ВЛАДИМИР КАРПОВ

ВЕСЕННИЕ ЛИВНИ

Роман

Книга первая

ДЫХАНИЕ ВЕТРА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Зной был лесной — с тенью, с запахом прелой земли, живицы и нагретой листвы. Зеленая благодать вокруг лениво замерла. Только порой неожиданно прорывалось дыхание недалекой воды. Оно приносило свежесть и свои запахи мокрого песка, водорослей.

— Ты помнишь, Веруся, Одессу? Люсдорф? — исподволь начал Сосновский и шевельнулся в качалке. Но было хорошо, и он остался полулежать.

— А что? — отозвалась Вера, до которой смутно доходило, о чем спрашивает муж.

Она стояла возле куста можжевельника, нервно обрывала с него иглы и смотрела на дорогу. В белой шифоновой кофточке и яркой, сшитой для дачи, ситцевой синей юбке с большими красными тюльпанами, Вера выглядела молодой, стройной, даже путь незнакомой.

Это тронуло Сосновского. Он улыбнулся сам себе и нехотя, преодолевая вялость, поднялся.

— Я о Люсдорфе,— повторил он, подходя к жене,— Помнишь, за виноградниками — обрыв, песчаная отмель и море. А с другой стороны такая же неоглядная степь. Море и степь!

— Ну и что? — опять спросила она, беря в зубы иголку можжевельника.

— Помнишь, как перемешивались там запахи — соленое дыхание моря и сухой аромат степи?

— Не понимаю, при чем это сейчас.

— У нас здесь то же самое. Только и отдыхаешь тут… Да не волнуйся, пожалуйста. Клянусь, все обойдется.

— Как ты можешь быть спокойным и думать о другом?!

Однако Сосновский обнял ее, и они вышли на дорогу. Прислушиваясь, постояли немного и молча побрели к просвету между деревьями.

На песчаном берегу снова остановились.

— Нам здорово повезло,— заговорил Сосновский, по-прежнему стараясь отвлечь жену от тревожных дум.— А я-то ведь завидовал другим…

Хотя дачу строили два года, с большими хлопотами, увлечение ею у Сосновского не остывало. Просыпаясь ночами, он до сих пор перебирал в памяти, как ездил сюда и подгонял строителей, как сам помогал копать траншеи для водопровода и несколько раз обращался в стройтрест, чтобы прислали побольше рабочих. Недавно же его и Веру захватила идея — пристроить веранду. Нужно было решить, какую, раздобыть материал, найти плотников. Дачные заботы нравились Вере. Она поощряла энтузиазм и увлеченность мужа и сдерживала лишь в одном — рассчитываясь за что-нибудь, Сосиовский обычно смущался и переплачивал.

— А знаешь что, веранду мы застеклим разноцветными стеклами,— сказал он и начал фантазировать, что еще сделает на даче и вокруг нее.

Предчувствуя недоброе, Вера с досадой слушала мужа и тоскливо глядела на бескрайную водную гладь. «А что, если беда?» — не выходило у нее из головы, и беззаботность мужа, наивное старание отвлечь ее только сердили.

Море лежало ленивое, спокойное. Холмистый противоположный берег синел в слюдянистой, как марево, дымке. Кое-где зеленели небольшие островки: вода лишь через год должна будет покрыть их.

Неожиданно Вера увидела чайку. Как над настоящим морем, птица летела плавно и зорко всматривалась в воду.

— Откуда тут взялись чайки? — удивилась Вера, принимая это за добрую примету.

В этот момент до них донеслось яростное стрекотание мотоцикла, который, очевидно, с ходу преодолевал крутой песчаный взгорок. Вера нетерпеливо освободилась из объятий мужа и побежала назад, на дорогу.

Вел мотоцикл Тимох, а сын сидел сзади. Плечи у него были опущены, голова потуплена. Вера безошибочно угадала — случилась беда и, чувствуя, как убывают силы, едва подняла руку.

Растопырив ноги, Тимох остановил мотоцикл.

— Ну как, Юрок? Плохо? — выдохнула Вера,

Юрий, понурившись, стал неловко слезать с мотоцикла, зацепился за крыло штаниной, рванул ее. Курносое, с широко посаженными глазами лицо стало враждебным.

Вера знала, что теперь он не скажет ни слова, но молчать не могла.

— А Рая Димина в списках? — спросила она у Тимоха.

— Рая, вообще, после первой тройки забрала документы и, похоже, сдавала с другим потоком в медицинский.

— Бедная девочка! А Севка?

— Кашин? Его зачислили… И меня тоже,— просто ответил Тимох, догадываясь, о чем еще хотелось узнать Вере Антоновне.

— Это совсем интересно!.. У вас же с Юриком было одинаковое количество баллов…. Да выключи ты мотор!

Тимох пожал плечами.

— Он работал каменщиком, мам! У него стаж. Он сирота! — с вызовом крикнул Юрий. — А мне, если так, не очень-то нужно.

Подошел Сосновский.

— Ты слышишь? — презрительно сказала Вера.— Поздравляю! Мой сын виноват в том, что мы еще не на кладбище.

Ей стало до боли обидно. Но на кого было обижаться? На кого обрушить свое возмущение? Эти вопросы ставили ее в тупик, и потому выходило, что виноватыми были все и всё, но только, конечно, не сын — такой несчастный сейчас. Она позволила пригласить Тимоха на дачу, чтобы Юрию было охотнее готовиться к экзаменам. Позволила и радовалась: Тимох оказался самостоятельным, скромным. Но поступил не Юрий, а он, и это подливало масла в огонь.

— Подожди, Веруся! — попросил Сосновский.

— Чего подождать? — окончательно вышла она из себя.— Ты же все равно не рабочий, хотя на твоих плечах целый завод!

— Я, Юра, поеду,— сказал Тимох.

— Тогда и я с тобой.

Тимох неопределенно шевельнул бровью, исподлобья глянул на Веру Антоновну.

— Вы не думайте, я отлично знал, что мне не стоит ехать сюда. Но пустить Юру одного не решился. Он там невесть что плел…

— Тима! — угрожающе предупредил Юрий.

Испуганно всхлипнув, Вера кинулась к сыну, запричитала. Но тот не дал себя обнять, отмахнулся и побрел к даче. Ведя мотоцикл, следом за ним двинулся и Тимох. Из калитки им навстречу выбежали Леночка с Соней. Соня первая подбежала к Тимоху и, схватившись за руль, нажала на сигнал. По лесу разнесся хриплый, тревожный гудок.

Вера вздрогнула.

— Нужно ехать, Макс! Сейчас же!..— спохватилась она и, видя, что муж медлит, рванулась к нему.

Ей хорошо была знакома эта его медлительность, за которой таилось желание оттянуть решение, пряталась надежда, что и так, само собой, все образуется. Но годы совместной жизни уже научили Веру разбивать подобные предательские надежды и нерешительность. Нужно только вывести мужа из равновесия, рассердить, пусть почувствует, что иного выхода нет. И Вера взмолилась:

— Чего ты молчишь? Ну, Макс, милый! Неужели тебе безразлично, потому что Юрий не родной?! Ты же был у них, в институте, консультантом по дипломному проектированию. Их студенты проходят у вас практику. Неужели ты недостоин и не имеешь права? Или Юрий такой неспособный?.. Посмотри, что делают другие. Ведь Севка Кашин, хотя мать всех учителей в гости перетаскала, на одних тройках в школе тянул. Но зато Никита Никитич, я знаю, не раз побывал, где нужно, не раз напомнил, что завод подарил институту грузовик. И вот — пожалуйста… Я умоляю тебя!..

Дорога здесь была малоезженая, почти без колеи. Там, где стояли Вера и Сосновский, муравьи проложили через дорогу свою тропу. Рыжие, крупные, они хлопотливо сновали по ней взад-вперед, обгоняли друг друга, сталкивались. Сосиовский смотрел на их суету и думал, как же ему все-таки быть.

Его всегда удивляла в женщинах настойчивость и, особенно, их материнская сила.

Как-то Сосновский ехал в купе с женщиной, целые сутки ни на минуту не спустившей с рук болезненного, капризного сына. Ребенок без конца хныкал, брыкался, а она то уговаривала, то баюкала его, то давала сладости. Женщина жила только им, глухая ко всему окружающему, полная ровного внимания и любви. Нет, удивляло, конечно, не то, что она любила свое капризное дитя. Поражала ее неутомимость. Как она выносила и сносила это? Откуда брала силы, волю?

Эту же настойчивую терпеливость Сосновский видел и у жены. Ко многому равнодушная, изнеженная, она была одержимой, когда дело касалось детей или ее самой. Леночка и Соня — близнецы — росли не ахти здоровыми. И когда болели, Вера, худея на глазах, ни на шаг не отходила от них. С упорной, методической настойчивостью, от которой другая давно бы изнемогла, она, скажем, тысячу раз повторяла, чтобы дочки не сутулились, не морщили лобиков, пока не добивалась своего. И хотя Соня с Леночкой ничем особенным не выделялись, Сосновский верил: они будут красивыми и ловкими, будут, не имея музыкального слуха, прилично играть на рояле, даже петь. Порукой всему — жуткое терпение и настойчивость Веры.

И еще. Ее ровесницы — например, Кашина — давно обабились, расплылись, словно были из теста. А у Веры стройная фигура, молодая походка, по-девичьи вскинутая голова и почти без морщин лицо. Глядя на жену, Сосновский убеждался в невероятном: женщина, если только сильно захочет, наперекор всему может заставить себя быть здоровой, красивой, может сделать такими и других.

И это невольно рождало уважение к Вере, заставляло слушаться ее и многое прощать.

Познакомились они на Рижском взморье. И первое, что поразило Сосновского в будущей жене, было ее настойчивое упорство. Ежедневно, в одно и то же время, ее можно было видеть в модном полосатом купальнике на пляже, Стройная, высокая, она привлекала внимание, знала это, но держалась, словно была одна. Чтобы загореть красиво и ровно, она часами простаивала, окаменев в самой неудобной позе.

Дни стояли на редкость погожие. Море лежало радостное, голубое, с ласковым шепотом набегая на берег. На небе, вдалеке, росли влажные кучевые облака, поднимавшиеся не из-за горизонта, как обычно, а будто выплывавшие из небесной глубины. Море бороздили рыбацкие шхуны, баркасы. Вокруг них мотыльками кружились чайки. И на фоне этой роскоши неподвижная фигура Веры выглядела фантастично.

Под вечер взморье превращалось в набережную. Туда и сюда в наброшенных пледах, плащах прогуливались отдыхающие. Останавливались, кормили чаек. Их было очень много. Они хватали кинутую им поживу на лету или стремглав падали за ней в воду. Самые же смелые ходили по кромке берега, подбирая хлеб. И тогда они были вовсе не похожи на быстрокрылых птиц. Торопливо семеня по песку, они скорей напоминали водяных курочек, повязанных черными платочками.

Прогуливаясь, кормили чаек и Сосновский с Верой. Смотрели на море, на закат солнца — огромного, слегка сплюснутого, огненного. Оно на глазах опускалось в воду, и за последним его лучом легко было проследить. Луч угасал, окрестность окутывали мягкие сумерки. Линия горизонта терялась. Море и небо сливались вдали, и рыбацкие баркасы тогда становились похожими на самолеты, что строем летели над водой, на которой еще трепетал прощальный свет. Иной раз море от неба отделяла стальная полоска. И тогда те же баркасы напоминали самолеты на старте — перед ними светлела взлетная дорожка.

Наблюдая за этими чудесными превращениями, за игрой красок и света, Сосновский чувствовал: Вера разумеет его лучше, чем он сам себя.

Однажды, как раз во время латышского народного праздника Лиго, когда по всему побережью горели огни, Сосновский с Верой долго гуляли. Разнаряженные парни и девушки в венках из дубовых веток, из живых и бумажных цветов, прохаживались по берегу. Другие со жгутами аира гонялись друг за дружкой. . Пожилые, степенные толпились вокруг костров и громадных факелов — пылающих бочек, установленных на столбах, пели песни.

Ободренный праздничной сутолокой, Сосновский несмело привлек Веру к себе и погладил ее руку. Он гладил и улыбался, а она, не глядя на него, почувствовала это и сказала:

— Вы улыбаетесь, Максим. Правда?

Будучи влюбленным, Сосновский, возможно, кое-что преувеличивал. Но, во всяком случае, в этом была и доля истины. Так или иначе, в конце месяца он, убежденный холостяк, который вообще не очень доверчиво относился к случайным знакомствам,— тем паче к курортным,— сделал Вере предложение.

Что Сосновский знал о ней? Очень мало. Год назад она развелась с архитектором Юркевичем, живет в Москве и имеет сына. Слышал, что у нее когда-то был роман с начальником мужа. Но это ведь было и сплыло. Женщины с бурным прошлым — это Сосновский замечал не раз — самые верные стражи семьи и уживчивые жены.

С Рижского взморья они поехали прямо в Москву, и только оттуда, забрав Юрия,— в Минск. Мальчик плакал, на коленях просил мать не делать этого, а потом, оскорбленный в святая святых, замкнулся и как бы оцепенел в глухой детской враждебности к Сосновскому. Всю дорогу загнанным волчонком он поглядывал на мать и отчима с верхней полки вагона, а когда Сосновский начинал ласкать мать, отворачивался к стене, до крови кусая губы. Когда же родились Соня с Леночкой, ревность его стала еще сильнее. И только терпение, выдержка Веры предупредили взрыв, а затем заставили Юрия почти смириться.

Картины, непрошенно подсунутые памятью, опять напомнили, куда и зачем он едет, и Сосновский, чтобы отогнать их, стал глядеть из окна машины на голубую гладь.

Откуда-то набежала лиловая хмара, сыпанула золотистым цыганским дождем. Крупные, веселые капли взрябили водную поверхность. Падая, они поблескивали, искрились на солнце и, вспыхнув последний раз, гасли в воде, а она загоралась и мерцала. «Море! Минское море!..» — с грустью, навеянной обидой на себя, подумал Сосновский. Вдохнув дождевую свежесть, спросил у шофера, чтобы только не молчать:

— Сколько оно километров, Федя?

— О чем вы?

— О море.

— Тридцать два в длину.

С тучей налетел ветер. Стирая рябь, погнал по воде белые, как космы поземки, полосы. Сосновский проследил за одной, самой быстрой, пока она отбегала от берега, и попробовал собраться с мыслями. К кому обратиться — в ЦК, к декану автотракторного факультета Докину или просто к директору института? И что говорить? Наверно, придется доказывать не Юрино, а свое право на то, чтобы пасынок учился. Пусть примут сверх нормы — ему стипендии не нужно. Юрий должен учиться, иначе в семье начнется такое, что не будет ни работы ни житья. А ставить работу под угрозу из-за каких-то житейских неурядиц он, Максим Степанович, просто не вправе.

Однако эти рассуждения и мысли не убеждали. Неприятно было и то, что придется просить, а Сосновский давно уже отвык просить о чем-нибудь.

— Зря вы спиннинг не купите,— уловив его настроение, заговорил Федя, зная, что шеф любит, когда о чем-нибудь рассказывают.— Наши автозаводцы недавно приезжали сюда. С резиновой лодкой. Никита Никитич Кашин щуку подцепил! Такое хайло, что страшно.

— Как известно тебе, на семичасовой переходим. Не до этого,— отозвался Сосиовский.— А Кашин — что ему: удар, нокаут — и победитель. А если не выгорело — в кусты. Так и раньше, так и теперь… Дай-ка газку, будь ласков!

Дорога свернула от берега. Проскочив мостик, плотину, лимузин вырвался на асфальтированное шоссе и помчался по нему. Встречные машины проносились с шумом, свистом, и это создавало впечатление полета.

В город Сосновский приехал немного успокоенный. Во двор Политехнического института въезжать не решился и приказал Феде подождать на улице.

За массивной чугунной оградой зеленел сквер — молодые липы, декоративный кустарник, газоны. За ними возвышалось строгое, окрашенное в темно-салатный и белый цвета, здание института с порталом и колоннами. Тут и там толкались юноши, девушки. Проходя мимо скульптуры студента, склоненного над раскрытой книгой, Сосновский опять заволновался. С облегчением увидел возле главного входа голубую колясочку и женщину в белом халате. Выпил стакан чистой, без сиропа, газированной воды и окончательно решил идти к Докину: с ним говорить все же будет легче, чем с директором. Все-таки в прошлом свой брат!

Когда Докин работал на заводе главным конструктором, даже дружили, были во многом единомышленниками — вместе воевали за специализацию. Только Докин оказался более принципиальным и, когда ему поручили срочно сконструировать собственные дизели, решительно отказавшись, ушел с завода. Но заводской патриотизм у него не выветрился, и Докин настойчиво, упорно тянул к себе на факультет инженеров и конструкторов с автозавода.

В деканате, кроме Докина, задумчиво стоявшего у окна, и знакомой делопроизводительницы, возившейся в набитом папками шкафу, никого не было. На стук двери Докин не отозвался, а, постояв как бы в нерешительности еще минутку, повернулся всем корпусом, увидел Сосновского и, высокий, нескладный, неторопливо пошел навстречу.

— Богатеете понемногу,— заговорил он, оглядывая неожиданного гостя.— Наслышен, наслышен… Ну и как там, у самого синего моря?

— Да ничего,— ответил Сосновский, благодарный, что тот не сразу спросил о деле, которое заставило его приехать.

— И яблони, ягодник, конечно, есть?

— Стараемся в меру сил. Да и возраст обязывает.

— Ну что ж, похвально… Не наниматься ли к нам? — пошутил Докин, хотя желтое морщинистое лицо его осталось постным.

— Пока нет… Своя работища грядет… — попробовал в тон ему ответить Сосновский, но в горле пересохло, и он не смог продолжать дальше.

— Напрасно. Нам практики нужны,— не замечая этого, чуть оживился Докин.— Разве может человек, который не ведет научную работу или не трудится на производстве, учить студентов? По-моему, нет. Чему же он тогда будет их учить? Мы же не талмудистов готовим.

На правой щеке у декана, темнело большое родимое пятно. Сосновский чувствовал — Докин замечает, что он все время глядит на него, и старался отвести взгляд в сторону, однако против воли то и дело поглядывал на родинку. Это увеличивало неловкость.

— Я насчет приема,— наконец решился он.— Простите, но мне тяжело пускать своего пасынка в жизнь с чувством, что в самом начале допущена несправедливость… Он получил все пятерки, кроме русского. Разве ошибки в сочинении помешают ему быть отличным инженером? Я убежден, что у принятых вами найдутся тройки и по математике!

Докин смолчал, будто не слышал этих слов, только правая щека е родимым пятном удивленно дернулась.

— Да-а,— протянул он, явно не желая вести этот разговор, и вернулся к прежнему: — Я на студентов, которые идут к нам с предприятий, большие надежды возлагаю. Деловые ребята. Некоторые словно специально выдуманы для нас. Опыт и здесь — великая вещь.

— Не знаю... Всякое бывает. Инженеры из них, возможно, и выйдут настоящие, но с наукой… Не знаю. Ученых, по-моему, иначе растят.

— Ученые тоже не из инкубаторов выходят…

Говорить дальше о Юрии не имело смысла: это был отказ, и надо было идти — если только идти — к директору.

Вестибюль главного корпуса встретил Сосновского толчеей и гулом возбужденных голосов. С холодным, сердитым лицом Максим Степанович протиснулся к швейцару, кивнул ему и, боясь, что тот остановит и доведется объяснять, зачем пришел, поспешно поднялся по лестнице на второй этаж.

Перед самой дверью в приемную Сосновский едва не столкнулся с русоволосой девушкой, которую вели под руки юноша в очках и пожилая потерянная женщина. Девушка, как в обмороке, закинула назад голову, и та кивалась у нее при каждом шаге. Милое исплаканное лицо ее было без кровинки, а на темных пушистых ресницах, не проливаясь, дрожали слезы.

— Лёдя, перестань. Ну, перестань,— сердито уговаривал ее юноша.— На что это похоже? Сейчас же возьми себя в руки!

Нет, отказываться от того, на что он, Сосновский, решился, было нельзя! Максим Степанович уступил им дорогу и вошел в приемную.

Кожаный диван, стулья вдоль стены были заняты посетителями, и, чтобы не стать к ним спиной, Сосновский отошел к окну. Секретарша с густыми, гладко причесанными волосами и строгим энергичным лицом узнала его, встала из-за заваленного бумагами стола и направилась к обтянутой коричневым дерматином двери.

Вышла она из кабинета с полным военным, кажется майором, который растерянно морщился, вытирая скомканным платком лоб, и громко сказала:

— Товарищ Сосновский, Сергей Илларионович просит вас зайти. Прошу!..

Шарупичи только позавчера получили новую квартиру. Переезжали торопливо, опасаясь, чтобы кто-нибудь самовольно не вселился раньше. Слышали, что если вселится, пробудет хоть сутки, выселять придется через суд. Потому каждый раз, уезжая за вещами, оставляли Евгена.

Квартира на заветном третьем этаже была рядом с квартирой секретаря парткома Димина и казалась необычно просторной — из двух светлых комнат и кухни, которую тоже можно было считать за комнату. Так что почти на каждого члена семьи приходилась отдельная комната.

Ютясь до этого времени в стареньком бараке, вросшем по окна в землю, о такой роскоши Шарупичи и не мечтали, Правда, жаль было Полкана, которого пришлось отдать соседям (как ты с ним устроишься, живя на третьем этаже), жаль огородика, где, как назло, все росло вроде бы наперегонки, жаль того, с чем свыклись, что стало родным. Да разве всё это могло идти в счет? Даже Михал Шарупич, светясь от радости, помолодевший, в тапочках ходил по паркетному полу, мерял и перемеривал шагами комнаты, проверял краны на кухне и в ванной, вертел, как игрушку, никелированный душ. Потом, раскрыв окна, долго глядел на широкую асфальтированную улицу с бульваром.

На радостях он дал лишнюю трешницу монтеру, устанавливавшему электрический счетчик и звонок, послушно делал всё, что ни приказывала жена, без конца передвигал с места на место вещи и тешился всем, как маленький. И хотя привезенная мебель в новой квартире выглядела убого, ее не хватало, это отнюдь не беспокоило. «Ерунда, купим!.. Обзаведемся через год-полтора,— беззаботно прикидывал в уме Михал.— Теперь всеодно надолго, может, навсегда!» — и снова осматривал паркет, покрашенные в два наката стены, ослепительно белый, непривычно высокий потолок.

Утром на завод он пошел с желанием как можно скорее вернуться домой, сделать что-либо в квартире, поговорить с Ариной, какую мебель приобретать в первую очередь. Все это вдруг стало сдаваться ему — человеку, прежде почти безразличному к уюту,— чрезвычайно важным. Ощущение, что жизнь вошла в новое русло, не покидало его, и очень-очень хотелось действовать. Но когда прогудел гудок и Михал, передав плавильную печь сменщику, вышел за ворота, его неожиданно догнал бригадир формовщиков Комлик.

— Значит, вот какие дела, Михале! — хлопнул он его по плечу,— Мне передали, что ты похвастаться хочешь. Ну что ж, валяй — хвались.

— Правда, жилось-былось и приждалось,— усмехнулся Михал. — Повезло-таки. Меня, Иван, оттуда теперь разве ногами вперед вынесут.

— Это верно, квартира — счастье зараз. Так что я, друже мой военный, не против и вспрыснуть. Только попроси как следует. Могу и сто под копирку. Если ж шибко настаивать будешь, то и с прицепом. Так и быть… А там и про былое вспомним…

Нельзя сказать, чтобы Михал дружил теперь с Комликом. Однако с ним в самом деле можно было побеседовать, вспомнить прошлое. Особенно за чаркой водки или кружкой пива. Комлик обладал редкой в таких обстоятельствах способностью — умел слушать, умел кстати сказать словечко о дорогих для Михала днях, смешно рассказать про общеизвестное. Да и как-то спокойно становилось при виде его лица — простого, чуть рябоватого, со шрамом на крупном мясистом носу. К тому же Комлик не стеснялся быть заводилой, брать ответственность на себя, и, хоть хитрил, все у него выходило натурально, искренне.

— Не жалко, пойдем с радости,— согласился Михал, которому вдруг тоже захотелось выпить.— Моих все равно дома нет, поди…

В столовой было людно, шумно, Возле столикой ожидали своей очереди рабочие. Но Комлик подмигнул официантке, нашел незанятый столик и, усердствуя, притащил откуда-то пару стульев. Ловко стукнув ладонью о донце бутылки, выбил пробку и, вроде угощал он, а не Михал, разлил, как что-то горячее, водку по рюмкам.

— Будь здоров, Михале! — чокнулся он,— Таких, как ты, у нас не много. Тебе квартира по чину полагается. Даже никто не завидует. Хоть, правда, и довелось пожить под спудом, пока в профком пропустили. А я тоже, не бойся, скоро новоселье справлю. Зараз жить можно, Михале!

— Не так все просто, Иван. Кроме забот, о которых ты говоришь, есть еще одна,— подкупленный его доброжелательностью, признался Михал, ощущая, как по телу разливается теплота.— Да еще какая забота…

— Ты про дочку? — как всегда догадался Комлик.

— Ты, конечно, представляешь, что такое наука... Ну нехай бы, скажем, Евген. Тот, коли не на заводе, так в армии свое нашел бы. А она как? Темная ночь пока для меня.

— Сейчас хорошо тебе так рассуждать, когда сын уже на четвертом курсе.

— Да я не о нем, а о дочке. Сдавала — Арину от окна оттянуть нельзя было. Стоит, как не в своем уме, ждет, пока та на улице появится и покажет на пальцах, что за отметку получила. А сегодня, должно, все втроем пошли…

Захмелев, особенно когда не было уже денег, Михал тянул сотрапезников к себе домой, и многие даже заранее знали об этом.

Так случилось и сейчас похлопав Комлика по плечу, он радушно предложил:

— Ко мне пойдем или как? Нехай старая раскошеливается. Не может быть — поймет.

— Стоит ли? — для приличия усомнился Комлик.— Арина у тебя герой в таких случаях.

— Ничего-о,— безмятежно усмехнулся Михал.— Правда, мое дело — в хату вкинуть, а там уж она и распорядитель, и счетовод, и заведующая складом. Однако, Иван, у нас диктатура пролетариата. Так что я не в обиде.

— Тебе видней…

Дверь им открыл Евген. Увидев, что отец выпил, молча повернулся и пошел в комнату.

Лёдя ничком лежала на кушетке в столовой, уткнувшись лицом в вышитые подушки. Русая коса ее беспомощно спадала на пол. Заплаканная Арина стояла рядом сс стаканом воды в руке.

— Что тут такое? — еще не веря, что на семью свалилась беда, спросил Михал.

Арина бросила на него гневный взгляд и поставила стакан на стол.

У Михала захолонуло внутри. Отстранив жену, он подсел к дочери и забыл о Комлике. Осторожно, будто боясь сделать больно, погладил по спине. Лёдя не заплакала, как он ожидал, и Михал поправил ее толстую шелковистую косу, которую так любил. Волосы ей не стригли с рождения, и они были мягкими, как лен, золотились. Михалу стало до боли жаль дочку, обидно, что ничем не может помочь ей.

Поняв по-своему настроение хозяев, Комлик сочувственно вздохнул. Надежда, что еще удастся выпить, не пропала. Он подошел к столу и, вынув из кармана пачку «Беломора», сел на табуретку.

— Не нашему брату соваться туда,— закуривая, сказал он Арине.— Вон, бают, у директора строительного техникума во время приема «Москвич» на дворе появился. Не было — и стоит уже… А где ты для своей «Москвича» возьмешь?

— Глупости это! — крикнул из другой комнаты Евген.

— Не такая уж, друже, глупость,— не обиделся Комлик, но, украдкой взглянув на Михала, посчитал за лучшее добавить: — Это, конечно, дело хозяйское. У каждого своя голова… Но они тоже жить вольготнее захотели. Послушай, какие разговоры люди ведут…

— Люди! — вдруг осерчал Михал, мгновенно, как обычно человек во хмелю, меняя свое настроение.— Какие люди? Что ты душу рвешь?

— Я, Михале, правду говорю. Ты умный человек, но всегда в таких вопросах младенцем был.

— Нет, Иван, нет — на лихо мне такая правда! Да если б и впрямь было по-твоему, я и тогда скорее бы руку себе отсечь дал… Правда!..— Он не договорил и осекся: приподняв голову с подушек, на него глядела большими глазами Лёдя. Припухшие губы ее жалобно кривились, на лице проступали красные пятна.

— А мне от этого не легче, тятя,— сказала она.

Ночью Михал долго не мог заснуть. Рядом тихо лежала жена, но он знал — не спится и ей. Арина сердится на него за то, что так некстати выпил и привел Комлика, за то, что не прошла по конкурсу Лёдя, хотя, безусловно, в этом он вовсе не был виноват, и даже за то, что не возмущался происшедшим, как она, а всю ярость обрушил на Комлика.

В столовой на кушетке лежала, не раздеваясь, Лёдя. Она тоже не спала, хотя и притворялась, что спит. Не имея больше сил вот так томиться, Михал встал и, как лунатик, пошел по квартире. В комнатах было светло от уличных фонарей. Темнота таилась только по углам и в коридоре. Но оттого, что комнаты были незнакомые, что не так, как когда-то, стояли вещи, сделалось совсем не по себе. Появилось ожидание новой беды. «Хоть бы не натворила чего с собой, глупая…» — с тревогой думал он, прислушиваясь и не улавливая дыхания дочери.

Где-то далеко звенел трамвай. За окном, на тротуаре, кто-то незлобно выругался, затянул песню без слов. По потолку пробежал свет — наверное, на перекрестке разворачивалась машина. На минуту мотор ее натужно загудел, и ему чуть слышным дрожанием отозвались стекла.

— Не надо, Рая, идем! — раздался чей-то молодой голос.

Михалу было не до этого, но он почему-то воспринимал всё, и уличные звуки, бередя сердце, рождали досаду.

Он не верил словам Комлика, хотя и допускал — разные могут быть случаи. Но обижал, мучил сам факт: Лёдя не поступила, и жизнь ее не будет такой, как хотелось. Не сбылось то, что, сдавалось, не могло не сбыться, что все в семье считали обязательным, заслуженным своей предшествующей жизнью. А главное, не сбылось с Лёдей — баловной любимицей, которой потакали, прочили много и разного.

Стараясь, чтобы не скрипел паркет, Михал прошел в столовую и, тихонько взяв табуретку, поставил ее возле кушетки, но присел к дочери.

— Ты ведь не спишь, Ледок, я вижу,— сказал он, прикусывая губу.— Чего ты так?

Лёдя не ответила и шевельнула плечом, сбрасывая руку отца.

— Давай лучше подумаем вместе.

— Поздно уже,— как из-под земли отозвалась она.

— Жить все одно надо, дочка. А ты только начинаешь жить. Свет клином не сошелся — пойдешь на завод, например.

По потолку опять скользнул свет, и глаза у Леди полыхнули зеленоватым огнем.

— А зачем я училась тогда? — чужим голосом спросила она.— Зачем тогда говорят о правах каких-то, о справедливости?

— Училась, чтобы трудиться.

— Хватит того, что вы там трудитесь.

Эти слова задели Михала.

— А ты разве не моя дочь? — нахмурился он.— Вон Кира Варакса с медалью и то не подавала в институт, а прямо на завод пошла.

— Ну и что? Пускай идет. Это ее дело. А я не хочу прозябать. Я не хуже других!

— Вот те на! Выходит, что мы с матерью не живем, а прозябаем? Ты разумеешь, что говоришь, от чего отрекаешься? И если вправду так, то тебя тогда нарочно стоило… Ты слышишь, мать?

— Что нарочно? — сощурилась Лёдя и приподнялась на руках. К Михал у почти вплотную приблизилось ее бледное осунувшееся лицо. В неясном сумраке ему показалось, что оно худеет на глазах. Однако он ответил:

— Провалить стоило — вот что!

— А боже мой, иди ложись! — позвала из спальни Арина.— Вставать ведь скоро. Слышишь? Завтра будет время. Договорите!..

Михал тяжело поднялся, ногой отодвинул табуретку на место и, не оглядываясь, пошел из столовой, чувствуя за спиной непримиримый, требовательный взгляд дочери.

По выходным Михал сам ходил на рынок: хотелось, чтобы жена и дети отдохнули. Базарный гам, многолюдно как-то успокаивали его, и он любил потолкаться возле прилавков, перекинуться с острыми на язык тетками — пожить каким-то новым уголком души. Михал брал авоську, бидончик для молока и с хорошей ясностью на сердце направлялся к ближайшей трамвайной остановке. Но сегодня, как только он стал одеваться, подхватилась и Арина. Делать было нечего. Стараясь не разбудить Лёдю и Евгена, они вместе тихонько заперли дверь и вышли на улицу.

Солнце еще не припекало. На домах, деревьях, асфальте лежал розоватый отблеск, хотя воздух был почти голубой. На тротуаре с совком и метлой суетился запоздавший дворник. Вдоль бульвара, останавливаясь возле каждой липы, двигалась поливная машина, и девушка в синем комбинезоне поила деревья из толстого гофрированного шланга. Липы отцвели. Они стояли усталые, притихшие, будто прислушивались, как льется в лунки вода, и земля вокруг них была покрыта золотой пыльцой.

Пешеходов было мало, автомашины проезжали редко. Витрины магазинов поблескивали необычно — так, как блестят лишь утром, когда город пробуждается. И приятно было чувствовать, что ты живешь здесь и вон окна твоей квартиры. Потому все, что произошло ночью, сдавалось Михалу особенно нелепым и обидным.

Молча шагая рядом с женой, он никак не мог собраться с мыслями. То и дело удивленно пожимая плечами, недоумевал: почему все это случилось? Разве были основания беспокоиться за Лёдю? Нет! Так же, как и за Евгена. Ну, растут — здоровые, одетые не хуже других. Есть хлеб, есть и к хлебу. Лёдя расцветает, как Любавушка, делается умницей, и Михал не раз ловил себя, что любуется дочерью. Евген раздался в плечах, возмужал. В очках временами кажется даже чужим, совсем взрослым, и к нему, когда дело касается техники, обращаешься, как к старшему. И входят они в жизнь хозяевами. Дороги перед ними открыты — выбирай, какую хочешь! Может быть, слишком открыты… Чего ж тут беспокоиться? А вот на тебе..,

— Ты пока не трогай ее,— несмело попросила Арина.

Он взглянул на жену, не понимая, потом сообразил.

— А ты, видно, из-за этого и потопала за мной? Уговаривать? Не стоит, мать. Мы и так поздно за ум беремся. «Лёденька да Лёденька!..» Все хотелось, чтобы жила лучше нас, не хлебнула такого, как мы с тобой. Нехай, дескать, покрасуется, нехай сладенького побольше попробует —- мы этого не видели. А про что говорили с ней? Может, как работали? Как воевали? Где ты видела! Всё больше, какая у нее жизнь будет красивая, какое счастье ей выпало. «Мы, дескать, этого не имели!..» А вот что имели — об этом молчок. Вроде и вправду ничего хорошего не было. А у нее за спиной — социализм, построенный...

— Будет тебе… А почему Евген не такой?

— Евген — парень. Мы его хоть в работу впрягали. Он и теперь при мне, хоть и студент…

Арина вытерла уголком платка глаза, виновато улыбнулась, и Михал заметил, как она изменилась за ночь. Даже улыбка была болезненная, ожидающая, вовсе не ее.

— Неужто ты думаешь, она легкого пути ищет? — с трудом сказала Арина,— Недавно при мне дивилась, что некоторые из одноклассниц в физкультурный институт поступают. Смеялась. Кто их после, говорит, замуж возьмет?

— Так и сказала?

— Разумеется…

— Ну вот и дожили, мать!

Они вошли в ворота рынка и сразу попали в разноголосый гам, который глушила веселая музыка, лившаяся из репродукторов. Привоз оказался богатым: на прилавках желтели бруски масла, стояли бидоны со свежим молоком, с оттопленным — кастрюли, кринки; горкой лежали в треугольных полотняных мешочках сыры. В мясном ряду на крюках висели освежеванные туши, окорока, и мужчины в белых фартуках ловко рубили мясо на больших колодах. Торговля шла и с грузовиков, и с возов.

Не прицениваясь, Шарупичи купили оттопленного молока, мяса, яичек и сразу, не так, как делали обычно, подались к выходу. У ворот догнали шофера главного инженера. Прижимая к груди громадный букет цветов и доверху набитую молдавскую кошелку, Федя пробирался к своему лимузину. Стекла машины поблескивали, но Михал заметил в ней Сосновского. Ничего не сказав Арине, он передал ей авоську и прибавил шаг: нужно было воспользоваться представившимся случаем да заодно напрочь сжечь мосты для отступления.

— А-а, Сергеевич! — приоткрыв дверцу, поздоровался с ним Сосновский.— Заготавливаем? Ну что ж, и это надо. Может, по дороге?..

— Вы извините,.,— догадываясь, что Арина просительно глядит на него сзади и вот-вот вмешается, заспешил Михал: — Я хотел бы на завод дочку устроить. У нас в цеху как раз формовщик Жаркевич в Политехнический поступил. Так пусть бы моя работала поблизости…

— Ну и просьба! — засмеялся Сосновский. Но вдруг узнав в Арине женщину, которую встретил в институте, возле приемной директора, густо покраснел.

— Что, не поступила дочка, Сергеевич?

— Нет.

— Вот беда… Это же лотерея какая-то… А я, хорошо, позвоню…

Не зная, что еще сказать и как посочувствовать, Сосновский кивнул головой и неловко закрыл дверцу. Откинувшись на мягкую спинку сиденья, раздосадованно подумал, что не может с прежней свободой разговаривать с Шарупичем.

— Давай, Федя,— подогнал он шофера.— Нас ждут уже, наверное.

Вера заметила Татьяну Тимофеевну Кашину еще у калитки. Та никак не могла справиться с задвижкой и смешно крутила рукой, просунутой в дырку. «Ну, ну, попрактикуйся!» — ехидно подумала Вера, по-своему радуясь гостье. Возбужденная разговором с мужем, который, приехав с базара, рассказал о встрече с Шарупичами, догадываясь, чего заявилась Кашина, она цыкнула на дочерей, кинувшихся было бежать во двор, и стала наблюдать за гостьей из-за тюлевых занавесок.

Сосновский заметил это и, недоуменно взглянув на жену, сам пошел открывать калитку.

— Как у вас чудесно! — услышала Вера голос Кашиной, которая говорила так, словно была здесь впервые.— Мой на рыбалку, и я за ним. Говорю, подвези, хоть побуду у Сосновских, подышу свежим воздухом. Вы же не прогоните? Боже, какая благодать! До самого моря гнались за вашим ЗИЛом…

— Входите, будьте добры,— пригласил Сосновский.

— А где дети, Вера? — Кашина оглядела двор, но проходить в калитку медлила.— Как Юрик?

«Так и знала»,— подумала Вера и, опасаясь, что муж скажет лишнее, поспешила на крыльцо.

Разморенная от жары, в пышном цветастом платье, Татьяна Тимофеевна стояла, широко расставив ноги, подбоченясь, и от этого выглядела еще полней.

— А вы всё поправляетесь, загорели! — махая рукой с крыльца, воскликнула Вера.— Завидно даже!

— Ну что я? — горячо запротестовала гостья, идя навстречу.— Вот вы, Верочка, правда, аж почернели…

Они обнялись и расцеловались.

Удивительная была у них дружба. Вряд ли Вера и Кашина благоволили друг к другу, но все-таки дружили и даже испытывали в этом потребность.

Оживленно разговаривая, они прошли к вкопанному в землю столику в тень молодых березок. Татьяна Тимофеевна, не снимая черной соломенной шляпки с букетиком цветов, плюхнулась в качалку, оправила подол и в изнеможении раскинула руки на подлокотниках. Вера заторопилась, принесла запотевший баллончик газированной воды, вазочку варенья и розетки.

— Попробуйте, вчера только крыжовник варила,— предложила она, даря улыбку. — Соня с Леночкой, поверите ли, объелись пенками. Такие сластены!

— Спасибо! Неужели из своего сада? — удивилась Татьяна Тимофеевна, и рот у нее приоткрылся так, что, казалось, реже и шире стали зубы.

— Конечно. Зачем покупать, если под руками собственный есть…

Сосновский, вернувшись из города, до сих пор не мог обрести спокойствие. В сердцах ему даже подумалось: жена угощает гостью не от доброты, а чтобы похвалиться, пробудить зависть. Кашина же, показывая свое восхищение, тоже остается себе на уме. «Словно на дипломатическом рауте»,— совсем рассердился Максим Степанович и, сославшись на срочную работу, пошел в свою комнату. Да и вправду нужно было просмотреть целую кипу литературы, присланной отделом технической пропаганды, чтобы завтра «спустить» ее службам.

Посасывая крыжовник, Кашина принялась судачить о новостях.

— Ну, а Юрик? — вдруг заволновавшись, воскликнула она.— Я и забыла вовсе, поступил?

Вера вспомнила о муже и немного потерялась. Понимая, что подруга начала разговор, чтобы кое-что выведать, а возможно, и досадить ей, не нашла ничего лучшего, как ответить вопросом:

— А ваш? Сева?

— Кашин говорил, что Юрика зачисляют кандидатом,— словно не услышала ее слов Татьяна Тимофеевна.— Это же счастье, Верочка! Поздравляю!

Как-то так повелось, что сообщить такое, что, по мнению твоей собеседницы, еще не получило огласки, было верхом превосходства. На это, чтобы лицом в грязь не ударить, обязательно требовалось ответить тоже чем-нибудь хлестким, сенсационным. Но Вера и во второй раз не нашла по-настоящему достойного ответа.

— Какое там счастье!

— Ну что вы, Верочка! — не согласилась Кашина, намекая, что знает и еще то-сё,— Максим Степанович, если захочет, сумеет постоять за себя.

— Макс и без того света божьего не видит. Из-за одного термообрубного отделения жизни нет.

Это уже был ответ! Во-первых, он говорил, что Вера в курсе заводского житья. А во-вторых, при всей своей внешней пристойности бросал тень на Кашина, как начальника цеха,

— А что там такое? — насторожилась Татьяна Тимофеевна.

«Ага! Невкусно?..» — с чувством торжества подумала Вера и равнодушно добавила:

— Одно спасение, что Димина там. А теперь еще новые заботы — какой-то барабан монтируют…

Она заметила: у Татьяны Тимофеевны забегали глаза, и предложила пройтись по лесу.

— Что еще нового? — спросила, великодушно передавая ей инициативу.

— Дочка Шарупича провалилась! Вот кого не люблю, так не люблю,— затараторила Татьяна Тимофеевна.— Корчат из себя праведников. А ведь эту самую Арину с детьми в сорок втором через линию фронта силком выпроводили. Да и за самим активистом хвосты тянутся. Товарищи в могиле, а он целехонек…

Ее отнюдь не смущало, что собственное житье-бытье было далеко не блестящим и в том же сорок втором году она торговала борщом да печеной картошкой на Комаровском рынке или у проволочной изгороди гетто.

— На завод, наверное, пошлют? — не показала Вера вида, что знает о намерении Михала Шарупича.

— Надо же марку держать. Так или этак, а лучше, если красной стороной к чужим глазам…

Под вечер с механиком цеха и начальником ОТК за женой приехал Кашин. Был он в резиновых сапогах, в выгоревшем кордовом костюме и соломенной шляпе. Высокий, атлетического сложения, выглядел молодо, молодцевато. К тому же в одежде его был своеобразный охотничий шик, под стать открытому загорелому лицу и мощной фигуре Кашина.

Просигналив, они вылезли из «Победы», остановились у калитки и закурили. Когда на крыльце показались Сосновские и Татьяна Тимофеевна, Кашин открыл багажник и вытащил оттуда порядочную щуку на лозовом кукане. Подняв ее, как трофей, широко улыбнулся и торжественно, точно на банкете, провозгласил:

— Вам, дорогой Максим Степанович! Выкуп за жену!

Были они все под хмельком. Начальник ОТК, смуглый худой армянин с кровянистыми глазами навыкате, выглядел вовсе осоловело. Он жадно затягивался табачным дымом и облизывал запекшиеся губы.

Сосновский не умел разговаривать с пьяными, опасался не попасть в тон.

— Заходите,— пригласил он, тушуясь и не желая, чтобы они вошли.— Вера, проси гостей!

— Некогда, спасибо,— весело отказался Кашин.— Только что от собственного угощения. Такая уха удалась, на славу! С перцем, с лавровым листиком. Алексеев даже рот обжег.— И с фамильярной иронией большим пальцем через плечо показал на механика, который, не желая обращать на себя внимание, стоял за «Победой», опершись на капот.— Правда, рыбак?

— Правда,— послушно подтвердил Алексеев и неожиданно захохотал.— Но вы, Никита Никитич, лучше про себя расскажите. Знаете, Максим Степанович, отобрал у меня баранку и газанул. Чуть машину не угробил. Начальник цеха, а лихач, ха-ха-ха!

Он хохотал аж заходился — громко, с желанием, чтобы это понравилось Кашину,— и все хлопал ладонью по капоту, хлопал и хохотал. Один глаз у Алексеева был чуть больше, слезился, и казалось, что механик смеется как-то по-сумасшедшему, подмигивая.

— Лихач! Настоящий лихач! — повторил он.

Не зная, что делать, Сосновский взял щуку и неуверенно предложил, глядя на Кашина:

— А вы все-таки зашли бы. Поговорим о деле.

— Снова про барабан? В силу рабочего класса не верите! Мы, Максим Степанович, рабочих кровей и, как пишут в газетах, сыграем свою роль. Будьте уверены!

— Обычно говорят: сыграли,— заметил Сосновский и передал щуку Вере.

— «Сыграли» — это значит, для проформы, а мы сыграем — это значит, по-настоящему. Я, Максим Степанович, орденские планки и те редко ношу. А вот значок автозаводца не снимаю. Это, по-моему, говорит о чем-то. Давай, Татя, собирайся, поехали. До встречи, товарищи!

Кашин открыто и крепко обнял жену, радостно встряхнул ее и повел к машине, что-то нашептывая на ухо. И было видно, что он действительно соскучился по ней.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Когда человек свыкается с окружающим, он перестает остро воспринимать его. Не так уже радуют удачи, не очень огорчают прорухи, ибо то и другое, пережитое не раз, становится будничным. Да и сами успехи и неудачи не особенно бросаются в глаза, и хлопочешь только об одном — не было бы хуже. И все-таки у Сосновского продолжали роиться в голове планы и всевозможные прожекты.

Правда, его планы и даже заветные идеи нередко оставались планами и идеями — мешала наденщина, часто летела к черту с трудом достигнутая ритмичность и начиналась штурмовщина. Все тогда делалось на ходу, в спешке. И на это уходили силы, находчивость, время. Ритмичность — как ртуть, которую надо держать на ладони, перед глазами,— иначе прольется. Такое утомляло, приглушало и радость и печаль. Угнетала и ответственность: о, если бы можно было только подавать идеи, рисковать, не рискуя всем!..

Подготовка к переходу на семичасовой рабочий день всколыхнула Сосновского и, прибавив хлопот, заставила искать, находить, комбинировать. А это он любил.

Раньше все так или иначе упиралось в программу. Выполнишь ее — почет и слава, нет — позор и шишки. По крайней мере, так казалось Сосновскому. Теперь же выискивать дополнительные резервы доводилось не только для плана.

Это казалось заманчивым, будоражило мысли. Помолодевший, решительный, Сосновский обошел цехи — от волочильно-заготовительного до главного конвейера — и удивился: как он до этого мирился с тем, что было? Фотографии рабочего дня и наблюдения за использованием оборудования в цехах показали неприглядную картину. Настоящим бедствием были простои, пожиравшие чуть ли не пятую часть рабочего времени. Из-за неполадок и нерадивости работу начинали с опозданием, а заканчивали обычно до гудка: нечего было делать. А поломки, аварии и недоброкачественный ремонт!..

Выяснилось, что в кузнечном и литейных цехах недостаточная мощность оборудования. Стало очевидно: нужно снова просмотреть звено за звеном и начинать с горячих цехов — вотчины главного металлурга, куда Сосновский — по специальности инженер-механик — вообще заглядывал в кои-то веки.

Потому ездил он теперь на завод с каким-то сложным чувством — досады, тревоги и ощущения своих сил. Бегло просматривал у себя в кабинете срочную почту и сразу шел в цехи, ожидая очередных неприятностей и шарад.

Сегодня Сосновский снова направился в литейный ковкого чугуна: необходимо было самому проверить, как идет монтаж более мощного оборудования.

Вагранка, у которой хлопотали монтажники, стояла холодная, чужая. И когда мимо нее от электроплавильной печи проплывал увенчанный сиянием разливочный ковш, это становилось еще приметнее. «Не наломать бы дров…» — подумал Сосновский, ловя себя на том, что не совсем дружелюбно смотрит на новую вагранку.

Объяснения давала заместительница Кашина — Дора Димина, немолодая, в берете и синем рабочем халатике, из-под которого белела кофточка с узким черным бантом. Разговаривать с ней приходилось громко, и это мешало сосредоточиться, думать, как Максим Степанович любил.

Говорила она без желания сгладить острые углы, подсластить неприятную правду. Но потому, что было начало рабочего дня и свежее, чистое лицо Диминой молодо белело, или, может быть, потому, что халатик и берет сидели на ней, как сидят на женщинах, которые умеют со вкусом одеваться, она все равно казалась Сосновскому непрактичной и даже ветреной. Иногда она вообще задумывалась некстати, большие темные глаза становились отсутствующими. Раздражала и ее, как казалось, мелочная принципиальность, какой-то скрытый скепсис. Сосновскому даже пришла мысль: «Не нарочно ли Кашин подсунул ее вместо себя? Чтобы после быть свободным от договоренности и гнуть, если понадобится, свое. Этому хвату всё нипочем!..»

— Вы говорите, одними вагранками здесь не обойдемся? — спросил он, напрягая слух, чтобы услышать ответ.— Я вас так понял?

