, и ее машины иначе чем «непобедимыми Talbot» не величали. Но после Первой мировой вой ны череда реорганизаций и слияний превратила изначально яркую и узнаваемую компанию в невесть что. Заводы во Франции и Англии выпускали автомобили зачастую совершенно нескоординированно друг с другом. Само тройное название конгломерата Sunbeam-Talbot-Darracq (STD) вполне отражало разобщенность компании, которая к 1934 году и довела ее до банкротства. Купившие ее с молотка новые владельцы хотели было ликвидировать французское подразделение, но тут как раз и подоспел Лаго с предложением возродить автозавод в Сюрене за умеренную зарплату и долю в прибыли. И дела у него заладились настолько, что к концу 1935 года он попросту выкупил континентальную часть STD и вернул ей гордое имя Talbot, присовокупив к нему собственную фамилию в названиях марок выпускаемых автомобилей – Talbot-Lago. Дельцом он был однозначно ушлым, поскольку всего за пару лет получил в собственность работающий автозавод, не вложив ни сантима собственных средств.[367]

Стратегию реанимации компании Лаго также сформулировал предельно четко: снижение издержек и производство более легких и привлекательных машин, которые, по его заверению в интервью L’Auto, «позволят нам уже в ближайшем будущем вернуть достойное имени Talbot блистательное место в международных состязаниях».[368] И тут ему подвернулся Рене, первоклассный гонщик серии Гран-при, оставшийся без команды, и Тони Лаго предложил ему возглавить команду, а своим инженерам велел внимать советам Дрейфуса при подготовке четырехлитровой версии шестицилиндровой модели спорткара T150 к сезону 1936 года. А сезон этот, напомним, включал Гран-при Франции, закрытый устроителями для автомобилей формулы AIACR во избежание очередного триумфа германских «серебряных стрел» на французской земле.

Многие справедливо указывали на то, что в результате этого решения от «Гран-при» останется одно название, поскольку на автодроме в Монлери будут представлены такие же «гражданские» спортивные авто, как и на других французских гонках – в Марне или Комменже. Лишь на год от года набирающем популярность Гран-при По появятся настоящие гоночные машины формулы 750 кг, но немцы эту первую в сезоне гонку традиционно игнорируют, что серьезно снижает ее значимость, – а теперь еще и Муссолини запретил итальянским командам выезжать на состязания во Францию в знак протеста против санкций, наложенных на его страну Лигой Наций за вторжение в Абиссинию. И вновь спорту нечем было крыть против политики.[369]

24 мая Рене наконец переоделся из делового костюма в гоночный комбинезон и вышел на старт своего первого выступления за Talbot-Lago – гонки «Три часа Марселя» – на синей спортивной T150, обремененной крыльями и фарами в соответствии с регламентом. Выглядела эта машина настолько примитивно и утилитарно, что один журналист уподобил ее понтонной лодке.[370]

На автодроме Мирамас под Марселем Рене и его партнеру по Talbot-Lago Андре Морелю противостояли десять Delahaye 135 и единственная Bugatti. Участникам предстояло выяснить, кто успеет накрутить за отведенные три часа максимальную дистанцию по треку. Из десяти Delahaye две были выставлены заводской командой, а три – командой Blue Buzz Люси Шелл, включая пилотируемую ее мужем Лори. Перед стартом Тони Лаго отозвал Рене в сторону и проинструктировал: «Просто жми на всю катушку – и не заморачивайся. Сломается, так сломается, с тебя спроса не будет». – Оба знали, что машина ненадежна, и от участия в этой гонке Лаго ждал лишь одного результата: показать, что фирма Talbot вернулась в игру.[371]

Рене распоряжение выполнил с лихвой. На первом же пятикилометровом круге он оторвался от ближайшего преследователя на 300 метров. Затем поставил рекорд трассы, пройдя круг со скоростью свыше 200 км/ч. Ну а после пятого круга он вполне ожидаемо заехал в боксы и выбыл из гонки из-за проблем с двигателем. Морель лидерством и рекордами не отметился, но вскоре тоже сошел по той же причине. На трассе вне конкуренции остались Delahaye, и победу одержал молодой заводчанин Мишель Пари (гоночный псевдоним Анри Тулу́за), уехавший на сорок метров дальше занявшего второе место Лори Шелла.[372]

Через два дня после гонки на авиазаводе под Парижем началась забастовка. Оттуда стачки и пикеты быстро расползлись по всей столице, а следом – и по всей стране. Национальная экономика Франции со скрежетом затормозила и рассыпалась, попутно обесценив франки. В стране воцарилась предгрозовая атмосфера, готовая вот-вот разразиться революцией, настолько усилились красно-коммунистические настроения.[373] Во Франции не осталось ни единого уголка, не подверженного брожению. Тони Лаго в одночасье оказался вынужден отбиваться от осаждавших его кредиторов, спасая Talbot. В одном только Париже на улицы разом вышло 350 000 бастующих рабочих. Кафе и магазины позакрывались, парикмахеры побросали ножницы, чистильщики обуви – щетки.[374]

Этторе Бугатти давно относился к рабочим своего завода как к собственным детям. «Мне не о чем волноваться», – спокойно заметил он после начала забастовок. Вскоре, однако, и у него в Мольсайме начался форменный бунт: рабочие захватили завод и отказались впускать своего «Патрона» на его территорию. Сокрушенный Бугатти отбыл в Париж, оставив за старшего своего двадцатишестилетнего сына Жана, который, надо отметить, вполне справился с задачами кризисного управления.[375]

В результате из-за общенациональной забастовки отменили проведение «24 часов Ле-Мана» – впервые в истории этой гонки. ACF кое-как все-таки удалось провести Гран-при Франции. Вот только публики в Монлери 28 июня собралось меньше, чем на скачках, проводившихся в тот же день.

Рене возглавлял команду из трех Talbot, конкуренцию которым составили на этот раз всего девять Delahaye 135, а Жан Бугатти выкатил новинку собственной конструкции. Новая модель Bugatti была габаритнее, чем Talbot или Delahaye, а ее кузов из магниевого сплава настолько походил на длинный узкий танк, что создатели, недолго думая, так эту машину и окрестили: Type 57G Tank. Французский ветеран Робер Бенуа, и Жан-Пьер Вимилль – пилотировали каждый по такой машине.[376]

– Твоя работа сегодня – не пропускать вперед Bugatti, покуда сможешь, – услышал Рене перед стартом от Лаго. – Больше мне ничего не нужно.[377]

В десять утра тридцать семь спорткаров выстроились по диагонали на стартовом поле, а их водители заняли позы спринтеров перед забегом к машинам, как это было принято в Ле-Мане и прочих гонках на спортивных авто. По выстрелу стартового пистолета Рене рванул к своей машине, запрыгнул в кокпит, завелся и ушел на трассу первым. Как и в Марселе, он и к финишу первого круга лидировал, вот только дистанция гонки была установлена в восемьдесят кругов и тысячу километров, и добраться до финиша предполагалось часов за восемь (если повезет, конечно).

На втором круге Рене не удалось удержать позади себя Бенуа, затем его обошел и Вимилль, но он еще долго гнался за двумя Bugatti вплотную и даже поставил рекорд круга. Ближе к середине дистанции, однако, все три Talbot’а сильно отстали от лидеров из-за досадных мелких неисправностей наподобие закупорки бензопровода, сбоящего зажигания и разрегулированных толкателей клапанов.

Первое место в итоге занял Вимилль на Bugatti, второе Мишель Пари на Delahaye. Гонщики же Talbot-Lago финишировали восьмым, девятым и десятым. Лаго, однако, и от этого результата пришел в полный восторг. Ведь капитан его команды снова оказался быстрее всех на круге, доказав, что T150 обладает непревзойденными скоростными характеристиками. У Рене на этот счет имелось иное мнение. Ему хотелось побед в гонках – и не таких вот суррогатных, а настоящих Гран-при.[378]

На гонке Марне 5 июля Рене снова лидировал, а ближе к середине дистанции на двадцать третьем круге в третий раз за три гонки поставил рекорд круга для трассы Реймс-Г у протяженностью 7,8 км. Лаго на бровке принялся уже было праздновать долгожданную первую победу своей команды. Однако двумя кругами позже Рене вместо заезда на пит-стоп для дозаправки остановился на обочине со сломанным коленвалом, и победа снова досталась «танкисту» Вимиллю.

Заводская же команда Delahaye в той гонке понесла тяжелые потери. На тридцать первом круге ее лидер Мишель Пари, вылетев с трассы в одном из поворотов, сломал позвоночник. Спасти его жизнь врачи сумели, поставить на ноги – увы, нет, и карьера его завершилась пересадкой в инвалидное кресло. А еще через несколько кругов улетел в кювет и его партнер Альбер Перро. Его Delahaye 135 также разбилась всмятку, но сам он отделался сотрясением мозга и ушибами. Команда едва не лишилась обоих гонщиков.[379]

На банкете после гонки Рене поинтересовался у Вимилля, планирует ли команда Bugatti участвовать в Гран-при Комменжа в начале августа. Он надеялся, что к тому времени с техническими проблемами Talbot удастся разобраться. «Ну а как же, конечно, – ответил самоуверенный, как петух, соперник. – Обязательно там будем. Нужно же посмотреть, на каком круге ты там снова сойдешь!»[380]

С тех самых пор, как им довелось побывать соседями по больничной палате после того, как оба пострадали именно там, в Комменже, в 1932 году, Рене недолюбливал этого долговязого угрюмого типа, отчасти, вероятно, из-за того, что тогда у них было предостаточно времени для разговоров о будущих планах. Рене ни о чем не думал, кроме как о скорейшем возвращении в гонки. А Вимилль, как выяснилось, мечтал о карьере политика. Когда же Рене спросил его, какую платформу он будет представлять и кто будет за него голосовать, Вимилль ответил по-простому: «Женщины будут».[381] Этот смурной тип был искренне убежден в собственной привлекательности и неотразимости. Будучи сыном высокооплачиваемого французского журналиста, освещавшего европейские автогонки на страницах New York Herald Tribune, Вимилль попал в автоспорт безо всяких усилий. Смирение и скромность поэтому были для него абстрактными и чуждыми понятиями.[382]

И вот 9 августа они снова сошлись в Комменже. На одиннадцатом круге Рене как раз нацелился обойти Bugatti этого самодовольного типа и выйти в лидеры, и тут вдруг у него рассыпалась левая передняя ступица, оторвалось колесо, и его Talbot юзом вынесло через дорогу и газон – и впечатало в стену дома. Рене живо выскочил из кокпита – целый и невредимый, но сильно ошеломленный случившимся. Многолетний опыт давно отучил его видеть в кажущихся случайностях знаки судьбы, однако тут он четко осознал, что с командой Talbot-Lago ему пора расстаться, чтобы поискать удачи где-нибудь еще, и поскорее забыть об этой аварии.

Сезон Рене завершил без единой победы и буквально в ярости из-за, по сути, отлучения от участия в Гран-при. Будь он официально членом основного состава Scuderia Ferrari[383], съездил бы под занавес сезона в Нью-Йорк поучаствовать в гонке за возрожденный Кубок Вандербильта. А вместо этого так и застрял в Париже, потрясаемом стачками и беспокойно озирающемся в сторону Германии. И таки да, Рене, как и всякому французу в те дни, было боязно за будущее – как собственное, так и своей страны.[384]

Пока Рене состязался за Talbot в междусобойчике трех французских производителей спортивных машин, серия Гран-при практически свелась к соревнованию между двумя немецкими автоконцернами[385]. 10 мая 1936 года Руди Караччола пришел к финишу Гран-при Триполи всего лишь четвертым. В первой гонке сезона – в Монако – он победил, но тут, на сверхскоростной трассе вокруг лимана Меллаха, проложенной по солончакам и пустующим до поры до времени взлетно-посадочным полосам, ему за Гансом Штуком было никак не угнаться. Один лишь Акилле Варци из той же команды Auto Union мог с ним соперничать. Их новые P-Wagen с шестилитровыми двигателями и усовершенствованным рулевым управлением были неукротимыми.[386]

В высокой правительственной ложе вместе с генерал-губернатором Итало Бальбо восседали прибывшие на гонку по его приглашению высшие чины НСДАП из числа особо приближенных к Гитлеру – Филипп Боулер и Мартин Борман, – и сам факт их присутствия служил лучшим свидетельством нерушимости германско-итальянской оси, окончательно выковавшейся после вторжения Муссолини в Абиссинию.

Ганс Штук увидел зеленый флаг в руке Карла Фейерайсена, начальника своей команды, означавший приказ сбросить скорость. С учетом того, что Штук уверенно лидировал за считанные круги до финиша, такое решение выглядело стратегически мудрым: смысла и дальше идти на предельной скорости и рисковать вылетом или поломкой больше не было. Вскоре, однако, Штука ожидал шокирующий сюрприз: Акилле Варци, его партнер по Auto Union, по всей логике вещей должен был получить такой же сигнал и также сбросить скорость; вместо этого шедший вторым итальянский товарищ обошел его, как стоячего, – и улетел вперед без оглядки. Штук бросился в погоню, но было уже поздно. Поставив напоследок еще и рекорд круга, Варци пришел к финишу первым.[387]

Штук, отставший на 4,4 секунды, заехав в боксы, выпрыгнул из машины и прямо со съемным рулем в руке ринулся выяснять отношения с обидчиком, обзывая Варци «грязной свиньей» и прочими словами, которых только может заслуживать партнер, предательски укравший победу. Механики Auto Union кое-как оттащили Штука от победителя и объяснили ему, что Варци команды сбросить скорость не получал. Ему, напротив, была дана отмашка красным флагом – идти на пределе скорости. Окончательно взбешенный Штук перекинулся на начальника команды, требуя объяснений.

Фейерайсен оттянул его в сторонку и тихо сказал: «Я получил строгие инструкции».

– Какие еще инструкции? От кого? – не унимался Штук.

– Берлин и Рим договорились обмениваться, по возможности, домашними победами; то есть, на итальянских гонках должны побеждать итальянцы, пусть даже и на немецких машинах.

Ганс швырнул руль к ногам начальника и в бешенстве вышел вон.

Слухи об этом разговоре быстро долетели до ушей Нойбауэра, а от него о новом порядке назначения победителей по принципу национальной принадлежности тут же узнали и Руди с партнерами по команде Mercedes. Тем же вечером губернатор Бальбо устраивал, как ему и полагалось по статусу, торжественный прием с обедом и заявленными после него фейерверками для участников и важных гостей прошедшей гонки.[388]

Руди прибыл туда в компании Луи Широна и Бэби. Они снова были не разлей вода, благо монегаск перешел в Mercedes, причем именно Руди проделал все необходимые закулисные движения для привлечения в команду своего старого друга прежде всего ради того, чтобы иметь возможность для более тесного общения с подругой Луи. Возможно, Широн и не замечал этого, однако Руди давно был неравнодушен к Бэби. Она всегда была полна энергией, а ее дружба помогла ему пройти несломленным через худший в его жизни период.[389] В начале той весны Руди в Париже уже пытался объясниться Бэби в любви: «Если бы я только мог найти хоть где-то такую, как ты, я бы непременно снова женился». – Бэби тогда отшутилась, что найдутся на него желающие и среди «девушек покрасивее и помоложе».[390]

По прибытии во дворец в Триполи троица была поражена представшей перед ними живой картиной будто из «1001 ночи». Арабские воины в униформах всех цветов радуги с ритуальными ятаганами верхом на белых конях выстроились в ряд при въезде во дворец по обе стороны витых чугунных ворот. Еще больше стражи стояло вдоль широкой парадной лестницы, ведущей ко входу. Повсюду, писал Альфред Нойбауэр, «ослепительно белели мавританские фасады, высились зубчатые стены с амбразурами, стрельчатые своды ворот и взмывающие ввысь филигранные колонны на фоне звездного неба». На мраморной террасе над садами и фонтанами – музыканты, все в блестках и лучах света. В длинном, бликующем бассейне – полуобнаженные наяды выписывают пируэты водного танца.[391]

Обед подавали в гранд-зале, за подковообразным столом на 150 персон, богато сервированным горами блюд и батареями напитков. Во главе стола восседал генерал-губернатор Бальбо, а одесную от него – на почетном месте, предназначенном для победителя Гран-при, – вовсе и не Варци, а Ганс Штук. После hors d’oeuvres[392] Бальбо поднял тост, обращаясь с бокалом шампанского к Штуку и глядя немцу прямо в глаза: «За победителя и виновника сегодняшнего торжества!»

Давно успевший успокоиться и прийти в себя Штук попытался было протестовать: «Прошу прощения, Ваше превосходительство, но гонку выиграл синьор Варци…» – Однако Бальбо прервал его, заявив во всеуслышание: «Меня так просто не проведешь, герр Штук. Мне из ложи было видно, как на ладони, что вас специально осадили, чтобы выпустить вперед Варци. Мне подобные делишки не по нраву. Я их на дух не переношу! Политике не место в спорте, и я еще раз подчеркиваю, что считаю именно вас истинным победителем нашего Гран-при!»

В повисшей тишине грянул звон бьющегося хрусталя: это усаженный чуть поодаль Акилле Варци, швырнув бокал об пол, в ярости покинул банкет. Тем же вечером Варци впервые попробовал морфий, который в скором времени пустит его жизнь под откос.[393]

Руди эта некрасивая сцена, конечно, смутила, но сам он к этому времени давно смирился с тем, что спорт и политика неотделимы друг от друга. К нацистам он по-прежнему относился двояко, а после получения дружеского предупреждения о том, что Гитлер однозначно затевает большую вой ну, решил на всякий случай окончательно обосноваться в нейтральной Швейцарии и получил там вид на жительство. Однако, чтобы продолжать состязаться, ему так или иначе приходилось ходить перед нацистами по струнке, восхвалять линию партии и играть роль национального героя Третьего Рейха. Поэтому, всякий раз, когда ему удавалось взойти на пьедестал, Руди стоял навытяжку и ревностно голосил “Deutschland, Deutschland Über Alles”, да и в интервью он, судя по всему, искренне подыгрывал пропагандистам из ведомства Геббельса, всем своим видом давая понять, что в полной мере соответствует формируемому ими имиджу немецких автогонщиков – «стремительных, как борзые, жестких, как кожа, прочных, как сталь Круппа».[394]

В следующее же воскресенье Руди выиграл Гран-при Туниса, одержав вторую в сезоне победу, однако титул чемпиона Европы и звание лучшего гонщика Германии в этом сезоне у него явно вознамерился отобрать поймавший кураж Бернд Роземайер. Их дуэли обещали стать гвоздем программы красочного и затяжного противостояния между гонщиками Mercedes и Auto Union – двух блистательных команд, призванных воссиять на небосклоне автоспорта и затмить всех остальных во славу Рейха и на радость фюреру.

Густой туман вдруг опустился 14 июля на Нюрбургринг и скрыл от глаз зрителей не только ушедших на седьмой круг лидеров гонки Айфель, но и за́мок, высящийся на горе, с которой, собственно, и сползло это густое молочно-белое облако, а затем и табло, и систему сигнальных огней. Понятно, что и на самой горной трассе в стиле аттракциона «русские горки» видимость упала местами до 30–40 метров. Бернд Роземайер, не сбрасывая скорости, проходил прекрасно знакомые ему закрытые повороты вслепую и все дальше отрывался от ближайшего преследователя – Нуволари на красной Alfa Romeo.[395]

Толпы зрителей вдоль трассы загодя предвосхищали скорое появление перед ними лидера Auto Union по реву двигателя V16 его чудо-машины. А затем и действительно на миг выныривала из тумана эта диковинная серебряная рыба[396] – и столь же стремительно исчезала за непроглядной стеной облачной мглы. «Восторг смертельной опасности, должно быть – лететь наощупь сквозь гущу облаков в горах», – писал обозреватель Autocar. И даже на финише, продолжал он, «никому не видны приближающиеся машины. И вот, наконец, слышится лающее стаккато Auto Union, и толпа отзывается эхом приветствий, встречая Роземайера-победителя».[397]

Первая победа молодого немецкого гонщика в сезоне 1936 года вышла настолько впечатляющей, что ее свидетели из числа журналистов, завороженные его заоблачным вождением, тут же наградили Бернда прозвищем “Der Nebelmeister” («Мастер тумана»), и титул этот горным эхом повторял десятилетием ранее триумфально полученное Руди на АФУ-Се звание “Der Regenmeister” («Мастер дождя»). После этой победы лучезарная улыбка Роземайера стала привычным украшением газетных стендов, а пространные рассказы о «сверкающей молнии по имени Роземайер» еще долго тиражировались прессой всего мира.[398]

За разборкой автомобилей Бернд привык наблюдать с младенчества, благо свобода ползать по гаражу отца-автомеханика ему была предоставлена полная. За руль он дорвался девяти лет от роду, когда родители, устав сопротивляться его неотвязным просьбам, приладили деревянные колодки к педалям и дали малышу добро на первый в его жизни старт. К шестнадцати годам Бернд накопил отложенных карманных денег на покупку своего первого мотоцикла – DKW с двигателем 200 см³. Вскоре, однако, его необоримое увлечение скоростью привело к лишению юноши водительских прав за ее многократные серьезные превышения.[399] «Как птице воздух, как рыбе вода, мне нужна была скорость», – написал он как-то о своей юношеской любви к мотогонкам.[400]

Весной 1934 года Роземайер был принят в мотоциклетную команду Auto Union. Победы не заставили себя ждать. По осени ему предложили попробовать себя за рулем гоночной машины главной команды. На пробные заезды Бернд явился по одной версии в лучшем выходном костюме, по другой – в пошитой с иголочки кожаной амуниции; и в том, и в другом случае биографы подчеркивают, что это вполне отражало его стремление всегда и во всем выделяться. Впервые в жизни сев за руль автомобиля формулы Гран-при, Бернд показал второе время дня среди всех участников тест-драйвов и был тут же принят в команду.

Быстротой реакции и агрессивно-яростным стилем вождения при сбалансированности и выверенности каждого движения, которые казались врожденными, Роземайер многим напоминал Тацио Нуволари времен его молодости. В одной гонке, вылетев с дороги из-за отказа тормозов, Бернд избежал катастрофы, сумев направить машину точно в зазор между домом и телеграфным столбом. Потом его замерили, и оказалось, что запаса там вовсе не было, однако Бернд сумел проскользнуть «стремительным верблюдом сквозь игольное ушко» по меткому выражению одного обозревателя.[401]

Первую большую победу он одержал в последней гонке своего дебютного сезона – на Гран-при Чехословакии на трассе Масарика под Брно 29 сентября. Там, на праздновании победы, он и влюбился с первого взгляда в прославленную летчицу Элли Байнгорн. Двадцативосьмилетняя прима немецкого авиаспорта как раз тогда выступала в Брно с рассказом о своем последнем сверхдальнем перелете. Никогда и ни в чем не терпевший отлагательств Бернд сделал Элли предложение в первые же дни после знакомства. Газеты окрестили их «быстрейшей парой в мире».[402] В июле 1936 года, через месяц после победы Бернда на Нюрбургринге, они с Элли сыграли свадьбу.

Бернд Роземайер был живым воплощением нацистского идеала. «Если бы [Бернда] не существовало, Национал-социалистическая партия его бы придумала», – заметил по этому поводу историк Энтони Притчард.[403] Еще на мотогонки он непременно выходил на старт со свастикой на рукаве и, подобно многим амбициозным молодым немцам, при первой возможности вступил в СС. В награду же за победу в гонке Айфель рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер лично присвоил Роземайеру звание оберштурмфюрера (эквивалент старшего лейтенанта).[404]

Караччола по-прежнему оставался лучшим автогонщиком Германии, но смотрелся ветеран теперь хромой уткой на фоне Бернда, которого газеты наперебой называли и «сиятельным парнем», и «отважным бойцом», и «человеком действия», и «рисковым, но уверенным в себе». Не прошла незамеченной и его внешность идеального арийца с головы до пят. «Белокурый красавец Бернд очарователен до дрожи», – писала одна газета. «Несравненный, ослепительный Бернд, юный Зигфрид среди гоночных асов мира!» – вторила ей другая.[405]

На пару с женой Элли, опровергающей все традиционные представления о женской слабости «героиней Германии», которая выбралась целой и невредимой из Сахары после вынужденной посадки посреди раскаленных песков и совершила первый одиночный перелет из Европы в Австралию, они были явленным миру образом сказочного Рейха, доказательством превосходства «арийской крови». Смелый гонщик и отважная летчица преподносились как “das Traumpaar”[406] и будоражащий воображение обывателей живой пример немыслимых ранее достижений, ставших доступными этой образцовой чете истинных арийцев благодаря заботе Рейха о германской нации.[407]

Через тринадцать дней после прогремевшей на всю страну свадьбы Бернда с Элли у Руди был шанс испортить молодожену настроение на Гран-при Германии. Однако Бернд как захватил лидерство на втором круге, так и не упускал его до самого финиша, методично наращивая отрыв от преследователей. Так что последний круг он мог позволить себе пройти, вальяжно приветствуя восхищенных поклонников помахиваниями свободной рукой, и все равно финишировал с отрывом в четыре минуты от пришедшего вторым партнера Штука. Позируя перед фотографами, Роземайер разделил свой впечатляющий триумф с Элли публичным поцелуем, а торжествующий Хюнлайн вручил своему любимцу Кубок Германии и увенчал его лавровым венком.

Руди же всю церемонию простоял рядом с Берндом с очень сумрачным видом[408]. Летние Олимпийские игры, открывавшиеся на следующей неделе в Берлине, приостановят на время их все более обостряющееся соперничество, а главное – покажут миру, насколько мощной силой в накаляющемся противостоянии наций на международной арене сделался спорт, как таковой.[409]

1 августа Адольф Гитлер прибыл на Олимпийский стадион, гигантскую бетонную чашу в Берлине, увешанную знаменами со свастикой, под фанфары тридцати медных труб. В небе над этим «Колизеем» современности тем временем величественно проплывал сопоставимых с ним габаритов цепеллин «Гинденбург». Пока фюрер шествовал через поле, местное большинство из 110 000 зрителей, вскинув правые руки, громоподобно скандировало «зиг хайль».

Маленькая девочка в белом платье приветствовала его в центре поля букетом цветов и подобострастным книксеном. Затем Гитлер взошел по ступеням на высокий балкон под «Олимпийский гимн» Рихарда Штрауса в исполнении трехтысячного хора, которым дирижировал лично прославленный композитор.

Как только Гитлера усадили в ложе, на беговые дорожки вступили колонны атлетов из 49 стран, прошествовавшие парадным маршем пред очами германского вождя с руками, поднятыми в олимпийском приветствии, издали практически не отличимом от нацистской зиги. Наконец Гитлер встал у микрофона и объявил Олимпийские игры открытыми. В небо взмыла стая из 20 000 белых голубей – символизируя нерушимый мир между народами, надо полагать, – и некоторое время еще кружила над стадионом. Гражданам, которых уже́ успела затронуть вспыхнувшая перед этим гражданская вой на в Испании, все эти птичьи посулы мира не могли не покоробить своей лживостью.

Высоко над стадионом взвился Олимпийский флаг. Затем пробил колокол – гулко и протяжно, – а вслед за набатом последовал орудийный залп, от которого в суетливой панике разлетелись кто куда замешкавшие над стадионом голуби. Поджарый немецкий бегун в белой майке и шортах, сделав круг по стадиону с высоко поднятым олимпийским факелом в руке, взлетел вверх по ступеням лестницы у Марафонских ворот к установленной на треноге чаше и поднес к ней факел. И взревело, и взвилось высоко к небу пламя тех Игр.

Затем две с лишним недели весь Берлин, вся Германия и значительная часть остального мира зачарованно следили за олимпийскими состязаниями. Радиотрансляции собирали многомилионные аудитории, кинотеатры ломились от желающих посмотреть свежие выпуски олимпийских новостей. Нацистские чиновники ежевечерне устраивали всевозможные экстравагантные развлечения для дипломатов, журналистов, атлетов, звезд, воротил бизнеса и прочей знатной публики.[410] «Шампанское лилось рекой», – писал один гость.[411] Министр авиации Герман Геринг лично выступил в роли гостеприимного хозяина праздничного вечера с акробатическим авиашоу в небе и костюмированным балом в духе эпохи Ренессанса на земле.

На протяжении всех игр Гитлер был вездесущ. «С искаженным от напряжения лицом следил он за спортивными состязаниями, страстно болея за своих, – писал французский посол. – Когда немцы побеждали, он весь сиял, хлопал ладонями по ляжкам и громко смеялся, подмигивая Геббельсу; если же они проигрывали, лицо Гитлера сразу суровело и недобро хмурилось».[412] Учитывая сильную господдержку спорта, не удивительно, что немецкие атлеты прочно удерживали первое место в общекомандном очковом зачете. Der Angrif[413] – газета, служившая «рупором» нацистской партии для широких масс, – заходилась от восторга, сообщая, что «воистину трудно перенести столь много радости», сколько приносят немецкому народу бесчисленные медали, завоеванные для Германии ее спортсменами.

Нацисты предъявляли миру «новую Германию» лицом за вычетом худших ее милитаристских и расово-ненавистнических инстинктов. Военным на время Олимпиады разрешили переодеться в гражданское, таблички «евреям и животным вход воспрещен» припрятали, истеричные нападки на «не-арийцев» в прессе приостановили и даже вернули на полки публичных библиотек кое-какие книги еврейских авторов из числа еще недавно сжигавшихся на очистительных кострах.[414] Несмотря на то, что нацисты допустили в олимпийскую сборную Германии единственную еврейку-полукровку – фехтовальщицу Хелену Майер, – и ту под угрозой бойкота игр американцами, Виктор Клемперер, дрезденский профессор-еврей, отметил в своем дневнике, что иностранцы, в целом, отбыли из Берлина с полным впечатлением, что «стали живыми свидетелями возрождения, процветания, пробуждения нового духа единения, решимости и величия, при полном миролюбии, конечно же, Третьего рейха, готового принять в свои любящие объятия весь мир». – Клемперера, понятно, на такой мякине было не провести, и далее в той же записи мы читаем: «Лично я же нахожу эти Олимпийские игры одиозными и даже очень, потому что они не имеют отношения к спорту – я имею в виду, в этой стране, – здесь они имеют характер всецело политического предприятия».[415] Но это он еще мягко сказал. Ведь нацистская пропаганда раз за разом провозглашала немецких спортсменов «воинами, не на жизнь, а на смерть бьющимися за Германию на передних рубежах внешней политики».[416]

По возвращении из Берлина колумнист L’Auto подытожил «главный урок» этих Игр: успехи в спорте отныне неразрывно переплетены с престижем и силой нации. «Отныне свято и незыблемо наступила эпоха большого спорта; сожалеть об этом или радоваться – это личный выбор, но изменить вам этого не дано».[417] – А на спортивных аренах 1936 года Германия выглядела непревзойденной во всех состязаниях – от Олимпиады в Берлине до победы нокаутом Макса Шмелинга над самим Джо Луисом в двенадцатом раунде прямо в Бронксе на стадионе «Янки» и засилья «серебряных стрел» на гоночных трассах Европы.

Для того, чтобы сконструировать автомобиль – любой, не говоря уже о гоночной машине формулы Гран-при, способной противостоять соперникам из Mercedes и Auto Union, – требовалось многое: и вдохновение художника, и терпеливая дедукция механика, не говоря уже о глубоких познаниях в материаловедении и металлургии, физике и математике, аэродинамике и электротехнике, производственных технологиях и, само собой, в инженерном проектировании и машиностроении.

Были, впрочем, и гении, которые – как, к примеру, все тот же Этторе Бугатти, – могли полагаться на интуитивное понимание и чутье при выборе реально работающих решений. Но большинству подобного врожденного ви́дения явно недоставало, и им требовались годы штудирования научно-технической литературы и практической стажировки всего лишь для того, чтобы понять то, что историк автомобилестроения Л. Дж. К. Сетрайт называл его истинной сутью: «Машина – не вещь, а совокупность вещей, сложносоставной комплекс множества зависящих друг от друга и взаимодополняющих компонентов, которые доводят до бешенства тем, что все они еще и мешают друг другу нормально функционировать. Лишь тот, кому удается усмотреть способы устранения этих несовместимостей, и придумать, как заставить каждый компонент системы исполнять свою функцию по возможности хорошо без ущерба или с минимальным ущербом для работы всех остальных компонентов, способен спроектировать действительно работоспособный автомобиль».[418]

Интуиция, знания и опыт – все три этих непременных слагаемых инженерного успеха в полной мере продемонстрировал и Жан Франсуа в его подходе к проектированию гоночной машины формулы Гран-при, которой в Delahaye присвоили модельный номер 145. Помимо вышеперечисленного Франсуа приправил это варево – Delahaye 145 – еще и изрядной дозой присущей ему практической смекалки.

Началось все с двигателя. С первых же эскизов, набросанных им в ресторане Duplantin, Жану стала ясно, что выбор следует остановить на конфигурации V12, хотя компания их не строила с тех пор, как бросила заниматься производством гоночных моторных лодок. Генри Форд считал, что в двигателе должно быть «цилиндров не больше, чем сосцов у коровы», но остался при этом своем мнении в меньшинстве.[419] Большинство моторостроителей предпочитали компоновку V12 – пусть и более сложную в постройке, зато обеспечивающую ровность работы, более высокие обороты и, как следствие, большую мощность по сравнению с шестицилиндровыми двигателями того же объема.[420] Один гонщик, описывая V12, сообщал, что такой мотор придает машине «особую пульсацию, которую можно назвать акустическим эквивалентом клубничного мусса со взбитыми сливками».[421] В этом просто было что-то гладкое и сочное.

Не изобретая велосипеда, Франсуа расположил два рядных блока по шесть цилиндров под углом 60° друг к другу. Диаметр отверстия каждого цилиндра – 75 мм – точно совпадал с калибром знаменитых пушек французской полевой артиллерии времен Первой мировой, которые в обиходе так и называли “Les Soixante-Quinze”[422]. При максимально допустимом объеме 4,5 л это давало ход поршня 84,7 мм в каждом из двенадцати цилиндров, т. е. почти на четверть короче, чем у двигателя Delahaye 135.

Новый двигатель, однако, был зверем совершенно иного рода, и Франсуа просто не мог пойти по проторенной дорожке и еще раз переделать мотор от старого грузовика, чтобы взять его за основу гоночной Delahaye 145. Тут требовалась вылазка на неизведанную ранее территорию. Первый творческий прорыв у него случился на ниве конструкции распределительного механизма. У его V12 будет не один, а три распредвала: отдельно, по центру, для привода впускных клапанов; и два – по бокам от обоих рядов цилиндров для привода выпускных клапанов. Так двигателю будет легче дышаться, повысится его эффективность. Аналогичным образом и распредвал был спроектирован из расчета получить максимальную отдачу. Еще одним оригинальным техническим решением Франсуа стал цельнолитой блок цилиндров из магния, а не из традиционного алюминия, что позволило снизить вес этой массивной детали более чем на треть.

Система зажигания с двумя магнето и 24 свечами; водяной, масляный и топливный насосы; тройной карбюратор; шестеренный привод валов; роликовые подшипники – все это и десятки других деталей, необходимых для создания двигателя Франсуа пришлось разрабатывать с нуля. Его ранние эскизы со временем разрослись до кип итерационно дорабатываемых и детализируемых синек, будто это проект городского небоскреба, прежде чем Жан Франсуа счел работу достаточно законченной для того, чтобы отправить готовые чертежи в заводской цех.[423]

Франсуа знал, что его 4,5-литровое детище за неимением наддува больше, чем 225–250 л. с. не выдаст ни при каких ухищрениях и настройках, а это чуть ли не вдвое меньше, нежели мощность, которую могут оказаться способны развивать трехлитровые моторы немцев с нагнетателями, да еще и на адской топливной смеси их особой рецептуры. Но таковы были правила новой формулы, а мсье Шарлю нужен был двигатель, который можно было бы устанавливать на только на формульные, но и на простые спортивные авто, и на дорогие купе для катания по городу и за городом. Таковы были принципы Delahaye.

Как их «сын грузовика» оказался способен побить рекорды скорости и выносливости, так и Delahaye 145 возьмет свое за счет эффективности, гибкости и надежности. На длинных гоночных дистанциях это бесценные качества. Но такой двигатель ничего не даст без идеально держащего дорогу шасси. Тут уже Франсуа свел воедино все свои лучшие наработки времен проектирования различных модификаций 135-й модели и добился инновационных прорывов и качественных скачков по всем направлениям, получив подвеску и рулевое управление, идеально справляющиеся с любыми трассами – от сверхскоростных овалов до горных серпантинов. Двухместный кузов основывался на жесткой лонжеронной раме, шасси было пониже и было подлиннее предшествующего. Но, в целом, изменения были привнесены небольшие. Были сохранены и конструкция независимой передней подвески, и барабанные тормоза с тросовым приводом, и смещенное ближе к кабине для равномерного распределения нагрузки расположение двигателя.[424] «Ничего сногсшибательно нового здесь нет, – писал один критик. – Просто отшлифованная до блеска безупречная логика, взятая за основу и дополненная точнейшими настройками, доработками и надежностью».[425] Небольшая группа инженеров-проектировщиков затем породила еще целую гору чертежей метровой ширины и многометровой (в развернутом виде) длины. Франсуа еще только предстояло нанять кузовщика, ведь у Delahaye собственное кузовное производство отсутствовало, но ясно было, что кузов должен быть предельно легким и чисто утилитарным.

Завод имел заказ на четыре 145-е для Écurie Bleue. Из-за повсеместных забастовок и общего недовольства рабочих постройка двигалась медленно, но сборку первого шасси получалось завершить в срок – к концу осени 1936 года, – а к испытаниям двигателя компания планировала приступить в январе 1937 года. Готовые машины весом 850 кг в соответствии с минимальным требованием формулы должны были подготовить к концу весны. Проверить, насколько удался проект, планировалось тогда же на Монлери.[426]

И к тому времени Люси Шелл нужно было обделать еще одно архиважное дело: найти достойного гонщика.

