Claas Buschmann

Wenn die toten sprechen: spektakuläre fälle aus der rechtsmedizin

Берлин-Митте, начало восьмого утра. Пройдя мимо застекленного здания главного вокзала и стен исправительного учреждения[1], корпуса которого соединены в форме звезды, вы попадете в рабочий квартал Моабит, где старые здания соседствуют с новыми, современными. Здесь же расположено импозантное здание Уголовного суда в прусском стиле. За ограждением парковки — куб с дырой в одной из сторон. Немного устаревшая инсталляция все же смотрится достаточно современно. Внутри здания — длинный широкий коридор, похожий на больничный, только здесь тише. На стенах — несколько стеклянных витрин с препарированными руками, ногами и головами. Некоторые части тела с огнестрельными ранениями.

Коридор направо ведет к раздевалкам. Сотрудники вешают уличную одежду в шкафчик и переодеваются в синие брюки и синюю рубашку без пуговиц. Уличная обувь меняется на резиновые шлепанцы. Обязательны свежий фартук и одноразовые перчатки. Маска не надевается. Из раздевалки ведет еще одна дверь в более широкий коридор. Здесь стоит сладковатый гнилостный запах — кому-то он может показаться едким. Всего несколько шагов до большой раздвижной двери со стеклянным иллюминатором, через который видно четыре металлических стола, стоящих параллельно. В конце каждого из них — таз с водой, рядом ножницы, ножи, пинцет, скальпели, иглы.

А на столах, вымытые и ненакрытые, лицом вверх, — четыре трупа.

Четыре человека, которые еще вчера, позавчера, три недели назад жили, дышали и разговаривали.

Кто вы, что с вами случилось?

И раскроют ли их тела правду об их смерти?

Берлин-Митте, почти восемь утра. Шесть судебных медиков входят в помещение для вскрытия и приступают к работе.

Я родом из Гамбурга, и это до сих пор слышно по моему акценту, хотя я прожил в Берлине много лет. Недавно я вернулся в Северную Германию. Не могу сказать, что стать судмедэкспертом мне было предначертано судьбой. Скажу больше, врач — это мое третье образование. И в моей семье врачей тоже не было. После окончания средней школы я понятия не имел, кем хочу стать. Мой интерес к медицине возник случайно, когда в середине 1990-х годов я сам попал в серьезную автомобильную аварию, будучи еще неопытным водителем. Был гололед, и я врезался в дерево. Приехала «Скорая помощь», и парни вытащили меня из покореженного автомобиля. К счастью, я серьезно не пострадал, а по дороге в больницу разговорился с одним из парамедиков. Он рассказал мне о своей работе, и я внезапно понял, что работа в службе спасения — это именно то, что мне нужно.

Тринадцать месяцев гражданской службы[2] на «Скорой помощи» оказались чрезвычайно захватывающими. Ты приходишь на работу утром и не знаешь, что ждет тебя в течение дня. Вот почему я сразу же после окончания гражданской службы пошел учиться на фельдшера: это моя первая профессия! Однако я быстро понял, что мне этого мало. Какое будущее меня ждало? Постоянно заниматься тем, чтобы перетаскивать людей с пятого этажа в машину «Скорой помощи». Делать это можно максимум лет до тридцати, потом спина просто откажет. Мои сомнения росли. Многие из моих друзей в то время проходили обучение по коммерческим специальностям, поэтому я тоже решил сменить направление деятельности. Я прошел обучение на специалиста по сбыту и снабжению в крупной фармацевтической компании. К сожалению, я быстро понял, что офисная работа — это совсем не мое. Я взял себя в руки и доучился, зная, что никогда не буду работать в фармацевтике.

Так вот, мне было чуть больше двадцати, за плечами у меня — два законченных профессиональных образования. Но я до сих пор не знал, чем хочу зарабатывать на жизнь. «Иди в медицину», — посоветовала мне тогда моя девушка. Медицина? Мой аттестат об окончании средней школы не был выдающимся, и, если разобраться, я, признаюсь, был немного ленив. Однако у меня накопилось достаточно «семестров ожидания»[3], чтобы сразу же получить место в вузе. Почему бы не попробовать? В 23 года я поступил в Гамбургский университет. План был такой: я стану анестезиологом и буду работать на «Скорой». То есть в будущем я хотел работать врачом «Скорой помощи». Моя учеба была подчинена именно этой цели, я даже написал диссертацию по анестезии. Поначалу я даже не думал о судебной медицине, мне казалось, что это какая-то «побочная» специальность. Как врачу может нравиться иметь дело только с мертвыми? В профессию судебного медика я погрузился постепенно, на стажировке. Я заметил: у меня получается — и мне это нравится! Работа, которой я занимаюсь, приносит пользу, она актуальна и важна, причем не только для прокуратуры. Подробнее об этом я расскажу позже.

Еще во время учебы в университете я начал писать короткие научные отчеты о некоторых смертельных случаях. Иногда я посещал конгрессы по судебной медицине и выступал там со своими докладами, содержащими материалы моих исследований.

После окончания учебы, вопреки своим планам, я не смог устроиться на работу анестезиологом. И тут внезапно поступило предложение от профессора Михаэля Цокоса, моего друга и наставника на протяжении многих лет, поехать с ним в Берлин поработать судмедэкспертом в Шарите. Наверное, такой шанс выпадает только раз в жизни! Ведь Шарите — старейшая больница Берлина и одна из крупнейших университетских клиник Европы. Так в июле 2007 года я приехал в столицу и, наконец, определился с направлением деятельности. Это оказалась судебная медицина.

Ни о своем приезде, ни о своем выборе я ни разу не пожалел.

Многие с ужасом представляют себе работу судебного врача. Каждый день мы имеем дело с мертвыми — взрослыми, детьми, молодыми, стариками, с изуродованными, расчлененными или сильно сгнившими трупами. Тем не менее я не считаю, что вскрытие — это стресс. Почему? Можно подумать, что я просто черствый человек, но нет, совсем наоборот. Причина кроется совершенно в другом.

У этих людей, тела которых оказались у меня на столе, уже все позади. Они свободны от страданий и боли.

У нас же, живых, смерть еще впереди. И она может быть очень мучительной. И вот для тех, кто наблюдает за ней, прямо или косвенно, это как раз и есть чрезвычайный стресс.

Однажды, будучи еще совсем неопытным студентом-медиком, я попал в такую ситуацию. Была середина лета, по выходным я в основном подрабатывал на «Скорой помощи», чтобы заработать денег на учебу. В одном из районов в окрестностях Гамбурга мы работали сменами по 24 часа. Смена начиналась в субботу утром и длилась до утра воскресенья. То есть ты дежуришь целый день и всю ночь. Сегодня я критически отношусь к такому графику работы по многим причинам. Когда человек не спит 24 часа, его концентрация значительно падает, и он чувствует как будто легкое алкогольное опьянение. Несмотря на это, на вызове ты должен в любой момент быть готов спасать человеческие жизни и, возможно, молниеносно принимать серьезные решения. Иногда это легко, иногда сложно, а иногда невозможно.

Стоит отметить, что условия, в которых работает «Скорая помощь» за городом, сильно отличаются от городских условий труда. В мегаполисе, как я успел заметить, служба спасения — это чаще всего что-то вроде социальной службы. Вызовы делают люди, которые в нас на самом деле особо не нуждаются. При этом, если мы не приезжаем в течение двух минут, на нас сыпятся оскорбления. Нередки также случаи нападений на сотрудников службы спасения. Именно поэтому уже тогда я купил перцовый баллончик, чтобы в случае необходимости защитить себя. К счастью, я довольно крупного телосложения, и до сих пор мне неплохо удавалось постоять за себя — в основном, вербально, конечно. К сожалению, насилие в отношении работников «Скорой» — проблема не новая. В мегаполисе причиной вызова служит, как правило, чрезмерное употребление алкоголя, ссора, драка. Зачастую необходимости в «Скорой помощи» нет. Достаточно вызвать пострадавшему такси до ближайшего отделения неотложной помощи. Или же пострадавшему нужно просто пойти домой, лечь в постель и хорошенько проспаться.

За городом все по-другому. Когда на пульт поступает звонок, часто это означает, что произошло действительно что-то страшное. К тому же сам путь до места происшествия намного длиннее, чем в городе. Поэтому выезды даже на те вызовы, которые не являются сложными, могут занять часа два, учитывая дорогу туда и обратно. Может случиться и так, что фельдшер приезжает на вызов раньше и ему приходится еще ждать, когда подъедет машина «Скорой помощи» с врачом.

Работа судмедэксперта заключается не только в проведении вскрытий. Есть и так называемые дополнительные задачи. К примеру, мы всегда готовы прийти на помощь полиции. Кто-то из коллег едет на место преступления, кто-то консультирует и проводит срочное вскрытие, которое мы всегда делаем вдвоем в соответствии с Уголовным кодексом.

В детективных сериалах часто показывают вспыльчивого, ненавидящего всех и вся «судмедэксперта» (на самом деле судебного медика), который работает в одиночку в подвале без окон и уплетает свой бутерброд прямо в прозекторской. На самом деле это полная чушь. Вскрытие — всегда командная работа, которая проводится при дневном свете, поэтому окна в помещении должны быть обязательно.

В последние годы мне пришлось много работать в сотрудничестве с полицией.

Квартиры, в которых мне приходилось бывать по долгу службы, как правило, похожи друг на друга. Во всяком случае, меня еще ни разу не вызывали на виллу с золотыми унитазами. Конечно, иногда случается, что и состоятельные люди убивают друг друга, становясь убийцами. Но это, скорее, исключение. Гораздо чаще преступления против жизни (как судебный медик я никогда не говорю «убийства», это слово используется уже в суде) совершаются представителями низших социальных слоев. Иногда мне кажется, что это обратная сторона нашей благополучной жизни. Цена того, что многие из нас могут жить хорошо. На периферии общества все выглядит иначе. Здесь люди с каждым днем опускаются все ниже. Здесь наркотики, алкоголь и насилие.

В Берлине, например, по сей день регистрируется большое количество убийств среди бездомных. Как правило, такие люди убивают друг друга в пьяном угаре. Общественность не замечает этого и, наверное, не хочет знать грязных подробностей этих преступлений. В прессе об этих убийствах обычно можно найти лишь краткое упоминание. Однако истории, которые скрываются за парой строчек из газет, шокируют.

Замечу, что убийства среди бездомных, как правило, удивительно похожи. Оружие используется редко, обычно несчастного просто забивают, часто ногами, поэтому трупы почти всегда выглядят одинаково. Тем не менее мне особенно запомнился один случай — случай человека на балконе. Может быть, потому, что даже нам, привыкшим ко всему медикам, он показался особенно жутким.

В организме человека есть три полости: полость черепа, грудная и брюшная полость. Грудь и живот разделены диафрагмой. Иногда при нападении случается так, что целостность одной из этих полостей нарушается, например, когда преступник стреляет или наносит своей жертве ножевое ранение. Для юридической практики это принципиально важный момент, ведь в таком случае можно предположить, что злоумышленник планировал убить свою жертву. В законе это прямо не прописано, но в немецкой уголовной практике такое обстоятельство принято учитывать. Характер полученных ранений влияет и на то, кто будет расследовать преступление: если, например, пострадавший был ранен в руку или ногу, то дело ведет местный уголовный розыск. Если же была нарушена целостность легких, брюшной полости или черепа, то за дело берется отдел по расследованию убийств. Конечно, в современных полицейских реалиях это разделение прослеживается не так четко, но ключевым моментом для расследования все же является факт «повреждения полости тела». Если пострадавший умирает, то преступника будут судить по статье «убийство» или «непредумышленное убийство» — и наказание за такое преступление будет довольно суровым. Если же полости тела не были повреждены, то действия преступника квалифицируются как «нанесение телесных повреждений, повлекших смерть», и у злоумышленника есть шанс получить меньший срок.

Но ведь может случиться и так, что преступник как раз-таки хочет убить свою жертву, но при этом сознательно не наносит ранения в область легких, живота или головы.

На первый взгляд, подобная ситуация кажется нереальной. Но на самом деле представители определенных криминальных кругов нередко такое практикуют. Принцип повреждения полостей тела ни для кого не является секретом. Другими словами, преступники рассуждают так: лучше я нанесу жертве удар в ногу, и даже если меня поймают, тюремный срок не будет большим.

Конечно, когда мы делаем вскрытия, намерение преступника не остается незамеченным. Один из моих диссертантов, доктор медицинских наук Мико Голембиевски, в рамках своей научной работы[4] подсчитал, сколько погибших от смертельных ножевых ранений побывало на наших столах для вскрытия в период с 2005 по 2015 год. Большинство из них умерло от ранений в грудь и шею, однако семь процентов случаев касались гибели от травм рук, ног или паха. Стоит отметить, что не во всех случаях причиной смерти было убийство, данные исследования учитывали также суицид.

Именно из-за этих семи процентов я считаю, что судебные медики должны не только заниматься вскрытием трупов. Они должны доносить свою позицию до судей, прокуроров, юристов и врачей. Делиться же своими знаниями с общественностью я считаю совершенно необходимым. Кто же еще, как не судебные медики, обратит внимание общественности на узкое место в системе? Мы проводим исследования, мы тщательно изучаем каждый смертельный случай, мы публикуем статьи и читаем лекции — и будем делать это и дальше, пока, в идеале, в судебной системе, а также в системе неотложной медицинской помощи что-то не изменится.