— Да. Придется еще раз провести расчеты пропускной способности технологических цепочек,— невозмутимо кивнула Димина, будто довольная, что нашлась новая прореха.

— Как, как?

— Наша электропечь не пропустит за семь часов столько, сколько дает за смену.— Димина начала сыпать цифрами.— Нужна другая, ну хотя бы ЛЧМ-10. Нужны полуавтоматические смесители.

— Это предложение Кашина?

— Не совсем…

— Повторите.

— Я говорю: не совсем. Кашин опасается, как бы к этому не подошли формально и не увеличили программу... Но у него нет других предложений.

Сосновский бросил взгляд на ее седеющие виски, на стройную фигуру, вспомнил непристойную шутку крутого на слово начальника цеха и с неприязнью осведомился:

— Почему вы предварительно не согласовали свои мнения?

Димина пожала плечами.

— Это не всегда удается.

— Извините, но я спрашиваю серьезно,— сказал Сосновский, уступая дорогу юркому автокару,

Она промолчала, отвлеченная какими-то другими мыслями, и механически поправила волосы, выбившиеся из-под берета.

— По-моему, вам, Максим Степанович, согласовать будет легче… Что вас еще интересует?..

В конце пролета они увидели Кашина. Он что-то кричал, размашисто жестикулировал и тыкал пальцем в грудь то одному, то другому рабочему, суетившимся у выбивной решетки. Заметив главного инженера с Диминой, отобрал у ближайшего из них крюк и, ловко подцепив опоку с отливкой, которая никак не проваливалась в люк, потянул на себя. Опока затряслась как в лихорадке, отливка послушно отстала от формовочной земли и исчезла в люке.

— Вот так держать!— крикнул Кашин и обернулся к подошедшим,— Ну что? Договорились?

— Пишите докладную,— сказал Сосновский, показывая, что Кашину тоже придется приложить свою руку к намеченным мероприятиям. Воленс-ноленс, как говорят.

— Ну, если это так необходимо, мы могём… — вытер рукавом лоб Кашин, наблюдая, как рабочие ставят очередную опоку на решетку,— Но баш на баш. У меня к вам тоже просьба. Только не при этом грохоте, конечно…

Он знал, что главный инженер уклоняется от решений на ходу. А когда кто-нибудь все же настаивает, глянув на портсигар, где всегда лежит листок с расписанием на день, просит, чтобы приходили к такому-то часу в кабинет. Но этого как раз и не хотел Кашин. Правда, о его и Алексеевском предложении говорили на собраниях, писали в «Автозаводце». Предложенный ими дробометный барабан непрерывного действия сейчас был как нельзя кстати. К тому же, монтируя его, обходились без средств, отпущенных бухгалтерией,— всё было в собственном цехе: материалы, рабочие. Однако — и в этом Кашин убеждался не раз — ковать железо надобно, пока оно горячо.

Когда Кашин и Сосновский вышли из цеха, мимо проходил заводской паровоз. В будке у окна сидел машинист. Увидев Кашина с главным инженером, он козырнул — потешно дотронулся пальцами до кепки — и, улыбаясь, дал свисток.

— Ну, что у вас? Очень срочное? — спросил недовольный этим Сосновский, когда паровоз ушел.

— Потребна бригада монтажников,— как о чем-то незначительном, но, к сожалению, необходимом, сказал Кашин, отбросив деликатность. Он был не в духе, да и дело было очевидным.— Одному Алексееву тяжело, не справиться. А тут, сами знаете, надо форсировать.

— Мне докладывали, что у вас не все ладится. Примеряете, режете. Это верно?

— Такая судьба уж — учиться на ходу,— не моргнув глазом, ответил Кашин.— Строя завод, учились строить. А пустив, учимся работать. Это же Беларусь! Кто-кто, а вы знаете, как литейщики начинали. Умели разве сковороды отливать да на Червенском рынке продавать... Помните?

— Стоило бы с Горьковским и другими заводами списаться, Как там у них?

— А зачем?

— Чтобы не открывать открытое. Есть ведь такой грех..,

— Я разговаривал уже с начальником,—кивнул Кашин на корпус ремонтно-механического цеха, в дверях которого то и дело вспыхивали голубые сполохи. — Он безболезненно может дать несколько человек. А насчет Горьковского… До каких пор это, Максим Степанович, будет? Осточертело давно. Наш автомобиль и тот по существу не наш. Может, только МАЗом-500 да МАЗом-503 оправдаем свою марку...

Ему претило дипломатничать, но он сознательно затронул больное место главного инженера и, чтобы не дать Сосновскому подумать или возразить, добавил:

— Разве обойдешься без собственной инициативы? А? Вон на том же Горьковском рационализаторские предложения высасывают. А у нас, выходит, и реализовать трудно.

Словно кого-то ища, Сосновский осмотрелся по сторонам и кашлянул в кулак. Потом вытер кулаком губы.

— Ну что ж, коль уверены в успехе, возьмите бригаду,— сдался он, но сказал это так, точно предупреждал Кашина о неприятности.— Я отдам распоряжение, пожалуйста…

Кашин весело вскинул брови и быстро протянул руку.

— Тогда благодарю! Теперь мы соратники…

Он не пошел к начальнику ремонтно-механического цеха. Не вернулся и назад, к себе, а позвонил из проходной Алексееву, чтобы тот ожидал его, и заторопился в партком. Димина тоже нужно было ввести в курс дела и заручиться его поддержкой.

Когда Кашин зашел в конторку, взлохмаченный Алексеев чертил что-то за столом на листе бумаги. Увидев вернувшегося начальника, поспешно подхватился, одернул блузу и предложил свой стул. Не глядя на него, Кашин прошел за стол и грузно сел. Обычно он быстро забывал неприятности, и семейные и заводские — просто игнорировал их, но сегодня что-то упорно раздражало его весь день.

— Иди бери монтажников! Чего канителишь? — хмуро приказал он и покосился на листок, лежавший на столе.— Что это?

— Снова не ладится с барабаном,— неохотно ответил Алексеев.

— С каким? Для отставной козы барабанщика?

— Нет, Никита Никитич. С нашим.

— Ну, ну?

Кашин удобнее уселся, приготовился слушать. Но мешало раздражение. Догадался, с чего все началось. Утром, перед тем как идти на завод, он устроил разнос сыну: тот вернулся домой в третьем часу ночи. Жена заступилась, а затем, плача, стала пугать страшными догадками, где пропадал сын. А после эти разговоры с Сосновским и Дорой Диминой! Главный инженер, безусловно, раскусил его и дал понять, что никакие экивоки не только не снимут, но и не уменьшат его ответственности за принятые решения. Правда, потом спасовал Сосновский. Но, страхуясь, упрекнул-таки. Не удалось как следует поговорить и с Диминым: помешал звонок из горкома. А теперь этот!.. «Связался на свою голову,— подумал Кашин о механике.— Поверил, набился в соавторы, поставил вопрос рубом. Не хватало еще осрамиться».

Поддавало злости и еще одно. Диминой удалось осуществить рационализаторское предложение по термическим печам. Без всяких затрат. Дело в том, что детали из ковкого чугуна приобретают прочность только тогда, когда металл стареет. Чтобы ускорить этот процесс, их держат в специальных камерах-печах с высокой температурой, то увеличивая, то уменьшая ее, а потом постепенно охлаждают.

Печи, в которых производился отжиг, были узким местом в термообрубном отделении. Вертели и так и этак и всякий раз приходили к выводу — нужно строить новые. Но Доре повезло. Приглядываясь к процессу отжига, она заметила интересное явление. Временами по тем или иным причинам электростанция отключала цех. И вот, когда такое случалось в начале отжига, весь процесс в дальнейшем шел быстрее. В результате был разработан новый режим, который почти в два раза сократил нужное для отжига время. И от озаренной успехом Доры Диминой, как это иногда бывает, на Кашина упала тень. По крайней мере, так думал он.

— Ну-ну,— подогнал Кашин Алексеева, расстегивая серый спортивного покроя пиджак.

Механик неуверенно переступил с ноги на ногу и, начав с виска, пропустил сквозь растопыренные пальцы белесые редкие волосы. Взлохмаченный еще больше, в помятом рабочем костюме, с авторучкой и логарифмической линейкой в боковом кармане, он выглядел каким-то потертым, обреченным.

— Тут не совсем сходится. Понимаете? Вот тут,— сказал Алексеев, следуя за начальником и подсовывая ему листок бумаги.

— Только-то? — уставился на него Кашин, морщась от того, что больший глаз у Алексеева слезится и подмаргивает.— Это, брат, чепухой называется. Подгонишь вот тут — и все. Бери бригаду и действуй. Сам знаешь, какое сейчас время.

— Пожалуйста…

Алексеев вытер платком глаза и, совсем поскучневший, вышел.

Шум из цеха сюда не долетал. Было тоскливо, тихо, и на всем лежала пыль. Сквозь грязные окна цедился мутный свет. На дворе начинался дождь, и капли стекали по стеклам, как по чему-то маслянистому.

— Н-нда! — вздохнул Кашин. Подтянув живот, вытащил ящик из стола и принялся просматривать попавшие под руку бумаги.

Уговорить можно и самого себя. Он раскинул умом, почесал затылок. Нет, иначе нельзя! Разве все, что он делает, не на пользу заводу? На пользу, конечно. А хлеб с коркой везде. Поддашься, не найдешь нужный ход — и сразу все пойдет шиворот-навыворот и самым паскудным наверх. Слов нет. Им легче. И добренькому Сосновскому, который держится благодаря своему образованию да обходительности. И Диминой с ее фокусами-покусами. И даже тряпке Алексееву, который недавно потащился отсюда. Умеют уходить от ответственности, умеют и каркать на всякий случай. Это не тяжко. Правда, сейчас модно потакать. Но ничего! Вон вчера болельщики футболистов за проигрыш избили. И хочешь не хочешь, придется что-то предпринимать. Тем более, ежели это не культурно-просветительное заведение, а завод, где основа всему — про-из-вод-ствен-ный процесс. Где непосредственный производственник — в центре. Просвещать да идеи подавать легко. Ты вот сам что-то сделать попробуй. Осуществи!..

Рассудив так, Кашин снова обрел форму, надел комбинезон и спустился в термообрубное отделение.

Возле барабана уже трудилась бригада из ремонтно-механического цеха. Поправляя карандаш за ухом, Алексеев что-то объяснял монтажникам. Увидев начальника цеха, они стали работать еще старательнее. Это понравилось ему. Он энергичными движениями засучил рукава комбинезона и попросил у одного из монтажников ключ.

Спустя день Сосновскому сообщили, что монтаж барабана в термообрубном идет без чертежей и рабочие, которые раньше только подшучивали над затеей Алексеева — Кашина, теперь смеются открыто и вовсю.

Чуть смущенный, что дело оборачивается так, Сосновский позвонил в партком и попросил, чтобы Димин, когда будет на территории завода, зашел на минутку посоветоваться.

— Знаешь о настроении рабочих в термообрубном? — спросил он, когда секретарь, не спеша, уселся на мягком диване и, собираясь слушать, пригладил густые, зачесанные назад волосы. И в том, как он садился, как гладил себя по голове, Сосновский узнал его предшественника, которого недавно перевели в Совнархоз,— лобастого, решительного человека. «Подражает»,— подумал Максим Степанович и нахмурился, чтобы не усмехнуться.

— Действительно, того… рассказывали,— признался Димин и тут же поправился: — В парткоме есть сигналы…

Всего неделю назад, работая энергетиком, он был в подчинении у Сосновского и, естественно, не мог сразу привыкнуть к своему теперешнему положению. Да и выбрали его, как казалось Димину, неожиданно. Не было секретом, что сперва предполагали выдвинуть главного технолога. Но тот буквально за день до перевыборного собрания вдруг по командировке выехал на Ярославский автомобильный завод и спутал все карты. Предложил кандидатуру Димина сам директор, поэтому ее легко поддержали, хотя Димин и отговаривался. Вернувшись домой после разговора в горкоме, он не спал целую ночь. Пугала ответственность, не было уверенности в себе. Насмешкой и даже подвохом казался внезапный отъезд главного технолога. Чего бы зто? Неужто побоялся, что секретарское кресло — вещь временная и, потеряв свое место, позже не вернешь его: займет другой? Однако силы, которые пришли в движение и определили судьбу Димина, оказались настолько могучими, что приходилось браться за работу и оправдывать доверие.

На первых порах Димин поставил перед собой две задачи: укреплять дисциплину и поддерживать новое.

Завод набирал темпы. Но еще быстрее росли программа и требования. Минские самосвалы работали на великих стройках, шли в Китай, Болгарию, Индию. Световая реклама — МАЗ с серебристым зубром вспыхивала по ночам на главной улице Каира. И вместе с этим на завод шли рекламации: автомобиль не всегда безотказно служит и в африканский зной и в сибирскую стужу. А переход на сокращенный рабочий день?!. Значит, чтобы не отстать, нужно было изо всех сил бороться за новое. Новое, новое!..

— Сигналы есть,— повторил Димин, но как отнестись к этому, не знал.

— Сигналы, что издеваются? — спросил Сосновский и подумал: «Ну, сейчас снова погладит волосы или положит руки на колени и закивается».

— Да-да…— тяжело поднял глаза на главного инженера Димин и действительно провел ладонью по волосам.

— Они его царь-барабаном называют.

— Метко! — засмеялся Димин и сразу же спохватился: — Но ведь новое всегда входит в жизнь с накладным» расходами. Они потом окупаются.

— Не спорю. Но я должен порадовать тебя: монтаж идет без чертежей. Так, брат, новое не внедряют.

— Новое есть новое,— не находя аргументов и потому упрямо возразил Димин.— Разве сама идея ложная?

— Нет, она не особенно оригинальная, но…

На пуск дробометного барабана Сосновский шел с противоречивым чувством. Он верил и не верил в успех и ловил себя на мысли, что не очень желает его. Даже когда давал согласие на монтаж, хотел скорее всего показать, что не из всякой выдумки что-то получается. Настаиваете — прошу! Я мешать не собираюсь, ибо тоже за новое. Но имейте в виду, в технике — свои законы. Мало бросить лозунг: «Каждый четвертый рабочий — изобретатель и рационализатор!» Бросить, а потом бить в ладоши первому попавшемуся предложению, а тому, кто не аплодирует, наклеить ярлык рутинера. Да и почему четвертый, а не пятый? Кому это известно? Вот и случается, что один рационализатор получает премию за какие-то изменения в станке, а другой за то, что отказался от них. Потому иногда и полезно напомнить: технику надо уважать не меньше, чем самих изобретателей с рационализаторами…

Димин уже был в термообрубном. Подвижной, черный как жук, в шляпе и новом, старательно выглаженном костюме, он ходил вокруг громадного, неуклюжего барабана и разглядывал его серьезно, озабоченно. «Шляпа? — иронически подумал Сосновский.— Ты же ее раньше никогда не носил, дорогой. Мило, мило…»

За Диминым, выше его на голову, важно шествовал Кашин. И создавалось такое впечатление, что не начальник цеха, а Димин должен держать экзамен, Кашин же заявился просто так — поинтересоваться, что и как тут получается.

В стороне от них стояла Дора. Муж здесь, в цехе, держался с ней официально, и это обескураживало ее — она никак не могла войти в роль жены секретаря парткома.

Рабочие других агрегатов не подходили к барабану, но было видно — внимательно следят за всем, что происходит.

Пробираясь меж грудами отливок и кучами песку, Сосновский подошел к барабану. Поздоровался и спросил:

— Ну как дела? Можно надеяться?

Кашин, чуть не целую ночь провозившийся возле барабана, выглядел изнуренным, но головой кивнул энергично. И все же по тому, как дрогнули его глаза, как нервно проглотил он слюну, Сосновский догадался: тревожится, хотя старается не показывать этого.

Его волнение передалось Сосновскому. Он еще раз окинул взглядом отделение и подумал, что за хаос и захламленность здесь они с начальником цеха отвечают одинаково, как одинаково, если повезет с барабаном,— разделят и успех.

— Я списался с Харьковским тракторным,— сказал он миролюбиво.— У них дробометные камеры уже работают. Утром пришла документация.

Димин, словно на него замахнулись, втянул голову в плечи и, не веря, вперил в Сосновского круглые агатовые глаза.

— Значит, вы вообще сомневались?

— Перепроверка в технике редко бывает лишней, Петро…— заметила Дора, но, увидя, что это не понравилось мужу, смолкла.

Кашин побагровел и, ничего не сказав, дал знак Алексееву.

Тяжелая громадина барабана пришла в движение, загрохотала.

Все некоторое время стояли молча, чувствуя неловкость. Когда же из барабана начали падать детали, Сосновский и Димин одновременно, как по команде, наклонились над ними. Детали были шершавые. Почти не обработанные.

— Ну вот, поздравляю…— перевернул ногою Сосновский несколько деталей.— Какой конфуз!..

Алексеев воровато захлопал глазами и, остановив барабан, зачем-то полез на него.

— Куда ты? — рявкнул Кашин. И, выхватив у механика гаечный ключ, сам стал открывать барабан.

Движения его были порывисты, ключ срывался, и, чтобы не смотреть на беспомощную ярость начальника цеха, Сосновский повернулся и отошел на несколько шагов. Димин последовал за ним.

— Только не уходите, пожалуйста,— попросил он.

Сосновский не ответил.

Испачканный, потный, механик вскоре подбежал к ним и путано, стоя почему-то по-военному, доложил, что в крайнюю турбину с элеватора не поступает дробь и что, наверное, придется ставить новый элеватор — повыше.

— И в полтора-два раза увеличить барабан? — с досадой оборвал его Сосновский.— Нет, товарищи, делать этого мы не будем. Незачем. Могу разрешить лишь одно: если есть желание и хочется доставить себе удовольствие — включайте еще разок, пускай покрутится. Но потом… Потом — разобрать и пустить на ремонтные нужды. А с чертежами харьковчан, Никита Никитич, рекомендую познакомиться сегодня же.

С обиженной миной он повернулся и зашагал к выходу, прикидывая, что придется перепланировать тут и как лучше доложить об этом директору.

Димин пришел домой лишь под вечер. Ездил в райком с Прокопом Свириным, которого цеховая организация приняла в партию. Вел долгий и неприятный разговор с директором о злосчастном барабане. Присутствовал в красном уголке литейного цеха, когда торжественно провожали на пенсию старого формовщика Вараксу. Провернул множество текущих дел. Все это было ново, незнакомо, и приходилось без конца советоваться с другими даже по мелочам. И если бы на заводе не было крепко сколоченной организации, ничего не смог бы сделать.

Сняв галстук и отдавая жене, которая открыла ему дверь, усталый Димин раздраженно выругался:

— А, будь ты неладен! Черт! Кто выдумал эту обузу? Душит, как хомут… Рая дома?

Дора уже давно приметила: вернувшись с работы, он непременно спрашивал, дома ли дочь, а если открывала Рая, дома ли мать, и был очень недоволен, когда кто-нибудь отсутствовал.

— Дома,— ответила она.

В коридоре у них было темновато. Свет попадал сюда лишь через стеклянные двери спальни. Услышав звонок, по которому Дора узнала — муж, сразу зажгла электричество. В желтоватом свете, не таком ярком, как ночью, лицо Димина выглядело осунувшимся. Но, заметив это, Дора не подала виду. Она повесила в шкаф его шляпу, галстук и, пройдя за ним в ванную, посоветовала:

— Ты вымойся, Петя, до пояса. Как бывало.

Димин охотно снял рубашку, соколку и, фыркая, стал умываться. Потом наклонился над ванной и попросил полить на шею и спину. Холодная вода освежила его. Покрякивая, фыркая и охая, он начал рассказывать:

— Прокопа Свирина твоего утвердили… У-ух! Хотя и устроили головомойку. Да не бойся: лей, лей… Ух ты!.. Даже жалко его стало, такого смирненького, причесанного… Левей, левей, на лопатку…

Она знала и эту привычку мужа — рассказывать обо всем, что делал, видел и слышал за день. Знала, любила и привыкла к ней.

— А ты, наверно, защищал?

— Нет, как-то неловко было. К тому же барабан этот…

— Зря. Быть собою вряд ли когда-нибудь стыдно.

— Ты мне лучше скажи, чего они от меня хотят. У-ух! Директор и тот с час поучал… Довольно!

Димин вытерся лохматым ручником, оделся, причесался и, порозовевший, с мокрыми волосами, приобретшими синеватый отлив, прошел в столовую. Но на душе посветлело не до конца. В воображении как упрек стояла неуклюжая громадина царь-барабан. На нем, как смутно догадывался Димин, скрестилось многое, и в первую очередь — нахрапистость Кашина и непонятная, но не без задней мысли, пассивность главного инженера.

— Он посоветовал мне забыть сегодняшний случай, не придавать ему значения,— заговорил вновь Димин, шагая вокруг стола и поправляя стулья.

— Да ты сядь, сядь,— попросила Дора.— Кто он?

— Директор. Говорит, что шумиха, если поднять ее, вызовет нежелательный резонанс. Подорвет идею рационализации, авторитет Кашина, а рикошетом и Сосновского. Ибо ничто так не раздражает рабочих, как техническая бестолковщина инженеров. А барабан, если не считать бригады монтажников, по сути дела не стоил ни копейки.

— И ты веришь ему? Всерьез?..— осторожно спросила Дора, но, заметив, как болезненно передернулось лицо мужа, не договорила до конца.

— Иногда приходится учитывать высшие соображения!

— Возможно…— все же снова начала она.— Но в твоей работе независимость, по-моему, прежде всего. Да, да! Иначе ты, как руководитель партийной организации, очутишься в тенетах. Ни объективным, ни требовательным уже не будешь. В совете директора — ведомственщина.

— Вечно ты со своим недоверием… И прошу, не делай мне, пожалуйста, замечаний при других!..

Взбивая на ходу пышную прическу, вошла Рая — в пижаме, худенькая, стройная.

Они обычно не спорили при дочери и замолчали.

— Опять чего-нибудь не поделили? — равнодушно спросила Рая, направляясь к буфету.— Мама не может без этого.

— Почему из института никакой бумажки нет? Или ты ее спрятала? — сказал Димин, обращая свое раздражение на дочь.

Разыскивая что-то в буфете, та спокойно ответила:

— Я забрала документы из медицинского тоже. Я собиралась сказать вам…

— Взяла? Почему? — остолбенел Димин, в суматохе последних дней вовсе забывший о домашних делах.

— У меня опять была тройка — по химии. Так что ждать — артель «Напрасный труд». Зачем мне это? Я не такая!

— И что же ты сейчас надумала? — подавленно спросила Дора, не осмеливаясь взглянуть на мужа.

— Буду готовиться. Меня ведь на будущий год в армию не возьмут.

— Да ты представляешь, что такое год?

— Триста шестьдесят пять дней, если не високосный.

— Я для человека спрашиваю?

— То же самое, кажется.

Рая взяла в буфете вафлю, вызывающе взглянула на ошеломленного отца, растерянную мать и независимо вышла из столовой, будто здесь ей нечего было делать.

— А интересно, что, по-вашему, мне сейчас вешаться, что ли? — крикнула она из коридора.

Доре вдруг стало жаль дочь, и еще более — мужа. Она обняла его за плечи, усадила в кресло и пристроилась на подлокотнике.

— Чего ты? Успеет еще — и научится и наработается. Пусть отдохнет, подумает. Так, может быть, скорее найдет себя,— сказала она.— Мы с тобой не знали такого. А разве это хорошо? Всё торопились, торопились. Ни времени, ни суток не хватало. Всегда все горело. Учились и работали, а теперь работаем и учимся. Несем десятки нагрузок… Мне иногда, вообще, приходит на ум, не слишком ли мы перегружаем людей? Взваливаем на них ношу с дошкольного возраста и каждый год добавляем по пуду. Не много ли?

— Один доктор в нашей поликлинике дальше тебя пошел,— снова вспылил Димин, понимая, что это говорится не только, чтобы успокоить его.— Знаешь, с бородкой?

— Встречала.,

— Он, вообще, во имя здоровья требует запретить перевыполнять план.

— А что ты думаешь?! — встрепенулась Дора, будто слова мужа обрадовали ее.— Продуктивность должна расти за счет техники. А помнишь последние дни июля? Жару? В формовочном и термообрубном выработка на десять процентов упала. Ты думал об этом, секретарь?

— Не обобщай, пожалуйста.

Довольная, что муж забывал о Рае, Дора, однако, возразила:

— И все-таки перегрузка! А отсюда — усталость. Поговори с библиотекаршей, спроси, какие книги берут. Выберите, просят, такую, чтобы отдохнуть.

— Значит, чем меньше отдашь, тем больше себе останется?

— Потому и отрыгается…

— Ради бога, воздержись хоть эти свои открытия проповедовать.

— Какой нынче из меня проповедник,— слабо усмехнулась Дора.— Трибуна моя дома стоит, да и организатор я больше в столовой. Пошли кушать.

— Есть, хочешь сказать!

— Ну, есть…

Назавтра, выйдя из дому, Димин отпустил машину и отправился в комитет пешком. История с барабаном, разговор с женой, провал дочери на экзаменах не выходили из головы. И самым неприятным было, что никакого решения не находилось.

Это раздражало. Особенно Дора, которая до сих пор, несмотря на все его старания, даже за свою самостоятельность боролась не очень охотно. Военное прошлое лежало на ней грузом — слишком много довелось видеть крови, смертей! И под их бременем она почти изнывала, не стараясь искать выхода.

Как-то сразу после войны к ней, прямо на квартиру, заявился муж одной предательницы, которую Дора хитростью выманила из гетто и привела в лес на партизанский суд. В военной форме, с нашивками, свидетельствующими о ранениях, с тростью в руке, худой, бледный, он и на Димина произвел тягостное впечатление. Оно усиливалось еще тем, что пришедший смотрел на Дору как на диво, юлил глазами, без конца щипал подбородок. А потом, скрипнув протезом, неожиданно раскланялся и хлопнул дверью, видимо, не понимая ни Дору, ни свою жену, ни того, зачем заходил сюда.

После его визита Дора совсем упала духом. Приуныв душой, стала избегать, сторониться людей. Когда же разговаривала с кем-нибудь, странно улыбалась, вроде угадывая у собеседника какие-то тайные мыслишки. А вот сейчас эта — неожиданная, давно забытая активность, тоже, однако, не совсем натуральная, извиняющаяся, но въедливая.

— Фу ты черт!..— крутил головой Димин.

Утро было серенькое, хмарное, будто только недавно прошел дождь и скоро пойдет снова. Хмурое небо низко нависло над крышами домов, и казалось странным, что дома и асфальт совсем сухие.

Это тоже угнетало. Но дойдя до парткома, который размещался в бараке-времянке, Димин все-таки кое-что придумал. Следовало сходить в литейный или вызвать после работы секретаря цеховой парторганизации с Шарупичем и выяснить, как дело с рационализаторством и охраной труда. Стоило поговорить насчет этого и с Сосновским. На ступеньках крыльца он остановился, поправил галстук, шляпу и с озабоченным официальным видом вошел в коридор барака.

Едва схлынули первые телефонные звонки, Димин направился к главному инженеру и вместе с ним пробыл в литейном до обеденного перерыва. Но, как выяснилось, и этого времени оказалось мало, и они остановились возле заводских ворот — договаривать.

Через проходную шли рабочие — в спецовках, в комбинезонах. Шли неторопливо, устало, как люди, которые много поработали и которым предстоит еще немало сделать. На лицах почти у всех характерное выражение: не то задумчивости, не то спокойной ясности, какой светятся лица тружеников в час короткого и потому дорогого отдыха.

Занятый своим, Сосновский механически отвечал на приветствия и всё говорил и говорил о кашинском барабане с возмущением оскорбленного человека.

— Привык командовать и партизанить! У нас ведь завод, производство…

Профессия накладывает отпечаток на людей. Димин был электриком, а значит ремонтником, и сама работа приучила его к неполадкам, промахам и даже авариям. В душе он считал их естественными. Даже штурмовщина сдавалась ему неизбежной. «А как же оно будет иначе? Разве можно обижаться на то, что люди болеют, что их лихорадит?» И, удивленный вчера позицией главного инженера, снова дивился его запоздалому возмущению. «Неужели оправдывается таким образом?..»

Осторожно, чтобы не шибко задеть, Димин пошутил:

— За царь-барабаном, Максим Степанович, более важные вещи стоят. Но простите, я не пойму, как вы вообще относитесь к этому-то вот производству?

Сосновский смешался, но ответил так же шутя:

— Положительно, дорогой секретарь, положительно. А ты что — сомневаешься?

В воротах показался могучий двадцатипятитонный самосвал. Выстрелив из выхлопной трубы густым темным дымом, он покатил по асфальтированной дорожке.

— Завод — это его работа,— сказал Сосновский, посматривая на самосвал.— И если б она была лучше, я, конечно, любил бы тоже лучше…

Он брился электрической бритвой, и лицо у него всегда было беловатое, будто припудренное. Но теперь оно сдавалось воспаленным.

— Ты не удивляйся,— ухмыльнулся он, замечая недоумение Димина.— Я ведь тоже о чем-то мечтаю, хотя не всегда, как пионер, говорю об этом. Потом убедишься, может быть…

Увидев их, от проходной подошел Михал Шарупич. Был он озабочен, смотрел под ноги. Морщины резко прочерчивали его потемневшее от высохшего пота лицо и делали Михала старше.

Сосновский заторопился, взглянул на часы и приподнял шляпу:

— Извините, товарищи. Секретарша, наверное, уже все цехи обзвонила,— Но что-то вспомнив, приостановился.— Совнархоз просит соображения насчет специализации прислать. Поторапливает. Судя по всему, отбой начинают бить. Вот бы! От завода, как и человека, большого проку тоже, конечно, смешно ждать, ежели он рассыпал горох на шестнадцать дорог,

— Значит, сызнова война? — прищурился Димин.

— Зачем?.. Некоторые соображения изложу…

Михал проводил взглядом высокую фигуру главного инженера и вздохнул.

— А как Рая, Петро?

— Идем в партком, там поговорим,— неопределенно ответил Димин, думая о разговоре с Сосновским.

_ Нет, я так… Меня, поди, тоже ждут...

Димин собрался остановить Шарупича, как бывало, взять под руку, заглянуть в знакомые глаза, но не сделал этого. Словно что-то обдумывая, он постоял немного, выждал, пока Михал затеряется в потоке рабочих, и лишь тогда двинулся к проходной; все-таки сподручнее, если между тобой и людьми есть небольшое расстояние. Люди тогда больше уважают тебя, и ты сам чувствуешь себя свободней.

«Лобастый был не дурак!..»

Однако получилось так, что на площади они опять оказались вместе, но заговорить не смогли и пошли молча.

К счастью, их догнал Комлик. И хоть виделся с ними в цехе, поздоровался второй раз. Попросил закурить.

— Все побираешься,— немного просветлел Михал и полез в карман.

— А чего там теряться? Сегодня ты мне дашь, завтра я у тебя возьму,— желая угодить обоим, забалагурил Комлик.— Нехай балансами бухгалтера занимаются. Для них счеты выдумали. А мы без счетов раньше обходились и зараз, бог даст, обойдемся. Что, нет? Может, не то время?

— Не то,— вздохнул Михал, и Димин почувствовал в его словах упрек.

— Вот ты, секретарь,— вел свое Комлик, закуривая,— в свои права вступил. Для тебя человек зараз — самое главное. Скажи ты ему, что такое правда.

— Не трепи языком, Иван,— солидно бросил Димин.

Несговорчивый и крикливый, Комлик, однако, любил мирить других.

— Чего дуетесь? Вы ж свои! Ну, нехай нас не всех признают, бог с ними. Но помнишь, Петро, как раненный лежал у меня и ухаживали мы за тобой? А? — сквозь широкую зевоту сказал он.

Однако слова его вызвали совсем противоположное. Михал хмуро взглянул на Димина и твердо сказал;

— Ты думаешь, я только о дочерях хотел с тобой побалакать. Не-ет! Я должен был по старой дружбе предупредить тебя. Со стороны ведь видней. Не знаю, что вы там говорили с Сосновским раньше, какие решения принимали. Но у нас ты только поддакивал то ему, то Кашину. Даже в мелочах не отважился им возразить! А говоришь, идем в партком…

— Ну знаешь! — оборвал его Димин и упрямо закрутил головой.— Что вам от меня нужно? Действительно правды какой-то небесной? Не сговорились ли вы?

— Да, правды.

— Так чего ж тогда учите меня, как первоклассника? Раньше будто и не замечали, а как выбрали — хором учить кинулись. И директор, и Сосновский, и ты, и жена. Да если вы такие умные — вот вам ключи от сейфа! Берите и руководите на здоровье. Соглашайтесь, не соглашайтесь, в мелочах, в главном — как угодно.

— Ты теперь, Петро, партию представляешь. И как хочешь — сердись, не сердись, а я тебе должен свои замечания сделать…

Расстались они холодно. Димин хотел было свернуть в партком, но в ушах звучали Михаловы слова — и он раздумал. Да и сидеть за письменным столом, отвечать на телефонные звонки теперь он не мог. Комлик пустил по литейному хохму, что жена его соседа года два назад записала ребенка на очередь в ясли. Сейчас эта очередь подошла, но сына, оказалось, пора уже определять в детский сад… Пришлось заглянуть в ясли.

Вернулся Димин в партком часа через полтора. В дверях его атаковали посетители. Подошла и машинистка, молоденькая, похожая на кореянку, девушка с восточными, поднятыми к вискам глазами. Осторожно отстранив начальника отдела кадров, подала бумажку, где были записаны звонившие по телефону, и негромко сообщила:

— Недавно, Петр Семенович, заезжал Ковалевский. Обещал заглянуть позже. Будут какие-нибудь распоряжения?

— Он больше ничего не говорил? — недовольно спросил Димин.

— Нет.

— Почему не нашли меня? Я ведь предупреждал вас. И в кабинет, наверное, не пригласили. Так?

Зачем же заезжал Ковалевский?..

Был неприемный день, но посетителей у него собралось много. Некоторых из них он знал хорошо, а кого не знал, почти догадывался, по какому делу заявился. Начальник Главминскстроя, скорей всего, насчет микрорайона. Генерал-майор, видимо, по вопросу прописки. Ушел в отставку, хочет жить в Минске, но не может прописаться — нужна санитарная норма жилплощади, а ее в облюбованном доме не хватает. Прокурор Октябрьского района — за помещением для прокуратуры. Здание, где она находилась, идет на снос.

Ковалевский еще раз просмотрел список, принесенный секретаршей, переспросил:

— Генерал по личному делу?

— Да.

— О прописке?

— Да.

— Пусть зайдет к Коротченко. Попросите Кухту.

Вошел грузный начальник Главминскстроя. Вытирая платком круглую бритую голову, сел не в кресло, что стояло возле стола, а на правах частого посетителя сбоку, у стены.

— Опять что-нибудь не клеится с микрорайоном? — спросил Ковалевский, настраиваясь на полушутливый тон, какого обычно придерживался с ним.

— Нет, хуже,— хлопнул себя по коленям Кухта.— Думаю просить, чтоб разрешили навербовать тысячи две рабочих на периферии. Снова невыкрутка.

— А в городе? Не устраивает?

— Места у нас в общежитиях найдутся. А домашние хозяйки мне не ко двору.

Гул отшумевших вступительных экзаменов, понятно, докатывался до кабинета Ковалевского, и прежде всего, когда приобретал драматический характер. Звонили по телефону, просились на прием и родители и сами абитуриенты-неудачники. Представители горкома в приемных комиссиях докладывали о курьезах и эксцессах. За советами обращались ректоры и работники милиции. И за каждым их сообщением, просьбой, жалобой маячили молодые судьбы. Ковалевский за последнее время настолько сжился с этим, что слова Кухты показались ему просто странными.

— Ты что, с неба свалился и про десятиклассников не слышал? — удивился он.

— Ну, эти не дюже кинутся на стройку. Им крышу над головой и белые халаты подай.

Усмешку, которая еще держалась на лице Ковалевского, согнало./p>

— Вот здесь уже перебор. Стоп! Я, кроме всего, просматривал сводочки ваши. За один квартал отсеялось тысяча семьсот человек. И причина, браток, тоже одна — скверно обеспечивали и не лучше заботились.

Не желая соглашаться, но и не найдя, что возразить, Кухта отвел взгляд в окно, но от Ковалевского так больше ничего и не услышал.

— Добро. Значит, возбраняется,— с тяжелым сердцем произнес он.— Растолковал. Хотя, по правде говоря, я против, чтобы на заводы и стройки попадали случайные люди. Палка о двух концах. И не полагай, что у нас с другими вопросами тишь да гладь. Послушай, что прокурор сейчас запоет.

Ковалевскому понравились насмешливые ноты, обычные для этого грузного прямого человека, и он опять повеселел.

— А что?

— Наш экскаваторщик подъехал давеча и тряхнул его халупу для острастки. С потолка, конечно, посыпалооь, и, конечно, сотрудники отказываются принимать посетителей. А какая прокуратура без тех, кто жалуется или оправдывается?

— У железнодорожников новый дом вошел в строй. Я договорился с управлением дают малую толику. Передай: пусть не паникует…

Часа через два, закончив самое неотложное, озабоченный и немного расстроенный Ковалевский сел в машину.

— На автозавод,— коротко распорядился он.— В партком…

Димин ждал его с опасением — начальство чаще всего являлось на завод по каким-нибудь сигналам.

«Что за причина? — старался уяснить себе.— Я, по-моему, не успел еще нахомутать. Хотя…»

Он позвонил директору, Сосновскому, предупредил, что приедет секретарь горкома, и, чтобы не попасть впросак, просмотрел последние заводские сводки: теперь ему полагалось знать цифры, факты, фамилии.

В просторный его кабинет с традиционно поставленными буквой «Т» столами и множеством телефонов на тумбочке Ковалевский вошел с двумя строителями-автозаводцами. Димин узнал их и понял: секретарь горкома привез их из Северного поселка, где возводились коллективные дома.

— Расскажите-ка Петру Семеновичу, что у вас происходит,— попросил он.

Строители наперебой стали жаловаться на нехватку материалов, нераспорядительность прораба и частые неполадки-задержки.

— Руки пока не доходят,— невесело признался Димин, когда рабочие ушли.— Искусство это — сразу сто дел делать.

— А ты думал! Вот и растасовывай. Пускай за строительство берутся цехи. Увидишь, что и сверхплановые накопления появятся, и все остальное! Не зря ведь в «жилье» и «жизни» корень один. Без квартиры семичасовой тоже небольшая радость!

— Согласен.

— И попутно еще об одном. Может быть, о самом главном. Не забывай, пожалуйста, тех, кто окончил школу. Поверь, это очень важно. Выпускникам институтов путевка в жизнь дается, они на учете. А выпускники школ как пасынки. Их не слишком охотно и на работу берут. Беспорядка боятся. А что такое рутина? Это и есть боязнь беспорядка да лишних хлопот.

— У меня своя выпускница на шее, чувствую.

— Тем более. Смысл жизни, Петр Семенович, в ее непрерывности, в стремлении к совершенному. Вот из чего, видно, не мешает исходить…

В дверях показалась машинистка и, потупя раскосые глаза, остановилась, не переступая порога.

— Что у вас? — затревожился Димин, зная ее выучку,

— Из литейного звонили: в вагранке что-то взорвалось,— виновато доложила она.

На голову сыпались новые неприятности. С укором взглянув на нее, будто она была виновата в случившемся, Димин извинился перед Ковалевским и вызвал по телефону литейный.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В гуле и грохоте цеха взрыв прозвучал не сильно. Взорвалась, скорее всего, небольшая мина, попавшая в огненную завируху вагранки вместе с ломом. Но все-таки вагранку попортило и выбросило из нее немного чугуна.

Назавтра, перед началом смены, Михал подошел к месту аварии. Вагранщик возбужденно — видимо, говорил об этом сегодня впервые — стал рассказывать, как все случилось. А потом с замороженной улыбкой добавил, точно оправдываясь:

— Видишь, Сергеевич, что из давешнего еще в шихте нашли! Но это обезвреженная уже.

На ладони его лежала ржавая граната-лимонка, просверленная сбоку.

— Эф-один,— покачал головой Михал. Взял гранату и подбросил, привычно взвешивая.— Знакомая штука, даже дюже знакомая…

Когда волнение приходит к пожилым, рассудительным людям, оно долго не покидает их, хотя и редко проявляется бурно. Тлеет, как жар под пеплом. Прошлое вдруг нахлынуло на Михала, завладело мыслями и было как бы рядом все время — на работе, по дороге домой и дома. В памяти вставало то одно, то другое и прежде всего — война, подполье.

Как ни странно, всё это виделось теперь в каком-то ином свете. Хотелось вспоминать о нем, рассказывать — может, даже еще раз пережить те взлеты души, что когда-то переживал с товарищами по борьбе.

Михал ровно, по-дружески относился к окружающим, но всё же те, кто рука об руку боролся в подполье, а потом в партизанах, были для него наиболее близкими. Почему? Кто знает? Возможно, потому, что тогда он был моложе, что страдал и горел, как никогда. А может, и потому, что человек на войне раскрывается до конца — весь. Корыстное, мелкое куда-то отходит: в опасности ты сам, твоя семья, твой дом, родина. Их нужно защищать, заслонить своей грудью. Временами Михалу даже казалось, что люди тогда были лучше. Во всяком случае, беззаветнее, самоотверженнее. И, как свидетель их горения, он тянулся душой к былым соратникам. Мирная жизнь имеет свои законы, расставляет людей по-своему, оправдывал он себя,— Комлика, скажем, на одно место, Димина с Дорой — на другое, Кашина — на третье… Но и тот, и другой, и третий выдержали вон какие испытания! Так как же ты будешь относиться к ним безразлично?

Правда, минское подполье как бы держалось под следствием времени. Руку на него не поднимали, но и не баловали вниманием. Молчание, которое окружало его, можно было понимать по-разному, и прежде всего как предупреждение: подождите, не к спеху, всякое еще может всплыть. Многие подпольщики даже предпочитали открыто, на людях, не больно вспоминать о нем.

Но Михал-то знал ему цену! Знал и что сделали руки его боевых друзей здесь, на развалинах и пепелищах.

Что видел он, возвращаясь сюда, в родной город, из Красноуфимского госпиталя?

Чуть не от самой Москвы о железнодорожных станциях догадывался только по стрелкам, по путям, что разветвлялись вдруг, по липам и кленам возле руин, по перронам, чаще деревянным, с провалами в настиле, по желтым, на отшибе, пожарным сарайчикам да багажным отделениям, которые сохранились чудом. На одном из разъездов — его Михал никогда не забудет! — медный станционный колокол висел прямо на липе. И странно выглядели на перронах, за которыми сразу открывались пустыри, одинокие фигуры дежурных в красных фуражках.

На запасных путях ржавели обгорелые составы, под откосом валялись помятые цистерны, скелеты вагонов. Лес и тот был вырублен и отступил от полотна на сто — двести метров.

Где-то под Оршей Михал увидел, как, тяжело спускаясь с пригорка, за плугом тащилась женщина. В плуг была впряжена рябая, с впалыми боками корова, которую тянул за веревку босой, в посконной рубахе мальчишка. Корова упрямо упиралась, мотала головой. Мальчишка дергал за веревку и, упираясь изо всех сил, в свою очередь заставлял корову делать по несколько шагов.

Вместо вокзала в Минске серела искалеченная коробка с забитыми фанерой окнами. А город? Он лежал в безнадежных развалинах — обезлюдевший, страшный. Перед руинами главного корпуса Политехнического института немцы разбили кладбище. Почему именно здесь? Очевидно, потому, что напротив находился клинический городок и это было удобно. Старательно вымеренные — вдоль, поперек и по диагонали,— тянулись ряды солдатских крестов из неокоренных, в толщину руки берез. Меж ними возвышались выкрашенные коричневой краской офицерские кресты. Да и сам город походил на кладбище, где от каждого камня веяло тленом.

Горком взял Михала в свое распоряжение, но затем неожиданно направил на строительство в Красное Урочище, где когда-то находился военный городок с авторемонтными мастерскими и где было решено построить автосборочный, а потом и автомобильный завод. Немцы тоже оборудовали там ремонтную базу. Подняли два заводских корпуса, подвели железную дорогу. Но отступая, демонтировали и вывезли оборудование, а в самом городке взорвали, что успели. Даже бор в Красном урочище почти вырубили.

За строительство взялась бывшая партизанская вольница, присланная по путевкам Центрального штаба. Партизан были сотни. И естественно, среди них нашлись инженеры, техники, шоферы, слесари-сборщики. Они-то и стали первыми мастерами и наставниками.

Жили отрядами, как когда-то в шалашах под соснами, в бараках. Быт ладили тоже по-партизански. Имели общие запасы продуктов, ежедневно назначали дежурных в артельных кухнях, по очереди возили в бочках воду из Свислочи. Вечерами раскладывали костры, и тогда бор выглядел совсем по-партизански. Разве только было больше шума и песен. Но всё, как и когда-то в лесных лагерях, бурлило возле костров, среди медностволых сосен, тускло поблескивавших от мерцающих огней.

Иногда среди ночи раздавался гудок. Подхватывались все, как по тревоге, одеваясь на ходу, бежали к железнодорожной ветке, разгружали вагоны, платформы и на руках или по слегам тащили на территорию завода тяжелые ящики со станками и оборудованием, что шло из Москвы, из Горького. В выходные же дни строем, с кирками и лопатами, направлялись на разборку руин и расчистку площадок.

К этому так привыкли, что, когда тыловые части, занимавшие военный городок, двинулись на запад — туда, где еще полыхала война, строители отказались переселяться в дома. Семей, гляди что, ни у кого не было, и никто не хотел устраиваться по-домашнему. Очень уж многое нужно человеку, чтобы жить одному. Заводоуправление принимало даже меры: когда шалаши и бараки пустели, из них выносили топчаны и складывали в штабеля. Но не помогало и это. Только морозы, что пришли в этом году довольно поздно, заставили партизан-строителей переселиться в дома.

Не было электроэнергии, и, чтобы добыть ее, доводилось заколдованный круг рвать руками. Нашли два искалеченных дизеля. Но чтобы заставить их работать, нужно было пустить ранее прибывшие станки. А они, известно, могли ожить лишь тогда, когда дизели дадут энергию. И начали с того, что стали крутить станки вручную. А литье? Использовали кислородные баллоны: разрезали их, обкладывали огнеупорным кирпичом и таким образом «конструировали» тигли. Даже первые напильники делали сами. Учились друг у друга, доучивались в Горьком, в Москве, на Урале…

Вернувшись с работы, Михал обычно садился есть. Арина привыкла к этому и, не медля, шла в кухню, собирала на стол. Но сегодня, встретив его, она полными отчаяния глазами показала на комнату и понурилась, готовая заплакать.

— Чего ты? — не понял Михал.

Арина знаками показала ему, чтобы он молчал и следовал за ней.

— Не ругай ты ее покамест, богом прошу,— зашептала она, прикрыв за собой кухонную дверь.— Поверишь, невесть что мне тут плела. Не думай, ради христа, что через твои синие стеклышки и в человеческой душе всё можно рассмотреть… Доченька ты моя, доченька!..

Эти слова ударили Михала в сердце. Он опустился на табуретку и положил руки на стол, словно их тяжело было держать.

— У нас вчера во второй смене мина в вагранке взорвалась,— устало промолвил он.— Это тебе понятно?

— Ах, боже мой! — ужаснулась Арина, но тут же попросила снова: — Не принуждай ты ее, пусть успокоится.

Михал будто оттолкнул Арину взглядом,

— Не то ты говоришь, мать. Вспомни, как тебе на Урале доставалось одной. И ничего, наоборот даже. В таких делах не потакают. А ты, как всегда, норовишь стать между ней и жизнью.— И нарочито громко позвал: — Лёдя, ступай сюда!

Арина испуганно глянула на него, молча отошла к плите и застыла в позе пригорюнившейся деревенской страдалицы.

— Устала я с вами, мочи нет. Делайте как хотите,— обиженно сказала она.— То на зайца ручного у тебя рука не поднимается, то вдруг никакой жалости к кровинке своей…

Через минуту в дверях появилась исплакаиная Лёдя.

Лицо ее было в красных пятнах, опухло, губы вздрагивали, как у ребенка. За ее спиной показался и Евген. Но это тоже не смягчило Михала.

— Со следующей недели пойдешь на завод. Слышишь? — сердито бросил он.

Учеба кладет отпечаток на лицо. Черты становятся тоньше, мягче, их точно озаряет внутренний свет. Рослый, широкий костью, Евген с каждым годом выглядел всё более интеллигентным. Худощавое лицо, большой лоб, тонкий прямой нос и грустные задумчивые глаза, казавшиеся сквозь очки какими-то далёкими, начинали немного пугать Арину. Даже Михал, который с гордостью оглядывал склонившегося над книгами сына, порой чувствовал перед ним неловкость. Лёдя же, наоборот, любила брата как раз за то, что смущало родителей. Когда Евген готовил задания, она охотно делала за него все, что требовалось по дому, покупала ему ватманскую бумагу, чертежные перья. Если он собирался на институтский вечер, гладила брюки, рубашку, завязывала галстук и, отпустив после тщательного осмотра, наблюдала в окно, как брат идет по улице и как выглядит в сравнении с другими.

Занятый учебой, Евген обращал на сестру мало внимания. Турял, когда был не в духе. Ее преданная привязанность часто докучала ему. Во время семейных неурядиц он всегда поддерживал мать, хотя и помогал Лёде скрывать ее проступки. Со стороны казалось: Евген равнодушен к сестре. Но вот случилась беда,— бывает же так! — и сразу стало видно, насколько Лёдя дорога брату. Он потерял сон и ни о чем другом не мог думать. Готов был пойти на что угодно, только бы помочь сестре, только бы она, глупенькая, не томилась, не изводила себя.

Евген видел, как во время последнего разговора с отцом Лёдя замыкалась, уходила в себя, и глухая, упрямая отчужденность овладевала ею. Ничего не ответив в конце, она вскинула голову и, бледная, ринулась из кухни.