В начале сентября 1936 года Люси завершила свой первый сезон в качестве владелицы и главы собственной команды спортивных автомобилей участием в кольцевой гонке Tourist Trophy, проводившейся в те годы Королевским автоклубом (RAC) в Белфасте, Северная Ирландия. Две выставленные ею Delahaye 135 там ничего выдающегося не показали, но ей там были важны не призовые места, а сам факт дебюта ее команды – тогда еще Blue Buzz – на международных соревнованиях за пределами Франции, – и эту знаковую отметку, свидетельствующую о прогрессе ее начинания, она с успехом преодолела.[427]

После потери управления на горной трассе до Ла-Тюрби в конце своего последнего ралли Париж – Ницца вместе с последним шансом выиграть хоть что-то Люси дала зарок самой больше не гоняться, а всецело посвятить себя управлению своей командой. В этой роли ей приходилось среди прочего взаимодействовать с гонщиками, выстраивать партнерские отношения с Delahaye, комплектовать и организовывать работу команд механиков и технической обслуги – и все это еще и оплачивать со своего банковского счета.

Наглядных свидетельств продуктивности прикладываемых ею усилий хватало. Два ее лучших гонщика – муж Лори и Жозеф Поль – заняли весьма достойные места на Гран-при Франции и ряде других национальных состязаний спорт-каров. У команды теперь имелся собственный гараж, тягач с прицепом для транспортировки двух машин к местам состязаний и мобильная ремонтная мастерская. Наконец Вайффенбах после того, как на Марне разбились два гонщика заводской команды Delahaye, решил ее распустить; в результате на следующий сезон Люси со своей командой оказывалась в том же статусе по отношению к Delahaye, в каком Энцо Феррари со своей конюшней выступал по отношению к Alfa Romeo, а именно – единственного командного представителя марки в гонках.

По возвращении во Францию из Северной Ирландии Люси начала подготовку к сезону 1937 года. Пока что она планировала выставить несколько Delahaye 135 на раллийные и шоссейно-кольцевые гонки. Что до Гран-при, то там отложили введение новой формулы до 1938 года из-за затянувшихся препирательств относительно окончательных деталей. Поскольку Жану Франсуа оставалось проделать еще массу всего для доводки его груды чертежей до состояния полностью рабочей гоночной машины, неожиданная годичная отсрочка Люси вполне устроила. Однако поиском и подписанием опытного гонщика-победителя Гран-при на роль первого номера своей будущей команды она все равно решила заняться безотлагательно.[428]

Ведь подобных гонщиков не так уж и много, а не связанных обязательствами перед другими командами – и вовсе наперечет. Люси, конечно, верила в свой дар убеждения, но ведь даже если условные Нуволари или Широн переварят необходимость подчиняться приказам женщины, то заставить их окунуться в гонки на недоработанной и не оттестированной до конца машине частного производителя без господдержки уж точно не получится. Нет, ей нужен был человек отчаянный… или отчаянно жаждущий доказать, что его рано списывать со счетов, – бинго!

Одно и только одно имя тут же пришло Люси на ум: Рене Дрейфус. Любому понятно, что в Talbot-Lago он оказался от безысходности. Обратно в Bugatti его не возьмут из принципа. Итальянцам и немцам он теперь не ко двору. Пока Люси занималась своей командой спортивных авто, их с Рене пути стали частенько пересекаться, хотя они по-прежнему ограничивались лишь обменом общими фразами, как и при первом их мимолетном знакомстве на чествовании победителей ралли Париж – Ницца 1934 года. Тем не менее, в деле она его видела десятки раз. И гонщик это был «филигранный и умный», – в этом Люси с отзывами прессы была согласна, – а также «способный кому угодно преподать уроки безупречной точности и хождения по грани». По части же спортивно-состязательной Рене был «хладнокровен, расчетлив и выверен в движениях и ангельски терпелив». Люси было ясно, что искусства вождения у Рене достанет для победы в любой гонке – при условии, что нечто его воспламенит желанием эту победу одержать, – ну так она-то сама чем не запал его заряда на победу?[429]

Переговоры Люси обычно предпочитала вести у себя дома в Брюнуа, приглашая партнера на чай или что-то покрепче в изысканно обставленную двухуровневую гостиную, а затем показывая ему свои обширные угодья и стойло с чистопородными машинами позади особняка. Но тут был явно не тот случай. Она же не юного, подающего надежды гонщика заманивала в свою команду. Рене, возможно, и попал в черную полосу невезения, но он как-никак совсем еще недавно побеждал в самых престижных Гран-при и успел погоняться за большинство величайших команд – Bugatti, Maserati, Alfa Romeo. И многие быстрейшие гонщики мира дня сегодняшнего для него – не более, чем бывшие партнеры по этим командам. Нет, изысканным особняком и гаражом со сверкающими автомобилями его явно не удивишь.[430]

Люси знала, что нужно завоевать его расположение, и сделала это. Едва она предстала перед ним в гостиной – преисполненная энергии, энтузиазма и многообещающих перспектив – Рене был буквально сметен ее напором и послушно поплыл по течению. Люси не столько просила его присоединиться к своей команде, сколько втолковывала ему, почему сделать это – его долг. Жан Франсуа и Delahaye доказали, что способны строить самые быстрые и надежные машины, а сконструированная ими гоночная модель новой формулы безусловно заслуживает всяческого внимания. С ее же деньгами ни они, ни Рене не будут испытывать никакого стеснения в ресурсах. «Все будет поставлено профессионально во всех отношениях»», – заверила Люси. Рене будет положена зарплата, предоставлена полная свобода выбора других водителей и возможность участвовать во всех разработках и обкатках новой машины.

Главное же, совместными усилиями они смогут вернуть Францию в круг победителей, проткнув мыльный пузырь мифа о непобедимости немецких «серебряных стрел».

Увы, детальных воспоминаний о том разговоре, состоявшемся поздней осенью 1936 года, обе стороны нам практически не оставили. Вероятно, Люси подкупила Рене рассказами о том, каково это – быть повсюду чужой среди своих в стремлении делать добро: не вполне француженкой среди французов; недоамериканкой для американцев; выскочкой из нуворишей для чопорных и чутких к вопросам родовитости и классовой принадлежности европейцев в целом; женщиной в мужском виде спорта; женой и матерью, жертвующей домашним очагом и воспитанием детей ради машин и гонок. Несомненно, Люси вполне могла рассказать Рене тысячу сказочных историй о злобных и косых взглядах, язвительных замечаниях и шепотом распространяемых сплетнях.

Вероятно, она обратила его внимание и на то, что он и сам такой же – всюду чужой. Она же была в курсе того, как его выставили из команды Ferrari. Понимала, что путь в немецкие команды ему заказан. Все его навыки и опыт имеют ничтожный вес, когда на противоположной чаше весов тяжелой гирей лежит его фамилия – Дрейфус. Тут ведь даже и не важно, считает он себя сам евреем или нет. Главное, что в нем видят еврея, – да еще и единственного среди гонщиков Гран-при. Даже если все эти кривотолки не доходят до его ушей, а косые взгляды не бросаются в глаза, они имеют место быть.

А вот объединив усилия, они – чужие среди своих в Гран-при – уж как-нибудь сумеют склонить в свою пользу чашу этих подвинченных весов. Вообразимо ли?! Путь к этому легким не будет. Ему предстоит пробудить в себе забытую ярость юности на Ла-Тюрби и бесстрашие молодости на победном Гран-при Монако 1930 года. Проговаривала все это Люси или не проговаривала, была у нее в этом нужда или нет, – об этом история умалчивает, – однако Рене остался безмерно впечатлен этой очаровательной дамой, которая «так красиво и складно все изложила».[431] То есть, кончилось все тем же, чем и всегда: Люси своего добилась.

После летней Олимпиады команда Mercedes взяла дополнительную паузу в состязаниях, чтобы получше подготовиться к Гран-при Швейцарии, назначенному на 23 августа. Весь сезон-1936 гонщики мучились с переделанными W25. Инженеры увеличили габариты двигателя и укоротили колесную базу. Смотрелась новая машина зверем, но из гонки в гонку демонстрировала слабую управляемость и невысокую надежность. «Овцы в волчьих шкурах», – иронизировали журналисты.[432]

Бернд Роземайер между тем возобновил победное шествие, разбив всех наголову на Кубке Ачербо в прибрежной итальянской Пескаре, разгоняясь там на прямых до 290 км/ч. Он же затем победил и во Фрайбурге на гонке в гору по сложнейшему в Европе лесистому серпантину со 127 поворотами[433]. Фаворитом там обычно считался его товарищ по команде Ганс Штук, но на этот раз его выбили из игры злые горные тролли, обклеившие весь город плакатами, высмеивавшими его за брак с еврейкой: «Жидовский прихвостень. Не надо нам таких Штук».[434]

В преддверии Гран-при Швейцарии журналисты стали писать о Руди Караччоле чуть ли не в прошедшем времени, списывая его со счетов. Дескать, старый лев сделал свое дело, и пора ему уходить и дать дорогу молодежи. Руди намеревался доказать их неправоту, благо что рулевое управление W25 вроде бы наконец отладили.[435]

На первых двух кругах короткой ромбовидной трассы Бремгартен Руди удерживал лидерство, однако Бернд висел у него на хвосте как приклеенный. На третьем круге Руди отразил его первую попытку обгона; на четвертом – еще несколько раз блокировал своим W25 проезд своему сопернику. Судьи стали сигнализировать Руди голубым флагом о том, что он препятствует обгону заведомо более быстрой машиной. Он проигнорировал требование, не желая уступать стартовое преимущество.

Толпа затаила дыхание в предвкушении аварии, наблюдая за дуэлью двух «серебряных стрел», мчащихся по трассе в считанных метрах одна от другой со средней скоростью 160 км/ч. Руди удерживал зыбкое лидерство еще несколько кругов. Судьи с голубыми флагами выбегали к трассе перед ним все чаще, но он продолжал, сжав зубы, отражать атаки Бернда в надежде, что тот, занервничав, допустит фатальную ошибку. Однако тот вел свою машину безупречно и не отставал ни на метр. Наконец на десятом круге в поле зрения Руди возник уже и главный судья Гран-при Швейцарии собственной персоной, яростно размахивающий голубым флагом с таким видом, будто бросится ему под колеса, если Руди не подчинится требованию пропустить соперника. И Руди нехотя сдался.

На следующей прямой взбешенный Бернд вырвался вперед – и принялся штамповать рекорды круга один за другим. Руди же быстро отстал от него, будучи не способным поддерживать такой темп, а затем и вовсе сошел из-за сломавшейся задней оси, не преодолев и половины дистанции. В результате команда Auto Union не просто одержала очередную победу, а заняла весь подиум, а из четырех стартовавших гонщиков Mercedes до финиша гонки добрался лишь один.[436]

Тем вечером в отеле Bellevue Руди спускался в филигранной работы кабине лифта к завершавшему программу Гран-при торжественному ужину с церемонией награждения. На одном из этажей лифт остановился, и в кабину вошли Бернд и Элли. Гонщики, одетые теперь в смокинги, в первый раз сошлись лицом к лицу после завершения состязания. По лицу Бернда было видно, что тот все еще кипит от злости.

– Да, молодой человек, – сказал Руди примирительно. – Хорошую гонку выдали. Могу я присоединиться к поздравлениям?

Первой, однако, откликнулась Элли, обвинив Руди в том, что он напрасно ставил под угрозу жизнь ее мужа своим хулиганским поведением на трассе. Бернд ее оборвал:

– Так вы считаете, что я проехал хорошо, да? – спросил он вроде бы вежливо, но затем все равно не выдержал и вспылил. – Да я бы ее проехал намного лучше, если бы вы у меня под колесами не путались так долго!

Лифт остановился, и гонщики вышли из лифта в парадный холл, осыпая друг друга бранью уже безо всякого стеснения и оглядки на публику. Наконец Руди и Бернд разошлись по разным углам, но до самого конца того вечера не прекращали обмениваться свирепыми взглядами.[437]

13 сентября Бернд безоговорочно первенствовал на Гран-при Италии. Так он всего-то на втором году выступлений, одержав пятую большую победу, снял вопросы относительно итогов сезона и отобрал у Руди звание чемпиона Европы. Журналисты взахлеб превозносили Роземайера: «выдающийся гонщик – головокружительный, отважный, истинный виртуоз рулевого штурвала».[438]

По завершении сезона Руди вернулся в Швейцарию и уединился в своем шале до начала следующего, гадая, что он принесет. Концерн Daimler-Benz создал спецподразделение гоночных автомобилей во главе с инженером-конструктором Рудольфом Уленхаутом с целью разработки принципиально новой модели гоночной машины Mercedes-Benz все той же сохраненной еще на один сезон формулы 750 кг взамен исчерпавшей себя W25. После новогодних каникул Руди предстояло отправиться в Монцу на зимние сборы команды Mercedes для обкатки этой спешно создаваемой новой машины.

Он хотел, чтобы там к нему присоединилась Бэби. Одна. Без Луи, который приглашения в команду на сезон 1937 года не получил. Прошедший сезон в Mercedes у Широна вышел провальным и завершился в конце июля вылетом с переворотом[439], сотрясением мозга и травмой ключицы на Гран-при Германии, после чего он вместе с Бэби вернулся в Париж восстанавливаться. Лишь в ее отсутствие Руди в полной мере осознал, насколько отчаянно он нуждается в Бэби. Хотя Луи и был одним из его ближайших друзей, тут уже́ Руди решил, что ради женитьбы на Бэби можно пойти и на предательство.

Той же осенью после курса восстановительной физиотерапии больной ноги по завершении сезона Руди отправился в Париж и сделал Бэби официальное предложение. Они же друг другу явно небезразличны, сказал он. А Луи – он же такой плейбой, что жениться на ней до сих пор не сподобился, да и едва ли когда соберется, поскольку сама идея брака ему претит, пояснил Руди. Она же заслуживает бо́льшего, и он готов связать с нею свою судьбу на веки вечные. «Нет», – ответила Бэби.[440]

Коротая долгую зиму в одиночестве, Руди от нечего делать листал газеты и журналы, а там в рубриках светской хроники все писали и писали о Бернде Роземайере и его невесте – какие они славные и замечательные. Вплоть до того, читал он, что этой паре истинных арийцев теперь без полицейского эскорта и на улицу выйти проблематично: толпы поклонников проходу не дают. Затем он читал репортажи об их совместном авиаперелете в Южную Африку – сначала на гонку в Кейптауне, а затем к водопаду Виктория в Южной Родезии. Писали, что Бернд и сам теперь учится летному искусству и скоро получит лицензию спортивного пилота. Их фотографировали то в берлинском ресторане за одним столом с Максом Шмелингом, то катающимися на горных лыжах в Альпах. Прославленная пара казалась вездесущей. Ну и в спортивных рубриках, само собой, в прогнозах на предстоящий гоночный сезон 1937 года колумнисты и эксперты в один голос называли Роземайера безоговорочным фаворитом. Тут Руди и решил, что с него хватит: еще одного сезона на вторых ролях он не вынесет, как и еще одного года жизни без Бэби.[441]

– Каковы мои планы на следующий сезон? – переспросил Рене Дрейфус в ответ на прямо поставленный колумнистом L’Intransigent’s Жоржем Фрэшаром вопрос. – Гоняться буду, это точно, можете быть уверены.

– И на какой машине? – поинтересовался Фрэшар. Дело было в октябре, в самый разгар «сезона слухов», а интервью происходило за завтраком в одном из великого множества парижских ресторанов.

– А вот это пока секрет!.. Но могу сказать одно: срок действия моего контракта с Talbot истек, и туда я больше ни ногой.[442]

Больше в том интервью Рене ничего содержательного не разгласил. Хотя он и дал Люси Шелл твердое обещание выступать за ее команду, в мудрости своего выбора он сильно сомневался. Да, спортивные авто Delahaye показывают себя в последнее время с самой лучшей стороны. Да, Шарль Вайффенбах и его инженер-конструктор Жан Франсуа явно знают толк в своем деле. Да, компания страдает от забастовок во Франции меньше, чем те же Bugatti или Talbot. Да, на Парижском салоне туринговые модели Delahaye на базе 135 получили самые хвалебные отзывы и даже были названы «красавицами из красавиц» – и теперь идут нарасхват, обеспечивая фирме прибыль.[443]

Да и Люси тоже, конечно же, не поскупилась на финансирование проекта формульной гоночной машины из своих немалых богатств. Она, несомненно, нацелена на победу. Рене нравилась как ее дерзость, так и страстная решимость устроить во Франции на базе Delahaye нечто подобное тому, что Феррари проделал в Италии с помощью Alfa Romeo. «Мне это тогда показалось слишком уж амбициозным, – писал он позже. – Но в ее устах это звучало вполне разумно».

Тем не менее, Рене побаивался, что купился на мечту, и к тому же нереалистичную. Ведь в Delahaye строили машину формулы Гран-при практически с нуля. Любая затея такого рода сопряжена с зубодробительными трудностями – вплоть до требующих полного пересмотра всей концепции. Соответственно, проектирование рискует затянуться на неопределенный срок. Затем встают еще вопросы организации гонок и работы команды техников и обслуги. Нойбауэр доказал на примере Mercedes, насколько важную роль играет их слаженность и оперативность на пит-стопах. У Люси же опыта участия в Гран-при – ноль.

Недели тянулись нескончаемо долго, и все более тягостные сомнения снедали Рене: не поторопился ли он с уходом из Talbot? Ведь Тони Лаго вполне мог к новому сезону довести свою T150 до ума. Или, может, стоило ему все-таки попытать еще раз счастья у Бугатти? Вот ведь Жан-Пьер Вимилль худо-бедно стал на их машинах лучшим французским гонщиком минувшего сезона, хотя, увы и ах, даже в первую десятку по итогам года не попал. Но не Рене было с ним теперь сравниваться. Сам-то он и вовсе прошлый сезон в серии Гран-при пропустил…

Впрочем, все эти его сомнения и терзания теперь никакого практического значения не имели: выбора у Рене не было. Вернуться в Гран-при ему было суждено не иначе как отчаянным прыжком в неизвестность вместе с Люси Шелл. Да ведь если ее затея и выгорит, ему самому еще нужно будет доказать, что он не утратил права называться гонщиком экстра-класса. И Рене принял твердое и окончательное решение во что бы то ни стало попытаться это сделать.[444]

И 10 декабря 1936 года, за считанные дни до официального объявления AIACR регламента новой формулы, весь мир автоспорта наконец узнал о решении Рене на совместной пресс-конференции Шарля Вайффенбаха и Люси Шелл, где они официально объявили о формировании команды Écurie Bleue.

Отныне «Синяя конюшня» будет представлять Delahaye на всех гоночных состязаниях: начиная с 1937 года – спортивных автомобилей, а с 1938 года – и Гран-при, – сообщил журналистам Вайффенбах. Возглавит все это дело на правах «главной» Люси Шелл, продолжил он, а «гонщиком номер один» у них будет Рене Дрейфус. «История автогонок – суть история коммерции, промышленности и самой жизни в их неразрывной связи», – сказал он в заключение.[445]

О конструкции их новой машины мсье Шарль, однако, рассказал крайне скупо и уклончиво. Предстоит еще очень многое сделать, прежде чем можно будет говорить о ее полной готовности к первому сезону по новой формуле, но у них впереди еще больше года, и он уверен, что они справятся. Однако вскоре, в самый канун нового года французское правительство преподнесло всем такой сюрприз, что лично Вайффенбах распорядился резко ускорить подготовку для Люси и ее гоночной машины.

На кону – «Приз в миллион франков». Миллион! Красивая, круглая цифра с шестью нулями живо пробудила всеобщий интерес и облетела заголовки газет. 31 декабря 1936 года министр общественных работ Альбер Беду́с, ушлый политик-социалист, публично объявил, что за счет сбора пошлины в десять франков за каждые выданные водительские права и пожертвований спонсоров, заинтересованных в развитии французского автопрома, удалось собрать призовой фонд в размере 1,48 млн франков. Заявленная Бедусом цель – вдохновить французских автомобилестроителей на создание гоночной машины новой формулы Гран-при, которая вернет отечественному автоспорту былую славу.

Распорядительная комиссия этого фонда объявила о проведении конкурса на получение субсидии или, как сегодня сказали бы, гранта среди всех желающих французских автопроизводителей. На самом деле после взвешивания всяческих «за» и «против» (и подковерной политической борьбы) было решено провести два раздельных конкурса. Победитель первого получит 400 000 франков: им станет тот, кто быстрее всех проедет шестнадцать кругов (200 км) со стартом с места по дорожной трассе при автодроме Монлери в период с 1 января по 31 марта 1937. Дополнительные условия: (1) машина победителя должна соответствовать стандартам новой формулы; и (2) средняя скорость прохождения дистанции должна быть не ниже 146,5 км/ч.

Вторая цифра была взята не с потолка, а отражала требование превзойти на 2 % рекорд средней скорости прохождения трассы, установленный на Гран-при Франции 1934 года Луи Широном. Похоже, это нелепое процентное требование стало результатом компромисса, достигнутого в какой-то мутной бюрократической возне, тем более что не только «серебряные стрелы», но даже и новые Alfa Romeo тот давний рекорд побили бы с легкостью.

Дальше больше: участникам разрешалось превышать на 10 % установленные формулой предельно допустимые объемы двигателя (3,0/4,5 л без наддува/с наддувом). Многие чесали головы в раздумьях: что бы мог значить этот допуск? Устроители объясняли его тем, что времени до конца марта – всего один календарный квартал, потому и дается это послабление, чтобы конструкторы лихорадочно не переделывали двигатели чуть большего объема под стандарт новой формулы. Однако, учитывая тот факт, что объем двигателя с наддувом вполне себе готовой к выходу на старт Bugatti T59 составлял ровно 3,3 л (т. е. 3,0 л плюс 10 %), всем было ясно, что условия первого конкурса изначально заточены под нее и служат маскировкой откровенного четырехсоттысячного подарка фирме из Мольсайма. Никто другой из французских автомобилестроителей гоночного авто с точно такими же предельными характеристиками выставить в срок не успеет.

Победителю второго конкурса, однако, было обещано в 2,5 раза больше денег – ровно миллион франков. При этом правила там были равными для всех – те же 16 кругов по длинной трассе в Монлери, но без ограничений по двигателю, – да и крайний срок был установлен вполне разумный: 31 августа 1937 года.

Через считанные дни после анонса шапки в круг бросили Talbot и SEFAC. «Гонка за миллион франков – дело стоящее, – заявил журналистам Тони Лаго. – Попытаю удачу непременно». Этторе Бугатти в свою очередь дипломатично сообщил, что ему «понадобится некоторое время на приведение машины в соответствие» с условиями первого тура конкурса. Относительно второго, миллионного состязания он высказался куда менее уклончиво: «Могу сказать со всей определенностью: этот бой я приму. Я к нему подготовлюсь и приложу все усилия для победы».

Что до Delahaye, то мсье Шарлю категорически не нравилось требование минимально допустимой средней скорости в дополнение к лучшему результату. Кроме того, и срок до конца августа он считал слишком жестким.

– Тем не менее вы все-таки решили тоже побороться за этот миллион? – спросил его журналист L’Auto.

– Совершенно верно, – ответил Вайффенбах. – Delahaye непременно выйдет на старт. Мы ведь и так работали над решением поставленной задачи.[446]

Так и началась беспрецедентная «гонка за миллионом франков». Как с энтузиазмом писал о ней один историк автоспорта: «Ей суждено было взбудоражить воображение французской публики как ни одно другое событие в мире автогонок, когда-либо имевшее место до или после нее: ведь это была драма общенационального масштаба, затрагивавшая самые глубокие из человеческих инстинктов и эмоций – спортивную страсть, восхищение искусностью и сноровкой, любовь к родной стране, – и все это в одном бурлящем котле, подогреваемом жарким пламенем самой магической из мотиваций – жаждой денег».[447]

А вскоре после этого, в середине января 1937 года Рене по просьбе Люси отправился морем в Гамбург, чтобы выехать оттуда на свое дебютное выступление за Écurie Bleue в соревновании по совершенно незнакомому ему доселе виду автоспорта, а именно – к месту старта Ралли Монте-Карло. Партнером Рене по экипажу одной из их Delahaye 135 стал Лори.[448]

Поначалу Рене отпирался: он же гонщик, какой из него раллист? Тут и там совершенно разные навыки требуются. Это же все равно, что выставить бегуна на средние дистанции на марафон. Но, поразмыслив, он решил, что затея эта сулит ему массу веселья. Поддерживать среднюю скорость движения по маршруту не ниже 40 км/ч на дистанции 3700 км до Монте-Карло? Да это вовсе не вопрос для него, привычного к лавированию в потоке гоночных машин, мчащихся по куда более узким трассам на вчетверо большей скорости. А так он еще и придорожными пейзажами полюбуется, и радость от общения с Лори, любящим машины и гонки даже больше него самого, получит.[449]

В Гамбурге Рене сел за руль Delahaye 135 с брезентовым верхом, и они с Лори двинулись в путь длиною 1600 км к норвежскому порту Ставангер, откуда им предстояло взять старт. Рене хотел на этом предстартовом отрезке как следует прочувствовать поведение машины на дорожном полотне. Добравшись до датской границы, они, однако, уткнулись в снежную бурю такой силы, что вынуждены были возвращаться в Гамбург, поскольку, как сообщалось, по всей Скандинавии дороги замело до полной непроходимости. Со второй попытки они маршрут Гамбург – Ставангер преодолели успешно, но только морем, на борту грузового парохода «Венера». Там на полпути к западному побережью Норвегии Рене, скрючившегося в водительском кресле, укачало до того, что он побелел лицом, а в животе у него забурлило хуже, чем за бортом. Снаружи завывала ледяная вьюга, мощные пенистые волны сотрясали и болтали их пароходик. Все это Северное море, в целом, выглядело так, будто у него разыгрался зверский аппетит, и оно вот-вот всех поглотит и растворит бесследно в своих черных пучинах. Суда вдоль всего побережья Норвегии шли на дно, разбивались или опрокидывались одно за другим. Им даже пришлось спасать и принимать на борт пассажиров и экипаж одного из терпящих бедствие кораблей.

Лори Шелл, сам обладая телосложением матерого морского волка и легко перенося нещадную качку, решил как-то приободрить Рене и заверил его, что на суше их ждут такие испытания, по сравнению с которыми этот шторм покажется сущим пустяком. По прибытии в Ставангер выяснилось, что времени до старта осталось в обрез. И, хотя оба больше суток не спали и не ели, 26 января в 13:00 Рене в подбитом мехом черном кожаном плаще выехал на стартовое поле. К тому времени все – от устроителей до местных зрителей и тридцати экипажей – уже лучились добрым настроением и энтузиазмом в свете проглянувшего из-за рассеявшихся туч солнца.

За первый час Рене в разминочном темпе преодолел 65 км. Ему нравилось и легкость компактной Delahaye, и то, что малая мощность ее двигателя с лихвой компенсируется приемистостью, и цепкость тормозов, и чуткость рулевого управления. Отменная по всем ощущениям машина.

Затем дорога превратилась в ледяной каток, продуваемый порывистым боковым ветром. Рене сбросил скорость, однако выяснилось, что 135-ю упорно ведет в боковое скольжение. Сам он раньше с подобным не сталкивался, поскольку ни на обласканном солнцем Лазурном берегу, где он учился вождению, ни на гоночных трассах и автодромах опыта езды по льду не наберешься.

Они с Лори обули шины в цепи, но дальше дорога делалась все хуже и хуже. На первом трехсоткилометровом отрезке маршрута до контрольного пункта в Кристиансанне по поросшему соснами норвежскому взморью они обошли с десяток машин соперников, застрявших в придорожных сугробах. Большинство из них выбились из графика и получили кучу штрафных очков, а два экипажа и вовсе решили сняться с Ралли.

Смеркаться начало рано, а Рене как раз только пошел в атаку на затяжной подъем до высокого перевала. До белых костяшек сдавливая обод руля, он изо всех сил сражался за то, чтобы удержать Delahaye на трассе. О долев-таки перевал, он хотел было вздохнуть с облегчением, но не тут-то было: слаломный спуск по обледеневшему серпантину оказался еще коварнее подъема, но он и с ним в итоге справился без приключений. В Кристиансанн они успели вовремя, хотя и за считанные минуты до истечения контрольного времени. А вот одиннадцать экипажей соперников опоздали и потеряли зачетные баллы.

После короткого отдыха они вернулись на трассу, которая теперь походила на проруб ленный в слежавшемся снегу коридор. Стены его вздымались выше крыши их Delahaye и были настолько плотными, что потеря управления по последствиям была бы ничем не лучше аварии в бетонированном тоннеле. Тут Рене наконец по-настоящему зауважал Люси за ее раллийные достижения.

Через сотню километров после Кристиансана у них лопнула и намоталась на тормозной барабан колесная цепь. Рене удалось остановить 135-ую на обочине впритирку к снежной стене, и они с Лори бросились устранять проблему. Пока они в ночи, да на арктическом холоде расшатывали и выколупывали эту цепь, не только руки, но и лица у обоих заледенели до полной потери чувствительности. Десять минут прошло. Полчаса прошло. Пока они сражались с неподатливой цепью, соперники их один за другим объезжали по узкой дороге – хорошо хоть, что аккуратно. Они мерзли, а время таяло, в конце концов удалось перекусить цепь клещами.

Был потерян почти час, а и они ринулись наверстывать его на оставшихся до Осло 240 км. Машина устойчиво неслась по колее, наезженной в раскатанном утрамбованном снегу ушедшими вперед соперниками. Но стоило сойти с этих «рельсов», как они их сами назвали, как корма начинала выписывать акробатические этюды.

Прибыв на контрольный пункт с шестиминутным опозданием, Рене и Лори отделались всего тремя штрафными очками, однако свой шанс выйти на первое место упустили, хотя и остались в числе лидеров на своем маршруте. Такими превратностями судьбы Ралли Монте-Карло как раз и славилось.

Лори и Рене продолжили свой путь на юг к шведскому Гетеборгу, а оттуда – к переправе в Данию. Рене научился вполне доверять Delahaye и в меру рисковать в таких поворотах и виражах, где вылет в придорожные сугробы грозил им потерей максимум нескольких минут на работу совковыми лопатами. С каждым часом он чувствовал себя за рулем все увереннее.[450]

Увы, столь же уверенным овладением навыками навигации Рене похвастаться не мог. Большинство дорожных указателей были залеплены снегом и не читались, и он не раз пропускал нужные повороты, пока Лори спал, а выяснялось это лишь после его пробуждения.

На одном перекрестке Рене и вовсе запутался и полностью утратил пространственную ориентацию. Растолкав Лори, он попросил подсказки: «Куда тут ехать-то?»

– А сам, без меня ты бы куда повернул, а, Рене? – полюбопытствовал Лори.

– Налево.

– А нужно направо, Рене.

После того, как эта история повторилась несколько раз подряд, Рене понял, что Лори можно даже и не спрашивать, а смело поворачивать в сторону, противоположную той, которую ему подсказывает интуиция, – и после этого они стали прибывать во все контрольные пункты с солидным запасом по времени относительно графика.[451]

Через сорок часов после выезда из Ставангера они получили два часа на крепкий сон на борту парома до Дании. И вновь дорога. Заспанный и помятый Рене, борясь с зевотой, сел за руль, а его многоопытный партнер, для которого это было одиннадцатое участие в Ралли Монте-Карло, благоразумно продолжил выполнять роль штурмана. «Спорить могу, вот едешь ты, а сам думаешь, что лучше десять раз в Гран-при стартовать, чем один раз в ралли, верно?» – подначил партнера Лори на прямом, как стрела, но узком и скользком отрезке французского шоссе со съехавшими там и сям в кюветы грузовиками вдоль обочин.[452] Рене согласился. В чем-то ралли оказалось даже более опасным состязанием, особенно в том сезоне, поскольку оно сопровождалось аномальными снежными бурями.

Поборов все трудности, они прибыли в Монте-Карло, где, напротив, стояла на удивление жаркая и солнечная, практически летняя погода. Заключительные состязания на технику ускорения и торможения Рене Дрейфус и Лори Шелл провели хорошо и заняли пятое место в общем зачете. Победа же досталась экипажу другой Delahaye 135 во главе с другим Рене по фамилии Ле-Бег.

Кое-кто даже называл XVI Ралли Монте-Карло труднейшим за всю историю проведения этого состязания. Из стартовавших в Ставангере до Монако добралась лишь половина участников.[453] Люси прекрасно понимала, насколько непростое испытание выдержал ее новый гонщик, не имевший ранее опыта раллийных гонок, и сразу же по завершении программы пригласила Рене на свою роскошную виллу по соседству с Le Jardin Exotique de Monaco[454] в горах над морем. Там они с Лори в деталях рассказали ей и о la chaine maudite[455], и о других леденящих душу подробностях прошедшего ралли. Но именно там и тогда, расслабляясь под лучами средиземноморского солнца и смакуя все эти приключения, Рене вдруг впервые пронзительно почувствовал всю степень решимости Люси направить его обратно в серию Гран-при.[456]

В феврале 1937 года, прежде чем отправиться в Монцу на испытания новейшего гоночного Mercedes-Benz W125 формулы 750 кг, Руди решил наведаться к Бэби в Париж. Луи полностью восстановился от последствий травмы и уехал на австрийский горнолыжный курорт проветриться, а заодно, вероятно, и поразмыслить о будущем, поскольку все газеты писали о том, что в предстоящем сезоне он так и не заявлен ни за одну из команд-участниц Гран-при.

Руди снова сделал Бэби предложение. Они отлично друг другу подходят, сказал он, – и пообещал ей такую жизнь, какой ей всегда хотелось: стабильность и уверенность в завтрашнем дне, но не без примеси острых ощущений от автоспорта. Руди построит для нее большую виллу на озере Лугано в швейцарских Альпах. Там они и проведут вместе остаток своих дней после того, как он завершит карьеру гонщика.

Бэби снова ответила ему отказом. Она верила, что если поставить Луи ультиматум: или свадьба, или немедленное расставание, – то он выберет женитьбу. Отвергнутый, Руди отправился на тесты в Италию.[457]

В Монце инженер-конструктор Рудольф Уленхаут выкатил ему не просто новый Mercedes, а нечто невероятное – воистину дивное чудо техники. За какие-то полгода Уленхауту удалось заново построить принципиально новую формульную машину Mercedes, – и кто бы только мог ожидать столь удивительного свершения от скромного тридцатилетнего инженера-механика в старомодном твидовом пиджаке и без всякого опыта работы на руководящих постах?

Вступив в должность технического директора гоночного подразделения Mercedes концерна Daimler-Benz, Уленхаут унаследовал от предшественника коллектив из трех сотен инженеров, техников и механиков, пребывающих по большей части в растерянном или удрученном состоянии из-за провальных результатов выступлений их предыдущей модели в сезоне-1936. Той осенью, получив назначение, Уленхаут решил первым делом собственноручно нащупать корень проблемы и вывез два остававшихся на ходу W25 на обкатку по Нюрбургрингу. Сделал он это без лишнего шума, в сопровождении всего лишь пары механиков.

За руль гоночной машины Уленхаут сел впервые в жизни и поэтому поначалу полз на W25 по треку с черепашьей скоростью, но в итоге за несколько дней освоился и накрутил по Рингу не одну тысячу километров, в том числе и на предельных скоростях, пока не разобрался от и до, что не так с изжившей себя машиной и что ему нужно делать. Для начала он заменил раму шасси коробчатого сечения, подверженную деформациям и вибрациям на дорожных неровностях, более жесткой трубчатой рамой из сплава стали с никелем, хромом и молибденом. Колесную базу он удлинил почти на полметра для улучшения курсовой устойчивости. Затем он усовершенствовал тормозную систему и полностью изменил конструкцию передней и задней подвески, обеспечив за счет более мягких пружин лучшее сцепление с дорожным полотном на высоких скоростях.[458]

Лишь в конструкцию двигателя Уленхаут не привнес ничего принципиально нового, а только увеличил объем рядной восьмерки цилиндров до 5,66 л и модифицировал коленвал. На заводских испытаниях в Унтертюркхайме новый двигатель развил невероятную мощность – 589 л. с. А чтобы уложиться в 750 кг предельно допустимого веса при потяжелевшем двигателе, большинство деталей было изготовлено из легких авиационных сплавов.[459]

Несколько недель Руди был всецело поглощен испытаниями W125 – и остался от новой машины в полном восторге: колеса цепко держат дорогу, а скорость и приемистость – просто несравненны! Ничего быстрее W125 он в жизни не водил: разгон до 140 км/ч на первой передаче; до 220 км/ч на второй; до 255 км/ч на третьей; и до невероятных 320 км/ч на высшей, четвертой передаче. Это был даже не восторг, а бурное ликование: наконец-то у него есть по-настоящему грозное оружие, и в новом сезоне он сполна поквитается с Берндом Роземайером и Auto Union![460]

Пока Руди обкатывал в Италии новый Mercedes, Рене с Écurie Bleue выехали из Парижа в южном направлении на двух тягачах с укрытыми брезентом Delahaye 135 на прицепах. На каждом борту обоих грузовиков красовались по британскому бульдогу – символу-талисману команды. У Люси теперь имелась пара собак этой породы, и она была от них без ума.[461]

«Синяя конюшня» направлялась к месту проведения Гран-при По. Ни немецкие, ни итальянские команды на эту гонку заявлены не были: ACF решил еще на год отложить допуск формульных машин к гоночным состязаниям на территории Франции, а в гонках спорткаров иностранцы участвовать отказались в знак протеста.