Отмечу, что положительные изменения все же происходят. Например, удары по голове сегодня оцениваются иначе, чем еще несколько десятилетий назад. В прошлом судьи часто трактовали такие действия как не опасные для жизни. Но сколько людей скончалось как раз от ударов по черепу. И такая правовая позиция суда существовала довольно долго. Для того, чтобы вывод о смертельной угрозе от ударов по голове был учтен в судебной практике, потребовалось время. К счастью, сегодня кому-нибудь из юристов вряд ли придет в голову рассматривать удары по голове как безобидную составляющую драки.

Однако, что касается ножевых ранений рук и ног, то тут вердикты суда часто идут вразрез с выводами медиков и полицейских. Именно по этой причине я хочу рассказать следующую историю, которая демонстрирует, что когда речь идет о намерении убить, ограничиваться теорией о повреждении полостей тела неуместно. Смерть может наступить и от удара ножом в конечность.

Мой любимый бар — это самая настоящая берлинская пивнушка, он находится совсем рядом с моим домом, прямо за углом. Я знаком со многими постоянными посетителями — и, к сожалению, некоторые из них уже побывали на моем столе для вскрытий. В конце концов, Берлин не такой уж и большой город. Один из посетителей заведения был действительно интересной личностью: худощавый, изможденный алкоголик, но всегда опрятный и очень замкнутый. Мы звали его Манни, но, как потом выяснилось, это было его прозвище. Он носил куртки не по размеру и всегда заказывал только маленькие порции пива. Мужчина никогда не проявлял агрессию, напротив, он всегда был предельно тактичным. Иногда — но только когда его спрашивали — он рассказывал истории из своей насыщенной событиями жизни: он был родом из восточной части Берлина и до падения стены работал портье в каком-то дорогом отеле. Затем Манни ввязался в торговлю иностранной валютой, оказавшись в итоге в ГДР, где попал в тюрьму Штази. В баре он обычно сидел под большой резиновой пальмой прямо у стойки бара. Однажды это место под пальмой опустело.

Несколько дней спустя выяснилось, что его нашли мертвым в собственной квартире — и что даже я лично проводил вскрытие. Но поскольку тело уже сильно разложилось, а настоящее имя Манни мне было неизвестно, я не узнал его.

Я твердо убежден, что если бы на свете не было алкоголя, то численность штата госучреждений можно было бы сократить вдвое. В частности, тех институтов, что работают в области безопасности, правопорядка, медицины — в том числе и судебной. У большинства людей, чьи тела мы ежедневно вскрываем, в течение жизни были проблемы с алкоголем. То же относится и к области медицины: если бы люди не пили так много, количество операций можно было бы сократить вдвое. Эти выводы основаны не только на моем личном опыте. Согласно эпидемиологическому исследованию зависимости (ESA), 1,6 миллиона человек в Германии считаются алкоголиками, около 74 000 смертей на 900 000 человек (таков ежегодный показатель смертности в Германии) связаны с употреблением алкоголя.

По окончании учебы в медицинском университете во время практики я несколько месяцев проработал в терапевтическом отделении больницы. Я быстро понял, что работать там мне не нравится, потому что там было два основных типа пациентов. Первые — это тяжелобольные, пожилые пациенты, для которых — с точки зрения лечения — медицина, к сожалению, была уже бессильна. Вторые — это очень даже здоровые молодые пациенты, готовые сами загнать себя в могилу. В случае этих вторых помогать тоже было бесполезно. Ведь пока нет осознания собственной болезни, любые врачебные манипуляции ничего не дают. А осознать свою зависимость были способны лишь немногие. В то время все это заставило меня сильно сомневаться в себе. «А тем ли я занимаюсь? — спрашивал я себя, — Почему я не стал, например, капитаном? Или музыкантом?»

Случай, о котором я сейчас расскажу, отличался от обычных преступлений на почве алкогольной зависимости. Он настолько же необычен, насколько и невероятен.

Преступление без свидетелей, без следов, без оружия и без трупа похоже на идеальное убийство, верно? Ни улик для полиции, ни тела для судебных медиков, ни доказательств для прокурора и судьи. Есть только человек, который необъяснимым образом исчез, и неизвестный подозреваемый.

Эта воображаемая модель преступления до сих пор продолжает будоражить воображение многих авторов детективов. На самом деле тела очень редко исчезают бесследно, а убийства, по которым полиция начинает расследование, редко остаются нераскрытыми. Другой вопрос, всегда ли находят виновного. В любом случае от трупа не так легко избавиться, как это показывают в кино.

Как обычно, воскресным вечером я сидел на диване и смотрел «Место преступления». В этот момент зазвонил служебный сотовый, полиция вызывала меня на место происшествия. Звонок по иронии судьбы раздался в тот момент, когда шла серия про Берлин. Поэтому тогда я ответил: «Дайте мне полтора часа, и я смогу сказать вам, кто убийца». Коллеги из уголовного розыска засмеялись, но серию я, конечно, так и не досмотрел.

Итак, этим осенним вечером мне пришлось покинуть свой диван и отправиться на место обнаружения тела. Как всегда, я сажусь в свою красную «Тойоту Королла», эта машина со мной еще со студенческих времен. У нее есть особенность: серебряная пассажирская дверь. Когда в 2018 году мне, скрепя сердце, все же пришлось сдать свою машину в металлолом, пробега на ней было почти 300 000 километров. Я еду по городу, наводненному подъемными кранами, строительными лесами и площадками: Берлин охвачен лихорадкой перепланировки, арендаторы повсюду получают уведомления о выселении, старые дома постройки конца XIX века будут вскоре куплены инвесторами и перепроданы под видом дорогих домовладений. Бурно развивающаяся строительная промышленность привлекла множество иностранных мастеров. Тысячи маляров, плиточников, отделочников, многие из восточных стран Евросоюза, трудятся на многочисленных стройках Берлина. Часто эти люди живут все вместе в скромных жилищах и по возможности ездят домой к своим семьям. Нестабильная и небезопасная работа с минимальной зарплатой, охрана труда в таких местах часто сомнительна. Именно в таком строящемся районе и произошел следующий случай.

Уже много лет ведутся разговоры о том, что печатные СМИ переживают упадок, а печатные книги и газеты находятся на грани исчезновения. Если это правда (искренне надеюсь, что нет) — я буду очень расстроен. Будучи поклонником бумажных изданий, мне не хотелось бы отказываться от неспешного чтения газеты по выходным за кофе с бутербродами. При этом я совсем не обязательно читаю только новостные статьи, мне нравится читать все подряд.

Однажды я наткнулся на интересную заметку в Tagesspiegel, всего в несколько строк. В ней говорилось, что накануне в туннеле метро была обнаружена мумифицированная человеческая ступня. Ее нашел во время ночного осмотра обходчик из берлинской транспортной компании.

Замечу, что проверки путей в метро проводятся регулярно. Это делается для того, чтобы убедиться, что рельсы и стрелочные переводы в туннелях под Берлином полностью исправны. В заметке значилось, что никто не знает, откуда взялась эта ступня и как она вообще могла попасть в туннель. Полиция начала расследование. Нужно ли говорить, что новость сразу вызвала у меня профессиональный интерес. «Только ступня — и никаких других зацепок?»

Я сразу стал вспоминать многочисленные «железнодорожные трупы» (так мы называем самоубийц, которые встают перед движущимся поездом, ложатся под него или прыгают на рельсы перед движущимся составом), которые я вскрывал за последние несколько лет. Может, эта ступня от одного из них? В любом случае я подумал, что не помешает взглянуть в мои записи.

Обычно я заношу информацию обо всех вскрытиях в электронную таблицу, где отмечаю особенности каждого из них. В дополнение к подробным отчетам, которые я готовлю для суда и которые состоят из нескольких страниц текста, ведение дополнительных заметок оказалось достаточно хорошей стратегией, позволяющей быстро восстановить в памяти обстоятельства старых дел даже спустя годы. Конечно, идеально было бы иметь цифровую базу данных, в которую, к примеру, вносилась бы информация обо всех вскрытиях, проводимых в Берлине, но, к сожалению, технически мы еще не продвинулись так далеко. В конце концов, сейчас мы уже работаем с очень хорошей программой распознавания речи, так что теперь я только наговариваю свои ежедневные отчеты на диктофон, а программа делает все остальное. Ну или, во всяком случае, почти.

Итак, в несколько кликов я в самом деле обнаружил в своем архиве странный случай, произошедший несколько лет назад.

Одним февральским утром погиб молодой человек, который прыгнул под движущийся поезд. Машинист поезда почувствовал удар, нажал на тормоз и обнаружил труп. Тогда я написал в протоколе следующее:

«Множественная травма вследствие наезда поезда метро с обширными разрывами внутренних органов, а также множественные переломы туловища, скелета и конечностей, ампутационные травмы обеих стоп и левой руки. Правая стопа прилагается к трупу отдельно».

Примечательным в том деле тогда было как раз отсутствие у тела левой ступни. Однако в газетной заметке не было сказано, какая именно ступня обнаружена — левая или правая. Поэтому я набрал номер горячей линии берлинской полиции, объяснил цель своего звонка и предложил помощь. К сожалению, коллега по телефону тоже не знал, о какой именно ступне идет речь.

В таком большом городе, как Берлин, кости находят не так уж редко. Обычно в таких случаях на место их обнаружения судебных медиков не вызывают — полиция сама привозит находку в Институт судебной медицины. Получив ее, мы должны ответить на следующие вопросы: 1. Принадлежат ли эти кости человеку? 2. Сколько им лет? Дело в том, что мы не можем определить год точно, но указать его приблизительно — вполне. Такая даже примерная оценка возраста находки в дальнейшем может помочь расследованию. Так, например, все, что старше 50 лет, представляет больше историко-археологический интерес. Более «свежие» находки могут уже заинтересовать полицию. Ведь не исключено, что речь идет о преступлении. Конечно, оценка возраста найденных останков основана не только на наших выводах, но и на конкретных особенностях места их обнаружения. Здесь тоже нужно учитывать фактор времени — например, если кости находятся под инженерными коммуникациями, которые были проложены очень давно.

Исторические находки человеческих костей в Берлине совершаются чаще всего тогда, когда для прокладки новых линий коммуникаций перекапывают улицы или когда под землей обнаруживаются подвалы или подземные гаражи. Нередко найденные останки принадлежат погибшим во время Второй мировой войны. Так, в апреле 1945 года во время последней битвы за Берлин в уличных боях и от бомбардировок погибло около 200 000 человек — солдат и мирных жителей. На тот момент война для нацистской Германии была уже давно проиграна. В суматохе последних дней войны удалось похоронить далеко не всех погибших. Поэтому останки или даже скелеты находят и по сей день, особенно летом, когда строительные работы в столице ведутся довольно интенсивно. Бывает, что рядом с такими останками обнаруживают еще стальные каски и армейские ботинки.

Но бывает и так, что полиция привозит нам в институт вовсе не человеческие останки. Иногда нам передают для исследования кости, которые кто-то закопал в саду несколько лет или даже десятилетий назад, — например, когда кто-то сам похоронил животное. Однажды меня вызвали в Нойкельн. Полиция обнаружила в парке несколько подозрительных пластиковых пакетов с остатками костей и мяса, изрядно разложенными. Неужели расчлененный труп? Сначала мы опасались худшего, но, бросив беглый взгляд на находку, поняли, в чем дело. Это были кости от свиных тушек. Видимо, у кого-то был праздник с барбекю.

Иногда встречаются и совсем удивительные находки: целая гора человеческих костей, найденная туристами в лесу на окраине, оказалась старинной коллекцией конца XIX века, собранной одним врачом. Все кости в коллекции были профессионально отделены от скелета много десятилетий назад, что мы определили по аккуратно распиленным частям черепов. На некоторых черепах были даже шарниры, что означает, что кости, по-видимому, использовались в учебных и иллюстративных целях. Мы тогда еще подумали, что один из потомков врача не захотел больше наслаждаться созерцанием жутковатой коллекции своего предка и просто избавился от костей, выкинув их в лесу.

Несколько лет назад, дело было в октябре, к нам поступило сообщение о кровавой потасовке в Виттенау. Так началась одна из самых тяжелых ночей за всю мою карьеру.

На севере города три молодых человека — назовем их Деннис, Энди и Патрик, — собравшись вместе в квартире одного из участников драки, нанесли друг другу серьезные ножевые ранения. Двое из них получили тяжелые травмы, тело третьего, 26-летнего Патрика, лежало в кустах перед домом.

Полицейским, должно быть, показалось, что у них дежавю: неделей ранее на той же улице, перед тем же домом на 34-летнего Денниса было совершено нападение. У преступника был нож. Мужчина в резиновой маске свиньи набросился на него прямо на улице и отрезал ему ухо. Фантастическая сцена даже для такого сурового города, как Берлин. Позже врачам удалось пришить ухо пострадавшему, который уверял полицию, что не знал преступника. В последующие несколько дней правоохранительные органы лихорадочно искали беглого негодяя. Таблоиды недоумевали, кто же этот «человек в маске свиньи», который вот так просто совершил злодеяние в тихом спальном районе. И что же теперь, всем местным жителям не выходить вечерами на улицу?

Итак, новый инцидент произошел по тому же адресу. Однако на этот раз маска свиньи была здесь ни при чем. Случившееся выглядело как потасовка на почве мести: Деннис, человек с зашитым ухом, и его друг Энди, очевидно, повздорили с Патриком из-за своих подозрений в нападении недельной давности. Слово за слово — и в ход пошли ножи.