Мать заломила руки и глазами приказала Евгену, чтобы тот бежал следом.

Лёдя сидела за столом, полошив лоб на сцепленные руки.

Евген неуверенно провел по ее голове, подумал, что никогда до этого не ласкал сестру. А странно: она же ему родная, близкая.

— Успокойся,— попросил.— Небось, не хоронишь себя. Не поступила в этом году — поступишь в будущем. Лишь бы охота была.

— Тебе хорошо так разглагольствовать! — невидящим взглядом уставилась Лёдя в окно.

— Поработаешь, наберешься опыта. Легче будет и учиться.

— Сам иди набирайся. Неужели я хуже Севки Кашина или кого другого? Чем?..

Ее начинал палить гнев. Он был таким сильным, что сразу высушил слезы. Глазам стало горячо, и Лёдя невольно прищурилась. Лицо посерело, будто она вышла на мороз.

— Чем? — хрипло переспросила она.— Видела я умников, что за счет других умеют быть сознательными.

— Ну вот, и я виноват,— обнял сестру Евген.

— А может, по-твоему, я? Пусти, не хочу я вас! Не надо мне ни сочувствия, ни советов. Разве я этого ждала?

— Успокойся, прошу. И поверь мне, пожалуйста. Слово даю… Через полтора года я инженер, но разве я так чувствовал бы себя, если б перед этим при отце литейщиком поработал? Глупая ты!..

Лёдя откинула руки Евгена, поднялась, отошла от стола, всхлипнула и залилась злыми, непримиримыми слезами. А когда услышала, что брат приближается, резко повернулась и бросила ему в лицо:

— Не подходи, подпевала! Не подходи лучше!

— Глупенькая, перестань. Что с тобой?

— Все равно по-вашему не будет. Не дождетесь! Я скорей руки на себя наложу!..

Оттолкнув Евгена, она кинулась из комнаты и вскоре с силой хлопнула выходной дверью.

Евген хотел было бежать за сестрой, но в коридоре дорогу ему преградил отец.

— Не надо,— запретил он, прислушиваясь к шагам дочери, сбегающей по лестнице.— Нехай…

Лёдя ждала, что она услышит плач матери, что ее остановят, будут упрашивать, но этого не произошло. Быстро спускаясь по ступенькам, она холодела и в то же время наливалась мстительным упрямством. «Ну и хорошо, ну и пускай! Больно мне, пускай поболит и у вас. Вам меня не жалко, я тоже не буду себя жалеть. Вот тебе и «доченька, доченька»!»

На улице Лёдя снова оглянулась, но опять никого из родных не увидела. И вдруг с ужасом поняла, что у нее, видно, не хватит смелости довести до конца задуманное, как нет мужества и отказаться от него.

У горожан во всякое время дня свой ритм — приподнятый, торопливый утром, более спокойный вечером. Люди как бы постепенно устают. Прохожие шли по тротуару не спеша, будто без определенной цели. Внимание привлек обросший, в коричневом костюме старик с подогом, похожий на плюшевого мишку. Он ковылял перед Лёдей, останавливался, смотрел по сторонам. Когда Лёдя обогнала его, он также остановился и с удивлением проводил ее глазами. От его пристального взгляда ей стало страшно и жалко себя. Чтобы пройти мимо коттеджа Сосновских, она свернула в переулок. Но ни на зеленом дворе, ни в окнах без привычных портьер и тюлевых занавесок не было ни души.

На автогородок надвигалась хмара. Края ее были в желтоватых подпалинах, они клубились и, казалось, двигались быстрее, чем туча. Лёдя заметила ее только тогда, когда тяжелые холодные капли упали на шею и на пыльной земле — переулок еще не замостили — появились редкие темные ямочки. «Ну и хорошо! Ну и пускай!» — в какой уже раз подумала она, жаждавшая испытаний и мук.

Угрожающе и сдержанно прогремел гром. Разветвляясь, трепетная огненная жилка пробежала по туче, но не разрезала ее, а как бы неожиданно проступила на ней и задержалась на миг. А как только погасла, линул густой дождь.

Не ускоряя шагов, Лёдя дошла до конца переулка, откуда были видны поле и сосны, оставшиеся от давнего бора. Крайний коттедж был еще в лесах. В проеме его дверей, прижавшись друг к другу, стояли парень и девушка, накрытые одним пиджаком. Парень счастливо смеялся и угощал девушку конфетами. «Как это хорошо,— с завистью подумала Лёдя.— Стоять вот так, под дождем, и сосать карамельки. Боже мой, боже!..» Пришли мысли о Юрке, и она расстроилась и захандрила вовсе.

Промокшая до нитки, добрела до ближайшей семейки уцелевших сосен и в изнеможении прислонилась к одной из них. Почувствовала: по лицу стекает вода, и одежда прилипла к телу. Надобно было собраться с духом, решить, как сделать то страшное, что задумала, но недоставало сил. Ноги млели, подкашивались. Потом пришла детская надежда: «А зачем делать? Оно придет само, если простудиться. Вот сейчас… Здесь…»

С мстительным отчаянием Лёдя опустилась на мокрую землю и легла ничком, спрятав лицо в ладонях. По спине пробегал холодный озноб, стучало в висках. Но она прижималась лбом к мокрому песку и плакала. Мыслей уже не было. Были только холод и ощущение несчастья. Теплыми оставались одни слезы, да и их тепло Лёдя ощущала не лицом, а ладонями.

Когда начали деревенеть плечи и подогнутые ноги, она услышала стрекот мотоцикла, который, приблизившись, неожиданно стих. Лёдя сжалась в комочек и насторожилась. Сомнений не могло быть: ее заметили, и кто-то бежал к ней. Добежав, он упал на колени и схватил Лёдю за плечи.

— Чего это вы? А ну вставайте! — приказал незнакомец, тормоша ее.

— Не трогайте меня,— взмолилась она, но приподнялась и повернулась к незнакомцу.

Так, на коленях, они стояли с минуту, глядя друг на друга. Темнело. Особенные, более густые во время дождя вечерние сумерки окутывали всё вокруг. Лицо непрошеного спасителя в блестящем черном плаще с надетым на голову капюшоном показалось Лёде худым, зловещим.

— Чего вам от меня нужно? Идите прочь, а то я закричу! — пригрозила она, чувствуя, как от страха сжимается сердце.

Незнакомец откинул капюшон и начал расстегивать плащ. Стало видно, что это юноша. У него и в самом деле было смуглое, худое лицо, темные внимательные глаза и упрямые брови, почти сходившиеся на переносице.

— Ну что же, кричите. Может, согреетесь скорей,— сказал он спокойно и накинул плащ ей на плечи.— Вставайте-ка!

С косы под плащом начала стекать вода. Передернувшись, Лёдя вытащила косу и выкрутила.

— Ого! — удивился парень.— Покажите.

Он даже протянул руку.

Лёдя презрительно шевельнула губами и отвернулась.

Но было ясно: тут ничего не сделаешь, и придется слушаться, ибо этот бесцеремонный, спокойный парень все равно не оставит ее здесь одну на дожде, против ночи. Спасибо еще, что не расспрашивает ни о чем, не ахает, не лезет с сочувствием.

— Пойдем или поедем? — деловито, как о решенном, заговорил тот, помогая Лёде встать.— И не бойтесь, пожалуйста. Как только доберемся до городка, опека моя кончится. Даю слово… Хоть на всякий случай отрекомендуюсь. Меня зовут Тимохом.

Да, другого выхода, как возвращаться домой, не было.

Лёдя проснулась с ощущением, что сегодня тоже воскресенье — праздник. Но едва приоткрыла глаза, как тревога охватила ее. Сначала она даже не сразу поняла: с чего это вдруг? Но потом догадалась и, чтобы не вставать, снова смежила веки. В окно лились косые лучи солнца. Их можно было ощущать и так. Глаза словно заволокло палевое марево. Оно переливалось, дрожало, и это рассеивало мысли. Однако все равно где-то глубоко не переставало жить ожидание неладного — сейчас вот подойдет отец и, недовольный, станет будить. Он не из тех, кто отказывается от своего.

Но подошел не отец, как она рассчитывала, а мать. Лёдя узнала ее, не видя — по прикосновению, и слезы подступили к горлу.

— Вставай, доченька,— увещательно сказала Арина, вроде бы зная, что Лёдя не спит.— Вот тебе одежда. Отец уже ждет.

Она не погладила дочь по волосам, не поцеловала, как обычно, и, как только Лёдя раскрыла глаза, с озабоченным видом заспешила из комнаты.

Лёдя вздохнула, проглотила слезы и спустила с постели ноги. Юбка и кофточка, что принесла мать, были простенькие, полинявшие и, наверно, маловатые, ибо Лёдя не носила их уже с год. В этом тоже, как ей показалось, таилась издевка, потому что прежде, собираясь в школу, Лёдя всегда надевала лучшее и новое, особенно в первый день.

— Скорей, дочка! — поторопил ее из-за двери Михал.

Евген спал на диване. Когда Лёдя стала одеваться, всхрапнул, вкусно чмокнул губами и повернулся лицом к стене. Этого тоже раньше не было; последней обычно вставала она.

Стараясь ни на кого не глядеть, Лёдя пошла на кухню, седа за стол и, чтобы не сердить отца, принялась насильно есть.

— Кончено,— уверенно сказал он.— Отныне, Ледок, ты работница. И знай — я хочу, чтобы моя дочка была не хуже других. Да тебе и нельзя быть хуже. Одним людям, если что такое, прощают, а другим — нет. Тебе ничего прощать не будут, ты заметная. И я не проищу… Помни!..

По улице они шли молча, и Лёдя с опасением посматривала на отца, который шел с незнакомо решительным лицом.

Подобрел он лишь в проходной, когда Лёдя показала седоусому вахтеру свой пропуск.

Расплывшись в доброй улыбке, тот восхищенно спросил:

— Твоя, Михале? Красавица писаная! Все парни будут ее…

Странно, но Лёдя, чей отец уже второй десяток лет работал на ваводе, раньше не бывала здесь. И хоть когда-то мечтала стать автостроителем, она с предвзятостью огляделась.

Перед ней были строгие, залитые асфальтом улицы, лиловые аллеи, газоны: почти всё как в городке. Только, конечно, вместо домов корпуса с широкими окнами и фонарями, стекла которых поблескивали на солнце, и потому казалось, что вокруг очень светло и окна, фонари на крышах обмыл ливень.

Намедни Лёдя ходила во дворец профсоюзов на цветочную выставку. Радуясь богатству красок, она любовалась и не могла налюбоваться — цветы, цветы, цветы… Но все-таки больше всего привлекли внимание букеты «Невеста» и «Песня о Родине». Почему? Лёдя смутно догадывалась — к ним прикоснулась мысль, и красота цветов стала совсем другой. Матово-бледные флоксы и георгины, цветы снежной королевы и кружевной дождик в букете «Невеста» были уже не просто цветами — в воображении и впрямь вставал образ невесты в подвенечном наряде. Гладиолусы же, от огненных до нежно-алых в «Песне о Родине» трепетали, как пламя. Это действительно была песня о заветном, осененном стягами…

Нечто похожее на такую красоту было и в том, что видела Лёдя сейчас. Но одновременно с этим оно и таило в себе что-то оскорбительное, чужое.

Вдоль аллеи стояли щиты с лозунгами, диаграммами, портретами передовиков. На одном из них Лёдя узнала отца — официального, сосредоточенного. Она увидела портрет издалека и, пока проходила мимо, не спускала с него глаз, а портрет провожал ее пристальным, серьезным взглядом. «Гордится небось этим? — отгоняя ощущение своей вины, попробовала скептически настроить себя Лёдя.— А подумаешь, невидаль! Знаю теперь, как это делается…»

И вскоре на самом деле всё стало раздражать ее: сажа на листьях лип и на газонах, шарканье ног по асфальту, тяжелая походка рабочих, их шутки, адресованные отцу, но относившиеся к ней, сам отец, который нарочно мало обращал на нее внимания, серые стены заводских корпусов и стекла в окнах, переливавшиеся радугой от масла и пыли.

В цехе же вообще преобладало два цвета — черный и красный, а кое-где даже один черный. Густо-черной была под ногами земля — жирная, липкая; пыльно-черными были задымленные стены, балки, краны. А красное — только пламя, бушевавшее в плавильной печи и вагранке.

Кашина, который принимал всех новичков лично, они нашли в кабинете. Поставив одну ногу на стул, тот с безучастным лицом слушал кого-то по телефону и, не спеша, подписывал бумаги. Заметив Михала, механически кивнул головой, но, скосив глаза больше, увидел Лёдю и заметно просветлел.

— Передай, что я, кроме барабана, еще кое-что сделал и делаю,— сказал он с достоинством в трубку, привычным жестом положил ее на рычаг и повернулся к Лёде.— Не поступила, значит? Жаль. А мой шалопай пробил, как говорится, стену лбом.

— А мне вот не удалось,— с вызовом сказала Лёдя, хоть в голосе Кашина не было и намека на насмешку.

Начальник цеха изучающе посмотрел на девушку и погладил значок автозаводца на отвороте пиджака. Переступив с ноги на ногу, Михал кашлянул, как бы напоминая дочке, где она находится.

— Не весь свет что в окне,— не дал он продолжать Лёде, которая могла под горячую руку нагородить невесть что.

Кашин по кругу большим и указательным пальцем вытер рот. Видя покладистость Михала и тешась Лёдиной дерзостью, не отказал себе в желании подтрунить над девушкой.

— Та-ак… А почему же не удалось?

— Она у нас приболела немного, — опять посчитал необходимым вмешаться Михал, зная, что после истории в термообрубном начальник цеха тоже заводится, как говорят, с полуоборота.

— Не повезло, значит? — спросил тот с видом человека, которому многое дозволено и должно сходить с рук.

Краска бросилась в лицо Лёди.

— Не повезло! Но я, кстати, с вашим Севой знакома,— ни с того ни с сего сказала она, не сдерживая себя.— Прекрасно знакома. Мы ведь учились вместе!

— Я передам ему,— перебил ее Кашин, догадываясь, о чем Лёдя собирается говорить.— Хотя, по-моему, тебе не стоит задираться. Ей-ей! Зависишь всё-таки ты от меня, а не я от тебя. Вот и у отца спроси.

— А я полагала, что это не имеет значения.

— Ого! — холодно удивился Кашин. — Полагала, располагала. Это интересно уже. Но я на всякий случай предупрежу тебя: работать в нашем цехе тяжелее, чем в других…

— Выйди пока отсюда, дочка,— велел Михал, довольный ею в душе.

Когда он, наконец, появился в коридоре, Лёдя, напрягшаяся как струна, с решительным бледным лицом ожидала его. Михал положил руку ей на спину.

— Так не начинают, Ледок. Нельзя ни с того ни с сего набрасываться на человека. У каждого самолюбие. Да он и старше. Когда ты под стол пешком ходила, отрядом командовал. Бери теперь лопату да иди в подвал. Если, конечно, справишься…

— Вы не бойтесь, тятя,— ответила она неожиданно спокойно и жестко. — Я сейчас работать буду. Назло буду! И мне, раз на то пошло, всё нипочем...

Опасаясь поскользнуться и упасть, Лёдя спустилась в подвал по сходням, как спускалась вчера, когда после беседы с Кашиным знакомилась со своей работой. На нее дохнуло жаром, парностью, терпким запахом формовочной земли и остывающего чугуна. В подвале горела одна большая и несколько маленьких электрических лампочек, но стены, эпрон-конвейер и транспортеры над головой темнели, как во мгле. А может, тут и действительно стояла мгла от испарений и пыли.

Смена еще не начиналась. С чувством тоски Лёдя обошла подвал, подержала в руках лопату, ломик, с которыми ей придется иметь дело, и вдруг увидела женщину. Та сидела на ящике, задумчиво подперев голову руками.

— Добрый день,— поздоровалась Лёдя.

Женщина встрепенулась. Из-под низко повязанного платка глянули живые, насмешливые глаза.

— Работать сюда? — спросила она недоверчиво.

— Ага.

— Ну-у? И не страшно? Тут ведь редкие мужчины выдерживают.

— А вы тогда как?

— Только мы, имей в виду, и можем…

Вверху ожили транспортеры, затарахтели, заворчали бегуны. Загудело в бункерах, и Лёдя не дослышала конца фразы. На голову, на плечи посыпались комочки земли. Женщина еще говорила что-то, но Лёдя, видя, как та шевелит губами, уже не разбирала ни слова.

Желая, видимо, все же успокоить новенькую, женщина ободряюще кивнула ей и пошла в другой конец подвала. Не зная зачем, вслед за ней подалась и Лёдя. «Что же это на самом деле такое?! — с отчаянием подумала она.— Мама моя, мама!»

Вскоре из люка по наклонной решетке на эпрон-конвейер с грохотом посыпались отливки — пепельные, шероховатые, кое-где еще красные, как недотлевшие уголья.

И только по грохоту, что издавали они, падая на конвейер, который нес их куда-то в темный провал в стене, угадывалось: отливки тяжелые, из металла.

В подвале стало вовсе жарко и душно.

Видя, что женщина принялась за работу, Лёдя вытерла пот со лба, захватила лом, лопату и пошла к элеватору. Обила, как вчера показал ей мастер, лоток, потом взялась подгребать землю, просыпавшуюся с транспортеров на пол. Она была вязкая, тяжелая, и Лёдя с ужасом подумала: а что, если до конца смены не хватит сил?

Но самым страшным была не работа, а жара, чадная духота, скрежет и бесконечный грохот. От них делалось дурно. Кружилась голова, на зубах хрустел песок. По спине стекал пот, и одежда прилипала к телу. А с транспортеров на голову, на плечи падала и падала жирная формовочная земля, и противно было дотронуться до лица. Вместе с этим росло и крепло какое-то недоброе, упрямое чувство. Оно, как ни странно, придавало Лёде силу. И когда перед обеденным перерывом к ней подошла женщина, которая, видимо, наблюдала за ней, и молча принялась пособлять, Лёдя кольнула ее рассерженным взглядом.

— Я сама… Уйдите!..

Скверно получилось и потом.

Когда Лёдя после гудка поднялась в цех, она чуть не наткнулась на кряжистого ладно скроенного хлопца в кепке с оторванным козырьком, которая поэтому была похожа на берет. Хлопец приветливо усмехнулся Лёде, подмигнул и, заигрывая, бросил в нее комочком земли. «Это что еще такое? Хулиган!» — вспыхнула и без того обиженная на всех Лёдя и со стыдом увидела вытянувшееся от удивления лицо парня.

— Не связывайся, Прокоп! — позвал его долговязый, сутулый товарищ.— Не видишь — фифа с панскими замашками?

Домой Лёдя вернулась вконец измочаленная. Запавшие, в синих кругах глаза смотрели, как после болезни. Арина, встретив дочку, ахнула, всплеснула руками.

— Боже, что с тобой? — запричитала она. Но, перехватив сердитый взгляд мужа, который вытирал у порога ноги о рубчатый резиновый половичок, смолкла. С опаской, будто делая недозволенное, провела дочку к умывальнику и только там, обняв, тихонько заплакала.

— Тяжко, Ледок?

— Нормально, мама. Люди ведь работают,— коротко ответила она, освобождаясь из объятий.

— А у меня день-деньской Урал из головы не выходил. Турнепс мерзлый, вялёнки. Нас знаешь, как там звали? Не эвакуированными, а выковырованнымн. Эх, доченька, доченька!..

Арина улыбнулась сквозь слезы и вытерла их. Подождав, пока Лёдя вымылась, снова засеменила вслед — на кухню.

— Опять за свое? Чего ты ходишь за ней? — рассердился не на шутку Михал.— Поди, не стеклянная, не разобьется! Давай-ка обедать…

Спала Лёдя неспокойно. Что-то душило ее, наваливалось на грудь. Со всех сторон надвигалась чернота — плотная, чадная. Хотелось вскочить, закричать, но ни сил, ни голоса не было. И это страшно мучило.

Временами из черноты выплывало лицо парня в кепке без козырька или его друга — удручающее, с нагловатыми глазами, какие бывают у непреклонных, упрямых людей. То мерещился презрительно кривившийся Кашин. Лицо начальника цеха росло, приближалось почти вплотную, и его нельзя уже было видеть всё. Объятая страхом, Лёдя упиралась руками в подбородок Кашину и, стиснув зубы, пыталась оттолкнуть от себя, но это не удавалось.

— Мама! — шепотом, который чуть прорывался сквозь какую-то препону, звала она.

Но приходила не мать, а Юрий. Он помогал Лёде встать, прикрывал ее пиджаком, угощал леденцами и нашептывал ласковые слова. Затем откуда-то появлялся отец. Был он, как и сегодня, в рабочей робе, в широкополой войлочной шляпе с синими очками. Кашин и Юрий пропадали. А отец брал Лёдю за руку и, как маленькую, вел мимо формовочных машин и вагранок к плавильной печи. В печи напряженно гудело, потрескивало, под потолок от нее поднимались багрово-молочные клубы дыма. Из завалочного окна вырывалось злое красноватое пламя и вылетали стремительные искры.

— Гляди,— говорил отец.

Подъезжал тельфер с неуклюжим раздаточным ковшом. Отец — уверенный, сильный — крутил штурвал, плавильная печь таинственно накренялась, и из ее летки по желобу в ковш лилась мерцающая, как расплавленный жемчуг, лава, а из ковша навстречу ей, напоминая салют, взлетали золотые хвостатые звезды.

— Видишь,— объяснял отец,— какие они крупные и как рассыпаются веером. Значит, всё в порядке. А если б были маленькие и вырывались вверх кучно, значит в металле недостает кремния. Замечай!

Налетал ветер, чернота сызнова окружала Лёдю, и опять являлись Кашин с обиженным парнем в кепке без козырька. «Прокоп, Прокоп!» — не зная, как быть, повторяла его имя Лёдя звала на помощь мать, Юрия.

С чего это у них началось? Скорее всего с шутки.

Михал купил дочери подарок — карманный пульверизатор. И вот случилось так, что однажды, перед выпускными экзаменами, возвращаясь со встречи с представителями разных профессий, Юрий и Лёдя пошли вместе. Возле калитки,— Шарупичи тогда еще жили на старой квартире,— как и полагается, Лёдя с Юрием немного постояли, а на прощание она, балуясь, обдала его душистыми брызгами. Юрий засмеялся и пошел домой, ощущая нежный, весенний запах.

Духи оказались устойчивыми, и с тех пор, как только он надевал выходной костюм, запах напоминал ему калитку у дома Шарупичей, Лёдю, ее заливистый смех. А напомнив, заставлял думать, манил, обещал неизведанное. В воображении вставал Лёдин образ — тонко очерченное лицо с большими, чуть удивленными глазами; тяжелая, перекинутая через плечо коса (из тех, что опеты в песнях); стройная, неожиданно оформившаяся фигура. И тогда хотелось видеть Лёдю, глядеть на нее. Она стала сниться обольстительная, недосягаемая. Она начинала мучить.

В отношениях с девушками Юрию недоставало непосредственности, простоты. Нет, по характеру он не был стеснительным или робким, но его пугала даже мысль о возможной неудаче. Как это ему, Юрию, да придется краснеть из-за чего-то? Как это он окажется в дураках? Уж лучше, чтобы всё оставалось по-прежнему — как было.

И еще одно сдерживало Юрия. Самолюбивый, он часто сомневался и не доверял себе. Ему казалось, что у него ничего не выйдет и он будет выглядеть недотепой. Он боялся, как бы в нем не разочаровались. Считая себя не хуже Севки Кашина, завидовал ему: Севка уверенно, бесцеремонно держался с девушками, честил их подряд как распусниц, но ему, вопреки логике, почему-то везло.

— Ты попроще, попроще с ними,— поучал тот Юрия.— Они любят нахалов.

Но Юрий не мог: мешали сомнения и самолюбие.

С выпускного бала они с Лёдей опять пошли вместе. Так же, как и тогда, остановились у калитки. Но она оказалась запертой. Желая показать свою прыть и сделать для Лёди приятное, Юрий ловко перемахнул через забор и, прежде чем залаял Полкан, открыл калитку.

Собака кинулась за Юрием, но Лёдя успела перехватить ее и успокоить. Ночь была лунная, полная рассеянного мерцающего света. В белом маркизетовом платье с легкой шалью в руке, Лёдя и до этого казалась призрачной. Когда же она наклонилась к Полкану и снизу вверх глянула на Юрия, в глазах ее полыхнул зеленоватый, совсем русалочий свет.

Чувствуя, что растет желание дотронуться до девушки, Юрий подождал, пока та выпрямилась, и осторожно взял ее за руки выше локтей. Она не отстранилась, а, наоборот, подалась к нему, немного испуганно глядя на Юрия. Он бережно притянул ее к себе и, видя сияющие глаза, поцеловал в губы. Поцелуй ожег его, и горячая волна ударила в голову.

Думая, что они балуются, Полкан присел, гавкнул и поднялся на задние лапы. Лёдя ойкнула и, боясь, что он запачкает платье, отступила, замахала руками.

— Пошел, дурной! — крикнула она грудным, счастливым голосом.— Знаешь, Юра, у нас зайчонок рос. Так он его однажды чуть не слопал. Вот дурной!

Они прогнали Полкана во двор и закрыли калитку. Собака повизгивала, скребла лапой, а Юрий и Лёдя, забыв про нее, долго, неумело целовались.

В первый же выходной они встретились возле Дворца культуры. Там шла «Весна на Заречной улице» и были танцы. Смотреть знакомую картину или идти танцевать не хотелось. Да и на душе у Лёди было скверно. Во всем, решительно во всем ей виделось обидное, а в каждом человеке — обидчик. Она и на свидание пришла с затаенным намерением поссориться с Юрием. «Пусть не слишком воображает!..»

Юрия тоже точило чувство вины. Было неловко смотреть на Лёдю — ссутулившуюся, с какими-то нарочитыми, скованными движениями.

Не берясь за руки, они побрели вдоль ограды, за которой темнел молодой парк Дворца культуры. Вышли на Могилевское шоссе, постояли на мостике, провожая глазами довольно частые машины и жмурясь от ослепительного света фар.

— Ну, как ты? Рад, что приняли? — не вынесла молчания Лёдя.

— Ты спрашиваешь, вроде я виноват, что буду учиться,— сконфузился Юрий.

— А ты полагаешь: я виновата, что не буду?

— Откуда ты взяла?

— Я вижу.

— Неправда…

Стоять на мостике, где их то и дело освещали быстрые, пронзительные лучи, было неприятно, и они по обочине поднялись на пригорок.

Здесь уже по обе стороны шоссе росли белостволые шепотливые без ветра березки. Пахло асфальтом, резиной и этими молодыми березками, которые напоминали весну, первые кучевые облака.

— Я не знаю, что мне делать? — пожаловалась Лёдя, улавливая родной запах берез.— Не думай, что я чураюсь черной работы. Я не белоручка. Но разве так необходимо?.. Всё, что я знала, чем жила, теперь лишнее. Я думать, например, привыкла и не могу без этого. А к чему в подвале мои думы!

Юрий снова почувствовал вину перед Лёдей, но вместе с тем и желание покровительствовать ей.

Они остановились и посмотрели назад.

Россыпь золотых огней мерцала далеко перед ними. Туда бежала серая лента шоссе, лоснившегося, как после дождя, и обрывалась подле темных очертаний домов и деревьев.

А огни сверкали, трепетали, озаряя больше небо, чем землю. И от них над заводом и автогородком вставало голубое туманное сияние, в котором справа, похожие на облака, поднимались клубы пара.

— Ты все преувеличиваешь,— начал Юрий, понимая, что обязательно нужно сказать что-то умное.— Я бы всех заставил какое-то время заниматься физическим трудом. Пусть попотели бы…

— На словах мы все прыткие.

— Конечно, учиться лучше. Однако не большое счастье и институт…

От какого-то сладкого чувства он передернул под рубашкой спиною и вынужден был сделать усилие, чтобы не улыбнуться. Уверенный, что Лёдя примет это благосклонно, как никогда раньше, по-мужски привлек ее к себе и поцеловал в середину губ.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В конце августа Сосновские вернулись с дачи в город. Юрию необходимо было раздобыть еще чертежную доску, купить готовальню, логарифмическую линейку, а Леночке и Соне — «Школу игры на фортепиано», «Сольфеджио».

В квартире, где все лето господствовал скучный, нежилой порядок, сердито загудел пылесос. Довольная, что муж с утра до вечера на заводе, Вера с домработницей взялись мыть окна, снимать с мебели чехлы, вешать занавески, натирать паркет, расстилать ковры, расставлять безделушки на прежние места. Вконец уморившись за день, Вера, однако, снова и снова с тряпкой в руках обходила комнаты, в каждой садилась где-нибудь, придирчиво осматривая все еще раз, и обязательно что-нибудь находила: неровно повешенную картину, плохо протертое стекло, нитку на ковре.

Первого сентября, когда все еще спали, она тихо собралась и поехала на рынок. Цветов было так много, что их продавали и перед входом. Белые, пунцовые, голубые, они пестрели всюду: колыхались в руках у торговок, которые нарочно, чтобы цветы выглядели свежее, встряхивали их, стояли на земле в ведрах с водой, в больших корзинах.

У одной морщинистой бабуси Вера выбрала два одинаковых букета дочерям и, поторговавшись, заплатила деньги. Приняла за хорошее предзнаменование, что старушка поплевала на деньги и, будто поливая с руки водой, покропила над оставшимися цветами: Вера была первой покупательницей.

Леночке с Соней идти в музыкальную школу нужно было позже, чем Юрию в институт, и, вернувшись домой, все внимание Вера отдала сыну.

Юрия тяготили и хлопоты матери и ее чрезмерное внимание. Он хмурился, с досадой отмахивался от сестер, прыгавших, как вокруг именинника, и пристававших с глупыми вопросами. В новых синеньких платьицах с кружевными воротничками и манжетами, с большими белыми бантами на головах, они были схожи с нарядными куклами. И, завтракая, Юрий хотел лишь одного — как можно скорее вырваться из дому. Но, как на грех, явилась Кашина — ей почему-то срочно понадобилось разменять деньги — и завела с ним длинный пустой разговор, внимательно и придирчиво оглядывая с ног до головы.

С облегчением Юрий наконец взял чемоданчик с учебниками, хлопнул дверью и, хотя зная, что мать следит за ним из окна, не оглядываясь, заторопился к трамвайной остановке.

Чувство свободы и прилива сил распирало Юрия. Школа, диктанты, классные руководители, надоедливый, как манная каша, дневник — всё осталось за плечами. Впереди были институт, лекции, студенческая независимость. Теперь он займет иное место даже в семье. Бессмысленной станет мелочная опека матери, отчим не отважится уже, как мальчишке, делать замечания. Он студент и сам себе хозяин! Как это великолепно!

Трамвай миновал чистый, без подлеска, бор, городок тракторного завода, где на площади и улицах росли еще сосны с бронзовыми, по-лесному стройными стволами. В одном месте между ними была даже натянута веревка и, как на даче, сушилось белье. Трамвай взошел на мост через железную дорогу, Выбрасывая клубы пара, под мост как раз нырнул паровоз и с грохотом, лязгом, будто в бездну, потащил за собой длиннющий состав. Справа и слева от моста поднялись молочно-сиреневые облака. Они росли, клубились, а вместе с ними вверх летела и душа Юрия.

На Долгобродской улице вспомнился отец: проект застройки улицы принадлежал ему. Громады заводских корпусов, дома в лесах как бы были отцовские. Однако до этого Юрий не питал к нему ничего, кроме вражды, хотя иногда и чувствовал, что недостает его мужской поддержки. «Бросил меня, маму, так какой же ты отец! На кой ты мне тогда сдался!» — рассуждал он и клялся, как бы ни довелось тяжело, не иметь с ним ничего общего и не встречаться.

Но и воспоминание об отце не вызвало привычного раздражения. Юрий снисходительно усмехнулся и вновь стал думать об институте, о том, что ждет его, И выходило, жить теперь можно без особых тревог, житье приготовило тебе много заманчивых подарков, а сам ты — ого! — способен на такое, в сравнении о чем поблекнут и проекты отца, и работа отчима.

«Они еще удивятся мне!» — пообещал неизвестно кому Юрий, заранее пробираясь к выходу.

В воротах института его догнал Севка Кашин и, как взрослый, крепко пожал руку.

— Алё! — ломким баском приветствовал он, насмешливо щурясь,— Ну, как оно?

Юрий обрадовался. Обняв Кашина за плечи и прижимая к себе, пошел в ногу. По-заговорщицки, но с взволнованной торжественностью зашептал, подделываясь под его тон;

— Теперь, Сева, всё на большой пойдет. Школьные трусики и распашонки к черту, хватит! Девчатам — никакого спуску!

— Давно бы так,— похвалил Севка, и похожие на маслины глаза его снова сузились.— А с Лёдькой как, покончено?

Юрий сконфузился, сбился с ноги.

— Что Лёдя… — неуверенно ответил он.

— Отец говорит, в литейный к ним пришла со своей косой. И там задается, неизвестно что корчит из себя. Или тебе это уже все равно? Сыт? Правильно! Такого добра на наш век с избытком.

— Брось,— попросил Юрий.

— Нет, ты скажи? Заново всё, так заново!

Пухлые губы у Юрия шевельнулись, но он ничего не сказал.

— Давай сегодня с английского в кино рванем,— предложил Севка, чувствуя, что приятель опускает руку, обнимавшую его.— Сила, а не картина! А?

— Ну что ж, можно,— немного веселее промямлил Юрий.

Однако настроение его окончательно испортилось уже на первой лекции. Декан факультета Докин с самого начала вызвал в нем неприязнь. Он ни разу не взглянул на Юрия и, проверяя по журналу присутствующих, знакомясь с ними, обошел его.

Уязвленный Юрий едва дождался конца лекции. В коридоре он перенял Докина.

— Почему вы не назвали моей фамилии? — озираясь по сторонам, спросил он, готовый дерзить.

— А почему я обязан был называть? — склонил тот набок седую голову.

— Я зачислен кандидатом…

— А-а,— иронически протянул Докин.— Кандидаты заносятся вот сюда, молодой человек.

Он вынул из кармана авторучку, блокнот, вписал в него фамилию Юрия и сделал какую-то пометку. Не сказав больше ни слова, бочком пошел дальше, уступая дорогу заполнившим коридор студентам, которые не все еще знали его.

Сгорая от стыда, Юрий вернулся в аудиторию. Уныло сел на свое место, подпер щеки кулаками. Подмывало взбунтоваться, всему и всем отомстить: Докину, студентам, которые не были кандидатами, институтским порядкам.

К нему подсели Тимох, Севка, но он отчужденно глянул на них и закрыл лицо ладонями.

— Не принимай так близко к сердцу,— посоветовал Тимох, который слышал разговор Юрия с деканом.— Главное — учиться, остальное уладится и приложится. А учиться ты умеешь — я видел.

— А что я им, проклятый какой?

— Кандидатам даже учебников из библиотеки не выдают,— смекнув в чем дело, сказал Севка.— А черчение? Форматки и то получать имеем право только мы… Да ничего, я тебе буду брать.— Он наморщил лоб, но улыбка все равно пробивалась на лице.— А в кино как? Не раздумал?

— С какой стати? — злясь от бессилия что-либо изменить, ответил Юрка.— Плевал я тогда на всё!..

— Зря,— остановил его Тимох.— Слюны не наберешься. А во-вторых, все равно вы с лекции никуда не пойдете.

— Не ты ли запретишь, активист? — осведомился Севка.— Накачали уже? Выслуживаешься? Думаешь, вызвал раз декан — так и староста?

— Дурень ты!

— Катись колбасой! Прошли ваши времена!

— Сказал: не пойдете. Амба! Во всяком случае — Юра.

— У тебя спросимся! Не лезь не в свое дело,— стиснул кулаки Севка.

Тимох потемнел в лице.

— Неужто ударишь? А? Ну, попробуй. Я же тебя тогда как бог черепаху изурлючу. Слышишь, маменькин сынок?

Упрямые брови его угрожающе сошлись на переносице, и Севка невольно отступил: Тимох становился страшным.

Где-то в конце коридора, захлебываясь, залился звонок.

«Кандидат!..»

В тот день они с лекции никуда не пошли. Но случай с Докиным так задел Юрия, что он с неделю бунтовал дома, доводя мать до отчаяния.

Говорят, неопределенность, вися над человеком, заставляет его искать выход-спасение. Может быть. Но иногда бывает и так, что она вызывает только протест: к черту, все равно терять нечего. Да и хорошо было слушать лекции, не записывая, с видом человека, которому море но колено, швырять дома учебники на подоконник, игнорировать отчима, мать и с каждым днем все настойчивее, с наглецой показывать свою независимость. Вообще, как сдавалось, он, Юрий, теперь мог быть свободным от многого, что являлось обязательным для студентов. Он кандидат, вольный слушатель. То, что слышал на лекциях, усваивалось им без труда, хотя скоро выветривалось. «Эх,— отмахивался он,— только бы понимал, а вызубрить всегда успею…» Правда, перед ним легко могли закрыться институтские двери, за студенческое звание еще нужно было бороться. Да что из того — сегодня он вольный слушатель!

Когда впервые Юрий открыто закурил, мать только вздохнула, а сестры уставились, как на героя.

— Ты здоров? — начинала издалека Вера.

— Нет, болен. А тебе что? Паиньки из меня все равно не получится.

— Ты скрываешь что-то от нас.

— Скрываю…

С отчимом Юрий стал держать себя вовсе вызывающе. Зная, что тот плохо слышит, он нарочно мямлил, отвечал невнятно и путано. Сосновский переспрашивал, снова ничего не разбирал и, догадавшись, что пасынок издевается, хлопал в сердцах дверью и скрывался в кабинете.

Приходил Севка. Юрий враз преображался. Закрывшись в комнате, они громко хохотали, и вскоре Вера слышала, что сын одевается.

— Ты куда? — упрямо допытывалась она, выходя в переднюю и не понимая, почему Юрий, такой приветливый, веселый с товарищами, грубит родным.

— К ребятам в общежитие,— бросал он, чтоб отвязаться.

— Скоро вернешься?

— Нет…

Кто не знает гортензии! Растет скромная, неприметная, даже неизвестно зачем. Но вот выбросила бледно-розовый цветок — то ли зонтик, то ли трепетный шар — и все выяснилось: гортензия живет для этого цветка. А осыплются нежные лепестки, и опять кажется нелепым, что она растет — с длинным ненужным стеблем, на котором недавно красовался цветок. Сосновский находил, что в Вере было что-то общее с цветущей гортензией.

Стоя в открытых дверях, она провожала сына испытующим взглядом и страдала от ревности, от обиды. А он шагал рядом с Севкой и, жестикулируя, как глухонемой, руками, все говорил и говорил. Неприятности забывались, и хотелось подражать Севке, который скептически, с иронией относится ко всему.

Повадно было и с Лёдей. Юрий чувствовал себя самостоятельным, заботы, волнения покидали его, а если и пробуждались на минутку, то выглядели ничтожными, пустыми. Подле была девушка, Юрий ощущал ее таинственную близость, ее дыхание. Они еще стыдились друг друга, и одно это таило в себе сладость.

Сегодня их вновь потянуло побродить по шоссе, посидеть под березками. Вечер был теплый, синий. Начиналось бабье лето. Минувший день выдался солнечным, тёплым, в блеске золотых колеров. Летела паутина. В небе курлыкали невидимые журавли. Пахло теплой землею и пожелкнувшей листвой. И эта — дорогая осенью — теплынь оставалась еще и теперь. Оставались и запахи, не развеянные ветром.

Над автогородком мерцало голубое сияние. На юге полыхали зарницы. В их далеких отсветах было что-то прощальное — такое, как и в тревожном клике журавлей.

А там, где скрывалось шоссе, за далекими пригорками раз за разом вспыхивало короткое зарево. Потом на ближайшем холме показывались колючие лучи фар. Они яснели, ложились на серую ленту шоссе, вырывали из темноты придорожные кусты. Стройные с белыми стволами березки, будто осыпанные золотистой пыльцою, стыдливо на мгновение выступали из мрака и, кивнув вершинами, снова прятались в загустевшей темноте. Автомашина проносилась мимо и, мигая красными огоньками, пропадала там, где дрожала россыпь городских огней.

Они облюбовали березку и сели под ней, прильнув друг к другу.

Юрий чувствовал доверчивую покорность Лёди и полнился счастливой силой и гордостью за себя. В объятиях девушка казалась маленькой, слабой. Ее хотелось жалеть — за послушание, за слабость, за то, что ей не повезло с поступлением в институт. Ей — нет, а ему повезло! Между ними как бы установилось неравенство, и удачливым, более счастливым оказался он, Юрий. Причем это первенство должно было расти, поднимая его все выше и выше над Лёдей.

Руки у Юрия становились сильными, по-мужски уверенными. Лёде приятно было чувствовать это, осознавать, что все между ними осталось по-прежнему, хотя и по-разному определились их пути. У нее есть друг! На него можно опереться — и нынче, и завтра. И завтра даже больше, чем сегодня. Их дружба может стать спасением. А что ее нужно спасать, она была убеждена.

Ей захотелось плакать, рассказать, как горько и тяжело бывает на душе. Отец недоволен ею. Мать, боясь не угодить ему, не осмеливается приласкать ее, а если ласкает, то тайно, словно совершает зазорное. Евген — и тот стал замкнутым… Только с Юрием Лёде по-прежнему спокойно. Дружба с ним осталась у нее от прошлого, а оно ведь было несказанно милым, дорогим.

Лёдя спрятала лицо на его груди.

— Прости, Юра, но у меня такое чувство,— пожаловалась она,— будто я лишняя и меня обошли. Наобещали горы, а потом забыли. Я не нужна в институте, не больно нужна и на заводе. Если б не отец, возможно, вообще не держали бы на работе.

Она потерлась щекой о Юрину грудь и всхлипнула.

Видя ее беспомощность, жалея ее, Юрий немного отстранил Лёдю от себя и с закрытыми глазами припал к ее губам.

— Ты не горюй, Лёдечка! Всё будет прекрасно, будет прекрасно…— зашептал он, готовый ради нее в это мгновение на все.— Вспомнишь мое слово, Лёдечка!..

А над ними, сейчас совсем счастливыми, плыл синий вечер, с зарницами, с голубым сиянием над автогородком, с проносящимися машинами на шоссе.

В институт Юрий пришел в приподнятом настроении, хотя, проспав, и опоздал на первую лекцию. Он впервые отчетливо почувствовал, что нужен Лёде и та видит в нем своего защитника. А когда человек утверждается в собственных глазах, это очень приятно ему. Да и новость, услышанная Юрием от отчима, была потрясающая.

Сосновский вбежал в столовую и, долго не находя слов, тыкал пальцем в сторону кабинета, где гремел радиоприемник.

— Чудо! — выкрикнул он.— Чудо, Вера! И это сделали мы, а никто другой! Новая эпоха в науке, в технике. Ты можешь представить — в космосе наш посланец!

Юрий сразу тоже не понял, а когда сообразил, подхватился и, не попадая в штанину ногой, стал торопливо одеваться. Подумать только — в недосягаемой вышине мчится спутник и посылает на землю сигналы. Небо, звезды, солнце — все там иное. И, как предполагают, небо — бархатное, черное, солнце — огромное, сияющее, и звезды посылают не рассеянный свет, а прямые, подобные на наконечники стрел, лучи.

У Юрия появилось желание поделиться своим удивлением, восторгом, догадками: энтузиазм отчима передался и ему. Шевельнулась надежда — в институте тоже все пойдет по-новому. Стало даже невтерпеж, что трамвай ползет медленно и, дойдя до закрытого шлагбаума на Долгобродской, остановился и простоял минуты три…

Улыбаясь, Юрий вошел в аудиторию и поспешно положил тетради в столик. Это удалось ему сделать незаметно, и он вконец повеселел.

Аудитория была полна золотистой пыли. Прыгая через столики, гонялись друг за другом двое ребят. Женя Жук, единственная в группе девушка, с мелом в руке что-то объясняла Васину возле доски. Ватага студентов с Севкой Катиным в центре громко хохотала в дальнем углу. Жаркевич сидел на своем месте и, закрыв ладонями уши, с отчаянной решимостью читал учебник. Тимох, наверное, был в коридоре.

«Неужели не знают еще?» — с веселым пренебрежением подумал Юрий, заставляя себя воодушевиться,

В группе чуть ли не с первого дня установились свои товарищеские связи, выявились симпатии. Миловидной, подстриженной под мальчика Жене Жук выпало сидеть за одним столиком с Васиным — рослым, сдержанным парнем, недавно демобилизовавшимся из армии и зачисленным в институт вне конкурса. Васин носил военную форму, волосы у него еще не отросли, и это придавало ему собранный, подтянутый вид. Рядом с ним миниатюрная Женя казалась еще меньше. Над этим навязчиво шутили. Но они подружились, и дружба их сразу приобрела устойчивый характер.

Севка объединил вокруг себя наиболее экспансивных, жаждавших неизведанного, компаний и приключений. Юноша с фантазией, он прельщал ребят выдумками, заманчивыми предложениями, хотя не шибко ценил дружбу с каждым в отдельности. И интересно: последнее обстоятельство больше всего привлекало к нему Юрия и других ребят, делало его верховодом.

Тимох дружил со всеми, отдавая преимущество разве только Васину да Жаркевичу — рабочему как и он. После неприятного объяснения на даче, после стычки из-за кино что-то пошатнулось в его отношениях с Юрием, хотя Тимох по-давешнему не порывал с ним и поддерживал его. И кто знает, может быть, прежде всего потому, что, будучи строителем, нутром уважал Юриного отца — главного архитектора города. Да и хлебнув подростком за войну горя, он не мог не принимать участия в чужих неудачах и бедах. Они напоминали ему свои. А Юрий, несмотря ни на что, казался Тимоху невезучим горемыкой, которого легко обидеть… Отдельно держался только медалист Стрижев — тихий, хилый, в пенсне, что как бы отгораживало его от окружающих.

Юрий оглядел аудиторию и, не имея сил оставаться одному, посчитал за лучшее примкнуть к Севкиной ватаге.

— Что такое автостроитель? — паясничал Севка, зачесывая назад пятерней волосы, которые начал отпускать.— Кто знает? Выдавай на-гора! — И, подождав, ответил сам: — Это бранное слово для всех остальных факультетов. Так?

В этом не было ничего остроумного, но в компании установилась уже атмосфера, когда всё кажется смешным, и студенты дружно захохотали. Засмеялся и Юрий.

— Алё! Здорово! — приветствовал его Севка.— Ты, как всегда, дань храповицкому отдавал?

— Про спутник слыхали? — смутился Юрий.

— Ага, мирово! — отозвался Севка и спросил снова, не обращаясь ни к кому в отдельности: — А что такое Докин? Ну!

— Мы уже митинг провели,— бросив выводить какую-то формулу на доске, сказала Женя Жук.— Он ведь над нами тоже пролетит…

— Давай-ка вот помогай своим трактористам. А то снова ничего не понимают,— не дал ей говорить Севка.— А Докин, со своим родимым пятном, кореши,— бранное слово для всех факультетов без исключения.

— Точно!

— Ха-ха-ха! — засмеялись студенты, заглушая звонок.

Аккуратный, как всегда, в дверях показался высокий, нескладный декан. Студенты, будто школьники, давясь от смеха, бросились по местам.

— Я заметил, вы слабо конспектируете, товарищи,— еще не дойдя до кафедры, начал Докин, на ходу доставая из футлярчика очки и смешно прижимая локтем кожаную папку.— Не лучше и с навыками самостоятельной работы. А без этого нельзя. Я предупреждаю вас…

По аудитории прокатился смешок. Докин поднялся на кафедру, удивленно оглядел студентов.

— В чем дело, товарищи?

— Извините, какое последнее слово вы сказали? — с невинным видом спросил Севка и приготовил карандаш.

— Я сказал: предупреждаю…

— Благодарю, понятно,— Севка поклонился и с самым серьезным видом стал что-то записывать в тетрадь.

На задних рядах кто-то засмеялся. Докин поднял острые плечи и насторожился.

— Я что-нибудь сказал не так?

— Нет-нет! — заверил его Севка.— У меня законспектировано… Вот…

Грохнул хохот.

Пунцовея от негодования, вскочила Женя Жук. Ноздри тонкого носика у нее вздрагивали, и казалось, она вся трепещет. Васин дернул девушку за рукав, но Женя вырвалась и, схватив двумя руками тетрадь, хлопнула ею по столу.

— Это гнусно! — крикнула она и снова взяла тетрадь, но Васин все же усадил ее.

Докин сообразил, что произошло, и мучительно, по-старчески покраснел — розовыми сделались щеки, залысины, просвечивавшая сквозь седые волосы кожа на голове.

Юрию стало жаль его, но не доходило, как можно сочувствовать Докину настолько, чтобы подводить товарища. К тому же Юрий никак не мог простить декану насмешки над своим кандидатством и, заметив, что Севка глядит на него, подстрекает взглядом, крикнул:

— Как понимать — гнусно? Что такое сделал Кашин?

— Действительно! — поддержали с задних столиков.

— Ладно! Знаем мы Кашина и его шутки.

— Сева просто не расслышал.

Поднялся Тимох, и галдеж стих. Стало слышно, как за окнами чирикают воробьи.

— У Кашина одна задача — заявить о себе,— сдержанно сказал он.— А нам учиться надо. Мы сюда за наукой пришли и никому не позволим мешать…

Во время перемены Тимоха вызвали в деканат.

Вернулся он еще более хмурый, увел в коридор Жаркевича, Васина и что-то долго рассказывал им, махая кулаком так, будто забивал гвозди. Потом вызвал Юрия и, сердясь уже на себя, сообщил, что Докин очень недоволен группой.

— А я тут при чем? — заартачился Юрий, чувствуя, однако, как падает его приподнятое настроение.

— При том, что выгораживать пришлось. Но впредь смотри, больше не буду! — пригрозил Тимох.