Очевидным фаворитом выглядел Жан-Пьер Вимилль, подтвердивший этот статус рекордами круга в свободных заездах. Его Bugatti T59 была изначально построена под Гран-при, а тут ее просто выставили без нагнетателя и с навесками, требующимися по регламенту соревнований спортивных авто. У Рене же лучшее время круга в практике оказалось на удручающие пять секунд хуже, чем у его соперника. В день гонки, 21 февраля, погода выдалась сырая и хмурая, под стать настроению Рене, а Вимилль как ушел со старта первым, так и лидировал до самого финиша, опередив пришедшего третьим Дрейфуса на минуту.[462]

В следующий раз Рене вышел на старт Mille Miglia, также совершенно новой для него гонки. Лавры первого и последнего иностранца-победителя этого заточенного сугубо под знающих местные дороги заезда на дистанцию в тысячу миль принадлежали Руди Караччоле. Первую половину дистанции Рене под проливным дождем прошел очень хорошо, идя на втором месте с отставанием от лидера – флорентийца Карло Пинтакуды из Ferrari – всего на тринадцать минут. В столь затяжной гонке ликвидировать такой отрыв было вполне реально. Рене прибавил и почти настиг итальянца на длинном прямом участке, где трасса идет вдоль берега Адриатического моря, но тут с ним случился казус: при входе в первый вираж ведущего дальше в гору серпантина Рене решил взять заход пошире, зацепил правым передним колесом лужу грязи на обочине и залепил себе ею ветровое стекло. Секундной потери обзора хватило для вылета с трассы и опрокидывания. Сам Рене счастливо отделался ушибами и уязвленным самолюбием. Какие-то местные крестьяне даже помогли ему вытащить машину из кювета обратно на трассу, впрягши в нее пару волов, но с гонки, тем не менее, пришлось сняться.

В любом случае борьба Рене за лидерство вплоть до второй половины дистанции и итоговое третье место его партнера Лори Шелла так и остались лучшими результатами французских команд за всю историю Mille Miglia. Слишком агрессивный стиль вождения в горных гонках до добра не доводит и, не исключено, что именно излишний азарт и стоил Рене победы… Хотя в каком еще стиле он мог бы теперь ездить, имея перед глазами живой пример Люси как образчика неукротимости в гонках и в жизни?[463]

27 марта, продолжая купаться в лучах славы победителя Гран-при По, Жан-Пьер Вимилль снова вышел на старт за рулем Bugatti T59 – на этот раз с возвращенным на законное место нагнетателем – с тем, чтобы выиграть для фирмы первый четырехсоттысячный транш из Fonds de Course. Начал он за здравие, штампуя на длинной версии трассы Монлери с дорожной петлей круг за кругом со средней скоростью выше заданных 146,5 км/ч, однако требуемых шестнадцати кругов накрутить не сумел из-за поломки. На следующий день история повторилась как под копирку. И в тот же день, будто в доказательство того, что первый тур конкурса – суть договорное состязание с заранее предрешенным исходом, комиссия Фонда перенесла срок его завершения с 31 марта на 30 апреля в знак признания «былых заслуг и огромных усилий» Этторе Бугатти.[464]

Вайффенбах на вопросы журналистов о его мнении относительно продления сроков конкурса отвечать отказался. Тони Лаго был менее дипломатичен и прямо заявил, что комиссии лучше было не морочить всем голову этой шарадой с якобы конкурсом на якобы равных условиях, а просто выделить Bugatti 400 000 франков, раз уж они там так решили у себя в кулуарах. Люси, как и мсье Шарль, свои мысли публично озвучивать не стала, поскольку столь откровенная игра на руку Bugatti со стороны жюри лишь еще раз убедила ее на живом примере в том, что в ее любимом спорте (и вообще в мире!) все решается не по правилам, а по прихотям окопавшихся в верхах старперов, и делается это настолько нагло, что у нее даже язык отнялся от возмущения.[465]

12 апреля команда предприняла очередную попытку сорвать куш. Жан-Пьер стартовал отлично и первый круг прошел за 5:17, всего на десять секунд медленнее, чем требуемое среднее время на круге, что было вполне приемлемо и отыгрываемо на последующих пятнадцати кругах с учетом потери времени на разгоне при старте с места. Вимилль этот дефицит успешно наверстал и в итоге прошел 200 километров со средней скоростью 146,7 км/ч, уложившись в 1:21:49,5 и пусть и едва-едва (0,2 км/ч и 4,9 с), но перекрыв минимальные требования.

«Браво, Жан-Пьер!» – гласил на следующее утро заголовок передовицы L’Auto. На вопрос, не боялся ли он загнать свою Bugatti в погоне за рекордной скоростью, Вимилль ответил с петушиной самоуверенностью: «Никоим образом».

В 1936 году на протяжении всего сезона он регулярно обходил Рене в спортивных гонках за счет своего механистично-точного и безэмоционального стиля вождения. И после каждой такой победы Жан-Пьер не упускал случая побольнее уколоть Рене, напоминая о скромной результативности последнего в команде Talbot. Так, слово за слово, неприязненные отношения между ними переросли в открытую яростную вражду.

И вот теперь Жан-Пьер стреляет пробками от шампанского, отмечая свой сомнительный выигрыш первого из двух призовых фондов и бахвалится, что ближе к концу августа непременно завоюет и главный, миллионный приз.[466]

Тут уже Рене твердо вознамерился увести этот приз у него из-под носа, желательно, не откладывая этого дела до августа. Мсье Шарль и Люси были преисполнены не меньшей решимости поставить на место зарвавшихся Бугатти. Вот только машина формулы Гран-при у Delahaye была все еще не готова.

Весь апрель Жан Франсуа продолжал биться над постройкой своего нового двигателя. В начале года уйма времени ушла на освоение технологии отливки блока цилиндров из магниевого сплава: литейщики пробовали и так, и этак, но в расплаве всякий раз образовывались пузыри газа. После застывания отливка оказывалась пористой и не держала давление при опрессовке водой. Блок выглядел будто изъеденным термитами. У Delahaye было достаточно опыта в отливке чугунных блоков, а тут легкий магний, который и ведет себя совершенно иначе…

Но справились, и в конце весны Франсуа наконец собрал работающий двигатель. Затем, естественно, возникли проблемы в ходе стендовых испытаний нового мотора – снова преподнес сюрприз легкосплавный блок: коэффициент тепловых деформаций сильно отличался от стали, из которой были выполнены шпильки крепления головки блока. Из-за этого двигатель буквально разрывал сам себя при прогреве.

И без того расстроенный из-за массы непредвиденных проблем Франсуа, узнав о сорванном Bugatti первом куше из заветного призового фонда, пришел в такое отчаяние, что совсем уже был готов забросить переставший ладиться проект. И когда мсье Шарль уже отчаялся пришпорить его своими бестактными понуканиями, Люси просто сказала: «Работайте спокойно, пока все не заработает».[467]

В мае Рене неожиданно для себя самого после долгого перерыва снова оказался за рулем Maserati – на этот раз на Гран-при Триполи и в самом хвосте кавалькады стартующих. Красная полуторалитровая voiturette[468] выглядела игрушечной на фоне выстроившихся в первых рядах машин формулы Гран-при, пилотируемых немцами и его бывшими партнерами по Alfa Romeo.[469] В первой половине сезона-1937, в те выходные, когда соревнований спортивных авто не проводилось, Рене с разрешения Люси выходил на старт состязаний в классе voiturette в качестве независимого гонщика на машине, предоставленной ему для этого Maserati[470].

Организаторы Гран-при Триполи в том году допустили полуторалитровые машины до общей с формульными гонки, чтобы заполнить рассчитанное на тридцать участников стартовое поле, хотя понятно было, что конкуренции старшим сородичам они составить не в состоянии. Так Рене и оказался в числе одиннадцати гонщиков на машинах класса voiturette, среди которых разыгрывался отдельный приз, сумма которого составляла треть от гонорара Гран-при. В любом случае, Дрейфусу приятнее было участвовать в гонке хоть на чем-то, чем слушать в Париже радиотрансляцию из Триполи.[471]

На трассе вокруг лимана Меллаха стояла сорокоградусная жара, когда лично губернатор Бальбо дал старт гонке отмашкой государственным флагом Италии. Формульные машины – мешанина из «серебряных стрел» из двух немецких колчанов и красных Alfa Romeo – успели выйти из первого скоростного поворота к тому времени, когда Рене на своей вяло стартовавшей по этому пеклу Maserati в него только вошел. А затем еще до завершения им первого круга автодром окутала такая мгла из взметенного гонщиками песка и дымного марева выхлопных газов, что не только горизонта, но и вовсе никаких ориентиров в поле зрения не осталось, – все расплылось и стерлось.

Его Maserati, однако, оказалась достаточно юркой и прыткой зверушкой, и Рене вышел в лидеры в своем классе задолго до середины дистанции и уверенно отрывался все дальше от преследователей. Но при этом его снова и снова с истошным ревом обходили на круг формульные машины, возникавшие будто из ниоткуда, проносившиеся мимо в вихрях песка на скорости 280 км/ч и тут же растворявшиеся в знойной мгле. Находиться с этими тварями на одной трассе было просто жутко. Тем не менее, Рене финишировал первым в своем классе, проявив и мастерство, и железные нервы, то есть, именно то сочетание качеств, которое в прошлом и делало его топовым гонщиком Гран-при.

Первым же к финишу прискакал впервые вышедший на старт официальной гонки Mercedes W125. Вот только победу на нем праздновал и награду из рук Бальбо принимал двадцативосьмилетний Герман Ланг, опередивший не только соперников из Auto Union, но и Руди с Манфредом фон Браухичем – к их немалой досаде.[472] Ведь этот выходец из механиков команды Mercedes всего лишь год назад обслуживал их машины. Когда дошло наконец до выпивки в баре, Манфред громко распорядился: «Всем шампанского!.. Ах, да… И одно пиво – Лангу».[473] До Рене же и его победы в своем классе на Maserati никому там никакого дела вовсе не было.

В перерывах между соревнованиями спорткаров и voiturette Рене частенько наведывался на завод Delahaye справиться о том, как продвигается постройка 145-й. Жан Франсуа продолжал корпеть над двигателем до тех пор, пока не справился с течами блока цилиндров, разбалтыванием клапанов и структурной слабостью конструкции. В итоге магниевый блок у него вышел вдвое легче аналогичного чугунного. В грубом приближении, при том же весе, что и у прежнего двигателя, которым оснащались Delahaye 135, новый V12 вышел на 50 % мощнее и на 1000 об/мин оборотистее старого.[474]

В начале июня Рене неожиданно получил по телефону странное приглашение от Бэби Хоффман заехать и составить ей компанию за обедом для важного разговора тет-а-тет. Странным оно было хотя бы потому, что Бэби со времен его гонок за Ferrari считалась лучшей подругой его жены, – и какие такие секреты у нее могут быть от Шушу? Заехав за ней, Рене застал Бэби за сбором чемоданов.

– Вот, съезжаю от Луи, – сказала она. – И выхожу за Руди.[475]

Рене не стал ее отговаривать. Ее жизнь – ее право. Но и желаемого одобрения от него она не дождется. Луи – один из его самых близких друзей. Более того, хотя Рене ничуть не верил в то, что Руди действительно разделяет нацистские идеи и симпатизирует им (в отличие о Манфреда), он откровенно прогнулся под их давлением и безропотно встал в первые ряды героев, салютующих Гитлеру. Все это Рене проговорил сугубо про себя, а так – просто отвез Бэби с вещами до вокзала.

На следующее утро Рене проснулся от того, что кто-то ломится к нему в дверь, встал, открыл. На пороге квартиры стоял разъяренный Луи: «Как она только могла так со мною поступить?! Может, ты мне объяснишь?!»

Ни объяснить другу чего бы то ни было, ни успокоить его Рене был не в силах. Луи был просто невменяем от злости, иначе и сам бы мог припомнить, что несколько лет назад в точности так же увел Бэби у ее первого мужа. Луи ушел от Рене в такой же ярости, в какой пришел.

Смерть, соперничество, измены, старые счеты, политика – все это смешалось в мире Гран-при и взрывало его изнутри, безвозвратно разметая на жалкие ошметки…[476]

19 июня Руди и Бэби без лишнего шума обвенчались в Лугано. Фотографам, однако, удалось запечатлеть новобрачных с неотразимыми улыбками на устах на балконе их шале над гладью озера. Это был счастливейший за долгие годы день в жизни Руди. Ну а 22 июня молодожены отправились в свадебное путешествие на немецком трансатлантическом лайнере «Бремен» – в Нью-Йорк, на Кубок Вандербильта.[477]

В первые месяцы сезона Руди на новой W125 особых лавров себе не снискал. В Триполи у него сначала барахлил нагнетатель, а затем путался под колесами бывший партнер Луиджи Фаджоли, перешедший в Auto Union. На АФУС 30 мая и Mercedes, и Auto Union выставили машины с форсированными двигателями и аэродинамически обтекаемыми фюзеляжами, формулой не предусмотренными, поскольку это была не гонка Гран-при, а демонстрация мощи немецкой техники перед глазами Геббельса и прочих нацистских бонз. На длинных прямых их ракеты разгонялись до 390 км/ч. Вот только у Руди на этот раз отказал двигатель, а выиграл снова Ланг.

Наконец 13 июня на Айфеле Руди финишировал вторым, но безнадежно отстал от Бернда Роземайера.[478] После гонки молодой победитель вернул Руди трубочку от коктейля, которую, оказывается, злопамятно хранил с 1935 года после полученного вместе с нею от Руди назидания, и наконец отплатил недругу той же монетой:

– Отлично ехали, старина, – сказал Бернд, – Но на будущее: мало просто наматывать круги, нужно еще и голову включать.[479]

Руди теперь жаждал реванша и надеялся поквитаться с обидчиком, не откладывая дела в долгий ящик, как раз на предстоящем Кубке Вандербильта. Эта гонка, учрежденная на рубеже веков семьей американских железнодорожных магнатов, была призвана стимулировать щедрыми денежными призами развитие автоспорта в США. Первая мировая вой на положила конец проведению этих состязаний. Однако в 1936 один из отпрысков семьи Вандербильтов объявил о возрождении фамильного Кубка, а феерическая победа в первой после двадцатилетнего перерыва гонке Тацио Нуволари пробудила живой интерес публики к этому состязанию.[480]

На гонку 1937 года Адольф Хюнлайн отрядил за океан оба крыла своих гоночных эскадр. Кто бы там ни победил – Mercedes или Auto Union, – это будет победа всей Германии и в плане стимулирования немецкого автоэкспорта, и – что еще важнее – в пропаганде технического и спортивного превосходства Рейха.[481]

За пять дней плавания на ультрасовременном скоростном лайнере «Бремен», который нацисты также номинировали как быстрейший, самый комфортабельный и просто во всех отношениях лучший в мире, Руди и Бэби расслаблялись у бассейна, развлекались стрельбой по тарелочкам и игрой на бильярде, в карты и настольные игры, коротали время в кинозале, казино и за дегустацией экзотических блюд в судовом ресторане. Прочие же пассажиры «Бремена» тем временем, казалось, были всецело заняты пересудами об их внезапной свадьбе. По этому случаю даже Бернд с Элли, похоже, заключили с Руди временное перемирие и преподнесли молодым в подарок антикварную оловянную кружку. Наедине друг с другом Руди и Бэби оставались разве что у себя в каюте, тем более что обе немецкие команды отправились в это путешествие с привычным теперь размашистым антуражем и полным штатом обслуживающего персонала, приданного откомандированным в Америку гонщикам – Руди и британцу Ричарду Симену от Mercedes и Бернду и Эрнсту фон Делиусу от Auto Union. Также в делегации присутствовали и два высокопоставленных нацистских чиновника – Якоб Верлин и доктор Бодо Лафференц[482], – и целый ряд «смотрящих» от СС рангом пониже.[483]

Однажды за ужином капитан «Бремена» пригласил обе гоночные команды к своему столу. За соседним столом расположилась большая еврейская семья. Лафференц, будучи главой «Силы через радость», нацистской государственной организации, отвечавшей за обеспечение граждан Рейха общедоступным отдыхом, громко возмутился:

– Впредь извольте не допускать сюда евреев, им вообще должно быть воспрещено подниматься на борт любых немецких судов!

Капитан, однако, возразил чиновнику:

– Это семья из десяти человек, родом они из Венгрии – и путешествуют на моем судне регулярно, дважды в год. Так что они для меня всегда самые дорогие гости.

Над столом повисло молчание, поскольку мысли всех присутствующих сразу же отяготились вопросом: чем теперь встретит строптивца СС по возвращении на родину?[484]

Через несколько дней «Бремен» вошел в Нью-йоркскую гавань под таким ливнем[485], что с палубы даже Статуи Свободы было не видать. Однако сходящие по трапу немецкие команды и выгружаемые на причал «серебряные стрелы» были встречены криками «наци – вон!» и легким – из-за малочисленности протестующих – градом гнилых овощей.[486]

Впрочем, эта безобразная сцена быстро забылась на фоне восторженного приема гостей городом в целом и прессой в частности. Толпы собирались такие, что администраторы команд решили нанять телохранителей из Детективного агентства Пинкертона.[487] В центре внимания были, прежде всего, молодой красавец-чемпион из Auto Union и его жена-летчица. Заголовок одной из газет, игнорируя прибытие остальных немецких гонщиков, прямо так и гласил: “Hello Bernd!” Видный американский колумнист Билл Корум писал: «Эта семья Роземайеров столь дьявольски быстра, что даже и не скажешь кто из них лидирует. Он носится на скорости под 250 миль в час[488] по автобанам, она – по воздуху над всем миром; и что будет-то, если однажды у них родится сын? Ему ведь и выбора иного не останется, кроме как рвануть в ракете на Марс». – Между тем, Корум со своей шуткой, что называется, угадал, не глядя: Элли была беременна их первенцем.[489]

Репортеры и зрители на трибунах находившегося на Лонг-Айленде автодрома Roosevelt Raceway только диву давались, глядя на «серебряные стрелы» в полете. Никогда доселе не видели они столь стремительных и столь оглушительно шумных машин, да еще и мчащихся по узкой и извивистой трассе, как по рельсам.

Будущий двухкратный чемпион США Рекс Мэйс на частной Alfa Romeo выжимал из нее все, что мог, и все равно остался без козырей[490]. С самого начала, играючи оторвавшись от остальных, за первое место в этой гонке бились Бернд и Руди. На десятом круге Берндт, разогнавшись на прямой до 158 миль/час[491], поравнялся с Руди – и, как тому показалось, должен был по всем законам физики вылететь с трассы при входе в следующую острую петлю на своем P-Wagen, – однако же каким-то немыслимым боковым скольжением вышел из заноса, вырвался в лидеры – и ушел в отрыв.[492]

В итоге Руди вскоре сошел из-за проблем с двигателем, а Бернд с легкостью сорвал куш в $20 000 призовых.[493] И на вручении этого Гран-при гранд-дама Маргарет Эмерсон Вандербильт буквально осияла своим лунным ликом его измазанное дорожной сажей за контуром снятых гонщицких очков лицо истинного героя-победителя. Вручив Бернду показавшийся даже ему излишне громоздким и увесистым серебряный кубок, мадам Вандербильт подвела итог: «Сэр, по-моему, вы просто великолепны, да и машина у вас воистину wunderbar[494].”[495]

В New York Times отметили, что немецкие машины стали украшением гонки и сделали ее «самым зрелищным автомарафоном за всю историю этой страны».[496] Однако стать главными героями американских газет тех дней «серебряным стрелам» помешало исчезновение над Тихим океаном прославленной летчицы Амелии Эрхарт. Все внимание журналистов переключилось на ее поиски.

Зато в Третьем Рейхе эта победа сделалась настоящим клондайком для заряженных на ура-патриотизм публицистов. Хюнлайн лично проследил, чтобы на родине ни одна газета не забывала трезвонить о германском триумфе на американской земле, обильно цитируя его «пресс-релизы», больше похожие на пропагандистские победные реляции. Обязательными для цитирования были, к примеру, следующие формулировки: «стяг со свастикой, поднятый в ознаменование победы на высоком флагштоке над автодромом, гордо реял над городом на протяжении четырех с лишним часов»; американские гонщики показали себя «лихими моторизованными ковбоями», зато немцы вели себя в гонке «как истинные джентльмены, произвели неизгладимое впечатление и надолго запомнятся местной публике безукоризненным порядком и безупречной дисциплиной»; ну и, конечно же, главное: «Серебряные стрелы наглядно показали неоспоримое превосходство высокотехнологичного германского машиностроения» над чем бы то ни было в «Новом свете».

Занимательна также и короткая заметка о том, что какие-то ньюйоркцы, видимо, из диаспоры, понаписали благих пожеланий на ящиках с запчастями для машин немецких команд, выгруженных у автодрома: «Надеемся на вашу победу! Хайль Гитлер!» – гласила одна. «Покажите американцам классность немецких гоночных машин! Хайль Гитлер!» – вторила ей другая.[497]

По возвращении в Берлин гонщиков Mercedes и Auto Union встречала ликующая толпа. Бернда ждало повышение в звании до хауптштурмфюрера (капитана) СС и личное поздравление от Гиммлера. Руди почестей от властей не удостоился.[498]

25 июня, когда немецкие команды как раз готовились отчалить за Атлантику, Рене и Delahaye 145 прибыли на Монлери на первый тестовый заезд. Прессу Люси туда не пригласила. Мало ли что там выкинет ее построенная на кровные деньги новая Delahaye? Вдруг мотор чихнет и сдохнет, или коробка передач сломается, или шина лопнет? Тем более, что последние «достижения» ее спортивных Delahaye 135 научили ее быть готовой к любой пакости.

За последние пару месяцев ни единой гонки никто из ее команды не выиграл из-за какой-то чуть ли не мистической эпидемии аварий и технических проблем. В результате лидерство в сезоне гонок на спортивных авто прочно захватили Bugatti и Talbot. Единственным просветом на этом грозовом фронте оставалась капитанская решимость Люси сражаться до победного.

В Ле-Мане в минувшие выходные Рене откатился из лидеров в середину пелотона из-за самой что ни на есть нелепой случайности: его напарник по этой изнурительной 24-часовой гонке на выносливость, уступая ему на пит-стопе место за рулем, сломал дверь, и на починку ушел чуть ли не час[499]. Заявив мсье Шарлю, что он теперь зубами вырвет достойное место и будет для этого «гнаться так, будто это Гран-при», Рене вернулся в гонку и за десять часов головокружительных ускорений на прямых, причем в основном уже в темноте при свете фар, тускло высвечивавших колосящиеся вдоль обочин пшеничные поля, занял выдающееся с учетом часового гандикапа третье место.

Тягач Écurie Bleue с новинкой на прицепе с деловитым рокотом въехал на территорию автодрома Монлери. Там их встречали лишь Люси, Рене и Жан Франсуа. Вскоре подтянулись Вайффенбах с небольшой свитой, бригада механиков Delahaye и судьи-хронометристы. Больше на территории не было никого.

Delahaye 145 скатили по откидным сходням на бетон. Ни ликующих возгласов, ни выстрелов пробок шампанского над автодромом не разнеслось, – разве что легкий возглас изумления из уст тех немногих из присутствовавших, кто раньше этого чудища не видел в стенах завода и потому был шокирован его обликом. Сто сорок пятая была ничуть не похожа ни на стройную, элегантно сглаженных форм предшественницу, ни на любую другую Delahaye, когда-либо представавшую перед ними. Вызывающе высоко вздымающиеся над колесами крылья, навешенные на новинку ради того, чтобы она вписывалась в регламент предстоящего Гран-при Франции, снова проводившегося лишь среди спортивных авто, придавали машине еще более диковинный и даже в какой-то мере противоестественный вид.[500]

«Канула в ле́ту классическая окантовка радиатора в форме геральдического щита, – сетовал впоследствии страстный поклонник дизайна старых добрых Delahaye. – Вместо нее воткнули какое-то широкое и тупое рыло. <…> Исчез и точеный тонкий профиль зауженного к передку капота, под которым скрывалась старая добрая «шестерка» [цилиндров]; всю стать подчинил себе мощной хваткой этот новый V12, раздув ей бока спереди и до самого зада кокпита, – разве что к хвосту корпус чуть зауживается и уплощается. Зато машина эта будто льнула к земле из-за невероятно низкой посадки, из-за которой казалась еще длиннее и шире, чем была на самом деле».

Злые языки говорили даже, что облик Delahaye 145 вдохновлен любовью Люси к своим бульдогам. Уподобляли эту машину и «электрической лампе цоколем вперед», и «тупорылой разрывной пуле дум-дум». Один критик договорился даже до того, что назвал конструкцию этой машины с крыльями привлекательной, прежде всего, для энтомологов – в силу ее схожести с богомолом. Как ее только не называли – и «жуткой», и «звероподобной», и «беспардонно уродливой». Рене (про себя, естественно) тоже заключил, что «ужаснее машины в жизни не видал». Если же отбросить вкусовщину, вполне понятно было, что причудливость форм диктовалась утилитарно-практическими соображениями: нос картошкой с бородавкой воздухозаборника нужен был, чтобы разместить под капотом более габаритный, чем когда-либо прежде, двигатель, а вздернутые крылья – для снижения аэродинамического сопротивления.[501]

Люси же в данном случае эстетика вовсе не волновала; ей нужно было, чтобы машина: (а) ехала; и (б) быстро.

Жан Франсуа настоял, что первым опробует свое детище на треке лично он. Понятно, что и чеки выписывала Люси, и нещадно торопила его с постройкой тоже Люси, но машина эта – его творение, и баста! Втиснувшись в кокпит, как был, в летнем пиджаке и при галстуке, конструктор как раз и попал в столь нелепом виде в прицел камеры фотографа, прибывшего вместе с невесть откуда проведавшим про испытания вездесущим Жоржем Фрэшаром из L’Intransigent. Не исключено, что у него повсюду были платные осведомители.

– Как она себя поведет? – спросил репортер.

– Неизвестно, на ней еще никто не ездил, – ответил Франсуа.[502]

Механики запустили двигатель, и V12 ожил, причем без оглушительного истошного воя, к которому успели приучить публику нагнетатели. Мотор новой Delahaye издавал скорее дробный, раскатистый стрекот, звонким эхом разнесшийся по монастырской тиши автодрома. Франсуа стартовал, и по мере его удаления и переключения на высокие передачи гул мотора становился все более басистым и весомым, будто он самоутверждался и обретал свой истинный и неповторимый, отчетливо агрессивный голос.

Рене с улыбкой смотрел на пролетающего мимо по завершении круга Франсуа. Всякие мысли об уродливости машины развеялись. Обернувшись к Фрэшару, Рене подмигнул журналисту: «Красавица, правда? Идет низенько и производит прекрасное впечатление своей мощью».

После второго круга Франсуа уступил место пилота Рене. Тому, конечно, было все еще завидно и обидно, что бывшие коллеги плывут за океан на Кубок Вандербильта без него, но он теперь твердо знал, что единственный путь обратно на большую арену для него открыт лишь за рулем вот этой самой 145-й. Прежде чем трогаться, он натянул на голову белый льняной шлем и закрепил очки понадежнее. Первый круг он прошел медленно-медленно, сживаясь с передающейся от двигателя вибрацией руля. Затем, по мере того как он начал все лучше и лучше чувствовать эту машину – жесткий ход ее усиленного шасси, легкий, как перышко, рычаг переключения передач, – он топил педаль газа все глубже в пол.

Delahaye бросалась вперед по прямым и входила в наклонные виражи автодрома с ровной уверенностью шарика, летящего по кругу рулеточного колеса. Пройдя очередной круг со средней скоростью чуть за 200 км/ч, а затем еще несколько кругов, не превышая 4000 об/мин, Рене на первый раз вполне этим удовлетворился. Наконец, зарулив к горстке наблюдателей, он резко остановился. Тормоза тоже были превосходные. Посыпались поздравления и рукопожатия. Люси была очень довольна. Ее машина едет. И едет по-настоящему быстро и хорошо.

После празднования Рене вернулся на трек, чтобы погонять Delahaye в предельных режимах. Через полчаса двигатель закипел. Франсуа отправил машину обратно на Банкирскую доводить до ума систему охлаждения. На следующий день машина вернулась на Монлери с воздухозаборником увеличенного сечения, и Рене провел повторные испытания. Снова перегрев. Обратно на завод – прорезать дополнительные вентиляционные жалюзи в крышке капота. И так по кругу: испытания – проблемы – доводки – испытания… Время поджимало неимоверно – настолько, что даже и не понятно, как они вообще сумели уложиться в столь плотный график.

Когда 4 июля Delahaye 145 вернулась на Монлери для участия в первом официальном соревновании – Гран-при Франции, – многие задались одним вопросом: это что – формульная машина, замаскированная под спортивную, или спортивная, которую, сняв навеску, можно использовать как формульную? Мсье Шарль и Жан Франсуа отвечали в том духе, что это и то, и другое – трансформер, построенный для участия в обоих видах соревнований. Гибкость, говорили они, всегда была фирменным знаком конструкции автомобилей марки Delahaye.[503]

Серое, как шифер, небо угрюмо взирало на полупустые трибуны автодрома. На второй год проведения Гран-при Франции в ущербном формате гонки одних лишь спортивных авто турнир выглядел бледной тенью себя былого: всего одиннадцать участников, горстка зрителей и ни единой иностранной машины плюс брезгливое недоумение элиты мирового автоспорта, причины которого вполне адекватно в данном случае выразил куратор германских гоночных программ Адольф Хюнлайн: «Некоторые страны хотели бы побудить всех к отказу от формульных машин и двигателей в пользу спортивных. Мы себя на эту кривую дорожку завлечь не дадим».[504]

Хмыканьем и недоуменными взглядами встретили журналисты появление на стартовом поле Монлери Рене на Delahaye 145. В Autocar написали, что новая машина похожа на «крылатого жука» своими выпученными фарами и встопорщенными крыльями.[505] Чего от нее ждать в гонке, никто толком не знал, включая отчасти и Рене. Все две недели после первого выезда он обкатывал 145-ую чуть ли не ежедневно, помогая Жану Франсуа подготовить ее к гонке как можно лучше, однако проблемы так и продолжали вылезать одна за другой, и вряд ли они успели выявить и устранить их все до единой.[506]

«Понятно, что было бы чудом ожидать от нее сегодня хорошего результата, – реалистично заявил Вайффенбах на предстартовой пресс-конференции. – Но для всех, кто не спал ночами, чтобы просто успеть подготовить эту машину к Гран-при, само ее участие будет заслуженной наградой».[507]

Уже на втором кругу Рене понял, что начались проблемы: тон двигателя вдруг утратил ровность из-за пропадания зажигания в одном из цилиндров, и скорость упала. Хорошо еще, что случилось это перед самым поворотом на пит-лейн, куда он тут же и заехал. Вылезши из машины, Рене понуро смотрел, как механики спешно заменяют все 24 свечи. В гонку Рене вернулся с большим отставанием от лидеров. Затем через какое-то время началась утечка масла. Что-то в двигателе совсем разладилось. После семи кругов Рене снова заехал на пит-стоп. Ему еще раз поставили свежий комплект свечей зажигания и долили масла в двигатель. Delahaye 145 в последний раз выбралась на трассу, но тут еще и масляный насос перестал держать давление в системе смазки, и Рене лишь чудом добрался обратно до боксов и выбыл из гонки.

Победил же Луи Широн на Talbot. Он буквально накануне гонки подписал контракт с командой Лаго, и это было его первое выступления после аварии на Нюрбургринге в июле 1936 года. И второе, и третье места также заняли гонщики на Talbot T150.[508] Рене снова задался вопросом, не поторопился ли он с уходом оттуда, поскольку в Talbot-L ago, по всему видно, с детскими болезнями их новой машины благополучно справились, а он теперь второй год подряд будет вынужден набивать себе все те же шишки, только теперь уже выступая за Écurie Bleue. Но сделанного не воротишь. Сам поставил на эту лошадь, самому на ней и ездить. Примечательно, однако, что на лучшем своем круге на Монлери Рене показал на машине спортивной компоновки время всего на тридцать секунд хуже, чем требовалось, чтобы там же ухватить свой шанс выиграть заветный «миллион».[509]

Через две недели Рене на первых кругах Гран-при Марны схлестнулся не с кем-то, а со своим непримиримым антагонистом Жан-Пьером Вимиллем. Гонщик Bugatti, победив в Ле-Мане, еще более укрепил свою железобетонную репутацию и окончательно потерял края в зазнайстве, заявив в интервью после гонки, что отныне намерен побеждать во всех без исключения соревнованиях, на старт которых выходит.[510] И тут, на треугольной трассе Реймс-Гу, он определенно вознамерился начать претворять эту беспроигрышную стратегию в жизнь, пустившись по залитому маревом от жаркого солнца и прямому как стрела на участках между поворотами дорожному полотну с места в карьер. Рене, однако, держался за ним как приклеенный, благо его 145-ка бежала на этот раз отлично. На третьем круге, отставая от его Bugatti T59 всего на два корпуса, Рене, разогнавшись под 200 км/ч, пошел было на обгон Жан-Пьера, – но тут вдруг руль в его руках забился крупной дрожью, а корму машины резко повело вправо. Лопнула шина.

Delahaye выписала три полных пируэта и врезалась задним колесом в бордюрный камень. Рене едва не вылетел, чудом удержавшись в кокпите до упора расставленными коленями, а 145-я, перемахнув через бордюр, сделала еще несколько оборотов по придорожному полю, прежде чем остановиться. Ошеломленный Рене вылез во взметенные ими клубы пыли. Рука мокрая. Посмотрел: кровь хлещет из рассеченного запястья. Быстро перетянул рану шарфом.

Когда пыль осела, Рене осмотрел лопнувшую переднюю шину. Корд покрышки изорван, не мудрено, что камера лопнула. Команда недавно сменила спонсора с Dunlop на Goodrich, а у тех резина оказалась явно непригодной к гонкам по жаре под такими нагрузками, которые дают вес и скорость Delahaye 145.[511]

Рене отправился на пит-лейн, бережно прижимая к груди раненую руку. В отличие от предыдущих аварий эта ничуть не вывела его из нервного равновесия; скорее, довела до холодного бешенства тем, что у него отняли реальный шанс на победу. Поэтому он направился прямиком к представителю Goodrich и набросился на него с упреками: он едва не убился из-за их дерьмовых шин! Как они вообще смеют продавать гоночным командам такой хлам?! Может, и здоровым кулаком бы ему двинул, но рядом оказался его брат Морис, который его и осадил доводом разума: «Довольно кричать, Рене. Лично он тебе ничего плохого не сделал, так что, ты не прав».[512]

В итоге Жан-Пьер в тот день победил, а Рене и Écurie Bleue вернулись из Реймса в Париж ни с чем.

Люси терпеть не могла поражений, но тем летом она в полной мере отдавала себе отчет в том, что гонки – всего лишь испытательный полигон. Цель же перед ней стояла куда более дерзкая – заявить о себе во весь голос как о хозяйке лучшей французской гоночной машины, а для этого: во-первых, этим же летом увести заветный «миллион» из-под носа у зарвавшихся наглецов из Bugatti, а во-вторых, уже в следующем сезоне скинуть зазнавшихся немцев с насеста, который они себе устроили из подиумов формульных Гран-при. Не больше и не меньше. И дифирамбы немецким гонщикам и их машинам, доносившиеся из-за океана с ее второй родины – и использовавшиеся для пропаганды нацизма в Европе – лишь подливали масла в огонь этого ее страстного желания.

Рене лично сомневался в достижимости даже первой из двух этих амбициозных целей Люси. Шансы их Delahaye показать до истечения крайнего срока среднюю скорость 146,5 км/ч на шестнадцати кругах по Монлери, а тем более превзойти результат Bugatti, если они первыми уложатся в этот норматив, выглядели призрачными. Что до «серебряных стрел» с такими асами как Караччола и Роземайер в кабинах, то они развивали такие скорости, до которых их Delahaye было еще очень далеко, так что вторую цель Люси Рене и вовсе всерьез не воспринимал, полагая, что у них нет ни малейших шансов что-то противопоставить немцам.[513]

25 июля вдоль всей трассы Нюрбургринга собралось до полумиллиона болельщиков, съехавшихся на Гран-при Германии. Десятки тысяч зрителей битком забили главные трибуны и амфитеатр у виража «Карусель» на противоположном от стартовой/финишной прямой сегменте трека. «Вся спортивная Германия будто лавиной сошла»[514] на горы Айфель понаблюдать за этой гонкой.

Все «сливки европейского гоночного спорта»[515] были в сборе, и все быстрейшие машины – в заявках. Ни малейших сомнений не оставалось: Гран-при Германии отнял у французского лавры главного и кульминационного события сезона.

«Стартуй идеально, главное тут – идеальный старт!» — накручивал себя Руди, застыв в напряженном ожидании сигнала с выжатым сцеплением на второй линии решетки.[516] Со включением зеленого он дал по газам и рванул вперед и обошел Бернда еще до первого поворота, после чего вся лидирующая группа занырнула в лес.

Во время практики лидер Auto Union всех поразил: приземлившись прямо на трассу на собственном спортивном самолете, Роземайер пересел в машину, показал лучшее время и отбыл тем же пижонским образом, что и прибыл. Руди же намерен был произвести на публику впечатление именно в день состязаний, поскольку все остальное – не более, чем пускание пыли в глаза. Шустро стартовав, он нацелился пройти все двадцать два круга ровно и хладнокровно – и это ему в полной мере удалось.

Бернд потерял время на внеплановом пит-стопе из-за проблем с шиной – и до конца гонки вынужден был сломя голову наверстывать упущенное, но безуспешно. Эрнст фон Дели-ус и Дик Симен борясь друг с другом на прямой на скорости в 250 км/ч, устроили жуткую аварию. Многие выбыли из-за технических проблем, а гонщики на Alfa Romeo, включая даже Тацио Нуволари, конкуренции немцам более не составляли.