Когда полиция и спасатели прибыли на место происшествия, труп лежал в кустах во дворе перед многоквартирным домом. Пострадавший, по всей видимости, заполз туда, почувствовав близкую смерть. Спасатели, которые сразу направились в дом, поначалу даже не заметили тело. В том, что этот парень так повел себя перед смертью, не было ничего необычного. Я часто видел, как умирающие находят себе укромное место, когда понимают, что смерти не миновать. Так, например, людей, погибших во время пожара, спасатели иногда обнаруживают в шкафах или лежащими под кроватью. В минуту смертельной опасности люди часто ведут себя так же, как животные — залезают в мусорные баки, прячутся во встроенных шкафах, забираются под диван. Мы называем это синдромом «спрячься и умри». В моей практике был случай, когда одного самоубийцу нашли в лисьей норе. А много лет назад полиция привезла к нам в институт целый контейнер для макулатуры: в него забрался пожилой мужчина, облил себя бензином и поджег. После смерти его тело «сплавилось» с содержимым контейнера и со стенками самого мусорного бака. Вскрытие тогда оказалось провести довольно проблематично.

В случае, произошедшем в Виттенау, было невозможно сказать сразу, заполз ли молодой человек в кусты из-за того, что почувствовал приближающуюся смерть, или же он прятался от «друзей», которых задержала полиция. Другие участники драки находились в квартире на пятом этаже и, очевидно, не пытались никого преследовать.

Как потом выяснилось, полицию вызвали жители дома, которые заметили, что в квартире происходит что-то странное. Когда на место прибыли спасатели, они, как я уже сказал, сразу направились в квартиру, где лежали двое залитых кровью мужчин. Патрика обнаружили позже. Врачи попытались его реанимировать, но вскоре стало ясно, что помощь подоспела слишком поздно.

Уже находясь в машине «Скорой помощи» и взглянув на тело, я заметил на нем следы от глубоких колотых ран и повреждения, указывающие на то, что человек перед смертью защищался. Когда на часах было около часа ночи, за дело взялась комиссия по расследованию убийств. Случай был отнесен к так называемой категории «конфликт среди знакомых», были установлены двое подозреваемых, вариант неустановленного преступника не рассматривался. Совместно с дежурным прокурором мы решили, что вскрытие проведем в воскресенье в 9 утра. Посматривая на часы, я надеялся, что мне удастся хотя бы немного поспать. Но, как оказалось, работа на месте происшествия была лишь прологом к необычайно насыщенной событиями ночи.

Когда я уже собирался попрощаться с моими коллегами из комиссии по расследованию убийств, полицейские сообщили мне, что только что произошло еще одно убийство. Это случилось на другом конце города, в тихом Мариенфельде.

Информация была скудной: предположительно, какой-то мужчина поджег женщину, и дом, где все произошло, был охвачен пламенем. Два тяжких преступления за несколько часов — явление очень редкое, даже для такого большого города, как Берлин.

В последние годы, согласно статистике, в столице Германии ежегодно регистрируется от 90 до 120 случаев покушений на убийство и убийств. При таких нападениях умирают в среднем от 30 до 40 человек в год. А тут два преступления за одну ночь.

Несмотря на новое сообщение, офицеры не могли оставить место преступления и отправиться на следующий вызов. Следователи в Виттенау еще не завершили сбор улик и доказательств после инцидента с ножевым ранением. Им предстояло зафиксировать и задокументировать все следы в залитой кровью квартире и вокруг куста, где лежал человек, умерший при неустановленных обстоятельствах. Что же было делать? Неожиданно взгляд одного из офицеров упал на меня: «Клас, почему бы тебе не поехать туда, а мы подтянемся». Ух ты, вот это доверие! Я не полицейский и не следователь, расследующий убийства, я судебный медик. Тем не менее шеф отдела по расследованию убийств — так сказать, «авангарда» берлинской полиции — доверил мне осмотреть второе место преступления, чтобы узнать, что там произошло. Я вытащил ключи от машины и — усталый, но в то же время немного взволнованный, — сел в своего «Красного Барона»[8]. Что же ждет меня в Мариенфельде? В любом случае, о том, чтобы поспать в ту ночь, не могло быть и речи.

31 декабря, вечер, около 18:00.

— Полиция Берлина слушает, добрый вечер.

— Здравствуйте, я здесь, на B1[9]. У меня тут небольшая авария, в меня въехала машина, которая выехала на встречную полосу. Да, водитель ехал против движения! Он снес мне боковое зеркало и просто поехал дальше. Я немедленно развернулся, последовал за ним и, в конце концов, остановил его.

— Не могли бы вы назвать мне ваше точное местонахождение, пожалуйста?

— А он взял и уехал! Это было как-то странно: он сильно нервничал и очень не хотел, чтобы я звонил в полицию. Затем он сказал, что у него в багажнике лежит тело его жены. А потом просто уехал в направлении Берлина.

— Может, это была просто новогодняя шутка?

— Нет, это не шутка! Он, правда, сказал, что у него сзади труп. У него такой большой кузов «универсал». Вы должны найти его!

— Вы записали номер машины?

— Да, конечно, записал…

Спустя некоторое время двое полицейских из Берлин-Хеллерсдорфа стоят перед дверью квартиры, расположенной в обычном панельном доме. После странного происшествия на федеральной трассе полиция хочет выяснить, что же произошло на самом деле. Действительно ли в машине находится труп? Значит, совершено преступление? Или это просто какой-то шутник позвонил по телефону? Сделав запрос имени владельца по номерному знаку, полицейские выяснили, что уехавшая с места ДТП машина — серый «Ниссан» — зарегистрирована на 76-летнюю Хильде Крюгер. Согласно списку жильцов, она проживает по этому адресу вместе со своим мужем Хайнцем.

Дверь открывает взрослая дочь пары. С ее слов полицейские узнают, что родители уже много лет живут в Чехии, недалеко от границы. Стоимость жизни там ниже, а пенсия больше.

— А где сейчас ваши родители?

— Отец должен вот-вот приехать, он собирался к нам сегодня. Что вы хотите от него?

— На федеральной трассе произошло ДТП, у нас есть к нему пара вопросов. Вот наша визитка, пусть позвонит, когда приедет. — Дочь берет визитку, полицейские прощаются.

Вскоре после этого в полицейском участке действительно звонит телефон.

— Это Хайнц Крюгер, вы хотели поговорить со мной.

— Вы доехали до дома своей дочери в Хеллердорфе на своей машине?

— Да.

— Пожалуйста, оставайтесь там, мы скоро будем.

Через несколько минут полиция окружила припаркованный «Ниссан».

— Герр Крюгер, скажите, где ваша жена?

— Вот она, сзади, но отойдите от машины!

Действительно, сквозь стекло задней двери можно было увидеть человека, лежащего одной половиной туловища в багажнике, а другой — на разложенном заднем сиденье. Ее голова лежала на подушке, глаза были закрыты, на лицо падали длинные седые волосы. Сбоку тело подпирала большая деревянная доска — очевидно, для фиксации. На первый взгляд казалось, что женщина спит. Но Хайнц Крюгер честно признает, что его жена мертва.

— Сегодня утром, просто взяла и упала! А я не хотел оставлять ее в Чехии! Ее нужно похоронить здесь, в Берлине.

Полиция с подозрением посмотрела на мужчину.

Правду ли он говорит?

И официальная статистика, и повседневный опыт заставляют полицейских не без оснований подозревать худшее. По данным Федерального управления уголовной полиции, в четырех из пяти случаев жертвами насилия со стороны партнера становятся женщины. В 2018 году в Германии было зарегистрировано более 140 000 покушений на совершение преступления и совершенных преступлений среди супругов/партнеров, в том числе 68 500 умышленных, а также случаев простых телесных повреждений, около 12 000 случаев опасных телесных повреждений и 1600 случаев незаконного лишения свободы. И это только то, что вошло в статистику полиции. Количество незарегистрированных случаев, по оценкам экспертов, намного выше. В 2018 году среди покушений и совершенных убийств супругов 324 случая. Семьдесят семь процентов жертв таких преступлений составили женщины.

Может, и этот супруг убил, отравил, застрелил или задушил свою жену? В любом случае, герр Крюгер ведет себя крайне подозрительно, он все время бегает вокруг машины, возбужден, не подпускает полицейских к трупу, кричит, ругается и причитает. Стражи порядка ничего не могут поделать: нужен судебный врач.

Так, медиком, лишенным новогоднего застолья, оказываюсь я. На часах уже девять, но мне предстоит покинуть нашу небольшую новогоднюю вечеринку. Я ищу ключи от машины. У нас в гостях семейная пара — наши друзья, он тоже врач, хирург-травматолог. «Хочешь поехать со мной?» — спрашиваю я друга уже на выходе. Он соглашается. После звонка полиции празднование для меня, разумеется, закончилось. Но, по крайней мере, я в компании друга, который разделит со мной эту бессонную новогоднюю ночь.

Когда мы вместе приезжаем в Хеллерсдорф, начинает моросить дождь. Зимой частенько в Берлине бывает такая погода. Автомобиль Крюгера стоит перед панельным домом в свете уличных фонарей. Мы замечаем, что полицейская операция на месте происшествия привлекла внимание зевак из соседних квартир. Они высовываются из открытых окон, некоторые с сотовыми в руках. Совершенно сбитые с толку родственники погибшей — дочь, зять и внук — стоят под дождем возле машины. Они не могут поверить, что их дедушка в самом деле засунул бабушку в багажник и проехал так через границу. Пятьсот километров вот так просто везти труп?! Зачем? И что вообще случилось? Внук, который, вероятно, никогда раньше не видел мертвого человека, в шоке, с ним общается врач «Скорой помощи».

При таких обстоятельствах я никак не могу произвести осмотр тела прямо на месте обнаружения. Да и как это сделать: мне придется зажечь свет в салоне автомобиля, убрать доску, разрезать одежду женщины, чтобы затем поворачивать в разные стороны ее обнаженное тело, заглядывать ей в рот, осматривать туловище, руки и ноги на предмет наличия следов применения насилия. Учитывая то, что здесь присутствует семья покойной, делать все это совершенно неуместно. Вместо этого я решаю просто окинуть труп беглым взглядом, о чем позже напишу в своем отчете следующее:

«На грузовой платформе автомобиля видно тело лежащей на спине пожилой женщины; голова не покрыта, остальная часть тела укрыта двумя одеялами. При первом беглом осмотре тела отмечается наличие трупных пятен в области головы и шеи; пятна обычного сине-фиолетового цвета, при сильном надавливании пальцами легко бледнеют и быстро принимают исходный цвет. Отчетливо ощущается остаточное тепло. Чуть выше правой внешней брови видна поперечная рвано-ушибленная рана длиной около 1 см, гематомы не наблюдается. Из раны под давлением вытекает малое количество жидкой крови. Других травм в области головы и шеи не наблюдается. Поскольку подробный осмотр трупа на месте невозможен из-за ряда обстоятельств (труп обнаружен в общественном месте, плохое освещение, неблагоприятные пространственные условия), он извлекается из багажника после консультации с полицией и доставляется в Институт судебной медицины для детальной экспертизы».

Случается, что терминов «преступник» и «жертва» недостаточно, чтобы правильно описать все то, что произошло между двумя людьми. Иногда бывает сложно сказать, кто виноват, зачем он это сделал и каким образом, и как следует его наказать. В такие моменты я рад, что работаю именно судебным врачом, а не судьей.

Следующая история случилась в одном микрорайоне, который хорошо знаком телезрителям по многочисленным детективным сериалам. На вид это крайне унылая местность, и не только на экране телевизора. Давид Т. появляется на свет в «неблагоприятных жизненных условиях» (как любят говорить в таких случаях СМИ): он старший из нескольких детей. Его родители расстаются, когда он еще учится в начальной школе. Из-за того, что мать страдает алкогольной зависимостью, он на два года попадает в детский дом. Затем какое-то время мальчик живет в приемной семье. Наконец отец, который теперь живет с другой женщиной, забирает сына себе. Давид вырос, мягко говоря, не в самом лучшем районе: ветхие многоквартирные дома, заброшенные торговые центры, вандализм, насилие, алкоголь, безработица. Будущее большинства местных семей бесперспективно.

Давид, крепкий, темноволосый мальчик, сейчас учится в восьмом классе общеобразовательной школы и в свободное время разносит газеты, чтобы заработать немного карманных денег. В эмоциональном плане он испытывает трудности. Ему дважды приходилось иметь дело с полицией: один раз из-за того, что он покрасил баллончиком стены, и еще раз — из-за мелкой кражи в магазине. Оба нарушения настолько незначительны, что хода делу не дают. Позже друзья и учителя опишут его как спокойного, вдумчивого мальчика.

Однако сейчас пятнадцатилетнего ученика судят за убийство. Что же произошло?

Бернд Б. живет по соседству с Давидом, ему 63 года, и он был многократно судим за сексуальное насилие над детьми. Больше всего его интересовали мальчики в возрасте от 11 до 15 лет. После своего последнего многолетнего тюремного заключения, которое он отбывал в Геттингене, Бернд переехал в Берлин. Поскольку полиция осведомлена о его наклонностях, за ним установлен «надзор за поведением осужденного». Это значит, что полицейские должны регулярно его навещать и проверять условия его жизни. Он также получает так называемые «устные предупреждения» — четкие инструкции, согласно которым он не имеет права приближаться к детям и подросткам. Но проблема в том, что Бернд Б. с раннего детства страдает умственной отсталостью из-за травмы головного мозга. Врачи официально поставили ему диагноз «дебильность». Он не понимает сложных высказываний и зачастую не осознает содержания разговоров с полицией. Поскольку ему требуется повышенное внимание властей, а также в силу того, что он часто остается в своей квартире без присмотра, ему назначают опекуна.