Тяжело все время,— как ты помнишь себя,— жить в общежитиях. А у Тимоха почти было так: детский дом, общежитие ремесленного училища, потом общежитие строителей и вот теперь — институтский интернат.

Но есть очень живучие чувства. Возникнув раз, они долго живут в человеке и часто дают о себе знать. Давным-давно, когда еще продукты выдавались по карточкам, Тимоху повезло в одном из магазинов счастливо «отовариться» за целый месяц сразу. И с того времени он, пожалуй, каждый раз, проходя мимо этого магазина, ожидал чего-то хорошего. Нечто подобное было и с интернатами. Живя в общежитии строителей, Тимох познал истинную цену дружбы. Особенно в первые дни после окончания ремесленного училища, когда все уставали от непривычно-изнуряющего труда. Млели руки, плечи, не хотелось готовить себе еду или идти в столовую. Ребята, не раздеваясь, часами пролеживали на койках в тупом бездумье. Крепился один только неказистый, рыжий, как лис, Виктор Смагарович: топал по комнате, бегал в ближайший гастроном за продуктами, насильно поил Тимоха чаем, застилал его кровать.

И вот однажды ребята заснули, не выключив свет. Пробудившись за полночь от надоедливого кошмара,— Тимох все время муровал во сне стену: набрасывал и ровнял раствор, клал кирпичи в верстовой ряд, пристукивал их кельмой,— он увидел, что Виктор спит, положив голову ему на грудь. Кожа на лице дружка была чрезвычайно нежная, девичья, и ее усыпали густые веснушки — золотистые на щеках и золотисто-коричневые на носу и лбу. Однако сейчас лицо у него стало белым-белым, а веснушки вроде бы посерели и сделались малоприметными. Это поразило Тимоха и в то же время наполнило невыразимой нежностью и преданностью. Сбросив остаток дремы, он преодолел оцепенение, поднялся, осторожно помог другу раздеться и уложил его в постель. Отстав на один класс в вечерней школе, Виктор по-прежнему работает на стройках, но, чувство, пробужденное им, осталось. Оно жило в Тимохе, согревало его интернатский быт.

Теперь в комнате поселились вчетвером: Тимох, Жаркевич, Стрижев и Васин. Вставали рано, коллективно расталкивали Жаркевича, любившего поспать. Под недреманным оком Васина застилали постели и, включив радио, правда уже втроем, без Стрижева, делали зарядку. Потом бежали умываться и (на этот раз лишь вдвоем — Тимох и Васин), подпоясавшись полотенцами, обливались по пояс холодной водой. Завтракали наспех, часто всухомятку, подгоняя медлительного Жаркевича.

— Трудно без работы,— изрекал тот, сгребая на ладонь хлебные крошки и отправляя их в рот.— Но мы не боимся трудностей. Так и быть — айда!..

Институт был рядом: бежали не одеваясь, без шапок. Иной раз, когда окна в общежитии девушек не светились, забегали будить их: те тоже не прочь были поспать.

Возвращались часа в три — голодные и не такие бравые. У голодного, усталого человека характер проявляется более определенно. Жаркевич мрачнел и сворачивал в столовую, не заходя в общежитие. Компанейский, неприхотливый в быту Тимох, быстро управившись, терпеливо ждал Васина, который долго умывался, причесывался и придирчиво осматривал себя в зеркало. Стрижев же, ленясь идти в столовую, доставал из тумбочки кусок колбасы, зачерствелый хлеб и, сев на койку, начинал жевать без аппетита. Он, вообще, выглядел одиноким, неприспособленным. Казалось, что кто-то взвалил на него непосильную тяжесть, и Стрижева всегда немного было жаль.

— Держи ты хоть голову выше,— донимал его Тимох.— А то словно трагик…

К практическим занятиям готовились вместе. Иногда примыкал и Юрий. Но это мало что изменяло. Лучшие конспекты, как правило, были у Васина, который регулярно переписывал их набело. Поэтому обычно он садился за стол и читал вслух. Облокотившись на спинку его стула, сзади пристраивался Жаркевич. Заглядывая через плечо товарища в конспект, он то и дело останавливал его и переспрашивал что-нибудь. Но бывало и так, что они кто где — на кроватях, у стола, на подоконнике — читали конспекты поодиночке, и тогда комната напоминала живую картину: все сидели в разных позах, как натурщики.

Часто приходила Женя Жук с подругами. Комната оживала. Васин брал баян и, припав к нему щекой, растягивал мехи. Рядом замирала Женя с мечтательно поднятой головой. Но пока Васин играл, лицо его оставалось каким-то стертым, отрешенным.

Постепенно музыка будила у каждого свое и прежде всего — желание как-то проявить себя, откликнуться. Первой не выдерживала Женя Жук. Взмахнув, как дирижер, рукой, она запевала не сильным, но приятным голосом. Потом прорывало Тимоха. Голоса у него не было, и поэтому он принимался насвистывать. Стрижев доставал из тумбочки ложки и, стиснув их между пальцами, выстукивал, как кастаньетами. Песню подхватывали остальные, и она набирала силу, рвалась из окон, пока, безбожно перевирая мотив, не начинал подтягивать Тимох. Васин болезненно морщился и бросал играть. На Тимоха налетали Жаркевич с девчатами и, опрокинув на койку, с веселой яростью давали тумкков. И каждый раз, точно в одиннадцать, в дверях появлялась тетя Маша, вахтерша, и напоминала, что пора расходиться.

Перед праздниками ходили в кино. По привычке собирались торопливо, шумно, галдели.

— Тима, дай утюг! У меня еще штаны не отглажены.

— У кого, орлы, запасной галстук есть?

— Не богат ли кто желтой ваксой?

И прибегали в кино перед самым началом сеанса…

Как-то вечером Тимох остался один: все разошлись кто куда — на занятия кружков, в чертежный зал. Он надумал было забраться в шкаф и перезарядить кассету для ФЭДа, оставленного Юрием, но вдруг потянуло к давнишним товарищам, и Тимох переменил решение. «Сердятся небось. Зазнался, думают. И правильно…»

Он уже собрался выходить, намереваясь ехать в общежитие третьего стройтреста, где жил Смагарович, как в комнату влетел запыхавшийся Юрий.

— Вот чудесно, что застал! — угодливо крикнул с порога.— Переодевайся и пошли.

— Куда?

— Потом узнаешь. Давай мигом!

Чем-то довольный, возбужденный, Юрий радостно сиял. Не обращая внимания на товарища, открыл шкаф, достал его выходной костюм, рубашку, галстук и положил на кровать.

— Нет, серьезно: куда? — заколебался тот.

— Лишний билет есть. Профком литейного поход организовал. Понятно?

Он помог Тимоху одеться, сам завязал ему галстук и потянул за дверь.

— Ты что, не один? — догадался наконец Тимох и неохотно заторопился.— Так бы и сказал!

На противоположной стороне улицы стояла девушка в легком голубом платье, с накинутой на плечи шалью. Когда Юрий с Тимохом показались в подъезде, она подняла руку и помахала, чтобы привлечь их внимание. И по тому, как она это сделала, Тимох вдруг узнал ее.

Это было почти невероятно, и он смутился. Замешался, потому что часто вспоминал нечаянную встречу под соснами. Она приобрела в его глазах какой-то таинственный, необычайный смысл. Будила фантазию, интриговала. Образ убитой горем девушки, лежавшей на земле под дождем, не раз всплывал в памяти. Вот она, испуганно и враждебно наблюдая за ним, с трудом встала на колени, вот привычным движением выжала мокрую и потому каштановую косу, что тут же посветлела. А лицо? Истомленное, по-своему красивое от горя. Мокрое платье прилипало к телу, и от этого девушка выглядела чрезвычайно несчастной и в то же время привлекательной…

Тимох не раз проходил мимо дома, в подъезде которого девушка тогда исчезла, однако так и не встретил ее. И вот на тебе — она, на той стороне улицы, машет рукой и приветливо улыбается.

— Я, Юрий, лучше не пойду,— остановился он.— Мешать только буду…

Но девушка уже приближалась к ним, посматривая на проходившие машины и продолжая улыбаться. Вдруг по лицу у нее пробежала тень не то удивления, не то испуга: она тоже узнала Тимоха. Подошла она уже как-то боком и сразу повернулась лицом к Юрию.

— Знакомьтесь,— предложил тот, не замечая, как изменились Лёдя и Тимох.

Помедлив, Лёдя подала руку и назвала своё имя. Потом, словно что-то сбросив с себя, беззаботно засмеялась, подхватила ребят под руки и потянула к троллейбусной остановке.

— Быстрее, хлопчики, опоздаем! — подогнала она, кивком показывая на приближающийся троллейбус.

А Тимох, никак не попадая в ногу, шел и думал, что сегодняшний вечер будет для него новым испытанием и лучше бы, пожалуй, его не было вовсе.

Сдав фуражки на вешалку, они, все же оживленные, прошли в вестибюль. Такое приподнятое настроение обычно овладевает людьми, не очень-то многое видевшими на своем веку и попадающими в необычную обстановку.

Огромные люстры, ковровая дорожка на широкой лестнице, старинные вазы, билетерши в ливреях, празднично одетые люди все это возбуждало. Хотелось, как и все, держаться свободно, без скованности. Но Тимох не мог справиться с собой, не знал, куда девать руки.

К тому же он заметил, что давно не обрезал ногтей, и теперь стеснялся этого, зажимал руки в кулаки. Лёдя же раскраснелась, похорошела. Видя, что на нее посматривают, обрела какую-то гордую, но милую осанку и, точно не замечая Тимоха, обращалась только к Юрию.

— Ты сегодня ужасно красивая,— польстил он ей, остановившись возле лестницы и поддерживая Лёдю за локоть.— Правда, Тима?

— Да… — смешался тот, ничего не придумав больше сказать.

— Он руководит нами,— похвалил его Юрий.— Староста. А в отношении девчат — монах-отшельник.

— Ну? — удивилась Лёдя, но по-прежнему не взглянула на Тимоха и сняла с Юриного пиджака пушинку.

Отсюда сквозь открытые двери был виден буфет — застланные скатертями столики и стойка, за которой в белой накрахмаленной наколке, похожей на корону, хозяйничала блондинка-буфетчица с двойным подбородком.

Стойку осаждали люди. Среди них Юрий увидел Севку. Тот как раз взял бутылку крюшона и передавал ее через головы людей Рае Диминой, одетой в серую отороченную соболем разлетайку. Потом он купил еще что-то и, держа кулек над собой, стал выбираться из толпы.

Юрию захотелось подойти к ним.

— Может, присоединимся? — спросил он.— У меня тоже есть деньги. Кто за?

— Я против,— сказала Лёдя.

— Почему?

Она поправила шаль на плече.

— Не хочется… Не люблю избранных. Ни старых, ни молодых. Особенно сейчас, когда в подвале работаю. Только ты не сердись, пожалуйста…

Ее слова, сказанные неожиданно горячо, понравились Тимоху. Даже обида на то, что она пренебрегает им, начала терять остроту.

— Это правда… Там мы, пожалуй, лишние… — поддержал он, однако опять завяз в своей фразе.— У них что, серьезно? Не знаете?.. Или просто подсыпался?..

— Кто их поймет,— ответила Лёдя.— Пойдемте посмотрим свои места.

Они поднялись по лестнице. Юрий купил у билетерши программу, а перед входом в партер вдруг смущенно испросил:

— Ты, Тима, не обижайся. Я не предупредил… Тебе придется сидеть отдельно. Вышло так, понимаешь…

С ноющей пустотой в груди Тимох нашел по билету место и сел, не зная, как было бы лучше,— остаться, как сейчас, одному или же быть с ними?

Справа от него сидели гладко причесанная пожилая женщина и строгий, тщательно выбритый мужчина. Они удивленно оглядели Тимоха, собираясь что-то сказать ему, но промолчали. Только женщина, которая держалась чинно, напряженно, стала озираться, кого-то искать. Через мгновение лицо ее просветлело, потеряло чопорность, и она толкнула локтем мужчину.

— Вон она,— вполголоса прошептала женщина, придавая своим словам чрезвычайно важное значение.— Видишь, Миша? С Сосновским донька моя…

— Вечно ты, мать… Чему тут особенно радоваться? — остановил ее мужчина, но улыбнулся и сам.

Тимох проследил, куда они глядят, и увидел Юрия с Лёдей.

«Родители»,— догадался он и почувствовал симпатию к женщине, которая была похожа на Лёдю,— как он этого не заметил сразу? — тот же овал лица, те же большие зеленоватые очи. Да и улыбалась она так, как может улыбаться только мать, любуясь своим ребенком. Печально подумалось, как, видно, хорошо тому, у кого есть мать, на которую он похож и которая вот так любуется им.

Тимох пристальнее пригляделся к женщине. Нет, не только овал, но и небольшой с горбинкой нос тоже смахивал на Лёдин. От этого пожилая женщина сделалась ему ближе, и он стал искать способ заговорить с нею.

Михал неожиданно помог ему.

— Вы, верно, тоже из их компании,— показал он глазами на Лёдю с Юрием.— Дружите?

— Да.

— А мы глядим, почему это вы на Лёдино место сели?

— Я с Юрой на одном курсе учусь,— охотно объяснил Тимох, отмечая про себя, что некоторые едва уловимые черты Михала тоже напоминают Лёдю.

— На инженера, значит?

— Перед этим я, дядька Михал,— вспомнив, как называла Лёдина мать мужа, с удовольствием произнес его имя Тимох,— каменщиком в бригаде Урбановича работал. Слышали, может, про него? А последнее время и сам в бригадирах ходил.

— Хорошо бы Лёде про это рассказать,— нахмурился Михал, игнорируя, что жена дергает его за пиджак.

— Я тут недалеко, на углу проспекта и Купаловской, дом свой последний строил,— подзадоренный его словами, сказал Тимох, не замечая ни знаков Арины, ни перемены в настроении Михала.— Видели, какая громадина! А вы кем работаете?

— Плавильщиком.

— О-о!

Он так протянул это «о-о», что Михалу тоже захотелось рассказать о себе.

— Я ковкий чугун варю.

— Интересно?

— А как же! У нас ведь электричество и чугун. Значит, огонь и металл. А недаром когда-то молились на огонь. Да и теперь без них ничего не сделаешь. Фундамент у государства и тот из металла.

Трижды прозвенел звонок, и в зале исподволь стало темнеть.

Громко болтая, слева от Тимоха сели Рая с Севкой, и беседа сама собою прекратилась.

Соломенного цвета волосы у Раи были красиво собраны на затылке в пучок. Гордо тряхнув ими, девушка, будто Тимох чем-то удивил ее, уставилась на парня. Зал погружался в темноту, а она все глядела и глядела. Тимох демонстративно тоже повернулся к ней и с вызовом вытаращился на Раю. И хоть глазам стало горячо, не отвел их, пока та не сдалась первой.

— Так вы заходите когда-нибудь к нам,— с прежним доброжелательством пригласил его Михал.

Дрогнул и начал медленно расходиться занавес. Со сцены повеяло холодком, зал затих.

Шла «Павлинка» Янки Купалы. Тимох помнил историю несчастной любви Павлинки еще со школьной скамьи. Когда-то в клубе строителей он даже играл Якима Сороку. Но события на сцене сразу захватили его, увели в далекий, чем-то родной мир. Раздражали только реплики Севки, который, хвастаясь, что всё знает, то и дело называл Рае фамилии артистов и рассказывал, что будет дальше.

— Ржецкая… — говорил он как про открытие.— Дедюшко!.. Глебов… Народные! Алё, посмотришь, как у Глебова сейчас начнут ложки подпрыгивать. Сила!..

— А ну перестань,— не выдержал осадил его Тимох, понимая, что Михал с Ариной того же ждут.

— Пошел ты подальше! — огрызнулся Севка, но все же замолчал. А Тимох почувствовал, как чья-то тяжелая ладонь легла на его колено и стиснула по-дружески, одобрительно.

На сцене Пустаревич — Глебов как раз старался сладить с ложками, а они не слушались его пьяных рук и подпрыгивали как живые. Тимох видел: на лице у Арины застыла улыбка. Женщина часто подносит платок ко рту, вытирает губы, а улыбка как была, так и оставается. Михал же, не таясь, хохочет от души, то наклоняется, то откидывает голову назад. И радуясь, что между ним и родителями Лёди устанавливается взаимная симпатия, Тимох захохотал сам и невольно взглянул на Лёдю с Юрием,

Они сидели, держась на руки. Им было легко и хорошо. Все, что недавно мучило их, — подозрения и ревность у Юрия, печальное воспоминание и неловкость, вызванная встречам с Тимохом у Лёди, — развеялась. Даже происходившее на сцене не шибко занимало их. Им важно было иное: они — вместе, в театре, сидят обок, их потешают артисты, и, когда сердце осеняется осеняет трепетное чувство, могут пожать друг другу руку. Присутствие же лёдиных родителей придает их отношениям более определенный характер, узаконивает их.

Склонив голову, забыв обо всем, Лёдя заливается смехом, льнет к Юрию. Он тоже смеется, — правда, больше от того, что уловил Лёдин порыв, — затем нагибается и целует ее руку горячо, с благодарностью.

— Так молодые люди в общественном месте себя не ведут, — корит их кто-то сзади.

Но им все равно. Пустяки! Разве они виноваты, что им сейчас хорошо? Да и как ты удержишься, если рядом с тобой саму твое счастье? Потому тот, кто не хочет этого знать, кому это не нравится, просто старый хрыч, сухарь или завистник.

— Ха-ха-ха! — смеется Юрий и гладит руку подруги.

Лёдя тянется к нему и шепчет на ухо:

— Как кончится, пойдем к нашим и предупредим: домой едем вдвоем, одни. Пусть не ждут...

ГЛАВА ПЯТАЯ

Узкие места в литейном цехе были расшиты. Но его все еще лихорадило. То задыхался формовочный участок, то останавливался эпрон-конвейер, то не справлялось термообрубное, и в его проходах росли груды отливок. К тому же прокинулся брак — полые детали стали выходить с пригаром.

Кашин явился в плавильное отделение разгневанный. Не найдя мастера в конторе, подошел к электропечи и, не говоря ни слова, сунул деталь Михалу. Тот недоуменно глянул на него, но деталь взял — внутренние стенки у нее были закопченными, шероховатыми.

— Угу… Наверное, все-таки виноваты мы,— признался он.— Надо, видно, температуру подбавить.

— Ты мне не объясняй,— возмутился Кашин, точно его оскорбили.— Взяли мне моду! Что я твои причины — в программу вставлю или брак оправдаю? Выходит, других агитировать легче. Давай вот поворачивайся! А до причин я как-нибудь сам докопаюсь.

— Нужно все-таки с металлургом посоветоваться,— остался невозмутимым Михал. Разговаривать здесь, возле печи, с начальником цеха было значительно проще. Да и после истории с барабаном, с Лёдей Кашин многое потерял в Михаловых глазах.

— Как-нибудь без производственных потаскух обойдемся!..— совсем вышел из себя Кашин.

К крепким словцам на заводе привыкли. Даже считали их чем-то вроде острой приправы. Ими подчеркивали свои народное нутро и кровную заинтересованность в деле. Но эта кашинская грубость оскорбила Михала. Он отвернулся и стал наблюдать за печью: пора было сдавать чугун на анализ.

Михал взял ложку — круглый половник на длинной железной ручке, обмакнул в шлак, чтобы не сгорела. Потом зачерпнул сияющий чугун и положил застывать. Через полминуты поверхность металла затянула тоненькая пленка. Михал провел по ней куском железа и присмотрелся: на пленке появился узор, похожий на сетку. По величине и конфигурации ячеек понял — отклонений от нормы вроде не было. Покончив с этим, он сердито оглянулся, но Кашин уже куда-то пропал, и Михал поспешил на пульт управления — пусть поднимают температуру.

К ночи загудело, заклокотало сильнее. Из завалочного окна еще дальше начали стрелять крупные, длинные искры. Чугун в печи переливался в огненном мареве, золотисто-оранжевые стенки лучились, словно были из драгоценных камней.

Сколько раз видел Михал сияющий жидкий металл, но никогда не уставал глядеть на него. Даже нестерпимая жара стала своей и не больно беспокоила. Вчера сделали очередную футеровку: выложили новые стенки. И они теперь — как и должно было быть — трескались. Может только немного приметнее, чем обычно — температура в ночи перевалила за полторы тысячи градусов.

Так же неожиданно, как и начальник цеха, подошла Дора Димина.

— Брак, Сергеевич? — спросила она, подавая руку.

— Идет, черт его побери. Пригар. Вот температуры додали…

— А стоило ли?

— Кашин давеча посоветовал, да и я так кумекаю…

— А по-моему, Сергеевич, тут песок виноват. Погнались за экономией и, кажется, просчитались. Ведь в нашем, жлобинском,— всего девяносто три кремния. Мало, вот стержни и пригорают. Экономить, пожалуй, тоже нужно умеючи. Расплодилась у нас, к сожалению, порода такая… слишком нахрапистых борцов за новое… И это когда спутники запускаем…

Подавая хриплые сигналы, подъехал тельфер с ваграночным ковшом. В завалочное окно полился чугун. Его сверху лизнул жадный огненный язык. Лизнул, исчез и снова появился. Печь крякнула и сыпанула снопом искр. Под потолок взвились красноватые клубы дыма. Печь напряглась и недовольно загудела.

«Умница! Головастая! — одобрительно подумал Михал, провожая взглядом стройную, опрятно одетую Димину.— Не стареет пока. Хотя, видно, пережитое до сих пор гнетет еще…»

Опять пригадались война, подполье, встреча с Диминой на сходке в домике по Торговой, где после страшного мартовского провала выбирали новый подпольный горком, а потом старательно готовили вывод людей из гетто в лес. Правда, у мирной жизни свои законы: старшей теперь стала Димина. Когда-то в наполовину кустарном цехе уже она обучала Михала сноровке вагранщика, показывала, как и что делать от загрузки шихты до плавки. Помогает советом и сейчас, и сейчас незаметно вводит в тайны теории. И все-таки война как-то отрешила ее от Михала, от жизни. Во всяком случае насторожила в отношении людей, пробудила иронию, желание искать успокоения в семье…

Отдав распоряжение убавить температуру, Михал стал наблюдать за плавкой. Обратил внимание на золотисто-оранжевые стенки электропечи. Снова в мыслях вернулся к Доре.

«Здесь каждый лишний градус как взрывчатка,— пришло в голову, может быть потому, что думал о ней.— Если бы отдалить вольтову дугу, стенки, ведомо, не так бы разрушались. А?..»

Потянуло высказать это Доре, по-давешнему послушать ее. Он оглянулся по сторонам, однако Диминой нигде уже не было. Наказав подручному следить за печью, Михал пошел в лабораторию. Но Диминой не оказалось и там.

«Забрало, как маленького! Управишься еще… Неужто полагаешь, Петро ей так ничего и не передал?! — упрекнул он себя и свернул в формовочный участок проведать Лёдю. Как она там, после кашинской милости?

Лёдя в повязанном по-деревенски платке, в фартуке ломом обивала лоток элеватора. Следя за нею, рядом стояла худощавая Кира Варакса с подвижным смуглым лицом и темными, чуть раскосыми глазами, поблескивавшими, как антрацит.

— А я все равно вопрос поставлю, — горячилась она.— Что значит назло? Как ты рассуждаешь? Ты же комсомолка! — отчитывала она Лёдю, как старшая, имевшая право поучать. Увидев Михала, смешалась, обернулась к нему: — Зачем она соглашается? Разве правильно ее использовать тут?

Лёдя не раз примечала, как люди тушуются перед отцом, во время спора берут его в судьи, и, не сдержавшись, ухмыльнулась. Ей также было интересно, какое впечатление произведут слова подруги иа отца.

Но Михал понял дочь по-своему.

— Да, она у нас крепко держится своей мысли,— сказал он не то с иронией, но то с похвалой.— Все хочет на своем поставить. Кто его знает, может, это и не худо.

— Тоже неправильно! — все же нашла в себе мужество поправить Кира.— Жаловаться надо!

Михал с любопытством взглянул на нее: ее облик — задиристый, искренний, ее готовность бороться за подругу — смешили и подкупали.

— Ну что ж, так и быть, давай. Но не жаловаться будем, а требовать. И отцу скажи, пусть пособит. С Кашиным впрямь пора поговорить в открытую.

— Правда? — как невероятному обрадовалась Кира и, не попрощавшись, бросилась к выходу.

Дочь теперь стояла спиной к нему, но Михал чувствовал; она взволнована, насторожена. Безусловно, ждала, что отец посочувствует ей, и приготовилась ответить дерзостью. Однако он подошел и только ласково потрепал косу.

— Молодчина, моя выковырованная! Пусть знают наших.

Она повернула голову и виновато подняла глаза.

— Я уже привыкаю, тятя.

— Это похвально. И косы не жалко?

Лёдя слабо улыбнулась, махнула рукой; не шутите, дескать, тятя! Но улыбка получилась бессильная, и, возможно, поэтому потное, перепачканное лицо ее показалось Михалу совсем истомленным.

— Ты не захворала, а?

— Нет. Обидно лишь одно — больно несправедливо это!..

— Кому-то все равно придется тут работать, дочка.

— Я не об этом, тятя…

Она взяла лопату и стала подгребать формовочную землю, что просыпалась с транспортеров на пол.

Михал знал, что спутник пролетит над Минском с юго-запада на северо-восток в девятнадцать тридцать семь. Волнуясь, он позвал Евгена, Арину, Лёдю, взял бинокль и вышел на балкон.

Внизу разноголосо шумела улица. На тротуарах, на бульваре стояли люди с поднятыми к небу лицами. По тому, как многие из них возбужденно размахивали руками и показывали на небо, было видно, что и они с нетерпением, с минуты на минуту, ждут появления спутника.

День выпал погожий, без ветра, и закат догорал спокойно. Над самым горизонтом, там, где недавно спряталось солнце, лиловело легкое, продолговатое облако, похожее очертанием на китайского дракона. Вскоре левее над ним затрепетала ясная чистая звезда. Она мерцала, переливалась и, сдавалось, меняла цвет.

— Венера,— сказал Евген, поглядывая на балкон Диминых, где в шезлонге сидела Рая.— Смотрите туда…

— Вчера я Комлика встретила,— сообщила Арина, недоверчиво наблюдая за небом.— Издевался, балагурил. Вот, говорит, чего уж больше — летает вокруг земли шарик, а разве легче кому на заводе стало? Держи карман шире.

— Знали бы дятла, если б не его клюв,— недовольно отозвался Михал.— Ивана хоть озолоти, найдет причину потрепаться.

Арина осерчала.

— Все равно водиться будете!

— Это посмотрим. Но руки у него, мать, золотые! Поглядела бы, как его бригада работает. Любо! Да и подполье со счетов не сбросишь.— И вдруг он подался вперед.— Летит, братки! Вот чудо!..

Неподалеку от Венеры блеснула маленькая бледная звездочка. Блеснула и, будто разгораясь, стала приближаться. Затем, поднявшись над Венерой, словно остановилась на миг, но тут же еще стремительней понеслась на северо-восток. И была она уже большой, золотисто-оранжевой звездою.

— Боже мой,— всполошилась Арина.

— Мамочка, чего вы? Это же радость! — прижалась к ней Лёдя.— Посмотрите, как красиво…

Действительно, чудесная, сделанная руками человека звезда была непохожа ни на падающую звездочку, что пробуждает беспричинную грусть, ни на одинокие огоньки самолетов, будто случайно попавшие в звездное поднебесье и совсем там чужие. Стремительная ясная звезда летела своим предначертанным путем и как бы посылала с высоты добрый привет на землю.

Не видел спутника один Евген. Но в этом стыдно было сразу признаться, и он, протирая платком очки, растерянно крутил головой.

— Когда я услышала по радио позывные,— не успокаиваясь, щебетала Лёдя, тормоша то брата, то ошарашенную мать,— мне его даже жалко стало. Летит и просит, чтоб выручили: «Бип-бип-бип!» Холодно ему там страшно. И один в бесконечности. А смотри…

— Для того и делали его,— одобрительно сказал Михал и глянул на жену.— Ну, чего ты, право? Нехай вороги теперь вздыхают, а нам с такой же вышины на все можно смотреть. Гордиться надо, мать. Дальше положишь — ближе возьмешь. Так, Евген?

— Верно, батя,— подтвердил тот, с обидой глядя на притихшее, опустевшее небо.

— Конечно, верно. А она о Комлике.

— Разошелся уже! Погоди, к добру ли? — попробовала остепенить его Арина.

— С Кашиным, может, придется больше, чем с Комликом, возиться. Партизан, подпольщик, а посмотри, что вытворяет.

— Тебе всегда надо лезть на рожон. Другие помалкивают себе, не суются, куда не просят. А ты заработаешь, Миша, вот попомни, заработаешь! Всякое еще будет…

— Шо-шо? — шутливо, на украинский манер, спросил Михал.

— Обратно не терпится. Последний год, сдается, только и пожили спокойно…

— Это ты брось! От своего я еще не отказывался, хотя и приходилось иной раз помалкивать. А сейчас всё, не могу!..

Воинственное настроение сохранилось у Михала и наутро. Когда во время перерыва его вызвали к начальнику цеха, он прихватил пришедшего Вараксу и направился туда с намерением объясниться начистоту.

В кабинете кроме Кашина сидели Сосновский и Димин. Увидев Михала с Вараксой, Кашин поднялся, тяжело подошел к двери и щелкнул французским замком. Кто-то постучал, но он словно и не услышал этого.

Некоторое время все молчали. Главный инженер просматривал бумаги в папке, лежавшей на коленях. Кашин барабанил по столу пальцами. Димин что-то решал про себя и, видно, не мог решить. Варакса, усевшийся подле главного инженера, испытующе поглядывал на Кашина, и с его по-старчески розовощекого лица не сходила хитрая усмешка.

— Ну, давай, профсоюзный деятель, жалуйся,— наконец сказал Кашин, когда молчать дальше стало нельзя.— Ты что, не знаешь, что у меня всегда были тяжелые работы?

— Нет, почему же, знаю,— возразил Михал.

— Тогда смилуйся, подскажи, как быть и с чего начать? Как, скажем, не перерасходуя средств, обеспечить средний заработок беременным, которым тяжелее восьми килограммов поднимать запрещается? А главное — кого мне ставить в подвал или на погрузку стержней в сушильные печи?

— С чего начинать? С порядка, известно,— ответил за Михала Варакса.

— Интересно! — покосился на него Кашин, которого раздражала и оскорбляла усмешка старика.— Думаешь, я за этот порядок не болею, что ли?

— По-моему, так… — не дал отвечать за себя Михал.— Давайте перво-наперво сделаем, чтобы каждый, кто работает, чувствовал: о нем заботятся, и сам он расти может. А у нас стерженщицам не соберутся передников своевременно выдать. На мыле экономим! В плавильном пол в ямах. Под ногами грязь или пыль по щиколку. А окна, поди, так и не протирали ни разу. Не диво, что бегут от нас. Инженеры — в филиал научно-исследовательского, в отделы. Рабочие — в другие цеха. Формовщиков за последний месяц, гляди, третья часть разлетелась. А настоящим формовщиком небось не каждый станет…

Михал видел, как хмурится Димин и записывает что-то Сосновский, но остановиться не мог. Его, человека рассудительного, давшего себе слово не обижать своих, захлестывало возмущение, и Михал проклинал себя, что не высказал этого раньше.

— И здесь вся твоя новаторская программа? — заиграл желваками Кашин.— Не дюже богато. Да и та не по адресу, дорогой!

— Нет, серьезно… — вмешался Димин.— Ушел из цеха формовщик, мы в парторганизации будто похоронили кого…

— А почему они уходят? Почему? Да потому, что сама практика пересмотра норм зажимает их! — уже раскатисто выкрикнул Кашин.— Разве квалифицированный рабочий в механических цехах зарабатывает столько сколько у меня?

Горячась, Кашин смотрел то на Михала, то на Димина и ни разу не глянул на главного инженера с Вараксой Это бросилоеь Михалу в глаза, и он, недовольный поворотом дела, стал ждать, что скажет Сосновский, понимая, что начальник цеха не просто так игнорирует его. «Я замахнулся только,— думал он,— а главный доведет, хоть Кашин, сдается, предупреждает, пугает его…» Но одновременно закрадывалось и сомнение: нет, не так все, оказывается, просто. Недаром ведь Кашина ценят за хватку в работе, уважают, как практика. Да тот и вправду делает такое, что другому на его месте вряд ли по плечу. Как бы там ни было, а программа из квартала в квартал выполняется. И все же для Михала становилось бесспорным: в том, что делает Кашин, таится много своенравного и своевольного.

— Доля правды, Никита Никитич, у вас есть,— миролюбиво сказал Сосновский, отрываясь от бумаг.— Интересы завода выше всего. Но ведь существуют какие-то правила, положения. И вообще, простите меня, что вы намерены делать, чтобы добиться нормальной ритмичной работы?

Кашин как бы отпрянул назад и стал шарить по карманам пиджака. Потом вынул портсигар, зажигалку и, прищурив один глаз, закурил.

— Ты, Никита Никитич, не обольщайся — мол, всё в порядке,— разочарованно произнес Димин, с досадой вспоминая своего предшественника.— Люди стоят хлопот. Другие цехи стройку жилищ разворачивают, за культуру производства берутся. А для вас будто двадцатого съезда не было. Обсудите, пожалуйста, это…

— Собрания собраниями, но сначала нам самим полагается договориться, — вмешался Варакса.— У нас прежде так было…

— А я знаю другое! — упрямо перебил его Кашин.— Некоторые, вместо того чтобы укреплять мой авторитет, стараются подорвать его. Чем это пахнет? Вы не крутите, а скажите прямо, можно ли подрывать этот авторитет, коль на нем да на дисциплине только и держится цех? И если я дорожу своим авторитетом, то лишь потому, что он помогает выполнять программу. Так не срывайте мне план!..

Вышел Михал на кабинета обескураженным. Он да и Сосновский говорили неубедительно, возможно, не о главном, и все выглядело не так, как представлялось раньше. Как человек честный, Михал не мог не признать, что начальник цеха в чем-то имел основание. Был прав в наиболее важном: чтобы выполнить план, чтобы не росли перерасходы, рабочему нужно и необходимо кое-чем поступаться. Однако вместе с этим одолевали и вопросы: а что такое план? Разве его выполняют не для того, чтобы люди жили лучше? Так что же тогда получается?

Димин спустился в подвал. Огляделся. Лёдю он увидел в дальнем углу — поникшая, она неподвижно сидела на ящике и разглядывала свои грязные ладони. Рядом валялись лопата, лом. И столько тоски, отчаяния было в фигуре девушки и ее бездумье, что Димину стало жаль ее. «Ну и Кашин!» — подумал он.

Лёдя не заметила секретаря парткома и сидела так еще с минуту. Потом сняла платок с головы и встряхнула его, как встряхивают мокрое белье перед сушкой. От резкого движения закрученная на затылке коса упала и коснулась пола. Лёдя испуганно вскочила и быстрыми привычными движениями стала укладывать ее.

Многим обязанный Шарупичам, Димин подошел к Лёде и участливо дотронулся до ее плеча. Но она блеснула на него глазами и отстранилась. Только что в подвале была Дора Дмитриевна, и Лёде показалось: это она прислала мужа.

— Поговорить с тобой пришел, соседка,— сказал Димин.

— Поговорить или посочувствовать?.. Лучше вот вентилятор отремонтируйте как следует, а то газы отравляют всё.

— Ты не злись,— слегка озадаченный ее враждебностью, сказал Димин.— Если обидели чем, так и поправить можно. Неужто ты допускаешь, что Шарупичей в обиду дадим?

— Знаю… Но если б заводу, а не Кашину это нужно было, я, может, и работала бы тут. Честное комсомольское! Да почему-то не видно этого… И еще хочу, чтобы в обиду меня не давали, а не Шарупичей.

Димин покрутил головой.

__ Ладно, ладно. Только злиться на весь свет вряд ли стоит. Злость — плохой советчик. И знаешь, отчего все это у тебя? Готовили вас, девочка, в студенты, а не в рабочие. Ей-богу!

В войну, спасая Раю от гитлеровцев, Шарупичи удочерили ее, и она все время, пока Дора не ушла из гетто в партизанский отряд, жила у них. Девчурки росли вместе. И, глядя на Лёдю, Димин как бы видел дочь, которая целыми днями, будто тень, слонялась по комнатам, без причины выставляла напоказ свою враждебность, а вечером, принарядившись, уходила из дому и где-то пропадала до поздней ночи.

«Ох, как надобны им внимание и забота! Конечно, Ковалевский прав,— подумал он.— Готовить работников… Это, ясно, не шутейное дело, но далеко не все. Нужно, чтобы они поверили: есть люди, которые кровно заинтересованы в их судьбе и могут помочь им найти себя. Ведь приходится начинать сызнова!..»

— Большая честь быть рабочим, девочка,— все же посчитал за необходимое сказать Димин.— Не каждому удается это. Но ты сможешь…— И тут же немного потерялся.— Да передай, порадуй отца: горком бывших подпольщиков хочет собрать. Что-то выяснять будут…

И подумал о жене: «Придется, Дора, и нам с тобой выводы делать…»

В конце смены Лёдю покликали наверх. Недалеко от выхода, возле бегунков, с грудным урчанием перемешивавших формовочную землю, ее встретил Кашин. В своем спортивном костюме со значком автозаводца начальник цеха вызвал после подвала особую неприязнь.

— Что, на легкий хлеб потянуло? Быстро! — желчно подковырнул он: без отца Кашин был еще более бесцеремонным,— Значит, там, где тяжело, пускай Пушкин работает? Молодчина, ничего не скажешь. Идем!

— Не судите только обо всех по своему сыну,— отпарировала Лёдя.

Он не ответил и зашагал по пролету вдоль большого конвейера. Лёдя глядела на его костюм со сборками на спине, на желтые чехословацкие туфли, на то, как твердо ступал Кашин по черному земляному полу, и все клокотало в ней.

Остановился Кашин у крайней формовочной машины, где в неизменной кепке-бескозырке работал Прокоп Свирин, а на сборке стояли Комлик и долговязый, сутулый парень, который когда-то издевался над ней. Подождав, пока Комлик подошел и машины перестали стрекотать, как отбойные молотки, он глазами показал на Лёдю.

— Цацу тебе, Иван, привел. Заплечника. Учи с завтрашнего дня!

«Так, значит, к машине! — с замиранием сердца подумала Лёдя, забывая, что работать придется с Прокопом и долговязым парнем. Грубость Кашина тоже уже не особенно задевала ее: — Гавкай себе на здоровье, укусить ведь открыто все равно уже слабо…»

— Так мне сюда, Никита Никитич, становиться? — спросила она в пику как ни в чем не бывало.— Спасибо!

Опять не ответив ни слова, Кашин кивнул Комлику и пошел к вагранкам.

Как показалось, под самой крышей цеха взметнулся гудок. Неизвестно откуда вынырнула Кира Варакса, обняла Лёдю, закричала в самое ухо:

— Ты к нам? Правильно! Я так и думала. Идем скорей в душевую. Кое-кто, не дожидаясь гудка, побежал…

Лёдя до этого в душевую не ходила. Мылась и переодевалась дома. Почему? Наверное, это тоже было протестом. Нежеланием соглашаться, что здесь, на заводе, ты останешься надолго. Теперь же захотелось побыть с Кирой, позлословить о Кашине, как-то полнее пожить, и она, уступив уговорам подружки, пошла с ней, свободно и гордо неся на плече платок.

В широких дверях термообрубного отделения мерцали, вспыхивали отблески. Сделав таинственный знак, Кира потянула Лёдю туда.

— Смотри, здорово?

Под одной из термичных печей — больших четырехугольных камер на высоких железных столбах — стояла нагруженная раскаленными отливками вагонетка. Отливки были оранжевые, будто прозрачные. Искрясь и сияя, они напоминали издали хрустальные замки. Над ними дрожало трепетное марево и взрывались вытолкнутые огромной силой из раскаленного металла крупные золотые звезды.

— Что это? — остановилась Лёдя.

— Охлаждают после отжига. Красиво, правда? Пошли!

Чугун будто жил и вправду — зачаровывал, будил фантазию. На него хотелось смотреть, как на нечто таинственное, что влечет душу, сулит неизведанное. По крайней мере, так восприняла это Лёдя, победа в которой всколыхнула надежды и подспудные силы.

— Давай постоим чуточку…

К печи подъехала вторая вагонетка, груженная холодными отливками. Выглядела она серенькой и убогой. Ее сияющая напарница, с оранжевыми замками, дернулась и тут же откатилась назад — колеса не смогли преодолеть стык на рельсах. Тогда серенькая, убогая боднула ее, сдвинула и заняла ее место. Лёдя пригляделась — своя, скромная красота была и в этих аккуратно сложенных, будто присыпанных пеплом отливках. Девушка даже пожалела их: чего прибедняются?..

В душевую Лёдя вошла задумчивая. Немного стыдясь, разделась, туго, чтобы не намочить волосы, повязала голову платком и сложила одежду в Кирин шкафчик.

Работниц здесь уже было много. Как в бане, стоял гам, и все окутывал теплый пар. Пахло горячей водой, мылом, громко раздавались звуки.

Пробиваясь боком к душу, Лёдя украдкой приглядывалась к Кире, к другим женщинам и девушкам, сравнивала их с собой и хитренько радовалась.

Под душ они стали вдвоем. Подставляя под теплый дождь то грудь, то спину, Лёдя почувствовала — откуда-то поднимаются волнующие токи, и тело делается гибким, здоровым. Это чувство пронизало ее и сразу изменило все вокруг.

— Ну как я? — спросила она у Киры, не боясь казаться нескромной.

— О чем ты? — не поняла та.

Лёдя спохватилась. Сложив ладони лодочкой, подставив их под дождь, направила воду себе в лицо и соврала:

— Я говорю, Кашин нам этого не простит… Он мстительный. Может, потому его и боятся так…

Однако чертик, что проснулся в ней, не унимался.

— Ты, наверное, очки дома носишь? — поинтересовалась она через минуту.

— Я? Не-ет,— моргая раскосыми глазами, удивилась Кира.— Хотя, когда училась, всегда читала лежа. Да и теперь читаю, скверная привычка!

— А, верно, хорошо быть красивой?

— Я не думала про это.

— Почему ты не подавала в институт, Кирочка?

— Я? — снова удивилась та.— Никуда он не денется. А тут отец работал. Я здесь в детском саду росла, в пионерские лагеря по заводским путевкам ездила. Нужно хоть за это отплатить. Да разве только в этом дело? Я, может, больше всего бывшим фабзайцам завидую. Гонор какой! Независимость. Руки, спецовка!.. А в клубе на вечерах!..

— Шарупич! — окликнули Лёдю.

Она оглянулась и, едва узнав, в струях соседнего душа увидела напарницу по подвалу.

— Мне тоже предложили переходить,— похвалилась та, обдавая шею, грудь водою.— В стержневое. Но отказалась я: где ты такие деньги заработаешь. Да скоро и рабочий день сократят. Правда?

— Не знаю,— ответила Лёдя и подумала: «Видно, надо, чтобы и мне шкафчик дали… Да не забыть купальную шапочку принести. С нею удобнее…»

Начинать самостоятельную жизнь, вообще, не легко. Начинать же ее, когда тебе известно, что делает твой народ, а сама ты ничего не умеешь, кроме как учиться, подавно тяжело. Лёдя видела: она кое-что знает, но всё, что она знает, здесь совершенно ни к чему. Работа в подвале была изнурительной, маетной, но не требовала никакого умения, тем паче когда-то приобретенного Лёдей. К тому же, разбудив высокие порывы и надежды, ее знания не помогли им осуществиться, оставались, как говорят, пустопорожними и поэтому отягощали Лёдю.

Думы уносили ее далеко-далеко, и она почти механически делала, что требовалось. Но все равно становилось страшно — работа, не давая ничего, отбирала все. Лёдя возвращалась домой удрученной и смертельно уставшей. Теперь же, возле формовочной машины, Лёдя чувствовала еще и свое ничтожество. Приемы, которыми нужно было овладеть, сдавались неуловимыми, и она никак не могла проникнуть в их секрет.

— Это тебе не стишки учить, так твою маковку! — подтрунивал довольный Комлик, вытирая руки о лоснящиеся штаны и подмигивая нескладному Трохиму Дубовику, который стыдился своего роста и все время сутулился.— Тут в оба смотреть полагается…

Относился он к Лёде с насмешливым уважением, как к незадачливой дочери человека, от которого когда-то зависел. Но ничего не объяснял, не показывал, а когда в пролете появлялся Кашин, принимался выговаривать, распекать. Угнетала и его ругань. Ругался Комлик отменно, со смаком — по причине и без причины,— выказывая этим и свое недовольство и свой восторг.

— От таких слов, дядька, может во рту почернеть,— не выдержала Лёдя однажды.

Ее подняли на смех и долго непримиримо издевались.

— Не нравится? Заткни уши! Ты знаешь, что хочешь отобрать у нас? — окрысился Комлик, точно его кровно оскорбили.

— А как же… деликатность! — поддержал Трохим Дубовик.— Но не бойся, Шарупич, ничего с тобой не станется. Даже не похудеешь.

Лёдя пожаловалась отцу, но он, на удивление, отнесся к этому почти безразлично.

— Тут, Ледок, кроме всего сами порядки в цехе виноваты. Стиль наш,— неохотно стал доказывать он, увидев, что дочка осерчала.— Суетимся, жмем на другого, штурмуем. Как же тут без крепкого слова?

Лёдя мучилась от собственной беспомощности и плакала по ночам. Завидовала Евгену, отцу и даже матери — им все ясно, они умеют делать свое.

Раз, проснувшись во втором часу ночи, она увидела в соседней комнате свет и услышала приглушенные голоса. Лёдя поднялась с постели и на цыпочках подошла к двери.

Склонившись над столом, отец и брат рассматривали развернутый чертеж.

— Я спрашиваю у тебя: можно ли отдалить от вольтовой дуги стенки, не увеличивая размеров печи? Понимаешь? — вопрошал отец, тыкая пальцем в бумагу.

— Не увеличивая? Навряд ли,— раздосадованно поблескивал очками Евген.

— А подумавши?

— И подумав, батя…

Отец закряхтел, выпрямился, помял поясницу и долго глядел перед собой неподвижными глазами. Его лицо, недовольное, хмурое, словно отдалилось, стало нездешним. Потом под добрыми, выцветшими глазами, которые так любила Лёдя, дернулаеь какая-то жилка. Дернулась и сразу сделала лицо лукавым, хитрым.

— А что, ежели мы сожмем сами стены? А? Сделаем их тоньше сантиметров на пять — восемь? Тогда они не будут дальше от электродов? А ну глянь в справочник. Насколько уменьшится эта самая разрушительная сила?

Волнуясь, Евген взял с этажерки голубую книжечку, нашел нужную страницу и чуть не подскочил.

— Батя, вы молодец у меня! Ну просто здорово! — выкрикнул он.— Вы же, кроме всего, огнеупорный динасовый кирпич сможете экономить. А он, поди, на вес серебра стоит.

Расчувствовавшись, Евген обнял отца, как младшего, похлопал по спине.

— Идите ложитесь. Расчеты я сам сделаю.

— Нет, я останусь, Женя,— не согласился отец.— Мне тоже покрутить мозгами полезно… А затем поговорим, обсудим. Завтра производственное совещание в плавильном собираю. Откуда берется брак? Попробуем выявить резервы…

Лёдя не все поняла. Но одно было ясно: отец с Евгеном придумали такое, что пойдет на пользу заводу, и это сильно радует их. Она смотрела, как они, счастливые, стояли друг против друга, и проникалась сочувствием и жалостью к себе. «Учиться, учиться! — лихорадочно думала она.— А я забросила всё, даже не знаю, где учебники. Английский вообще пропал. О чем только думаю? Так недолго провалиться и в следующем году. Боже мой!..» Лёдя вернулась назад и легла в постель, но заснуть уже долго не могла. Да и за дверью не смолкали голоса: хрипловатый, низкий — отца и приподнятый, по-молодому звонкий — брата.

О, если б вернулось прежнее, разве она так бы училась? Разве относилась бы к политехнизации, как к игре? Это же стыдно признаться — ее испугали ручки в формовочной машине: их, казалось, было так много, что нельзя не перепутать. Она никак не могла усвоить всего несколько операций — какая за какой идет. Не натренирована даже память. Руки не в состоянии без ошибки повторить несколько несложных движений. А все потому,— Димин прав! — что она училась, чтобы учиться, а не работать.

А ее отношения с другими? Она чувствует себя в цехе чужой. Ей, кроме как с Кирой, не о чем говорить с окружающими, ее коробит их непосредственность, простота. Они догадываются об этом и ехидничают, задевают как могут. Недавно парни увязались за ней после гудка и, когда Лёдя стала дерзить, закрутив руки, по очереди принялись углем мазать ей лицо. Мазали без смеха, без шуток, с холодной деловитостью. И это — зная, что она дочь Шарупича! А что было бы, если б отца не уважали и он не работал в литейном?! Не заступился даже Свирин! А уж он то сам, кажется, передовой и сам хлебнул горького эа двоих… .

Отец рассказывал, как погибла в лихую годину оккупации мать Прокопа. В горящей хате, почти на глазах у сына. Полиция нагрянула и окружила хату неожиданно. Один из бобиков ворвался в сени и бросил какую-то бутылку. Когда он выбежал, вслед ему из дверей выплеснулось пламя. Чтобы лучше горело, полицаи стали прикладами бить стекла в окнах. Из одного разбитого окна вдруг вылетела курица, за ней с истошным криком другая. Бобики кинулись ловить их, и это спасло Прокопа, который только что вернулся от соседей и был задержан во дворе. Улучив минуту, паренек шмыгнул в огород.

Сгорело все. На другой день Прокоп подобрал на пожарище не много: серебристый слиток — то, что осталось от зеркала, которое висело на стене возле красного угла. Да еще одно. Мать подзарабатывала вязанием. Вязала и в тот день. И вот под остатками обгоревшей подушки Прокоп нашел все пять спиц.