Руди, не отступив от плана гонки с двумя пит-стопами и максимальным темпом без оглядки на возможные последствия для машины, не прогадал – и победил с солидным отрывом от пришедшего к финишу вторым партнера по команде Манфреда фон Браухича. Бернд довольствовался лишь третьим местом. Стоя на пьедестале, Руди вскинул руку в нацистском салюте “Sieg Heil” при объявлении его победителем и с улыбкой принял «Приз Гитлера» – весьма увесистый бронзовый бюст «Богини скорости» с развевающимися на ветру волосами и стрелами молний, бьющими из висков.

Бернд стоял рядом с ним на подиуме с удрученным видом и нервно курил, глубоко затягиваясь. Он только что узнал, что Симен от полученных травм оправится, а вот его товарищ по команде и лучший друг Делиус отправлен в реанимацию без шансов на спасение его жизни. Руди, однако, решил, что Бернд пребывает в столь явном отчаянии из-за очередного проигрыша ему.[517]

На следующее утро Ганс Бауэр, личный пилот Гитлера, доставил Руди и Манфреда в Байройт, баварское местечко, где находилась загородная резиденция фюрера. Встретил их Геббельс, а затем состоялась фотосессия с дружескими рукопожатиями гонщиков лично с Гитлером.

После обеда Бауэр обратился к Руди с вопросом: дескать, поговаривают в партийных верхах, будто он, Руди, то ли принял, то ли собирается принять швейцарское гражданство, тем более, что и новый дом для новой жены он себе там строит. Правда ли это? Руди достал из внутреннего кармана и предъявил Бауэру свой паспорт гражданина Германии. Он такой же патриот, как и все, кто собрался здесь, в Байройте, заверил он. А на озере Лугано он поселился лишь потому, что сухой и теплый климат тех мест полезен для его травмированной ноги. Такой ответ вполне устроил персонального пилота Гитлера. Тогда осмелевший от одержанной накануне триумфальной победы Руди обратился к Бэуэру со встречным вопросом: «А теперь и я должен задать вам вопрос. Не будете ли Вы так любезны доставить нас своим самолетом в Штутгарт?»

После приземления Руди с почестями прокатили по городу на усыпанном цветами импровизированном постаменте, сооруженном на прицепе грузового Mercedes. Над воротами завода в Унтертюркхайме был растянут транспарант с надписью HEIL DEM SIEGER[518], и встречали его с духовым оркестром и воодушевляющим скандированием его имени. Позже на банкете в его честь лично Вильгельм Киссель наградил его медальоном с инкрустацией в виде трехконечной звезды Mercedes из брильянтов и сапфиров.[519]

Вслед за Гран-при Германии Руди выиграл и Гран-при Швейцарии, и Гран-при Италии, продолжая с блеском извлекать максимум из возможностей своего несравненного W125 за счет агрессивного и в то же время предельно сконцентрированного вождения – безупречного стиля, который пришел к нему с богатым опытом участия в гоночных состязаниях. И по окончании сезона Рудольф Караччола был заслуженно провозглашен чемпионом Европы и отобрал этот титул у Бернда Роземайера.

Четвертый сезон кряду «серебряные стрелы» упрочивали лидерство немцев в Гран-при и сделали его теперь настолько безоговорочным, что, по сути, монополизировали этот вид спорта во исполнение одной из клятв, данных Гитлером в 1933 году на церемонии открытия Берлинского автосалона. Производство автомобилей Mercedes и других марок год от года возрастало в разы, в том числе и за счет их поставок на экспорт; немецкие автопромышленники купались в прибылях как сыр в масле.[520] Проект строительства национальной сети автобанов также двигался вперед семимильными шагами. Сотни тысяч рабочих, армады самосвалов и дорожностроительной техники, несметные тонны чугуна и стали, 100 000 железнодорожных вагонов цемента, – колоссальные ресурсы ушли на осуществление этого мегапроекта, – но в итоге 6900 км «гитлеровских автострад» были проложены. Не отступался фюрер ни на шаг и от плана реализации своей мечты о том, чтобы у каждой немецкой семьи появился собственный недорогой автомобиль, и на проектирование этой «народной машины» Volkswagen были брошены лучшие силы во главе с Фердинандом Порше. Параллельным курсом шла подготовка кадров для NSKK, и численность мотомеханизированный вой ск неуклонно росла.[521]

Победы же в гоночных Гран-при являлись символическим венцом всех этих усилий по моторизации Германии, а Руди, соответственно, автоматически возвращался на роль увенчанного лаврами победителя народного героя новой Германии. Теперь немецкие газеты только и делали, что изо дня в день превозносили его: «Караччола – человек без нервов» и т. п., – и каждая его победа смаковалась в кинохрониках, с непременным показом крупным планом вскинутой в «зиге» руки – в знак того, что каждую свою победу он посвящает фюреру. При этом немецкие операторы-кинодокументалисты тех лет ухитрялись снимать Руди так, чтобы никому и в голову не пришло, что этот их блестящий гонщик сильно хромает из-за того, что одна нога у него короче другой.[522]

Вскоре он даже опубликовал мгновенно ставшую бестселлером книгу мемуаров Rennen – Sieg – Rekorde! где сам себя выставлял носителем невероятного победного духа, а заодно всячески превозносил Гитлера за возрождение страны и обеспечение немцам возможности завоевать господство в автоспорте.[523] «Гонщик бьется за победу и честь, – писал Руди, – а закон бойцов требует сжигать себя в этой битве без остатка, сгорать до последней искры».[524] Ну а дальше отлаженная Геббельсом машина нацистской пропаганды поехала уже и без помощи Руди и – вполне в стиле и духе нацистской риторики – провозгласила его «бойцом передней линии фронта» в «дорожных битвах» за честь и славу Германии, где победу за победой ему помогают одерживать «отважные при всей их малочисленности армии немецких механиков».

И Руди поддерживал линию партии участием в рекламных кампаниях, выступлениями с речами на ежегодных автовыставках и публичными появлениями на публичных и частных мероприятиях в одной компании с Гитлером и/или высокопоставленными чиновниками его НСДАП. Таким образом он стал de facto знаменосцем Третьего Рейха в ходе все более неприкрытой и оскаливающейся зубами открытых угроз подготовки к «тотальной вой не».[525]

В конце июля Люси с командой Écurie Bleue встали лагерем на автодроме Монлери с бригадой механиков при оснащенной всем необходимым оборудованием передвижной мастерской и полным боекомплектом запчастей и шин Dunlop. Не хватало разве что спальных коек. Было решено оставаться там до победы – выигрыша “le Million”.

Люси хотела, чтобы Рене наматывал круги по комбинированной трассе длиной 12,5 км, включающей дорожный участок и петлю по автодрому, до тех пор, пока не научится ориентироваться там наощупь, как ночью в собственной спальне. Тем временем Жан Франсуа на заводе строил усовершенствованную версию своего V12 с учетом уроков, извлеченных из гонок первой половины сезона, а Рене пока что гонял в хвост и в гриву 145-ую, оголенную от навесок до самой ее гоночной сути, с мотором прежней модификации. Корпус ее представлял собой легкую скорлупку из тонкого алюминия без покраски и был выполнен настолько небрежно, что видно было, что над ним работал не профессиональный кузовщик, в скорее какой-нибудь подслеповатый жестянщик. Для облегчения конструкции Жан Франсуа демонтировал с машины абсолютно все лишнее, включая второе сиденье.[526] С наступлением августа на Монлери зачастили репортеры – посмотреть, кто там тренируется и, возможно, готовится к первой попытке покуситься на миллион. Будет ли это прославленный дом Бугатти? Как-никак еще в начале тридцатых они были обладателями здешнего Гран-при, да и первый приз гоночного фонда завоевали. Не грядет ли окончательное триумфальное возрождение Bugatti с лихим Вимиллем за рулем? Или, может, Эмиль Пети, видный инженер из SEFAC разродится машиной-победителем после поднадоевшей всем череды невыполненных им обещаний? А вдруг Тони Лаго, известный любитель завиральных идей, перейдет от слов к делу и разовьет успех, достигнутый его Talbot на Гран-при Франции, выставив супермашину, да еще и с легендарным Луи Широном, трехкратным победителем здесь, на Монлери, в роли пилота? Или вдруг Delahaye тряхнет стариной, вспомнив о том, какую революцию в свое время произвела 135-я модель их фирмы и докажет, что есть еще порох в старой французской гоночной пороховнице? В последнем случае присутствие на автодроме Рене Дрейфуса и пламенной американки Люси Шелл наводило журналистов на мысль о том, что в этой своей догадке они недалеки от истины, и в Delahaye настроены более чем серьезно.[527]

Град вопросов барабанной дробью посыпался с газетных страниц. Пока вся Франция гуляла на традиционных августовских каникулах, отпускникам, собственно, и делать-то, по большому счету, было больше нечего, кроме как гадать на кофейной гуще, кто сорвет миллионный куш. «В барах и кафе, на пляжах и полях для гольфа, по всем городам и весям, – писал хроникер, – разгорелись яростные дискуссии на единственную тему [о призе в миллион], блестяще муссируемую прессой, преподносившей ее публике под пряным соусом из смеси шовинизма с острыми ощущениями игры в русскую рулетку настолько смачно, что устоять перед соблазном поддаться всеобщему азарту было решительно невозможно».[528]

Но и за пределами Франции находились люди, живо интересовавшиеся ходом конкурса. Немцы отрядили в Монлери делегацию шпионов (что характерно, из числа инженеров Mercedes), чтобы те подглядели, кто там что покажет, и уяснили, чего можно ждать от французов в следующем сезоне Гран-при.[529]

К 10 августа Жан Франсуа завершил работу над новым двигателем и установил его на испытываемую Рене машину. «Мотор крутился бешено и выл как сирена», – восхищенно вспоминал Рене. Мощный, оборотистый и наконец-то еще и надежный двигатель позволял теперь Delahaye 145 разгоняться на прямых до максимальной скорости в 225 км/ч.

Рене теперь помогал Жану Франсуа работать над настройками двигателя прямо на автодроме в Монлери.

Поначалу Франсуа противился тому, что гонщик «сует нос в его машину». Разве Рене хоть что-то смыслит в технических вопросах? Его дело – обкатывать машину и сообщать, как она себя ведет на разных участках трассы. А Франсуа затем уже сам решит, как улучшить ее работу.

Вот только у Рене такое отношение к делу никак в голове не укладывалось. В пору гонок за Maserati и Bugatti он столько всего узнал о механике автомобиля, что именно этими своими познаниями и руководствовался, принимая решения, насколько сильно или резко можно нагружать двигатель тормоза, передачи или рулевое управление. Именно познания подобного рода не раз спасали его от поломок и аварий с потенциально катастрофическими последствиями – и при этом позволяли опережать соперников. Оставаться со своими знаниями и опытом в стороне только лишь потому, что Франсуа их игнорирует, Рене категорически не хотел.

В один прекрасный день по возвращении Рене в боксы после очередного заезда ситуация накалилась до критической. Франсуа раскритиковал его за медлительность в затяжном левом повороте Аскари, названном так, между прочим, в память о погибшем там на Гран-при Франции 1925 года неистовом итальянском гонщике Антонио Аскари.

Рене счел этот упрек за обвинение в трусости и воспринял его как личное оскорбление. Он-то тут вообще при чем?! Это его, Франсуа, конструкция Delahaye не позволяет проходить этот вираж с той скоростью, которую он же, Франсуа, с какой-то стати от него, Рене, требует. Да на такой скорости машину просто вынесет с трассы кормой вперед – точь-в-точь как Alfa Romeo, на которой там убился Аскари.

Франсуа с его доводами не согласился.

– Да все тут проще простого, – сказал Рене, вылезая из-за руля. – Вот вам машина, садитесь сами и убедитесь.

Будучи стопроцентно уверенным в своей правоте, Жан Франсуа залез в Delahaye. Рене передал ему гоночные очки, и инженер умчался на трассу. С первого круга он вернулся ни с чем. Со второго тоже. Не дается заветная скорость. И с третьей попытки ничего не вышло.

– Не получается у меня разогнаться до этой скорости в повороте Аскари, – сдался Франсуа. – Невозможно это.

– Ну а я что говорил? – пожал плечами Рене – и тут же предложил пару полезных доработок, в частности, еще немного снизить вес машины, чтобы повысить допустимую скорость в поворотах. Дело было только в физике, а вовсе не в нервах пилота.

– Вы спец в своем деле, я в своем… ну да ладно, попробую, – нехотя согласился Франсуа.[530]

По возвращении Delahaye на трассу с рекомендованными Рене и внесенными Франсуа изменениями Дрейфус тут же прошел круг быстрее, чем когда-либо прежде, именно за счет скоростного прохождения поворота Аскари. И с этого дня Франсуа твердо усвоил, что есть вещи, которые ни на стенде не уловишь, ни в расчетах не вычислишь. Нужно просто доверять ощущениям Рене, чего бы они ни касались – передаточных ли чисел, карбюрации ли, тормозов или подвески. И они продолжили изо дня в день добавлять в машину усовершенствования, приносящие секунды и доли секунды.[531]

Извилистая трасса поддавалась этим завоеваниям крайне неохотно. На Монлери – в отличие от АФУСа или трассы в Триполи с их длинными прямыми и плавными поворотами – у гонщиков не было возможности топить педаль газа в пол и проходить на предельной скорости затяжные отрезки. Монлери с его множественными шпильками, резкими поворотами и нырками прямо-таки пожирал время. Перед некоторыми углами приходилось сбрасывать скорость чуть ли не до нуля. Без мощных тормозов там было не выжить; на высшей передаче проходились немногие прямые, а переключаться на пониженную – было прямо-таки полезной привычкой на этой трассе.[532]

Замысловатая геометрия трассы, однако, была лишь одним из источников проблем. Все эти 12,5 километра трека и дорожного полотна были построены десять с лишним лет назад и находились на балансе правительства, у которого хронически не хватало бюджетных денег на дорожно-ремонтные работы. Бетонный овал изобиловал вздыбленными стыками перекошенных плит, а дорожный участок – трещинами в асфальте. И, в довершение, шквалистые ветры, то и дело налетавшие на расположенную на высоком плато трассу. И даже в относительно спокойные летние месяцы бывало, порывы ветра оказывались столь чувствительны, будто удар об стену.[533]

Команда Écurie Bleue в полной мере понимала трудность стоящих перед нею задач и билась над их решением день за днем, а нередко и глубокими ночами, поскольку крайний срок 31 августа маячил все ближе. Рене довел свой личный рекорд круга до пяти минут и десяти секунд, в среднюю скорость прохождения шестнадцати кругов – до 145,2 км/ч.[534] Это было на целых полминуты на круг быстрее его же лучшего результата на недавнем Гран-при Франции, но все равно недостаточно быстро для выигрыша «Миллиона». Для этого нужно было укладываться в 5:07 в среднем на шестнадцати кругах, а с учетом старта с места и потери времени из-за него на первом круге – темп должен быть и того выше.

Люси же отдавала себе отчет и в том, что ее команде нужно всячески готовиться к тому, чтобы показать результат еще и с запасом. Ведь «Приз в миллион франков» будет присужден не той команде, которая пройдет шестнадцать кругов со средней скоростью выше 146,5 км/ч первой, а той, которая покажет наивысшую среднюю скорость сверх этого норматива не позднее 31 августа.[535]

Bugatti объявили, что предпримут первую официальную попытку в четверг 12 августа. Из-за технических проблем, однако, Жан Бугатти смог доставить на Монлери свою новую одноместную модификацию Bugatti Type 59 с двигателем 4,5 л лишь в субботу 14 августа.[536]

В ближайшие сорок восемь часов он планировал предпринять атаку на «Миллион». Для этого в Париж уже был вызван его лучший гонщик, доблестный чемпион Жан-Пьер Вимилль, превозносимый газетами за «беспримерную дерзость и мастерство» и всегда готовый подтвердить эту репутацию.[537]

На средиземноморском побережье Франции Жан-Пьер, как следует отдохнув на принадлежавшей его семье вилле, как раз собирался в путь на север на пару с товарищем по команде – графом Жоржем Рафаэлем Бетено де Монбресье (по прозвищу «Раф»), оправлявшегося от последствий аварии в Ле-Мане. Еще по чашечке кофе с сигаретой, – и друзья выехали в Париж.

Тем временем одетый в синий рабочий комбинезон тридцатидвухлетний шофер Чиафредо Бельтрандо ехал на велосипеде на работу – к стоянке для винных автоцистерн в Эксан-Провансе. Там ему предстояло сесть за руль одной из этих гигантских машин – медленных и неповоротливых, как морские черепахи.

Утро над Провансом стояло лучисто-солнечное, и переливавшиеся всеми оттенками желтого и зеленого перекаты окрестных холмов будто просились на холст художника-импрессиониста. Жан-Пьер вел свою Bugatti класса гран-туризм по ведущему с юга в Париж седьмому национальному шоссе ровно, уверенно и в свое удовольствие. Справа от него расслаблялся в полудреме Раф.

В двадцати пяти километрах от дома Бельтрандо приостановил своего дизельного монстра перед выездом с боковой дороги на шоссе. Торопиться было некуда, на паевую винодельню, где ему предстояло заполнить цистерну, он успевал даже раньше графика, – очередной рейс очередной рабочей недели. Ничего особенного. Посмотрел налево, направо – все чисто; включил первую передачу – и выполз на шоссе. Был там, правда, один нюанс: выезд на главную дорогу находился в ложбине между двумя холмами, и видимость в обе стороны была весьма ограниченной. Ну да что тут поделаешь, тем более что в субботу, в середине августа, да по такой жаре, движения на дорогах не осталось, по сути, никакого.

И ровно в тот момент, когда Бельтрандо, выползая на своем танкере с боковой дороги, перегородил все шоссе, из-за холма на скорости за 100 км/ч вылетел Жан-Пьер. Неизбежность столкновения Вимилль осознал мгновенно. Ни слева, ни справа от перекрывшей шоссе громадины зазора не было. Единственным шансом выжить для них с Рафом было ударить по тормозам и врезаться в цистерну так, чтобы их капот не проскочил в просвет между колесами под цистерной, которая снесет им головы, а именно самым передком в область кабины тяжеловоза, чтобы сминаемое железо немного смягчило лобовой удар.

Ударив по тормозам, Жан-Пьер еще успел крикнуть Рафу: «Группируйся!» – а дальше – пронзительный свист резины по асфальту, взметнувшийся рыбьим хвостом зад их Bugatti – и сокрушительный, с душераздирающим скрежетом таран.

Обоих гонщиков впечатало грудью в приборную панель и лбами в лобовое стекло, но из машины чудом не вышвырнуло. Сила удара была такова, что автоцистерну отбросило в кювет на несколько метров.

Бельтрандо отделался испугом – и не сказать, чтобы легким, – но серьезных физических травм не получил. Гонщикам Bugatti повезло куда меньше. В сознание оба пришли уже после того, как на месте аварии собралась целая толпа народа. Из вдребезги разбитой Bugatti Жан-Пьера и Рафа как раз подоспевшие на помощь местные жители и извлекали. Лица у обоих были залиты кровью, без переломов ребер, судя по виду, также не обошлось. В ближайшем городке, куда их спешно доставили, местный врач наложил швы, чтобы остановить кровотечение, прежде всего из глубоких резаных ран на лицах гонщиков. Насчет возможных закрытых переломов и травм внутренних органов он ничего определенного говорить не стал, но тяжелое сотрясение мозга у обоих диагностировал без всяких сомнений, после чего карета скорой помощи доставила Вимилля и Рафа в хирургическое отделение главной больницы Марселя.

Известие об этой чудовищной еще и по своей нелепости аварии долетело до Монлери в тот же день к обеду. Шок в лагерях как Bugatti, так и Delahaye оно поначалу вызвало нешуточный. Последовавшие звонки в марсельскую больницу, однако, всех немного успокоили: врачи обещали, что оба поправятся и полностью восстановятся, но для этого им придется для начала полежать у них под наблюдением самое меньшее неделю.

Мысли Жана Бугатти мгновенно переключились обратно к гонке за «Миллион». Главная его звезда выбыла из строя минимум на наделю. Капитан команды Робер Бенуа, конечно, мог бы попытаться его заменить и попытать счастья на Монлери. Но возраст… Сорокадвухлетний ветеран с орлиным профилем в свое время выигрывал и по четыре Гран-при за сезон, вот только было это еще тогда, когда Жан-Пьер еще и средней школы не окончил, а время, увы, притупляет и реакцию, и жажду победы.[538]

Еще полмесяца – и срок истечет. «Bugatti не может не полететь!» – безапелляционно заверял Жан ложу прессы.[539] А под этими его словами, вынесенными в заголовки, газеты всей Франции публиковали фото двух перебинтованных, как мумии, лучших гонщиков его команды. Впрочем, заголовок одной статьи выглядел реалистичнее прочих и гласил: «Прискорбные травмы».[540] Сам Жан-Пьер, однако, заявлял репортерам, что прогнозы врачей ему не указ, – и он успеет восстановиться и побороться за «Миллион».

18 августа Рене был как никогда близок к тому, чтобы показать в ходе тренировки желаемый результат, а его Delahaye 145 вела себя на трассе практически идеально и выглядела вполне готовой к первой зачетной попытке, как вдруг у нее не выдержала нагрузок ранее безотказно работавшая коробка переключения передач. Так что, и их команда выбыла из гонок за главный приз на несколько дней.

Но и Жан Бугатти напрасно надеялся, что его травмированный гонщик восстановится раньше, чем починятся конкуренты. Врачи в Марселе все тянули с выпиской Вимилля, настаивая на том, что со столь жестокими головными болями тому никак нельзя обратно за руль. Самое раннее, как понял Бугатти, его гонщик сможет выйти на трассу за считанные дни до истечения последнего срока. И если не повезет с погодой или снова выявятся технические проблемы, то шансов выиграть «Миллион» не останется. К тому же ему приходилось принимать во внимание и то, что Жан-Пьер может просто оказаться физически не готовым к гонке на 200 километров в предельном темпе по трассе Монлери.

И решено было спешно попытаться все-таки бросить в бой взамен Вимилля ветерана Бенуа. В своей первой попытке, которую прессе преподнесли как «тестовый заезд», Робер сошел с дистанции после двенадцати кругов из-за поднявшегося шквального ветра. Ни одного круга быстрее 5:09 он при этом не прошел, а по завершении заезда честно признался журналистам, что Вимилль бы на его месте с этой задачей, вероятно, справился лучше: «Эх, был бы я лет на десять моложе…» – добавил он с нескрываемым сожалением.[541]

К утру 23 августа небо прояснилось, а ветер стих. На этот раз Жан Бугатти был уверен в своем ветеране, и официально объявил о том, что предстоящий заезд будет попыткой завоевать заветный приз. Привезли фотографов и кинооператоров для запечатления заезда.

Со стоячего старта Бенуа ушел весьма медленно. «Замешкался», – деликатно написали в L’A u t o. В результате первый круг был им пройден за 5:26 со средней скоростью 136 км/ч, – на 19 секунд медленнее требуемого для выигрыша среднего времени на круге, – и этот дефицит было очень трудно отыграть.

На втором круге он показал результат 5:10 и лишь усугубил отставание от требуемого для победы графика. В лагере Bugatti воцарилось уныние. Но тут Бенуа, будто почувствовав, что нужно пошевеливаться, стал проходить круг за кругом все быстрее и быстрее. С каждым разом изгибы и повороты давались ему со все большей легкостью за счет будто пробудившегося в нем неувядающего искусства. И Bugatti его побежала безупречно. Финишировал он с итоговым временем 1 час 22 мин и 3,9 сек – в жалких девяти секундах – и целой вечности – от цели, позволявшей претендовать на «Миллион».

В боксах журналисты принялись, прежде всего, интересоваться у Бенуа, предпримет ли он повторную попытку.

– Всякое возможно, – уклончиво ответил ветеран, но тут же признал, что его время, по большому счету, ушло, и больше шансов у Вимилля, на скорейшее выздоровление которого надеется и он, и вся команда. – Он быстрее меня.[542]

Тут же газеты сообщили, что следующую официальную попытку, вероятно, предпримет Рене Дрейфус, который продолжает ежедневные пробные заезды на новой Delahaye, а вот ни от SEFAC, ни от Talbot претендентов не видно. Таким образом, состязание за миллион очевидным образом ограничивалось двумя командами – Bugatti и Delahaye, – и при этом злые языки продолжали утверждать, что ни тем, ни другим преодолеть заданную планку не по силам.

Заголовки газет по всей стране продолжали пестреть последними сообщениями с Монлери. “Le Drame du Million”[543] сюжетно затмевала все прочее, а особой интенсивности ее освещению придавала надежда на возвращение по ее результатам настоящих гонок в страну и конкурентоспособного французского авто к Гран-при Франции 1938 года. Ну и, конечно же, роль отвлекающего маневра перед лицом всевозрастающего страха новой вой ны с Германией розыгрыш «Миллиона» исполнял исправно.

Целыми косяками публиковались редакционные статьи с упреками в адрес правительства Франции за его неспособность должным образом подготовить армию к неизбежному. Как саркастически отмечал один автор, министры не делали ровным счетом ничего для формирования готовых дать отпор немцах моторизованных соединений: «Все прочие армии почему-то поддались соблазну скорости, многообещающему очарованию блистающих [броней] кавалькад. <…> Вероятно, колоссального мужества требует упорство в противостоянии этой заразе». – С таким же сарказмом отзывались современники и о французских ВВС. Задним числом легко сваливать всю вину за неготовность к вой не на власти. Вот только и общественное мнение во Франции в те годы единодушно придерживалось, по словам одного историка, простейшего мнения: «Что угодно, только не вой на!»[544]

Пока публика тешилась спектаклем «Миллион франков», Рудольф Уленхаут со своим инженерно-механическим оркестром трудился над новой формульной машиной за высокими неприступными стенами завода в Унтертюркхайме. Деньги на это дело государственной важности расходовались огромные и без оглядки. Только в 1937 году содержание гоночного подразделения обошлось концерну Daimler-Benz в 4,4 млн рейхсмарок.[545] Гендиректор Вильгельм Киссель прямо заявил, что ему никаких денег не жалко на свою команду, поскольку речь идет о «защите национальных интересов».[546] За этой полуправдой цинично утаивался факт получения концерном от нацистского правительства уймы дорогущих госзаказов, с лихвой компенсировавших издержки концерна на финансирование заведомо убыточного гоночного подразделения со штатом в сотни человек, занятых переборкой машин после каждой гонки.[547]

Налоговые льготы, разогнанные профсоюзы, ввод в эксплуатацию национальной сети автобанов – буквально все играло на руку и способствовало непомерному обогащению Daimler-Benz на зависть другим автомобилестроительным компаниям. Валовая прибыль вследствие увеличения объемов производства и отдачи от инвестиций ежегодно росла как на дрожжах. Ключевую роль в успехе концерна сыграла колоссальная программа перевооружения. Заводы Daimler-Benz теперь пекли военную технику как пирожки. Имея такого агента прямого влияния лично на Гитлера как член совета директоров Якоб Верлин, концерн выигрывал конкурсы и получал крупные госзаказы один за другим. Если же (точнее сказать, «когда же наконец») разразится вой на, полагали в руководстве концерна, дела пойдут еще лучше.[548]

Для того, чтобы не выпасть из фавора у рейхсканцелярии и продолжать уводить самые лакомые куски пирога госзаказов из-под носа у конкурентов из Auto Union, Кисселю, по его здравому разумению, нужно было во что бы то ни стало вернуть своей команде Mercedes-Benz безраздельное господство на трассах гоночных Гран-при, отобранное у нее главными соперниками в сезоне-1936. Планирование контрудара началось еще с зимы. Работами по-прежнему руководил Уленхаут, но теперь в помощь ему концерн заручился услугами самого Фердинанда Порше, у которого истек срок контракта с Auto Union, после чего он получил от Daimler-Benz предложение стать консультантом по конструкции будущих гоночных Mercedes-Benz.

Исходя из их многолетнего опыта, было изначально ясно, что выбор в Унтертюркхайме снова сделают в пользу трехлитрового двигателя с наддувом, а не 4,5 л без оного. На совещании 23 марта 1937 года это и было формально подтверждено. В новом сезоне команда будет выступать на машинах, оснащенных моторами V12 3,0 л с нагнетателями. Новое шасси инженеры-конструкторы решили спроектировать не с нуля, а посредством радикального усовершенствования модели гоночного шасси образца 1937 года: сместив карданный вал в сторону от центральной продольной оси, им удалось сделать посадку кресла пилота еще ниже. Испытания макетов в аэродинамической трубе позволили существенно улучшить обтекаемость корпуса.[549] После серии доработок все эти идеи обрели очертания полностью завершенного проекта, и совет директоров Daimler-Benz дал добро на выпуск сразу пятнадцати болидов новой модели, получившей кодовое обозначение W154.[550]

В августе, пока инженеры и механики Mercedes занимались постройкой новых гоночных машин, Нойбауэр как раз и отрядил своих людей на Монлери, чтобы те зафиксировали там всевозможные характеристики скорости и маневренности новых формульных Bugatti и Delahaye: как они проходят повороты? Какое ускорение демонстрируют на прямых? Нойбауэр хотя и не верил в способность французов составить конкуренцию его машинам в следующем сезоне, решил все-таки лишний раз в этом удостовериться.[551]

Мсье Шарль и Жан Франсуа считали Delahaye 145 полностью готовой к попытке заезда за «Миллионом». Не отличавшаяся терпеливостью Люси, будь ее воля, давно бы ее предприняла. Один лишь Рене по-прежнему не испытывал уверенности в том, что она увенчается успехом.[552]

В четверг 26 августа он провел несколько часов в тренировочных заездах на Монлери. Поломка коробки передач оказалась досадной случайностью, да и устранили ее быстро. Бежала 145-я теперь очень хорошо. Для повышения скорости механики облегчили машину до предела, сделав полыми все детали, включая шасси, какие только могли без ущерба для прочности конструкции. Каждый грамм был на вес золота. Даже педали газа, тормоза и сцепления теперь были испещрены отверстиями.[553]

С машиной они, по большому счету, сделали теперь все, что только могли. Дальнейшая ответственность за выигрыш приза лежала на Рене, – он это и сам понимал. Вот только гонка за «Миллионом» – это же нечто принципиально иное, нежели нормальная спортивная гонка. На треке он будет один. Сзади никто не наседает, преследовать тоже некого. На ошибках соперников лишними секундами не разживешься. Общего ритма гонки не прочувствуешь. Да и собственных оплошностей на помехи со стороны конкурентов не спишешь. Едешь сам по себе и состязаешься лишь с хронометром.

Во многих отношениях, думал Рене, этот призовой заезд похож на гонку в гору с раздельным стартом. Все зависит от твоего вождения, дисциплины и способности выжимать максимум из своей машины на каждом метре дистанции. Малейшая оплошность, – и секундомер равнодушно зафиксирует твое поражение.

Рене давно со счета сбился, сколько кругов он успел накрутить по этой трассе в поисках всевозможных способов выгадать секунды на разных ее участках. Сотни? Тысячи? С кокпитом он буквально сросся и чувствовал себя в нем уютно, как в старом насиженном кресле. Каждый изгиб трассы, каждую выбоину и бугорок дорожного полотна помнил на зубок; каждое деревце и кустик, каждый изгиб и каждую калитку ограды, каждый ориентир на окрестных холмах запечатлелись в его памяти и служили сигналами о том, куда он подъезжает, и какие отработанные до автоматизма действия предпринять: до какой скорости разогнаться на прямой, где именно нажать на тормоз, когда переключить передачу, насколько широко и с каким заносом войти в поворот и в какой точке начинать из него выходить. Знал он и точный угол входа с дорожной трассы на автодром, и оптимальную высоту прохождения наклонного виража, и на какой передаче выноситься с автодрома обратно на дорожный участок. Он чувствовал себя способным пройти всю эту трассу даже глухой ночью без фар.[554]

И все равно Рене считал себя все еще не готовым к призовому заезду. Правое заднее колесо у него упорно продолжало дробить и пробуксовывать в некоторых поворотах при слишком большом газе. Каждая же подобная мелочь стоила драгоценных секунд. Необходимо было усвоить, в какой именно точке каждого из поворотов отпускать педаль газа.[555]

Ну и главное, конечно же, ему еще только предстояло сделать стабильным прохождение каждого круг быстрее порога в пять минут и семь секунд.

– Завтра тебе нужно предпринять попытку, – настаивал Вайффенбах. Погода внешне благоприятствовала. Сильного ветра синоптики не обещали. Опять же, Жан-Пьер на следующий день должен был прилететь из Марселя – в боевом настроении, как уверяли репортеры, по крайней мере. Гонщик Bugatti вполне мог предпринять свою попытку уже в субботу. А вдруг этот Вимилль возьмет, да и преодолеет первым рубеж в 146,5 км/ч? Это же создаст ненужное дополнительное психологическое давление на Рене. Ведь им еще, не исключено, предстоит изнурительная заочная битва за каждую долю секунды до самого истечения контрольного срока 31 августа.[556]

– Дрейфус, я в тебя верю, – сказал мсье Шарль. – Завтра ты проедешь – и успешно.[557]

При всем уважении к Вайффенбаху и его мнению Рене чувствовал, что ему обязательно нужно попрактиковаться еще. Те самые доли секунды на каждом круге, которые он за эти тренировочные заезды научится выигрывать, могут оказаться решающими. Опять же, технику старта с места ему нужно еще немного отточить. Как минимум, еще одни сутки ему нужны позарез. Он вовсе не хочет повторить опыт Бенуа и провалить попытку. Ему нужно быть уверенным в том, что он добьется результата, прямо со старта. Опасения все еще перевешивали разгоравшийся спортивный азарт.

– Нет, не могу, – твердо сказал Рене. – Мне недостает запаса. Слишком много теряю на первых кругах.

– Ничуть нет.

– Да, теряю.

Мсье Шарль вгляделся в лицо собеседника. Он же сам всегда говорил Рене, что окончательное решение, когда именно предпринять попытку, останется за ним, как за гонщиком.

– Хорошо. Bonne nuit[558], – сказал он.[559]

Тем вечером Рене с Шушу, поужинав у себя в квартире на западной окраине, отправились выгуливать гончую по кличке Минка Штук. Собаку эту им подарили Ганс и Паула Штук, – две пары успели в последние годы подружиться, не в последнюю очередь на почве совместного противостояния антисемитским гонениям. Их дружба служила вполне характерной иллюстрацией весьма сложной природы личных отношений между гонщиками Гран-при. Ведь, если разобраться, Штук участвовал в Гитлеровской кампании по поддержке автоспорта побитию рекордов, и в то же время был жертвой разжигаемых им же диких предрассудков. Тяжким грузом давили на их психику подобные превратности.

Рене и Шушу любовались сгущающейся в небе над Булонским лесом ночью и наслаждались трелями поздних птиц. В одиннадцатом часу они стали готовиться ко сну.

Шушу была уже в ночной пижаме, когда в их квартире вдруг зазвонил телефон. Она быстро сняла трубку и стала с кем-то о чем-то переговариваться шепотом.

– Кто это? – насторожился Рене.

– Мсье Шарль, – ответила Шушу и, снова отвернувшись, продолжила с ним о чем-то перешептываться.

– Чего ему надо? – теперь уже не на шутку встревожившись, потребовал объяснений Рене.

– Да так, пустяки.

– Если он про то, чтобы я завтра срубил ему этот «Миллион», пусть даже и не думает, так и скажи ему: я не поеду!

Жена отмахнулась от Рене и еще сколько-то проговорила с боссом Delahaye. Наконец, повесив трубку, она вернулась в спальню.

– Чего ему надо было? – раздраженно спросил Рене.

– Да так, ничего! – ответила Шушу. – Просто интересовался твоими впечатлениями от сегодняшней практики. Вот и все.

Вымотавшийся за долгий день Рене наконец улегся, решив назавтра, прежде всего, выспаться вволю, а вторую половину дня посвятить продолжению заездов на треке.

Едва он успел заснуть, – так ему показалось, – как на прикроватном столике задребезжал будильник. Было всего лишь 5:30 утра. Обернувшись к Шушу, он проворчал: «Утренних заездов сегодня нет. Зачем ты его завела на такую рань?»

– Все готово, – ответила она, быстро вскочив с постели. – Подъем, Рене! И живо собирайся! В десять утра у тебя зачетная попытка заезда на «Миллион».

Рене затряс головой: нет, ни в коем разе! Ему нужно еще потренироваться!

Шушу ему попыталась объяснить, что полностью готовым он себя не почувствует никогда, а попытать счастья все равно придется, так лучше уж прямо сегодня. Рене ответил, что она не права. Ему нужно дойти до кондиции, когда он будет уверен в своей способности дать результат на все сто. Для этого требуется еще чуть-чуть времени. Мсье Шарль и мадам Люси так не считают, отрезала Шушу. Они оба убеждены, что он может и должен выстрелить именно сегодня – и завоевать приз. Собственно, об этом они и сообщили ей по телефону поздно вечером накануне. С ним самим они даже говорить не стали, чтобы не дать ему шансов снова начать отпираться.

– Нет! – взорвался Рене.

– Заткнись, угомонись и одевайся, – отрезала Шушу. – Хронометристы уже выехали. Пресса проинформирована. Весь Париж узнает из утренних газет о назначенной попытке.

У него не осталось выбора. Рене заставил себя сдвинуться с места.

На рассвете Рене выехал из Парижа на своей черной Delahaye-купе с Шушу на переднем пассажирском сиденье и Минкой на заднем. Одеты они при этом были так, будто собирались на загородную прогулку на этой своей модной машине в стиле ар-деко, он – в строгом костюме, она – в дорогом плюше.