Целыми днями Бернд Б. занят только одним: он постоянно ошивается у открытого окна, слушает громкую музыку и болтает с детьми. Всем жителям района хорошо известно криминальное прошлое этого лысого мужчины с черными гнилушками зубов и на что он способен. Он никогда не прибегал к насилию для того, чтобы принудить своих несовершеннолетних жертв к половым актам. Ему всегда удавалось использовать другие методы, чтобы заставить детей и подростков подчиняться. Часто он дает им деньги, угощает алкоголем и табаком или разрешает поиграть в свою игровую приставку. Иногда смотрит вместе с ними порно. Затем он снимает с себя одежду, начинает мастурбировать и трогать мальчиков против их воли. Некоторые жертвы предпочли забыть, что с ними случилось в прошлом, и никому не рассказывали о произошедшем из-за стыда.

Это меня не удивляет: на некоторых уголовных процессах я видел, как тщательно преступники выбирают своих жертв и сближаются с ними, как точно эти люди могут понять, чем можно приманить конкретного ребенка, а затем заставить молчать. Бернд Б., кажется, тоже это чувствует. В этом районе, по-видимому, много подростков, которые лучше будут торчать в грязной берлоге старого извращенца, чем пойдут домой. Квартира была своеобразной «заменой отсутствующего молодежного центра», как впоследствии метко и цинично выразится один журналист.

Соседи Бернда Б. ничего не замечают. Время от времени, когда Бернд устраивает шумные «вечеринки» с несовершеннолетними в своей квартире на первом этаже, туда приезжает полиция. Иногда, когда к нему приходят гости, он запирает дверь изнутри и опускает ставни. Поэтому несколько раз у полиции возникает подозрение, что он, возможно, снова начал насиловать детей в Берлине. Но два производства по уголовному делу закрываются в связи с отсутствием доказательств. В первый раз молодые свидетели отказались повторить на заседании в суде свои показания, данные во время первичного допроса, в другой раз они и вовсе начали путаться в показаниях. Бернд Б., в свою очередь, всегда придерживается только одной стратегии защиты: он все отрицает. Пока ему все сходило с рук.

Первое сентября, вечер четверга, Бернд Б. запирает изнутри дверь своей квартиры и опускает ставни. К нему только что неожиданно зашел Давид Т. Эти двое знакомы, Давид с друзьями бывал на «вечеринках» несколько раз летом, а однажды приходил один. Но на этот раз настроение гостя сильно отличается от того, на что надеялся педофил. Они ссорятся. Давид зол, очень зол. На кухне подросток наугад хватает нож. Он дважды пытается нанести удар Бернду Б. в горло и живот, но его спонтанное оружие оказывается непригодным для использования — слишком тупым и ненадежным. Парень окидывает взглядом кухню. Вот он видит другой нож, побольше и толще. Он замахивается и…

«Важнейшим результатом осмотра является обнаружение раскрытого рассечения кожи длиной около 2 см и шириной до 0,5 см, расположенное на 125 см выше уровня подошвы стопы, чуть ниже внутренней трети правой ключицы, которое локализуется во внутренней части грудной клетки (колотая рана № 1). Подсохшие края раны на вид гладкие, верхний угол раны — насколько это можно оценить, учитывая то, что рана подсохла, — довольно острый, нижний угол раны довольно тупой. Газовой крепитации эпидермиса не обнаруживается».

Именно это я напишу в своем отчете о вскрытии на следующий день. Удар пришелся Бернду Б. в грудь, нож вошел примерно на пять сантиметров. Легкие мужчины повреждены, что грозит напряженным пневмотораксом. Но эта первая травма не смертельна. Жертва пытается бежать, Бернд мчится по квартире, к окну, открывает ставни. Парень бросается следом. Бернд Б. поворачивается спиной, и Давид наносит второй удар.

«Колото-резаная рана № 2 оканчивается в верхней части левой задней доли легкого, здесь обнаружены два гладких разреза покрова легких, каждый около 1 см длиной, окруженные пятном голубоватого цвета. Длина канала верхнего разреза в легочной ткани равна 5 см, длина канала нижнего разреза — всего 1 см. Кроме того, в нисходящей части основной артерии тела также имеется разрез с гладкими краями длиной около 0,5 см, который в этой области ярко окрашен в сине-красный цвет и может быть отнесен к колотой ране № 2 анатомически и топографически. Длина колотой раны № 2 в сумме составляет 7 см».

Нож вошел глубоко, но Бернд Б. все еще жив, он молит о прощении и даже пытается оправдаться: «Ты же тоже этого хотел». Но Давид Т. не останавливается, он, видимо, хочет довести уже начатое дело до конца. Он наносит удар в третий раз:

«Колотая рана № 3 находится в грудной полости по нижнему внутреннему краю левой лопатки между 7-м и 8-м ребром. […] Она заканчивается в задней нижней части левой нижней доли легкого, здесь следует отметить наличие повреждения легочного покрова с гладкими краями длиной около 1 см. Колотая рана № 3 в легочной ткани имеет длину 5 см и, следовательно, общую длину 7 см».

Бернд Б. наконец вываливается из окна, несмотря на то, что оно закрыто (прыгает?). О падении свидетельствуют осколки стекла, небольшие порезы на руках и ногах, которые мы обнаружим во время осмотра трупа. Умирающий мужчина остается лежать на неухоженной лужайке под окнами своей квартиры под моросящим дождем. Подросток бросает нож и через дверь покидает квартиру. Он не пытается убежать или скрыть свой поступок. Вместо этого он поднимается по ступенькам лестничной клетки. Полиция найдет его там через полчаса, руки и одежда подростка залиты кровью. Давид встретит офицеров словами: «Это сделал я. Вы теперь меня арестуете?»

Я прибываю на место преступления ранним вечером. Труп лежит на носилках перед домом. Для осмотра тела мы переносим его на лестничную клетку. Колотые раны видны невооруженным глазом, поэтому принимается решение о срочном вскрытии на следующее утро. Спустя некоторое время я также внимательно осматриваю молодого человека — он теперь преступник и сидит в камере. Я обнаруживаю небольшой свежий порез на указательном пальце правой руки Давида. «Это от ножа», — честно говорит он. Обычное дело: если наносить удар слишком сильно, есть риск, что рука соскользнет с рукоятки ножа на лезвие.

С точки зрения судебно-медицинской экспертизы этот случай не является сложным для меня и моих коллег. Как обычно, мы препарируем тело послойно, обнажая подкожно-жировую клетчатку, мышцы и скелетную систему, чтобы добраться до каналов проколов. Поврежденные органы мы складываем на синий поднос, наши коллеги-криминалисты делают фотографии с максимальной резкостью, сосуды мы препарируем прямо «на месте», то есть непосредственно в теле, и удаляем их только тогда, когда понимаем, какой именно из них поврежден. Каждая «находка» тщательно измеряется и документируется. После вскрытия становится ясно, что второй удар пришелся прямо в главную артерию толщиной с большой палец, которая выходит из сердца, описывает дугу и проходит через грудь и живот к ногам. Причина смерти: внутреннее кровотечение. В левой грудной полости мы обнаруживаем 1,5 литра крови и дважды проколотое, спавшееся легкое. Мой вывод таков: ни один врач «Скорой помощи» в мире не смог бы помочь Бернду Б. после трех таких ножевых ранений в верхнюю часть тела. Может быть, после первого удара его жизнь еще можно было спасти.

Очевидно, что сам акт убийства длился некоторое время. Арестованный подросток этого не отрицает. В конце концов, Давид Т. мог бы остановиться и позвать на помощь. Но поскольку он этого не сделал, обвинение требует судить его именно по статье «убийство». Но справедливо ли возлагать всю вину за это убийство на 15-летнего школьника? Неужели он — холоднокровный мститель, отчаянно желавший совершить самосуд? Что вообще могло случиться, что так вывело его из себя?

В комментариях в соцсетях для многих он герой, его все поздравляют. Он — храбрая жертва, которая выступила против своего мучителя. Он наконец-то избавил мир от многократно судимого растлителя малолетних. Но Давид явно тяготится этой ролью, навязанной ему извне. Он терзает себя упреками и сомнениями. Во время нашей недолгой встречи во время медицинского осмотра парень показался мне довольно неуверенным и напряженным, нервным и напуганным. Беспомощный подросток, который сам не совсем понимает, что он натворил, и который сейчас все это тяжело переживает.

Во время процесса, который сопровождается вниманием со стороны средств массовой информации, вскрывается все больше и больше пугающих подробностей. В итоге, Давид все-таки рассказывает о том, что случилось в квартире Бернда Б. в июле. В тот период была даже жалоба от одного свидетеля, пришедшего в квартиру вскоре после акта насилия. Но тогда Давид не до конца рассказал полиции, что именно там произошло, заявив, что Бернд Б. хотел только положить руку ему на колено, но местные подростки знали, как реагировать на такие действия. Так юноша, вероятно, хотел защитить и себя. Как теперь выясняется, тот летний визит был отнюдь не таким «безобидным». О том, что произошло изнасилование, Давид рассказывает только на процессе, который происходит за закрытыми дверями.

После того, что произошло летом, парень явно постарался забыть все случившееся с ним тогда в темной комнате. Он загнал те воспоминания в самый дальний уголок своего сознания. И только тем осенним днем, которому суждено было стать днем смерти Бернда Б., воспоминания оживают. Давид едет в автобусе из школы домой. На противоположной стороне улицы около супермаркета он видит неопрятно одетого Бернда с пакетами в руке. В мозгу Давида что-то «щелкает». Внезапно пережитое изнасилование живо всплывает в его голове. Почему этот негодяй все еще на свободе? Почему он может беспрепятственно совращать других мальчиков? Почему его еще никто не привлек к ответственности? Он выходит на следующей остановке и бежит за Берндом.

Дела о сексуальном насилии — это часть моей работы, причем не самая приятная ее часть. В таких случаях преступник часто оказывается не в морозильной камере, как его жертва, а на скамье подсудимых. Рядом с ним часто находится неприятный адвокат, который пытается защитить своего клиента от наказания всеми правовыми способами, которые только может предложить наше государство.

Однажды я участвовал в расследовании дела одного финансового консультанта, который на протяжении многих лет занимался тем, что совершал сексуальные преступления в отношении мальчиков. Вокруг себя он собрал целую группу «по интересам». Мужчины даже сняли квартиру, чтобы беспрепятственно совершать свои грязные поступки. И в этом случае преступники целенаправленно выбирали детей из определенных слоев общества, которых они запугивали и заставляли молчать, используя деньги, другие поощрения и угрозы.

В отношении одного из преступников судебный процесс (очень короткий) уже завершился — он во всем сознался и получил длительный тюремный срок. Но вот вышеупомянутый финансовый советник, очевидно, думал, что с помощью больших денег и ловких адвокатов он сможет растянуть процесс на неопределенное время, чтобы помешать вынесению обвинительного приговора. Более 100 заседаний! Принимая во внимание тяжесть предъявляемых обвинений, всем было ясно, что результатом будет длительный срок тюремного заключения и последующее ограничение свободы. Помня о суровом приговоре своего подельника, подсудимый решил заболеть. Что бы такое придумать: спина? Колено? Высокое давление? Преступник представил себя хронически тяжелобольным человеком, практически жертвой немецкой системы правосудия. Конечно, суд должен был на это отреагировать, закон в этом смысле не дает исключений. Однако защита отклонила нескольких медицинских экспертов. Тогда настала моя очередь.

Этот процесс случился несколько лет назад, я тогда был молодым фельдшером, но уже имел опыт работы в службе спасения. Нагрубить? Могу, если нужно. Я довольно быстро дал понять этому финансовому консультанту и его адвокатам, что они не смогут заставить меня поверить в их аферу.

Трупы, извлеченные из воды, — это, можно сказать, «сезонный бизнес» в судебной медицине, да простят меня мои читатели за столь неуважительное определение. Человек, опустившийся на дно водоема осенью или зимой, всплывет только в апреле или мае, когда становится тепло.

Это касается как жертв убийств, так и самоубийц или утонувших в результате несчастного случая. Со временем труп всплывает — этому способствуют гнилостные бактерии, выделяющие газы. Холодная вода замедляет процесс разложения, теплая — ускоряет. Когда газов образуется достаточное количество (трупы тогда надуваются и становятся похожими на воздушные шары), они с легкостью поднимают тело вместе с одеждой вверх. Если труп не всплывает, то можно предположить, что по какой-то причине — например, если человек напоролся на гребные винты — наполненные воздухом кишки или полости тела были вскрыты. Но утопить неповрежденное тело так, чтобы оно не всплыло, практически невозможно. И здесь не помогут ни грузовой пояс, ни кирпич на шее.

Трупы, извлеченные из воды, — это, по сути, самое трудное испытание для обоняния человека, которое только может предложить судебная медицина. За исключением, пожалуй, содержимого желудка, которое мы обычно собираем в контейнер и отправляем на хранение. Даже при общении с некоторыми живыми людьми у профессионалов иногда возникают рвотные позывы, чего уж говорить о мертвых. Обычно я не отличаюсь сверхчувствительностью в этом вопросе. Но эту смесь запахов — разложившегося тела, водорослей, рыбы и гниения — нельзя назвать моей любимой.

Несколько лет назад произошел забавный случай. Как я уже объяснял, мы работаем в помещении, оборудованном кондиционерами и вытяжкой, трупы тоже достаточно сильно охлаждаются. Поэтому большинство моих коллег вполне нормально переносят трупный запах, лишь немногие пользуются масками. Конечно, все выглядит иначе, если ты стоишь на крыше нашего малоэтажного здания. Пары из нескольких вытяжных систем выходят наружу нефильтрованными. Однажды здесь работали мастера, которые смолили крышу. Была середина лета. Видимо, никто не сказал тем работникам, что именно это за здание. Не прошло и пары часов, как одного их стажера вдруг вырвало прямо с крыши.