Потом тоже пришлось не сладко. После освобождения он решил искать счастья в Минске. Ехал туда героем на танке, тянувшем на буксире подбитую самоходку. С горы самоходка пошла быстрей, догнала танк и пушечным стволом прижала парнишку к башне. Так что в Минске танкисты сдали Прокопа в больницу. Может быть, здесь только и повезло. В палате он познакомился с безруким инвалидом, который, выписавшись, взялся за организацию ремесленного училища. Койки для первого общежития, оборудованного в полуразрушенном бомбежкой доме, таскали с пепелищ…

Лёдя не заснула до рассвета.

Позавтракав, тихая и бледная, повертевшись для близиру у зеркала, она попробовала незаметно выйти из дому. Но когда щелкнула замком, услышала мать.

— Ты куда, Ледок? — поинтересовалась она.

— Пройдусь немного,— не отважилась сказать правду Лёдя и поспешно захлопнула за собой дверь.

В этой смене она никого не знала, но все равно, чтобы не идти через весь формовочный участок, вошла в цех через плавильное отделение. Обратила внимание — пол был выложен квадратными железными плитами, вокруг больше порядка, чем обычно.

Однако не придала значения: было не до этого. Без платка, в светлом в горошек платье, Лёдя выглядела белой вороной и чувствовала это. Но выхода не было: ключ от шкафчика в раздевалке остался дома. Стараясь не встречаться взглядом с рабочими, Лёдя подошла к первой формовочной машине и стала равнодушно, словно это мало интересовало ее, наблюдать за работой формовщиков. Не пропуская ни одного движения, попробовала угадывать каждую следующую операцию и, угадав, до хруста сжимала пальцы. «Так, так, так»,— отсчитывала про себя, не замечая, что мысли ее отражаются на лице и оно пылает.

Когда Лёдя наконец без ошибок смогла по порядку назвать все операции цикла, она со страхом увидела рядом Вараксу. Старик имел пропуск, часто приходил на завод и при нужде подменял кого-нибудь на формовочных машинах. Лёдя покраснела, хотела было скрыться. Но это не удалось.

— Куда ты? — остановил ее Варакса и приказал подойти к машине.— Давай малость попрактикуемся вместе, а тогда и побежишь себе… А Кира потом книжки принесет. Я передам. Позвольте нам, хлопцы, попрактиковаться.

Он поднялся на место ухватистого чернявого формовщика, поставил Лёдю рядом и включил машину.

— Гляди теперь!..

Михал не захотел давать своему предложению обычный ход. Почему? Это затянуло бы дело. Кроме всего, в этом был и Михалов бунт — непроизвольный, какой-то косвенный, но бунт. Собрание бывших подпольщиков в горкоме разбередило старые раны, даже обидело. Проходило оно бурно, шумно, многие из подпольщиков воевали лишь за себя, принижали товарищей, высказывали разные подозрения. От чего общая картина, как сдавалось Михалу, еще более стала неприглядной, запуталась. Внес свою лепту, конечно, и Кашин. Потому, собрав чертежи и выкладки, Михал назло пошел прямо к нему: надо было посмотреть на Кашина и в такой ситуации.

В кабинете толпились, шумели посетители. Пришлось ждать. Тем более, что Кашин демонстративно не смотрел на Михала. И только когда все вышли, недовольным взглядом скользнул по нему.

— Опять с претензиями? — ковыряя спичкой в зубах, процедил он.

Михал развернул ватман, положил расчеты, начал объяснять.

— Ну что ж, неси в бюро,— не дал закончить ему Кашин.— Пускай поглядят. Может, и выгорит, снимут пенки.

Он расковырял зубы до крови и, выплюнув слюну, стал разглядывать спичку.

— Может, это пустяковина,— возразил Михал,— но кое-какой эффект даст. Хочу просить, чтоб вы санкционировали.

— С какой стати? Ты что, с неба свалился? Порядка не ведаешь? — вперил в него глаза Кашин.— В бюро ежедневно по десять — пятнадцать предложений поступает. А толку? Полтора процента на доработку и только полпроцента на внедрение. Иди сдавай и не морочь голову.

Раньше Михал, возможно, и согласился бы: он совестился вылезать вперед, кричать о своем. Но теперь, обманутый в надеждах, взбунтовавшийся, так просто примириться не мог и должен был искать правду хоть в этом. Еще в прошлый раз, когда тут же, в кабинете, выкладывал цеховые обиды, он почувствовал в Сосновском человека, который хочет тебя понять. И Михал подался к нему.

В кабинете главного инженера не было беспорядка, как у Кашина. Все стояло там, где только и могло стоять. И сидел Сосновский за массивным письменным столом, как за пультом. Но Михал почему-то с большой уверенностью положил перед ним чертеж.

— Интересно,— проглядев, сказал Сосновский, догадываясь, что показывают ему не первому.— А что, Кашин против?

Зазвонил телефон. Неизвестно как узнав, который из пяти аппаратов звонит, Сосновский взял трубку, послушал, сказал, что согласен, и положил ее на место. Тут же опять заверещал звонок. Сосновский взял другую трубку и, подождав минутку, с ухмылкой произнес:

— Он думает, там миллионы. Передайте ему, что миллионов не будет. Последнее совещание показало — есть внутренние резервы. Пусть лучше поторопится со своим соображением насчет семичасового. Да, да!

Третьего звонка Сосновский вроде бы и не услышал. Всё с той же ухмылкой переспросил Михала:

— Стало быть, Кашин против?

— Нет. Он только отмахнулся.

— Это верно, мы все немного однодумы, Сергеевич. А у него сейчас вообще в голове другое. Любит порядок, хочет про одно думать…

Все это было похоже на отказ.

— Так и вы не поможете? — спросил Михал, не скрывая разочарования.

Без предупреждения вошел Димин. Подал руку главному инженеру, Михалу, сообщил, что завтра в шесть заседание парткома, и сел, стараясь понять, зачем пришел Шарупич.

Михал обрадовался и не обрадовался приходу Димина. Но все же что-то отвердело в нем, и он упрямо сказал:

— Я не против порядка, Максим Степанович. Но вы ведь сделали недавно Кашину исключение?

— На свою голову, Сергеевич.

Димин догадался, в чем дело, подошел к столу, посмотрел чертеж и вернулся на свое место. В глазах запрыгали насмешливые, шальные чертики.

— Ага, снова изобретение? Вот беда!

Сосновский насторожился, покраснел.

— Что ты этим хочешь сказать? Пошутил или как?

— Какие тут шутки. Мы все здесь коммунисты, и я прямей могу… Не думай, что тогда с барабаном вся правда была на твоей стороне. Алексеев — способный человек. Идея его интересная. Ты сам говорил об этом. И если кто скомпрометировал ее, так это Кашин с твоей помощью.

Он внезапно обратился к Сосновскому на «ты». Тот заметил это, насупился, слова Димина как бы приобретали для него уже больший вес.

— Объясни, пожалуйста,— попросил он.

— Порывы благие, кажется, были. У тебя — положить конец кустарщине. У Кашина — выправить положение в термообрубном. Он, если хочешь, для этого себя к Алексееву в соавторы припряг. Думал, в своем цехе, как хозяин, спорнее всё сделает. А что получилось? Конфуз!..

Кроме логики поступков есть еще логика борьбы. Михал не мог уже сдерживаться.

— Я, между прочим, Максим Степанович, немного прошу,— пользуясь маленькой заминкой, иронически сказал он.— Ежели потребно, сам буду рисковать…

В замешательстве Сосновский поглядел на него, на Димина.

«Смотри ты, как тянутся вверх… — подумал он почти с унынием.— Хотя что им?.. Разве нет такой смелости, когда больно смелые просто опасности не представляют? Да и что им терять-то!.. А раз, два обожгутся — и будут осторожней. Глупо по пустякам конфликтовать и наживать врагов. Потом ведь мстить начнут, нудно нервы трепать, палки в колеса ставить. И не столько ты, сколько работа в проигрыше окажется. А Кашину, вообще, козырей не давай — вовсе распояшется и сладу не будет. После не такое угробит…»

Но и подслащенные мысли были настолько обидные, что ладони у Сосновского стали влажными.

— Твои догадки очень оригинальны! — бросил он Димину, вытирая руки платком.— Особенно если учесть, что относятся они к такой каверзной области, как психология.

— Ты не серчай…

— Ну так как? — поднялся Михал.

Сосновский взял было телефонную трубку, но сейчас же положил обратно. Лицо его потемнело и стало наливаться злым возмущением.

— Тогда, Михале, мы с тобой, может, так порешим,— понимающе сказал Димин.— Соберемся вечером на часок-другой у меня и просмотрим как следует еще с Дорой. Она ведь по-прежнему на тебя молится. А потом… Потом будем надеяться, что официального запрещения не последует...

Но это Димин добавил уже для Сосновского.

В воскресенье Михал направился в цех и сам руководил футеровкой плавильной печи — охлаждал ее водой, пневматическим молотком взрывал спаянные в монолит, попорченные уже страшной жарой стены, муровал новые.

Назавтра, в понедельник, пришел до начала подготовительной смены и бесцельно мыкался вокруг печи, время от времени заглядывая в завалочное окно.

Ночь перед этим выдалась холодная, звездная. На землю лег заморозок. Ветер гонял по тротуарам шуршавшие, словно бумажные, листья. В цехе было холодно. Стояла непривычная тишина. Недвижно, как ненужные, свисали с электротележек ковши. Молчаливо застыли конвейеры на формовочном участке. Сквозь замасленные окна цедился ранний малиновый свет, от которого делалось не по себе.

Работала только одна вагранка, стреляя крупными, как трассирующие пули, искрами, которые, коснувшись стены, взрывались. Двое наладчиков устанавливали на формовочных машинах новые модели.

Нет, Михал верил в свой опыт, в расчеты Евгена, в прозорливость Доры Диминой. Но наблюдая, с какой сокрушительной силой вылетают искры из вагранки и как взрываются, ударившись в стену, он холодел — на карту был поставлен не один его авторитет. Неожиданная мысль заставила его похолодеть: а что, если тонкие стены электропечи окажутся настолько теплопроводны, что раскалится кожух? Что будет тогда? Доведется остановить работу, весь цех застынет вот в такой же, как сейчас, неподвижности, и правда окажется на стороне Кашина? Не слишком ли многое поставлено на карту?..

Третьего дня, в субботу, было заседание парткома. Оно затянулось, но никто не жалел об этом. Присутствие Ковалевского поднимало всех, делало активными.

На повестке дня стоял один вопрос — как идет подготовка к переходу на семичасовой рабочий день. Но при Ковалевском вопрос неожиданно приобрел новые аспекты, расширился.

Склонив по привычке голову на плечо, Ковалевский внимательно слушал выступавших. И совсем не скрывал своего отношения к их речам — грозил пальцем, кивал в знак согласия, бросал реплики. А когда заговорил сам, стал обращаться то к одному, то к другому.

— Будить инициативу сейчас — главное. Так? — спрашивал он у Сосновского. — Ну вот! Активность людей растет? Растет. И ее необходимо всячески поддерживать. Но ничего нельзя так легко скомпрометировать, как новое. Согласны?..

«Скомпрометировать…» — тоскливо думал Михал.

Чувствуя, как потяжелели ноги, он еще раз обошел печь и, не ожидая, когда подадут чугун, побежал к телефону. Негнущимся пальцем набрал номер главного инженера и стал ждать — что там ни говори, Сосновский не Кашин. Долгие, тревожные гудки, сдавалось, входили в Михала. Главный инженер, конечно, не отвечал. Не было и Доры Дмитриевны.

Время тянулось медленно. Наконец, подав сигнал, ковш подплыл к вагранке. Ваграночник в робе и войлочной шляпе, которая делала его на вид очень сильным, ударил ломом в летку. По желобу, искрясь, хлынул чугун — сверкающий, вязкий. Тельферистка — милая, немного шалая с виду розовощекая девушка в красной, как когда-то у делегаток, косынке — помахала сверху Михалу рукой, и тележка с ковшом тронулась. Сделав плавный разворот, послушно остановилась возле завалочного окна электропечи.

Дальше Михал делал все почти механически. Внешне спокойный, только с более медленными движениями, он отдавал распоряжения, следил, как расплавленный чугун наполняет ванну и нутро печи краснеет, разгорается, передавал указания пультовщице насчет температуры. Но опасение страшного жило в нем, мешало думать.

Неожиданно Михал заметил Димина. Тот, видно, тоже волновался. Заложив руки за спину, он словно мерил расстояние от вагранки до конвейера и назад.

«Пришел! Давно бы так…— с благодарностью подумал Михал. Ему сделалось легко, будто присутствие Димина отводило опасность.— Иди сюда, иди при всех… Не нам с тобой мериться, кто из вас выше…»

Немного спустя, когда печь выдала первую плавку, Михал вызвал по телефону главного инженера.

— Покуда, сдается, порядок! — громче, чем нужно, сообщил он, не скрывая и того, что понимает, в каком двусмысленном положении находится Сосновский.

— Тогда пусть и дальше везет… — пожелал тот удачи. — Через часок еще позвони… А кожух, Сергеевич, не краснеет?

— Бог миловал.

— Переживал, очевидно?

— Всякое было… Тут, если хотите, поединок шел…

— Догадываюсь, Сергеевич, догадываюсь…

Радость редко приходит сама собой. Чаще она сопряжена с усилиями. Но зато, чем тяжелее доводится человеку, тем полнее его радость.

Наверное, потому, когда под конец смены угрюмый Кашин стал придирчиво осматривать печь, Михал засветился от озорного чувства.

— Порядок, можете не проверять,— похвалился он, забывая обо всем, кроме своей удачи.— Теперь только бы вышло, что наши стены устойчивей…

Кашин неохотно кивнул в знак согласия.

— Но у меня к тебе просьба,— сказал строго.— Повремени пока регистрировать это свое предложение. Успеешь еще деньги отхватить.

— А это почему?

— Потому что, ежели получишь, сэкономленный кирпич поминай как звали. Снимут с плана, и его уже не возьмешь. А он, как тебе известно, позарез нужен.

Такое было обычным, и Кашин, по-своему, имел основание, но идти ему навстречу теперь Михал не мог. Да и было что-то обидное в его просьбе.

Димин, который и сейчас оказался подле, с досадой ударил себя в грудь.

— Ну и натура у тебя, прости господи! Разве можно теперь об этом?..

— А что тут такого? Может, неправду я сказал или хочу прикарманить этот кирпич? — как всегда, перешел в контрнаступление Кашин.— Давай уж, крой открыто. Не дорогу ли для своей жены расчищаешь? Ну?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Как-то не ахти ладно становилось в семье Сосновских. Юрий дома почти не бывал и приходил из института поздно, за полночь, а то и вовсе ночевал где-то. Когда, нарочно открывая ему сама, Вера спрашивала, где пропадал, Юра с презрительным раздражением отвечал, что у ребят в общежитии — готовил задания.

Было очевидным — это враки. Оставаться посторонним в общежитии после одиннадцати запрещалось, да и возвращался иной раз Юрий домой, когда уже не ходили ни трамваи, ни автобусы. А добираться пешком от Политехнического было прямо-таки невозможно. Но мысли об этом Вера отгоняла от себя, беспокоясь главным образом о здоровье сына. Она видела, как он вытягивается, худеет, как некогда краснощекое лицо у него блекнет, от висков до покрытого пушком подбородка проступает нездоровая бледность, и сердце ее болело. Потому ругала она сына за еду, за плохой аппетит и сон. Не доверяя работнице, сама подавала Юрию завтрак, сидела в столовой, пока тот ел, и, сунув деньги на обед, отправляла в институт. Когда же Юрий приходил домой сразу после лекций и засыпал на диване прямо в ботинках, она ходила на цыпочках и шикала на всех, кто громко говорил.

Сосновский, хотя и не встречался с пасынком неделями, замечал больше, чем жена. Юрий перестал брать с собой чемоданчик с учебниками. На столе у него не было новых тетрадей, валялись только старые конспекты лекций, написанные не его рукой.

— Зря ты потакаешь ему,— осторожно начинал Сосновский.— Растет бездельником, распустился, в доме как квартирант…

— Хватит с него и учебы,— с обиженным видом защищала Вера сына.

— Пусть так, тебе видней… Но он на самом деле стал нахлебником, квартирантом. Даже не считает потребным сказать, куда идет, когда вернется. Ни тебе чувства ответственности, ни уважения, ни благодарности. Ты присмотрись, с каким видом он ест, как относится ко мне. Разговаривает, будто делает снисхождение. Ты, я, институт, город и весь свет будто существуют только для него и должны быть счастливы, что он жить пожелал. Знакомые жалуются — перестал здороваться. Идет этаким нахальным фертом, глядит в глаза и ждет, чтобы ему кланялись первыми. И все это без убеждений каких-нибудь, без мнения на то, а так, от самолюбия. Потому что так делают приятели.

— Чего тебе нужно от него? Он еще ребенок.

Заложив руки за спину, Сосновский отходил от жены, негодующе подняв плечи.

— Я таким ребенком уже на хлеб зарабатывал,— бросал он, подходя снова.— В мурье работал. Знаешь, где это? На лесопильном заводе, под полом. С тачкой! Броню подростков заполнили, довелось годы приписывать, чтоб приняли, и работать наравне со взрослыми... А институт? Ого! Нашего брата — детей служащих — тогда, кажется, лишь пять процентов принимали. Так я тачкой добывал право на институт. Я и до сего времени не умею галстук завязывать, поля на шляпе заламывать. И танцевать, как тебе известно, не умею. Не научился, видишь ли. Паче того у нас, комсомольцев, это мещанством считалось. Как равно семечки на улице лузгать и шелухой плеваться…

Воспоминания немного смягчали Сосновского, он добрел, но возмущение пасынком не давало ему примириться с женой, и они иногда дулись друг на друга по нескольку дней сряду. Подражая старшему брату, не слушались и Леночка с Соней.

Наедине к Сосновскому стали приходить грустные думы. А какая цена его собственным высоким намерениям? Разве он борется за их осуществление со всем жаром души? Он не может, скажем, подняться на трибуну и открыто рассказать о себе всё, что думает,— о своих сомнениях, о том, что частенько делает не то, что хочется. Послал вот докладную о специализации Совнархозу — и все. Убедил себя, что должны внять голосу рассудка,— и успокоился… Шарупичу и то помочь не смог…

В Люсдорфе, который Сосновский часто вспоминал, он видел двух неразлучных старух. Каждое утро, закутавшись в платки, они махали руками на берегу моря, пританцовывали и никогда не снимали темных очков. Когда кто-нибудь проходил мимо, старухи тут же останавливались и, подняв очки на лоб, провожали прохожего долгим взглядом, обрадованные, что можно передохнуть. А потом снова с каким-то вялым старческим старанием принимались махать руками, подскакивать. Их суетливые, по-старчески беспомощные движения вызывали жалость и презрительное сочувствие.

Разве не так же выглядят его усилия — чаще всего запоздалые, лишенные энергии, упорства?.. Сосновский улавливал что-то общее, и ему становилось стыдно. Вначале он искал красивые формулы для оправдания: его мечты, дескать, обгоняют дело, и потому, как он ни торопится, не хватает времени осуществлять их. Да и само время очень круто, сурово, и стоит иногда выждать, повременить до лучших дней, лишь бы не разбудить силу, которая может наломать дров. А он, Максим Степанович, еще скажет свое, да и говорит поелику возможно… Но теперь и это не успокаивало, и Сосновский искренне завидовал Михалу Шарупичу: как, наверное, хорошо человеку, которому нечего прятать от других. Даже на заводе стало тяжелей отдавать приказы, спорить с главным металлургом, с Кашиным и глядеть им в глаза. Исчезла легкая свобода и в отношениях с Верой.

А работы прибывало. Чтобы всесторонне обсудить все, что связано с переходом на сокращенную неделю, созвали научно-техническую конференцию. Димин настоял, чтобы на нее пригласили сотрудников института экономики, работников здравоохранения. Круг вопросов, которые требовали решения, ширился и ширился. Принимали срочные меры, чтобы пресечь текучесть кадров. Проводили общественные смотры охраны труда, техники безопасности, подготовки к работе в зимних условиях. Все это отнимало уйму времени, заставляло задерживаться на работе, Вера нервничала и подозревала бог весть в чем.

Как-то он прошел по всем комнатам, поговорил с дочками и заглянул к Юрию.

Пасынок лежал на диване, курил и читал роман «Человек-амфибия» .

— Неужели нет более серьезных книжек? — неприязненно глядя на Юрия, от порога спросил Сосновский.

— А что?

— Вырос уже. Глотаешь одни приключения — ни уму ни сердцу. Пора и о жизни подумать!.. Где мать?

Плюнув на пальцы и перевернув страничку, Юрий промолчал.

— Она давно ушла?

Он пожал плечами.

— Я у кого спрашиваю?

Презрительно шевельнув бровью, Юрий отложил книгу и понуро сел, будто отгородившись стеной от отчима. Лицо у него потемнело. Обычно его упорства и враждебность увеличивались, когда он чувствовал за собой какую-либо вину. Это был один из испытанных приемов самозащиты. Открыто демонстрируя свою независимость и неприязнь, он загодя давал понять, что всякие наставления, разносы будут напрасными, и как бы сам шел на скандал. Сосновский замечал это не раз и встревожился не на шутку.

— Что-нибудь случилось?.. Да не молчи ты!

— Меня не допускают к зачетной сессии.

— Это по какой причине?

— Я не сдал английский.

— Поздравляю. И что же — мать побежала сдавать за тебя?

Юрий раздавил недокуренную папиросу о пепельницу, стоявшую на стуле, придвинутом к дивану. Чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы, встал, подошел к окну и припал лбом к переплету рамы.

В это время зазвенел звонок. Леночка с Соней бросились открывать дверь.

Вера вошла в комнату с неестественно блестевшими глазами и припухшим от слез лицом. Не раздеваясь, опустилась на диван.

— Какой жуткий позор! — простонала она, откидываясь на спинку.— Лучше бы я провалилась сквозь землю! Боже мой! Унижайся, проси, как милостыню…

— Кого? Зачем? — постепенно доходя до смысла ее слов, все же удивился Сосновский.

— Она машинистка. Из института. Но берется уладить с англичанкой. На худой конец обещает договориться, чтобы та давала Юрику уроки за какую угодно плату. А в общем-то это не касается меня… Лишь бы приняла зачет…

— И ты могла?

— Если бы у тебя был сын, смог бы и ты,— сказала Вера и, держа в опущенной руке шаль, конец которой волочился по полу, пошла раздеваться. Щеки ее подрумянил мороз, но лицо выглядело страшно усталым.

Однако назад она вернулась другой. Лицо у нее — хоть что-то жалкое, беспомощное все же оставалось на нем — пылало гневом.

— Что вы делаете со мной? — перегодив немного, набросилась она на мужа и Юрия.— Кто я вам такая? Один возмущается, что мать может просить за сына. Другой, вообще, ни ухом ни рылом не ведет, будто не для него унижаются… Имейте в виду: встречу Шарупичеву дочку — отобью охоту крутись подолом. Откуда это? Сама не учится и другим не дает. Пускай, если так не может, ищет себе ровню. На заводе найдутся любители!.. — Вера всё повышала и повышала голос, пока не всхлипнула: — А та, моя машинистка, обещала дать ответ завтра утром. Будете говорить сами. Я не могу больше!

Спорить с ней или доказывать что-нибудь сейчас было бесполезно. Это могло привести к дикому скандалу. И, подавив стыд, охвативший его, Сосновский выскочил из комнаты.

Машинистка назавтра не пришла. Не зная, что и думать, Вера не находила себе места. Через два дня начиналась зачетная сессия. И если не удастся уладить с английским языком, Юрий почти механически выбудет из института.

Сосновский во многом смахивал на первого мужа — Юркевича. Даже в главном: живя работой, он так же мало обращал внимания на то, что делалось в семье, и целиком полагался на жену. В нем тоже жило убеждение, что дома должен господствовать матриархат: женщины были, есть и будут хранителями семьи… Так назначено самой природой. По злой иронии судьбы они и звали ее одинаково — Веруся. Вера знала это и чувствовала свою ответственность за все: не сделаешь сама, не сделает никто. Поэтому, несмотря на ссору, она вчера за ужином вторично попросила мужа съездить к директору института. Попросила и раскаялась. Швырнув на стол ложечку, которой помешивал чай, Сосновский с шумом отодвинул стул и скрылся в кабинете. Недопитый чай с лимоном Вера понесла ему туда и, поставив на письменный стол, попробовала обнять мужа. Но он резко высвободился н стал перед нею, бледный от негодования.

— Я не сделаю этого больше и запрещаю делать тебе! Слышишь? Не годится, чтобы Юрий так начинал жизнь. Сначала я боялся — несправедливость при приеме озлобит его. Но теперь убежден — все получилось наоборот. Он увидел, что можно обходить законы, и начал фордыбачить. Ты понимаешь, к чему это приведет? Какой из него инженер выйдет?

— А ты поговори с ним, растолкуй и… помоги, раз все так чудесно понимаешь! — в отчаянии крикнула Вера.

Они долго спорили и обвиняли друг друга в смертных грехах, пока их не примирили ласки…

Весь день Вера прожила в тревоге. А как только стемнело, быстро собралась, вызвала Федю и покатила к машинистке, которая жила на противоположном конце города. Та запретила подъезжать к дому, и, оставив Федю за квартал, Вера засеменила по темной, без тротуаров улице.

Она отвыкла от ночных окраин. Улочка показалась ей страшной. Чудилось, что на каждом шагу здесь подстерегает опасность. Во дворе машинистка держала собаку. Ее, конечно, уже спустили с цепи, и придется стучать соседям, окна которых выходят на улицу. Но и это мало теперь беспокоило Веру. Надо было спасать сына, и она не придавала значения остальному.

Когда машинистка открыла ей дверь, Вера решительно переступила порог и поздоровалась. Не ожидая приглашения, расстегнула шубу, сняла платок, который надела специально на этот случай, и села возле стола, стоявшего посреди комнаты.

— Вы не сдержали своего слова,— упрекнула она хозяйку, вытирая ярким платочком уголки обиженно опущенных губ.

Точно не услышав ее слов, машинистка приветливо улыбнулась, села напротив и положила на стол полные, оголенные до плеч руки.

На улице было холодно, сыпался мелкий колючий снежок, и эти голые руки неприятно поразили Веру. Да и вообще, весь домашний облик машинистки показался отталкивающим: полурастрепанная прическа, приплюснутое, с широкими скулами лицо без косметики, не первой свежести блузка. Пованивает жареным луком: видимо, только что возилась на кухне.

— Почему вы не пришли сегодня? — спросила Вера, пряча враждебность.— Я вас очень ждала. Завтра ведь последний день…

Хозяйка смахнула со стола крошки и негромко кинула кому-то, находящемуся за стеной:

— Фенечка, будь добра, принес и мне теплую кофту.

«Неужели догадалась о моих мыслях? — растерянно подумала Вера.— Вот ведьма…» — и невольно оглядела комнату, сплошь заставленную вещами. Безделушки фотокарточки на комоде, на древнем трюмо, на полочках высокой спинки дивана, да и сама мебель сдались ей пыльными, выдуманными человеком с безнадежно бедной фантазией.

Из соседней комнаты приковыляла пожилая хромоногая женщина и подала ярко-зеленую кофточку. Накинув ее на плечи, машинистка сладко поежилась и прильнула к пушистому ворсу щекой.

— Я была перед работой в деканате автотракторного,— сказала она, поблескивая золотыми зубами.— Но к сожалению, должна вас огорчить. У Юрика числится очень много прогулов, и большинство падает на английский.

— Не может быть!

— К сожалению, это так.

— Боже мой! Мы ничего не знали!..

— Англичанка говорит, что это оскорбляет ее лично. В деканате я читала также приказ. Оказывается, месяц назад Юрику и Севе Кашину, вообще, вынесено предупреждение за неуспеваемость. Они, к сожалению, не сдали вовремя ни одного задания по черчению. Их дважды прорабатывали комсомольцы. Ходят слухи, что институт не будет отвечать за отсев…

Эти «к сожалению» и «Юрик» казались оскорбительными Вере, но то, что она слышала, не позволяло ни рассердиться, ни обидеться. Надвигалось что-то ужасное; видимо, только выдержка могла спасти ее. Ибо, как бы там ни было, чувствовалось: машинистка говорит не всё и не всё еще потеряно.

— Муж привез мне отрез на макинтош из Москвы,— сказала Вера как можно легкомысленнее.— Но мне хотелось бы другого цвета. Вот посмотрите…

Она поспешливо вынула из сумки завернутый в бумагу сверток и положила на стол.

Лицо у машинистки чуть дрогнуло. В быстрых глазах мелькнуло жадноватое любопытство, но мгновенно потухло.

— Беда с этими первокурсниками,— посочувствовала она.— Неизвестно, на что надеются. Разве только через год-два за ум берутся. Хоть и тогда не лучше… А с этим,— она показала на сверток,— после, когда уладим.

— Я вас очень прошуI

— У нас даже шутка ходит: первый курс — это охмелевшие, второй — осмелевшие и так далее, а на пятом — обратно ни студенты ни люди…

Шатаясь, Вера вышла на улицу и, как слепая, поплелась к машине. Федя, полагая, что случилось неладное, начал было расспрашивать ее, но Вера только махнула рукой и со страхом подумала, как обо всем этом будет рассказывать Максиму Степановичу.

Севка не любил своего отца, а временами просто ненавидел. Лицо у него серело, когда приходилось говорить с отцом, и, напустив в глаза туману, он глядел мимо него. Но это был отец, который кормил, одевал, учил. Без него нельзя было обойтись, и Севка, чтобы избежать непоправимого, старался реже встречаться с ним и ухитрялся не садиться вместе за стол. Тем более, что в этих общих завтраках, обедах, ужинах таилось оскорбительное: Севка выступал в роли простого дармоеда, который пользуется хлебом нелюбимого человека.

Что породило эту непримиримость? Скорее всего, неуравновешенность и жестокость Кашина-старшего. Под горячую руку он мог ударить сына. Разозленный, что тот поздно приходит домой, приказывал, чтобы ему не открывали дверь, и Севка колел до утра на верхней лестничной площадке или чердаке. А если ругал сына, то самыми въедливыми, оскорбительными словами. Правда, после, раскаявшись, Кашин задабривал его деньгами, обновками, но тут же забывал о сыне, переставал совершенно им интересоваться, пока новая неприятность не валилась на голову.

Севка рос впечатлительным мальцем. В нем рано проснулся интерес к девчатам, которые грезились ему и днем и ночью. Влекли запрещенной, соблазнительной тайной. Обычно эта тайна в свое время раскрывается людям сама — естественно, красиво. Перед Севкой же она начала раскрываться иначе.

Татьяна Тимофеевна — рано располневшая, не всегда опрятная — чаще всего бродила по комнатам с папиросой во рту, в расстегнутом халате или валялась с книжкой в постели, накрывшись по пояс одеялом. Отец, оказавшись поблизости, не пропускал случая, чтобы не ущипнуть ее, не поцеловать в вырез халата, не потискать в объятиях.

Сначала интерес Севки был чисто познавательным.

— Папа,— спрашивал он,— чего ты ее, как кошку, мучаешь?

Потом любопытство обострилось так, что заставило кривить душой. Притворившись спящим, Севка по ночам стал следить за спальней родителей, в которой иногда оставалась приоткрытой дверь. Он ловил каждый звук, каждое слово, стремясь в воображении дорисовать их. А там, наконец, пришло и неизбежное. Мать для него перестала быть матерью. А отец, чувственный, нетерпеливый, стал вызывать ревность, сделался как бы врагом, причиной многих терзаний. И, натурально, развенчав в своих глазах такую святыню, как родители, Севка стал скептически относиться ко всему.

Вообще, в семье Кашиных было мало святого. О многом они говорили неуважительно, чаще плохое, хитрили в отношениях с чужими и друг с другом. Татьяна Тимофеевна, например, добивалась от мужа, чтобы тот открыл на ее имя счет в сберегательной кассе, и покупала себе как можно больше обнов. Зачем? На всякий случай — на черный день. Чтобы чувствовать независимость, командовать.

У Севки появилось недоверие к людям, пошатнулось уважение к ним. Стало казаться, что их легко можно обводить вокруг пальца и что тот, кто этого не делает, обычный олух. С удивительной быстротой начало распухать болезненное самолюбие. И всему он стремился придать форму мести другим и прежде всего отцу…

Застав его в кабинете за любимым занятием,— тот, без пиджака, с подтяжками поверх рубашки копался в рыболовных снастях,— Севка остановился в дверях, как в раме, и со злой радостью сообщил:

— Меня не допускают к зачетной сессии. Вот курьез!

— Что, что? — не поверил Кашин. Затем оттолкнул коробку с крючками, грузилами, блеснами и, вскочив, красный как рак, двинулся к сыну.

Раньше в таких случаях Севка убегал. Но теперь ему вдруг захотелось делать все наперекор себе и отцу. Он прислонился плечом к ушаку, и без того бледное лицо его передернулось и побелело, как у раненого.

— Сейчас ты, паршивец, мне ответишь! — прошипел

Кашин-старший. Размахнувшись, он намерился ударить сына, но кулак наткнулся на Севкину руку. Это было так неожиданно, что Кашин оторопел. Потом размахнулся снова и, не представляя, куда бьет, ткнул кулаком. Однако и на этот раз удар не достиг цели.

— С отцом решил драться?.. Отпустил патлы и осмелел?! — отступил он на шаг и шальными, подергивающимися глазами вперился в сына.— Да знаешь ли ты… Да я тебя, паразит…

— А теперь бей,— сказал Севка и выпрямился.

На шум с помятым, заспанным лицом прибежала Татьяна Тимофеевна. Запахивая халат, пыталась что-то сказать и испуганно водила глазами.

— Что тут у вас? — наконец произнесла она.

— Мне не позволяют пересдавать, мама,.. А ты бей!..

Плохо помня себя, Кашин ударил сына. Тот пошатнулся, но устоял.

— Бей еще! — уже с лютым вдохновением и вызовом выкрикнул Севка.— Ты же отец… Бей!

Из носа у Севки потекла кровь, и он размазал ее. Щека густо покраснела, хотя лицо по-прежнему оставалось бледным, на лбу выступили крупные капли пота.

Татьяна Тимофеевна загородила собой сына, обняла за плечи и посадила на диван. Боясь отлучиться за водой, носовым платком принялась стирать кровь с лица.

— Ты позоришь фамилию мою! — завопил Кашин, мечась по кабинету.— Хочешь, чтобы каждый трепал ее, злорадствовал. А мне и так хватает. И так каждый ждет, чтобы сильней укусить да ославить. Задрипанная Шарупичева девчонка и та глаза тобой колет. Нельзя же нас на посмешище выставлять. Вот вытурят из института, а на лето — в армию! Ты же бреешься уже. Пора за ум браться… Ну, чего молчишь? Скоро перебесишься и угомонишься?

Он явно остывал, смягчался. Теперь можно было не бояться, и Татьяна Тимофеевна заторопилась на кухню намочить под краном платок.

— Только тише вы, ради бога,— в дверях попросила она.

Полагая, что сын покорен и пристыжен, Кашин приблизился и великодушно положил руку ему на голову.

— На родителей не серчают,— сказал он примирительно.

Севка мотнул головой, сбросил отцовскую руку.

— Отойди лучше!.. — сквозь зубы процедил он, потупив голову. А когда поднял ее, на него было жалко и страшно смотреть: лицо покрылось пунцовыми пятнами, губы, на которых запеклась невытертая кровь, бессильно дрожали.— Отойди!..

— Сызнова за свое? — ощерился Кашин и, схватив сына за воротник пиджака, рванул с дивана.

Послышался треск, посыпались пуговицы, и Севка, неуклюже взмахнув руками, осел на пол. Но и стоя на коленях, он испепелял отца бешеным взглядом. А тот с перекосившимся лицом махал пальцем перед его носом и выкрикивал, выкрикивал:

— Имей в виду, свиное рыло! Я пойду!.. Я улажу!.. Но если это повторится, напрочь вышвырну из дому. Иди на все четыре стороны! Я тебя всю жизнь не подряжался нянчить!

Он кричал, топал ногами, но чувствовал: нет, победитель пока не он. И распалялся еще больше.

За два дня щека поджила, опухоль спала, но синевато-желтый подтек не сошел. Отправляя Севку в институт, мать смазала щеку кремом и старательно запудрила. Севка посмотрел в зеркало, увидел, что помогло мало, и задурил.

— Маленький был — спать не давал, вырос — жить не даешь,— тоскливо корила его Татьяна Тимофеевна, замечая, как возмужал, похорошел он в последнее время, и искренне не понимала: — Ну, чего тебе еще нужно? Чего не хватает? Он же отец. Ему обидно!

— Я человек, мама, а не щенок.

— Так и веди себя по-человечески.

— А отец как ведет себя? Думаешь, он сам знает, как нужно поступать? О, нет!.. Знает, чего нельзя делать, а что и как нужно — не знает. Вот и нас больше так учили…

Севка видел, что мать не совсем разумеет его, что это ее пугает, и к нему возвращалась обычная самоуверенность. «Плевать с высоты птичьего полета!..» — подумал он и почти успокоился. Чтобы встретить меньше однокурсников, пошел сдавать экзамены в конце дня.

В темноватом коридоре, перед дверями аудитории, где шли экзамены, ожидало несколько студентов. На принесенных стульях с тетрадками и учебниками в руках сидели Жаркевич, Юрий и Женя Жук. Юрий был хмур и сосредоточен. Впившись в конспект, как мальчишка, сосал большой палец и ничего не замечал вокруг. Женя нетерпеливо ерзала на стуле и что-то объясняла Жаркевичу. Но мысли ее были не здесь, и она время от времени вставала и бросала беспокойные взгляды на двери.

— Потопал к доске,— сказал ей студент, наблюдавший в дверную щель за тем, что происходило в аудитории.

Женя Жук опять вскочила, растолкала ребят и приникла к щели. Руки ее дрожали.

«Ненормальная!» — мысленно ругнул ее Севка и остановился в стороне, ожидая, что кто-нибудь подойдет к нему. Но каждый был занят своим, и на Севку не обратили внимания. Подождав немного, обиженный, он подошел сам.

— Сдаем? — с наигранной бодростью спросил он.

На него оглянулись, но ничего не ответили. Отозвался только Жаркевич:

— Пять двоек… как пить дать… Стрижев срезался!

— Знаем мы этих отличников. Готовят с первого класса и десять лет за уши тащат. Показалось раз, что способные, и тянут любимчиков или родителям стараются угодить,— громко сказал Севка, но что-то задрожало у него в груди и оборвалось.— Алё, ребята, вопрос! — пересиливая слабость, сунул он руки в карманы штанов.

— Ну-ну?

— Что такое — в центре елка, а вокруг дубы? — начал ломаться он.

— Смешанный лес.

— Нет, братцы! Это — наша военная кафедра справляет Новый год.

— Ха-ха!

— Бросьте, ребятки, трепаться! — взмолилась Женя, не отрываясь от щели в дверях.

— Давай, давай, все равно один конец!

— Ха-ха-ха!

— Начинается уже,— с досадой буркнул Жаркевич, сунул под мышку тетради и отошел к окну. Тяжелый на подъем, самый старший и покладистый в группе, он всегда сдавал зачеты последним, да и тогда его насильно хором вталкивали в аудиторию. Потому о Жаркевиче заботились гляди что все.

Неизвестно как, но Женя Жук заметила, что он сбежал. Она обернулась и сердитым взглядом смерила Севку с ног до головы.

— Ну и тип же ты, Кашин, — возмущенно сказала она и вдруг прыснула смехом. — Ребятки, дорогие, посмотрите, как размалевали героя! Жаркевич, иди взгляни!

— Тише, декан! — предупредил кто-то.

По коридору шел Докин. Поравнявшись, исподлобья, поверх очков, взглянул на студентов, хотел пройти, но, увидев Жаркевича, остановился.

— Подготовились?

Жаркевич неуверенно кивнул.

— Ну и добро. Но, пожалуй, тяжеловато все-таки? Зайдите потом ко мне, — может, что-нибудь придумаем, чтобы во втором семестре полегче было. И вы, Кашин, зайдите. С вами тоже побеседовать не грех.

Севка, едва Докин подошел, отступил за ребят и стал к декану так, чтобы синяка на щеке не было видно. Слушая же Докина, делал вид, что его что-то интересует в конце коридора.

— Вы слышите меня, Кашин? — спросил Докин.

— Я слышу и зайду,— странно косясь, ответил Севка.

Когда декан ушел, подталкивавшие друг друга студенты грохнули смехом. Смеялись все, даже Юрий и Жаркевич. Схватившись за живот, Женя показывала пальцем на Севку и приседала от смеха. А тот, уязвленный, растерянный, стоял в странной, неловкой позе, неспособный двинуться с места.

— Смотри, обмочишься! И трактористы твои не помогут, — наконец крикнул ей Севка и сжал кулаки.

Студенты перестали смеяться. Расталкивая их, к Севке стал пробираться набыченный Жаркевич. Но в зтот миг из аудитории вышел Васин, и все кинулись к нему, повисли на плечах.

— Ну как?

— Вопросы тяжелые попались?

— Задавал дополнительные?

Он попробовал было отвечать, но Женя властным движением подхватила его под руку и потянула прочь, заглядывая в усталое, счастливое лицо Васина, который, не оглядываясь, через плечо показывая товарищам четыре пальца.

Севка демонстративно прошелся взад-вперед и решительно попер в аудиторию. Вышел он оттуда с довольной саркастической усмешкой, в ожидании, что студенты накинутся с расспросами. Однако никто не обратился к нему. Простить такое уже было нельзя. Постояв у двери, он со злой решимостью сунул руки в карманы и шагнул к Юрию.

Почему Кашин выбрал Юрия? Не потому ли, что считал менее способным на отпор. А может, потому, что его измена показалась наиболее оскорбительной. К тому же враждебность и симпатии родителей незаметно передаются детям, делаются их собственными, причем это почти не зависит от отношений между родителями и детьми.

— Але, сосунок! Вот что… — подражая отцу, выпалил Севка. — Передай Шарупичевой недоучке, чтобы она перестала трепать языком. Иначе плохо будет. Ясно?

— А ты катись, катись своей дорогой, — спокойно посоветовал Жаркевич.

Связываться с Жаркевичем было небезопасно. Бывший формовщик, медлительный, спокойный, имел косую сажень в плечах, мощную, как у боксера, шею и упрямое лице, что чаще всего встречается у очень сильных людей. Однажды на практических занятиях в токарной мастерской он поднял ящик с деталями, который Севка не мог даже сдвинуть с места. Понимая, что поступает гадко, но бессильный сдерживаться, чтобы не отомстить за себя хоть чем-нибудь, Севка показал Жаркевичу кукиш, крутнулся и пошел от ребят. Все в нем клокотало. Но удивительно: ярость свою он снова почему-то обрушил на Юрия и Лёдю.

Любовь у Юрия была странная. Он забывал о Лёде, когда не видел ее, и, увлеченный другим, вовсе не скучал. Но когда встречал, оказывался вместе, все его существо жило только Лёдей. Ничего больше не существовало для него. Он не спускал с девушки глаза, и ее близость, ее прикосновения были несказанно приятны и милы ему.

Наверное, так случалось потому, что Юрий жил, как в чаду, охваченный какой-то своенравной жаждой. Ему хотелось как можно больше изведать, как можно скорее испытать всего — и сладкого и горького. Пусть обжечься, но испытать. Пусть даже доведется за это платить дорогой ценой, зато он изведает что-то такое, что раньше было недоступно, запрещено.

Нет, Юрий жил более сложной и противоречивой жизнью, чем думали отчим, мать, чем казалось со стороны. Да и само время освобождало его от строгой ответственности: шла переоценка многих ценностей.

Чтобы посмотреть новый фильм, Юрий уходил с лекций. Хохоча, распевая песни, шатался с товарищами по улицам. Упивался ночными огнями, приставал к незнакомым девушкам. Принимал участие в складчинах и, подвыпив, в темных комнатушках или в подъездах с легкой Севкиной руки тискал, целовал случайных подружек.

Однако беда, которую отвела мать в конце семестра, внезапная стычка с Севкой заставили задуматься. Гнев, нежность и стыд охватили Юрку. Гнев на приятеля, нежность к Лёде, стыд перед матерью: в нем необоримо действовала материнская закваска. И простить Севке Кашину его выходку он уже не мог. «Недоучка, — кипел Юрий. — Да Лёдя стоит десяти таких образованных хлюстов, подлюга! Она и сейчас пользу приносит, а тебе цена — копейка в базарный день». Росло желание сделать для Лёди что-нибудь хорошее, порадовать ее. Выпросив у матери денег (была причина: он сдал экзамен), Юрий купил флакончик «Серебристого ландыша» и с подарком в кармане побежал вечером в автозаводскую читальню, где они условились встретиться.

Читальный зал помещался в полукруглом павильоне, неподалеку от заводского клуба. В зале было уютно, тепло, пахло краской, книгами. После темной улицы сдавалось, что здесь очень светло. На больших окнах висели апельсинового цвета портьеры, полки с книгами поблескивали за стеклянной стеной. За столиками сидели, склонившись, посетители, притихшие, сосредоточенные, каких можно встретить лишь в читальнях, где каждый думает о своем и чувствует, что вокруг другие заняты тем же.

Неподалеку от входа Юрий увидел Лёдю. Поставив локти на столик и подперев ладонями щеки, она читала книгу. Пепельные волосы ее искрились. Лицо было снокойно-бледное, немного грустное, от ресниц ложились тени, и казалось, что глаза запали.

Когда Юрий дотронулся до нее, Лёдя вздрогнула. Ресницы испуганно вспорхнули, а на лице появилось выражение, словно девушка хотела и не могла что-то понять.

— Это ты? — не сразу спросила она. — Видишь, сколько народу. Тут и из вечернего и просто так. Ваши тоже есть…

— Я тебе кое-что принес, — не умея перемогать себя, шепотом сообщил Юрий.

— Покажи, — благодарно кивнула она головой и одновременно моргнула глазами.

Юрий любил, когда Лёдя так делала, и тихо засмеялся от удовольствия. Повесив шапку на рогатую вешалку, что стояла подле, не раздеваясь, подсел к Лёде, вынул из кармана духи и под столом передал их.

— За что это? — чуть-чуть заважничала та, догадываясь, что в коробочке.

— За то, что хорошая.

— Неправда.

— Честное комсомольское!

На них зашикали. Они еще ниже наклонились над столом и смолкли, боясь, что прыснут смехом: в таких необычных обстоятельствах почему-то тянет смеяться по самому незначительному поводу.

— Я едва убежала из дому,— призналась Лёдя.— У матери все страхи. Извелась, говорит, отдохни; так из сил выбьешься и заболеть недолго.

Юрий присмотрелся. Она и вправду выглядела измаявшейся, изнуренной.

— Тяжело, а?

— Ничего. Полгода выдержу, не бойся!.. Достань только английский, если можешь…

— Попрошу — мать достанет…

Они не заметили, как к их столику, в ондатровой шапке и драповом полупальто с коричневым каракулевым воротником подошел Севка. Подперев руками бока, он выждал, пока Лёдя, обратив внимание на тень, что падала на столик, подняла голову. Прищуренным взглядом пронизал девушку, дохнул перегаром и, прежде чем она догадалась, что он надумал, растопыренной пятерней сверху вниз провел по ее лицу. Потом, оттолкнувшись от столика, вразвалку пошел к выходу.

Схватив Юрия за руку, Лёдя не дала ему кинуться за Севкой и заставила сесть.

— Не связывайся, Юра,— попросила она с глазами, полными слез. — Он тут с целой лавочкой. Я заметила, когда тебя еще не было. Шушукались, толкались… Послушайся меня...

Видно, окружающие не поняли, что произошло. Оторвавшись от книг, ближайшие осуждающе уставились на Юрия с Лёдей, покрутили головой и снова углубились в чтение.

Выходили на улицу, охваченные предчувствием недоброго. Лёдя взяла Юрия под руку и, прижавшись к нему, ступила на крыльцо. На миг показалось, что вокруг кромешная тьма. Но вскоре глаза привыкли, стала видна извилистая тропинка, а за ней здания и водонапорная башня.

Падал, вихрился колючий снежок. От завода долетал приглушенный гул. Зычно, молодо прогудел паровоз. И это немного успокоило.

Миновав клуб, Лёдя с Юрием вышли на засаженный редкими деревцами пустырь. И здесь, словно из-под земли, перед ними выросли трое. Один из них ударил Юрия по голове, схватил под мышки и стал валить. Двое других начали заламывать руки Лёде.

Юрий не мог понять, почему он не кричал, не звал на помощь. Наверное, не позволила гордость. Но страх за Лёдю придал ему силы. Он оттолкнул нападавшего и, вдруг вспомнив некогда слышанное, ринулся на него, целя в подвздох головой.

Нелепо взмахнув руками, тот икнул, упал навзничь, перевернулся на бок и застонал. Юрий жадно глотнул воздух и бросился на остальных, возившихся с Лёдей. Обоими кулаками ударил одного из них в спину и, схватив за шею, стал душить. Но второй поспешил на помощь. Поднялся с земли и упавший. Юрия повалили и принялись бить пинками, не обращая внимания на Лёдю, пробовавшую оттащить то одного, то другого…

Очнулся Юрий лишь дома. Комсомольцы-дружинники из цеха тяжелых машин укладывали его в постель. Лёдя, перепуганная, без платка, в расстегнутом пальто, поправляла подушки. По ее лицу текли слезы, и она вытирала их рукавом. Невдалеке, держась за грудь рукой, стояла мать.

— М-мы еще на п-пустырь не выб-бежали, а они уже врас-сыпную,— рассказывал старший дружинник.— Н-наверное, к-караулил кто-то и свистнул.

— И не узнаешь теперь хулиганов? — покачнулась мать,

— Ищи ветра в п-поле...