Вместо Булонского леса Рене, однако, зарулил на Монлери. Лицо его при этом выражало мрачную решимость, но внутри их семейной машины подвисла недобрая, напряженная тишина. Решимость решимостью, а на попытку завоевать «Приз в миллион франков» жена и команда его принудили некрасивым сговором у него за спиной. Впрочем, Рене подозревал, что Люси с мсье Шарлем и до бешенства-то его довели специально, чтобы он поагрессивнее вел их машину в ходе предстоящего заезда. От самой мысли о том, что они могли так беспардонно играть на его чувствах, ему сделалось уже́ совсем тошно.[560]

Свернув с шоссе, они направились вверх по грунтовке к автодрому Монлери. Наконец из-за среза плато показалась высокая главная трибуна. Перед входом – здание администрации. Далее – бетонная колоннада опор чаши автодрома, которую один не лишенный метафорических способностей автор Autocar сравнил с «окаменевшим лесом стволов без ветвей».[561] Стоять в этом каменном лесу, пока над головой носились гоночные машины, было сродни попаданию в эпицентр землетрясения.

Припарковавшись под этой бетонной сенью, Рене отправился в подземную раздевалку и переоделся в белый гоночный комбинезон. Вынырнув из туннеля на поле автодрома, он неожиданно попал в плотное окружение толпы журналистов и затерявшихся между ними официальных хронометристов. Все еще взбешенный Рене проигнорировал не только их, но и вышедших ему навстречу мсье Шарля и Люси.

Delahaye 145 стояла наготове. Корпус – все та же голая алюминиевая скорлупа – даже без эмблем Delahaye или Écurie Bleue. Однако двигатель к прибытию Рене был заботливо прогрет. Жан Франсуа с бригадой механиков всю ночь готовили машину к старту, но он все равно попросил Рене для начала проехать пару пробных кругов. А Рене никуда и не торопился. Утро выдалось хмурое, но асфальт был сухой. Ветерок порою налетал, но не сильный, – и то хорошо, поскольку любой встречный порыв на этом плато означал бы потерю времени. Конечно, дай ему волю, сам он старт предстоящего заезда отложил бы. Но от него теперь ничего не зависит: всякого выбора его лишили. Все сговорились и все подстроили так, что ему ничего иного не остается кроме как пройти эту гонку против себя самого.

После короткого передыха в боксах Рене завязал шнурки ритуальным тройным узлом и влез обратно в кокпит. Все прочие также заняли свои места, в том числе и Шушу – при хронометристах у линии старта/финиша. Оттуда ей предстояло телефонировать точное время прохождения супругом каждого круга на водокачку километром дальше по трассе, где занял позицию один из механиков Delahaye, чтобы тот, в свою очередь, оперативно вывешивал текущий результат на виду у Рене, давая ему знать, не нужно ли еще ускориться.

Выкатившись на линию старта, Рене тревожился по одному-единственному поводу: не спутал бы ему шансов внезапно поднявшийся ветер. А так – ему больше и нечего было сказать ни Люси, ни другим провожающим его в путь членам команды.

– Мы в тебя верим, – только и сказал ему в напутствие мсье Шарль.[562]

Рене лишь сухо кивнул в ответ.

Прислонившись к стенке трека, приготовился наблюдать за предстоящим заездом Робер Бенуа, а с трибуны – принц Вильгельм фон Урах[563], посланец штаба гоночной команды Mercedes, вооружившийся биноклем и вовсе не скрывавший своего присутствия. Ну и целое стадо французских и зарубежных журналистов, само собой, и даже кинооператор-документалист с камерой готовились фиксировать каждое движение Рене в ходе предстоящей попытки.

Рене положил руку на рычаг переключения передач и, прежде чем выжать сцепление, чуть тронул педаль газа. Двенадцатицилиндровый мотор отозвался через руль дрожью в ладони, тут же передавшейся всему его телу. Груз всеобщих ожиданий, конечно, давил на него очень тяжело. Как и его собственная жажда доказать, что в нем снова проснулся звериный инстинкт настоящей гончей, некогда принесший ему первый в жизни успех на Гран-при. Что он заслуживает – в конце-то концов! – права состязаться с лучшими гонщиками мира без оглядки на политику.

Шестнадцать кругов. Двести километров. За 1:21:45 или быстрее. Задача ясна. Каждая секунда на счету, особенно на первом круге – из-за старта с места.

Стартер поднял французский триколор. Рене рявкнул мотором, развеяв утреннюю тишину над автодромом. Кровь будто застыла у него в жилах.

Ровно в 10:00 флаг резко упал, и Delahaye 145 рванула с места в карьер, оставляя за собою шлейф дыма от покрышек.

Рене пронесся мимо главной трибуны и вынырнул из чаши автодрома через узкий выезд на щедро сдобренный гудроном асфальт дорожной части трассы. Старт вышел не самым быстрым, да и руки до сих пор плохо слушались его из-за нервов. Ну да ладно. И, врубив высшую передачу, Рене помчался под уклон по двухкилометровой прямой. Слева – редкие деревья среди вереска. Справа – травка с цветочками на узкой разделительной полосе между лежащей перед ним и встречной дорогой, по которой ему нужно вернуться на противоположный от выезда въезд на автодром – шестнадцать раз, не меньше!

В конце прямой, разогнавшись до 210 км/ч, Рене вошел в плавный правый поворот и еще пару километров мчался по следующей прямой – до самого входа в серию извивов Lacets de Couard[564]. Прогулочная часть трассы на этом закончилась. Рене, шустро орудуя рукоятью КПП, прошел все три этих – пока еще не самых медленных – поворота, служивших скорее разминкой перед коварной Épingle des Bruyères[565] – шпилькой, пройти которую можно было лишь ползком. На выходе – четырехкилометровая отметка, короткая прямая и новое торможение перед обратной шпилькой, хотя и не столь острой. После этого Рене, наконец, смог ненадолго перевести дух на максимальной четвертой скорости на прямой перед входом в разворот Les Biscornes[566] на дальнем к западу от автодрома участке трассы. Повернув влево, а затем трижды вправо на этом имеющем в проекции форму лабораторной реторты участке, Рене как раз и добрался ровно до середины дистанции на первом круге.[567]

На следующей длинной прямой он оценил себя: гонка изначально пошла тяжеловато. Не слишком ли много времени ушло на раскачку? Рано судить.

Еще километр по прямой, хотя и в гору. Тут бы разогнаться, вжав педаль газа в пол, но Рене знал, что это чревато: прямо по курсу ждет резкая впадина дорожного профиля – способная выбросить машину вверх, как с трамплина. Поэтому он давил на газ, но ровно в меру. Тут как раз и первые порывы бокового ветра налетели, так что ему еще повезло, что он не поддался искушению разогнаться и достаточно легко удержал свою Delahaye на трассе.

После семикилометровой отметки дорога пошла резко в гору и вправо – в Virage de la Forêt[568]. Вырулив из этого древесного частокола на второй, Рене тут же разогнался и уже́ на четвертой стремглав полетел по пологим изгибам, удерживая при этом корму от заноса. Дальше трасса в целом шла ровно, отдых рукам и ногам был коротким – до следующего крутого виража. Выйдя наконец на возвратную прямую перед автодромом – параллельную выездной – Рене снова разогнался до предела, так что только пыль из-под колес и была видна наблюдателям (если таковые там были).

На десятом километре его ждал достаточно длинный левый изгиб, на котором вылетел и сложил свою голову Аскари. Рене судьбы невезучего итальянца благополучно избежал и помчался по предпоследней прямой в направлении показавшейся в поле его зрения колоннады автодрома. Ему оставалось пройти левый поворот Virage de la Ferme[569], прямую вдоль чаши и последнюю острейшую правую шпильку Épingle du Faye перед въездом обратно на овал Монлери.

Но какое же время он показал на первом круге? Рене отчаянно жаждал это узнать – и, подгоняемый этой мыслью, влетел на противоположную стартовой прямую овала автодрома. Дальний от въезда восточный вираж он прошел стремительнее некуда, благо шины и центробежная сила держали его на бетоне цепко. На выходе из виража на стартовую прямую перед трибуной он тщательно выровнял курс. Каков результат-то?

Шушу щелкнула собственным секундомером, фиксируя время прохождения Рене первого круга. Болельщики подбадривали Рене криками, которых он сам, впрочем, не слышал за рокотом двигателя 145-й. Минус круг. Осталось пятнадцать.

Толпы зевак собрались и вдоль трассы на выезде с автодрома, но тем Delahaye толком даже и рассмотреть не удавалось, настолько стремительно промелькивала мимо них диковинная машина. Так, лишь визг шин, да высокий и пронзительный на приближении и раскатисто-басистый на удалении рев двигателя Рене с перебивками тона на быстрых переключениях передач.

Вот и водонапорная башня, а на ней – мелом на черной доске – время первого круга: 5:22,9.[570]

Медленно, слишком медленно, огорчился Рене. «Этак я не уложусь, – сказал он себе. – Нужно прибавить». – Ведь в среднем от него требовалось проходить каждый круг за 5:07.[571]

Даже с поправкой на старт с места время на первом круге он показал отвратительное. Вимилль на Bugatti, когда выиграл первый транш из призового фонда, и то прошел его на пять секунд быстрее. А ему, Рене, теперь нужно наверстывать почти шестнадцать секунд отставания от графика, сулящего заветный миллион.

Маневры на дорожном отрезке давались тяжело: руки и ноги Рене были по-прежнему будто налиты свинцовой тяжестью. Нервы. Нужно успокоиться и поверить в себя. Ведь 145-я бежит хорошо. Прибавить нужно не машине, а ему, – и прибавить серьезно.

Рене старался как мог – шустрил рулем туда-сюда в Lacets de Couard, затормозил лишь в последний момент и резче резкого перед Épingle des Bruyères, гладко прошел разворот Les Biscornes и сразу разогнался до предела на длинной прямой перед Virage de la Forêt. Последний отрезок дороги, два резких поворота, – и он снова на автодроме: пулей пролетел по наклонному виражу чаши перед главной трибуной.

Пройден второй круг. Как там со временем? На водокачке цифры: 5:10,2. Снова не уложился. Не просто не отыграл, а еще и усугубил дефицит времени.

Теперь ему нужно наверстывать целых девятнадцать секунд.

Дисциплина. Предельная точность. Два слагаемых, без которых ему не показать требуемого среднего времени на круге. Если он не поймает нужный темп на третьем круге, дальше можно даже и не стараться, – попытка будет провалена. Он стал входить в повороты еще быстрее и выходить из них еще резче. Начал чувствовать трассу еще лучше. И реакция наконец обострились, и движения ускорились.

Третий круг – 5:07. Впритык. Средняя скорость – 146,6 км/ч. Хорошо, но без отыгрыша. Теперь Рене нужно было прибавить еще по полторы секунды на каждом из оставшихся кругов, чтобы выбраться из ямы, которую он сам себе вырыл медленным стартом. Но и на трех следующих кругах ему удалось лишь уложиться в требуемые 5:07, но не отыграться. Оставалось десять кругов. Теперь от Рене требовалось пройти их в среднем за 5:05 каждый. А он и так уже гнался на пределе своих возможностей, да и на пределе возможностей Delahaye.

Выцарапать две секунды на дорожной трассе длиной 12,5 км – задача архисложная, если учесть, что Рене и так уже вел машину по оптимальной траектории с точностью чуть ли не до волоска. И скорость на прямых, спусках и длинных кривых он держал предельно допустимую, чтобы только не вылететь. Тормоза и шины имеют свой предел нагрузки, который не перепрыгнешь. На оставшихся кругах он, в лучшем случае, сможет выкраивать дополнительно лишь десятые доли секунды.

Любая ошибка или просчет будут стоить ему драгоценного времени, но, что еще хуже, могут вышвырнуть его с трассы или из чаши автодрома. Гонщики на Монлери не раз убивались не только в гонках, но и при таких вот покушениях на рекорды, которые ничуть не менее опасны. Вскоре после ухода Рене из Maserati его бывший партнер по той команде Амедео Руджери потерял управление здесь, на Монлери при попытке установить мировой рекорд дистанции, пройденной за час. Машина его совершила пять полных кувырков, прежде чем остановилась, и Амедео умер, не приходя в сознание. Да и близкий друг Рене Станислав Чайковский погиб, вылетев, как из катапульты, за пределы чаши очень похожего автодрома в Монце. Рене приходилось силком гнать прочь такие мысли – равно как и воспоминания о собственных авариях. Ему же нужно было теперь дополнять дисциплину еще и отчаянной храбростью.[572]

На седьмом кругу поднялся ветер. Те десятые доли секунды, которые отнимал каждый встречный или боковой порыв, Рене теперь также приходилось наверстывать, но он уже был преисполнен решимости сражаться до конца. Он молнией летел по трассе, зорко высматривая до боли знакомые бугры, выбоины и входы в повороты. Придорожные газоны сливались в размытые зеленые полосы. Крошечное ветровое стекло практически не защищало лицо, и напор встречного воздушного потока трепал его щеки. При переключении передач мотор оглушительно рявкал. Все тело его давно растрясло на ухабистых участках гудронированной дороги, по которой прытко мчалась его Delahaye.

Резко влево – и на прямую. Стремительный спуск к шпильке – такой, что желудок к горлу подступает. Никакой пощады тормозам. Режь угол впритирку – выигрывай каждый дюйм. Еще прямая. Влево. Затяжной до бесконечности плавный изгиб вправо. Выход из острейшей Épingle du Faye, – и Рене со свистом врывается на автодром. Картинка в поле зрения под срезом шлема клонится на сторону при входе в наклонный вираж. Слева небо, справа бетон. Ориентация затруднена, и Рене сам себе кажется мухой, ползущей по стене. Ни рельсы, ни ограды, – взмоешь в небо и вылетишь за край, – а тут еще на каждом стыке и выбоине машину так и подбрасывает. Но удержался цепко – и вышел точно на центральную линию плоской ленты обратной прямой.

Время круга – 5:05,6. То-то же. Отбил почти полторы секунды отставания. Однако нужно теперь выжимать еще немного дополнительной скорости в каждом повороте. После восьмого круга – половины дистанции – с водокачки показали, что именно это ему и удалось: ровно 5:05,0. Остается отыграть пятнадцать секунд на восьми кругах – и «Миллион» в кармане. Уверенности в своих силах у Рене стало прибавляться.

На каждом из следующих четырех кругов – с девятого по двенадцатый – он и в борьбе с порывами ветра сумел показать на этой трассе с двадцатью поворотами, включая восемь закрытых, и двумя шпильками время даже чуть лучше 5:05. Он поймал ритм езды, слился воедино с Delahaye, – и вдвоем они действительно приручили трассу. Теперь так держать. Каждое мгновение, до победного.

Оставалось четыре круга и меньше шести секунд дефицита.

На трибуне Люси и Лори пристально смотрели на собственные часы и мысленно умоляли Рене ехать еще быстрее. Внизу, на пит-лейн, то же самое делали мсье Шарль и Жан Франсуа. Их машине и их гонщику нужно было продержаться четыре последних круга.

Теперь уже и многие из журналистов, поглядывая на собственные хронометры, начали подозревать, что Delahaye сорвет куш.

Тринадцатый круг Рене проходил чуть опасливее предыдущих, понимая, что от постоянных резких торможений и ускорений шины, особенно задние, у него сильно истерлись. Ему ли не знать, чем это чревато, а у трассы теперь еще дежурил и представитель Dunlop, готовый в любой момент просигнализировать ему об опасности, если какая-либо из покрышек протрется до корда. Если такое случится, это будет означать в лучшем случае конец рекордного заезда, а в худшем, – если на полной скорости лопнет камера, – и катастрофу со смертельным исходом лично для него. Но пока что человек из Dunlop никаких тревожных знаков не подавал.

На подъезде к автодрому в конце тринадцатого круга Рене вдруг учуял в воздухе запах гари. Что такое? Впереди шпильку du Faye заволакивал дым с прилегающего поля. Кто-то там удумал жечь сухой бурьян. Надо бы сбавить скорость из-за плохой видимости, но нельзя, – время не ждет.

Поворот Рене знал на память и решил ей довериться и рискнул пройти его вслепую. Он нажал педаль газа – проскочил окутанную дымовой завесой шпильку – и вырвался из серой мглы прямо ко въезду на автодром, но круг этот завершил чуть медленнее: 5:05,3.

Однако заветный результат по-прежнему был в досягаемости. Оставалось пройти три круга. На четырнадцатом Рене, молнией блеснув по прямым и поворотам, поставил личный рекорд: 5:03,9. За два последних круга ему теперь оставалось заделать лишь крошечную дырку во времени – меньше, чем полсекунды.

Все на автодроме, но более всех Люси, глядя на уносящуюся на пятнадцатый круг Delahaye, ощутили, что в воздухе все гуще пахнет «Миллионом».

Рене для выигрыша нужно было теперь пройти оба оставшихся круга чуть быстрее пяти минут семи секунд. А на предыдущих шести кругах он именно это и делал стабильно. Журналисты уже вовсю что-то строчили в своих блокнотах. Кинооператор старательно наводил объектив камеры на резкость, чтобы вылетающая через узкие ворота на дорожный участок машина оставалась в фокусе. Шушу торопливо передавала по телефону время последнего круга на водонапорную башню, чтобы оттуда успели порадовать Рене отличными цифрами, которые он показал. Глава Delahaye и его инженер-конструктор молились неведомым богам, чтобы двигатель и шасси не подвели.

Рене стрелой пронесся вниз под горку по длинным прямым до Lacets de Couard, затем дошел Épingle des Bruyères. Там в траве у входа в шпильку скакал представитель Dunlop по фамилии Кесса́, и отчаянно молотил в воздухе руками, сигнализируя, что дальше Рене ехать нельзя. Резина стерта до белой тканевой ленты индикации предельно износа, и шина теперь может лопнуть в любой момент.

Да пусть они катятся к черту со своими шинами! – подумал Рене и помчался дальше. Нельзя ему ни сомневаться, ни колебаться. Пятнадцатый круг он завершил с результатом 5:04,3. Дефицит не просто отыгран, а отыгран с запасом в две с лишним секунды, которыми Рене теперь волен распоряжаться. С учетом угрозы взрыва шины он, конечно, мог бы попробовать чуть сбавить темп, и это было бы благоразумно, но он наотрез не желал даже мысли такой допускать. Быстрее! смелее! отчаяннее! – подгонял себя Рене.

На последнем круге Рене просто не стал обращать внимания на представителя Dunlop, по-прежнему скакавшего перед Épingle des Bruyères. Но краем глаза все-таки заметил выражение ужаса на лице Кесса, осенявшего его – в этом Рене готов был поклясться! – крестным знамением. Вперед! Вперед! Он прошел Двурогий разворот, промчался по прямой до Лесного виража и, пройдя его и серию последующих плавных изгибов, устремился к автодрому. На второй из шпилек перед въездом – Épingle du Faye – он на этот раз даже не замедлился, а ринулся сквозь по-прежнему стлавшийся через нее густой дым как воистину одержимый. В шестнадцатый раз за утро он смел пыль с бетона чаши и скатился с крутого виража прямо под клетчатый финишный флаг перед главной трибуной Монлери.

Хронометристы зафиксировали 5:04,5. Триумфальная победа. В лучшем (и тяжелейшем) заезде всей своей жизни Рене выполнил квалификационные требования, позволявшие претендовать на «Миллион» – прошел всю дистанцию со средней скоростью 146,7 км/ч за один час, двадцать одну минуту и 49,5 секунд, то есть, ровно на 4,9 секунды быстрее установленного предела. Теперь они с Écurie Bleue и Delahaye – законные обладатели приза, если только кто-то не побьет время Рене за четыре дня, оставшиеся до истечения крайнего срока – 31 августа.

Сделав круг почета по овалу, Рене вернулся на прямую старт-финиш, где его уже ждала ликующая толпа. Он плавно остановился, поднял на лоб очки и, наполовину выбравшись из кокпита, уселся на спинку сиденья. Комбинезон его был весь в дорожной пыли, а лицо покрыто сажей, что делало улыбку Рене особенно ослепительной. Первыми подоспели его поздравить мсье Шарль и Франсуа, чуть не затискавшие щуплого Рене в своих медвежьих объятиях. Следом подтянулись Шеллы с сыновьями и свитой. Механики и прочий персонал Delahaye только что не плясали от радости. Наконец добралась от ложи хронометристов и Шушу – и сначала расцеловала мужа, а затем взобралась в машину и присела к нему на колени к восторгу фотографов, которым было теперь чем заполнить первые полосы утренних газет.

В его сознании даже не сразу уложилось, что он это сделал, а когда наконец дошло, Рене вылез из 145-й и расплакался от радости и облегчения. И Люси Шелл, и вся команда Delahaye тут же прослезились вместе с ним. А затем были выстрелы пробок и брызги шампанского, венки цветов на шее усталого водителя, – и вся толпа, включая, естественно, журналистов и бомонд, – перекочевала в ресторан La Potinière по соседству с автодромом – праздновать.

Тем временем сообщили, что Жан-Пьер Вимилль вылетел из Марселя в Париж и намерен выложить свои козыри в борьбе за «Миллион» до истечения срока конкурса – не исключено, что уже завтра. Рене попытался сделать все возможное, чтобы эти слухи не испортили ему заслуженного удовольствия от бокала шампанского.[573]

«4,9 секунды ценой в миллион», – гласили заголовки, под которыми на следующий день репортеры разбирали – круг за кругом – все подробности триумфального заезда Рене.[574] Во множестве цитировали и его собственные слова благодарности в адрес команды Delahaye, ее самоотверженных механиков, «совершенной» машины и, конечно же, щедрой владелицы конюшни Люси Шелл. «Вы только правильно поймите, почему я пока что от радости не кричу и поздравлений с победой не принимаю, – заявлял он при этом. – Завтра, или в понедельник, или во вторник у другого состязающегося еще есть шанс, но с уверенностью могу сказать одно, что задача перед любым возможным противником будет стоять ничуть не проще той, которую мне как-никак удалось решить». – И в заключение он простыми словами поведал о главном – о том, что сам он буквально переродился, как гонщик, по сравнению с тем, в каком состоянии пришел в Écurie Bleue: «Чтобы выигрывать призы, нужно идти на серьезные риски».[575]

Люси же ночью после того заезда вовсе уснуть не могла из-за мыслей: чего ждать дальше? Встав рано утром, прочла свежие газеты, послушала радио у себя в гостиной, а там только и говорили о том, что Bugatti готовится оспорить у Delahaye без пяти минут завоеванный «Приз в миллион франков».

Жан-Пьер прибыл на Монлери еще накануне вечером и успел засветло сделать пару пробных кругов на 4,5-литровой одноместной Bugatti, на которой ему предстояло попытать там счастья. Лицо бледное, верхняя губа рассечена, наполовину обритая голова забинтована, но решимости – хоть отбавляй.

Испытав Bugatti, Вимилль заехал в боксы и пожаловался механикам, что в двигателе за время его отсутствия не иначе как гремлины завелись. Те пообещали все исправить к назначенному на воскресенье 29 августа заезду.[576]

Люси тем временем планировала, как сделать так, чтобы Рене и ее 145-я стояли на автодроме наготове на случай, если Bugatti их время превысит. По ее распоряжению Франсуа со своими механиками, отогнав машину на завод, тщательно ее там проверяли и заново налаживали: меняли шины, свечи и масло, промывали фильтры, смазывали подвеску, проверяли пружины, протягивали каждый болт и каждую гайку. Даже отмыли и отполировали до блеска посеченный абразивной взвесью алюминиевый корпус, – скорее, проявляя любезность к умученной неказистой машинке.

Рано утром в воскресенье Люси после еще одной бессонной ночи прибыла на Монлери. Рене с супругой были уже там. На счастье Рене был в том же комбинезоне, а Шушу – в той же блузе и юбке с синей каймой, что и на выигрышном заезде двумя днями ранее. Тут Люси обратила внимание и на то, что и мсье Шарль, и Франсуа явились на автодром в тех же костюмах и при тех же галстуках, что и в пятницу.

Все были предельно напряжены, но особенно Рене, которому – не исключено – предстояло снова выйти на арену и превзойти самого себя. Но для начала нужно было дождаться появления соперника, а Жан-Пьера с командой Bugatti все не было и не было. Час за часом тянулись долго-долго, пока с наступлением сумерек не стало ясно, что соперник не явится.[577]

Лишь позже вечерние газеты сообщили, что Жан Бугатти объявил о том, что старт отложен: «Завтра в 8:00 утра будет предпринята официальная попытка».[578]

Люси вернулась к себе в Ла-Рэри, чтобы еще одну бессонную ночь томиться над газетными прогнозами под объявления по радио о предстоящей «Гонке за миллионом».

В понедельник 30 августа с раннего утра – очередной день ожиданий старта соперников на Монлери. Море репортеров и на этот раз еще и официальные хронометристы ACF ждали появления на автодроме Bugatti. И снова никого. И даже официального заявления от их команды на этот раз вечером не последовало.

После захода солнца Люси со своей командой снова отбыли с автодрома. Один спортивный обозреватель весьма поэтично излил всеобщее раздражение: «Всему есть конец, и этой истории он будет положен завтра, во вторник, – как только часы пробьют полночь».[579]

На третий и гарантированно последний день ожидания старта Bugatti Люси прибыла на Монлери все так же рано. И снова все были в тех же принесших удачу одеждах – кроме Шушу, пресытившейся верой гонщицкого мира в старые добрые приметы. Рене выглядел и чувствовал себя хуже некуда. Нескончаемое ожидание вымотало-таки ему все нервы, а бессонница нарисовала черные мешки под глазами.

В 7:00 утра он, чтобы развеяться, прошел пару кругов на 145-й. Бежала Delahaye очень хорошо. И погода была ясная, не жаркая и безветренная – идеальная для попытки. После этого он засел на пит-лейне и все больше хмурился.

Все они пытались как-то его отвлечь, помочь расслабиться, но ничего не помогало. Час шел за часом, а от Bugatti – ни слуха, ни духа. Если не явятся, то и ладно, по истечении дня 31 августа «Миллион» присудят Delahaye.[580]

Правила Fonds de Course были таковы, что приз присуждался только французскому автопроизводителю. Люси прекрасно об этом знала, и ее побуждали предпринимать все эти усилия исключительно личные амбиции (подкрепленные финансовыми, понятно). Ей было глубоко безразлично мнение французских репортеров и даже их назойливая привычка приписывать роль лидера Écurie Bleue ее мужу. Она давно свыклась с такими их огрехами, и они даже отчасти подливали масла в огонь ее азарта. Мсье Шарль, по крайней мере, зарекомендовал себя истинным джентльменом и пообещал, что в случае победы миллион франков будет честно поделен пополам ее командой и его фирмой.

Во второй половине дня напряжение продолжало нарастать, а Люси оставалось лишь гадать, что затеяли соперники. «Какие там еще козыри в рукаве у Бугатти и Вимилля, раз они до сих пор своих карт не предъявили? – спрашивала она сама себя. – Не затеяли ли они какого-нибудь шулерства? Предположим, явятся они на старт в шесть вечера, и финиширует их Bugatti в восьмом часу. Соответственно, Delahaye сможет выйти на старт заезда за реваншем не раньше, чем в 20:30, – а световой день тут как раз и закончится до того, как они смогут этот заезд завершить».[581]

Учитывая возможность столь хитрого расчета на не отыгрываемый гамбит со стороны Bugatti, они с Вайффенбахом обратились в оргкомитет гоночного фонда с просьбой разрешить Рене стартовать вслед за соперником, если тот выйдет на старт. Прямых запретов в правилах на это не было, и комитет согласился, что в случае выхода Жан-Пьера на старт Рене может стартовать на 145-й через две минуты после него. Так даже занимательнее: «Гонка за миллионом» под занавес превратится в настоящую гонку, пусть и с раздельным стартом.

Предвкушение подобного зрелища привлекло к стечению на Монлери внушительной аудитории из числа энтузиастов автоспорта. Газетчики откомандировали туда самых шустрых репортеров, чтобы по возможности успеть объявить имя победителя прямо в вечерних выпусках своих изданий, но не сложилось, и пришлось обойтись заголовками из числа риторических, например: «Миллион все еще у Delahaye – в кармане или на временном хранении? Ждем ответа от соперников из Bugatti».[582]

В 16:00 Люси первой заслышала гул мотора грузовика Bugatti, вскоре показавшегося из тоннеля с их одноместной гоночной машиной в кузове. Подоспевшая стая механиков в ярко-голубых робах оперативно сгрузила ее прямо на стартовое поле. Тут же откуда-то нарисовался и Жан-Пьер в столь же патриотичного цвета гоночном комбинезоне. Бок о бок с ним шествовал ветеран Бенуа и что-то нашептывал товарищу по команде – то ли советы касательно особенностей трассы, то ли просто слова ободрения.

Явились наконец-то.

Команды обменялись приветствиями. Снова весь напрягшийся Рене и стиснувший зубы Вимилль при рукопожатии выглядели точь-в-точь как пара боксеров, обменивающихся на ринге приветственным хлопком перчатками перед гонгом.

Жан-Пьер залез в машину и отправился на пробный круг по дорожной трассе. Пять минут давно прошли, а он все не возвращался. Все уже встревожились, не разбился ли он, когда его Bugatti наконец вползла обратно на автодром, издавая на ходу чудовищный лязг. Очевидно, какая-то поломка.

Люси и вся ее команда принялись, как на иголках, следить за дальнейшим развитием событий. Бригада из десяти механиков Bugatti окружила машину. По сарафанному радио передали, что вроде бы сломана задняя ось. Если так, то починить машину засветло соперники не успеют, а значит и финишировать до полуночи – крайнего срока – у Вимилля не выйдет. Шансы на «Миллион» теперь с каждой минутой росли как на дрожжах. Рене, может, даже и выезжать на эту трассу больше не понадобится. Он даже позволил себе чуть расслабиться и чуть приметно заулыбался.

Примечательно, однако, что механики Bugatti, поколдовав над машиной больше часа и что-то обстучав, подварив и заменив в лихорадочном темпе, проблему устранили, Жан Бугатти объявил, что машина готова к попытке, и Жан-Пьер выходит на старт.[583]

Солнце стремительно клонилось к горизонту, когда Рене снова угнездился за рулем 145-й и натянул свой белый льняной шлем. Он этот «Миллион франков» честно заработал и не собирался этот приз никому уступать, а уж тем более Вимиллю. Дрейфус преисполнился решимости проехать на этот раз шестнадцать кругов еще быстрее прежнего. Долгие дни и часы на Монлери, особенно последние из них, не только истрепали ему нервы и лишили покоя, но и зарядили его на бескомпромиссную битву. Рене явственно чувствовал, как разгорается в его жилах пламя борьбы за победу.

Жан-Пьер изготовился стартовать. Небо тускнело бледно-розовой зарей, по периметру автодрома и вдоль трассы уже зажглись фонари. Финишировать им с Рене предстоит в поздних густых сумерках, и это делает их заезд вдвой не опасным.

Bugatti стартовала в 18:43 и умчалась с автодрома по прямой с пронзительным визгом на высшей передаче. Жан-Пьер, естественно, погнал с места в карьер.

Рене терпеливо дожидался стартовой отмашки, сидя в 145-й. Тридцать секунд прошло. Минута. Полторы. Пошел обратный отсчет секунд: десять – девять – восемь – семь… – он готов, ноги твердо стоят на педалях… – шесть – пять – четы-ре – три – два – один – старт! И началась гонка преследования.

Жан-Пьер сейчас должен быть на подходе к квадрату разворота Les Biscornes. Овладевая нервами, Рене мчался за ним так, будто перед ним стояла задача непременно обогнать противника физически, а не только по времени на шестнадцати кругах. Километры промелькивали так, будто его мчал по трассе железнодорожный экспресс. Траектории прохождения каждого изгиба и поворота у него на этот раз были идеально гладкими, а реакции – мгновенными. Обогнув автодром перед финишем первого круга, Рене отметил для себя, что Жан-Пьера ему до сих пор так и не видно, а мотора его Bugatti – не слышно… Впрочем, за ревом собственного мотора шум чужого ведь и не уловишь.

Он пролетел перед переполненными трибунами, мимо боксов, где толпились механики обеих команд, под ложами журналистов и радиокомментаторов (их собралось там во множестве, и не только французских, и все они что-то вещали в микрофоны каждый на своем языке), – и они все уже знали время его первого круга, а Рене оно стало известно лишь после ухода на второй: 5:19,6 значилось мелом на доске, которую держал откомандированный на водокачку механик Delahaye. И это было на 3,3 секунды быстрее его собственного графика, показанного в пятничном заезде за «Миллионом», но лишь на доли секунды лучше проставленного следом времени его соперника.

Рене ускорился. Минутами позже он вторично вернулся на автодром, обогнул на 145-й чашу трека, выехал на прямую, а там – грех было бы этого не заметить, – на пит-лейн, в окружении механиков застыла без движения Bugatti. Жан-Пьер размахивал руками, подгоняя их. Бенуа хмуро смотрел на стрелку хронометра. И все это промелькнуло – и осталось позади умчавшейся на третий круг Delahaye. На этот раз бег Bugatti был прерван из-за замаслившейся свечи зажигания: на семи цилиндрах из восьми рекорды не ставятся. Но Жан Бугатти настаивал на том, чтобы после замены всего комплекта свеч Жан-Пьер предпринял еще одну попытку.

Рене же теперь был твердо намерен довести заезд до конца, раз уж он его так удачно начал. На втором кругу он показал 5:08,1, проехав его на 2,1 секунды быстрее, чем четырьмя днями ранее. Охваченный чистой радостью скорости ради скорости и ощущая себя способным идти по трассе все быстрее и быстрее третий круг Рене прошел еще лучше. Если он продолжит в том же темпе, то улучшит свой пятничный результат на полминуты.[584]

Рене ушел на четвертый круг, а Bugatti выкатили на рестарт.

– Поздно, – сказал Жан-Пьер, вглядываясь в сумеречное небо.

– Езжай! – потребовал Бугатти.[585]

И в 19:02 их одноместная машина вторично умчалась со старта. Только теперь в роли догоняющего в их с Рене гонке преследования оказался уже сам Жан-Пьер. И эта пара закружилась по трассе в стремительном гоночном танце.

На пятом круге на длинной возвратной прямой в сторону автодрома Рене отчетливо учуял едкий запах жженого масла. Раз у него самого с мотором все в порядке, значит, проблемы у Bugatti, только что промчавшейся встречным курсом по параллельной прямой. На шестой круг Рене ушел, еще не зная о том, что Жан-Пьер возвращается в боксы с черно-сизым дымным выхлопом. Двигатель его Bugatti дал сильную течь масла, а на устранение такой неисправности времени уже́ точно не осталось. Это была их последняя попытка, и она также провалилась.

Рене продолжал гонку, визжа шинами в шпильках и облизывая каждый изгиб. И, лишь вернувшись на автодром с шестого круга, он вдруг увидел перед собой сигнальный флаг остановки гонки и внезапно осознал, что все кончено. Проехав вираж, он вышел на финишную прямую перед трибуной и увидел море людей прямо у трека. Круг Рене ради интереса все-таки завершил (за 5:07,0) и тут же зарулил на остановку.

Его снова обступили Люси с командой Delahaye. Шушу снова обвила его шею руками. И снова шквал поздравлений и море улыбок. Из нового – разве что Жан-Пьер, проталкивающийся сквозь толпу, чтобы пожать ему руку: «Браво! Сегодня выиграл сильнейший, – сказал он. – Но в следующий раз обещаю реванш!»[586]

“Le Duel Delahaye-Bugatti”[587] и триумфальной победе дуэлянта, выстрелившего первым, были на следующий день посвящены все первые полосы. Речи и редакционные статьи изобиловали самыми лестными эпитетами в адрес Рене, который «проехал как бог». Удостоилась громких похвал и поздравлений и вся команда Delahaye. Приз «Миллион франков» стал, по словам одного хроникера, «брильянтом в ослепительной короне обретшей вторую молодость фирмы» с улицы Банкирской. «Этот уникальный брильянт сверкает и переливается тысячами огней». Вайффенбаха объявили «живым примером непоколебимого упорства», а Франсуа – «экстраординарным конструктором».[588]

И снова практически никто ни словом не обмолвился о роли Люси Шелл, один лишь Рене раз за разом подчеркивал, что без ее усилий и денег не было бы ни Écurie Bleue, ни Delahaye 145, ни, само собой, приза. Указывал он и на беспрецедентность ее вклада в успех, – но все это проходило будто мимо ушей французской публики. Сама Люси, естественно, знала в глубине души, насколько велик был ее вклад, но отсутствие общественного признания – пусть и ожидаемое – все равно отзывалось в ее сердце жгучей обидой.[589]

Теперь Рене мог позволить себе несколько недель отдыха, чем и воспользовался. Сидя дома и читая нескончаемым потоком приходящие письма с поздравлениями, он, среди прочего, наткнулся на приглашение принять участие в Гран-при По за подписью главы автоклуба-устроителя: «Можем ли мы рассчитывать на то, чтобы увидеть Вас в числе достославных победителей, почтивших нашу гонку своим присутствием? Нам очень хотелось бы на это надеяться».

В некоторых письмах Рене не без зависти называли «миллионером», хотя это было сильным преувеличением, ведь ему досталась лишь четверть приза (да и то лишь от щедрот Люси, поделившейся с ним половиной от причитавшейся ей самой половины).[590] Однако и 250 000 франков было суммой почти втрое большей, чем он мог бы заработать победой хоть на том же Гран-при Франции. Да и не столько деньги были для него важны, сколько уверенность в своих силах, которую вселил в него этот выигрыш. В погоне за этим «Миллионом» Рене наконец убедился в том, что у него есть все необходимое, чтобы стать одним из лучших.[591]

Франция же обрела нового национального героя. Для тех, кто еще помнил о «деле Дрейфуса», должно быть, диковато было осознавать, глядя на газетные заголовки, что гонщик-однофамилец предателя родины сумел так сплотить страну.

Однако Люси пока что лишь только начинала брать его в оборот. Чего она на самом деле хотела от Рене (и от Delahaye) – так это подвести их в идеальной готовности к дебюту в серии Гран-при в начале 1938 года. Победа в первой же гонке – вот что было нужно, чтобы сразу же заявить о своих претензиях на весь оставшийся сезон. Одно дело выиграть в испытаниях на время, и совсем другое – победить в реальной гонке, побив немецких асов на той арене, где они привыкли доминировать уже годами.