Да, мои обонятельные рецепторы регулярно подвергаются весьма серьезным испытаниям, но на работе я только рад этому, ведь нос — важный инструмент при вскрытии. Если, например, при вскрытии полости тела я чувствую сладкий фруктовый запах, — это признак наличия алкоголя в организме. При почечной недостаточности тело отчетливо пахнет мочой, это значит, что у человека наступила уремия.

Иногда трупы источают совсем другой запах.

В один из ничем не примечательных ноябрьских дней в вестибюль больницы на севере Берлина входит Анна П. Ей 35 лет, она замужем, у нее есть четырехлетняя дочь. Анна стройная и абсолютно здоровая женщина. Это запланированный визит. Дело в том, что за шесть недель до Рождества Анне должны сделать операцию по поводу врожденной деформации нижней челюсти. Оперироваться ей посоветовал ее стоматолог: кривые зубы — это не только косметическая проблема, в дальнейшем они также могут стать причиной головных болей, возможно также их преждевременное выпадение.

Как известно, подобные операции мы называем «плановыми», поскольку на данный момент времени такое вмешательство не является экстренным. Момент времени для плановой операции можно выбрать относительно свободно — ведь нет ни срочности, ни экстренных показаний. Так, несколько лет назад я сам перенес операцию по выпрямлению носовой перегородки, а в 30 лет мне удалили миндалины, потому что осенью и зимой я постоянно страдал от боли в горле.

Пусть даже деформация челюсти не является серьезным заболеванием и практически не оказывает влияния на качество жизни, Анна, конечно, имеет полное право отдаться в руки челюстно-лицевого хирурга для исправления этого дефекта. Так же как, на мой взгляд, любой человек волен исправлять хирургическим путем свой нос, грудь или что-то еще. (И я говорю это не потому, что один из моих лучших друзей, который раньше работал со мной на «Скорой помощи», теперь стал успешным пластическим хирургом.)

Скажем, что выбранный хирург выполнил все, что от него требовалось: во время операции, продолжавшейся несколько часов, Анне справа и слева рассекли костные ткани нижней челюсти, вытянули подбородок на пять миллиметров вперед, а под коренными зубами вживили в челюсть металлические пластины и винты, чтобы кости там снова срослись. Операция прошла без осложнений.

На следующий день, в среду, лицо Анны сильно опухло, но она приходит в сознание после наркоза, самое страшное уже позади. Ей установили что-то вроде скоб, так что верхняя и нижняя челюсти пока соединены. Соответственно, пациентка не может открыть рот, но так сделано специально. В первые несколько дней только что прооперированная нижняя челюсть должна оставаться неподвижной.

Однако днем больной внезапно становится плохо, у нее возникает ощущение, что ей трудно дышать. Она начинает паниковать. Врачи, которые в этот момент находятся в ее палате и намерены провести с Анной глотательные упражнения, относятся к ее жалобам серьезно. Возможно, думают они, отек в полости рта, а также слюна и слизь в горле затрудняют дыхание. С помощью отсасывающего катетера толщиной примерно с компьютерный кабель женщине прочищают горло через плотно сомкнутые ряды зубов.

Что именно произойдет потом, останется неясным в течение последующих трех лет — именно столько будет длиться судебный процесс, — несмотря на сотни страниц, исписанных адвокатами, и несколько медицинских заключений. Во всяком случае, сотрудники клиники практически не задокументировали то, что произошло в тот день с 16:05 до 16:48. На мой взгляд, наиболее вероятный сценарий развития событий выглядит так: когда в горло пациентки ввели отсасывающий катетер, скорее всего, произошла механическая стимуляция блуждающего нерва. Блуждающий нерв, десятый черепно-мозговой нерв, помимо прочего, контролирует сердцебиение и кровяное давление. Он находится справа и слева по бокам за стенкой глотки. Грубо говоря, этот нерв соединяет голову с грудью, то есть мозг с грудной клеткой и всем, что в ней находится. Механическое раздражение блуждающего нерва может быстро стать опасным для жизни, потому что оно заставляет сердце и легкие «думать», что мозг передает им команду «немедленно остановиться».

В любом случае, вскоре после 16:00, то есть через 24 часа после операции, которая прошла без осложнений, у Анны, лежащей в палате отделения челюстно-лицевой хирургии, внезапно случается остановка сердца.

Линия на мониторе аппарата ЭКГ, который отслеживает сердцебиение, выравнивается. Амплитуда на электрокардиограмме отсутствует, артериальное давление на нуле, насыщение крови кислородом быстро падает.

Прикроватные мониторы посылают громкие, пронзительные звуковые сигналы. Тревога. Суета.

Однако даже несмотря на всю драматичность момента, для больницы это — совершенно рядовой случай. Остановка сердца в медучреждении — такое бывает. К счастью, у Анны весьма неплохие шансы: она молода, здорова, она не одна. Вокруг нее стоят четыре подготовленных специалиста. Есть приборы, лекарства, медперсонал. Реанимация начинается немедленно.

В первую очередь в такой ситуации врачи начинают с компрессии грудной клетки. Так кровь должна распределиться дальше по телу. Второй, не менее важный шаг — кровь должна быть обогащена кислородом, чтобы все органы смогли продолжать функционировать.

Но как доставить свежий кислород в рот пациента, челюсти которого сцеплены проволокой? Ответ прост: перерезать проволоку брекетов, чтобы получить свободный доступ к ротовой полости и, следовательно, к трахее. То есть, правильнее всего ввести трубку через гортань в трахею («интубировать»). Конечно, Анна — не первый человек, которого приходится реанимировать после челюстно-лицевой операции. Вот почему таким пациентам на шею на цепочке вешают кусачки — на случай, если врачам или медсестрам понадобится быстро получить доступ к ротовой полости. Стоит протянуть руку, и необходимый инструмент у вас. Как я уже сказал, в любой клинике врачи всегда готовы к внезапной остановке сердца и принимают в таком случае соответствующие меры.

Однако на шее у Анны кусачек нет. Иногда такое случается. Все можно исправить.

Кстати говоря, у анестезиологов в ходу такая поговорка. Она гласит: «Еще никто не умер от того, что его не интубировали. Однако многие умерли из-за того, что им не сделали искусственное дыхание». Так в чем же разница? Очень просто: вентиляцию легких человеку можно сделать и с помощью простой маски, которую надевают на рот, и с помощью мешка, которым нагнетают воздух в полость рта. Это не всегда дает нужный эффект, но в принципе такое возможно.

Классическая «эндотрахеальная интубация», конечно, была бы лучше. Для этого требуется простой набор для интубации, своего рода небольшой металлический крючок, который осторожно вставляют в рот пациента. С помощью него поднимают язык, затем получают обзор гортани и вводят через нее трубку в трахею. Я сам делал эту манипуляцию с десяток раз во время работы в службе «Скорой помощи». Кислород поступает прямо в легкие, язык не препятствует подаче воздуха: идеально. Именно поэтому эндотрахеальная интубация до сих пор считается самым надежным методом обеспечения контролируемой и безопасной искусственной вентиляции легких.

Но закрытый и опухший после операции рот Анны невозможно открыть быстро. Это делает проведение вышеописанных манипуляций невозможным. В сложившейся чрезвычайной ситуации, кажется, никто не рассматривает в качестве альтернативы вентиляцию мешком-маской. Либо от нее сразу отказываются из-за отека челюсти.

В любом случае присутствующие врачи — а их, как я уже заметил, четверо, — очевидно, сразу же выбрали инвазивный вариант: разрез горла, то есть экстренное открытие трахеи, чтобы вентиляционную трубку можно было ввести непосредственно через небольшое отверстие. Для такого разреза подходят два места на шее. Одно из них находится прямо на гортани между щитовидной железой и перстневидным хрящом. Его латинское название — Ligamentum cricothyroidum или Ligamentum conicum. Это место идеально подходит для такой манипуляции, потому что там нет кровеносных сосудов, которые могли бы быть задеты. Военные врачи и капитаны судов в открытом море умеют делать такие отверстия даже карандашами, когда возникает необходимость спасти жизнь солдату или матросу. С анатомической точки зрения это не опасно: во-первых, ошибиться при выборе места прокола довольно сложно, во-вторых, спровоцировать сколько-нибудь серьезное кровотечение невозможно. Так, основы проведения этой процедуры все еще преподаются солдатам и фельдшерам, и она проводится повсеместно и по сей день. Здесь возникает единственная проблема — нужно психологически настроиться на то, чтобы проделать дыру в шее другого человека. Однако на практике психологический барьер, как правило, удается преодолеть.

Попытка проделать вентиляционное отверстие в гортани, безусловно, была бы хорошим решением для Анны. Но врачи выбирают (может, потому что на шее пациентки все еще не спал отек после операции?) второй, гораздо более сложный вариант разреза трахеи — трахеотомию. В этом случае разрез делается немного выше двух ключичных костей. У людей, перенесших трахеотомию, у основания шеи остается характерный узкий шрам.

Выбор в пользу трахеотомии в экстренной ситуации является очень необычным решением с медицинской точки зрения, потому что разрез сам по себе является небольшой, но операцией, во время которой могут быть повреждены кровеносные сосуды. Обычно трахею открывают только в том случае, если пациентам требуется искусственная вентиляция легких в течение длительного времени, например, во время лечения тяжелых форм Covid-19. Эндотрахеальная интубация, то есть вентиляция через трубку, вводимую в трахею через рот, приводит к таким проблемам (если трубка ставится на долгое время, например), как повреждение слизистой и размягчение трахеи. Поэтому спустя несколько дней эндотрахеальную интубацию обычно заменяют трахеотомией. Но не во время реанимации, где счет идет на минуты.

Впрочем, если бы трахеотомия прошла успешно, никто бы об этом потом не вспомнил. Но во время проведения процедуры возникают проблемы.

В общем возбуждении врачи ставят скальпель слишком высоко и разрезают Анне шею где-то между гортанью и ключицей. Опять суматоха — и вот наконец начинается вентиляция. Однако врачи замечают, что воздух не попадает в легкие, сопротивление дыхательных путей очень велико. Значит, что-то сделали не так. Трубка, которую ввели в горло Анне, явно вставлена неправильно. Повторюсь: и такое тоже может случиться. И, что более важно, с этим также можно справиться. Борьба за жизнь пациентки еще не окончена. Но врачи, проводящие реанимацию, снова ошибаются.

Вторая попытка правильно расположить вентиляционную трубку тоже заканчивается плохо. На этот раз пациентке протыкают трахею. Конец шланга упирается в ткань позади нее. Анну подключают к аппарату искусственной вентиляции легких, в то время как компрессии грудной клетки продолжаются. Аппарат под высоким давлением нагнетает кислород в безжизненное тело. К сожалению, не в то место, куда нужно. И снова повторюсь: такое может случиться. Все это не обязательно ведет к смерти. Нужно просто это заметить и принять необходимые меры.

Но именно этого у постели Анны не происходит. И именно в этом состоит проблема.

Важно понимать, что реанимация — это самое ответственное мероприятие неотложной медицинской помощи. Во время реанимации речь в прямом смысле идет о жизни и смерти. Именно поэтому я давно выступаю за то, чтобы каждый врач, независимо от того, кто он — гинеколог, хирург или ортопед, — умел принимать необходимые меры и проводить подобные манипуляции. Не только спасательные бригады и персонал отделений интенсивной терапии, но и медицинские работники всех специальностей должны уметь «продержаться» хотя бы первые десять минут до тех пор, пока, в идеале, не подоспеют профессионалы. Но для этого нужно практиковать, практиковать и еще раз практиковать те умения и навыки, которые позволят проводить правильные реанимационные мероприятия. А также регулярно обновлять эти знания. К сожалению, так происходит не всегда. И вот врачи отделения челюстно-лицевой хирургии в палате Анны совершают еще одну серьезную ошибку.

На самом деле существует очень эффективный способ понять, правильно ли установлен вентиляционный шланг. Есть такой небольшой прибор, который измеряет содержание углекислого газа в выдыхаемом воздухе. Существует такое правило: если мы закачиваем в легкие определенное количество свежего кислорода, в ответ из них синхронно с искусственными дыхательными движениями должно выходить такое же количество выдыхаемого воздуха. При определенных значениях или показателях кривой углекислого газа врач понимает, что он все сделал верно, что вентиляционный шланг установлен правильно и что искусственная вентиляция идет нормально.

Однако в случае Анны все пошло не так.

Можно было измерить содержание углекислого газа в дыхательной трубке, точнее, это следовало сделать обязательно.

Можно было вытащить вентиляционную трубку снова и переставить ее в третий раз. У врачей все еще была возможность справиться с ситуацией.

Но в этом экстренном случае никто не задумывается о том, все ли он делает правильно. Вместо этого Анну реанимируют почти три четверти часа с неправильно установленной вентиляционной трубкой. Естественно, безуспешно. Ведь теперь женщине не хватает жизненно необходимого кислорода не только в легких, но и в крови. В то же время давление внутри тела растет. Воздух, который принудительно закачивается через неправильно установленную вентиляционную трубку, сначала распространяется под высоким давлением в горле за трахеей, в так называемом «средостении», а затем наконец выходит через все слои ткани в грудную полость. Здесь он в итоге сжимает легкие. Легкие уплощаются и уплощаются, пока в конечном итоге не спадаются и не становятся похожи на небольшую полоску ткани. При таком поражении внутренних органов выжить невозможно.