Увидев, что Юрий раскрыл глаза, Лёдя часто задышала и припала к его груди. Усилием воли он поднял руку, провел по ее волосам.

Это оскорбило Веру, вернуло ей силы. Побледнев еще больше, она подошла к постели и отстранила Лёдю.

— Спасибо, что помогли привести его. Но неужели вам не ясно, что избили-то его до полусмерти из-за вас же самих? Хотите, чтобы из-за вас и совсем убили?

— Мам, не смей! — выдохнул Юрий, смыкая веки.

— Вы говорите очень нехорошо,— заступился и дружинник. — Пойдем, раз т-так, Шаруп-пич!

Но Лёдя не тронулась с места.

~ Нет,— ответила она твердо,— зараз я отсюда никуда не уйду. Вы, Вера Антоновна, можете говорить и думать, что хотите, но я пока Юру не оставлю.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Весна в этом году выдалась поздняя, с ночными морозами. Дни стояли серенькие, ветреные. Дождя шли неохотно, как-то несмело и часто сменялись снегом. Дворники и снегоочистительные машины не успевали убирать улицы и тротуары даже в начале апреля. Не хватало солнца, тепла и той апрельской силы, что творит вешние чудеса. А ливней, теплых, животворных, которые бы обмыли небеса и землю, помогли прорасти, зазеленеть траве, не было вовсе. Зато снегу на полях и в лесу лежало хоть отбавляй, и вода в Сваислочи поднялась высоко. К тому же дамбы на Минском мора по-настоящему не были еще укреплены, и пришлось спустить воду. Паводок поэтому в городе шел бурно, с беспокойным ледоходом, с разноголосым людским гамом на мостах, где чуть не всю ночь толпились любопытные.

И все-таки Тимоху сдавалось, что трепетная радость которая обязательно будет расти день ото дня, разлита вокруг. Готовясь к Первому мая, в середине апреля на Центральной площади начал свои репетиции сводный оркестр. Его марши гремели и на рассвете, когда чуть брезжило, и днем, когда улицы многолюдили. Поблескивая медными трубами, музыканты четко и торжественно отбивали шаг. За ними по пятам целый день бегали мальчишки. На тротуарах останавливались и подолгу простаивали прохожие, и над всем уже витал Первомай.

Девчата в комбинезонах и спецовках красили мачты электрических фонарей, белили балюстрады на проспекте, высаживали на газонах цветы, мыли и протирали витрины магазинов. У репродукторов хлопотали радиотехники, вокруг непривычно зычно и выразительно звучали слова: «Два, пять, восемь!» Это проверяли громкоговорители.

Город хорошел на глазах, одеваясь в праздничный наряд — транспаранты, лозунги, флаги. Все это волновало, поднимало настроение. Но Тимоху не только потому было хорошо и радостно. Сама его жизнь, ее ритм делались по-настоящему студенческими.

Тимох посещал лекции, готовил задания, принимал участие в факультетских вечерах, писал заметки в институтскую многотиражку и все-таки нутром не был убежден, что он, бывший каменщик, — студент. Такое казалось чем-то невероятным, даже фантастичным. Но дни учебы постепенно утверждали в этом, и Тимох вдруг именно теперь, весной, раз и навсегда поверил — он не только студент, но и будущий инженер. Это придавало всему особый смысл и значение.

Одновременно точило сомнение: «Как все будет завтра?»

Часто, проснувшись под утро, истощив терпение лежать и ворочаться на койке, Тимох открывал окно и садился на подоконник. Это было любимое место студентов весной, где они загорали, читали конспекты, бездельничали. Друзья видели: что-то не дает ему покоя, и прощали бесцеремонность, хотя кое-кто, просыпаясь, долго не мог заснуть потом и ежился от свежести.

Вместе со свежестью в комнату прилетали звуки. То далекий и потому таинственный сигнал горнистов «Слушайте все!», то бравурный, приглушенный расстоянием марш — оркестр приступил к своим занятиям на Центральной площади. Тимох слушал эти звуки и грустил еще крепче.

Нет, мечты у него были умеренными, почти обыкновенными. Он желал, чтобы дело, которым начал заниматься, всегда интересовало его. Чтоб на старших курсах и после, когда станет работать на заводе или в конструкторском бюро, идеи бы там носились в воздухе и некоторые из них принадлежали ему. Он мечтал о верном друге, о хорошей простой семье и опасался, что не заслужит их… Разве было во всем этом что-либо необыкновенное? Нет, конечно. А вот Лёдя, как думалось ему, грезила об особой, высокой любви, и если чего боялась — так это остаться посредственностью, не проявить себя в большом. Юрий, конечно, тоже был недостоин ее. Болтая о личной независимости, он и представления не имел о подлинной, внутренней свободе — она просто не существует для него. И все же, наперекор этому, со стороны могло казаться: в нем что-то есть… Потому надеяться на свой успех было легкомысленно. Лёдя любила Юрку и, очевидно, робела перед ним, Тимохом. Девушку пугала его взрослость, серьезный, мужской подход ко всему. Встречаясь с ним, она смущается и всегда ищет спасения в том, что выдает себя за беззаботную хохотушку, которая может быть запанибрата с любым.

Однако, воспользовавшись давнишним приглашением, Тимох однажды в воскресенье все-таки зашел к Шарупичам. Лёдя, наверное, занималась, ибо, открывая дверь, держала в руке книгу. Увидев его, отшатнулась, но потом поправила волосы, засмеялась и, здороваясь, по-ребячьи, с размаху ударила по его ладони.

— Заходи, — пригласила она, — наши мужчины снова что-то изобретают. Может, поможешь…

Все были дома. Евген с отцом что-то чертили на листе ватмана. Арина шила на машинке у окна.

На Тимоха дохнуло семейным уютом, теплом, чем-то очень нужным. Это разбередило душу. И, несмотря на предложение Шарупича что-то высчитать, Тимоху показалось — его присутствие в тягость Лёде. Чтобы скрыть свое замешательство, он курил папиросу за папиросой и ушел, накурившись до одури.

А Юрий? Перед ним было как-то стыдно, и Тимох сам себе сдавался никчемным. Еще бы — он изменяет другу пусть не прочной, но все же дружбе, лелеет надежду отбить — какое позорное слово! — у Юрия Лёдю. Отбить!.. Правда, отношения между Юрием и Лёдей, кроме всего, какие-то странные, им недостает жизненной силы. Но разве это меняет суть дела?..

С новой силой потянуло к прежним товарищам, в бригаду. Мерещилось: там откроется такое, после чего все непременно прояснится. Рыжий Виктор Смагарович даже снился, грозил пальцем, упрекал: «Забыл! А обещал ведь! Не совестно? Поэтому-то судьба и наказывает тебя…»

Выбрав с трудом время, Тимох собрался и двинул на стройку к ребятам. Они возводили дом на Комаровской площади, и их было легко найти. Волнуясь и приглядываясь ко всему, как новичок, он минул территорию стройки, по шатким сходням поднялся на леса. Дыхание ветра, что казалось тут ядренее, чем на земле, растрогало Тимоха. Чтобы успокоиться и взять себя в руки, он стал смотреть на площадь.

Отсюда, сверху, она выглядела почти незнакомой. Ее расширяли и, по сути, делали заново. Вокруг возвышались здания в строительных лесах. Там-сям у подножия их лепились деревянные домишки с седловатыми крышами и щербатыми трубами. Снятую с проспекта трамвайную линию переносили на Логойский тракт. На разрытой, в траншеях, площади она обрывалась, упираясь в почерневшую, кособокую хату. Халупу уже разбирали. Двери и окна были вынуты, и трамвайная линия подходила впритык как раз к дверному проему.

Обратив внимание на это смешное диво, Тимох повеселел. Но, когда к нему подбежал возбужденный Смагарович и, вытерев рукавом губы, поцеловал, в груди опять захолонуло.

— Как живешь? — глядя влажными глазами на друга и удивляясь, как мог так долго не видеть его, спросил он, способный пока на эти два слова.

— Нормально! — радостно толкнул его в грудь Виктор. — Бодро, как говорят, идем ко дну. Мы, браток, все теперь сами делаем — и фундамент закладываем, и дом под заселение сдаем… Да что мы! Тимка, дорогой, ты же интеллигентом стал. Разве ты был когда-нибудь каменщиком? Посмотри на себя!

Виктор не скрывал, что завидует, шибко рад встрече, и толкая Тимоха то в грудь, то в плечо, никак не мог овладеть собой. Потом они, как встарь, обнялись и пошли по настилу вдоль стены, которая была им по колени.

— Эй, товарищи строители, перекур! — обвестия Смагарович. — Тима в гости пришел!..

Их окружили парни, девушки. Тимох с удивлением заметил — знакомых почти не было. Бросилось в глаза, что девчат на стройке поприбавилось и что выглядят они немного иначе: лучше одеты, более сдержанны.

— Позволь, Витя, я поработаю, — смущенно попросил он. — Честное пионерское, соскучился. Хорошо у вас тут! Только давай вместе, как прежде…

С волнением, которого не чувствовал даже в ремесленном училище, Тимох взял кельму, любовно повертел ее в руках и подошел к приготовленному кирпичу и ящику с раствором.

— Начнем, что ль?..

Быстро, одним взмахом кельмы, он разровнял сизый раствор, поданный на стену Виктором, взял кирпич, красивым движением бросил его обок к примурованному уже, пристукнул рукояткой и уверенно повел верстовой ряд. Чувствуя, как растут знакомая хмельная сила и то, что называют счастьем, он отдался работе. Тревоги, смятение — всё как бы отвалилось от него, остались только работа и Виктор подле.

— А ты, кажись, не забыл еще, как стены кладут,— хвалил тот, но до Тимоха вряд ли доходили его слова.

Вскоре солнце зашло. Город стал погружаться в сумерки. Лишь высоко в небе, оставляя длинный гофрированный след, летел реактивный самолет, залитый невидимым солнцем. Наконец исчез и он. Но похожий уже на вытянутое облако след его еще долго освещали и багрянили солнечные лучи.

Встретился Тимох с Лёдей на первомайской демонстрации. Случайно. Колонна Политехнического института прошла мимо трибуны на Центральной площади одной из первых. И Тимоху, когда некоторые студенты на улице Янки Купалы стали расходиться, удалось миновать милицейские посты и вернуться назад к площади. Стоя на тротуаре, он глазел на бесконечный людской поток, над которым колыхались портреты, цветы, знамена, плыли разноцветные шары. Вдоль тротуара, за липами, вытянулась шеренга солдат.

Колонну автозаводцев Тимох узнал издалека — по макету сорокатонного самосвала. Когда колонна приблизилась, из нее выбежали две девушки и бросились к тротуару: им, видимо, тоже хотелось хоть немного побыть зрителями — посмотреть на демонстрацию со стороны. Бежали они, как дети, держа друг друга за руки и пригибаясь. Однако солдаты их остановили. Завязалась веселая перепалка. Солдаты, зубоскаля, убеждали девушек вернуться обратно, а те отсмеивались и старались прошмыгнуть сквозь шеренгу.

— Ну, что вам стоит? — просила Лёдя, кокетливо играя глазами и веря в успех.— Мы постоим вот тут, и все.

— А если все побегут, что будет?

— Мы ведь только вдвоем, ха-ха! Возле вас и останемся. Вот вам крест!..

Тимох наблюдал такое почти каждый праздник: люди знали, что их просьбы тщетны, но все-таки, на что-то надеясь, просили, уговаривали. Он хотел было вмешаться, но смех и настойчивость девушек сами сделали свое — их пропустили.

Прихорашиваясь, они остановились под голой липой и стали смотреть на демонстрантов. И пока проходили автозаводцы, Лёдя с подругой, похожей на татарочку, приветственно махали им, как с трибуны.

Тимох заметил в колонне Сосновского, Шарупича и, подождав, пока они пройдут, подошел к девушкам. При виде его Лёдя встрепенулась, стрельнула взглядом в подружку.

— Знакомьтесь, — веселее, чем подсказывали обстоятельства, предложила она и перешла за черноглазую подругу.

— Кира…

— Можно с вами постоять?

— На здоровье!

— Хорошо, когда вокруг много народу. Знамена, гомон. Правда?

— Еще бы,— по-мальчишески кивнула Кира.— Хлеба и зрелищ! Здорово кто-то высказался за людей. Вы посмотрите только! Честное комсомольское, мы обеднели бы, отними у нас салюты и демонстрации. Только лень вставать рано, — засмеялась Лёдя.

— Ну, ну, не рисуйся. Сама ведь недавно говорила, что приятно. Чувствуешь что-то такое замечательное, что… не знаю, как и сказать.

— Я понимаю,— согласился Тимох. — Хорошо быть среди людей. А подумаешь, сколько они перенесли в войну, просто служить им хочется…

Позавчера, когда они со Смагаровичем остались одни, тот горячо принялся рассказывать про свою бригаду. «Ребята что надо. Золото — ребята! — Так называл он и девушек.— Я за них на все пойду. Пусть только обидит кто…»

Виктор морщил усыпанный золотисто-коричневыми веснушками нос, помогал словам руками и, чтобы передать свои чувства, заглядывал в глаза Тимоху, требуя этим, чтоб и тот смотрел на него. Когда же Тимох, подкупленный добротой друга, рассказал о Лёде, рыжий друг расстроился. «Кто его знает, — признался он, помолчав. — Не знаю, Тима. Она, конечно, не чья-нибудь собственность. Но и человеку нужно делать так, чтобы хорошо было не одному ему…»

— Смотрите, смотрите! — воскликнула Лёдя. Она хотела показать пальцем, но спохватилась и вскинула ладонь лодочкой.

Над колоннами взлетали голуби — белые, краснокрылые, желтохвостые. Испуганные многолюдием, шумом, музыкой, они — даже выгнули спинки — устремились ввысь и, поднявшись над домами, по привычке, сделали круг. А колонны всё шли и шли.

Наконец показались бело-голубые стяги — на площадь вступили ряды физкультурников, замыкавшие шествие. Шагали они широко, мужественно размахивая руками. Тимох не видел военного парада, и слаженный шаг физкультурников после демонстрантов показался ему каким-то окрыленным. Он и себя почувствовал более сильным, ловким. «Вот и буду служить ей»,— решил он, думая о Лёде, и сказал:

— Правда, разные встречаются люди… Чего уж благороднее, как забота о человеке? А что получается? Из некоторых и это делает себялюбивых прыщей. Сами еще палец о палец не ударили, а воображать начинают — все уготовано для их милости. А главное, принимая это уготованное, еще кисло кривятся, привередничают.

— Ой, верно! — поддержала его Кира. — Чтобы показывать себя, нужно, чтоб ты представлял что-то из себя…

Когда на опустевший проспект, на котором остались бумажные цветы, ветки, обрывки газет, с тротуаров на мостовую хлынули люди, Тимох, не спрашивая разрешения, взял Киру и Лёдю под руки.

— Идемте к Дому офицеров, — убежденно предложил он. — Там лотки, буфеты. Выпьем хоть лимонаду.

Лёдя взбежала к себе на площадку, позвонила. В темноватом коридоре пахло жареным, сдобой, и она сразу забыла и Киру и Тимоха. Повесив жакетку, беретик, впорхнула в столовую, зная, что ей будут рады.

За накрытым столом, разговаривая о заводских делах, сидели отец и Евген. Арина с недоступным, полным достоинства видом — она чувствовала свою власть в этот момент — расставляла тарелки, раскладывала приборы. Но когда вошла Лёдя, просияла, подтолкнула локтем Михала и счастливыми глазами показала на дочь, предлагая полюбоваться. Михал бросил быстрый взгляд, кивнул в знак согласия и опять обернулся к Евгену.

— Не знаю, как где, а у нас они двух видов, — сказал он недовольно. — Горластые и головастые. Кашин — это горластый. Такие чаще цех, службы возглавляют, а головастые у них в заместителях ходят. Потому что эти горластые нахрапом берут, умением вырвать что можно и чего нельзя. «Мы практики!» — вот чем козыряют. Десятилетку за каких-нибудь восемь месяцев окончили, а потом сразу — на третий курс техникума. Дипломную работу консультанты помогли написать. А как же, такая жизнь за спиной!..

— Ты, тятя, тоже ведь практик, — беззаботно бросила Лёдя.

— Да не такой!

— Ну, слава богу, собрались,—удовлетворенно прервала его Арина.— Хорошо, что свои только. Садись, Ледок.

Поглядывая на Евгена, Михал откупорил бутылки, налил себе и ему водки, Арине с Лёдей — портвейна и, чокнувшись, выпил залпом. То, о чем рассказывал, волновало его, и, закусив, он упорно заговорил о прежнем:

— А вся практика их — умение кричать да нажимать. Давеча Кашин планерку проводил и, знаешь, с каких слов начал? Ну, что, говорит, как мне вас стегать? Всех вместе или раком в очередь поставить? А ведь там и женщины были. И посмотрел бы, как взъерепенился, когда одернуть пришлось… Однако не думай, план выполняем. Правда, на взятом взаймы чаще. У государства деньги на оплату дополнительной рабочей силы одалживаем без отдачи. У природы — время. У рабочих взаймы здоровье берем на сверхурочные работы. У ремонтного да инструментального цехов… Тришкин кафтан, одним словом.

— Так куда же вы смотрите? — снова не выдержала Лёдя, которую подмывало вмешиваться во все.

Михал насупился, выпил вторую чарку.

— Не представляй себе, что это просто: дал щелчка — и полетели рукастые-горластые. Они на нашем заводе, дорогая, пока нужны еще. Без них нельзя. Как ты у нас в литейном при штурмовщине без Кашина обойдешься? Тем более, ежели он чуть ли не единственный опробированный подпольщик и патриот…

— Так зачем говорить, раз ничего не сделаешь?

— И не надоело вам? — мягко заметила Арина. — Сегодня ведь праздник.

— Не будем, не будем, — ответил за отца Евген, улыбаясь матери, которую, знал, беспокоило все.

Она даже боится радоваться — а что, если этим накличешь какую-нибудь беду? И всегда унимает: «Ну, хватит, посмеялись и будет». В детстве цыганка-гадалка предсказала ей, что умрет она от воды. И с тех пор страх перед водой вселился в Арину навсегда. Она не научилась плавать, никогда не ездила на пароходе.

Евгену захотелось сделать ей приятное, успокоить.

— Матери, мама, тоже могут быть талантливыми и бездарными. Вы же у нас, мамочка, гений, — сказал он и, поднявшись, обнял ее.

Это понравилось Лёде, которая почувствовала в себе чудесную легкость и желание любить всех-всех. Пододвинув стул поближе, она припала к матери и замерла.

— Ну, будет, — попросила Арина.

Михал сердито глянул на нее.

— Где мой хлеб? — спросил он, ища кусок хлеба, который только что держал в руках.

— Ты же съел его, — усмехнулась впервые Арина.

— Вот оказия!..

Когда Арина пошла на кухню, Лёдя украдкой глянула в зеркало и направилась за матерью. И если бы сейчас той вздумалось ходить по комнатам, Лёдя, пожалуй, все время следовала бы за ней — так тянуло быть вместе.

Засучив рукава и налив в таз воды, Арина взялась мыть тарелки. Орудуя мочалкой, спросила:

— Кто это тебя провожал, доченька?

— Так, один… — не желая называть Тимоха, ответила Лёдя и уселась на табуретку, чтобы лучше видеть лицо матери.— Он Киру повел. Вот рада-радехонька. А то не везет ей, бедной…

— Ты уже взрослая, — вздохнула Арина.

— Ну и что?

— Видишь, как расцвела.

— Скажете, мама…

— У меня душа болит. Не дай бог, что случится с тобой. Я не вынесу тогда…

— Всегда у вас страхи какие-то…

— Жизнь прожить — не мешок сшить. Особенно для нас, женщин… Вишь, как гордо несешь ты себя? И самое страшное не страшно. Каждому можешь в глаза смотреть. Красоваться, радоваться и других радовать. Доченька ты моя!

Она прослезилась и, не бросая работы, вытерла щеки движением плеч.

Неясная тревога всколыхнула Лёдино сердце. Но в то же время шевельнулось любопытство к запрещенному, жуткому, соблазнительному. И чтобы не выдать своих переживаний, она как можно спокойнее сказала:

— Я не маленькая, мама.

— Ах, боже мой! Я же только говорю, что блюсти себя нужно, знать, что впереди может встретиться. Ты девушка ведь. И не думай, что все вокруг тебя ангелы. Комлик баял, что вчерась, возвращаясь с рынка, возле трамвайного круга женщину видел — на земле лежала. Посмотрел, посмотрел и прошел. А потом, видишь, рассказал об этом. Просто, как про спичечную коробку…

— А ты вон какая!

— Ничего со мной не станется, у нас равноправие ведь, — засмеялась Лёдя, и ей вдруг захотелось побыть одной.

В комнату, куда ушла Лёдя, солнце уже не заглядывало, но улица была залита им. Лёдя прилегла на подоконник и, чувствуя, что смутное, тревожное ожидание подкрадывается к сердцу, стала смотреть на бульвар, на празднично одетых людей, шедших по тротуарам.

Вдруг где-то далеко прокатился первый в этом году гром, и посыпался мелкий, спорный дождь.

На бульваре Лёдя увидела Тимоха с Кирой — они бежали, взявшись за руки. Напротив дома Кира остановилась, сняла туфли и, смеясь, побежала дальше босиком, размахивая туфлями, как портфелем. Высунувшись из окна, Лёдя проводила их глазами.

Ей сделалось грустно. Вспомнилось, как, убежав из дому, она лежала на мокрой земле под таким же дождем, а потом, испуганная, в смятении, стояла на коленях перед Тимохом, пока тот уговаривал ее. «Вот глупая!.. — упрекнула себя Лёдя и стала думать о работе, о Юрии. — Он не Тимох, ласковый, все еще робкий, несмелый… Здорово, что подряд два нерабочих дня и можно провести их вместе…»

Любовь и преданность охватили ее. Почудилось, что где-то близко Юрий, и она невольно посмотрела в окно: гроза отходила на восток, а на бульваре совершалось чудо — деревья на глазах словно окутывались зеленоватым облаком. Трепетная дрожь пронизала Лёдю, и она, как никогда еще, остро ощутила свое здоровье. Отойдя от окна, заложила руки за голову, потянулась и осторожно, точно кого другого, погладила себя по груди, по бедрам.

Ночью гроза, разбушевавшись вновь, разбудила всех.

В окне метались ослепительные голубые вспышки, где-то перекатывался, грохотал гром. Лёдя не выдержала, поднялась с постели и вновь подошла к окну. Догадалась, почему такие яркие вспышки. Оказывается, молнии, как в зеркале, отражались на мокром асфальте, на стенах домов. И получалось, что они полыхают и с неба и от земли.

— Аж голова заболела от этих блисковиц,— услышала она голос матери и улыбнулась. Та очень боялась грозы и часто вспоминала, как в детстве, ей, десятилетней деревенской девчонке, в непроглядную воробьиную ночь пришлось искать куда-то сошедшую со двора лошадь.

— А спутник где-то в черноте и непогоди летает там один, — посочувствовал Михал.

Но ни жалобы матери, ни слова отца не тронули Лёдю. Душу ее полнила неосознанная страшноватая радость. «Юра, поди, тоже не спит, — забывая обо всем, думала она. — Как хорошо, когда тебя любят люди, каких ты любишь…»

Кашин любил плотно поесть, и стол обычно накрывали с достатком. Правда, Татьяна Тимофеевна экономила и выгадывала на всем. Даже, заняв у соседей где-то под новый год яйца, мешкала и не отдавала, пока они же дешевели. Но в праздники становилась щедрой. На столе появлялись маринованные боровики, фаршированная рыба, рубленые яйца, залитые гусиным жиром, салат из парниковых огурцов, паштет — всё аккуратно разложенное и украшенное петрушкой, зеленым луком и кружочками редиски.

Проголодавшись после демонстрации, Севка с нетерпением ждал, когда отец разольет водку. Татьяна Тимофеевна в клеенчатом переднике, порозовевшая, довольная, деловито подкладывала мужу и сыну закуску.

Не признавая отцовских поучений, Севка, однако, охотно слушал его застольные речи. Подвыпив, тот добрея к часто начинал пороть такое, чего никогда не сказал бы трезвый: о будущей Севкиной женитьбе, о том, что даст ему, отправляя в самостоятельную жизнь, о женщинах. «Смотри, не связывайся, у которой высоко коленки,— наставлял он сына. — Это точно уж гадюка, пила. Поедом будет есть, пока не истерзает. Помнишь Зину?» И принимался рассказывать о Зине, двоюродной сестре, с такими подробностями, что у Севки краснели уши. Татьяна Тимофеевна не возражала против таких разговоров, зная — это все равно бесполезно. Радовало также, что между сыном и мужем хоть на время установилось согласие.

Однако на этот раз Кашин хмелел тяжело, много ел и молчал. И лишь на пятой стопке, повесив на спинку стула пиджак, на котором зазвенели ордена и медали, неожиданно взорвался.

— Ну и люди! — выпалил он, мотая головой. — Днем и ночью на заводе торчишь. Работаешь, как вол, а благодарность одна…

— Случилось что-нибудь? — забеспокоилась Татьяна Тимофеевна.

— Они меня еще учат! — не ответил ей Кашин. — То не так, это не так. Идей у каждого дурака целая голова. Благородным тоже не трудно быть. А ты стань на мое место, дай по шестнадцати тонн отливок на трудягу, а тогда мели языком, хоть распояшись.

— Снова Сосновский? — готовая возмутиться вместе с мужем, спросила Татьяна Тимофеевна.

— А кто вздумает.

— Людям нельзя делать добро. Им все мало.

Установить, что Севка подбил хулиганов на драку, не удалось, и после короткой размолвки дружба между Верой и Татьяной Тимофеевной возобновилась.

— Хочешь, я с Верой поговорю? — предложила она.

— Гонору много! Не одного пережил такого. Плохо-плохо, а я их всех одной анкетой могу убить! — прокричал Кашин и, чтобы не пить одному, чокнулся с сыном.— Шарупич нос поднял, кичится — подпольщик! А с кем их самодеятельный горком официально был связан? Ни с кем. Я же по заданию присланных из-за линии фронта товарищей действовал. А потом — и совсем отрядом командовал!..

Севка покосился на отца, который перестал потеть и заметно бледнел, хотя глаза все шибче мутнели. У Кашина-младшего мелькнула озорная мысль, что сам он не так опьянел, и это придало ему уверенности.

— У тебя, папа, уж больно много сволочей, — вставил он, словно невзначай.

Кашин вылупился на сына, как на незнакомого.

— А ты молчи, нахлебник! — стукнул он по столу кулаком, от чего вилки, ножи и даже тарелки подскочили.— Что ты значишь пока? Пшик! Бегаешь, как бычок, за девчонками, и всё. Вчера опять Докин звонил, предупреждал. Понятно?

— Иди погуляй, сынок, — попросила его Татьяна Тимофеевна.

Иронически улыбаясь, Севка поднялся из-за стола, надел в передней длиннополый голубой пиджак. На лестнице пощупал боковой карман — все было в порядке: деньги на праздник мать, как всегда, положила.

Но на душе было скверно. Всё надоело, опротивело: и домашние дрязги, и институт — всё. Отец сейчас напьется и начнет приставать к матери. Послезавтра обязательно вызовут в комитет комсомола. Долго, нудно будут выговаривать, пугать сессией, ставить в пример других. Тимох — тот просто будет не замечать. Женя Жук — смотреть как на пустое место. Васин — презрительно кривиться, точно его обидели лично. Юрка — этот желторотик — будет избегать встречаться с ним взглядом, а оказавшись поблизости, делать вид, что должен срочно куда-то идти. Конечно, не забудет о своем и Докин… Всё это известно заранее. Как они этого сами не замечают? А может, и замечают, но не осмеливаются признаться, скрывают от самих себя, потому что так легче, и кому-то нужно, чтобы было так. Балаган, театр кукольный!..

С намерением встретить кого-нибудь из дружков Севка подался по улице, обсаженной старыми тополями, стволы которых были аккуратно, в рост человека побелены. Шагал свободно, развинченно, не скрывая, что выпил. Хотелось обратить на себя внимание, пристать к кому-нибудь, поиздеваться. Однако навстречу попадались пожилые, шли группами, и задираться с ними не стоило. Дойдя до заводских ворот, он постоял с минуту, раздумывая, что делать, и с пьяным упорством, которое было сильнее его, свернул на стадион ручных игр.

Соревновались волейбольные команды автомобильного завода и автотракторного факультета Политехнического института. Автозаводцы — в голубых майках и белых с голубыми полосами трусах, студенты — в красном и синем. Игра шла слаженно, в быстром темпе. Мяч летал стремительно над вытоптанной площадкой. Слышались знакомые слова: «Взял!», «Пас!», «Сюда!» — и резкие удары по срезанному мячу.

Недавно прошел дождь, небо было будто вымытое, солнце не светило, а сияло, как сияет только после дождя. Держась руками за проволочную ограду, Севка скользнул равнодушным взглядом по площадке, остановился на фигуре судьи, что сидел на вышке у сетки, и с надеждой стал осматривать зрителей.

Вдруг лицо его расплылось. Севка щелкнул пальцами и подмигнул себе: он увидел Раю. Она тоже заметила его, но не обрадовалась, хотя и показала на незанятое возле место. «Вот это сила! — весело подумал он,— Повезло все-таки!..»

Поправив юбку, Рая помогла ему сесть, взяла под руку.

— Смотри только, держись, — шепотом предупредила она.— Тут ваш Докин.

Севке было известно, что декан заядлый болельщик, опекает спортсменов-студентов, делает им скидки и гордится их достижениями. Когда намеченные Советом физкультуры и спорта соревнования совпадают с производственной практикой, устраивает так, чтобы спортсмены проходили практику в Минске, и вмешивается в работу судейской коллегии, если та обижает его любимцев.

— А черт с ним! — презрительно сплюнул Севка. Дурашливо обнял Раю и привлек к себе. Однако девушка торопливо отвела его руки.

— Не нужно, Севочка, здесь и мой отец. Вон рядом с твоим деканом сидит. Пойдем лучше отсюда.

Неподалеку действительно сидели Димин с Докиным — без пиджаков, в расстегнутых рубашках, как на маевке. Димин комично чесал затылок, а Докин хлопал его по коленке и победно хохотал.

— Кукольный театр, — скривился Севка и, зачесываясь, пропустил сквозь растопыренные пальцы свои длинные волосы. — Пойдем, рас-про-единственная…

Стараясь етупать твердо, он стал пробираться к выходу.

А когда сзади над стадионом послышались аплодисменты и взрыв разноголосого гомона, выругался:

— Не надоест же!..

Рая, видимо, была чем-то смущена. Обычно на людях держала она себя с подчеркнутой независимостью, вызывающе. На косые взгляды отвечала капризным поворотом бедер и плеч. Нарочно остановившись где-нибудь на углу людной улицы, громко смеялась и разговаривала с Севкой, словно они были одни. Интерес прохожих только подогревал ее, прибавляя желания делать всё наперекор, по-своему. Но сегодня она шла вялая, приунывшая, уклонялась, когда Севка намеревался взять ее под локоть или дотронуться до спины. И чем больше он позволял себе, тем больше Рая становилась чужой.

— Вчера я прочла в газете, — видимо, не без задней мысли начала она, когда вышли на площадь,— что выпускники Бакштанской школы, из Западной, коллективно поехали на строительство в Карагандинскую область...

— Ну что ж, похвально, — издевательски одобрил Севка,— Алё, не собираешься ли и ты с ними катануть?

— Тебе хорошо смеяться. А я намедни заполняла карточку в зубопротезной и вынуждена была писать — иждивенка. Не студентка, не работница, а иждивенка. Встретила Лёдьку потом, разговорились про экзамены, так я, оказывается, всё перезабыла. Меньше знаю, чем после школы. А она…

— Не бойся, обе провалитесь, — жестко бросил он.

Остановившись, Рая помотрела на него в упор и прищурилась.

— В том-то и дело, что провалюсь. И в будущем году провалюсь, а она поступит. Отец настойчивостью ее не нахвалится. В пример ставит. Говорит: скоро можно пятый разряд давать.

— Я тебе шестой присвою…

— Папа говорит, что лучше уж честолюбие, чем равнодушие…

— Чушь!

Но какие-то сомнения, видимо, грызли и Севку.

— А учиться, думаешь, сплошной рай? — спросил он.— Люди моря бороздят, открывают что-то. Хотя… что другие едят, всегда со стороны вкуснее кажется. А попробуешь — та же касторка!.. Ну ладно, не будем об этом.., Предположим, я выдержу, окончу. А дальше что? Лёдька тогда обязательно шестой разряд заимеет, бригадиром станет. Она и денег в два раза больше отхватывать будет. А почет? Ого! Формовщица, от станка. А вообще, и это… дас ист дрек!

Рая отступила от него, огляделась. Узнав Арину, нагонявшую их, быстро засеменила в своих модных шпильках на другую сторону площади. А когда услышала, что Севка гонится за ней, побежала. Озадаченный, он остановился, подождал, пока она затерялась в праздничной толпе, и удрученно махнул рукой.

Зная, что вряд ли кого встретит здесь из знакомых, Севка зашел в закусочную и заказал вина. В нем жило еще мальчишеское убеждение: выпить — значит совершить поступок, свидетельствующий, что ты взрослый и у тебя серьезные нелады с жизнью. Он сел за столик и неторопливо, как завсегдатай, начал пить, цедя вино сквозь зубы и наблюдая за окружающими. Когда стало жарко, расстегнул воротник, ослабил галстук и сдвинул набок. Из закусочной он вышел пьяным в стельку, с растрепанными волосами, и, шатаясь, потащился по тротуару, сам не зная куда. Но, поравнявшись с домом, где жили Димины, почувствовал — сюда, только сюда!

Дверь ему открыла Рая. Увидев Севку, ужаснулась и, не выпуская ручки двери, как-то обессиленно попросила:

— Будь добр, ступай отсюда. Пожалуйста. Если я так нужна, я сейчас выйду. Ну иди!

Он по-глупому ухмыльнулся и отрицательно помотал пальцами. Скорее всего, в этом таилась своя девичья дипломатия, только Рая не обиделась, отпустила ручку двери и подошла к Севке вплотную.

— Ты прости, что я убежала, — заискивающе зашептала она, проводя ладонью по его щеке. — Я не могла видеть тебя таким… Ты не знаешь, что у нас творится. Мама говорит, что я отца позорю. А она принципиальная. Ступай же, я сейчас…

— Рая, кто там? — послышался из-за двери голос Димина.

— Умоляю тебя! — рванулась девушка, но Севка обхватил ее запястье и удержал.

— Алё! Мне некуда идти… Ну понимаешь ты — некуда…

Увидев Димина, он отпустил Раю и решительно шагнул к нему.

— Я пришел к вашей дочери… Можно войти?..

Димин опешил. Потом, преодолев замешательство, строго приказал:

— Рая, домой! — И повернулся к расхлебяненной двери, за которой стояла жена. — Вот к чему приводят твои теории. Полюбуйся, будь ласкова, на освобожденных от перегрузок! Вот они! А вам, Кашин, надо проспаться. Не срамитесь и не срамите других.

Эти слова будто стегнули Севку.

— Что значит «не срамить других»?.. Кого это? И какое, собственно, ваше дело?.. Привыкли учить и наказывать. Я сам знаю, что делаю… Пустите-ка лучше! — гневно крикнул он и попытался войти в квартиру.

Открылись соседние двери. На площадке показался Михал Шарупич, за ним Евген. Они, очевидно, слышали перепалку, потому что Евген молча оттолкнул Севку и, обдавая Раю светом своих глаз, заслонил Димина собой.

— Ты понял, что тебе посоветовали? — с угрозой спросил он.— Ну, валяй отсюда! И как можно скорей, не оглядываясь.

— Я уйду… уйду… — жалко скривился Севка, и губы его задрожали. — Но отдайте тогда мою девушку!.. Она же моя!..

Евген силой повернул его, взял под мышки и, подталкивая, стал сводить по лестнице. А Севка, упирался, пробовал вырваться и с пьяным отчаянием просил, чтобы отдали ему Раю.

Юрий узнал об этом от Лёди.

Сначала он не придал значения происшедшему. Ему показалось, что Лёдя взялась рассказывать о Севке только для того, чтобы, поразив необычным сообщением, отвлечь его внимание от встречи с Тимохом на демонстрации. Тем более, что и сам он иногда пользовался таким же приемом, когда нужно было, чтобы мать забыла о его проступке.

Насторожившись, желая уличить ее, он впился в Лёдины глаза.

— Почему ты говоришь об этом, будто радуешься?

Лёдя недоуменно поджала губы. Но ревность не позволила ему быть справедливым.

— Как тебя понимать? Ты что, сочувствуешь Райке? Так?

— Я не за нее, я против него… — сказала Лёдя обиженно.— Столько вчера думала о тебе…

— После того как гуляла с Тимкой? Молчала бы лучше. Противно это. И твоя Рая, и твой Кашин — все, все!

— Какой ты трудный! А в конце концов, с кем хочу, с тем и гуляю. Я имею право собой распоряжаться.

Вскипев, он наговорил ей диких, нелепых слов и ушел, не проводив до дому. И получилось так, что позже Юрий вылил на Севку не только свое возмущение, а и свою ревность. Вспомнилась и драка на пустыре, которая, безусловно, была подстроена Севкой, хотя тот приходил назавтра проведать, посочувствовать. Вспомнились насмешки, его высокомерное, пренебрежительное отношение. Сделалось стыдно, что сносил это, побаивался Севкиного пакостного нахальства, искал его расположения, признавал за вожака и даже начал отращивать, как и он, космы.

Страдая от разлада с Лёдей, Юрий целую ночь придумывал самую невероятную кару себе и Севке. Представляя случившееся на лестничной площадке, он подменял Раю Лёдей и скрипел зубами.

Пришел он в институт желтый, с больной головой. С Тимохом не поздоровался и сразу стал искать Женю Жук. Нашел ее в конце коридора — она сидела на подоконнике открытого окна и просматривала конспекты. Волнуясь, принялся рассказывать о ЧП. Женя Жук, избранная недавно комсоргом группы, научилась в таких случаях молчать и слушать. Но тут Юрина возбужденность передалась ей, и, соскочив с подоконника, она, перебивая его, ваговорила сама.

— От Кашина можно всего ждать. У него нет чувства ответственности. Он хочет больше, чем может, и поэтому хулиганит.

Поразил ее и сам Юрий. Обычно мягкотелый, редко загоравшийся, он весь трепетал. На курносом носу выступил пот. Руки, сжатые в кулаки, были полны решимости, и Женя добавила более резко:

— Кашин — эгоист. Его нужно держать в ежовых рукавицах.

— Мало!.. — разгневанно крикнул Юрий. Его давно надо прогнать из института!..

Женя Жук промолчала, взглянула на ручные часы и потянула его за собой.

— Куда ты?

— С Тимкой и Васиным нужно посоветоваться.

— А это для чего? И тут без них не обойдешься?

— Нет…

Насупившись, Юрий остановился. Женя отпустила его и побежала в аудиторию.

— Тима говорит, чтобы мы в комитет шли. Его мнение такое, что с Кашиным пора кончать, — сообщила она, вернувшись, и снова схватила Юрия за рукав.

В комитете, где всегда толпились студенты, за письменным столом сидел один секретарь — усталый, в роговых очках. Он что-то быстро писал, морщил лоб и неохотно положил на чернильный прибор ручку.

— Ну, что у тебя, Жук? Срочное?

Выслушав довольно путаный ее рассказ, поправил очки и застучал пальцами по краю стола, выбивая дробь.

Юрий обратил внимание на его длинные, уверенные пальцы, какие бывают у везучих способных людей. Но горячность не остывала. Наоборот, шевельнулась неприязнь — чего он тянет? Неужели не ясно? Юрий переступил с ноги на ногу и тоже положил руку на стол.

— Хочешь что-нибудь предложить? — жмуря светлые холодноватые глаза, глянул на него секретарь. — Давай.

Это было неожиданно.

— Тогда вот что пока порешим, — видя, что Юрий молчит, сказал он невозмутимо и пристукнул ладонями по подлокотникам кресла. — Проведете комсомольское собрание. Обсудите. Я позвоню на факультет, оттуда тоже кто-нибудь придет. Поможет. А сообщение пусть сделает он,— Секретарь пальцем показал на Юрия, и очки его блеснули. — Кому, кому, а распущенным пижонам поблажку давать нечего. Вот таким путем. А теперь насчет тебя, Жук. Из факультетского бюро жаловались: задерживаешь сведения об успеваемости. Форму получила? Сдай! Да, еще…

Разговорившись, он окончательно сбросил с себя отрешенность и перестал поглядывать на недописанную бумажку. Лицо у него оживилось, стало подвижным.

— Вот что, товарищи… Обсуждение персонального дела свяжите с борьбой за учебу. Пижонство — враг, и вообще… Как у Кашина с успеваемостью? Так и следовало ожидать. У нас уже в порядке вещей стало: не выдали ватмана — чертежи не делают. Купить и не подумают. Привыкли на всем готовеньком. А по-моему, если бы купил ватман, то и чертил бы старательнее. Тут диалектика. Дармовщинка да опека портят людей. Вот таким путем…

От разговора в комитете у Юрия осталось противоречивое впечатление. До этого он не сталкивался с секретарем, хоть и видел его в президиумах, слышал, как выступал. Тот не возбуждал в нем особых мыслей: хлопочет, что-то делает, и пускай — так заведено и, наверное, необходимо. А чтобы его деятельность влияла на твою судьбу, была прямо связана с ней — этого Юрий не предполагал и даже не допускал.

Теперь же слова секретаря заставили его задуматься. Юрий почувствовал свою зависимость. Да и в словах секретаря была правда. Особенно про готовенькое. Дай стипендию, общежитие, обеспечь учебниками, чертежной бумагой, доской. Физкультурникам дай спортивную форму, хористам — костюмы для выступлений. И институт дает, обеспечивает. А студенты? Они делают одолжение — учатся, занимаются спортом, поют. Даже свои комнаты в общежитии не убирают — есть технички. И естественно — радость, какую тебе подносят на блюдечке (Юрий знал это по себе),— не радость, а манная каша. Она, правда, сладенькая, но быстро приедается. Вот и ищут остренького, как Севка, воображая, что они пуп земли, что всё должно вертеться вокруг них…

В то же время секретарь комитета показался удручающе скучным. Он не возмутился, не загорелся, как ожидал Юрий, а просто вынес резолюцию — умную, дельную, но резолюцию. Он принял их, а не встретил. И Юрий не знал, пошел бы он — если б это зависело от него — в другой раз в комитет с жалобой или нет.

Собрание началось сразу после лекции. Преподаватель вышел, все остались на своих местах, только те, что сидели на передних рядах, перемахнули на задние.

— Опять? — рассердилась Женя Жук. — Давайте ближе!

Но ее не послушались.

Юрий видел: одни возбуждены, другие безразличны, третьи ждут начала со скучной досадой. Сердце у него забилось сильнее, и трудно стало держать в порядке приготовленные мысли. Даже выветрились хлесткие словечки, которыми собирался козырять.

Когда Тимох дал ему слово, Юрий почувствовал: сохнет язык. Нет, сейчас он не боялся мести Севки и его приятелей. Его не пугало и то, что жизнь после этого обязательно усложнится. Он выполнял поручение. И, захваченный борьбой, бросался в нее, не задумываясь, уже безусловно веря в правду того, что говорил секретарь. Но рядом, как представитель факультетского бюро, сидел Евген Шарупич. Поссорившись с Лёдей, Юрий видел и в нем своего обидчика. Значит, перед Юрием стояла не одна задача…

Домой на трамвае довелось ехать вместе с Евгеном. Сначала в вагоне было тесно, но мало-помалу, и особенно у тракторного завода, многие вышли.

Проехали мимо отгороженного от тротуара штакетом молодого соснового бора, в котором были разбиты аллеи. В вагоне стало светлей, дохнуло запахом смолы-живицы.

Евген пересел к Юрию и, глядя в окно, сказал:

— Сообщение ты сделал неплохое. Но почему обижаешь мою сестру?

— Я? — взъерошился Юрий, полный еще впечатлений от собрания и влюбленный в себя от успеха.

— А кто же? Она проплакала вчера весь вечер.

— Что-то не больно верится.

— Как видишь… Впрочем, не мое дело вмешиваться в ваши отношения. Но я старший. Видишь ли, ей зараз, как никогда, поддержка нужна. Тебя вот переведут из кандидатов — и на четыре года все вперед ясно. А ей? Она и сейчас еще ничего для себя не решила… Вот ты говорил про готовенькое. Но это одна сторона. У нас каждый уверен, что все равно своего добьется. И правильно! Безработных рук нет, возможности есть. Глаза и разбегаются. Но ведь идти к заветной цели, когда она выбрана, можно и мыкаясь. А кому это надо? Жизнь у человека одна. Ту часть, которую потратишь на обходные пути, не вернешь. Так разве простительно кого-нибудь бросать на перепутье?

Сказанное Евгеном поразило Юрия, тем более, что оно напоминало разговор в комитете. Содрогаясь спиной, но одновременно чувствуя, как поднимается, мутит душу ревность, он все же согласился:

— Верно, конечно… — хоть самому хотелось раскричаться и обвинять, обвинять: друзей, мол, не бросают на перепутье — это правильно, но не лучше, когда и изменяют им!..

До экзаменационной сессии оставался чуть ли не месяц, а институт уже начал ею жить. О сессии напоминали многотиражка, сатирическая газета-плакат «Оса», «молнии», карикатуры. Критиковали «хвостатых» студентов, давали советы, как лучше организовать свое время. Комсомольские группы слушали отчеты комсомольцев, кафедры проверяли выполнение учебных планов, готовились к очередной страде. Даже вахтерши в общежитиях сделались сговорчивее и не так безжалостно выпроваживали посторонних после одиннадцати часов.

В комнате Тимоха электричество горело до зари. Чертили, читали, подчеркивали головоломные абзацы в учебниках, хотя это и было запрещено, спорили, выписывали на шпаргалки формулы. А их была тьма!

О, студенческие, предэкзаменационные ночи! Маета, треволнения, спешка! Они длинные, тягучие, как осенний рассвет, и все-таки, как ни ухитряйся, времени никогда не хватает. Недаром они породили беззаботную и горькую шутку про самую популярную среди студентов сказку-быль — «Тысяча страниц и одна ночь». Тьма формул и страниц! Гудит, болит голова, слипаются, будто высохшие, ресницы. Чтобы не заснуть, бросаешь взгляд на товарища, видишь серое от усталости лицо, запавшие глаза и страдальческую складку возле рта. На минуту делается жаль его, себя, но ты неожиданно улыбаешься, ибо, несмотря ни на что, тебе хорошо. Даже гул в голове особенный, приятный: ты вбираешь в себя неведомое, и оно бродит, переполняет тебя.

Если бы только можно было упасть на подушку и поспать хоть часок, было бы совсем расчудесно. Но это невозможно — видишь сколько страниц, а за окном стоит не густая синева, а подкрадывается блеклый рассвет. К тому же профессор, читавший теорию машин и механизмов, или (как говорят сокращенно) ТММ — тут моя могила! — заболел. Зачет будет принимать другой, и, как всегда в таких случаях, с придирками. А стипендия? Нужно обязательно получить «пять» или, на худой конец, «четыре»… О, предэкзаменационные ночи!

Юрий готовился к сессии дома. У него опять была задолженность, и он, пока ликвидировал ее, отстал от ребят. Да и заниматься с Тимохом, видя его стоическую выдержку, было тяжело. Вспоминалась Лёдя, ничто не шло в голову. Даже то, что Тимох помогал Жаркевичу, раздражало Юрия: он и в этом подозревал ход конем.

Сколько бы ни было человеку лет, попав в студенческую среду, он неизбежно молодеет. Жаркевичу перевалило за тридцать, но бывший формовщик почти ничем не отличался от остальных студентов. Он, как другие, любил шутить, смеяться по всякому поводу, по-ребячьи своеволить. Но учеба давалась ему все еще нелегко, и то, что другие схватывали на лету, Жаркевич переваривал с усилием. Думал он — будто медленно ворочал жерновами. Без конца останавливал ребят, переспрашивал. Тимох терпеливо повторял, объяснял ему, приводил примеры. А Юрию казалось, что он и этим хочет принизить его, показать свои знания, подчеркнуть свое превосходство. Раздражало, что Тимох верховодит, что его слушают и слушаются.

Чувство соперничества заставляло Юрия браться за предмет со злым упрямством и просиживать напролет ночи. Когда же силы иссякали, он валился с книгой в постель и часто засыпал, не раздевшись, не выключив электричество.

Это трогало и радовало Веру. Потихоньку, на цыпочках, пойдя в комнату, она смотрела на изнуренного, растрепанного сына, со страдальческой гримасой спавшего в неловкой позе, осторожно брала из его рук учебник и гасила свет.

— Ты хоть бы раздевался, Юрок, — упрекала она назавтра.

Он пропускал слова матери мимо ушей и, вроде ему нравилось так маяться, спать не по-человечески, снова забывался только на заре — одетый, в ботинках, с часами на руке. Он будто мстил этим кому-то и находил удовольствие в самоистязаниях. Раньше Юрий не прочь был поесть, полакомиться вкусненьким, теперь же завтракал нехотя и, к удивлению матери, отказывался от денег, которые она предлагала, чтобы купил себе бутерброд или пирожное в институтском буфете.

Стараясь найти причину, Вера заводила разговор то об одном, то о другом, но напрасно — сын отмалчивался. После того как она так некстати накричала на Лёдю, они не разговаривали о ней. Чувствуя, что в самоистязании сына замешана именно девушка, Вера однажды все же заикнулась об этом. Юрий, читавший конспект лежа, подскочил как ужаленный, хлопнул по коленям тетрадкой:

— На черта она мне сдалась!

Вера по-своему поняла его.

— Конечно, Юрок, разве Шарупич тебе пара? Теперь девчат вон сколько. Рая Димина и то уж лучше.