Одним прекрасным октябрьским утром 1937 года президент Франции Альбер Лебрен приехал на черном лимузине в Большой дворец на Елисейских полях. Оркестр грянул «Марсельезу», приветствуя номинального главу республики, прибывшего на открытие Salon de L’Automobile. Всем присутствующим было, однако, видно невооруженным глазом, насколько тяготит высокого гостя роль «свадебного генерала».

И, едва лишь Лебрен, объявив Парижский автосалон открытым, смешался с толпой, взгляды всех присутствующих жадно перебросились на высящуюся за стеклом на вращающейся платформе Delahaye 145, выкрашенную теперь в ослепительно-патриотичный синий цвет. Крышка капота была снята, обнажая отполированный до блеска мотор V12 во всей его красе. Машину, выигравшую «Миллион», Лебрен, конечно, вниманием не обошел, но и задерживаться около нее не стал, а принялся осматривать следующие экспонаты – всевозможные модели Citroën, Renault, Delage, Bugatti, Talbot, Peugeot…

В общей сложности президент страны уделил посещению Гран-Пале не более получаса. От такого невнимания со стороны главы государства мгновенно сдулся пузырь надежд участников выставки на то, что французский автопром получит какую-то поддержку из бюджета после очередного года нищенского существования за счет продажи по бросовым ценам остатков авто старых моделей за неимением средств для разработки и запуска в производство новых.[592] Фирма Delahaye оказалась редким для Франции автопроизводителем, дела у которого шли в гору, – и гости Парижского автосалона внимали каждому авторитетному слову Шарля Вайффенбаха, памятуя о завоеванном его компанией Миллионе. Он же, пользуясь всеобщим вниманием, настаивал на том, что государству нужно равняться на Германию, где от щедрот и льгот Гитлера объемы производства и продаж автомобилей взлетели до небес, и начать оказывать французским автомобилестроителям всестороннюю финансово-организационную поддержку. «Наша французская автопромышленность, – заявил Вайффенбах, – ютится теперь на правах бедного родственника. Вот нам после стольких лет прозябания, можно сказать, повезло разжиться каким-никаким финансированием, – и мы тут же проявили себя во всем блеске, – это ли не показатель?» – Далее мсье Шарль отметил, что при победе в Гран-при кого-нибудь из Mercedes или Auto Union, никто даже и внимания не обращает на марку авто, а просто говорят, что гонку выиграла «немецкая машина», – вот что значит престиж страны и репутация ее автомобилестроения.[593]

И на состоявшемся по завершении выставки традиционном ежегодном банкете ACF тосты произносились в том же духе жажды реванша за счет господдержки. В числе почетных гостей снова бок о бок оказались Рене Дрейфус и Руди Караччола. Французу вручали приз за выигранный Миллион, а немца чествовали за завоеванный им титул чемпиона Европы.[594]

Несколько официальных гостей от Mercedes, включая принца Вильгельма фон Ураха, по возвращении в штаб-квартиру концерна Daimler-Benz в Унтертюркхайме доложили о своих наблюдениях. «Парижская выставка производит самое неблагоприятное впечатление», – сообщил один из них. «Налицо очевидная стагнация в развитии французского автомобилестроения», – прокомментировал увиденное другой. Все отметили, что на общем тусклом фоне унылых экспонатов ярко выделялась Delahaye 145, но в целом и эта машина их «не особо впечатлила» ни конструкцией, ни характеристиками, показанными в заездах за миллионный французский приз. Единогласный вердикт наблюдателей был таков: трехлитровый Mercedes с наддувом намного мощнее этой Delahaye, что делает ее неконкурентоспособной.[595]

В довершение мрачного впечатления от Салона последовала редакционная статья в L’Auto за подписью Шарля Фару, где тот писал не об автомобилях и не о гонках, а о нависшей над Францией «неотвратимой угрозе» вторжения со стороны Германии, год от года наращивающей военные расходы и численность вооруженных сил. Он приводил горы цифр: 300 млрд франков (в пересчете), т. е. 75 % своего годового бюджета Рейх потратил на перевооружение; в рядах Вермахта числится уже свыше миллиона солдат и офицеров; не менее тысячи бомбардировщиков способны стереть Париж с лица земли «за один-единственный ночной налет». Гитлер, писал Фару, намеренно вводит мир в заблуждение своими заверениями об исключительно миролюбивых намерениях Рейха.

«Франция, ты это понимаешь?!» – патетически вопрошал Фару в заключение.[596]

На аэродроме под Франкфуртом по соседству с ангаром с цеппелинами Руди взошел на деревянный помост, чтобы уже́ с него спуститься в кокпит каплевидно-обтекаемого «Мерседеса». Эта предназначенная для побития рекордов скорости спецмашина была построена на базе шасси W125 и оснащена двигателем V12 объемом 5,6 л с наддувом, развивавшим невиданную доселе даже немцами мощность. Фюзеляж, тщательно протестированный на обтекаемость и минимизацию сопротивления встречным потокам воздуха в аэродинамической трубе, полностью скрывал под собою шасси и даже колеса и смотрелся серебристым черепашьим панцирем, распластанным по земле.[597]

После того, как Руди соскользнул вниз на водительское место, лишь макушка его головы осталась видна зрителям, включая школьников, столпившимся за оградой гоночного полигона в ожидании старта первого заезда в рамках объявленной с 25 октября Reich Rekordwoche – «Недели рекордов Рейха».[598]

Как только появились первые самодвижущиеся коляски – автомобили, – так рекорды скорости и захватили воображение публики. В 1898 году французский граф Гастон де Шасслу-Лоба на электромобиле конструкции своего соотечественника Шарля Жанто установил первый в истории официально зарегистрированный рекорд, разогнавшись до 63 км/ч. В 1935 году британец Малькольм Кэмпбелл поднял планку рекорда наземной скорости до 484 км/ч, пролетев зачетный отрезок по идеальной глади солончака Бонневилль в штате Юта во чреве своей Blue Bird. Сэр Кэмпбелл, видимо, имел весьма своеобразные мечты и чувство юмора, раз назвал «Синей птицей» семиметровой длины бегемот на колесах с авиационным двигателем объемом 36,7 л, способный двигаться лишь по прямой. Но по большей части машины, ставившие рекорды скорости, не столь уж и разительно отличались от обычных спортивных машин, которые доводилось в те годы встречать и на дорогах.

Рекордов же в те дни можно было поставить множество – и самых разнообразных: и на быстрейшее прохождение любой дистанции от 1 км до 180 000 миль, как со стоячего старта, так и с хода, и на прохождение максимальной дистанции за любое фиксированное время – от часа до 133 суток. При этом абсолютные мировые рекорды засчитывались вовсе безотносительно размера мотора, но их классификация основывалась именно на объеме двигателя.[599]

Дорвавшись до власти, Адольф Гитлер сразу же задался целью сделать все возможное для того, чтобы в автоспорте все рекорды принадлежали исключительно немецким машинам и гонщикам-арийцам, и распорядился о мощных инвестициях в Mercedes и Auto Union, чтобы те в острой конкуренции между собой этой цели достигли как можно быстрее. Первопроходцем на этой стезе стал Ганс Штук, уже в 1934 переписавший на АФУСе ряд мировых рекордов на Auto Union. За ним последовала не менее впечатляющая серия собственных рекордов Руди Караччолы во славу марки Mercedes. А затем в команде Auto Union произошло омоложение, сменился лидер, и вскоре разгоревшаяся на глазах у всех борьба между Руди и Берндом Роземайером выплеснулась за пределы гонок серии Гран-при на арену битв за рекорды скорости.[600]

Длинные, гладкие и прямые, как стрела, новые автобаны стали для гонщиков идеальной площадкой для покушений на мировые рекорды (при перекрытом движении, естественно). Первое громкое пари заключили между собой в 1936 году лично Гитлер и Фриц Тодт, генеральный инспектор автодорог Германии, на предмет того, реально ли теперь доехать из Берлина до Мюнхена всего за три часа. Тодту было виднее, как обстоят дела в подведомственной ему отрасли, и он это пари у своего фюрера выиграл с запасом, поскольку Штук преодолел 420 км автобана Берлин – Мюнхен за два часа и семнадцать минут. О том, что все это считалось делом государственной важности, свидетельствует хотя бы тот факт, что Штука в том заезде сопровождал и контролировал с воздуха лично рейхсминистр авиации Герман Геринг на «Юнкерсе» Ju 52.[601]

В следующем году, незадолго до отплытия за океан на Кубок Вандербильта, Бернд Роземайер отобрал у Руди несколько рекордов, включая престижнейший – в скорости прохождения с хода километровой дистанции по автобану. Однако поднять планку рекорда в этой дисциплине Бернду тогда удалось лишь до 389 км/ч вместо вожделенных и знаковых 400 км/ч, а ведь он публично поклялся стать первым человеком, который преодолеет этот запредельный рубеж скорости на обычном шоссе.[602]

Помпа, с которой были обставлены все эти попытки, и международная шумиха вокруг них – как раз и сподвигли Адольфа Хюнлайна на яркий постановочный бурлеск под лично им придуманной вывеской «Неделя рекордов Рейха». Мероприятие это планировалось сделать ежегодным, ведь где как не на Reich Rekordwoche нацистские власти могли предъявить миру неоспоримые доказательства превосходства Третьего Рейха в дорожном строительстве и автомобилестроении – быстрейшие в мире автобаны и гоночные машины – и сделать это ярко и красочно. И публики там, надо сказать, действительно собралось немерено, включая журналистов со всего мира и всю доморощенную партийную верхушку.[603]

Первым на автобан выехал Руди с намерением разом побить два рекорда скорости с разгона – на дистанциях в один километр и в одну милю. Погода для октября стояла необычайно морозная, все дорожное покрытие заиндевело и ослепительно отблескивало белым. Кинооператоры и фотографы ловили в кадр и фиксировали каждое мгновение его старта. Восьмиметровой ширины автобан Франкфурт – Хайдельберг имел на всем протяжении по две полосы движения в каждую сторону. Вдоль противоположной обочины выстроились патрульные машины NSKK, экипажи которых бдительно следили, чтобы никто из зрителей ненароком не выскочил на проезжую часть.

Руди, разгоняясь по бетонной ленте, вдруг почувствовал всем телом, что его Mercedes приподнимает передок, будто хочет встать на дыбы. На 395 км/ч до Руди дошло, что напор встречного воздушного потока создал-таки избыточное давление под отполированным до блеска обтекаемым фюзеляжем и вот-вот оторвет передние колеса от бетона. Дороги перед собой ему за длинным кожухом капота «Мерседеса» было не видно вовсе, но передние колеса однозначно потеряли нормальное сцепление с дорогой и руля не слушались.

Машину все больше уводило в сторону с прямой траектории. Лишь ценой предельной мобилизации всех своих способностей и нервной выдержки Руди каким-то чудом удалось сбросить скорость, поймать сцепление с покрытием и выровнять машину вдоль прямой. Иначе еще мгновение – и Руди смело бы с автобана, а дальше, вероятно, последовала бы серия убийственных кульбитов и пируэтов.

Попытка сорвалась, Руди вернулся в расположение команды Mercedes у ангара для дирижаблей и доложил Уленхауту о возникшей проблеме. Механики попытались было ее решить более или менее оперативно, но тщетно, и надежды на какие-либо рекорды в рамках этой «Недели» растаяли как дым.[604]

Следом настал черед Бернда Роземайера попытать удачи на 16-цилиндровом P-Wagen не менее совершенных с точки зрения аэродинамики форм, чем у «Мерседеса» заклятого соперника. Едва придя в команду Auto Union, Бернд сразу же принялся одолевать начальство призывами к погоне за мировыми рекордами скорости. Ни титул действующего обладателя сразу нескольких таких рекордов, ни идеальный брак с Элли, ни предстоящее отцовство ничуть не притупили его жажды скорости. А сыпавшиеся на Бернда артиллерийским градом весь сезон 1937 года поражения и ехидные шпильки от Руди лишь распалили в нем страстное желание отыграться на ниве рекордов.[605]

Разогнавшись, Бернд летел вдоль по автобану, едва уловимо подруливая, – миллиметровый перебор с отклонением руля от нейтрали на таких скоростях приводит к катастрофе. Каждый дорожный шов отдавался мощной встряской и заставлял машину вибрировать подобно камертону. Чуть ли не каждые пару километров трасса ныряла под мост, и на въезде под свод Бернд всякий раз ощущал мощный удар сжатым воздухом в грудь. А долей секунды позже на вылете из-под моста ему приходилось выправлять увиливающую в сторону машину. Удерживаться близ осевой линии разметки на таких скоростях – все равно что «идти по канату над Ниагарским водопадом» по меткому сравнению одного автора. В какой-то момент ритм сердцебиения у Бернда зашкалил настолько, что перед глазами все поплыло – и он едва не потерял сознание. К финишу заезда рекордист пришел с онемевшими членами и полностью измотанным.

За следующие три дня Бернд побил три абсолютных мировых рекорда и более десяти мировых рекордов для своего класса машин, включая даже стайерские вплоть до рекорда на дистанции в десять миль. И, самое главное, он наконец реализовал свою грандиозную амбицию и разогнался быстрее 400 км/ч на километре. Воистину триумфальным вышло это его выступление.

В среду по завершении последнего заезда Бернд сразу же позвонил в Берлин жене, которая была уже на девятом месяце беременности, чтобы порадовать ее «подарками», как он сам окрестил поставленные им рекорды. А тремя неделями позже Элли ответила подарком, преподнеся мужу первенца – Бернда Роземайера-младшего.[606]

Об оглушительном успехе «Недели рекордов Рейха» 1937 года тут же раструбила по всему миру геббельсовская пропаганда. «Мы еще раз доказали, – заявлялось в одной передовице, – до какой степени великолепно справляются со своим делом наши гонщики, наши инженеры и наши рабочие, чьими руками построены эти машины». Другой заголовок без ложной скромности констатировал: «Четыре года в международных автогонках. Четыре года побед Германии».[607]

Ни Руди, ни Mercedes просто так этого оставить не могли – и откладывать акт возмездия и возвращения себе рекордов на целый год не собирались, а потому Киссель и Верлин сразу же принялись давить на Хюнлайна, требуя от него санкционировать им внеочередную попытку установления рекордов уже́ перед открытием следующего Берлинского автосалона.

И эта их нетерпеливость в конечном итоге окажется роковой для одного из величайших немецких автогонщиков всех времен… И сбудется мрачное предостережение, некогда произнесенное Берндом и адресованное лично Руди после одной особо накаленной дуэли между ними на трассе: «Нельзя нам так дальше… Один из нас убьется…»[608]

За девять дней до гибели Роземайера, а именно, 19 января 1938 года, Рене на пару с Лори Шеллом отплыли из Марселя океанским лайнером «Теофиль Готье», имея при себе Delahaye 135 Special последней модификации, подготовленную к участию в очередном Ралли Моте-Карло. Машина была дивная: мощнейший двигатель объемом 3,5 л, кузов из легкого сплава и вдобавок ко всему – надежнейшая защита трансмиссии и подвески в виде полноразмерного дюралюминиевого экрана, смонтированного снизу на раме, с использованием болтового крепления. Запасные колеса и шины по бортам вдоль капота, лопата пристегнута под задним стеклом, – все продумано.[638] Зимние шторма на востоке Европы в том году разгулялись нешуточные, а на Балканах так и просто небывало свирепые, и для того, чтобы стартовать из Афин, машина им была нужна подготовленная под стать погоде, – отсюда и все вышеописанные ухищрения. Испытания на Монлери показали, что даже утяжеленная оснасткой Delahaye выдает 180 км/ч по ровной местности, и будет одной из самых быстрых из всех, что выйдут на старт.

После необычайно долгого отдыха, в котором он явно нуждался поле героической борьбы за «Миллион», Рене был снова готов к выходу на трассу. Этот успех окрылил его настолько, что он был теперь на сто процентов уверен в своих силах и готовности к любым состязаниям, и на этот раз ралли пришлось ему как нельзя кстати в качестве предсезонной разминки перед началом серии Гран-при. Люси с готовностью ему в этом подыграла, памятуя о том, что в прошлый раз участие в Ралли Монте-Карло сослужило им с Дрейфусом самую добрую службу.

Пересечение Средиземного моря в том январе было делом явно не для слабонервных. Мало того, что бушевали шторма, так еще и идти то и дело приходилось под защитой эскорта из французских военных кораблей, поскольку те же воды кишели караванами итальянских и немецких военных транспортов, перевозивших – часто в сопровождении подводных лодок – подкрепления, технику и припасы фашистскому генералу Франсиско Франко, доводившему в Испании до полной победы развязанную им там гражданскую вой ну. Рене придумал для себя способ гнать прочь из головы мысли о смертельной опасности их путешествия – и всю дорогу тренировал память, заучивая наизусть по карте названия всех населенных пунктов, которые им с Лори предстоит пройти на маршруте Афины – Монако. Через четыре дня они благополучно прибыли в столицу Греции – и под утро 25 января стартовали.

И вскоре они уже продирались через заснеженные горы. Температура стояла сильно минусовая, и стекла изнутри от их дыхания запотевали и тут же обледеневали. Ни дубленые куртки, ни тяжелые ботинки не спасали от холода и снега, задуваемых в машину через прорези для рычагов тормоза и переключения передач. Как матросы в дырявой шлюпке только и делают, что вычерпывают воду, Лори и Рене только и успевали попеременно (когда не за рулем) сгружать за окно полные черпаки снега. Но, преодолев обледеневший перевал, они в срок прибыли к первому на маршруте контрольному пункту, несмотря на примерзавшие к оболочкам тормозные тросы.

В горах между Лариссой и Салониками снег стал только глубже. Их Delahaye перестало хватать дорожного просвета, и они то и дело с пробуксовками скребли днищем, теряя скорость. Некоторые из этих снежных заносов включали вкрапления острых камней, от которых вскоре и пострадал поддон картера. Стрелка указателя давления масла упала. Остановились, огляделись, а за машиной тянется черный масляный след.

Кое-как дотянув до следующего городка, нашли какую-то мастерскую, но поспешная латка течь до конца не устранила, а лишь позволила растянуть интервалы времени между требовавшимися им теперь каждые пару часов остановками для доливки масла в двигатель. После трех дней игры в «стой – лей – езжай», Рене с Лори снялись с соревнования.

Даже если бы они каким-то чудом добрались до Монако в срок, им бы пришлось оставить машину до утра, когда начнутся «испытания на гибкость». За ночь масло из двигателя бы вытекло, а доливать его было запрещено регламентом: все машины должны были состязаться ровно в том виде, в котором прибыли в конечный пункт.[639]

Из ралли они выбыли в день гибели Роземайера, известие о которой вскоре и услышали по радио. Робер Бенуа, у которого взяли по этому случаю интервью, заявил: «Трагедия, конечно. Но такая уж у нас работа, что никто от подобного не застрахован».[640] К Рене тоже пытались обратиться за комментариями, но он от них наотрез воздержался, думая о собственных рисках, на которые он идет, собираясь выступать за Écurie Bleue.[641]

Видный журналист Роберт Дэйли, пожалуй, лучше всех описал психологию восприятия подобных катастроф профессиональным гонщиком: «Мимолетный ужас и шок, если и случаются, то тут же проходят, – и дальше он уже вовсе не задумывается о том, что именно там случилось, – в отличие от нас с вами. <…> Это мы пытаемся понять, что там произошло физически. Это мы реагируем эмоционально. А он [гонщик] способен лишь на практические умозаключения уровня: значит, в этот поворот нельзя входить на такой скорости без риска потерять управление и разбиться».[642]

Столь натренированных и заточенных под видение ближайшей перспективы асов гоночного вождения в те годы, как и сегодня, было от силы несколько десятков, но и из них лишь единицы обладали еще и выдержкой, позволявшей гнаться за победой на грани смертельного риска. Именно это ощущение черты между предельной и запредельной скоростью Рене некогда и утратил, казалось даже, что безвозвратно. Но затем, гоняясь сначала вторым номером вместе с Нуволари, а теперь и первым – за команду Люси Шелл, – Рене открыл в себе этот дар заново.

Вместо Монако они с Лори отправились на свей хромой Delahaye обратно в Париж. Делать в столице Рене было по большому счету нечего.[643] Жан Франсуа ничего особо нового в конструкцию формульной 145-й модели не привнес, а на имеющейся он и так наездился до степени полного сращивания с нею на уровне организма. Да и не от мощности двигателя, и не от его водительских навыков теперь зависел исход его первой большой гонки за новую команду, а лишь от того, сумеет ли он настроить себя на победу в ней, – вот что было для него наиважнейшим.[644] А за пару месяцев, остававшихся до первой весенней гонки серии Гран-при, нацисты своими действиями сделали все возможное для того, чтобы предельно обострить его страстное желание одержать верх над их гонщиками.

Снег белым саваном покрывал деревья 18 февраля, когда Руди Караччола вел за собой фалангу «серебряных стрел» от Рейхсканцелярии через Бранденбургские ворота по широкому бульвару Кайзердамм к «Залу славы» на открытие Берлинского автосалона. Двадцать тысяч мотострелков NSKK выстроились вдоль пути их следования, а за их стройными рядами толпилась масса ликующих берлинцев. Вслед за моторизованной кавалькадой проехали в сопровождении мотоциклетного эскорта отполированные до блеска правительственные лимузины с личным гитлеровским «мерседесом» во главе.

У парадного входа в выставочный дворец Руди и компания дружно дали по газам на холостых, – и оглушительно-визгливый залп из чудо-моторов с нагнетателями, многократно усиленный эхом от мраморных стен, оглушил и еще более возбудил толпу. Гитлер такие эффекты просто-таки обожал, а потому лично пожал руки всем своим непобедимым гонщикам, встретившим его приезд столь звучным салютом, прежде чем проследовать в парадный вход в окружении эсэсовцев в щегольских черных мундирах. Грянула медь труб, и Гитлер под фанфары взошел на трибуну под знаменами со свастиками, установленную на высокой платформе чуть ли не под самой стеклянной крышей на фоне занавеса, до поры скрывавшего основную часть огромного выставочного зала. По периметру помоста с трибуной выстроились десятки знаменосцев NSKK с развевающимися флагами своих механизированных дивизий.[645]

С начала февраля главарь нацистов методично толкал мир, и без того стоявший на грани вой ны, за эту черту. Отправив в отставку двух ведущих генералов, он фактически взял на себя лично роль «верховного главнокомандующего по законам военного времени». Следом он назначил на пост министра иностранных дел истового «ястреба» Йоахима фон Риббентропа. Все действия Гитлера явственно сигнализировали о том, что он берет в свои руки всю полноту абсолютной власти и готовится к проведению предельно агрессивной политики по отношению к соседям, а возможно и к вой не.

Ближе к середине февраля Гитлер вызвал к себе в резиденцию на альпийском курорте Берхетсгаден федерального канцлера Австрии Курта Шушнига. Запугав для начала гостя гневной тирадой, фюрер безапелляционно потребовал, чтобы Шушниг назначил на пост министра внутренних дел нациста-австрияка Артура Зейсс-Инкварта и объявил амнистию всем нацистским узникам, угрожая в противном случае объявлением войны.

На попытку Шушнига отклонить этот ультиматум Гитлер отреагировал следующим заявлением: «Вы же сами не верите, что продержитесь против меня долее получаса, ведь правда же? Давненько я не был в Вене, вот и нагряну к вам туда первой весенней грозой!».[646] Шушниг в итоге капитулировал, а о последовавшем назначении и амнистии посол США в Вене коротко телеграфировал в Вашингтон: «Австрии конец».[647]

Послы же многих зарубежных стран в Германии, равно как и титулованные особы, и государственные деятели самого высокого ранга, прибывшие на Берлинский автосалон, только дивились: что этот Гитлер дальше-то планирует делать? Тем утром, правда, фюрер говорил исключительно о своем «любимом детище» – автопроме. После духоподъемного вступительного слова Геббельса он взошел на трибуну и, держа в руке блокнот с цифрами, начал свою речь тихо и вкрадчиво: «Когда я здесь же пять лет назад имел честь открывать первую в Берлине автомобильную выставку, многие ставили под сомнение ценность подобных мероприятий…» – Однако Гитлер быстро набрал обороты, разгорячился, голос его стал то срываться на пронзительный визг, то опускаться до проникновенного шепота, по мере того как он констатировал факты возрождения немецкой автомобильной промышленности и «несравненный триумф» производимых ею гоночных автомобилей.

Сжав кулаки и играя желваками, он вещал замершей в немом восторге аудитории о грандиозном успехе NSKK, чьи автошколы обучили вождению уже 150 000 юношей; о тысячах километров построенных им автобанов; и – на десерт – о плане строительства завода-гиганта по производству «Народного автомобиля».

Во время выступления Гитлера его речь аплодисментами практически не прерывали, однако в огромном зале стояла непередаваемая атмосфера «братского единения между фюрером и его слушателями» по определению одного из присутствовавших там французских корреспондентов. Перед завершением своей пятнадцатиминутной речи Гитлер не преминул выразить скорбь по случаю гибели «лучшего и храбрейшего» немецкого гонщика Бернда Роземайера и объявил об учреждении звания и почетного знака «Мастер автоспорта», дабы побудить юношество равняться на великого Руди Караччолу, который и получает этот титул первым «за многолетние успехи в борьбе за честь Германии».[648]

После этого Гитлер, выдержав театральную паузу, зычно объявил выставку открытой. Тут же позади него раздвинулся занавес, открывая вид на основную экспозицию. Под туш духового оркестра фюрер спустился с подиума, чтобы приступить к трехчасовой обзорной экскурсии.

На высоком кубе-постаменте в самом центре необъятного «Зала славы» блистал во всей красе серебристый обтекаемый Mercedes, на котором Руди успел побить мировые рекорды скорости, что автоматически сделало и его самого настоящей звездой этого шоу (пусть и всего лишь второй после его Фюрера).[649]

А двумя днями позже Гитлер выступил с новой речью – на этот раз в Рейхстаге, – в которой заявил, что «свыше десяти миллионов немцев живут в двух сопредельных с нами землях за искусственно возведенными межгосударственными границами». С его точки зрения, было «невыносимо и дальше терпеть», чтобы они оставались «без защиты» со стороны Германии. Гитлер не скромничал. Действительно, семь миллионов этнических немцев проживали в Австрии, а еще три миллиона – в Судетской области Чехословакии. Он просто уведомил мир о том, что считает две эти территории неотъемлемой частью Великого Рейха.

Гитлеру оставалось дождаться первой удобной возможности для «воссоединения» Германии и Австрии. Шушниг же ему такой шанс сам и предоставил, преподнеся его как на блюдечке, а именно – объявил о проведении плебисцита по единственному вопросу, обращенному к гражданам Австрии: «Вы за свободную, независимую, социальную, христианскую и единую Австрию?» – с вариантами ответов «да/нет». Гитлер в ответ выдвинул Шушнигу окончательный ультиматум: либо отмена плебисцита и отставка с назначением Зейсс-Инкварта на пост канцлера вместо него, либо вой ска Германии пересекают границу, парадным строем доходят до Вены и занимают столицу Австрии.

Чтобы Шушниг на этот раз особо долго не раздумывал, толпы австрийских нацистов загодя вязли под контроль все улицы и захватили муниципалитеты австрийских городов; немецкие танки и мотопехота вошли на территорию страны 12 марта. Следом заехал и сам Гитлер на открытом сером «Мерседесе» – и проследовал в направлении дома своего детства в Линце, где решил остановиться. Колокола церквей звенели, толпы народа приветствовали флагами со свастиками долгожданное пришествие героя-завоевателя, а тот умело подыгрывал массам – стоял на переднем пассажирском месте прямой как штык, опершись левой дланью на ветровое стекло, а правую вскинув в победном приветствии. Из Линца, вполне насладившись почестями, Гитлер направился в Вену на подписание официального межгосударственного договора об Anschluss[650]. Один из сопровождавших Гитлера в той поездке министров позже свидетельствовал, что «фюрер был в экстазе».[651]

Столица забилась в судорогах насилия, направленного по большей части против еврейской общины. Толпы не только громили «жидовские лавки» и выносили из них все, что только можно, но и «прохожих-евреев грабили средь бела дня прямо на улицах, – писал историк Ян Кершоу. – Отнимали все – деньги, драгоценности, шубы. Евреев и евреек всех возрастов, включая стариков и малых детей, выволакивали из их конторок, лавок и домов на улицы и заставляли драить мостовые в составе “уборочных бригад” под издевательства надсмотрщиков и улюлюканье зевак: “Вот и для жидов работенка нашлась наконец!” – При этом их еще и нещадно осыпали тумаками и пинками, обливали ледяной водой и помоями и беспощадно подвергали всем мыслимым и немыслимым унижениям».[652]

И никто – ни в Европе, ни в США – не поднял голос и не шевельнул пальцем, чтобы пресечь гитлеровскую аннексию Австрии или хотя бы последовавшие за ней еврейские погромы. В британской Палате общин Невилл Чемберлен заявил: «Непреложный факт состоит в том, что ничто не могло воспрепятствовать тому, что произошло, иными средствами, кроме применения [военной] силы, а пойти на это ни наша страна, ни все другие страны оказались не готовы». Всегда оказывавшийся в нужное время в нужном месте журналист Уильям Ширер сформулировал в своем дневнике то же самое короче и жестче: «Британия и Франция сделали еще один шаг назад, спасовав перед всевозрастающей нацистской мощью».

По возвращении в Берлин Гитлер назначил внеочередные выборы в Рейхстаг, совмещенные с референдумом на предмет одобрения де факто уже насаженного им силой объединения с Австрией, где аншлюс также предстояло «узаконить» всенародным волеизъявлением. Голосование было назначено на 10 апреля, день открытия гоночного сезона в Европе французским Гран-при По.[653]

В парке к востоку от Милана звенели трели певчих птиц, по лужайке скакал кролик. Солнце, быстро вставая из-за горизонта, испаряло с травы и листвы последние следы утренней росы. Все тот же пейзаж, что и век, и два, три тому назад, – за исключением прорезавшего теперь парковый ландшафт шрама асфальтового серпантина.

Затем откуда-то издалека донесся протяжный истошный вой. Птицы умолкли. Кролик испуганно вжался в землю. Вой нарастал и становился все пронзительнее и раскатистее. Затем внезапно из-за переката вылетел серебристый Mercedes со снятым для облегчения доступа к мотору кожухом капота и Руди Караччолой за рулем.

Прославленный ас изящно провел льнущую к земле машину через шикану и исчез из виду столь же стремительно, как и появился. Лишь верещание трехлитрового двигателя с наддувом, которое один журналист сравнил с «визгом тысячи ошпаренных кипятком кошек», дрожало в воздухе еще несколько секунд, прежде чем исчезнуть вслед за его источником.[654]

С начала марта Руди, обосновавшийся в миланском отеле, каждое утро выезжал, как на разминку, на проходившее через парк шоссе Милан – Брешиа. На въезде в бывшее королевское угодье привратник Бьянко услужливо распахивал створки ворот перед звездой мирового автоспорта. Далее шла ухабистая грунтовка мимо каких-то конюшен, затем участок ипподрома, а на выезде – Монца, место проведения Гран-при Италии и зимняя тренировочная база команды Mercedes. Там в притопленных под землю бункерах его ждала ежеутренняя планерка, на которой прибывшие на место как водится раньше всех штабные начальники – Нойбауэр и Уленнхаут – инструктировали его и его товарищей по команде – Манфреда, Германа Ланга и Ричарда Симана. И лишь после этого начинался очередной будничный день тщательнейшим образом спланированных заездов на мало-помалу обкатываемой новорожденной модели Mercedes W154.[655]

Первый экземпляр нового двигателя V12 с блоком цилиндров из высокоуглеродистого чугуна был готов в начале января. На стенде он развил максимальную мощность 427 л. с. при 8000 об/мин. На шасси его водрузили в начале февраля; затем в экспериментальном цехе завода в Унтертюркхайме установленную на роликовую дорожку машину прогнали в режиме «бега на месте» в различных искусственно создаваемых атмосферных условиях, накрутив сотни и сотни километров. После этого ее выкатили на автобан для нескольких длительных поездок. Но ничто не дало бы более полной информации о поведении машины, как полноценные испытания в Монце. Нюрнбургринг тоже подошел бы, но не зимой, когда его заносит снегом.[656]

Ежедневно машину гоняли по овалу и прилегающей трассе до полного изнеможения гонщиков или поломки. Накручивая сотни и сотни километров, проверяли резину на износ, эффективность торможения, измеряли ускорение и максимальную скорость, анализировали показатели управляемости, устойчивость и сцепление с дорожным полотном, расход топлива и масла, работу систем зажигания и смесеобразования, Все это (и многое другое) заносилось в ежедневные рапорты, включая температуру воздуха, направление и скорость ветра, пройденные дистанции и время их прохождения, скорости в поворотах и время/расстояние до полного износа шин или тормозных колодок.[657]

Трасса в Монце включала и длинные прямые, и шпильки, и виражи, и перепады высот, а если вдруг чего-то особо хитрого и не включала, то немцы создавали эти хитрости искусственно, выстраивая на прямых импровизированные спецучастки с шиканами и поворотами под острыми углами.

Нойбауэр и Уленхаут подходили к делу строго по-научному: выбирали контролируемые параметры, такие как ширина и тип протектора шин, характеристики топливной смеси, настройки амортизаторов, передаточное отношение и распределение веса, после чего проводили серию контрольных испытаний, в ходе которых подбирали оптимальное сочетание всех этих параметров, и вносили необходимые конструктивные изменения в свой новый автомобиль. Научный подход обходился дорого и по деньгам, и по времени; в испытаниях была задействована масса механиков и контролеров, пущены в расход несколько W154, тонны горючего, горы покрышек и уйма нервов гонщиков Mercedes.[658]

К тому же все эти эксперименты проводились еще и в обстановке строгой секретности. Нойбауэр даже создал «спецотдел защиты от шпионажа» для охраны запретной зоны, где Уленхаут и его люди вели работы над W154. На входе стояла охрана, и все, что только можно, было занавешено брезентом, чтобы скрыть происходящее от глаз посторонних. Никак нельзя было выдавать преимуществ новой техники до ее появления на гонке открытия сезона Гран-при.

Соперники из Auto Union и Alfa Corse вскоре также приступили к испытаниям своих новых формульных машин в Монце, и любопытствующих журналистов день ото дня стекалось на автодром все больше. Но на W154 им удавалось взглянуть лишь издали и мельком – при выезде из боксов.[659]

Невзирая на режимные строгости атмосфера в расположении команды Mercedes царила по-домашнему уютная. Нойбауэр с женой устроили для водителей и персонала столовую, где всегда можно было выпить кофе или перекусить. Однажды все сходили на охоту в парк, добыли кроликов, а потом зажарили их на вертелах на костре, разведенном в смотровой яме. Ланг, еще в бытность механиком возложивший на себя функции шеф-повара команды, слыл особым мастером приготовления курицы со спагетти.[660]

В такие моменты гонщикам представлялась возможность поговорить на отвлеченные темы, не имеющие прямого касательства к W154 и перспективам на предстоящий сезон. Тем более что в мире происходила масса заслуживающих обсуждения вещей. Манфред был очень доволен последними кадровыми перестановками, предпринятыми фюрером, что и не удивительно, – ведь его дядя Вальтер в результате стал главнокомандующим сухопутных вой ск. Нойбауэр считал, что наличие в команде племянника самого генерала фон Браухича прольет на Mercedes еще большие потоки благоволения из Берлина. Что до аншлюса, то гонщики единодушно считали присоединение Австрии «умным ходом» Гитлера, еще более усиливающим Германию и всеобщее уважение к их родине во всем мире.[661]

Члены гоночной команды Mercedes отнюдь не ограничивались ролью зрителей или статистов в драматических событиях, разворачивавшихся в Третьем рейхе и творимых им в мире. Вне зависимости от того, был у них выбор или не было, и как и чем бы они впоследствии ни оправдывались, все они вели открытую пропаганду нацистского режима и его политики. 26 марта Руди написал (или подписал написанную кем-то от его имени) передовицу в ежедневной газете-рупоре НСДАП Völkischer Beobachter[662], в поддержку аншлюса и с призывом поддержать фюрера и проголосовать за воссоединение с Австрией на предстоящем референдуме. «Мы, гонщики, сражаемся за автомобильную промышленность Германии, доказывая ее превосходство в классе над всеми в мире. Наши победы являются одновременно и триумфом германской инженерии и труда. Фюрер вернул нашим заводам возможность строить гоночные машины. <…> Уникальные успехи, достигнутые ими за последние четыре года, символизируют и прославляют усилия нашего вождя. Так давайте же отблагодарим его за это 10 апреля прочувствованным и единодушным “Да!”»[663]

На той же неделе, когда увидела свет процитированная выше передовица, Уленхаут и Нойбауэр составили и утвердили план-график последней серии испытательных заездов в Монце, призванных стать одновременно и тренировочными перед Гран-при По за счет имитации особенностей французской трассы на итальянской земле. Гонщики получили возможность многократно пройти полуовал и умело воссозданный дорожный участок. Mercedes W154 бежал отменно. «Выдающаяся машина!» – заявил Манфред по завершении серии. «Все путем», – без лишних эмоций подытожил Симен.[664]

Допущенные на трибуны зарубежные журналисты были вполне согласны с гонщиками. Под впечатлением от увиденного и услышанного один отметил, что мотор у W154 «взрывной как бомба». Другой, проникшись их эстетикой, написал, что новые гоночные Mercedes производят «огромное впечатление» тем, какие они «длинные, низкие и стройные, очень быстрые, с отменным разгоном, прекрасно держащие дорогу и хорошо управляемые».[665]

До Гран-при По оставалась всего неделя. Не желая предоставлять Рене самому себе – не важно, будет он при этом усердно тренироваться на Монлери или заряжаться энергией на весеннем солнышке, – Люси Шелл отправила его представлять Écurie Bleue на шоссейной гонке Mille Miglia в паре с механиком и перспективным молодым гонщиком Морисом Варе. Так что, пришлось Жану Франсуа в очередной раз превращать Delahaye 145 в подобие богомола, навесив ей крылья и фасеточные глаза фар ради соблюдения регламента.