Спустя два дня после того, как Анна вошла в больницу, она покидает ее в гробу. Все говорят о врачебной ошибке (странное выражение, когда речь идет о смерти человека, но этот термин используется и в судебной медицине). Теперь важно понять, виноваты ли врачи и нужно ли предъявлять им обвинение.

Первое, что бросается в глаза при вскрытии: труп выглядит так, будто его надули, лицо опухшее, живот выпирает даже в лежачем положении, торс хрустит при нажатии. На снимках компьютерной томографии в мягких тканях тела видны маленькие черные точки — это пузырьки воздуха. Их быть не должно. Также между легкими и плеврой обнаруживается большое количество свободного воздуха, как и в мышцах, и в подкожно-жировой клетчатке, везде. Человек, которого вентилировали правильно, не может так выглядеть. В грудные полости попало большое количество воздуха: мы диагностируем напряженный пневмоторакс с массивной эмфиземой мягких тканей. Благодаря компьютерной томографии причина такого положения вещей находится быстро: «Хорошо видна вентиляционная трубка, вставленная через заднюю стенку трахеи».

Мы также можем видеть, где именно была разорвана трахея, ведь канюля[10] все еще находится в горле умершей. Дело в том, что есть такое правило: как только констатируется неясная или неестественная смерть, никому не разрешается проводить никаких манипуляций с трупом, выдергивать трубки или снимать оборудование.

Через несколько дней протокол вскрытия готов. Из немногочисленных больничных записей мы делаем вывод, что причиной остановки сердца, вероятно, было раздражение блуждающего нерва. К сожалению, у нас мало информации о последнем часе жизни Анны. И разве это не подозрительно, что записи обо всех лекарствах и манипуляциях, которые проводились до и во время реанимации, такие скудные, ведь они, по сути, должны занимать несколько страниц. Теперь мы можем полагаться только на собственные выводы.

Мы понимаем, что наше заключение будет подобно взрыву бомбы и вызовет переполох. Ведь нам придется предъявить серьезные обвинения нашим коллегам:

«Почему неправильное положение трахеотомической трубки не было обнаружено лечащими врачами в экстренной ситуации, с судебно-медицинской точки зрения установить не представляется возможным. Прежде всего, лечащие врачи должны были заметить массивную эмфизему мягких тканей с образованием воздушных карманов. В сочетании с непродуктивной вентиляцией […] следовало отреагировать немедленно».

На наш взгляд, Анна вполне могла выжить после остановки сердца:

«Учитывая отсутствие сопутствующих заболеваний, следует предположить, что реанимация женщины могла бы быть успешной, если бы проблема вентиляции была обнаружена и своевременно устранена. В конечном итоге пациентка скончалась от неправильно выполненных реанимационных мероприятий».

Это серьезное обвинение, ведь теперь врачей будут подозревать в убийстве по неосторожности. Прокуратура немедленно приступает к расследованию. Клиника и медицинская бригада тоже быстро обращаются к юристам и требуют провести контрэкспертизу. В институте мы готовимся к длительному судебному разбирательству по делу о злоупотреблении служебным положением. И с нами, как с представителями стороны обвинения, конечно же, никто не будет церемониться. Но это тоже часть профессии судебного медика. Тот, кто думает, что медик из профессиональной солидарности никогда не выступит с обвинениями против другого, ошибается. Мы, судмедэксперты, в нашем профессиональном понимании принципиально держим нейтралитет. Мы ищем причины смерти независимо от того, против кого могут быть выдвинуты обвинения. И наоборот, мы оправдываем подозреваемых независимо от наших симпатий и не принимая в расчет чувство справедливости.

Тем не менее для полноты картины я должен отметить следующее: случай Анны — совершенно исключительный Врачи не делают фатальных ошибок постоянно, даже наоборот. Я редко сталкиваюсь с реальными фактами злоупотребления служебным положением в своей работе, а вот с обвинениями в этом — достаточно часто. Даже если родственники воспринимают это субъективно по-другому, со статистической точки зрения, при клиническом лечении тяжелобольных или травмированных ошибки совершаются редко. Это подтверждается ежегодно десятками вскрытий, которые мы проводим для выявления возможных медицинских ошибок. В подавляющем большинстве случаев мы не находим ничего, что указывало бы на смерть по вине врача.

Понятно, что близкие родственники иногда не хотят верить в произошедшее. Они переживают ужасную утрату и, конечно же, ищут виноватого. Почему умер именно их любимый человек — мать, отец, супруг, ребенок? В этом виноваты, конечно, некомпетентные врачи, прописавшие не те лекарства или применявшие неадекватные методы лечения, а также слишком занятые медсестры. Кто же еще?

В такой ситуации вскрытие — абсолютно правильное решение. Вот почему я призываю врачей, как уже упоминалось, чаще использовать в своих отчетах формулировку «причина смерти неясна», — особенно когда родственники высказывают подозрение, что кто-то может быть виноват в смерти их близкого человека. Потому что, когда полиция приедет и заберет тело, то весьма велики шансы, что все вопросы отпадут после вскрытия. Вскрытие быстро дает родственникам запрашиваемую ими информацию и избавляет их от подозрений в отношении медицинского персонала почти в 100 % случаев.

С другой стороны, если тело уже кремировано, а родственники начинают высказывать свои подозрения только через несколько недель или месяцев (что часто случается), прокуратуре не остается ничего другого, как изымать из клиники графики дежурств и медицинскую документацию. Кто, что и когда сделал или не сделал? Затем судмедэксперты должны дать свою оценку случаю, основываясь только на этих источниках. Но, не имея тела, сделать это непросто. Нередко такие обвинения в злоупотреблении служебным положением заканчиваются разбирательствами в суде: это кошмар для всех причастных к делу. Убитые горем родственники не могут смириться с потерей, а над врачами годами висит дамоклов меч правосудия.

В коридоре Института судебной медицины, на маленьком столе, сидя за которым мы обычно после вскрытия документируем информацию, стоит общедоступный компьютер. Немного устаревший громоздкий аппарат с выходом в Интернет. Иногда, когда нечем заняться, ассистенты сидят за ним, читая новости на местных новостных порталах или на сайте берлинской полиции. Что случилось сегодня? Были ли несчастные случаи, перестрелки, убийства? Кто, возможно, будет в ближайшее время лежать на наших столах?

Как-то утром в пятницу коллеги наткнулись на сообщение о новом преступлении, о котором мы еще ничего не знали:

«Сегодня около 9 часов утра полиция и служба спасения прибыли на Эльзэссер-штрассе. В одном из дворов на земле лежал тяжело раненный мужчина. Насколько нам известно, 25-летний парень выбросился из окна квартиры на третьем этаже. Во время осмотра квартиры сотрудники полиции обнаружили в ней мертвую 24-летнюю женщину, заколотую ножом. […] Пострадавший подозревается в убийстве женщины».

Предположительно, тяжкое преступление с трупом и тяжелораненым прямо за углом — и никто нас не вызывает? Мы кидаемся к телефону. Звоним в уполномоченный отдел по расследованию убийств: «Мы вам нужны?» — «Нет, все под контролем, тут все ясно, вам не обязательно приезжать, — отвечают нам в Управлении. — Мы сами привезем вам тело».

Обычно я предпочитаю лично осматривать места преступлений. Это помогает мне сопоставить травмы и следы на теле умершего с теми вещами или предметами обстановки, которые есть на месте. Так я выясняю, например, были ли поблизости какие-то острые углы, о которые могла удариться жертва, были ли какие-либо возможные виды оружия, в каком именно направлении брызнула кровь. Эту информацию можно получить и из фотографий, сделанных полицией, но, когда есть возможность, я предпочитаю составлять собственное впечатление. В этом случае такой возможности не было. Иногда полиция сама решает, что нам не нужно приезжать, если факты и ход событий кажутся им очевидными.

Спустя некоторое время труп Юлии Ц. доставляют в институт на серо-синем катафалке с надписью «Судебная медицина» и заносят его внутрь, минуя специально отведенное полуподвальное помещение. Тело лежит на носилках, упакованное в непрозрачный белый пластиковый мешок, с розовой этикеткой на молнии и надписью на пакете, сделанной черным фломастером: «Управление уголовной полиции, срочное вскрытие! Масса тела 63 кг (с одеждой)».

Что случилось с этой молодой женщиной за несколько минут до смерти? Как именно все произошло? Предполагаемого преступника допросить не удалось, после падения из окна его увезли в больницу, где срочно прооперировали. Теперь только тело этой 24-летней девушки могло ответить на неотложные вопросы следователей. Поэтому при срочном вскрытии всегда присутствует несколько человек, помимо судмедэкспертов и ассистентов, — дежурный прокурор, следователи, техники-криминалисты и фотограф из Государственного управления криминальной полиции. В таких случаях полиция наблюдает за нашей работой вживую.

Зрелище было ужасным:

«На столе находится лежащее на спине тело молодой женщины. К трупу приложено разорванное ожерелье из текстильного материала. Тело одето следующим образом: черные облегающие лосины из ткани, надеты обычным образом, не приспущены, верхняя их часть пропитана кровью. На верхнюю часть тела обычным образом надет предмет одежды из хлопка серого цвета, две верхние пуговицы расстегнуты. Одежда пропитана кровью, особенно на шее, на руках и на спине».

Это всегда нелегко, когда на столе перед тобой лежит молодой человек. Конечно, боль родителей от такой утраты измерить невозможно. Самое ужасное — это вскрывать детей. Я никогда особо не любил этого делать, но теперь, когда я стал отцом, это дается особенно трудно. В институте мы стараемся, чтобы те наши коллеги, которые стали родителями недавно, как можно реже сталкивались с такими случаями, если только сами медики по каким-то причинам не проявляют инициативу. Ведь вечером, уходя с работы, ты обязательно понесешь впечатление сегодняшнего дня к себе домой.

Перед тем как раздеть и обмыть труп Юлии Ц., мы тщательно измеряем и осматриваем все отверстия («дефекты ткани») на ее одежде, которые, очевидно, появились в результате многочисленных ножевых ранений. Для нас важна каждая деталь, это может сильно помочь нам реконструировать ход борьбы и момент самого убийства. Когда труп оказывается перед нами без одежды, становится ясно, как именно девушка была убита. Преступник буквально не оставил на теле Юлии живого места.

В первую очередь мы фиксируем раны на руках, кистях и стопах:

«Многочисленные массивные, местами глубокие, активные и пассивные защитные травмы, глубокие на предплечьях и кистях рук с ампутацией трех пальцев (указательный и безымянный пальцы на правой руке, большой — на левой) и полным перерезанием левой пульсовой артерии. В правой локтевой кости застрял обломок кончика ножа. Порез на втором пальце левой ноги».

Также фиксируем глубокий разрез в брюшной стенке длиной в семь сантиметров. Петли тонкого кишечника выпирают из брюшной полости, толстая кишка разорвана. Но самая массивная травма, от которой в итоге и скончалась Юлия, находится на шее:

«Полное поперечное рассечение передней и боковой части шеи между правым сосцевидным отростком и основанием левого уха с заостренными краями раны. Полное поперечное рассечение передних и боковых мышц шеи, обеих сонных артерий чуть выше разветвления, всех венозных сосудов передней части шеи, щитовидной железы, трахеи и пищевода. Двойное поперечное мощное рассечение скелета гортани, двойные поперечные насечки на передней поверхности четвертого шейного позвонка с двумя отломками лезвия ножа».

Эту молодую женщину почти что обезглавили. И не одним движением, а в несколько приемов. Острые края раны и разрыв мышц и кровеносных сосудов, идущие под разными углами, явно свидетельствуют об этом. Обезумев, преступник, должно быть, пытался отрезать жертве голову. О том, что Юлия была жива в этот момент, можно судить не только по пятнам крови, похожим на брызги, которые видно на фотографиях с места преступления. У мертвого человека кровь из раны не идет, потому что для этого требуется сердцебиение и кровообращение. Чрезмерно раздутые («как воздушный шар») легкие девушки также полны крови — она обнаруживается не только в дыхательных путях, но и в самой легочной ткани. Должно быть, умирая, Юлия вдыхала ее непосредственно из смертельной раны на шее.

Кто это сделал?

Как вообще можно сделать такое с другим человеком? И зачем?

Через неделю я стою у кровати преступника. На первый взгляд, совершенно нормальный молодой человек, среднего роста, с короткими рыжими волосами — кажется, цвет и длина волос совпадают по цвету и длине с тем единственным волосом, который мы обнаружили во время вскрытия под ногтем ампутированной дистальной фаланги Юлии. Лукас Р., так зовут парня, без сознания, он находится на искусственной вентиляции легких, в его теле — металлические пластины и винты, лицо опухшее. Я удивлен, что он смог выжить после падения с третьего этажа в маленький заасфальтированный дворик, наводненный велосипедами и мусорными баками. Врачи ввели его в искусственную кому после экстренной операции, в ходе которой были устранены многочисленные переломы костей, но, прежде всего, остановлено внутреннее кровотечение. Вероятно, выздоровеет он не скоро, и поговорить с ним будет возможно только через несколько месяцев.

Достаточно времени, чтобы специалисты по расследованию убийств пролили свет на этот чудовищный и странный поступок. Моя задача в отделении интенсивной терапии носит чисто описательный характер: я не могу оценить психическое состояние этого молодого человека (это сделает позже психиатр), а только фиксирую и проверяю, все ли его травмы вызваны падением из окна или какие-то из них он получил во время нападения на Юлию. Возможно, это она напала на него или ранила его в агонии.