Но Юрия передернуло. Метнув яростный взгляд, он неожиданно завопил:

— Бери себе свою Раю! Эту куклу несчастную и размочаленную!

— Ну и Лёдя не для тебя. Послушай, что Татьяна Тимофеевна говорит. Шляется с кем попало…

Сама Вера прожила бурную жизнь. Но давнее призабылось, его будто не было вовсе, и она считала себя безгрешной. А, как известно, такие женщины — очень воинственные борцы за чистоту человеческих отношений. Меряя все на свой аршин, Вера искренне негодовала по всякому мало-мальскому поводу. Была здесь и ревность матери, от которой девушка отнимает часть сыновней любви.

— С Тимкой и то уж связалась. Ищет… По улице идет, будто дарит себя каждому. Постыдилась бы хоть! Сердце ведь не гостиница.

— Ты всегда преувеличиваешь, мам!

Не обидевшись, Вера решительно обняла сына за голову, притянула к себе и поцеловала в темя. Он не вырвался, не стал, как обычно, грубить, а затих, прикусив губу.

Старательно подбирая слова, она продолжала:

— У тебя своя дорога, Юрок. С твоими способностями таким инженером будешь, что любо-дорого. Максим Степанович тоже свое передаст. Он ведь талантливый, от природы инженер. А ты, будь уверен, не таких, как Лёдька, встретишь…

Это растравило рану еще сильнее. Но боль, что терзала его, как ни странно, пробуждала и непреодолимое желание увидеть Лёдю, убедиться в чем-то самому, потребовать объяснений и… если будет возможно, простить всё.

Выбрав под вечер минуту, он пошел на бульвар, облюбовал лавочку напротив Лёдиного дома и сел.

Выло ветрено, холодно, запад угасал в стылых оранжевых красках. Оттуда, куда скрылось красное, без лучей, солнце, поднимались рваные перистые облака. Прозрачные, взлохмаченные ветром края их загибались, как гребни волн, но сами облака будто застыли — страшноватые, с медным отливом. Улица бежала как раз туда, где кануло солнце. По ней, обдавая бензинным перегаром, катились грузовики, «Победы», краны с похожими на клюв стрелами, автобусы, и создавалось такое впечатление, что они торопятся за небосклон, где догорал день. На заводской территории прогудел паровоз.

Поток машин остановился, и вскоре, пересекая улицу, прогрохотал поезд.

Неподалеку на бульваре девочки играли в классы. Совсем как в деревне, прошла ватага парней с кудрявым гармонистом. Прокатил никелированную колясочку с ребенком молодой мужчина. Он чуть было не наехал на нарисованные мелом классы, но девочки дружно запротестовали, и мужчина послушно объехал их. Напротив на лавочке сидела старушка колхозница со связанными полотенцем бидонами и набитой буханками хлеба сеткой. Она что-то жевала и время от времени поправляла платок.

Все это было знакомо и привычно, но закат бросал на людей и улицу свой отблеск, и он тревожил Юрия. Поглядывая на окна Шарупичей и их подъезд, он с нетерпением ждал — вот сейчас увидит Лёдю, и придумывал, повторял слова, с которыми обратится к ней. Она ведь сегодня работала в первой смене, давно дома и непременно должна выйти.

Ушла колхозница, взвалив на спину сетку с хлебом и бидоны, исчезли девочки, игравшие в классы, а Юрий все сидел, наблюдая за противоположной стороной улицы и боясь пропустить Лёдю.

Когда закат померк и зажглись фонари, возле измотанного ожиданием Юрия, как из-под земли, появился Севка, Нетвердо держась на ногах, присел на скамейку рядом и свистнул непослушными губами, которые не хотели складываться трубочкой. На свист подошел незнакомый расхристанный парень и сел с другой стороны.

— Алё, не бойся,— поддел Севка и криво ухмыльнулся.— В такое время еще не бьют. Да и пачкать руки я о тебя не буду… Ну донес. Ну выступил. Дали строгача с предупреждением. А дальше что? Я же чихаю на все это, сосунок.

Юрий хотел было встать, но они усадили его.

— Нет, ты выслушай, — грозно предупредил парень и, дернув за козырек, натянул Юрию фуражку на глаза.

— Слушай, Кашин, — поправив фуражку, устало произнес Юрий,— лучше не трогай меня. Это же конец твой будет!.. — И вдруг осекся. То, что он увидел, заставило его забыть и Севку и парня: в одном из освещенных окон Шарупичевой квартиры появились Тимох и Лёдя. Махая кулаком, Тимох тянулся к девушке и что-то убежденно доказывал ей.

«Вот и все,— с отчаянием подумал Юрий.— Хоть бы уехать куда, чтобы глаза не видели. Пускай на целину, на край света, к черту!.. Подам заявление…»

Подумалось, что люди вообще, на поверку, коварные и жестокие. Они выгадывают, чтобы хорошо было лишь им самим. А если и не стремятся к этому сознательно, все равно у них получается так. Чего понадобилось Тимоху от Леди? Разве он не знает, что его товарищ любит ее? А сама Лёдя? Как это подло… Отец и тот бросил его, Юрия, разбил семью и живет с другой, молодой, не слишком заботясь о сыне, хоть, как говорит мать, шагу не ступит без высокого слова… Такие все, все!..

Когда он через минуту опять поднялся, Севка с парнем не тронули его. Только засмеялись, затопали ногами, будто гнались за ним. Но Юрий не оглянулся, а возможно, и не слышал этого.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Наладчики давно сменили модели на машинах, бригада осмотрела рабочее место и приготовилась работать, а Комлика не было. Вчера на общем собрании литейный цех взял обязательство выполнить сменную норму за семь часов, и это особенно заставляло беспокоиться.

— Неужто опоздает? — не обращаясь ни к кому, спросил Прокоп Свирин и плюнул.— Вчерась, говорили, не заходя домой, покатил за досками в свою деревню. Ненасытный какой-то! Мало ему выходных дней…

Он сказал «опоздает», но Лёдя и Трохим Дубовик поняли: Прокоп опасается большего. Отмена указа об ответственности эа прогулы ослабила дисциплину, но директор издал приказ: рабочий, совершивший прогул, закрывает себе доступ на завод — и это выполнялось неукоснительно. У Комлика был счастливый талант формовщика, делавший работу спорной, веселой. Он сердцем чувствовал машину, и все на диво ладилось у него. Все в бригаде были его учениками. И хотя Комлик частенько нещадно ругался, любил выпить за чужие деньги, был бесцеремонным в этом отношении, его уважали. Высоко ценят в рабочем коллективе талант и многое прощают за него.

Прогудел гудок. Над подвалом погас красный огонек — Эпрон-конвейер был готов принимать отливки.

— Всё — опоздал! — пожалел Прокоп и сорвал с головы похожую на берет кепку без козырька.— Попробуй выполни тут норму за семь часов. Вот что ненавижу, так ненавижу!..

Но в это время в пролете показались Комлик и Михал. Они шли торопясь, о чем-то крупно разговаривая. Лёдя заметила, что Комлик выпил или, в лучшем случае, с похмелья. Полное лицо его было помятым, воспаленным. Кожа словно стала тоньше, и сквозь нее проступали нездоровые красные пятна.

— Принимайте бригадира,— насмешливо сказал Михал.

— Какое вам дело до этого, тятя? — отворачиваясь, точно ее обидели, спросила Лёдя.

— Ничего, работать он может. А заводу не с ним прощатьея,— урезонил ее Михал.— Поставьте, где полегче. А потом поговорим…

— Спасибо, Михале,— пробормотал Комлик, встряхнувшись.— И надо же было: поехал за лесом, а попал на свадьбу, пусто бы ей! А тут еще у попутной машины баллон спустил.

— Ладно, ладно, начинайте вот…

Комлик стал на место Лёди, Прокоп заменил бригадира. Надев фартук, рукавицы, Лёдя ступила на помост прежде недоступной и желанной машины низа. Неуверенно взяла пневматическим подъемником опоку, подтянула ее и поставила на стол. Потом включила машину и почувствовала, что ее дрожание передалось руке и током потекло к сердцу.

— Смелей! — крикнул Прокоп.

Не взглянув на него, Лёдя дернула за рычаг. Из люка, поблескивая, сыпанула черная, зернистая земля. Лёдя с нетерпением выждала, пока она с верхом наполнила опоку, и закрыла люк. Подражая Прокопу, только более суетливо, разровняла землю, положила сверху щиток и охватила опоку зажимами.

Вот и та операция, которую она еще не делала на своей машине,— переворот стола. Зная, что ничего не случится, и все-таки боясь, что земля высыплется, Лёдя перевернула стол, включила пресс и с облегчением оттолкнула ногой опоку с готовой нижней половиной формы. Железный ящик послушно покатился по роликам к Прокопу и сборщику, а Лёдя вдруг почувствовала, сколько сил ей это стоило. Захотелось хоть малость постоять. Но она только перевела дыхание и нагнулаеь за новой опокой.

Вторая форма далась легче.

Постепенно входя в ритм, Лёдя приободрилась. Появилась возможность работать и думать. Ритм как бы подчиняя себе девушку и нес, нес ее. Появилось чувство машины, так необходимое формовщику, а вместе с ним и уверенность. Руки стали делать, что требовалось, сами собой.

Разлад в работу вносил разве Комлик, часто выбивавшийся из ритма. Но радость, что ощущала Лёдя, порождала желание любить всех, и Лёдя старалась не обращать внимания на эту помеху.

Неожиданно подошел Кашин с мастером. Поднял руку, приказал, чтобы работу приостановили.

— Комлик! — как на перекличке, позвал он.

Растерянный бригадир виновато выступил из-за машины и, комкая грязные рукавицы, остановился за метр от начальника цеха. Он старался не дышать, и лицо у него стало наливаться краской.

— Ты пьян! — громко, чтобы слышали все, выкрикнул Кашин.

— Откуда вы взяли? Неправда. Спросите хоть у нее,— некстати сослался Комлик на Лёдю, стоящую ближе всех.

Смутившись, Лёдя огляделась, ища поддержки и совета. Увидела: Прокоп Свирин взволнованно подавал какие-то знаки ей и монтеру, а тот, отказываясь, беспомощно разводил руками.

Но выручил Лёдю сам Кашин. Рассекая ладонью воздух, он загнул ругательство.

— У враля всегда есть свидетели! Может, прикажешь позвать и отца ее? Что я, сам не вижу?! А если несчастье случится, кто будет отвечать? Они? Снюхались уже!

— Эх, мать честная, напрасно вы, Никита Никитич! Зачем, не разобравшись, обижаете? — не терял еще надежды задобрить его Комлик.

— Что, зараз подпольем начнешь прикрываться?.. Не пройдет, и поблажек не будет. Всё! Топай в отдел кадров.

— Неужто партия так учит относиться к людям?

— Я знаю, как она учит. Топай!..

Сызнова подошел Михал, отозвал Кашина в сторону и стал что-то объяснять. Но начальник цеха, не дослушав, отвернулся от него.

— Можете не надеяться! Всё! Тут заступники не помогут. Наоборот даже. Принимай, Свирин, бригаду!..

С малого конвейера перешла Кира Варакса, бросилась к подруге, обвила шею руками. Но, узнав, что случилось, растерялась и, притихшая, стала на указанное место.

С чувством, что у нее что-то отняли, Лёдя опять включила машину. Однако работа в бригаде пошла на перекос. Кира отставала. Прокоп покрикивал на нее. Машину приходилось останавливать, и давешнее приподнятое настроение у Лёди пропало, хотя и было отрадно, что она работает с подружкой.

Формовали ступицы автомобильных колес. Перед этим Лёдя нет-нет да и представляла себе новенькую семитонку с серебристой эмблемой — крутолобым зубром на капоте. Семитонка мчалась по холмистому Могилевскому шоссе, обсаженному молодыми березками. Из-под рубчатых шин вылетали камешки. Однако Лёдя видела блестящую, покрашенную черной краской ступицу — свою. И казалось, вся сила, прочность машины — в ней.

Лёдя пробовала вызвать в воображении всё это и сейчас, но никак не удавалось. Наоборот, шоссе напоминало встречи с Юрием, и мысли шли совсем в ином направлении. Ревнует он или ищет причину порвать? Во всяком случае, ломается, привередничает. А любовь без уважения — не любовь. Кому она нужна такая? И сердце у Леди немело от страха. Однажды мать рассказала ей, как в детстве во время жнива серпом порезала палец. Порезала и так испугалась, что не пошла кровь. Пожалуй, кровь не потекла бы теперь и у Лёди.

И все-таки, надумав это раньше, когда над подвалом загорелся красный огонек и формовочный участок прекратил работу, она втайне от Киры побежала в термообрубное отделение — посмотреть, как обрабатываются ее детали.

Возле эпрон-конвейера возвышалась груда отливок. Двое глухонемых, работавших в пропотевших майках и замасленных штанах, знаками что-то понуро объясняли Кашину, пальцами указывая на наждачные станки. Кашин же размахивал руками и, словно глухонемые могли услышать его, безбожно ругался.

Чтобы не попасться ему на глаза, Лёдя вернулась. Однако после смены все равно не сразу пошла в душевую. На доске, которую вывесили в цехе,— «Они выполнили задание за семь часов»,— она нашла свою фамилию и долго исподтишка жала руку Кире, не отстававшей от нее ни на шаг.

Потом возле проходной они стояли и читали афишу о футболе, «молнию» про дела в термообрубном отделении, где должны были сегодня работать в третью смену. Чтобы побыть здесь еще, дважды просмотрели написанный на обойной бумаге приказ, в котором директор благодарил и премировал дружинниц, победивших в соревнованиях санитарных команд завода,— и только после этого неохотно отправились домой.

Назавтра после работы комсомольцы литейного организовали субботник. Киру как комсорга назначили ответственной, но она почти не отходила от своей бригады. Да и остальные, собирая металлический лом и разбивая скверик напротив цеха, держались вместе. Скорее всего причин этому было две: разговор о Кашине и анкета.

Взяв носилки и посматривая по сторонам, Прокоп возмущенно сказал Лёде:

— А Кашин ведь мстит. Выгнал дядьку Ивана, а ударить надумал твоего отца. Да и выгонял-то с этой целью. Хитер, злыдень!

— Как это? — не поняла она.

— Поймал, дескать, с поличным: покровительствует пьяницам, защищает разгильдяев. Знает, когда и каким образом бить. Видишь, как теперь к пьяницам относятся!

— И что же, по-твоему, делать? — вмешалась Кира.— Смотреть, как личные счеты сводит? Комсомольцы ведь мы!..

— Тут сперва надо решить — за Комлика выступать или против Кашина.

— А по-моему, важно другое: не по-советски это! И всё! Вот против чего надо выступать. Жалко, отец захворал!..

Лёдя слушала похожий на перепалку разговор, и в ней росли благодарность к товарищам, желание чем-то отблагодарить их.

Подошел Михал, присел на куче собранного лома.

— Нате почитайте,— сказал он, раздавая зеленые листки.— В понедельник вернете с ответами.

Это была анкета-обращение. Начальник цеха, секретарь партийной организации и председатель профкома писали, что они считают возможным перевести литейный на сокращенную рабочую неделю, и просили ответить на некоторые вопросы.

— Сумеем ли выполнить прежнее сменное задание? — первым откликнулся Прокоп.— А как же! Это мы даже вчерась доказали при катавасии такой. Мы, дядька Михал, помним еще о Комсомольске-на-Амуре…

Кира, Лёдя и Трохим Дубовик следили за ним, будто на их бригадира могла надвинуться опасность и им следовало быть готовыми прийти на помощь.

— Так, придется помнить,— согласился Михал.— Но, кстати, уразумейте и что такое — семь рабочих часов! Чего они стоили народу и что дают?

Кира загоралась легко, все живо трогало ее, и ей стоило усилий дать сначала высказаться Прокопу. Но сейчас она сдержаться не могла:

— Приходите завтра, дядька Михал, сами увидите! Мы ведь комсомольцы! Жалко только, что кашинская подпись здесь...

— Ну, это ты напрасно,— потемнел Михал.— Тут подпись не Кашина, а начальника цеха… Послушайте-ка лучше еще новость. Специально для вас опубликовали. В газетах новые правила приема в институты напечатаны. Слышишь, Ледок?

Ресницы у Лёди дрогнули, она будто погасла. И когда копали канавки, сажали вдоль будущего скверика декоративный кустарник, держалась ближе к Кире.

Стороной, на западе, проходила грозовая хмара. Она росла, темнела, тянулась к солнцу. Грома не было Слышно, но тучу наискосок то и дело разрезали бледные, без сполохов при солнце, молнии. И все же, когда они вспыхивали, казалось, тучу встряхивает и от нее веет свежестью. Потом, когда она приблизилась и поднялась, когда клубящийся верх ее побелел, сделались видны дымчатые, прорисованные линиями, космы дождя. Верно, при туче был ветер, и они были выгнуты, как парус. И тогда стало ясно: туча пройдет стороной.

Однако все торопились. В бригаде работу поделили. Долговязый Трохим Дубовик подсыпал в канавку чернозём. Лёдя подносила кустики. Кира держала их за макушки, пока Прокоп засыпал канавку, а потом не ахти бережно утаптывал землю вокруг.

— Значит, медали уже потеряли силу? — блеснул он белыми, ровными зубами, вгоняя лопату в землю.— Тебе, Кира, не жалко?

Кире вправду сделалось жаль своей медали, и именно теперь, когда спросил Прокоп, но что-то большое входило с этой новостью в ее жизнь, и она почти весело ответила ему:

— Ничего! У меня другая есть в запасе. Вот, точь-в-точь,— и показала шершавые, выпачканные землей ладони.

— Но они не такие чистые, интеллигентные,— насмешливо сказал Трохим Дубовик.— Смотри, чтобы не плакала после.

— Ей-ей, не буду.

— Обещать — оно всегда легче. Хотя… потом все, наоборот, еще переменится…

Лёде почему-то тоже сделалось жаль медалей — прежде таких недосягаемых, всемогущих. С ними как-то очень тесно связывались надежды, мечты, весь школьный уклад. Мелькнула мысль, а не погорит ли от этого учеба, не потеряет ли вкус, но Лёдя не сказала ничего. В душе, невзирая ни на что, пробуждалось и крепло приятное чувство — гордость человека, который добывает свои права трудом.

Сквер хорошел. И хотя кусты, деревца были голые, а на газонах маргаритки и анютины глазки беспомощно полегли на землю, недавний пустырь, где была грязь и стояли лужи, радовал глаз. Обкладывая газоны дерном и посыпая дорожки песком, девчата-стерженщицы пели. Лёде захотелось подтянуть им. Стараясь не краснеть, она неуверенно подхватила песню и вскоре услышала, что ей помогают Кира, Прокоп, остальные.

Вышли они на заводскую площадь все вместе и зашагали по тротуару, как в строю,— девушки посредине, парни по бокам. Шли и пели, кивая в такт песне головами.

Когда проходили мимо заводского парка с его чугунной оградой, на которой красовались эмблемы автозавода, Кира толкнула подружку локтем и, скосив глаза, показала за ограду. Лёдя оглянулась и среди сосен, возле коляски с газированной водой, увидела Юрия. Он держал стакан в руках и оторопело смотрел им вслед, не замечая, что из стакана выливается вода. Лёдя перестала петь и, сделав вид, что вспомнила о чем-то, быстро простилась с ребятами. Спохватилась и Кира: дома лежал больной отец, и нужно было поторопиться.

Прослышав, что Варакса захворал, Михал не медля направился к нему — проведать старика, а заодно и посоветоваться с ним.

Жил Никодим Варакса с Кирой в маленьком собственном домике, который заметно дряхлел и врастал в землю. Крытая гонтом крыша просела седлом, едва держалась. Но ее не ремонтировали — не было расчета. Невдалеке уже рыли котлован под большой многоэтажный дом, и скособочившаяся одряхлевшая халупа шла на снос. Однако на дворе был строгий порядок. Вдоль забора густо рос вишенник. Рядом кустились старательно досмотренные крыжовник и красная смородина. На грядках лопушился почти фиолетовый табак. В тени, под старой грушей, стоял самодельный стол с лавочками вокруг. В палисаднике цвели цветы.

Положив подушки за спину, старик полулежал на постели. Был он раздраженный, нахохленный. Выцветшие глаза сердито таращились поверх очков. Возле кровати, на табуретке, держа в руках выгоревшую помятую шляпу, сидел механик Алексеев — худой, как чахоточный. Он что-то старался объяснить Никодиму Федоровичу, но, увидев Михала, запнулся и умолк.

— Чего же вы? Продолжайте, продолжайте,— съязвил старик.— Или совестно при людях? — И поздоровался с Михалом.— Вот квартиранта мне прислали, Миша! Хочет снять комнату. Плату предлагает королевскую. Садись, послушай, как торгуемся.

Поведя бровями, Алексеев встал и откашлялся.

После неудачи с царь-барабаном он опустился, вовсе держался особняком. На собраниях садился где-нибудь в углу, подпирал щеку ладонью, молчал. Правда, отношения с Кашиным у него были по-прежнему довольно близкими, но оба старались прятать их, будто стыдясь этой близости. Во всяком случае, так сдавалось Михалу, и он был уверен, что наедине Кашин и Алексеев друг с другом иные, чем на людях. При закрытых дверях, на партсобраниях Кашин, как бы высказывая свою беспристрастность, частенько критиковал механика, подтрунивал над ним. А тот в разговорах, наоборот, хвалил Кашина, но как-то слишком громко, чтобы скорее отделаться. Последние же дни он, как пришибленный, замолчал вообще, даже распоряжения отдавал или объяснял что-нибудь чаще жестами.

— Зря вы, товарищ Варакса, возводите напраслину,— сказал он хрипловато.— Никита Никитич заверил меня, что есть чуть ли не договоренность, я и пришел…

— Ты слышишь, Миша? Вот гешефт! Одни — коллективно себе дома строят, а другие — за двух-трехмесячную квартирную плату надумались вместе со мной новую квартиру отхватить. Ловко, а?

— Объясните как следует, дядька Никодим.

— А что тут объяснять? Он эти месяцы поживет у меня, пропишется, заплатит по-королевски, а когда дом станут сносить, переедет на новое местожительство, которое ему обязаны предоставить. Как это, по-твоему, называется?

Механик стушевался вовсе, надел свою помятую шляпу и, не попрощавшись, вышел из комнаты.

— И, смотри ты, не простой человек, а инженер,— с удивлением протянул старик.— Неужто ему трудно понять, что к чему?

Он поерзал спиной по подушке, съехал немного ниже и, утомленно запрокинув голову, смежил глаза.

Свет в комнате был рассеянный, мягкий. На подоконниках и у стен зеленели вазоны. Пахло вымытым полом, и стояла особая тишина — такая, как ночью, когда слышишь сверчка.

Михал с удовольствием вдохнул знакомый запах и только теперь в дверях, что вели на кухню, увидел Киру. В подоткнутой, как у заправской хозяйки, юбке, с засученными по локоть рукавами, она стояла с мокрой тряпкой в руке. Заметив, что на нее глядят, девушка тыльной стороной ладони поправила волосы, упавшие на лоб, и переступила порог.

— Это же Кашин прислал. Может, нарочно даже. Что вы от него хотите? И вы, папа, не принимайте близко к сердцу. Нельзя вам.

— Как это не принимать? — открыл глаза Никодим Федорович, и щеки у него задрожали.— Тут кричать надо, а не только что... Раз это государство, то, значит, хитри с ним как можешь? Лишь бы видимость законности сохранилась? А что тут, мол, такого — оно ведь всеодно не победнеет? Ты, я можем победнеть, а государство — нет! Так, что ли, по-вашему?

Торжественно провожая Вараксу на пенсию, рабочие цеха подарили ему электрический самовар с чайным сервизом. Старик тогда растрогался, не мог ничего сказать в ответ, и у него вот так же дрожали и дергались щеки. Михалу тогда было горько и за речи товарищей, которые говорили про Вараксу, как про покойника,— «работал», «помогал», «предлагал», и за самого старика, который так распустил себя. Михал вспомнил это и с упреком сказал:

— Сдаете, дядька Никодим, а рано. Говорите, точно жалуетесь…

Его укор понравился старику больше, чем сочувствие дочери.

— Хитер ты,— пробурчал он, успокаиваясь,— Но, старея, хорошеет только дуб, Миша. Природа сварганила человека, а о запасных частях для него не позаботилась.

— Вы еще послужите и без них.

— А что ты думаешь, назло послужу. Прежде таках строптивых на учебу отправляли, а теперь на пенсию…

Заговорили о заводе, о Комлике, о делах в литейном цехе.

— Так я встану,— затревожился Варакса.— А то там у вас бог знает что творится.

Зная отца, Кира подбежала к нему, стала уговаривать.

— Ладно,— послушался он.— Но завтра всеодно пойду.

На следующий день в обеденный перерыв Михала вызвали в партком. Догадываясь, о чем будет разговор, он вышел из цеха с намерением защищать свое, чего бы это ни стоило.

В бараке, где находился партийный комитет, размещались завком, комитет комсомола и редакция многотиражки «Автозаводец». Подгоняемый нетерпением, Михал сначала все же заглянул в завком, решив на всякий случай переговорить с председателем. Но тот уехал в Стайки осматривать пионерский лагерь, который готовили к окончанию учебного года, и Михал решительно направился к Димину.

Тот встретил его в приемной, пригласил в кабинет. Пропуская в дверь, коснулся спины ладонью. Это немного успокоило Михала.

На диване ждал старый Варакса. Повесив кепку на рогатую вешалку, что стояла в углу близ дверей, Михал поздоровался со стариком и сел обок.

Димин подошел к окну. Глянул на заводскую ограду, на корпуса за ней, на яркое, еще весеннее небо с кучевыми облачками и оперся руками на подоконник.

— Эх, в лес бы сейчас, на речку,— сказал он мечтательно и с сожалением добавил: — А формально, дорогой мой Михале, правда на стороне Кашина.

Это снова понравилось Шарупичу: Димин становился совсем прежним Диминым, с которым плечо к плечу воевал, вместе строил завод и не так давно в выходные дни ездил на охоту. В окрестностях Минска Димин завел знакомых старожилов — этаких сельских всезнаек, поддерживал с ними связь, и охотиться с ним была любота. Однако угадывалось в Димине и нечто новое. Михал не мог сказать, что именно, но чувствовал — есть. Он стал спокойнее, больше думал, прежде чем что-либо сказать. Говорят, не меето красит человека. Возможно, это и так. Но партийная работа — Михал проверял это на многих людях — обычно делает человека более глубоким, гибким; в нем проявляется такое, что не проявилось бы, может быть, никогда.

— Формально, говоришь? — недовольно почесал затылок, а затем брови Варакса.— А что это значит — формально?

Михал удивленно покосился на старика, но тот словно не заметил его взгляда.

— Я все взвесил, товарищи… И хочется это кому или нет, а Кашин тут прав,— поважнел он, глядя куда-то перед собой.— Потакать пьяницам — значит потакать нерадивым. Почитайте, что в газетах пишут. А ты, Михал, добреньким адвокатом выступаешь. Так всех можно перебаловать. Зачем. советские законы смягчать?

— Наоборот, я хочу, чтобы их придерживались и выполняли честно.

— Пьянство— это позор, и с ним бороться будем,— спокойно произнес Димин.— А сказал я «формально» потому, что Кашин намеревается сделать Комлика более виноватым, чем на самом деле. Он ведь его под директорский приказ о прогульщиках подводит.

— Для пользы дела нужно на примерах учить. На одном — всех. У нас так было.

— И будем учить. Но без натяжек. Зачем эти примеры специально выискивать и подгонять под что-то? Так людей затукаешь, а не воспитаешь. А докладную почитайте. Она же не на Комлика, а на Шарупича написана. Ко мне комсомолия приходила. Правильно разгадали…

— Я цену Кашину знаю,— упрямо не согласился Варакса,— Знаю и то, что, брось его в прорубь, он и оттуда с рыбой в зубах вынырнет. Но план его цех выполняет, и что ни месяц — то дучше. А поставьте Комлика и Кашина на весы, кто перетянет? Значит, кто лучший приятель плану? Спросите в партячейке, там, небось, скажут. Нас, к примеру, учили видеть в человеке главное. Может, теперь уже не так? А?

— Правде нет дела до фамилий,— покривился Михал, серчая на упорство старика и его намеки.— Правда есть правда.

Димин тоже понял Вараксу и сдержанно ответил:

— Жизнь, Федорович, течет и меняется. Мы вот к слову, недавно о наглядной агитации беседовали. Мозговали и так и этак, и пришли к выводу, что плакаты, которые призывали бы к одному: выполним план! — уже ничего не дают. Выросли мы, оказывается. Пора на культуру и экономику производства ставку делать. Кроме того, наш завод не только автомобили выпускает. В нем люди формируются. Коммунизму, видишь, нужны не одни грузовики да самосвалы. А силой… силой от человека можно только отнять что-нибудь…

Старик подозрительно взглянул на Димина, на Михала, потом, упорствуя, перевел взгляд на вешалку со своей фуражкой.

— Погоди, Федорович,— остановил его Димин, не желая, чтобы Варакса, который много делал полезного для завода, уходил в сердцах.— Будь покоен, никто и не думает оставлять такое без последствий. И, если хочешь, Шарупичу тоже укажем, что он — не просто он, а профсоюзный руководитель…

Обедать Михал не пошел, а вернулся в цех. Заглянул в пустую конторку начальника плавильного участка и устало сел за маленький, залитый чернилами стол с прибитой чернильницей-невыливайкой. Нужно было все же побыть одному, подумать, ибо место может красить и не красить человека, но оно всегда накладывает на него свои обязанности.

Кашин чувствовал: земля под ногами становится не такой надежной. Все шло, как и прежде, неплохо, и все-хаки что-то было не так. «Авторитет!..— думал он после заседания парткома.— Подрывают авторитет, потому все и разлазится, как гнилая мешковина. Не понимают, что рубят сук, на котором сидят. Единоначалие недаром придумано. В нем — опыт, мудрость. А как же иначе?»

Правда, директор по-давешнему поддерживал его, многое спускал, при случае хвалил. На последнем совещании, когда разговор коснулся грубости некоторых работников, тактично, но иронически, как любил и умел только он, разъяснил, что нельзя, мол, путать понятия — требовательность и грубость, и привел в пример литейный. Но главный инженер опекал Кашина, точно ретивого неумеку, который может наломать дров, и люди замечали это. Димин же как с писаной торбой носился с формулой: обсуждать — вместе, отвечать — одному, и недавно пять раз за день (Кашин подсчитал доподлинно) вспомнил это. А главное — Шарупич, рабочие! Даже косоглазая Варакса подбивает женщин, которым скоро идти в декретный отпуск, чтобы требовали положенного им.

— Что они, на меня работают? — возмущался Кашин дома.— Вон в цехе шасси мастер, прежде чем отпустить одну такую с работы в консультацию, пол-литра взял. А мне золота не нужно. Для меня фонд зарплаты — золото. Мне перерасходы по цеху — нож у горла, потому что я хозяин, потому что государство — это святое дело. А с термообрубным что вышло? Как в том колхозе. Корова мало молока давала. Что делать? Всполошились, конечно, стали причину искать. И, конечно, обвинили корову — дрянь, да и только. А о кормах, как бывает, никто не вспомнил. Это объективная причина, дескать. А субъективная? Известно — корова, кто же еще может быть. И решили: прикрепить к корове двух доярок.

Дело Комлика, в сущности, обернулось против самого Кашина. Этого он не понимал и не мог согласиться, хоть затеял его не без умысла. Но в принципе? В принципе же он был абсолютно прав! Кого они защищают — разгильдяев и их покровителей? Ну ладно, насчет Шарупича он, скажем, переборщил маленько, чтобы не больно лез в чужие дела. Но все же нужно быть принципиальным: разве можно поддерживать нарушителей и дезорганизаторов? Шарупич договорился до того, что увольнять рабочих без согласия их товарищей вообще нельзя. Хорошенькое дело, ничего не скажешь! А с государством как? Отсюда недалеко и до требования, чтобы администрацию тоже выбирали на общем собрании. А дай Комлику волю, он выберет. Изрядная будет администрация!

В пылу борьбы за свое у Кашина не возникало вопроса — а достоен ли он сам решать судьбу других? Не возникало потому, что как-то привык рассматривать всё безотносительно к себе. Он занимал определенную должность она накладывала на него свои обязанности, и Кашин неуклонно выполнял их, руководствуясь, как казалось ему, интересами завода. И если считал нужным кому наступить на мозоль, то делал это, блюдя высшие интересы, охраняя их. Наступал и будет наступать, ибо он и завод — одно. Потому что он не прекраснодушничает, а реально ставит вопросы.

Что такое Комлик, Алексеев, Димина, Шарупич, думал он, ослепляя себя собственными доводами. Безответственные люди! Чтобы был прок, их вовремя нужно приструнить, указать им на подобающее место. Пускай Комлик — мастер своего дела, но незаменимых нет! И если взять его в переплет, с треском выгнать из цеха, остальные будут шелковые — вон с кем не посчитались, с Комликом! Пускай Алексеев не без способностей. Но он, во-первых, оставался во время войны на оккупированной территории, как мышь под метлой, отсиживался, подрабатывал на харчишки у немцев, а потом ишачил где-то в Германии. Во-вторых, это — размазня, и для дела лучше, если Алексеев будет при нем, при Кашине. Пускай служит и не надеется на большее, пускай и так скажет «спасибо». Есть люди нули, и величинами они становятся, лишь когда при единицах стоят. А что получится, коль не осаживать такого, как Шарупич? В цехе должен быть один начальник — начальник цеха. Тут только попустись, поддайся! Видели и таких стажеров, как его дочка. Завод для них — трамплин. Отработают положенное, сделают сальто-мортале, и только видели их. А ему, Кашину, работать здесь до конца дней. Работать и каждый месяц выполнять программу, головой отвечать за нее. Димина, если в ударе и не философствует,— может, смекалистая, но цех — не одни печи отжига, формовочные машины да вагранки. Что-нибудь удосконалить, рассчитать, подсказать — еще не все. Ты попробуй людей расставить, организовать их, заставь делать, что нужно, нравится им это или не нравится… Но ничего, гасил тревогу Кашин, выдержка только необходима, и чтобы знали там вверху.

Есть люди, которые становятся добрее после того, как их побьют. Ответственность, о которой напомнили им, заставляет их чаще оглядываться. Кашин как раз был таким. Возвращаясь из парткома в цех, он вдруг подумал: а что если и впрямь потеряет свою должность? Другие идут в отделы, управления, в филиал научно-исследовательского института. А он со своим вечерним техникумом? Кем он сможет там работать? Возглавлять отдел, службу уже не дадут. А там — нужны знания, не умение руководить и организовывать, а конкретные, технические знания, которые делают работника специалистом. Значит, остается — мастером, в лучшем случае — начальником участка.

— И-ых! — сквозь зубы выдохнул он и увидел на аллейке Вараксу. Вспомнил о его поддержке, подобрел.

Старик шел навстречу и задумчиво, как незрячий, водил перед собой палкой, будто ощупывал дорогу.

— Как здоровье? Совсем поправились? — приветливо спросил Кашин и пожал его сухонькую руку,

— Поправился. Намедни с богом договор заключил — девяносто лет отпускает,— невесело ответил старик.

— И проживете?

— Кто знает.

— А договор тогда зачем, Никодим Федорович?

— В нем, видишь ли, примечание есть,— более дружелюбно сказал Варакса.— Пунктик один: при желании сторон договор можно расторгнуть. Так что я могу не выдержать или бог захочет поизмываться.

— Скажите! Вы бы заходили чаще. Ох, как нам зараз старые кадры потребны!..

Незначительный этот разговор почему-то окончательно вернул надежду, что всё перемелется и мука будет. Недаром Варакса и тот оказался забывчивым и чуть ли не благосклонным.

Нет, за пыл и добросовестность в работе не снимают. У него есть железный, незыблемый козырь — прошлое и настоящее. Есть опыт, практика, а их не заменят никакие знания. Поговорят-поговорят о высоких материях и стихнут. Завод есть завод. И цена его будет измеряться выпущенными автомашинами, а ничем другим. Высокие материи в сводку не вставишь. Потому и с Комликом поступили почти что так, как настаивал он.

В кабинете его ждала Дора Димина. Она разговаривала по телефону, но, увидев на пороге Кашина, кому-то улыбнулась в трубку и попрощалась.

«Проинформирована уже»,— неприязненно подумал он и кивнул головой, хотя уже виделся с заместительницей.

Та положила трубку и подняла на него всегда немного грустные, с поволокой глаза. Чтобы не дать прочесть мысли, Кашин отвернулся и устало сел не за стол, как обычно, а на диван.

— У меня есть предложение,— начала Димина, еще не согнав с лица улыбку, что была предназначена тому, с кем разговаривала по телефону.— Кажется, мы, несмотря ни на что, можем сократить обслуживающий внутрицеховой персонал.— И стала сыпать цифрами.

— Я думал об этом,— выслушав ее, вывернулся Кашин, хоть очень хотелось послать ее подальше.— И кое-что наметил… Завтра, если найдется время, познакомлю.

Ковш наклонился, и в завалочное окно полился чугун. Он тек спокойно, плавно, но в огненной его струе ощущалась скрытая упругость — так льется только жидкий металл. Электропечь пыхнула, стрельнула длинными крупными искрами. Под крышу вскинулись клубы багрового дыма.

Наметанным глазом Михал окинул колонку цифр на доске с данными химического анализами, почти автоматически определил — не хватает кремния. Снова, как-то интуитивно, безошибочно, выработанным с годами чутьем, установил количество металла в печи и быстро, но неторопливо сделал кремниевую присадку.

В печи бушевал огонь. Нет, не огонь, не металл, а вихрящееся огненное марево. Наблюдая за ним, Михал как бы погружался в себя. Наплывали мысли, подчас уводили за собой далеко, но глаза, однако, замечали всё. И это одновременно. Михал жил и тем, о чем думал, и тем, что видел, слышал. Но сейчас этой обычной гармонии не было. Да и мысли как-то перескакивали с одного на другое.

На память пришел недавний разговор с женой, ее страхи.

— Старею, Миша,— призналась она.— Прошлое вспоминается часто. И хорошее, и плохое. И жалко его делается. Даже невзгод, горя пережитого жалко: были — и не будет, ничего не будет… Хоть бы внуков понянчить. Я, сдается, любила бы их больше, чем вас.

«А что взаправду она видела на своем веку? Работала, вздыхала да беспокоилась,-— думал с грустью Михал.— Хоть бы теперь чем-то порадовать ее… Недавно к зайцу и то привязалась. Он ей — одни хлопоты, а она ему — душу. Поднимет ночью возню в клетке — разбудит всех.

Пустит размяться - намочит на пол. А всеодно жалеет отдать или выпустить».

Вставал перед глазами и Комлик — озлобленный, потный, каким приходил вчера вечером.

— Беда,— каялся он, когда они остались наедине.— Раньше, бывало, выпью, посплю несколько часов — и всё. Ни голова, ничего не болит. Только, правда, уже заснуть не могу, хоть ты глаза зашивай. А тут, как на грех, повело — проспал. Неужто выгонят, друже? Хоть ты заступись. Тебя послушают, ей-богу!

Он сопел мясистым носом и криво ухмылялся, веря и не веря, что просьба может помочь. Комлика было жаль, но возмущало, что его беспокоит одно — наказание, нависшее над ним, а не сама провинность, что нет у него стремления разобраться в своих поступках. А тот, зная Михаловы слабости, все просил:

— Мы ведь с тобой в войну вон что пережили. Сколько нас, подпольщиков, на заводе? Раз, два и обчелся…

Вспомнилось заседание бюро, сникший Кашин, который все же огрызался и пробовал наступать, озабоченный Димин, требовавший товарищеского суда над Комликом. Кашин тоже ссылался на подполье, бил себя в грудь, клялся, что по-прежнему ценит Шарупича.

— Но какое решение принял бы сам Шарупич, если б, скажем, Комлик пьяный пришел на явку? Ну?! Пусть скажет! — настаивал он и пальцем тыкал в сторону Михала.— А ведь сейчас та же борьба, тот же фронт, только мирный. Потому нарушителей дисциплины с их защитниками приходится карать без всякого.

Он прикидывался, что не понимает, в чем обвиняют его, и считал за лучшее обвинять других. Комлик боялся наказания, Кашин же отстаивал свое право наказывать других и боялся, что потеряет его. И выходило: они стоят друг друга, оба неискренние, мелочные, заботящиеся лишь о себе.

«Как они не поймут, что жить по-старому нельзя,— думал Михал.— Не то время, не то вокруг… И Петро, кажись, нашел выход…»

Что-то обрывало мысли — то ли новые ноты в гудении и потрескивании печи, то ли перемена в переливах огненного марева. Михал как бы приходил в себя, и электропечь поглощала уже все его внимание. Он отдавал распоряжения подручному, шел на пульт, брал пробу. Легче делалось на душе, яснели глаза, и все, что мучило, сдавалось не таким сложным.

А печь гудела, потрескивала, сыпала искрами. В ней бушевала огненно-оранжевая завируха, и хорошо становилось от того, что знаешь ее нрав, ее секреты и она послушна тебе.

Гудок вернул Михала к прежним думам и прежде всего к думам о Комлике. Как тот будет держать себя? Осознал ли наконец что-нибудь?

Свой красный уголок был занят, и собрание назначили в уголке цеха шасси. Михал сдал печь сменщику, сходил в душевую и направился туда. Нарочно прошел через новый скверик. Недавно высаженные кусты несмело зеленели, маргаритки и анютины глазки на газонах подняли головки, покачивались под ветром. Чувствовалось, что и деревца прижились: почки на них налились соком, наклюнулись и вот-вот были готовы лопнуть.

В красном уголке было всего несколько человек: видно, немногие хотели быть первыми. Трое рабочих сидели на скамейках, возле задней стены небольшая группа окружила бильярд, на котором играли Прокоп с Трохимом Дубовиком. Здесь же, обнявшись, стояли Лёдя и Кира Варакса. Удары бильярдных шаров гулко раздавались в пустом помещении.

Вчера, после обсуждения и проверки, завком внес Трохима Дубовика в список участников народной стройки. Через день-два он начинал работать на строительстве дома, в котором должен был получить квартиру — однокомнатную, но с кухней и ванной. Что работать придется сейчас много — и на заводе и на стройке, Трохима не смущало. Он, как рабочий человек, не больно считался с этим: труд — не заработанные деньги, а силы не одалживать. Окрыленный надеждой, он выглядел именинником, и шары у него ложились в лузы на диво точно,

— Ты же мастер спорта,— хвалила его Лёдя и тайком поглядывала на Комлика.— А ну еще! Выпрямься только…

Комлик сидел в переднем ряду один, грыз ногти и мрачно, исподлобья поглядывал на маленькую сцену, где стоял накрытый красной материей стол с графином воды и стаканом. Михал подошел к нему, но не сел, а остался стоять. Тот заметил это и с видом человека, который принимает и понимает все, болезненно сморщился:

— Значит, судить будете? Кашину простили, а меня на цугундер.

— Нехай твои товарищи скажут слово.

— А ты уже не товарищ?

— И я скажу, хоть на тебя слова не так уж и действуют. Видно, меры покрепче нужны.

— Например?

— Летнего отпуска лишить или разряд снизить.

— Права не имеете! Хотя какие у меня права — беспартийный…

Стали собираться рабочие. Вскоре удары бильярдных шаров потонули в людском говоре.

О чем думал Комлик? Он знал, что некоторые из присутствующих с глазу на глаз, возможно, и посочувствовали бы ему, но на собрании будут молчать и соглашаться с остальными. В свои права здесь вступает какая-то общая воля, которая сильнее каждого в отдельности. И после уж не подцепишь никого, не упрекнешь: скривил, мол, душой — потому что сам знаешь, что такое чувство ответственности, которое приходит в подобных обстоятельствах. Комлик думал об этом и внутренне изнемогал. От обиды, от бессилия что-либо изменить в будущем решении товарищей.

«Вишь, на что замахнулись, разумные,— на работу, разряд, отпуск!..»

Будто сквозь сон, он слышал, как Михал открыл собрание, а потом просто, ничего не преувеличивая, совсем не так, как представлялось, стал говорить о времени, о том, что вина Комлика не в одном пьянстве. Он не только губит свое здоровье, подрывает трудовую дисциплину, а и позорит звание рабочего, мешает людям быть лучшими, тянет назад. И все-таки, как ни тяжко было это слушать, слова Михала Комлик сносил, хоть они били в сердце. Но когда стала выступать Кира Варакса, все опять взбунтовалось в нем.

Кира не пошла на сцену, а, требовательно вскинув руку, заговорила с места. Гневно поблескивая раскосыми глазами, девушка для чего-то развязала платок, сорвала его и побледнела от негодования.

— Это позор! — выкрикнула она.— Я бы, вообще, наказывала всех пьяниц! Как они смеют? Слюнявые, гадкие! Они же одним своим видом оскорбляют людей. Тьфу! А когда распустят язык… Им кажется, что остроумно выходит, а плетут неизвестно что, сквернословят… Противно это!..

— Ты у него, Кира, спроси,— послышался голос Доры Диминой,— что он, так и в коммунизм придет с опухшим от пьянства лицом?

Комлик поискал ее глазами: «Вечно встрянет и пырнет в самое больное место!.. Ну, погоди!» И, поклявшись во что бы то ни стало припомнить обиду и поквитаться, всем корпусом повернулся к Кире.

— Ты меня видела таким, как рисуешь, или из пальца высосала?

— Вас я не видела, дядька Иван,— не взглянула на него Кира.— А разве это обязательно? Но вы же пьете!..

— Он пьет, да закусывает! — подал голос Трохим Дубовик с задних рядов.

По уголку прокатился смех.

Михал постучал стаканом о графин, но, увидев, как болезненно воспринимает подобную критику Комлик, засмеялся сам.

— Шо-шо? — прикинулся он, что не дослышал, и под общий хохот дал слово Прокопу: — Говори, Свирин!

— Мне жалко вас, дядька Иван,— перевел тот дух.— Правильно ведь говорят: в маленькой чарке больше, чем в море, людей гибнет. И несправедливо это! От завода на вас слава падает, а от вас на завод — тень одна. Вообще, неладно в нашем цехе получается. В карты перестали резаться, так в домино начали. Обедать не идут — бьют косточки. Проиграл — после работы пиво, сто граммов ставь. А там важно зацепиться. Кончать с этим пора! Рабочие мы!..

С собрания Михал пошел вместе с Комликом, уверенный, что тот что-нибудь да скажет. Но Комлик тяжело и упрямо молчал, видимо ожесточенный происшедшим.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Экзамены, зачеты Юрий сдал довольно успешно, и его официально, приказом, зачислили на второй курс. Волнуясь, как новичок, он получил в деканате студенческий билет и, отправляясь трамваем в автогородок, а оттуда с отчимом на дачу, то и дело ощупывал карман. Неполноправие, кроме всего, отнимало радость, потому сейчас она была неудержимой и просто распирала его. Сидя рядом, Юрий украдкой посматривал на отчима и, возможно, впервые чувствовал к нему благодарность и уважение.

Сосновский был молчалив, задумчив. Как только миновали железнодорожный переезд, вынул из портфеля техническую брошюру — а их он читал где только мог — и углубился в нее. Потом стал сердито подчеркивать красным карандашом отдельные места, делая замечания на полях. Напротив одного абзаца Юрий заметил размашисто выведенную фамилию Кашина и два восклицательных знака после нее. Захотелось как-то высказать переполнявшее его чувство.

— Севку, пожалуй, исключат,— сообщил он, глядя на шоссе, на тонкие, редкие березки по сторонам.

— Это почему же? — оторвался от брошюры Сосновский, удивленный не столько новостью, сколько пасынком,— тот ничего не рассказывал ему и никогда не начинал разговор первый.

— Он не пошел на последние экзамены.

— Что ты говоришь?!

— Демонстративно не пошел… А на самом деле просто не подготовился.

— Это аккурат по-кашински. Вообще, неплохо, если бы отбор шел не только при поступлении. Насильно из человека не сделаешь инженера или врача.

— Он потом хотел годовой отпуск взять, даже медицинские справки приносил. И заявление подавал, чтобы на целину поехать. Но в комитете комсомола нипочем слушать не хотят. Ребром вопрос ставят…

Не совсем понимая, чем вызвана словоохотливость пасынка, Сосновский как бы невзначай спросил:

— А твои как дела?

— Что мои? Я еду,— блеснул глазами Юрий.

Этого Сосновский не ожидал. Он представил, как встретит новость Вера, и расслабленно, виновато усмехнулся.

— Только давай договоримся,— предложил он.— Говорить с матерью сначала буду я. Понятно?..

Вера после разговора с мужем вышла к Юрию расстроенная вконец. Правда, чтобы выглядеть более решительной, она старательно вытерла слезы. Но на припудренном лице, там, где она прикасалась к нему, остались красноватые полосы. И, несмотря на пышный, с пелеринкой, халат, в котором мать так нравилась Юрию, она казалась бескрылой, поникшей. Однако Вера еще держалась и верила, что можно настоять на своем. Сделав сыну знак чтобы сел на оттоманку, она опустилась рядом.

— И все-таки тебе ехать не следует.

— Я поеду, мам,— тихо, но упрямо возразил Юрий и встал.

Она будто не услышала его.

— Макс говорит, что там ты станешь самостоятельным, узнаешь цену хлеба. Больше отдашь — больше получишь. Глупости! Успеешь, испытаешь еще всякого. Жизнь, Юрок, жестокая штука. Повеселись хоть, пока живешь с нами. Чтобы потом нашлось что вспомнить. Да и в мире неспокойно. А что, если война? Ты же дитя горькое…

— У меня, мам, паспорт и студенческий билет.

— Все равно горькое! — Вера хотела притянуть сына к себе, но тот уклонился.