Рене был только рад туда поехать: и разминка, и времени на раздумья о перспективах на сезон не останется. Целую тысячу миль по восьмерке через всю Италию думать будет некогда.

Горный отрезок от Брешии до Болоньи через туманный перевал, спуск в тосканские поля и участок по равнине в окрестностях Флоренции Рене прошел отлично. До Рима, лежащего близко к середине дистанции, 145-я добралась второй после новой, легкой и маневренной Alfa Romeo Spider.

Затем на извилистом подъезде к Болонье их Delahaye закипела: камень пробил радиатор. Здравый смысл подсказывал, что нужно сходить с дистанции. Однако Рене с Морисом предпочли останавливаться каждые полчаса, доливать воду и мчаться дальше, как безумцы. В итоге – четвертое место, что впечатляет с учетом обстоятельств.[666]

Вернувшись в Париж, Рене стал готовиться к выезду в По. Люси с командой не ехала, поскольку сама в те выходные собиралась принять участие в Le Concours d’Élegance[667] в Каннах.[668] Она и так сделала все возможное, чтобы дать Рене все шансы на победу. Одних только денег в проектирование Delahaye 145, выигрыш «Миллиона» и подготовку к сезону-1938 ею было вложена два миллиона франков. А теперь максимум того, что она могла ему предложить в помощь, были слова поддержки перед отъездом.[669]

Остается только догадываться, какими словами Люси напутствовала Рене, пригласив его к себе в La Rairie, чтобы внушить ему понимание важности выигрыша первой домашней гонки – и отнюдь не только во имя гордости за себя и их команду. Единственная победа над «серебряными стрелами» в По хода событий на международной арене, конечно, не изменит, но чуть-чуть развеять сгущающийся над миром мрак проблеском надежды эта победа способна. Как сказал Макс Бэр, американский боксер-тяжеловес еврейского происхождения, перед победой нокаутом над Максом Шмелингом: «Каждый удар в глаз этому Шмелингу на самом-то деле бьет по Гитлеру».[670]

Что бы там Люси ему не сказала, Рене отправился в По с полным пониманием того, что он впервые в своей карьере гонщика примет участие в состязании за нечто значительно большее, нежели приход к финишу первым. Он был более чем достаточно наслышан о том, что творят нацисты в Германии, да и сам натерпелся лютой ненависти от фашистов в Италии. Ему было мерзко от их дел и страшно представить, что они еще могут натворить. Любой удар по их гнусным теориям собственного превосходства, если нанести таковой будет ему под силу, он нанесет с превеликим желанием. Более того, теперь он отдавал себе полный отчет в том, что в сложившейся ситуации вовсе не важно, считает он сам себя евреем или нет. Это вовсе не имеет никакого значения. Множество людей видят в нем еврея, включая и тех, кто болеет за него, и тех, кто болеет против. Печать фамилии не вытравишь. И если он победит, его триумф будет восприниматься как символическая победа еврея над нацистскими головорезами.[671]

Годы прошли с тех пор, как он услышал на всю жизнь засевшие в память занозой слова Мео Костантини о том, что ему, Рене, недостает агрессивности, спортивной злости. В гонке за «Миллионом» Рене в этом плане преодолел себя и взял этот барьер. А теперь в его памяти вдруг отчетливо всплыла вторая половина поучения Костантини относительно того, чего ему недостает, чтобы «допрыгнуть до величия»: «Найди себе что-нибудь, за что нужно бороться, биться, драться изо всех сил».[672] И вот теперь, выезжая из Парижа в По, Рене твердо знал, что нашел это «что-то», и едет за победой во имя него.[673]

В четверг 7 апреля два грузовика Delahaye с надписями ÉCURIE BLEUE и эмблемами-бульдогами на бортах двигались на юго-запад Франции. За ними на собственных спорт-купе следовали Рене и его товарищ по команде и бывший партнер по Ferrari Джанфранко Комотти. Ближе к вечеру из-за горизонта безмятежной жемчужиной показался провинциальный городок По.

Без радионовостей никому бы и в голову не взбрело, что менее чем в ста километрах к югу, за зубцами Пиренейского хребта, армия испанского узурпатора генерала Франко при поддержке итальянской и германской авиации ведет массированное наступление на опустошаемые адской артподготовкой позиции республиканцев с намерением расклинить их слабеющие силы надвое и вынудить сложить оружие. Многие полагали, что ужасы этой гражданской вой ны вкупе с интервенцией, такие как стирание с лица земли целых испанских городов, шокировавшее весь мир благодаря шедевру Пикассо «Герника», где маслом по огромному холсту во всю стену воссоздан ад пребывания под немецко-фашистской бомбежкой, были лишь прелюдией к распространению подобного хаоса всеобщего разрушения и ужаса вой ны эпохи индустриализации на всю Европу.

Расположенный на плато над рекой Гав-де-По и узнаваемый издали по доминирующей над окружающим ландшафтом высокой каменной башне – По издавна привлекал богатых туристов средневековым очарованием и живописными окрестностями. В XIX веке они стекались туда со всей Европы, включая Россию, и даже из американских далей (вдова Авраама Линкольна Мэри), и в результате городок прирос пышными особняками и роскошными отелями, а затем и бюветами, и казино, и театрами. Вдоль края плато над рекой протянулся длинный променад с метким названием Пиренейский бульвар, связанный фуникулером с оживленной привокзальной площадью внизу, у самой реки.[674] Известен По и как центр спорта, и как излюбленное место пионеров авиации. Братья Райт перебазировались в эту «королеву Пиренеев» из Китти-Хок через несколько лет после первого полета, да и многие из первых французских и американских пилотов учились летному ремеслу именно в этих местах.

В 1930 году По выиграл конкурс на право проведения Гран-при Франции. Провели его тогда на загородной трассе треугольной формы длиной 15,8 км. Впоследствии устроители Гран-при По из местного L’Automobile Club Basco-Béarnais (ACBB) решили радикально изменить его концепцию и для придания гонке остроты и драматизма стали проводить ее на короткой уличной трассе а-ля Монако протяженностью всего 2,77 км зато с чертовой дюжиной крутых поворотов и острых шпилек на крутых подъемах и спусках и всего лишь тремя коротенькими прямыми. В 1933 году при первом проведении Гран-при По на новой трассе улицы были припорошены снегом, и гонка имела колоссальный успех. После этого с каждым годом слава этой уличной трассы только росла, пока не достигла своей кульминации, вылившейся в выборе По в качестве места проведения первого Гран-при гоночного сезона 1938 года.[675]

По прибытии в По Рене застал там на улицах оживленные приготовления. Персонал ACBB занимался оборудованием КПП для регулирования притока зрителей, коих ожидались десятки тысяч, и возведением отбойников и защитных ограждений вдоль трассы, дабы по возможности обеспечить их физическую безопасность. Вдоль участка, примыкающего к стартовому полю, рабочие завершали возведение шести крытых трибун, проверяли работу громкоговорителей и табло для оповещения публики о текущих позициях и результатах лидеров и, конечно же, развертывали временные буфеты с выпивкой и закуской. А с образовавшимися из-за перекрытия движения на фоне наплыва гостей пробками тем временем деловито разбиралась полиция.

На следующий день начинались тренировочные заезды, а потому последние штрихи вносились и в оборудование боксов и заправочных станций, расположенных аккурат напротив трибун по ту сторону стартовой прямой. Пока хронометристы обустраивали себе посты по курсу трассы, полчища журналистов, включая десятки немецких, уже сновали туда-сюда, выискивая, у кого бы взять интервью, – и брали у кого ни попадя![676]

Рене и Комотти помогли Жану Франсуа и его механикам сгрузить 145-е с трейлеров. Écurie Bleue была командой более чем скромной и малочисленной и напоминала скорее какую-нибудь ремесленную артель на фоне прибывших в тот же день соперников из Mercedes. Немцы вступили в По колонной из пяти больших грузовиков, во главе которой на лимузине, будто генерал оккупационной армии, ехал Нойбауэр. Один из пяти грузовиков представлял собой автомастерскую на колесах, оснащенную всем, что только можно себе представить, – от электросварочного оборудования до токарных станков и даже стендов для тестирования амортизаторов. Другой грузовик был оснащен мощнейшим двигателем с наддувом на случай, если вдруг понадобится мигом слетать в Германию за запчастями накануне старта.

Команда Mercedes привезла трех гонщиков на две машины, по запасному двигателю на каждую из двух и плюс к тому такую гору оборудования и комплектующих, что могла на месте собрать и третью машину. Помимо множества инженеров и механиков в состав команды входили и врач, и психолог, и специалисты по шинам и топливу от Continental и Shell соответственно, и даже ряд завербованных «независимых» иностранных журналистов для освещения событий в заказанном им прогерманском ключе.[677]

Именно в интервью одному из этих ангажированных журналистов Руди как раз и заявил по прибытии в По, что предстоящая гонка – не более чем «генеральная репетиция» перед началом настоящего сезона Гран-при.[678] Однако как целенаправленная подготовка команды Mercedes в Монце именно к этой гонке, так и организационно-техническая поддержка ее выезда в По явственно свидетельствуют о том, что Руди либо недопонимал истинной значимости этого соревнования, либо лукаво ее принижал.

Ясным солнечным утром 8 апреля Рене вышел из помпезного Hôtel de France на Королевской площади. Прокатиться на фуникулере от променада вниз к вокзалу было делом быстрым и приятным. А оттуда рукой подать до боксов, где ждала заправленная и готовая к старту Delahaye 145. После выигрыша «Миллиона» его любимицу выкрасили в синий цвет с красно-белыми полосами, расходящимися от носа вдоль обоих бортов, – так что при взгляде на машину сверху четко читалась буква “V”, символизировавшая их викторию. На обеих дверях машины Рене были начертаны цифры «2» – его стартовый номер. У Комотти на дверях значились номера «4», а в остальном его Delahaye 145 была идентична[679] машине лидера команды.[680]

Но обе их Delahaye притягивали к себе куда меньше внимания, чем впервые явленные взорам публики «Мерседесы» новой модели W154. Немецким водителям – Караччоле и Лангу – приходилось всякий раз чуть ли не с боем продираться к своим машинам через толпы журналистов и фотографов.[681]

Число участников – шестнадцать[682] – обещало весьма зрелищную гонку. Не отошедшая от шока после гибели Роземайера команда Auto Union в По не приехала, но все прочие ведущие европейские производители гоночных машин там были представлены либо заводскими командами, либо независимыми гонщиками. «Весь цвет собрался вместе впервые за годы», – писала местная газета.[683]

В силу амбициозных требований новой формулы машины также были представлены весьма разнообразных конструкций и с двигателями различных объемов и конфигураций. За команду Bugatti был заявлен один Вимилль, которому, как писали, предстояло стартовать на новой трехлитровой машине с наддувом. Также на Bugatti, но старых моделей, заявилось три независимых гонщика, включая 21-летнего дебютанта Гран-при Мориса Трентиньяна. Двукратный победитель ралли Монте-Карло Рене Ле-Бег и еще один независимый гонщик собрались выступить на Talbot той же модели T150, на которой в 1937 году Луи Широн выиграл Гран-при Франции (сам «Старый лис» с гонками на время завязал). Помимо двух Delahaye 145 от Écurie Bleue в заявке значилась еще и одна независимая 135-я. Итого: девять машин французской постройки из шестнадцати.

Красные цвета Италии представляли три гонщика Alfa Corse во главе с «Летучим мантуанцем». Вот только очертания их новой Alfa Romeo Tipo 308 явственно указывали на откровенный плагиат – вылитый гоночный Mercedes-Benz образца 1936 года. У Maserati, как водится, новую модель к началу сезона завершить не успели, но в заявке фигурировало три независимых гонщика на их сверхудачных 1,5-литровых voiturette, которые со своей верткостью вполне могли выстрелить на извилистой уличной трассе.[684]

Гран-при По 1938 года сулил оправдать радужные прогнозы и реально «превзойти по успешности» все предыдущие. Победителю изнурительной гонки на сто кругов были гарантированы 30 000 франков призовых, а главное – слава победителя первого в истории состязания машин новой формулы 3,0/4,5 л.[685]

Вплоть до начала тренировочных заездов явными фаворитами считались Руди и Тацио Нуволари. Одна из газет даже предположила, что в По эти двое наконец снимут вопрос о том, кто из них двоих воистину заслуживает звание «величайшего в мире гонщика».[686] На Рене же, как выяснилось, и после выигрыша «Миллиона» журналисты особого внимания не обращали, лишь вскользь упоминая о его участии в предстоящей гонке.

После нескольких разминочных кругов Тацио пошел на первую зачетную попытку. На том Гран-при действовал привычный в наше время принцип: чем лучше время на круге в квалификационных заездах, тем выше позиция на стартовом поле в день гонки. Тацио в полной мере подтвердил свою репутацию лихача, с первой же попытки выжав из Alfa Romeo максимум и, пройдя круг за минуту и сорок восемь секунд, побил собственный рекорд, установленный на Гран-при По 1935 года. Все были впечатлены, а итальянский чемпион с охотой позировал на пит-лейне фотографам, улыбаясь во весь свой клыкастый оскал.

Рене также проехал свой круг отменно, уверенно стартовав и уложившись в 1:50 – второе после Тацио время среди всех участников. Третий результат в первой попытке показал Ланг на W154 (1:51), четвертый – Руди (1:53), пятый – партнер Тацио по Alfa Corse Эмилио Виллорези (1:56). Остальные, включая Комотти на второй Delahaye, из двух минут не выбрались. По завершении первой серии квалификационных кругов гонщики тут же приступили к исполнению вторых попыток.[687]

Тацио на правах старшего и лидера решил проверить, не быстрее ли его собственной летает monoposto партнера и обменялся машинами с Виллорезе. Разгон он снова взял блестяще, в фирменном стиле, прошел крутой правый поворот у привокзального фуникулера и устремился вверх по проспекту Леона Сэя[688], идущему вдоль арок виадука, поддерживающих построенный выше видовой променад вдоль Пиренейского бульвара. Затем несколько крутых поворотов на ведущем вверх уличном серпантине, и Тацио выехал к расположенному на плато парку Бомон. Тут-то зрители и заметили, что за его Alfa Romeo тянется и оседает на дорогу шлейф жидких брызг, – не иначе бензин потек. Об этом тут же передали стюардам, и те устремились с флагами к обочине сигналить «стоп!», но было уже поздно.

Тацио понятия не имел, в какой он опасности, когда его Tipo 308 вспыхнула как спичка. При этом на скорости пламя сдувало назад, и он лишь через несколько секунд после возгорания, когда ему вдруг обожгло ноги, понял, что происходит. Останавливать машину было поздно – сгорел бы заживо. У Тацио оставался единственный шанс на спасение, – и он его использовал: на скорости 40 км/ч бросил руль и, выжавшись на руках, хорошенько оттолкнулся ногами от днища и выбросился на дорогу. В успевшем загореться комбинезоне он прокатился по асфальту и застыл, потеряв сознание от удара при падении. Пламя, к счастью, тут же сбили подоспевшие зрители-студенты. А неуправляемая Tipo 308 огненным шаром выехала с трассы и застряла в густых зарослях через дорогу от пруда. Пожарные по прибытии застали лишь догорающий остов Alfa Romeo.

На машине скорой помощи Тацио доставили в больницу с обширными ожогами рук, ног и спины второй степени, небольшим сотрясением мозга и ободранным об асфальт лицом.[689] Руди, придя его навестить, в шутку спросил бывшего товарища по команде, отчего тот не решился «нырнуть вместе с машиной в пруд, чтобы потушить ее».

Тацио, однако, юмора Руди не воспринял, поскольку был разозлен не на шутку. Топливный бак его Tipo 308 оказался пробит в результате соударения с деталью шасси на входе в поворот: чистейшей воды просчет конструкторов. И без того недовольный тем, как идут дела у Alfa Corse, а теперь еще и осязательно убедившись в хлипкости их новых машин, Нуволари, тут же принял решение покинуть команду и объявил о расторжении контракта. Деморализованные же итальянцы, дабы не рисковать повторением столь не праздничных фейерверков, сняли с гонки и две оставшиеся красные Alfa Romeo Tipo 308.[690]

Ожидания от предстоящей гонки тускнели час за часом по мере оскудения стартового поля. Вимилль так и не появился (по причине неготовности новой Bugatti), а гонщики Talbot показали на практике столь убогие результаты, что предпочли не позориться и снялись с соревнования. Выбывание же Тацио Нуволари окончательно укрепило окологоночные круги во мнении, что Руди остается единственным реальным претендентом на победу среди остающихся в строю десяти участников.[691]

Самоуверенность команды Mercedes зашкалила настолько, что в пятницу после заездов она всем составом отправилась на экскурсию в богатый достопримечательностями соседний Лурд. Вечером по возвращении Нойбауэр отбил рапорт на имя Кисселя, в котором неодобрительно охарактеризовал Delahaye как машину «сапожной работы», но добавил, что, тем не менее, не стоит ее «недооценивать и сбрасывать со счетов».[692]

Рене спокойно провел вечер в гостиничном номере. Показанное им время вселяло уверенность, но нужно и назавтра быть готовым к борьбе за сохранение хорошей позиции на стартовом поле. На извилистой короткой трассе стартовая фора – вещь воистину бесценная.

Стекавшиеся в По толпы в субботу ждала прекрасная весенняя погода и второй день квалификационных заездов. В первом раунде Руди стартовал лучше, чем накануне, а Рене ушел на круг сразу за ним и в непосредственной близости стал изучать манеру прохождения трассы немцем, а заодно и сам подбирать оптимальные траектории прохождения поворотов. На выходах из некоторых виражей Рене заметил за W154 склонность к пробуксовке ведущих колес и нутром почуял, что на этом можно будет обыграть соперника в гонке.[693]

Руди завершил вторую сессию с лучшим временем – одна минута и сорок восемь секунд. Такой же результат успел показать и Ланг[694], прежде чем попал в небольшую аварию и заполучил проблемы с двигателем. Нойбауэр быстро стенографировал все происходящее на каждом круге, вплоть до мельчайших происшествий, возникавших у его гонщиков в каждом конкретном повороте (жаль лишь, что почерк в его черном рабочем блокноте расшифровке поддается с превеликим трудом). Параллельно этот шустрый великан сновал по расположению команды и успевал следить буквально за всеми действиями механиков в боксах и отдавать распоряжения о дозаправках и заменах колес или свечей зажигания.

Уленхаут со своими инженерными силами в свою очередь фиксировали в мельчайших подробностях все технические аспекты функционирования W154 и докладывали о результатах все тому же Нойбауэру. Особое внимание уделялось температурным режимам, поскольку обещанная на воскресенье жара за 30°C не сулила ничего хорошего ни для двигателей, ни для резины. Тщательно анализировали работу тормозов, скорость износа протекторов, расход топлива; брали пробы масла из картеров на экспресс-анализы в мобильной лаборатории. В ходе практики Уленхаут поиграл с различными передаточными числами трансмиссии в поисках оптимального баланса между максимальной скоростью на коротких прямых и приемистостью на выходах из крутых поворотов этой витиеватой миниатюрной трассы. И все бы хорошо, но выявилась одна проблема, не поддающая устранению в полевых условиях, а именно, эффект пробуксовки задних колес при резком ускорении.[695]

Ничего нельзя было пускать на самотек, и Нойбауэр продолжал зорко следить и за тем, как обстоят дела у конкурентов. Рене Дрейфус показал на круге лучшее время, но всего лишь на две десятых секунды быстрее двух его W154. Четвертый результат остался за Комотти (1:59), а на пятое место (2:00) дивным образом сумел пробиться Диоскориде Ланца на малотиражной Maserati.[696]

По завершении дневной программы гонщики побросали машины и расползлись по отелям отмываться от бензиново-масляной грязи и амбре. Механики аккуратно отогнали машины в гаражи на нижних передачах, минимальной скорости и озираясь опасливо, как бы чего не зацепить и не повредить, – и принялись отчищать-отмывать и готовить их к решающему дню гонки. Позиции на стартовой решетке были определены, и солнце стремительно село за Пиренейский хребет, оставив город во тьме догадок относительно исхода предстоящей на утро долгожданной битвы.[697]

Вечером в субботу по завершении квалификационных заездов Люси отправилась в Сен-Лоран-дю-Вар под Ниццей в гости к известной прорицательнице, дабы точно выяснить, светит ли ей победа в По. Просто так ждать развязки для нее было нестерпимо.

Еще в феврале конкурсная комиссия Fonds de Course объявила, что за год собран очередной миллион франков для целевого инвестирования во французское гоночное автомобилестроение в 1938 году. Однако на этот раз они не будут проводить никаких состязаний на время и скорость, как это было в 1937 году. Вместо этого они проведут конкурс проектов новых гоночных машин всех французских производителей – Bugatti monoposto, Talbot V16 и Delahaye 155 monoposto, которую как раз конструировал Жан Франсуа, – и эксперты определят, какой из этих проектов перспективнее и заслуживает субсидирования. Люси была уверена, что Delahaye выделят хотя бы часть этих средств, принимая во внимание тот факт, что предыдущий «Миллион» они выиграли в честной конкурентной борьбе. Ходили, однако, упорные слухи, что Тони Лаго втерся в доверие к кому надо в этой комиссии, – и весь миллион, вероятно, будет присужден его Talbot. Люси эта болтовня не просто встревожила не на шутку, – она восприняла ее как личное оскорбление. Разве она мало сделала для доказательства преимущества своего проекта над остальными? Чего им еще надо от нее? Победы в По?![698]

Нужно было вовсе не заглядывать в газеты и кафе в те выходные, чтобы быть не в курсе происходившего на Гран-при в По, да и Люси была на Лазурном берегу далеко не последней знаменитостью. Так что прорицательница, вероятно, узнала гостью в лицо, иначе нам придется уверовать в ее по-настоящему сверхъестественный дар провидения. Впрочем, где бы ни черпала свое знание прорицательница, истину она предсказала доподлинно.

– Вы же владелица конюшни, верно? – спросила прорицательница. Люси кивнула. – Гоночной? – Люси снова кивнула, лишившись дара речи. – И кони у вас механические? – Люси чуть со стула не упала, снова кивая. – Один из них завтра победит.

Люси устремилась к ближайшему телефону звонить Лори в По и сообщила ему, что она только теперь окончательно убеждена в том, что они побьют «серебряные стрелы»![699]

В Штутгарте тем временем Вильгельм Киссель раскладывал пасьянс из телефонограмм, полученных из По от своей гоночной команды. Они плоховато складывались в единую картину. «Нуволари травмирован. Самый опасный противник выбыл из гонки», – бодро гласила одна депеша. Но следом шла другая: «Исход Гран-при в нашу пользу отнюдь не предрешен. Дрейфус на Delahaye способен на равных соперничать с Караччолой».

Радикальное снижение числа участников гонки сводило предстоящую гонку к «дуэли между Mercedes-Benz и Delahaye». То, что у них остается единственный серьезный соперник, возможно, не так уж и плохо, но были на столе перед Кисселем и куда более тревожные сообщения от Нойбауэра и членов команды. Во-первых, Дрейфус вполне может стартовать с полным баком и обойтись без дозаправки, а гонщикам Mercedes без нее никак не обойтись при расходе ядовитого топлива WW в 1,5 л/км их прожорливыми трехлитровыми двигателями с наддувом. Во-вторых, обещанная жара за тридцать расплавит асфальт, ухудшит сцепление и усугубит нерешенную проблему с пробуксовкой ведущих колес на ускорениях. Ну и, наконец, Уленхаут сообщил, что машина Ланга нуждается в замене двигателя на запасной. На установленном неисправен масляный насос, из-за чего свечи зажигания в ходе практики без конца приходилось менять. За ночь с заменой двигателя мотористы обещали управиться.

Невзирая на столь явные проблемы, сами гонщики – и Караччола, и Ланг – дружно рапортовали о том, что полностью довольны своими W154, и оба охарактеризовали свое впечатление от того, как ведет себя машина, одним и тем же словом: «безупречно».[700] Так что, видимых оснований сомневаться в том, что «серебряные стрелы» одержат победу, не было вовсе. Тем более, что субъективное мнение гонщиков было подкреплено массированной поддержкой. Всю неделю перед гонкой отдел по связям с общественностью концерна Daimler-Benz бомбардировал информационные агентства всего мира пресс-релизами, восславляющими «непревзойденное мастерство немецких инженеров» и «неоспоримое превосходство Караччолы».[701] А газеты, как попугаи, вторили этим дифирамбам и единодушно прогнозировали триумф «серебряных стрел» на гонке открытия новой формулы. Ну так и не без основания же, раз ни французских гонщиков, ни французских машин в числе победителей гонок серии Гран-при не значилось со времен начала финансирования Гитлером немецких гоночных команд.

Оглядываясь дальше в прошлое, можно вслед за одним историком отметить и тот факт, что Франции в последний раз удалось «взять верх над новейшей гоночной машиной Mercedes на Кубке Сарта в Ле-Мане в 1913 году, а за более ранними победами придется обращаться к первым Гран-при или даже кубкам Гордона Беннетта». Даже столь патриотичное французское издание как L’Auto брюзгливо предрекало: «Понятно же, что Mercedes снова победит».[702]

В одной газете единодушный, по сути, прогноз на гонку в По был сформулирован коротко и ясно: «Исход этой гонки очевиден настолько, что букмекеры отказываются принимать ставки на победу немцев даже с мизерными коэффициентами. <…> Немцы, в целом, приучены не допускать нелепых ошибок, присущих простым смертным, а при таких гонщиках как Караччола и Ланг, о чем тут еще говорить?»[703]

У Кисселя же в По на кон была, возможно, поставлена карьера, если учесть, что гонка проводилась в один день со всенародным голосованием по единственному, но всеобъемлющему вопросу: «Одобряешь ли ты с произошедшее 13 марта объединение австрийцев с германским государством и поддерживаешь ли список нашего вождя Адольфа Гитлера?» Именно на 10 апреля назначил Гитлер формальное закрепление результатами волеизъявления народов Германии и Австрии свершившегося факта аншлюса. И Геббельс, надо сказать, постарался от всей пропагандистской души не огорчить своего фюрера, распорядившись отпечатать бюллетени с круглыми полями “Ja” диаметром с монету и “Nein” размером с отверстие от дырокола.

Киссель и сам последние две недели только и занимался тем, что рьяно пропагандировал явку на референдум и волеизъявление в поддержку фюрера. Он даже успел посвятить еще не завоеванную победу гонщиков команды Mercedes «горячо любимому вождю». Все это время гендиректор Daimler-Benz помимо исправно повторяемой нацистской демагогии на тему того, что «братский народ Австрии» возвращается в лоно германской семьи ради его же блага, не забывал петь дифирамбы лично фюреру: «Гитлер принял автомобильную промышленность Германии на краю пропасти и, встав во главе нее, проложил ей прямой путь к небывалому взлету, – заявлял Киссель в речах, обращенных к коллективу концерна. – За это все мы – рабочие, инженеры, продавцы, техники, директора – должны отблагодарить его 10 апреля 1938 года от всего сердца нашим “ Да!”»[704]

Компания также опубликовала пропагандистское «свидетельство простого механика-сборщика» своего завода в Унтертюркхайме, призванное продемонстрировать, что и простые люди горой стоят за Гитлера. «До чего же изменились наши успехи в гонках с тех пор, как фюрер пришел к власти! – восторгался рабочий. – Все мы обязаны этим ему и только ему, а потому единственный ответ для каждого рабочего 10 апреля – «Да!»[705]

В своей последней речи Киссель как раз и договорился до того, что «победа в предстоящем Гран-при ознаменует собой не только победу гонщика и автостроителя, она станет также и победой всей нации!» – Соответственно, поражение от французов в По лично им и было приравнено к национальному позору и унижению[706].

Крошечное заведение под громким названием Hôtel Noutary славилась лучшей в По кухней, и в ресторанчике при этой гостинице как раз и собрались за ужином и бутылкой превосходного местного вина Jurançon Рене и его команда – мсье Шарль, Жан Франсуа, Джанфранко Комотти, Лори Шелл и горстка механиков Écurie Bleue. Присоединились к ним и несколько репортеров, перебравшихся из-за соседнего стола.

Поначалу обсуждали скрупулезно организованную работу команды Mercedes и скоростные характеристики их новых машин: «Колоссально! Потрясающе!» – только и слышалось из-за стола.

– Так Вы все-таки считаете, что способны одолеть немцев? – в лоб спросил журналист у Рене.

– Ну так поживем-увидим, – ушел от ответа Рене.

Подошедший официант сообщил Лори, что его просит к телефону супруга, и он поспешил к гостиничной стойке, которая хорошо просматривалась из-за стола. Люси явно сообщила ему что-то весьма забавное, поскольку Лори вдруг залился громким смехом. Вернувшись к столу, он попросил подойти к аппарату Рене на пару слов.

Рене коротко сказал Люси, что назавтра все будет хорошо по его мнению.

– Я и сама знаю, что все у тебя получится, – ответила Люси безапелляционным тоном.

Вновь присоединившись к застолью, Рене заметил, что все перешептываются и переглядываются с видом конспираторов, да еще и ехидно щерятся. Рене попытался было выяснить, что тут происходит такого смешного, но секрета ему никто не выдал. Да он особо и не настаивал.[707]

Позже вечером у себя в номере Hôtel de France он расхаживал из угла в угол, прокручивая в уме всевозможные сценарии развития предстоящей гонки. За всю карьеру гонщика Гран-при ему ни разу не доводилось побеждать Руди Караччолу в очном состязании. По сравнению с его Delahaye немецкая W154 была приемистее и чуть ли не вдвое мощнее, да и тормоза с подвеской у нее были куда более превосходными. Вся команда Mercedes – от Нойбауэра до рядовых механиков – вымуштрованные профессионалы своего дела, слаженно работающие на пит-стопах со скоростью молнии.

Однако же три слабости у их машин Рене в ходе тренировочных и квалификационных заездов заприметил, и на них-то ему и можно, и нужно было сыграть. Во-первых, обоим «мерседесам» потребуется дозаправка на середине дистанции, а ему нет, поскольку у Delahaye и бензобак повмести-тельнее, и удельный расход топлива несравненно ниже.

Во-вторых, резкие повороты под острыми углами, которых на трассе хватает, W154 часто проходят с пробуксовкой – неизбежным побочным эффектом мощности их моторов. Стоит Руди или Герману газануть чуть сильнее, как Mercedes тут же теряет сцепление с асфальтом и, как следствие, драгоценное время, – и так по нескольку раз на каждом круге, коих назавтра им предстоит пройти целую сотню. Delahaye же, напротив, в этом отношении ведет себя безупречно и на выходе из поворотов льнет к асфальту и цепко держит сцепление с ним всеми четырьмя колесами.

В-третьих, Рене даже на самой длинной прямой этой трассы ни разу не переходил с третьей передачи на четвертую. Она просто слишком коротка для разгона до такой скорости. Не более 160 км/ч можно успеть набрать на этом километровом отрезке вдоль реки. А значит, опять же, в полной мере использовать превосходство W154 над его 145-й в максимальной скорости немцы не смогут, – здесь им не трасса вокруг лимана Меллаха и не АФУС с их многокилометровыми прямыми.

Перекипятив у себя в голове все эти мысли и наблюдения, Рене получил в сухом остатке кристально ясную и простую стратегию ведения предстоящей гонки: висеть на хвосте у «серебряных стрел» как можно плотнее прямо со старта; не позволять им ни единожды уйти в серьезный отрыв, нервируя заходами на атаку в крутых поворотах в расчете на ошибку; и, наконец, дождавшись их заезда на дозаправку, захватить лидерство и не упускать его до самого финиша[708].

В заездах на «Миллион» Рене доказал сам себе, что способен идти по трассе агрессивно и в то же время предельно дисциплинированно, а также убедился, что его Delahaye как нельзя хорошо приспособлена именно под такой стиль езды. Но теперь, в По, ему предстояла реальная гонка с живыми, неуступчивыми соперниками по узким городским улицам. За сто кругов единственной ошибки при входе в поворот, единственной механической проблемы или даже единственного неудачного стечения обстоятельств будет достаточно для того, чтобы похоронить шансы на победу, а то и его самого. Тут, в отличии от «Миллиона», шанса на возвращение на старт и повторение попытки не будет.

Никогда еще со времен его первой победы на Гран-при Монако не испытывал Рене столь острой жажды выиграть гонку. Но в 1930 году он гнался за мечтой первым увидеть перед собой заветную отмашку клетчатого финишного флага исключительно ради себя самого. За восемь лет и мир, и он сам изменились настолько, что теперь им двигало много большее, нежели просто тщеславие и самолюбие, – ему было за что бороться и что доказывать миру помимо собственной состоятельности.[709]

По трасса

На утренней заре солнце из-за гор окрасило заснеженные скалистые пики Пиренеев в золотисто-розовые тона. Как и в любое другое утро первыми на променаде появились владельцы собак, компанию которым по случаю прекрасной весенней погоды в это воскресенье составили эстеты, вышедшие полюбоваться переливчатой игрой света и стремительным изменением цветовой палитры над горизонтом. Над булыжными мостовыми узких улочек из множества булочных растекался аромат свежеиспеченных багетов. Бульканье и шипение кофе-машин бистро и кафе. Колокольный звон. Перестук колес повозки с овощами в переулке за рестораном. Сторож-смотритель подметает ступени за́мка По травяным веником – с посвистом размеренным и убаюкивающим как тиканье часов.[710]

Медленно, но верно набирая обороты, город пробуждается ото сна. Машины и пешеходы ручьями стекаются к центру. Затесался в ряды зрителей даже и чудак-двойник Гитлера – с зализанным пробором, косой челкой, усиками щеточкой и всем прочим. В уличных кафе и вестибюлях гостиниц муссируют последние слухи о предстоящей гонке. Нуволари-то, говорят, все-таки выйдет на старт? Вы «серебряные стрелы» видели в деле, жуткий вой издают, правда? А ну как наша Delahaye свой миллион франков отработает, да и выстрелит похлеще этих стрел?

Немало было среди зрителей и тех, кто явно, тайно или даже не осмеливаясь признаться в этом самим себе, трепетно предвкушал страшные аварии или даже страстно вожделел их. По воспоминаниям Родни Уокерли[711], подписывавшего в ту пору свои очерки в Motor псевдонимом “Grand Vitesse”[712]: «Толпа, казалось, с каждым выдохом все более насыщала воздух нервным напряжением ожидания, пока эта атмосфера не сгустилась до плотной осязаемости, и все присутствующие не осознали в полной мере, что актеры, играющие в этой великой драме мастерства и скорости, могут в любое мгновение стать жертвами реальной трагедии. Ибо гонки Гран-при, как и любые другие виды автоспорта, – суть балансирования на краю гибели».[713]

В то время как другие команды тем утром были всецело сосредоточены на подготовке к старту, коллектив Mercedes в полном составе (тридцать четыре человека, включая гонщиков) голосовал в своем отеле на специально организованном выездном участке по проведению общенационального референдума. На сдвоенный безапелляционный вопрос: «Одобряешь ли ты произошедшее 13 марта объединение австрийцев с германским государством и поддерживаешь ли список нашего вождя Адольфа Гитлера?» – все они единогласно ответили: “Ja!”, после чего официальные результаты подсчета их голосов были тут же переданы по телефону в Унтертюркхайм.[714] Лишь после этого команда, включая мотористов, не выспавшихся из-за занявшей всю ночь замены двигателя машины Ланга на запасной, вернулась к работе.[715]

Зрители, желавшие занять места с хорошим обзором, выстроились в очереди спозаранок, а к полудню на главных трибунах и в секторах с платным входом по билетам, выгороженных на променаде и вдоль улиц, собралось свыше 50 000 зрителей. По общей численности с Нюрбургрингом, конечно, было не сравнить, но по плотности толпы зрителей, учитывая малую протяженность трассы, Гран-при По ничуть не уступал Гран-при Германии. Разразившаяся же день в день по завершении практики и точно к началу гонки летняя жара создала идеальные для болельщиков условия.

Тем временем в расположении команд на пит-лейне кипела работа: шли последние приготовления машин, которые механики осторожно пригнали обратно из гаражей, с ночной стоянки. Теперь они громоздили штабеля шин, подкатывали бочки с горючим, прилаживали к ним нагнетательные шланги, расставляли и разбирали инструментальные ящики, – всю эту рутинную подготовку нужно было успеть завершить до прибытия гонщиков. Подобно ассистентам хирурга бригады механиков раскладывали все инструменты и материалы по строго установленным местам, чтобы в случае надобности все оказывалось под рукой и не отнимало времени на поиски. Выделенный каждой машине бокс представлял собой прямоугольную выгородку на паддоке под открытым небом с вывеской с именем пилота над въездом.[716]

У большинства гонщиков имелись счастливые талисманы и/или ритуалы на удачу. Руди съел недожаренный стейк, надел белый шелковый комбинезон, черный пояс и – главное! – старые кожаные ботинки, которые Бэби называла его «святой реликвией»[717]. Его товарищ по команде Ланг собственноручно прибил гвоздем подкову-оберег при въезде в свой бокс. Не вышедший на старт Нуволари, увы, был лишен возможности в очередной раз продемонстрировать публике ни свою знаменитую желтую безрукавку, ни золотой кулон-черепашку.[718]

Рене у себя в номере Hôtel de France произвел свое собственное ритуальное действо: снял и положил на прикроватную тумбочку обручальное кольцо и наручные часы, чтобы они там дожидались его возвращения с гонки. Этим он как бы признавал, что гонка может стать последней в его жизни. Затем он, как всегда, завязал шнурки гоночных туфель тройным узлом и обрезал петли и хвосты ножницами, чтобы они случайно не зацепились за педали. Вместе с этим он как бы отрешался от всего лишнего. Затем глубокий вдох, выдох – и вперед.[719]

Из громкоговорителей у главных трибун лилась бравурная музыка, будоража и без того заряженную толпу. Официальные лица чинно расхаживали у стартового поля. Хронометристы в последний раз сверяли часы и проверяли работу секундомеров. Жандармы в сцепке удерживали спинами толпы зрителей, так и норовивших прорваться к трассе ближе положенного. Журналисты во множестве теснили друг друга с удобных для спурта в расположение команд позиций, чтобы успеть первыми задать свои вопросы после гонки, фотографы выбирали места с хорошими ракурсами, радиокомментаторы готовились к началу прямых трансляций. Все было в беспрестанном живом движении за исключением обвисших безжизненными тряпками на мертвом штиле национальных флагов участников соревнования.