И действительно, я обнаруживаю на его руках несколько небольших, покрытых струпьями, ран: «Поверхностные порезы, которые, судя по степени заживления, могут быть легко связаны с рассматриваемым преступлением, например, при активном нанесении ударов рука могла соскользнуть на лезвие ножа», — диктую я. Преступник, очевидно, наносил удары с такой силой — словно он был не в себе, — что несколько раз сам порезался. С другой стороны, у Лукаса Р. отсутствуют типичные защитные травмы, т. е. Юлия Ц. не нападала на него с оружием.

Но что это значит? Это ссора двух влюбленных? Или спор между соседями по общежитию? Почему этот спор так обострился? Полиция немедленно приступает к расследованию и начинает изучать окружение Лукаса. Так, довольно быстро выясняется, что 25-летний мужчина уже много лет страдает шизофренией, которую он до сих пор довольно успешно скрывал и серьезность которой не осознал до конца. По-видимому, он почти не наблюдался у врачей и не принимал лекарств, по крайней мере, регулярно. Вместо этого с детства он много курил травку, что, конечно, является не самой лучшей идеей при шизофрении. Несколько лет назад он обращался за психологической помощью по поводу жестокого обращения и пережитого насилия в детстве, но терапия, вероятно, мало ему помогла. Во время гражданской службы молодой человек обратился к психиатру. Лукас постоянно думал, что за ним следят. Мания преследования настолько усилилась, что парня пришлось временно госпитализировать. Тем не менее ему удавалось как-то жить самостоятельно и почти без сложностей. В последнее время он изучал математику, снимал квартиру в новом общежитии, у него даже появилась девушка. Когда ему становилось не по себе в шумном Берлине, он уезжал к дяде в Саксонию-Ангальт. Лукаса, должно быть, сильно раздражал непривычный для него распорядок дня в общежитии со всеми его условиями и правилами — тем более что новые жильцы все еще вели масштабные ремонтные работы. Другие студенты рассказывали, что они часто спорили со странным соседом: из-за денег, из-за распределения комнат, а также из-за мытья посуды или выноса мусора. Лукас стал все чаще избегать ночевок в квартире.

В день преступления он тоже приходит домой только под утро. Все еще спят — кроме Юлии, основного арендатора. Между ними быстро завязывается жаркая дискуссия в гостиной. Спустя короткое время соседи по комнате просыпаются от громких криков. Когда один из троих хочет посмотреть, что случилось, Лукас подходит к нему с большим кухонным ножом. Юлия лежит на полу в гостиной, хрипит и истекает кровью. «Не подходи, не подходи!» — в безумии кричит преступник. Сосед по комнате баррикадируется в своей комнате, опасаясь за свою жизнь. Перед этим он бросает в Лукаса кухонную полку.

Можно ли было предугадать, что однажды Лукас совершенно слетит с катушек и убьет человека? Мог ли тогда кто-нибудь — врач, социальная служба, клиника, опекун — осознавать опасность, которую этот молодой человек будет представлять для окружающих?

Ответить на этот вопрос сложно.

Во время обучения профессии судебного врача я в течение шести месяцев был прикреплен к судебному психиатру, внештатному врачу, который осматривает людей с психическими заболеваниями от имени суда. Судебная психиатрия занимается, среди прочего, такими темами, как виновность или степень опасности преступников. Речь идет о том, можно ли вообще судить этих людей, а также как, где и как долго государство должно их содержать. Такие специалисты посещают преступников, которые уже совершили уголовные преступления. Они задают вопросы, стараются получить максимально точное представление о душевном состоянии и условиях жизни осужденных. В основном для осужденных эта процедура является добровольной, они могут вообще не отвечать ни на один вопрос. Однако многие охотно говорят о том, что творится у них в голове.

За те шесть месяцев я вдоволь наслушался историй о пугающих галлюцинациях. Больные шизофренией рассказывали нам, что ночью видят у своих кроватей фигуры, одетые в черное, которые угрожают им пытками, если они не сделают то или это. Еще они описывали туман, который проникает под дверь их комнаты, чтобы лишить их разума и взять под контроль их мысли. Несмотря на всю абсурдность этих рассказов, мы не должны забывать об одном: для этих людей это реальные, пугающие их вещи. Они не могут отличить реальность от бреда. Следует прояснить, что многие люди, страдающие шизофренией, никогда не становятся преступниками, они получают лечение и принимают лекарства, чтобы контролировать свое заболевание.

Некоторые из тех, кого я в то время посетил вместе с судебным психиатром, совершили только незначительные административные правонарушения, они жили дома со своими родителями, или у них был официальный куратор. Другие находились в закрытом психиатрическом учреждении или в СИЗО, поскольку уже совершили ужасные преступления. Эти люди кидались на своих близких с ножами или топорами, нападали на совершенно незнакомых прохожих или причиняли людям другие страдания. В таких случаях перед судом стоит непростая задача — нужно решить, кто из этих преступников представляет угрозу и насколько она велика. Далеко не все люди с шизофреническим расстройством становятся однажды агрессивными, но и не всем удается, в конечном итоге, избежать внимания правосудия.

Поэтому некоторое время назад мы запустили в нашем институте диссертационный проект[11]. Докторант — судебный психиатр, долгое время работающий экспертом, — анализирует убийства, совершенные психически больными преступниками. Я курирую эту работу. Мы хотим выяснить, сколько таких убийств было совершено в Берлине за последние годы, что послужило поводом для совершения этих правонарушений и как именно они произошли. Были жертвы выбраны случайно или это были люди из ближайшего окружения? Как их убили? Было ли убийство совершено неожиданно для окружающих, не было ли у преступника ранее признаков психического расстройства? Или, может, эти больные люди уже вели себя подозрительно, но — по разным причинам — никто не воспринимал их всерьез, и они не получали лечения? Может быть, в том, что курирование и мониторинг таких пациентов были слабыми, виновата нехватка кадров в социальных психиатрических службах?

Докторская диссертация еще не закончена, но первые результаты уже имеются: как и в случае с шизофрениками-самоубийцами, шизофреники-преступники, по-видимому, сильно тяготеют к совершению особенно странных или «зрелищных» преступлений. Вместо трех смертельных ударов в сердце они совершают тридцать. В судебной медицине это называется «чрезмерным убийством»: жертвам наносится гораздо больше ранений, чем «необходимо» для убийства. Такие акты «чрезмерного убийства» обычно совершаются в отношении близких людей или психически больными людьми, как в случае с Лукасом Р. В обоих случаях преступники во время самого преступления буквально слетают с катушек.

В последние годы у Лукаса были некоторые признаки того, что его болезнь прогрессирует, что его мания преследования и агрессивность усиливаются. Но в поле зрения полиции он не попадал — только однажды во время прохождения гражданской службы ему назначили небольшой штраф за домогательства. Со стороны ничто не указывало на то, что парень, по-видимому, был самой настоящей бомбой замедленного действия. Даже если бы непосредственно перед преступлением против Юлии его осмотрел бы специалист, не было никаких гарантий, что психиатр смог бы спрогнозировать исходящую от Лукаса опасность, скорее напротив, специалист счел бы его неопасным.

Спустя некоторое время Лукас Р. наконец вышел из комы. Следователи, расследующие убийство, и психиатр тут же приехали в больницу, чтобы допросить парня и оценить его психическое состояние. Но молодой человек ничего не помнил. Вообще ничего. Можно было бы подумать, что он говорит это специально, но его потеря памяти совершенно не удивила врачей и экспертов: с одной стороны, при параноидно-галлюцинаторной шизофрении пациенты действительно могут не помнить, что произошло с ними во время острого приступа. С другой стороны, несколько недель под наркозом (который является не чем иным, как «искусственной комой») могли стать причиной серьезных пробелов в памяти. У Лукаса также была диагностирована тяжелая форма так называемого «синдрома пассажа». В результате все, что было связано с моментом преступления, стерлось из его памяти.

Мне сложно проявить сострадание к этому молодому человеку — перед глазами все еще стоит истерзанный труп девушки. Но я представляю себе, насколько это ужасно: ты просыпаешься в больнице с адской болью во всем теле, а у твоей кровати стоит полицейский и описывает подробности зверского убийства, которое, несомненно, было совершено тобой, но о котором ты ничего не помнишь.

Поскольку психически больных преступников в Германии, как правило, не приговаривают к тюремному заключению, всем нам было ясно, что прокуратура откроет так называемое «обеспечительное производство». Лукас Р., по всей вероятности, на очень долгое время будет помещен в специальное учреждение, где содержатся и проходят лечение душевнобольные преступники. Это закрытое психиатрическое учреждение, охраняемое как тюрьма. Не путать с превентивным заключением: в превентивном заключении находятся люди, отбывшие тюремный срок, но продолжающие представлять опасность для окружающих. Они не являются психически больными в клиническом смысле, они «просто» все еще опасны. В случае «обеспечительного производства» в соответствии со статьей 63 Уголовного кодекса («Помещение в психиатрическую больницу») адвокат преступника обычно не пытается добиться смягчения приговора или, тем более, оправдания. Тем не менее на процесс приходят все свидетели и эксперты и дают показания. Суду нужно точно установить, действительно ли преступление было совершено в состоянии недееспособности.

Несколько месяцев спустя начинается судебный процесс над Лукасом Р. Он к этому моменту достаточно окреп физически. По нему видно, что парень до сих пор глубоко потрясен тем, что сделал. На суд пришло много друзей погибшей, в зале было полно молодежи. Поскольку судебное решение в Германии выносится «от имени народа», такие процессы всегда являются публичными, — если только особые обстоятельства, такие, например, бывают в случае преступлений на сексуальной почве или когда обвиняемые являются несовершеннолетними, не требуют проведения слушания за закрытыми дверями. (Но даже в этих случаях «народ» затем участвует в процессе принятия решений через народных заседателей.)

Как всегда, все фигуранты расследования лично присутствуют в суде: сотрудники полиции, свидетели, врачи. Со времен нацистской диктатуры в Федеративной Республике Германии это требование закона. В уголовном судопроизводстве применяется принцип устности. После Второй мировой войны обвиняемого запрещено судить повторно только на основании материалов дела — что было в порядке вещей в несправедливой системе нацистского правосудия.

Нахождение в Уголовном суде Моабита на Турмштрассе, 91 вызывает священный трепет. Все, начиная с великолепной архитектуры в вильгельминском стиле в фойе, создает особую атмосферу судебного процесса. Прусская эстетика XIX века царит и в зале судебных заседаний: судебная коллегия, которая в случае слушания уголовного дела состоит из трех профессиональных судей, двух судебных заседателей и иногда запасных судей и судебных заседателей для крупных судебных разбирательств, восседает на возвышении за гигантским темным столом, слева от которого находится судебный секретарь. Слева впереди, естественно, ниже, сидят подсудимые, справа — истцы и эксперты. По правую сторону, на одном уровне с судьями, находится место представителей прокуратуры. В такой обстановке все присутствующие в полной мере ощущают верховенство государственной власти. Вокруг — величественно высокие потолки, стены, обшитые темным деревом, толстые решетки на метровых окнах. Чтобы быть услышанным, всегда нужно говорить громко, потому что, к сожалению, акустика здесь очень плохая.

Так как я лично не был на месте преступления, в этот раз мне приходится комментировать свои выводы только на основе фотографий со вскрытия. Я должен подобрать понятные, простые слова, чтобы даже непрофессионалы поняли каждую деталь. Если в протоколе вскрытия говорится «аспирация крови», я объясню, что это значит.

— Юлия Ц. вдохнула собственную кровь.

— Откуда взялась кровь?

— Из массивных порезов на шее.

— Как она получила эти травмы?

— Ножом с лезвием длиной в 17 сантиметров.

— Сколько времени нужно, чтобы таким ножом полностью перерезать шею?

— Несколько минут.

Еще я объясняю сухую фразу из нашего протокола вскрытия: «Ввиду большого количества защитных травм […] следует предположить, что умершая оказывала отчаянное сопротивление». Я говорю о трех ампутированных фалангах пальцев, которые свидетельствуют о том, что она несколько раз пыталась схватиться за лезвие ножа преступника в попытке спастись. Я упоминаю и об отломанных кончиках ножей, которые застряли в ее руке и шейном позвонке, и о разорванном кишечнике, о защитных травмах на пальцах ног, которые указывают на то, что она, должно быть, пыталась сопротивляться уже из положения лежа, когда билась в агонии.

Моя речь длится около сорока пяти минут. В зале тихо, все сосредоточенно слушают. Меня слушают не только судьи, адвокаты, прокурор и посетители, но и истцы. Но об этом я сейчас не думаю. Я сосредоточен на деле, на описании трупа. Я скрупулезно выдаю информацию по каждой детали, я не скрываю ничего.

Слайд-шоу в зале не демонстрируется, для собравшейся аудитории это было бы шокирующим зрелищем. Следственный комитет поместил фотографии места преступления и вскрытия в отдельную папку. Кроме того, я подготовил многостраничный отчет со снимками с КТ. Я выхожу вперед и с помощью фотографий описываю ход событий. Прокуроры и адвокаты тоже подходят к судейскому столу. Наше обсуждение, безусловно, слышно в первых рядах.

Суд отпускает меня примерно через час.

Назначен короткий перерыв для всех.

— Извините, у меня еще один вопрос.

Я собрал свои документы и уже выхожу на улицу, когда в коридоре перед залом суда ко мне внезапно подходит пожилой мужчина. Он не представляется, просто смотрит на меня серьезно и грустно. Я обращаюсь к нему: «Слушаю вас». — «Это была быстрая смерть?» — спрашивает он меня. «Ее отец», — мелькнуло у меня в голове.

Могу себе представить, какое впечатление сложилось у моего читателя после прочтения этой книги. На самом деле не все истории такие пугающие, как дело об убитой студентке, не все такие бесчеловечные, как случай с забитым до смерти мужчиной на балконе, не все такие страшные, как рассказ о сгоревшей на лестничной клетке женщине.

Иногда у нас бывают и действительно забавные случаи. Один из моих любимых в прошлом году — лучшее вскрытие 2020 года! — это труп одного старика. Человеку было 92 года, при жизни он был доктором наук и оставил после себя пятерых потомков. Неплохие достижения. Даже умер он, по словам родственников, во время своего любимого занятия — лежа на террасе на солнышке.

Случилось все буквально так: старик просто мирно заснул навсегда, загорая. На его поиски ушло три дня. Летняя жара и солнечные лучи к тому моменту уже «поработали» над телом. Как всегда, при неясных обстоятельствах смерти приехала полиция. Были допрошены дети погибшего, которые наперебой стали рассказывать, что их образованный отец никогда не ел фруктов и овощей. Тем не менее он дожил до 92 лет и имел при этом довольно хорошее здоровье, а накануне быстро и без мучений скончался в своем любимом кресле. Весьма жизнеутверждающая история, не так ли?!

Когда я около 15 лет назад защитил докторскую диссертацию, мой научный руководитель, известный, уважаемый профессор из Гамбурга, спросил меня, каковы мои планы на будущее. «Я подумываю о том, чтобы серьезно заняться судебной медициной», — ответил я. Но поскольку судмедэкспертам иногда приходится выявлять медицинские ошибки, то есть в определенной степени контролировать работу других медиков, некоторые специалисты в нашей отрасли считают нас стукачами.

Кроме того, с утра до вечера одни трупы? Никогда не испытать удовольствия от спасения и исцеления человека? Учитывая все это, я подумал, что профессор одарит меня за мой честный ответ уничижительным взглядом. Но, к моему удивлению, он ответил: «Хорошее решение, герр Бушманн. Так и делайте. Судебная медицина не позволяет взгляду замылиться».

Тогда я не понял, что он имел в виду. И только сегодня понимаю. Работа с мертвыми на самом деле изменила мой взгляд на жизнь в лучшую сторону — я ценю каждый день, ценю то счастье, которое у меня есть в личной и профессиональной жизни, ценю те обстоятельства, в которых мне позволено жить. Я не потерял чувство юмора и, тем более, не потерял интерес к жизни. Кроме того, годы практики в анатомическом кабинете обостряют внимание к человеческому телу, к возможным причинам смерти человека и событиям, с ними связанным, поэтому с медицинской точки зрения это отнюдь не скучная работа. Осмотр места преступления, наши выступления в суде, общение с потерпевшими, преступниками и родственниками составляют нашу ежедневную работу. Врачи же часто специализируются на лечении одного конкретного органа или болезни, в отличие от нас, судебных медиков. Мы видим «общую картину», все сопутствующие социальные, правовые и политические аспекты. Всегда ли нам нравится то, что мы видим, — это уже другой вопрос.

К тому же то, что раньше казалось «экзотикой» в плане карьеры, теперь стало вполне нормальным. Сегодня в судебной медицине больше нет проблем с привлечением молодых специалистов, даже наоборот. Год за годом студенты буквально атакуют нас. На стажировку в Шарите, обязательную во время учебы, сейчас очередь на несколько лет вперед. Большой популярностью теперь пользуется профессия ассистента патологоанатома. В прошлом, насколько я помню, ее выбирали довольно резкие и неразговорчивые типы, которые помогали судебно-медицинским экспертам вскрывать, исследовать и зашивать трупы, и часто они делали это без перчаток. Сегодня патанатомию все чаще выбирают молодые девушки. Я считаю, что это здорово, и поддерживаю эту тенденцию везде, где могу. В медицине, как и во многих других отраслях, мужчины задают тон уже достаточно долго!

Имеются научные исследования относительно того, откуда у человека возникает повышенный интерес к трупам и вскрытиям, — это так называемый эффект CSI[12]. Во всем мире люди смотрят сериалы, где главными героями выступают опытный следователь или всезнающий судмедэксперт. Жанр «настоящего преступления» тоже процветает, как на телевидении, так и в книгах или журналах. (Эта книга, безусловно, также является частью данного тренда.) Очевидно, читатели и зрители любят, когда их немного пугают, они с отвращением и страхом наблюдают за происходящим с безопасного расстояния. И многим молодым людям становится настолько интересно, что они принимают решение работать в области судебной медицины. К счастью, имидж судебного врача в глазах публики постепенно меняется. Как я уже говорил, мы не какие-то чудаковатые «дети подземелья» — мы работаем в дружных коллективах и всегда рады общению.

Однако многие из тех ярких случаев и кровожадных выдумок, что распространяются в СМИ, имеют мало общего с повседневной работой судебного врача. Мы в первую очередь профессионалы в области медицины, а не полицейские, юристы, следователи или частные детективы. Почти треть вскрываемых нами тел имеют следы гниения. Нередко мы вскрываем тела людей, которые умерли в одиночестве в своих домах. Пока я пишу эти строки, по моим оценкам, за дверями берлинских квартир находится не менее 50 умерших в одиночестве человек. По всей Германии их, должно быть, несколько сотен.

Еще одна большая группа случаев, с которыми мы имеем дело каждый день, — это самоубийства. Я писал о них в главе 6. Вскрытие тел умерших в больницах, причина смерти которых не установлена, — также наша работа. И не стоит забывать о многочисленных жертвах аварий на дорогах, число которых в Германии по-прежнему составляет несколько тысяч в год. По правде говоря, убийства — это скорее исключительные случаи в нашей профессии, и ни в коем случае не правило.

В этой книге я хотел бы развеять еще одно распространенное заблуждение: судебная медицина — это довольно древнее и стабильное «ремесло». Мы редко используем для вскрытия все эти дурацкие высокотехнологичные методы (в отличие от того, что показывают по телевидению). Правила внешнего и внутреннего патологоанатомического исследования тела практически не менялись с XIX века, последнее важное изменение было внесено Рудольфом Вирховом. Для вскрытия нам нужны пинцеты, скальпели, микроскопы, не более того. Только токсикология и исследования ДНК стали настоящим прорывом в нашей области. Сегодня стало возможным обнаруживать яды в почве вокруг могилы, даже если труп уже полностью разложился.

Однако в остальном наша работа состоит из того, чтобы внимательно смотреть, нюхать, осязать и записывать. Наша профессия возникла в те времена, когда еще не было фотографии, поэтому мы и по сей день пытаемся рисовать «картины» с помощью записей. Мы максимально точно описываем то, что обнаруживаем во время осмотра и вскрытия. В предыдущих главах я дал небольшое представление о том, как именно выглядят наши отчеты. На самом деле, я думаю, наш профессиональный язык довольно понятен. Заимствованных слов — ограниченное количество, предложения — удобной для восприятия длины. Мы, конечно, пишем так специально, потому что наши отчеты о вскрытии в основном читают специалисты совсем в других областях: прокуроры, адвокаты, судьи. А иногда и родственники потерпевших. Все они должны понимать, какие важные вещи мы хотим до них донести. Что касается самого процесса вскрытия, то наши движения настолько уже заучены, что иногда мне кажется, что я смогу делать свою работу даже во сне. Вот почему я иногда в шутку говорю своим ученикам: «Дрессированная обезьяна тоже могла бы провести вскрытие. Но вот чего обезьяна не умеет делать, так это интерпретировать результаты. Для этого нужен опыт, наблюдательность и умение оценивать увиденное». Часто к нашей цели нас приводит умение сочетать свое знание и те выводы, которые мы делаем, руководствуясь здравым смыслом. И что самое приятное: со временем специалист становится в этом только искушеннее. За последние несколько лет я провел более 2000 вскрытий в Берлине и накопил богатый опыт.

У нас, у врачей, есть старый дурацкий анекдот. Он звучит так: «Хирург все умеет, но ничего не знает. Терапевт все знает, но ничего не умеет. Судмедэксперт все знает и все умеет, но уже поздно».

Между тем это совсем не так! Потому что то, что мы делаем, помогает не только узнать все о причинах смерти. Наша работа приносит пользу живым. Главной целью большей части наших исследований становится информация о том, как можно спасти пациента. Например, те знания, которые мы получаем во время вскрытия, мы передаем коллегам из других областей медицины. Лично я в течение многих лет инициировал кампанию по улучшению качества лечения тяжело раненных людей, пострадавших вследствие ДТП. Это напрямую связано с моей трудовой деятельностью и многолетней работой в службе спасения. Так, совместно с берлинскими врачами разных специализаций мы поддержали инициативу по созданию уникальной системы управления качеством медицины. Цель инициативы состоит в том, чтобы повысить шансы на выживание тяжелораненых по пути в больницу путем совместного поиска новых методов лечения и критического анализа действующих протоколов для спасателей, — и все это, опираясь на результаты вскрытий. Например, как правильно действовать, если человек получил удар ножом в грудь? Какое оборудование следует использовать, если у пациента нестабильная травма таза? Что следует делать при подозрении на расслоение аорты? Такой междисциплинарный обмен в столице работает очень хорошо. Но я считаю, что наш опыт следует распространить по всей Германии и дальше по всему миру.

Совершенно новые медицинские проблемы поставил перед нами 2020 год. Вопросы, которые потребовали принятия новых решений или пересмотра уже существующих правил, коснулись и судебных медиков. Так, спустя несколько месяцев после изоляции мы вскрывали трупы людей, которые долгое время лежали незамеченными в своих домах. Почему умершие люди не обратились к врачу или в больницу вовремя? Опасались ли они пандемии? И если это так, то как можно предотвратить подобное в случае следующей пандемии? На эти вопросы нет однозначных ответов до сих пор, но научные исследования уже начались. Судебные врачи, конечно, тоже принимают в них участие.

А сейчас, пользуясь случаем, я хочу поблагодарить всех моих замечательных коллег за потрясающие, поучительные и интересные 13 лет в Берлине. Что принесет 2021 год — может быть, я расскажу вам об этом в следующей книге. А пока — оставайтесь здоровыми и берегите себя и близких!

Прежде всего я хотел бы поблагодарить мою жену — за ее любовь, терпение и внимание к работе судебного медика. Она всегда разделяла со мной все трудности, связанные с моей профессией, даже когда мне приходилось вставать с постели посреди ночи и мчаться на место преступления. А это случалось довольно часто. Спасибо, К., ты лучшая!

Я также хотел бы выразить благодарность моему соавтору Астрид Гербольд, которая не побоялась пережить со мной это книжное приключение, которое длилось несколько месяцев. В наших долгих беседах она задавала мне правильные вопросы и таким образом дополняла рассказанные мною истории. Я также благодарю издательство UllsteinVerlag, а именно Ханне Фиц, за поддержку и скрупулезную вычитку.

Помимо моих коллег из Института судебной медицины Берлинского госпиталя Шарите, которым я уже говорил «спасибо», хочу высказать также слова благодарности и признания всем коллегам из полиции, пожарной команды и службы спасения, которые были причастны к случаям, описанным в этой книге. Без этих людей наша жизнь не была бы такой безопасной.

«Моабит» — бывшая берлинская тюрьма, построена в 1888 году, одна из известнейших в мире, находится в центре Берлина. С 2001 года входит в состав округа Митте. В прошлом здесь применялись пытки заключенных, условия содержания в тюрьме были невыносимыми. В настоящее время немецкий «Моабит» — учреждение предварительного заключения для лиц мужского пола, достигших 21 года и старше, в которое водворяют по решению суда. — Примеч. перевод.

Гражданская служба — альтернативная служба для военнообязанных, отказывающихся от военной службы, наиболее часто используемое выражение в Германии для обозначения альтернативной службы. — Примеч. перевод.

«Семестры ожидания» — это время между окончанием школы и зачислением в вуз. Оно начисляется автоматически и независимо от рода деятельности в прошедшие годы. Достаточное количество семестров ожидания позволяет абитуриенту с низким школьным баллом быть зачисленным на факультет с ограниченным количеством мест, т. е. туда, где есть конкурс. — Примеч. перевод.

Golembiewski, M. (2020): Todesfälle durch scharfe Gewalt in Berlin 2005–2015. Diss. med., Berlin.

Unger, M. (2013): Sexuell motivierte Tötungsdelikte in Berlin 1990–2010. Diss. med., Berlin.

Methling, M.; Krumbiegel, F.; Hastedt, M.; Buschmann, C.; Tsokos, M. (2016): Abnormal hohe Blutalkoholkonzentrationen bei letaler Speisebreiaspiration infolge einer Mischintoxikation mit Cocain und Alkohol — eine Kasuistik. In: Blutalkohol 53 (6): S. 415–26.

Buschmann, C.; Tsokos, M. (2020): Der Corona-Suizid — ein neues Suizidmotiv im Rahmen der Corona-Pandemie in Deutschland 2020. In: ArchKriminol 245 (5–6): S. 143–154.

Клас Бушманн так в шутку называет свою «Тойоту», отсылая нас к прозвищу известного немецкого летчика, Манфреда фон Рихтгофена, который покрасил фюзеляж своего самолета в ярко-красный цвет. — Примеч. ред.

Название трассы в Берлине. — Примеч. перевод.

Трубка для введения в полости организма. — Примеч. ред.

Reimann, S.: Tötungsdelikte durch psychisch kranke Straftäter in Berlin von 2005–2015. Diss. med. (laufend), Berlin.

Интерес к криминалистике, вызванный просмотром американского телесериала CSI: Crime Scene Investigation — Примеч. ред.