Механики или сами гонщики отправились на трассу прогревать машины, и резкий рев моторов дал публике некое представление об ожидающей ее с минуты на минуту громовой какофонии. По возвращении коптящих по жаре машин в боксы механики быстро провели последние проверки и накрыли капоты толстыми покрывалами, чтобы моторы не успели остыть до старта.[720]

Однако одна из девяти остававшихся в заявке машин на старте так и не появилась, и была это вторая «серебряная стрела». Всю ночь убившие на замену двигателя механики Mercedes были уверены, что все с машиной Ланга теперь в порядке, однако за час до назначенного на 14:00 старта лично Уленхаут обнаружил, что масляный насос резервного двигателя перестал держать давление в системе смазки. Времени на устранение этой неисправности не оставалось, и Нойбауэр уведомил директора гонки Шарля Фару о том, что команда снимает с соревнования свою вторую машину.[721]

Таким образом, из шестнадцати первоначально заявленных на стартовом поле появилась ровно половина машин, и для людей хоть что-то смыслящих в гонках и видевших тренировочные заезды или хотя бы читавших или слышавших об их результатах, было ясно, что Гран-при По теперь, вероятно, сведется к гоночной дуэли:

Дрейфус vs. Караччола;

Delahaye vs. Mercedes;

Франция vs. Германия.

И Нуволари, и Ланг выбыли из числа претендентов, а кроме них никто не показывал в ходе практики времени на круге, сопоставимого со временем Дрейфуса и Караччолы. Для устроителей гонки из ACBB это было крушением надежд получить захватывающее состязание. Впрочем, для многих зрителей, напротив, перспектива стать свидетелями эпической дуэли двух равных по силе визави выглядела более чем привлекательной.

И вот, все стартующие в сборе. Галдящим любителям автографов с красно-белыми программками в руках теперь придется отложить свои посягательства на внимание гонщиков до окончания гонки.[722]

В боксе Delahaye Жан Франсуа подтвердил готовность машины к гонке по стратегии, предложенной Рене: держась как можно плотнее за Руди, дождаться его дозаправки, выйти в лидеры и более этой позиции не сдавать. Затем Лори оттащил Руди в сторонку и рассказал ему о визите Люси к прорицательнице и полученном предсказании, из-за которого накануне все так развеселились за ужином. Поначалу он вовсе не хотел сообщать об этом Рене, дабы не действовать ему этим на и без того взведенные нервы, но тут вдруг счел, что держать такую информацию в тайне от него будет нечестно. Услышав о том, что ему предсказана верная победа, Рене хитро улыбнулся и сказал: «Так ты ступай уже́ лучше и расскажи об этом Руди».[723]

Лучший гонщик команды Mercedes тем временем стоял подле своей машины в компании Бэби, с их мартышкой по имени Анатоль на руках. Одетый в свитер ее собственной вязки шалун был еще одним непременным талисманом Руди.

Ему было без надобности обсуждать с Нойбауэром стратегию на предстоящую гонку. Она была ясна изначально: Руди со старта ракетой улетает в отрыв от Дрейфуса за счет приемистости своей машины – и планомерно наращивает преимущество над Рене, получая запас времени на плановую остановку на дозаправку на середине дистанции без риска выехать с пит-лейна позади затеявшего гонку нон-стоп француза.[724]

За четверть часа до старта духовой оркестр затрубил местную народную мелодию, и под этот аккомпанемент механики вытолкали машины из боксов на стартовую решетку в какой-то сотне метров перед главными трибунами. Белая разметка на асфальте четко указывала позиции машин в их исходной расстановке: Mercedes Руди – слева в первом ряду, Delahaye Рене – справа от него; остальные шесть машин – за ними в порядке показанного в квалификационных заездах времени.

Фару в летнем костюме и легкой шляпе созвал восьмерку гонщиков на предстартовый инструктаж относительно правил поведения на трассе («голубой флаг сигнализирует о том, что нужно пропустить идущую сзади более быструю машину» и т. п.). Не вполне понятно, кому этот ликбез был адресован, – разве что новичку Трентиньяну.[725]

После этой вводной гонщики засновали туда-сюда вдоль стартового поля, не находя себе места и лишь отмахиваясь от напутствий и советов членов своих команд. За считанные минуты до старта они всеми мыслями были уже́ там – в гонке, – и лишь унимали нервную дрожь кто курением сигарет одна за одной, кто подтягиванием ремешков перчаток и протиркой и без того чистых очков. Главным было как-то убить это время.

– Пятиминутная готовность, – рявкнул Фару. – По машинам!

Руди проковылял к своему «Мерседесу» ставшей уже привычной и ему, и зрителям хромой походкой – следствием пятилетней давности аварии в Монако. Нижняя часть лица и шея у него была плотно обмотана шарфом в горошек, а концы шарфа надежно заткнуты за полы комбинезона – так получится наглотаться поменьше дорожной пыли.

Надев солнцезащитные очки и на ходу продолжая протирать еще ни разу не надеванные гоночные, устремился к своей Delahaye Рене, – и это было крайне важно для него: он никогда не использовал одну и ту же пару очков вторично. Натянув как следует льняной шлем на голову, а тонкие кожаные перчатки на руки, он лишь после этого тщательно выверенным движением приладил гоночные очки себе на макушку, но опускать их поверх солнцезащитных пока что не стал.[726]

Жены Рене и Руди – обе с секундомерами наготове – пристально следили с пит-лейна за тем, как их мужья устраиваются в кокпитах своих машин. Бэби однажды так описала свое состояние в последние секунды перед стартом гонки: «Слезы застилают глаза. Целую вечность тянется эта ужасающая минута, когда так и хочется взмолиться: Господи милостивый, ты же всемогущ, так яви же чудо – останови это безумие!»[727]

На трибунах разом умолкли громкоговорители, и гробовая тишина опустилась на толпы зрителей, вытянувшихся теперь в струнку, безотрывно всматривающихся в машины и с замиранием сердца ждущих… ждущих…

На первой стартовой линии Рене бросил взгляд налево, на Руди. Немец обернулся, и они долгое мгновение пристально всматривались друг другу в глаза. Другие гонщики также переглядывались попарно[728]: одни с кривыми улыбками, другие с каменными лицами.[729]

И грянул гром: завелась одна машина… вторая… все восемь! Будто судорога прошила воздух, и пульсация гулкого рева моторов заставила забиться в едином ритме сердца всех присутствующих. Гонщики поочередно газовали на холостых, все учащая их биение и будто выметая с трассы перед собою последних механиков и увитых лентами чиновников. Воздух густо наполнился выхлопными газами, будто «смесь разносортной летучей наркотической гадости с запахами от гуталина до консервированного ананаса разлилась окрест», выражаясь словами одного репортера.[730]

Руди еще раз проверил давление масла, работу тахометра, ход педалей, угол обзора в зеркалах заднего вида. Все в норме, и он на всякий случай немного помассировал бедро подбитой ноги, зная прекрасно, что боли он от нее он еще натерпится за сто кругов по кривым улочкам.

Рене сидел в кокпите строго прямо, будто аршин проглотил, и напряженно всматривался в готовящегося дать старт Фару. Стоя справа перед первой линией решетки, директор гонки взглянул на стрелки наручных часов. Пора. Подняв над головой французский триколор одной рукой, другую он выставил вверх и вперед, чтобы дать пальцами отсчет последних пяти секунд.

Рене крепче сжал рукоять переключения передач и придавил на газ. Delahaye забилась в пульсациях, передававшихся телу, и какофония ее звучания похожа была на аккорды финала восхитительно-волнующей симфонии.[731]

Пять… четыре… три… два… один!.. – толпа колыхнулась вперед, шеи зрителей вытянулись в направлении стартовой линии, – и Фару, как кнутом, стегнул флагом воздух. Рене отпустил сцепление, и Delahaye сиганула вперед, как дикая кошка из клетки. Руди рванул с места еще быстрее, оставив шинами своей «Серебряной стрелы» пару параллельных черных шрамов на асфальте, а в воздухе – запах паленой резины и шлейф пыли.

А вслед за парой лидеров с пронзительным визгом и ревом прогремел сводный ансамбль из еще шести машин.

Рене переключал передачи настолько быстро, что стрелка тахометра не успевала опадать и взмывать, – и мчался по излету прямой в конце Avenue du Bois Louis[732] и мимо первых секторов главных трибун.

На входе в плавный правый изгиб между трибунами и пит-лейном Рене отставал от Руди всего на два корпуса. Однако немец ловко задержал начало входа в этот поворот, а затем резко принял вправо, отсекая всякую возможность для обгона. Затем еще мини-прямая – и крутой Virage de la Gare, который Дрейус прошел впритирку к правому бордюру.

На выходе из этого виража его Delahaye завиляла было хвостом, но Рене ее быстро выровнял – и утопил педаль газа в пол в начале затяжного (по местным меркам) подъема по узенькому, но прямому проезду с громким названием Avenue Léon Say. Напором встречного воздушного потока голову плотно вжимало в подголовник.

Тут Руди начал ускользать от Рене, пожирая метры под колесами на подъеме по прямой чуть быстрее за счет большей мощности. Слева от них, цепляясь за острые уступы и пальмы склона, висели гроздья бесплатных зрителей разворачивающейся драмы, а над ними, перегнувшись через перила балюстрады – толпища честно заплативших за вход. Впрочем, легкие белые летние наряды и шляпы и тех, и других сливались для гонщиков в единый нерасчленимый светлый мазок на более темном фоне.

На этом подъеме Руди и Рене оторвались от остальных быстро и безоговорочно. Те из зрителей, кому посчастливилось занять места у самых чугунных оград променада при выезде с Avenue Léon Say в верхний город, с замиранием сердца взирали на с грохотом проносящиеся у них под ногами гоночные машины. Далее авеню ныряла под каменные своды арок опор моста Pont Oscar ведущего на Boulevard des Pyrenees. Первым в острую левую шпильку под мостом вошел Руди. Скорость его была столь высока, что колеса сцепления не удержали, и его изрядно занесло.

Следом в этот, по сути, мини-туннель занырнул Рене, но глаза его были достаточно натренированы, чтобы адаптироваться к быстрой смене света на густую тень и мгновенному вылету обратно на ослепительный свет. Стартовое нервное напряжение у него уже улеглось, и он был снова предельно собран. Дорога продолжала идти вверх, и на следующем крутом изгибе он отточенными до автоматизма движениями пробежался вниз-вверх по передачам. Завывания его мотора дробящимся эхом отражались от массивных каменных стен города.[733]

Не успел он толком разогнаться, как пора уже было снова тормозить перед импозантным монументальным серым зданием Лицея Луи-Барту. Virage du Lycée представлял собой даже не «вираж», а острейшую шпильку, которую приходилось проходить чуть ли не ползком. И на выходе из нее у «серебряной стрелы» Руди случилась «парализующая пробуксовка», по образному выражению одного журналиста.[734]

Теперь Рене шел за Руди вплотную, только что не втыкаясь носом в корму. Стоило Руди замешкаться с переключением передачи, как Delahaye неизбежно его протаранила бы.

Mercedes устремился вперед по плавно огибающему парк проезду Tour du Parc Beaumont[735]. Этот равнинный участок трассы вдоль парка был по обе стороны битком заполнен зрителями за хлипкими деревянными заборами-времянками, трещавшими под напором множества человеческих тел. Тут пара гонщиков миновала казино – обширное, кремового цвета здание с парой похожих на колокольни сводчатых башен по бокам. Оттуда они помчались по обложенному тюками соломы плавному полукругу вокруг пруда. Местные это рукотворное водное украшение паркового ансамбля называли «лебединым озером», однако в те выходные лебедям хватило благоразумия убраться подальше.

Главной особенностью второй половины паркового отрезка была шикана вправо-влево-вправо с заносами задних колес. Этот отрезок машины проходили под присмотром грозной статуи маршала Фердинанда Фоша, под командованием которого вой ска союзников провели в сентябре 1918 года решающее наступление, положившее конец Первой мировой войне[736]. Французский маршал и глазом не сморгнул при виде немца, преследуемого соотечественником.

Вскоре Руди устремился под гору, а Рене – следом за ним, пытаясь не отставать и думая не только о том, как удержаться в очередном повороте под уклон, но и о следующих своих ходах на постоянно виляющей из стороны в сторону трассе. В этом плане гонщик подобен бильярдисту: каждый удар кием наносится с прицелом еще и на следующий… и на следующий.[737]

Рене рванул вниз по Avenue du Général Poeymirau вдоль нависающих над склоном домов к петле разворота Virage du Buisson. Временами казалось, будто они с Руди едут навстречу друг другу в противоположных направлениях, настолько плотными складками спускался с горы серпантин. Затем, толком не разогнавшись, оба снова переходили на пониженные передачи перед входом в следующую шикану.[738]

Дорога, казалось, никогда не выйдет на прямую. К тому же на спуске она была настолько узкой, что Рене знал, что малейшее неточное движение приведет к цеплянию колесами за бордюр и удару его Delahaye об отвесную каменную стену. Выбравшись из последней шиканы целым и невредимым, Рене устремился вдоль по самой длинной на трассе прямой – Avenue du Bois Louis[739]. К тому времени, как он разогнался до 160 км/ч среди мелькающих по обе стороны деревьев, Руди успел оторваться метров на пятнадцать. По времени их разделяло меньше секунды, но для французской публики на главной трибуне отставание соотечественника выглядело обескураживающим.

Руди показал на первом круге время 1:52, Рене – 1:53. Комотти на второй Delahaye, явно уступавшей в скорости той, что выиграла «Миллион», пересек финишную черту третьим с отставанием от лидера в девять секунд. Остальные плелись далеко в хвосте.[740]

Впереди было еще девяносто девять кругов.

Снова Руди весь круг лидировал. И снова Рене его далеко не отпускал и финишировал вторым. Причем на медленных извилистых участках Рене шел явно быстрее и едва не утыкался в соперника. Вскоре начала давать о себе знать знакомая Рене по гонкам прошлых лет проблема: выхлоп идущей впереди «серебряной стрелы», заправленной секретной немецкой топливной смесью, действовал на него как медленный яд, дурманя голову и притупляя реакцию, а на безветренных улицах По эти выхлопы к тому же застаивались и накапливались. Но Рене не отказался от плана держаться за Руди вплотную, чтобы посмотреть, не приготовил ли ему Уленхаут неприятного сюрприза в плане радикального улучшения управляемости W154 в резких поворотах.[741]

К концу пятого круга Рене желаемый ответ получил: ничего не изменилось. Руди, как и раньше, обходит углы с большими проблемами из-за пробуксовки. Просто двигатель у него слишком мощный для такой трассы. При их средней скорости на круге не выше 90 км/ч немец, можно сказать, стреляет из пушки по воробьям, точнее даже, ввязался в уличный бой, вооружившись тяжелой пушкой вместо скорострельной винтовки.

На седьмом круге Рене решил предпринять попытку обгона: а вдруг да выйдет? Ускорившись на выходе из Virage du Lycée, он настиг «серебряную стрелу» – и всю дорогу вокруг парка висел у Руди на хвосте, улучая момент для разящей атаки. Наконец в широком повороте перед началом спуска такой момент ему представился, – и Руди, дав по газам, протиснулся между машиной Руди и внутренней обочиной и вырвался в лидеры. Ставшие свидетелями обгона местные зрители возликовали, а когда о нем объявили по громкоговорителям на трибунах, там и вовсе поднялось настоящее буйство.

Впервые за гонку увидев перед собой свободную дорогу, Рене утопил педаль газа в пол и завершил триумфальный объезд парка. До чего же сладко было снова вдыхать чистый, свежий воздух. Тормоза Delahaye работали безотказно. Двигатель, настроенный идеально и с учетом специфики трассы – работал бесперебойно. Рене подумалось, что теперь шансы на победу в гонке у него весьма и весьма неплохие. Ведь он доказал, что способен не просто держаться вплотную за этой серебряной пулей на колесах. Он доказал, что способен обогнать этого немца. Теперь ему можно и нужно было довести эту гонку всей своей жизни до победного конца. Легко сказать. Малейшая неточность – и этот Руди с его стилем вождения сродни швейцарским часам тут же накажет за ошибку и одержит в итоге верх.

Несколько кругов Рене удерживал лидерство. При каждом проезде перед трибунами публика бурно приветствовала его, прыгая и размахивая шляпами. Но «серебряная стрела» так и маячила неотступно за левым плечом в зеркале заднего вида, гналась за ним как хищник за добычей, так и норовя цапнуть за хвост. Сомнений не было: немецкий ас наседает в расчете на то, что Рене совершит ошибку или загонит свою Delahaye.

К тому времени паре лидеров уже́ приходилось разбираться не только между собой, но и с путающимися под колесами «круговыми». Антонио Негро и Диоскориде Ланца на своих Maserati класса voiturette едва ковыляли по трассе. Негро уже дважды заезжал в боксы и к началу десятого круга лидеры уже трижды его обогнали. На узкой, извилистой трассе со множеством слепых поворотов присутствие более медленных машин оказывалось весьма опасным: они представляли собой ни что иное как самодвижущиеся препятствия, материализующиеся на пути внезапно и непредсказуемо.

На двенадцатом кругу Руди подкрался к Рене вплотную, вынырнул из-за плеча, – и они, чудом не сцепляясь колесами, пошли по трассе бок о бок, голова к голове, не желая уступать друг другу ни пяди. Так они и предстали перед публикой как два гладиатора на арене. Но Рене и тут не уступил.

На пятнадцатом круге при выходе со спуска на финишную прямую Рене сам себя осадил и запретил себе переходить на четвертую передачу вопреки страстному желанию это сделать. Руди же воспользовался этим секундным замешательством соперника и вернул себе лидерство, обойдя Delahaye Рене, а следом и другую, отставшую на круг Delahaye Комотти.

Тяжкий стон разочарования разнесся по трибунам, заглушая радостное карканье немцев у гнездилища Mercedes на пит-лейне. Но те были правы в одном: на прямых им равных не было. Все теперь шло к тому, что Руди, осадив французского выскочку, больше его к себе не подпустит.

Пройдя Virage de la Gare, Руди помчался в гору, нагоняя волны жути на толпы зрителей пронзительным воем банши своих нагнетателей, – и принялся методично наращивать преимущество. Казалось, все вопросы сняты: Руди оторвался весьма существенно. На излете шестнадцатого круга хронометристы на Avenue du Bois Louis, проводив взглядом промелькнувшую стрелу, подивились, глядя на секундомеры: 1:47 – новый абсолютный рекорд круга в По.

Команда Delahaye теперь вынуждена была вывешивать для Рене на щите цифры с его отставанием от Руди: набежало уже шесть секунд. Да он и без этой подсказки – по приутихшему вою и ослабевшей вони двигателя Mercedes – понимал, что соперник ушел за пределы прямой досягаемости. Да и как знать, а вдруг Руди поначалу просто приберегал ресурсы своей машины? В любом случае, когда Рене проезжал теперь перед главными трибунами, «серебряная стрела» к тому времени уже скрылась за поворотом и пошла на подъем по Avenue Léon Say. Если он и дальше будет терять по секунде на каждом круге относительно соперника, гонку можно считать проигранной, поскольку ему и дозаправка Mercedes отыграться не поможет. Если же он будет проигрывать Руди по две секунды на круге, тот и вовсе его обойдет на круг ближе к финишу.

Рене делал все, что в его силах, чтобы сократить отставание, но к концу двадцатого круга отыграл лишь секунду, и Руди продолжал уверенно лидировать, проходя круги в среднем за 1:49. Третьим шел Комотти, четвертым – Трентиньян на Bugatti, пятым – Раф на Maserati (все трое – с круговым отставанием). Ив Матра на Bugatti шел уже в двух кругах позади лидеров, а Негро из гонки выбыл, убедившись в том, что его Maserati к ней не готова. Как и прогнозировалось, Гран-при По превратилось, по сути, в дуэль между Mercedes W154 и Delahaye 145, выигравшей «Миллион франков», и немецкая машина смотрелась пока что явно сильнее французской.

На следующих пяти кругах Руди продолжил наращивать отрыв в среднем на секунду, то есть, происходило ровно то, чего более всего опасался Рене. При этом немец внешне спокойно поддерживал заданный темп, в то время как Рене боролся за каждый метр и долю секунды на пределе возможностей, дабы не усугубить отставание. «Серебряная стрела» теперь в основном оставалась вне поля его зрения, и Рене понятия не имел о том, на сколько секунд он отстает от Руди, пока не проезжал мимо пит-лейна с выставленным для него сигнальным щитом с цифрами, которые с каждым кругом росли, терзая ему душу. На очередном проезде по главной прямой он физически отставал от соперника уже́ на целых 350 метров – к вящей радости немецкой команды.

На тридцатом из ста кругов трехчасовой гонки Руди нарастил отрыв от Delahaye еще на секунду. Превосходство его было внушительным, но все еще отыгрываемым, поскольку без заезда на дозаправку ближе к середине дистанции немцу было не обойтись. Но чтобы сохранить шансы использовать это преимущество, Рене нужно было еще и самому как-нибудь обойтись без поломок – течи масла или бензина, отказа мотора или тормозов и т. п., – не говоря уже об аварии, вероятность которой существует всегда.

Трасса эта требовала адского напряжения нервных и физических сил из-за постоянных переключений передач, ускорений и торможений, перекладок руля. Машины работали на износ, а водители и подавно. Малейшая невнимательность могла в долю секунды обернуться катастрофой. Так что обоих гонщиков впереди ждала еще долгая-предолгая схватка, и объявлять любого из них победителем до пересечения финишного створа было преждевременно.

В ложе прессы напротив главных трибун Карл Курдорфер, пресс-атташе команды Mercedes, телефонировал в Штутгарт о последних событиях. Кратко изложив причины невыхода на старт Ланга и детально описав ход гонки, он заключил: «Караччола и Дрейфус лидируют с колоссальным отрывом. Они вне досягаемости. Но об исходе гонки пока что ничего определенного сказать нельзя».[742]

Люси в Каннах в те же минуты услышала практически те же слова по радио в прямой трансляции и, вероятно, только хмыкнула по поводу замечания комментатора о «неопределенности исхода». Ее веру в пророчество прорицательницы так просто не подорвешь! А вера Люси – страшная и несокрушима сила!

По всей Европе и далеко за ее пределами любители автоспорта, кто по домам, кто в барах, прильнув к радиоприемникам, лишь гадали, каков будет следующий поворот в этой захватывающей борьбе. Был среди них и помешанный на автомобилях четырнадцатилетний еврейский мальчик Джон Вайц[743], которого родители отправили от греха подальше из Берлина на учебу в казавшийся им таким безопасным Лондон. Понятно, что и он там был лишь одним из массы всею душою желавших победы гонщику с такой говорящей о корнях фамилией как «Дрейфус».[744]

Чуть ли не с самого начала его карьеры в гонках Гран-при к Рене приклеилось в болельщицкой и журналистской среде прозвище «ученый», вполне соответствовавшее его манере вождения и стилю прохождения трасс – расчетливому и выверенному, кропотливо-терпеливому, но при этом изощренному по части тактических задумок. Славился Рене еще и тем, что берег своих железных лошадок и реже других заезживал машины до смерти, а после того, как чудом выжил в Комменже в 1932 году, – еще и умением ловко избегать аварийных ситуаций на трассе.[745]

Поэтому-то на тридцать первом круге Рене немало всех удивил тем, что вдруг ринулся, сломя голову, в отчаянную погоню за Руди. Но у него не было иного выбора. Еще круг-другой с секундным отставанием – и гонку можно считать проигранной. Вот он и принялся подстегивать сам себя, перебарывая собственную осмотрительность и чуть ли не криком понукая себя к одному горячечному движению за другим:

Живо в гору к Pont Oscar – и резко влево под мост!

Быстрее!

Тормози перед лицеем Louis-Barthou – и руль вправо до упора!

Быстрее!

Газ в пол на объездной вокруг парка Beaumont!

Быстрее!

Молнией влево-вправо через шикану за статуей маршала Фоша!

Быстрее!

С заносом влево вниз на спуск по Avenue du Général Poeymirau!

Быстрее!

Резче входи в Virage du Buisson! Шпильку впритык!

Быстрее!

Ныряй на серпантин – и живо вниз к Avenue du Bois Louis!

Быстрее!

Вперед по финишной прямой! Повышай передачу!

Быстрее!

В безрассудном слаломном стиле, заворожившем публику и журналистов, Рене одной кавалерийской атакой отыграл чуть ли не половину одиннадцатисекундного отставания от Руди, едва не побив установленный тем чуть раньше рекорд круга в гонке. Мчась мимо трибун, Рене бросил молниеносный взгляд вперед и вверх – на пологий склон над привокзальным разворотом, где на травке под пальмами расположились Шушу и Бэби с хронометрами в руках. Супруга его была явно ошеломлена, а Бэби, на предыдущих кругах сиявшая лучезарной улыбкой из-под широкополой панамы, имела теперь вид не на шутку встревоженной.

На следующих девяти кругах Руди делал все возможное, чтобы повторно уйти в отрыв от Рене, но тот упорно продолжал маячить у него в зеркалах заднего вида. При каждом проезде Руди мимо боксов Нойбауэр был тут как тут – и яростно сигналил ему с бровки красно-черным флагом: «Быстрее!»

Дистанция между двумя машинами изменялась пилообразно: на коротких прямых Руди наращивал отрыв; в крутых поворотах Рене потерянные секунды выцарапывал обратно. Издали могло показаться, что Mercedes и Delahaye идут в сцепке на невидимой пружине, растягивающейся на прямых и сжимающейся в поворотах.

К сороковому кругу Рене за счет виртуозного вождения сократил отставание от «серебряной стрелы» до трех секунд. Ближайший их «преследователь» – Комотти – к тому времени отстал от лидеров на два круга, а замыкающий – Ланца на Maserati – на целых тринадцать.

При уходе Руди на сорок второй круг уже чуть ли не вся команда Mercedes прыгала у трассы, призывая его прибавить, а Нойбауэр с побагровевшим лицом размахивал флагом «быстрее!» с такой яростью, что едва его не сломал. Так ведь Руди и без него знал, что на одну только дозаправку его W154 уйдет минимум полминуты, а с учетом потери времени на заезд на пит-лейн и выезд оттуда и того больше. Гонка неотвратимо близится к середине, а вместо ожидаемого и столь нужного команде солидного отрыва и запаса времени они имеют лишь шаткий перевес в считанные секунды.

Руди же чутьем понимал, что прибавлять ему дальше некуда: на выходах из поворотов колеса теперь пробуксовывали еще больше из-за того, что асфальт замаслился и затерся резиной. На прямых на полную мощность разгоняться было по-прежнему нереально. От бесконечных переключений и торможений у него разболелось травмированное бедро, а затем стало сводить икроножную мышцу так, что каждое движение больной ногой вызывало такую боль, будто ее прижигали раскаленной выхлопной трубой. В довершение всего коробка вдруг принялась вышибать третью передачу на нейтраль. Но он обязан был победить в этой гонке. Это его долг! Долг перед Рейхом! Он не имел права проигрывать.[746]

И Руди через боль попытался прибавить и увеличить отрыв.

Но Рене, будто гончая, наседал ему на задние колеса в каждом повороте. Теперь ему вовсе без надобности было обгонять этот Mercedes. Главное – довести его до пит-стопа, а там неумолимое время доделает всю работу за Рене. На пятидесятом кругу он даже сбавил обороты и нарочно приотстал от «серебряной стрелы» на пару лишних секунд, чтобы немного отдышаться от ядовитого смрада его выхлопа. Вот до какой степени ощущения того, что ход и ритм гонки у него под контролем, он дошел. Стопроцентная уверенность в себе.

Руди его ломал-ломал, да так и не переломал, а только сам сломался. Вернее, Рене его сломил.

В начале пятьдесят второго круга Mercedes наконец змеем шмыгнул на пит-лейн за новой порцией горючего, а Delahaye вырвалась в лидеры. Трибуны взорвались вулканами ликования.

Шипя тормозами, Руди остановил машину. Заправщики ринулись заливать гремучую смесь в бак. Отвинтив руль, Руди выбрался из кабины. Нойбауэр был тут как тут: «Как идет? Что не так?» – Руди же просто проинформировал его, что дальше пусть едет Ланг, а он – все. Сломался. Не по его ноге эта трасса. Икру свело и жжет адски. Третья передача – не работает. Он дальше ехать не в состоянии.

В стане Mercedes поднялась непривычная для этой команды паника. Ланг был на месте, но не экипирован, а одет в простую уличную одежду. Правилами смена гонщиков за рулем машин их общей команды по-прежнему допускалась, но никому и в голову не приходило, что Руди откажется продолжать гонку, поскольку ранее такого за ним не водилось. Пока Нойбауэр тщетно уговаривал Руди передумать, Ланг успел натянуть гоночный комбинезон и нырнуть в кокпит. Пока он там застегивался и обустраивался, бак его «мерседеса» не только залили, но и перелили, обдав всех испарениями. И Ланг, на ходу поправляя очки, пулей вылетел на трассу. С потерей времени более минуты.

На следующем круге Рене, возвращаясь к пит-лейну, издали увидел аршинные цифры и буквы на выставленном для него щите: он лидирует с отрывом в 1:09 от… Ланга?! Ага, стало быть, Руди снялся. Рене лично сразу понял, почему: Руди непереносима была сама мысль о том, что его может побить французская машина, а тем более – с ним, Рене Дрейфусом – за рулем. И все из-за его, Рене, фамилии! Сам Руди, возможно, вовсе и не антисемит, но ему ли не знать, что нацисты его по головке не погладят, узнав, что их прославенный чемпион дал себя побить какому-то еврею.

Ну а Рене замена гонщика у соперника только подстегнула, и он полетел пуще прежнего. Впереди еще без малого полгонки. А в минувшем сезоне не кто иной, как Ланг, в Триполи и на АФУСе обошел всех, включая и своих многоопытных партнеров по команде. Он отважный боец, а главное – вступает в гонку со свежими силами и концентрацией. Рене за полтора часа вождения по извилистой узкой трассе изрядно вымотался и физически, и психически – из-за безостановочных расчетов, где и с какой силой затормозить и ускориться, когда переключиться и под каким углом войти в каждый из великого множества поворотов. Пот градом катил со лба и насквозь пропитал его комбинезон от шеи до самых колен.

Вверх по Avenue Léon Say. Налево под мост. В правую шпильку Virage du Lycée. На каждом движении Рене выгадывал теперь себе дополнительные сотые доли секунды преимущества – чуть резче вход, чуть круче угол, чуть быстрее переключение… На полукольце вокруг парка Бомон воздух звенел от голосов соотечественников, гнавших его вперед еще быстрее. На выезде с этого длинного полукольца Рене лихо взял шикану вправо – влево – вправо: толику позже тормоз, чуть раньше, резче и смелее газ – и вуаля: вышло быстрее! Оттуда он ножом метнул машину вниз под гору. Тут, наконец, он мог дать и отдых мозгу: лавирование по этому серпантину успело отработаться до автоматизма, – и руки-ноги сами собой повторяли многократно до этого просчитанные в уме движения. Выйдя с крутым креном из Virage du Boisson, Рене отбил чечетку по педалям в последней на круге шикане и ласточкой полетел к линии старта.

На шестидесятом круге Рене снова улучшил свой личный рекорд трассы и довел отрыв от Ланга до одной минуты и двадцати секунд. После этого немцу нужно было отыгрывать у Рене в среднем по две секунды на круге, чтобы только догнать его. Тут уже и репортер L’Auto осмелился дать уверенный прогноз: «Очень маловероятно, что он упустит победу».[747]

Того же мнения теперь придерживался и Кудорфер, телефонировавший в Штутгарт: «Весьма сомнительно, что Ланг его догонит, если Delahaye выдержит».[748]

Бурные восторги зрителей и безостановочно трещавших комментаторов французских радиостанций были куда менее сдержанными: «Рене абсолютно неподражаем! Полный блеск! Победа гарантирована!» Можно себе представить, какую свистопляску в Каннах в эти минуты устраивала Люси.

Рене продолжал держать взятый горячий темп, вынуждая Ланга идти на пределе своих возможностей. Немецкий гонщик попытался было прыгнуть выше головы и начать отыгрываться, но тут же отчаялся, уткнувшись в кавалькаду аутсайдеров, среди которых были теперь и отстающие кругов на пятнадцать.

К шестьдесят пятому кругу Рене довел отрыв от преследователя до 1:27.

И тут ко всеобщему изумлению Ланг зарулил в боксы и пожаловался механикам на ту же проблему с коробкой переключения передач, о которой перед этим сообщал и Руди. Механики еще раз быстро заглянули в нутро W154 и бессильно развели руками: явно видимых проблем нет, а скрытые за считанные секунды не выявишь и не устранишь…

Тем временем Рене промчался мимо и обошел Ланга на круг.

Нойбауэр приказал Герману немедленно вернуться в гонку. Команда Mercedes не может себе позволить вовсе не финишировать! На трассу «серебряная стрела» вернулась в трех минутах отставания от Рене. Терять при таком отставании ему теперь было нечего, и Ланг бросился в отчаянную погоню, причем по его дальнейшим результатам скоро стало ясно, что так ему досаждавшая проблема с переключением передач, судя по всему, самоустранилась. Вскоре после возвращения на трассу он прошел свой лучший круг, не дотянув до установленного ранее Руди рекорда лишь долю секунды.

Рене же наконец позволил себе чуть-чуть сбросить скорость. За треть дистанции до финиша гонка была им, по сути, выиграна, но лишь при условии, что он сам не упустит победу. Главное, чтобы Delahaye шла ровно и добежала до финиша. А значит, каждый поворот и прямую ему теперь нужно проходить не сломя голову, а четко и выверенно.

К семьдесят четвертому кругу Ланг шел по-прежнему с круговым отставанием, хотя и отыграл у Рене восемнадцать секунд. К восьмидесятому кругу – еще десять. Разрыв между ними за двадцать кругов до финиша сократился до 2:32. Часть французских болельщиков заволновалась: а ну как немец отыграется? Продержатся ли до конца Рене и его Delahaye?

На каждом следующем круге Рене проходил одни и те же повороты чуть медленнее, чем на предыдущем. А при каждом проезде мимо пит-лейна спокойно справлялся с цифрами на щите, удостоверяясь, что созданного задела ему хватает за глаза. Главное – доехать до финиша и доиграть возложенную на себя роль победителя немцев до конца. Дисциплина и концентрация внимания – вот и все, что от него для этого требуется. Он полностью слился с Delahaye и чувствовал машину как продолжение собственного тела, полностью послушное его мыслям, нацеленным на единственное намерение: доехать!

Восемьдесят пять кругов: 2:22 в запасе.

Восемьдесят девять кругов: 2:14 в запасе.

Девяносто пять кругов: 1:59 в запасе.

Еще пять кругов. Рене потихоньку начинал испытывать предвкушение победы. При каждом проезде перед главными трибунами ему будто передавалась бьющая через край энергия шумной толпы.

Ланг продолжал отгрызать у него секунды преимущества, но оно было слишком велико, чтобы из-за этого переживать. На последнем кругу Рене снова немножко принажал. Взъехав на холм, он свернул под мост Оскар. На выходе из шпильки у лицея Ланг сел на хвост его Delahaye, – благо что в круговом отставании, но явно не без умысла вынудить Рене допустить ошибку, как это удалось сделать ближе к началу его товарищу по команде. Не дождетесь, подумал Рене. Достаточно быстро и спокойно он съехал по серпантину и вышел в начало финишной прямой, на которой Герман и обошел его в лишенной к тому времени всякого практического смысла атаке.

Перед финишной чертой Рене выключил передачу и издал пронзительный трубный рев двигателем своей Delahaye. Фару с воздетыми к небу руками, будучи не в силах сдержать эмоции, встречал соотечественника-победителя ликующим потрясанием над головой клетчатым финишным флагом, – да так что и отмашку им дал с опозданием, когда Рене Дрейфус уже пару секунд как пересек линию финиша. Когда он остановился в боксах, с главных трибун и отовсюду поблизости, сметая ограждения, к пит-лей ринулась ликующая толпа и, окружив, казалось, закружила Delahaye с гонщиком в своем бурно-лихорадочном водовороте.

Рене стянул очки на шею. Улыбка проступила на его лице, стирая с него жуткую гримасу решимости, продержавшейся на его лице фантасмагорической маской долгие три часа восемь минут и пятьдесят девять секунд. Итак, гонка окончена[749]. Рене установил новый рекорд времени прохождения дистанции Гран-при По. Но главное, он одержал безоговорочную, триумфальную победу над немцами, опередив их хваленый Mercedes на минуту и пятьдесят одну секунду.

Команда увенчала Delahaye гирляндой цветов, а Рене вручила бутылку пенного шампанского. И, встав в полный рост на сиденье, он выпил за победу – свою личную и их общую. Оркестр грянул «Марсельезу» – не просто национальный гимн его страны, но и боевой клич, призыв к сопротивлению. И толпа с незнакомым доселе особым чувством подхватила:

Вперед, сыны родного края,

Пришел день славы. Страшный враг,

Насильем право попирая,

На нас поднял кровавый стяг![750]