— Я не младенец,— искоса глядя на мать, сказал он, убежденный, что давно думал так.— Мне совестно перед товарищами. Чем я хуже их? А ты… ты всегда отстаешь во всем. Помнишь, как сказала Евгену Шарупичу, что он вырос. Вы-ы-рос! И это взрослому человеку, который кончает институт и у которого семья могла уже быть…

Напоминание о Шарупичах полоснуло Веру по сердцу. Спохватившись, она встала тоже.

Теперь они думали об одном, но по-разному: мать — ревниво, тревожась, сын — тоскливо, с болью.

Готовя Юрию выпестованную в мечтах, не совсем ясную самой, но безусловно блестящую будущность, Вера решительно оберегала сына от всего, что могло, по ее мнению, стать для него роковым. Возненавидела она и Лёдю, девушка оскорбляла ее гордость, шокировала. Она приносила неприятности Юрию, мешала учиться, пользоваться радостями, какие уготовила ему Вера. Страшило и то, что в отношениях Юрия и Лёди завязывается нечто серьезное.

«Ну что ж,— стала успокаивать она себя,— может, его затея и к лучшему. Пускай едет. За полтора месяца немало воды сплывет, да там и забудет скорей эту… Он не девчонка, чего бояться. Пусть…»

«Ничего, — со щемящим чувством между тем думал о Лёде Юрий. — Скажут послезавтра — спохватится, да будет поздно. А как хорошо могло быть!..» Но в то же время закрадывалась и надежда — в разлуке Лёдя скорее раскается, начнет сожалеть о своем легкомысле. Его поездка на целину раскроет ей глаза на многое.

— Значит, договорились, мам? — спросил он с угрозой.

Уголки губ у Веры скорбно опустились. Она сделала неуверенное движение кистью руки и шевельнула плечами.

— Пусть будет по твоему. Езжай. — И крикнула в кабинент Сосновскому: — Нужно в город, Макс! Окажи Феде.

— Купишь рюкзак, тапочки, футболку и комбинезон, — сказал Юрий. — Я больше ничего не возьму. Разве штаны.

— Ах боже мой! — почти ужаснулась Вера и, сорвав пелеринку, бросилась переодеваться. — Чего ты молчишь, Макс? — нетерпеливо спросила из-за стенки.—- Скажи ему что-нибудь!..

Юрий проводил мать до машины, подождал, пока она скрылась за поворотом дороги, и с облегчением побрел по тропинке к озеру.

И полдень прошел сильный ливень. Он обрушился на лес вдруг, с ветром. Такие дожди долго не идут, но оставляют на дорогах, на травянистых полянках большие зеркальные лужи.

Едва дождь кончился и засияло солнце, стало очень тепло. В парной духоте терпко запахло грибами, прелью, меж деревьями повисла то ли дымка, то ли редкий сизый туман. Косые солнечные лучи пронизывали его полосами, под кустами же и в зарослях таилась синеватая засень. Казалось, солнца, света чрезвычайно много. И это наверное, потому, что они воспринимались не столько глазами, сколько душой, взбиравшей их в себя с теплынью, с пахучим воздухом, с лесной испариной.

Юрий знал природу плохо и, естественно, ни слишком любил ее. Но косые солнечные полосы, которые раньше видел лишь на картинах, привлекли его внимание. Он остановился и долго, не отрываясь, смотрел на них, чувствуя, как растет умиление этим зеленым,, пронизанным лучами солнца миром. Скоро придет пора прощаться с ним и ехать в неизвестное. Действительно ли это необходимо? Что его гонит? Некоторые ребята решили подработать. Тимох не может без перемен, приключений. Он и на войну пойдет, как на праздник. Васину приказывает чувство долга. А что заставляет его, Юрия? Отношения с Лёдей? Испытанное в комитете чувство своей зависимости от других?

Он вышел на берег моря. Оно было спокойное, как обычно перед вечером, и вроде прислушивалось к чему-то.

И вновь Юрий неожиданно открыл в его голубом просторе неизъяснимую прелесть, и вновь нежность наплыла на сердце.

«Нет, ехать все-таки надо,— с досадой подумал он.— Напросился, растрезвонил, взял обязательство, и отступать поздно. Не идти же объясняться с секретарем комитета!.. Да и не так страшен черт, как его малюют. Что я — вправду хуже других? Пусть знают…»

Сзади послышались голоса, смех сестер. Юрий хотел спрятаться за куст, но не успел. Леночка и Соня, в белых панамках, в одинаковых легких платьицах, с похожими на бабочек бантами на плечах, показались на берегу. Увидев брата, бросились к нему.

— Ах, Юрочка, ты едешь? Ай-яй-яй! — заахали они, восхищенно, с уважением заглядывая брату в лицо.— И тебе не страшно? Нисколечко? Ай, Юрочка!

Это напомнило Юрию подслушанный в прошлом году, накануне первого дня учебы, разговор между сестрами. «Ты боишься в школу идти?» — спрашивала Леночка, вытаращив круглые испуганные глаза. «Ага»,— таинственно призналась Соня, бледнея. «А почему боишься?» — «Я двойки буду получать».— «Вот беда! Я тоже ничегошеньки не знаю».— «Страшно, Леночка! Ай-яй-яй, как страшно!..»

Юрию сделалось весело. Отстраняя сестер, что висели на его руках, он, по возможности беззаботнее, сказал:

— А что тут особенного? Все едут. Отстаньте!

На рассвете небо было чистое-чистое. Но перед самым восходом подул ветерок, и из-за небосклона выплыли облака — лиловые, тихие, длинные. Сперва они поднимались грядой, а за ними яснело розовое небо и вставало косматое рыжее солнце. Потом их стало больше, они стали кудрявиться, пухнуть и вскоре выросли в кучевые. Однако утро осталось солнечным, возможно более солнечным, чем если бы облаков не было вовсе.

Наверно, Сосновский понемногу старел. Это особенно замечалось в его заботах о здоровье — своем и других. То он с горячностью несколько дней подряд занимался зарядкой и упорно заставлял всех делать то же, то по утрам, недовольно и сердито фыркая, обливался холодной водой, то вечерами ходил на прогулку, тянул с собой жену и дочерей. Последним средством в борьбе за долголетие у него были открытые на ночь форточки. Они пугали Веру, тревожили во сне, и, когда под утро холодало, она почти каждый раз просыпалась. Правда, потом, закутавшись в одеяло по уши, опять засыпала крепко — так, что ее уже к завтраку приходилось будить.

На этот раз она проснулась при первом порыве ветерка, который надул, как парус, тюлевые гардины и захлопал ими. Вера хотела было по привычке натянуть на голову одеяло, но вспомнила о сыне и, потрясенная тревогой, села на кровати. С недоумением поглядела на мужа, который сном праведника спал рядом, и принялась будить его.

— Что ты ни свет ни заря всполошилась? — запротестовал он.— Спи еще…

Но она встала, наспех оделась и, гонимая тревогой, пошла по комнатам. Страхи последних дней навалились на нее, и Вера не могла найти себе места, не могла взяться за какое-нибудь дело. Юрий один, без нее, поедет на край света, где простирается страшная в своей неоглядности целина… Суховеи, опаленные солнцем коричневые просторы и пыль. А ночью -—ни огонька, ни привета, в палатке. И это с его здоровьем, с его неприспособленностью? А если вправду война? Что тогда? Один на краю света! Боже мой, боже!..

Провожать его они поехали всей семьей. Но подъехать на машине к институту Юрий категорически отказался. Довелось прощаться на Долгобродской улице. Смущаясь, он поцеловался с отчимом, позволил расцеловать себя готовым заплакать сестрам и, взяв сверток с постелью, рюкзак с бельем и продуктами, с матерью пересел на трамвай.

Расчувствовавшись от того, что муж и Юрий так по-родственному простились, Вера отобрала у сына сверток и, держа его, как ребенка, всю дорогу не сводила с Юрия благодарных, испуганных глаз.

— Смотри, береги себя! — боясь рассердить его, повторяла она, довольная сыном, непривычно серьезным в выдержанным.— Пиши нам…

Она не отдала ему сверток и тогда, когда студенты после короткого митинга на институтском дворе, построившись в колонну, с цветами, транспарантами, знаменами двинулись по проспекту. Грянул оркестр. Бравурный марш вовсе размягчил Веру, и, чтобы не заплакать, она быстро достала платок и начала сморкаться. По тротуару с ней шли провожавшие — их было много, не меньше, чем студентов, но Вера не замечала никого и шла, неловко прижимая сверток к груди.

Идти нужно было через весь город, до товарной станции. Аккуратно подстриженный, в синем рабочем комбинезоне, Юрий чувствовал себя гордо от всеобщего внимания. Хорошо было шагать за знаменем под звуки оркестра. Беспокоила только мать — в нарядном сером платье, в шляпке с цветами и даже в серых нейлоновых перчатках, она неумело несла сверток, спотыкалась и не отнимала платка от носа. Юрий видел, как с озорным любопытством посматривали на нее товарищи, как лукаво усмехались встречные.

Мысли от матери переходили к Лёде. «Не пришла,— с горечью думал он, тщетно ища ее среди провожающих.— Ну, пусть не помириться, просто так… Если б ехала она, я был бы тут обязательно. Посмотрел бы хоть с тротуара, тайком…» И он ворочал по сторонам головой, не теряя еще надежды.

Иногда взгляд его встречался со взглядом Тимоха, и тогда становилось еще горше: «Ищет и он! Не ее ли?»

Тимох был возбужден, но не прятал этого, как Юрии. Когда умолк оркестр и раздалась песня про новоселов-целинников, он охотно подхватил ее, хотя и знал, что фальшивит и мешает другим.

Когда пересекали Долгобродскую улицу, вспомнил подвал, где в войну жил с сестренкой,— остатки разбитого дома, от которого уцелел только цокольный этаж. Его тогда накрыли, чем могли,— горбылями, досками, обгорелым железом, сверху присыпали землею и сквозь эту крышу, что скоро затравенела и поросла чертополохом, вывели самодельные жестяные трубы. Теперь же на его месте стоит многоэтажный красавец — новенький, опрятный. «Кто в нем живет?»

Круглая площадь открылась сразу — знакомая, аккуратная, со строгим серым обелиском, увенчанным орденом Победы. По обеим сторонам ее за молодыми липами зеленели газоны, кусты туи, пирамидки серебристых елей, поднимались кремовые дома, над которыми справа ажурной стрелой взлетала телевизионная башня.

Крайний дом, возле телевизионной башни, когда-то строил и Тимох. Муровал стены, облицовывал их керамическими плитами. Ему пришлось тогда овладеть этой мудреной профессией самому и научить ей своих ребят. Сколько довелось тогда повозиться с Виктором Смагаровичем, который сомневался то в одном, то в другом и долго не мог понять, как это все делается. Возводили они и вон те восьмиэтажные дома — ворота в центр, где проспект уже совсем торжественный. Портреты Тимоха и Виктора поместили тогда на Доске почета рядом с прославленным Урбановичем. И где? В театральном сквере!

На ступеньках обелиска стояла группа туристов в ярких, пестрых одеждах. Один из них — с желтой, вроде как приклеенной бородой, в черном берете и клетчатой ковбойке, увешанный фотоаппаратами,— отбежал на тротуар и застрекотал кинокамерой.

Это почему-то понравилось Тимоху.

Вспоминал он всё остро, и печаль его и радость были глубже, чем обычно. Но и над этой печалью и радостью господствовало новое чувство — преданность. Полнясь гордостью за все, что видел, Тимох как бы прощался с ним и обещал: все будет хорошо. Это было похоже на клятву, хоть близость Юрия отвлекала и мучила его.

— Дома не больно ругали? — спросил Тимох у него, заставляя себя быть приветливым.

— Нет, ничего,— покраснел тот.

— Захватил ФЭД?

— А как же!

— Снимемся перед отъездом?

— Обязательно…

Вдруг Юрий сбился с ноги: по тротуару, разыскивая кого-то в колонне, торопились Кира и Лёдя. Раскрасневшаяся, Лёдя натыкалась на встречных и, держа перед собой руку, то и дело отстраняла тех, кого приходилось обгонять. Заметив Юрия, она засияла и, приветливо махая рукой, пошла уже боком, как и раньше, толкая людей и не прося извинения. «Кому она машет, мне или Тимке? — усомнился Юрий.— Ну кому?»

За колонной на Московской улице стали скапливаться трамваи, автобусы, машины. Людей на тротуарах прибавилось.

Колонна миновала Бетонный мост, свернула на товарную станцию и вместе с провожающими и просто любопытными заполнила платформу, вдоль которой стояли накрытые скатертями столики-буфеты.

Ряды расстроились, и пестрая толпа разлилась во платформе: студенты искали свои вагоны, родители — студентов.

Снова заиграл оркестр. Чтобы музыка была слышна на всей длиннющей платформе, использовали громкоговорители милицейской машины с рупорами. И от этих усаленных репродукторами звуков суматоха, суета еще увеличились. Появились продавщицы в белых халатах, с корзинами, предлагая купить мыло, зубную пасту, одеколон. Засновали и сразу стали приметными кинооператоры, фотокорреспонденты.

Найдя глазами мать, но потеряв Лёдю, Юрий поднял руку, помахал матери и, работая локтями, стал пробираться к своему вагону.

Товарищи грузили уже в него вещи, занимали на нарах места. Кто-то успел мелом нацарапать на стенке: «Холостяки! Просим не кантовать!» Стоя в дверях, Жаркевич и Тимох не пускали в вагон Васина.

— Читай! — кричали они и показывали надпись, а Васин клялся, что они ошибаются, и совал им под нос паспорт.

Вскоре в вагон протиснулась и Вера. Бережливо положив сверток на нары, вздохнула.

— Боже мои! Темно, пыльно. Вам не дали даже соломы. Как же вы будете ночью?

— Идем, мам,— заспешил Юрий и соскочил назад на платформу.

— Ты, Тима, присматривай за ним,— едва сдерживаясь от слез, начала было увещать Вера Антоновна.— Вы же когда-то дружили…

— Мам! — остановил ее Юрий.

Вера послушно смолкла и сошла на платформу вслед за ним.

Неподалеку было депо. Возле него, попыхивая паром, стояли два могучих СУ. Где-то дальше перекликались другие паровозы, и это напоминало о дороге — далекой, неведомой.

— Не забывай нас, Юрик, пиши, иначе я с ума сойду,— не выдержала Вера.— Пиши обо всем, не ленись, мой мальчик! Помни, без тебя мне не будет покоя…

Юрий слышал и не слышал ее. Вокруг разноголосо шумели люди. Фотографировались. Ели мороженое. Пили лимонад. Но Юрий плохо замечал и это: он думал о Лёде. А когда увидел ее — Лёдя пробиралась к ним сквозь толпу,— почти испугался.

— Я сейчас, мам,— извинился он, едва шевеля непослушными губами, и пошел навстречу.

Они взялись за руки и поздоровались. Онемевший, не выпуская Лёдиных рук, Юрий не знал, как вести себя дальше. А запыхавшаяся, тоже счастливая, Лёдя, точно боясь, что не успеет сообщить обо всем, принялась вдруг рассказывать, как Докин проводил у них беседу. Затем, захлебываясь, стала говорить о том, что теперь она обязательно будет опять поступать в Политехнический, но уже на вечерний…

Вера наблюдала за ними издали, и сердце ее заходилось от глухой обиды и ревности.

— Тихо,— предупредил Тимох.— Ложись!

Чувствуя, как его трясет от пережитого страха, Юрий лег между ним и Васиным и попытался успокоиться. Но по спине пробегали мурашки, и он вздрагивал, словно тело простреливал ток. Ему даже страшно было подумать о том, что произошло. А оно, как назло, стояло перед глазами, и не хватало сил отогнать его, хотя Юрий вертел головой и нарочно не смыкал век.

Спали вповалку, прижавшись друг к другу. Затекали руки, болели бока: дорогой так и не смогли раздобыть ни сена, ни соломы.

В вагон попала группа студентов строительного факультета. Один из них, гололобый, худой, горбоносый, набрал в Пензе водки. Правда, был приказ о том, чтобы ни в станционных ларьках, ни в буфетах, ни в привокзальных магазинах спиртного не продавали. Но он схватил такси, сгонял в центр города и привез оттуда целую батарею. Ложась спать, он перепутал нары и сейчас храпел где-то рядом, На нарах и без него было тесно, теперь же совсем нельзя было шевельнуться.

До этого все шло хорошо. Увлекала сама необычность — и поездки и обстоятельств. Шутки вызывала даже теснота. На вагоне сохранилась надпись: «Шестьдесят человек и пятнадцать лошадей», и всех радовало — как чудесно, что нет четвероногих соседей. Без умолку рассказывали анекдоты, острили, играли в карты. Окружив Васина с баяном, вдохновенно пели песни. Спокойного, всегда подтянутого Васина наперебой приглашали в другие вагоны, а он только кивал на однокашников: просите, мол, разрешения у них!

У запасливого Жаркевича оказалась машинка. Вывесили объявление, что здесь, в парикмахерской на колесах, можно модно постричься за сходную цену — прическа целинная! Первым почти насильно постригли горбоносого студента-строителя и долго, до колик в животе, смеялиеь над ним — чудным и страшно носатым.

На разъездах, на станциях, где стояли подолгу, высыпали из вагонов. Торопились к водоразборной колонке, раздевшись, пускали воду и, пока хватало духу, мылись и пританцовывали под ледяной струей, что секла тело. Потом играли в волейбол, загорали. И, казалось, никто еще не мылся под лучшим душем, никогда не приходилось так азартно играть в волейбол, ни разу так ласково не грело солнце.

Чаще по ночам на крупных станциях ходили в солдатские столовые длинные деревянные бараки. На столах стояло по два котла — с борщом, с перловой кашей-шрапнелью — и огромный чайник. Любители проявить инициативу отмеряли половниками порции. Тускло горели под потолком электрические лампочки. Из котлов поднимался аппетитный пар и, сдавалось, ходил ходуном от напористого, веселого шума, шуток и смеха. Ели из металлических мисок, обжигали губы, а затем, сломя голову, неслись к вагонам.

Большие города обычно проезжали тоже ночью, не останавливаясь. Толпились возле дверей и люков окон. Нарочито заводили песню и пели во весь голос, захлебываясь от ветра. По этим песням, по красным с лозунгами полотнищам на вагонах люди узнавали, что едут целинники. На перронах вокзалов, на улицах около опущенных полосатых шлагбаумов им что-то кричали, махали вслед.

На последней остановке перед Сызранью по вагонам предупредили: когда поезд приблизится к мосту через Волгу, закрыть двери и не высовываться из окон.

— Рискнем! — предложил Тимох Васину и, перемигнувшись, вместе с ним незаметно исчез из вагона.

Догадываясь, в чем дело, Юрий соскочил вслед и, как предполагал, отыскал их на тормозной площадке. В вагоне было душно, жарко, потому он и до этого некоторые перегоны просиживал здесь — загорал.

Заметив его, о чем-то говорившие Васин и Тимох замолчали.

— Это, ребята, Волга! Ого! — сказал более восхищенно, чем это чувствовал, Юрий.— Но в Куйбышеве, наверное, обратно придется перейти в вагон. Правда?

Ему не ответили. Он спросил еще раз, и Юрке показалось: его хотят унизить и за что-то отомстить.

Темнело. На стрелках загорались огни. Пахло мазутом, нагретыми шпалами, песком и чем-то еще — специфическим, станционным. Где-то вблизи лязгали буфера, посвистывал маневровый паровоз-кукушка и верещал свисток сцепщика.

Состав на этих перегонах тянул электровоз. Он рыкнул, дернул раз-второй и начал набирать скорость. Сначала вразнобой, сбиваясь с ритма на стрелках, потом все слаженнее застучали колеса. И приятно было слушать их перестук, приятно без мыслей смотреть на звездное небо, разлинованное телеграфными проводами, на окутанный синеватыми сумерками простор — то холмистый, то неоглядно ровный. Верно, в этом стремлении к бездумному созерцанию тоже проявляется человеческая жажда красы.

Видя, что друзья все молчат, и, бесспорно, из-за него, Юрий перешел на другую сторону площадки и сел, спустив ноги на ступеньку.

Приближение Волга он почувствовал по свежести, неожиданно дохнувшей на него. Поежившись, Юрий взялся за поручни, подался вперед и начал вглядываться в темноту. Волга уже угадывалась — там, куда, грохоча, мчался поезд, темнота редела и от земли исходил туманный свет.

Наконец вдали блеснула стальная полоска. Блеснула, затрепетала и стала расти. И по мере того, как она росла, темнота исподволь поднималась вверх. Поезд сбавил ход и осторожно взошел на мост. Перестук колес стал слышней и эхом отдавался в железных переплетах. А внизу поблескивала Волга, бескрайняя, стальная. Там-сям мерцали огоньки бакенов. Плыл пароход — тоже в огнях. Но это только подчеркивало безбрежность реки.

— Иди сюда,— позвал Васин.

Юрий подошел к товарищам и остановился, пораженный. Не очень далеко над зыбкой волжской гладью он увидел россыпь городских огней и два взметнувшихся в небо факела. Огромные голубые языки пламени трепетали и колыхались в ночной синеве.

— Что это? — стаил дыхание Юрий.

— Жгут лишний газ,— отозвался Васин.— Я бывал тут, когда в армии служил. Правда, ничего?

Юрий кивнул головой и заметил, как жадно глядел на огни Тимох. Он будто тянулся к ним.

— А гидростанция далеко отсюда? — спросил он и скорее подумал вслух, чем сказал: — Тут всё стоит друг друга. Вот где поработать бы!

— Работать везде одинаково,— не согласился Васин.

— О не-ет, Сеня, врешь!.. А холодно, ребята! Ух, как холодно…

Только теперь Юрий почувствовал, что замерз, что дует холодный ветер, и зябко поежился. Захотелось курить. Но, как оказалось, никто не взял папирос, и настроение сразу упало.

Волга осталась позади. Пытаясь согреться, они сели на середине площадки, прижались друг к другу и обхватили колени руками. Но холод забирался под майки и леденил тело.

Когда состав, не останавливаясь, промчался мимо вокзала, на котором светилась зеленая надпись — «Куйбышев», Тимох решительно хлопнул себя по коленям.

— Пошли! Так закоченеть недолго!

Его поняли.

— Давай попробуем,— спокойно отозвался Васин.

Сердце у Юрия остановилось. Но самолюбие и боязнь показать свою слабость не позволили возражать. Дрожа от волнения, он стал ждать, кто полезет на крышу первым, и молил бога, чтобы его не оставили последним. Тогда — всё: не чувствуя за спиной товарища, он обязательно сорвется в грохочущую темень, которая казалась ему сейчас полосатой.

— Юрку за мной пустишь,— будто прочитав его мысли, сказал Тимох Васину. Затем нащупал скобы на стене вагона и, как по лестнице, полез на крышу.

Васин подтолкнул Юрия. Собрав всю волю, тот подошел к краю площадки и, боясь глянуть вниз, схватился за скобу. Ступил отяжелевшей ногой на нижнюю и перевел дыхание. Вагон качало, ноги соскальзывали.

— Смелей,— подбодрил сверху Тимох.

Он помог Юрию взобраться на крышу и заставил лечь: над головой тянулся электрический провод. Ветер здесь свистел в ушах, вагон качало еще сильнее. Юрий припал к рубчатому железу и зажмурился. Он не увидел, как на крыше появился Васин, и опомнился лишь, когда товарищи стали обсуждать дальнейшие планы. «Отсюда в оконный люк? — ужаснулся он и почувствовал отвратительную слабость в ногах и под сердцем.— Но что тогда делать? Неужели спуститься одному назад на площадку или колеть здесь?..»

Тимох снова рисковал первым. По-пластунски, на животе, он дополз до края крыши, глянул вниз и передвинулся немного левей — видимо, там было окно люка.

— Ныряю! — предупредил, стараясь перекричать свист ветра и грохот колес.— Держи, Сеня, за ноги. Отпустишь, когда подам знак правой. Гуд бай!

Он и вправду будто нырнул в полосатую темень и вскоре уже озвался, видимо из вагона.

Васин взял Юрия за руки и приказал спускаться вперед ногами, но когда ноги у Юрия повисли, не находя опоры, и тело потянуло в сторону, всё смешалось в его голове. Сдалось, вместе с ним клонится весь вагон и вот-вот сорвется и кувырком полетит куда-то в черную бездну.

— Ма-ам,— беззвучно выдохнул Юрий и почувствовал, что цепкие руки Тимоха подхватили его, потянули в люк.

Спина Тимоха грела Юрия. И хотя в вагоне, как всегда ночью, было душно, он прижимался к нему и клялся: нет, он никогда-никогда не забудет, что случилось, и будет благодарен вечно. Постепенно озноб проходил, а приязнь к товарищам крепла. И если бы на нарах ие было так тесно, Юрий, наверное, растолкал бы Тимоха, который уже мирно похрапывал, и сказал бы ему об этом — поклялся вслух.

Когда же Юрий наконец заснул под утро, ему приснилась Лёдя. Она льнула к Юрию и позволяла ему всё.

В Кокчетав поезд пришел на восьмые сутки, ночью. До утра студентам позволили остаться в вагонах. Но спать мало кто хотел. Состав загнали в тупик, по обеим сторонам которого темнела не то пустошь, не то степь, и, выскочив из вагонов, некоторые стали раскладывать костры прямо около состава. Темень окрест и до этого казалась густой, но, когда запылали огнизца, она стала кромешной и вплотную стеной подступила к пути.

Тимох, который немного замешкал, соскочил из вагона на землю, когда несколько костров уже горело.

— Вылезай скорей! — поторопил он и Васина.— Такое разве что при великом переселении народов или в гражданскую войну можно было видеть.

Он подошел к ближайшему костру, с интересом, как незнакомых, оглядел бронзовые лица сидевших вокруг ребят, но пристать не смог. Хотелось походить, что-то увидеть первому — поблизости лежала таинственная, немного страшноватая целина. А главное — главное поговорить с Васиным.

Невдалеке светились огни Кокчетава. Было видно: город невелик, хотя и разбросан. Но и он влек Тимоха к себе неизвестностью.

Обняв за плечи Васина, Тимох потянул его в сторону мерцающих городских огней.

— SOS, Сеня, SOS! Что делать? Я еще перед Куйбышевым хотел с тобой поговорить… — признался он, когда гомон и шум у эшелона перестали быть слышными.— Выручай, если друг!

— Ты что, серьезно? — немного даже струхнул Васин.

— Абсолютно.

— Ну, давай тогда, исповедуйся.

— Тебе никогда не приходилось отбивать девушку от другого?

— Вот это вопрос! Странный ты, Тима. Чего только в жизни не пережил, а младенцем остался. Непонятно, как ухитрился только. Тебе что, слабо, то бишь совестно? Да?

— Нет у меня привычки чужое счастье разбивать,

— А я думал, ты умнее. Честное слово. В этом, Тима, мудрость, коль хочешь знать. Разбить можно только непрочную вещь. А раз разбил такое счастье, значит, не дал ему в несчастье превратиться. Поверь, это не право сильнейшего, а право жизни. Хорошее, Тима, право!

— Но она пришла провожать не меня, а его...

— Тогда воюй.

— Это искренне?

— Как на духу, закадычный ты мой кореш! Ты у меня не такого стоишь!

Они долго на пару плутали по извилистым темноватым улицам, пока не попали в парк. Инстинкт музыканта привел Васина к большой голубой раковине. Им повезло: пианино на эстраде оказалось незапертым. Шальной «Танец с саблями» хлынул в гулкий, странный без людей парк. Тимох уже было воинственно рубанул рукой, но рядом вырос сторож с берданкой, и пришлось убраться восвояси.

На обратном пути они заметили возле вокзала открытый ларек. За прилавком, подперев щеки, дремал пожилой продавец-грузин. Он клевал носом, поднимая голову, не раскрывал глаз, а только кривился, будто отгонял этим мух или прислушивался к неприятным звукам. На прилавке и сзади на полках пирамидками стояли консервные банки, наклоненные, чтобы было видно, что в них, ящики с конфетами, копченой салакой и пряниками. Вверху за марлевой занавеской поблескивали темные бутылки.

— Вино есть? — спросил Тимох, который никак не мог так просто закончить эту ночь.

Не раскрывая глаз, продавец покрутил головой и снова клюнул носом.

— А хлеб? — поинтересовался Васин.

Продавец кивнул головой и встал.

— Кацо,— по-дружески попросил его Васин,— заверни нам, коли ласка, вон тот брусок хлеба с верхней полки. Можно?

— Из Белоруссии? Целинники? — плутовато перекривил лицо продавец.— За твои зоркие глаза, кацо, можно! Давай тридцать восемь рублей и не говори никому. Я ведь тоже партизанил у вас…

На рассвете пришли грузовики. Тимох одним из первых бросил в кузов рюкзак и ловко вскочил сам, намереваясь занять место возле кабины: там меньше трясло и лучше было смотреть вокруг. За ним, кувыркаясь через борт полезли остальные. Он заметил, как спешил Юрий, а когда тот, виновато и довольно улыбаясь, стал подле него, догадался, что хочет быть вместе.

После памятного ночного приключения Юрий вообще держался рядом, угощал домашней снедью, старался перенимать Тимоховы привычки — носил кепку, сдвинув чуть не на затылок, так же размахивал руками. «Набивается в товарищи, ищет опоры»,— желая быть справедливым, но, вопреки своей воле, враждебно посматривая на него, подумал Тимох и сказал:

— Ты подвинься немного, пусть место Сене будет.

Васин забрался в кузов последним. Он разговаривал с Женей Жук, ревновавшей его к товарищам, и присоединился к Тимоху с Юрием лишь после того, как шофер нажал на стартер.

Так, стоя втроем возле кабины, они и поехали, каждый думая о своем.

Вокруг простиралась желтая, бескрайняя равнина, поросшая сухой, как сивец, травою. Зеленоватое перед восходом солнца небо да желтая с редкими кочками травы степь — и больше ничего. Нет, еще пыль и сизая дорога, торная, гладкая, как ток.

Холодный тугой ветер дул не порывами, а беспрестанно и, к счастью, не навстречу, а сбоку, так что пыль от грузовиков относило в сторону. Пыльные пряди долго расплывались над степью и оседали где-то очень далеко. От этого необычного, однообразного простора и особенно от ветра начинала болеть голова. Но Тимох и тут нашел хорошее.

— Вот это дороги! — выкрикнул он восторженно, желая доставить удовольствие представителю совхоза, который ехал в кабине с шофером и, время от времени высовываясь из оконца, угрюмо оглядывался на студентов.— Что твой асфальт! Кати и кати…

— А вот увидишь потом этот асфальт! — с издевкой осклабился тот.

— А что? — наклонился к нему Тимох.

— Пускай дожди пойдут… Ты в тапочках, верно? Ну так готовься — вместе с носками оставишь. Однако особо не жалей, всеодно повезло. Если б в сапогах был, с подошвами распрощался бы. А они дороже стоят.

— Зато зараз хорошо, папаша.

— Обожди, будет тебе и мамаша,— пообещал представитель совхоза и, вроде его оскорбил оптимизм Тимоха, убрал руку и спрятал голову в кабину.

Совхоз «Братский» только начинал существовать. На его центральной усадьбе, как всегда кажется человеку, незнакомому с общим планом строительства, господствовали ералаш, неразбериха. Законченными стояли только столовая, канцелярия, клуб да мастерские с сушилкой. Но и они, сдавалось, были разбросаны бог знает как.

Землянка, где поселили студентов, оказалась огромной — с земляным полом, с земляными нарами, без окон. Поэтому днем и ночью в ней горело электричество. Вместо матрацев на нарах лежала солома. Зато подушек, одеял можно было брать сколько желала душа. После собрания получили талоны и по студенческой привычке, приведя в порядок землянку, бегом бросились обедать — началась совхозная жизнь.

Кто так сделал — неизвестно, но ребята из группы Тимоха не попали ни к комбайнам, ни на ток, ни даже в сушилку. Подозревали, что повинен в этом был представитель совхоза, который так неожиданно рассердился в дороге. Ходил он в помятом, словно изжеванном костюме, с расстегнутой всегда ширинкой, и бирюковато смотрел на всех из-под лохматых бровей. «Джига»,— окрестили его студенты и здоровались не иначе как церемонно, почтительно. Так или иначе, но Тимоху и его товарищам довелось… караулить огород.

Мечтали, конечно, не о такой работе, и Тимох понимал: все недовольны. Одни — потому, что ничего не заработают, другие — от стыда перед работавшими в поле. Но делать было нечего: посмеиваясь над собой, построили на пригорке шалаш, вооружились палками и стали сторожами. На второй вечер вдруг услышали истошный крик Юрия — тот звал на помощь.

Здоровенный чубатый парнюга, не обращая внимания на петушившегося багрового Юрия, рвал огурцы па грядке и совал их за пазуху (карманы уже были полны).

— А ну клади назад! — приказал Тимох.

Парнюга, не разгибаясь, повернул голову и цыкнул сквозь зубы слюной.

— Идите-ка вы лучше туда, откуда пришли,— огрызнулся он и снова принялся за свое.

Подбодренный тем, что рядом товарищи, Юрий размахнулся и огрел нахала кулаком. Но тот, словно издеваясь продолжал рвать огурцы. А когда Юрий замахнулся во второй раз, лягнул ретивого стража ногой. Юрий схватился за живот, застонал, скорчился.

На парнюге повисли, заломили ему назад руки и отобрали огурцы.

— Дайте я его! — завопил Юрий и, кривясь от боли стал бить парнюгу по щекам, куда попало.

Рассердившись, Тимох заломил за спину руки и ему.

— Гони! — крикнул Жаркевичу.— И предупреди как следует: попадется еще раз — будет иметь бледный вид и холодные ноги…

Этот случай как-то оправдал неказистое занятие, но практичный Васин все же присмотрел работу на лесном складе. Решили разделиться на две группы: по очереди караулить огород и через день трудиться на складе — укладывать бревна в штабеля. Работа была тяжелая. Бревна привозили грузовики с прицепами и сбрасывали прямо при дороге. К штабелям приходилось их катить кольями, по слегам. Когда же штабеля становились высокими, колья уже не помогали, и бревна тогда сунули, упираясь в них грудью. Сырые, не окоренные, они соскальзывали по слегам, и часто всё начинали сначала. Под вечер, замаявшись, Юрий едва добирался до землянки, Чтобы не показывать свою слабость и подавленность, он незаметно отделялся от ребят и брел к сушилке.

К тому же Юрий чувствовал, что ниточка, связавшая было его после дорожного приключения с Тимохом, безнадежно оборвалась после досадного случая на огороде. Тимох вел себя так, точно Юрия не было совсем, и только изредка украдкой рассматривал его, будто желая что-то прочесть на Юрином лице. Не ладилась дружба и с другими — что-то мешало.

Прилегши на куче зерна, нагретого за день солнцем, Юрий замирал в тягучем оцепенении и, прислушиваясь к окружающим звукам, вбирал в себя отрадную теплоту. В сушилке пересыпалось, шуршало зерно, где-то поблизости тихо переговаривались люди, тянуло горьковатым дымком, и мирный покой охватывал Юрия, хотя нет-нет да и докучали обидные вопросы: «Почему не налаживается настоящая дружба с ребятами? От чего это зависит: симпатичен тебе человек или нет? Не оттого ли, как ты понимаешь свой долг перед ним?»

Постепенно усталость проходила. Вместе с силой к Юрию возвращалась и вера в себя. Сомнения забывались, и беспокоили только тапочки — они грозили вот-вот развалиться.

«Здравствуй, дорогая моя, милая Лёдя»,— аккуратно вывел Юрий, но тут же зачеркнул слова «моя» и «милая». Взял чистый лист. Однако, написав: «Здравствуй, дорогая Лёдя!» — задумался, упрекнул себя, что не собрался с письмом раньше, и снова вставил «моя».

По залубеневшей палатке, как по железной крыше, гулко барабанил дождь. Он начался вдруг и полил словно из ведра. Даже никто не успел прибежать в палатку сухим. Юрий приподнял брезент — дождь продолжал сечь так, что дымилась земля. Косые голубые нити дрожащей стеклянной занавесью закрыли небосклон, и Юрию показалось, что палатка — островок, на который опрокинулась вода. Неожиданно сквозь шум дождя он услышал тоскливые, как стон, клики. Он прислушался и замер от удивления: курлыкали журавли. «В отлет собираются,— подумалось ему, и грустная нежность к зеленому далекому краю, к родным и близким, что остались за тысячи километров, пала на сердце.— Хорошо там у нас теперь! Яблоки, сливы… И всё свое, самое лучшее…»

Ребята сидели и лежали на постелях, тоже прислушиваясь к журавлиным крикам и шуму дождя. Загорелые, небритые лица у них побледнели и будто светились в ожидании чего-то очень хорошего.

Юрий вздохнул и опять принялся писать.

«Я знаю, ты, как мама, любишь, чтобы тебе рассказывали все по порядку. Так вот, когда поезд тронулся, все в вагоне набросились на еду. В дороге мы вообще ели как не в себя. Несколько раз на остановках нас водили обедать. Если верить прошлогодним целинникам, обеды за год ни капельки не изменились. Особенно знатной была каша: поставишь ложку перпендикулярпо — стоит, поставишь под углом десять градусов — стоит тоже.

Правда, с городами знакомились больше по буфетам, но запомнились Пенза, Куйбышев, Уфа. Уфа, например, находится на горе. Дома, как в Грузии, лепятся по склонам. Встретили нас там чудесно: крутили патефонные пластинки, было много лотков, а в общем-то вся страна в строительных лесах — стройки, стройки. Сразу за Златоустом пересекли границу между Европой и Азией. Знаменитый столб никого не удивил. Тимох даже запустил в него консервной банкой. Курили московские, саратовские, куйбышевские, ереванские, тбилисские папиросы, но все с одним названием — «Беломор»...»

Выходило не совсем интересно, да и не обо всем стоило писать. Но рожденная усталостью и дождем тоска по дому, по далекой Лёде просилась на бумагу, и Юрий продолжал:

«Работаем мы в совхозе. Некоторые — помощниками комбайнеров, на току, а мы — вот уже несколько недель на строительстве зерносклада. Это третье место нашей работы. Вокруг — море пшеницы. Она и волнуется, как море. А ветер тут дует днем и ночью — без конца. Дует и дует. Нелегко поверить, что всего два года назад здесь простиралась желтая кочковатая степь и ветер гонял пыль да перекати-поле».

Эти слова сдались Юрию красивыми, захотелось похвалиться. Но писать о себе было неловко, и он стал хвалить товарищей, Тимоха, зная, что их слава перейдет и на него. И хоть о происшедшем на перегоне Сызрань — Куйбышев умолчал, было приятно: вон он какой справедливый — воздал должное сопернику и ребятам, с которыми свои счеты.

«Склад огромный, сборный. Весь из железа и шифера. А строить его начали, имея только чертежи и рулетку. Даже ватерпаса не было. Сами заготавливали камень, сами копали траншеи для фундамента.

Лопатой здешнюю землю не возмешь. Когда бьешь ее киркой или ломом, кажется, что искры летят. А может, они и в самом деле высекаются. На ладонях у ребят вскочили кровавые мозоли. Но ничего!.. Дальше, если не считать, что вовсе износились тапочки, пошло лучше. Заливали фундамент, таскали и устанавливали железные стойки. На диво легко отвыкли умываться по утрам. Ночью мерзнем, днем обливаемся потом, хотя работаем в одних трусиках. Зато в обеденный перерыв не вылазим из Ишимы — быстрой речки с каменистым дном и высокими скалистыми берегами. У всех волчий аппетит, и никто никогда вволю не наедается. Вот как!

Васин — ты его не знаешь — водит уже автомашину. Тимох — ты же представляешь, какой он,— научился рвать у совхозного начальства любой материал. Так что работаем законно, в темпе. Когда устанавливали стойки, молчун Жаркевич предложил заливать бетоном тумбы под них сразу с анкерными болтами и помог сэкономить уйму времени.

Теперь ставим фермы. Подъемник у нас слабенький — «Пионер». Поднимает только половинку фермы. Прикрепим ее к стойке, потом беремся за другую половинку. А Тимох их уже болтами скрепляет на высоте двух этажей. Половинки держатся на честном слове, ветер страшный, а он работает. Слезет на землю — аж шатается, глаза чужие, красные. «Джига» — так мы назвали одного типа из совхозских — запретил работать без верхолазных поясов. Но как с ними работать? Если ферма будет падать, то без пояса хоть оттолкнешься от нее. Объяснили это «Джиге», а он тогда взял с нас подписку, что мы ознакомлены с техникой безопасности. Вот гад! Однако, в общем, не унываем.

Извини, что так задержался с письмом. О ходе дальнейших военных действий обещаю докладывать более систематически.. .»

Дождь постепенно стихал. Еще падали крупные капли, а в разрыве туч уже блеснуло солнце. Вокруг посветлело, заискрилось. Юрий, торопясь, окончил письмо, подписался: «Ю. Юркевич» — и выглянул из палатки. После сумерек, что минуту назад обнимали окрестность, обилие света и само солнце, которое, оказывается, стояло над головой в зените, показались неожиданными. Улыбнувшись, Юрий крикнул об этом ребятам.

Сняв тапочки и закасав штаны, все бросились к складу. Было скользко, ноги по щиколотку вязли в глине. Юрий поскользнулся, чуть не упал. С испачканными, будто в перчатках, руками прибежал к складу и беспричинно рассмеялся. На душе почему-то стало празднично. Когда начали расходиться по своим местам, неуверенно, с надеждой попросил:

— Ты, Тима, позволь мне сегодня попробовать…

Тимох испытующе посмотрел на него.

— Полезай, осторожно только. И вниз не смотри, покуда не привыкнешь.

Все было, как всегда. Но Юрий с замирающим сердцем заметил, как натужно кряхтит подъемник и вот-вот, потеряв равновесие, клюнет носом.

Почти не дыша, Юрий полез по стойке вверх. Руки дрожали, удары сердца отдавались в висках. Но волнение было приятно щекочущим, азартным. Хотелось, чтобы оно не проходило, так легко и счастливо дышалось.

Поймав конец фермы, Юрий подтянул его к стойке, придерживая, вставил в верхние отверстия болт и стал завинчивать гайку. И по мере того, как крепла связь стойки и фермы, крепло и росло Юрино упорство.

Вторую половинку фермы к противоположной стойке должен был привинчивать Васин. Когда подняли и ее, он спокойно, будто работал на земле, взялся за дело. Это дало возможность отдохнуть. Юрий перевел дыхание, незаметно расшнуровал футболку, подставил потную грудь ветру. Потом снял футболку совсем. Тугой ветер обнял его и немного остудил. Но оставалось самое главное — скрепить обе половинки фермы на коньке крыши. Чувствуя, как вибрируют переплеты, Юрий полез на конек, желая и боясь посмотреть вниз. Половинку фермы, по которой он взбирался, качало, как калитку на ветру, хотелось зажмуриться, прильнуть к железной рейке, переждать, но он лез и лез всё выше, зная, что за ним следят ребята.

Когда же Юрий наконец спустился на землю, стал на дрожащие, странно ослабевшие ноги и посмотрел на ферму, которую только что установил, сердце у него зашлось от удовольствия. «Кончим работу — отправлю письмо и пойду отдохну возле сушилки,— подумал он, судорожно глотая слюну.— Эх, Лёдю бы сюда! Пускай посмотрела бы…»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Вера не находила себе места: минуло с месяц, а вестей от Юрия не было. Правда, сын не любил писать письма, но должна же быть у него совесть! И, полнясь тревогой, она не знала, что и думать. По ночам Вере снились кошмарные сны. С Юрой обязательно случалось что-то страшное. То он погибал во время каких-то обвалов и неживой, искалеченный, летел вместе с камнями в черную прорву, то умирал у Веры на коленях в убогой грязной избе без потолка, с дырявой крышей. Когда же Татьяна Тимофеевна по секрету сообщила ей, что ходят слухи, будто какой-то поезд со студентами-целинниками потерпел под Златоустом крушение, Вера чуть не сошла с ума. Не дождавшись, пока муж приедет обедать, она помчалась в институт.

Там шли приемные экзамены. Во дворе, в коридорах сновали озабоченные юноши, девушки. Толпились возле окон, что-то обсуждали, спорили. Склонившись над тетрадками, сидели перед аудиториями, ерзая на стульях, заглядывали в замочные скважины. Вера была здесь впервые и растерялась. Куда идти, к кому обратиться? Все, у кого она спрашивала, отрешенно пожимали плечами — им было не до нее, хватало своих забот. Равнодушие оскорбляло Веру, девушки и юноши казались черствыми, непонятными. Мысли снова обращались к сыну: а понимает ли она его? Знает ли, чем он живет? Да и живет ли?..

Едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться, Вера побрела по коридору, надеясь, что увидит хоть какую-нибудь спасительную табличку.

В комитете комсомола деловитый, но видимо истомленный вот такими посещениями, юноша в роговых очках заверил ее, что причин для паники нет, и дал адрес Юрия.

— Вы сегодня, кстати, не первая,— сказал он, посматривая под обшлаг на часы.— Быстро это у нас разносится. Хотя многие знают, что слухи — вранье, если не больше…

Недовольная всем на свете, Вера подошла к своему коттеджу и чуть не столкнулась возле калитки с Лёдей Шарупич. На девушке было новое с золотистым отливом муаровое платье, которое шло к ее русой косе, видимо, нарочно перекинутой через плечо на грудь. «Вырядилась перед тем, как идти сюда,— догадалась Вера, враз заметив всё, и оглядела девушку с ног до головы.— Чего ей нужно? И так тошно!»

— День добрый,— тихо поздоровалась Лёдя.

Вера Антоновна не ответила, но остановилась.

— Юра прислал мне письмо,— с трудом произнесла Лёдя, потупясь.

— Юрик? Письмо? — вспыхнула Вера Антоновна, сама замечая, как краснеют лицо, шея, грудь.

— Он просит, чтобы я передала вам, что у него все в порядке.

— Передала? А при чей тут, собственно, вы?

— Мы по-прежнему дружим с Юрой…

— Не понимаю.

— Тогда лучше спросите у него самого, когда приедет…

— Я знаю, у кого и что мне спрашивать. Откуда это у вас? Где вы научились так разговаривать со старшими? Неужели в школе? Распустились совершенно!..

Ревность и обида толкали Беру Антоновну на ссору. Ненавистной стала эта стройная, со вкусом одетая девушка — ее лицо, на котором сквозь смущение начала проступать упрямая гордость, ее вызывающая русая коса. Если бы Лёдя растерялась и выглядела беднее, Вера Антоновна, возможно, сейчас отнеслась бы к ней не так враждебно. Теперь же злили сама Лёдина выдержка, ее желание быть равной.

Лёдю тоже подмывало повернуться, рывком откинуть косу за спину и уйти. Но перед нею стояла не просто ослепленная неприязнью эгоистка, а мать Юрия — женщина, которая тоже любила его и желала ему добра.

— Он просит, если можно,— пересилила себя Лёдя,— выслать ему ботинки. У меня как раз нет денег, а то я сама купила бы в магазине.

— Этого еще не хватало!

— Почему?

— Не расписались ли вы уже? Сейчас всего можно ждать, Однако, где ваша девичья скромность?

Неожиданно даже для нее самой из глаз Лёди брызнули слезы. Она торопливо достала из-за обшлага носовой платок, но не вытерла глаза, а лишь дотронулась до них и, словно не узнавая, посмотрела на Веру Антоновну.

— Вы… вы любите только одну себя! — судорожно перевела Лёдя дыхание.— Да, да. Не Юру, а себя!..

Вера Антоновна, выпрямилась, жеманно открыла певучую калитку и с силой захлопнула ее за собой, втайне надеясь, что калитка заденет Лёдю.

Из открытого окна послышались старательно разыгрываемые гаммы. Кто-то — Соня или Леночка — сел за пианино и с подозрительным увлечением, нараспев, взялся отсчитывать такты:

— Раз-и, два-и, три-и…

Чтобы подучить девочек музыке, Сосновские в этом году раньше, чем обычно, переехали с дачи, и Вера часами просиживала с ними за инструментом. Уходя в институт, она приказывала дочерям заниматься самостоятельно. Но девочки, наверное, только увидев мать возле калитки, спохватились и вспомнили про ее наказ.

Проникаясь новыми, домашними заботами, Вера вошла в коридор. Соня с Леночкой встретили ее, заегозили, уцепились за руки и защебетали каждая о своем.

— Играли? — спросила Вера, снимая перчатки, шляпу и с грустью рассматривая посеревшее лицо в зеркало.

— А как же, мамочка! — дружно, не моргнув глазом, подтвердили девочки.

Она по привычке обошла комнаты, усадила за пианино Леночку и села рядом. Дочка играла плохо, сбивалась, но Вера, вспомнив, как смотрела на нее Лёдя и что наговорила ей, не могла уже следить за игрой. «Паршивка! — поносила она девушку.— Еще дерзать осмеливается! Вот времена!..»

Как всегда, поздно вечером приехал с завода Сосновский. Вымыв руки, прошел в гостиную и, поцеловав жену в лоб, взялся было за газеты. Но не выдержал. Бросив «Звязду» на круглый стол, он, как в качалке, откинулся на спинку кресла и с удовольствием погладил подлокотники.

— А все-таки, Веруся, у тебя муж не дурак и не такой уже безнадежный дипломат. Клянусь! Не мытьем так катаньем, но поелику возможно добивается своего. Сегодня получили окончательное решение: тяжелые машины от нас забирают — отпочковывается новый завод. Прицепы и автотягачи также к черту, в Могилев! Ты понимаешь?

— Нет.

— Это и есть настоящая спе-ци-а-ли-за-ция, паче того — счастье!

— С ума сошел! — не отвела глаза от нот Вера.

С неприсущей ему живостью Сосновский встал и подошел к пианино. Ликуя, обнял жену, но та освободилась от объятий и, сердито склонив голову, поглядела на него снизу вверх. Это не смутило Сосвовского. Он обнял Веру снова и с шутовским рассыпчатым смешком поцеловал в губы. Леночка перестала играть. Она привыкла к подобному проявлению отцовского чувства — когда он вот так загорался — и знала, что в подобных случаях лучше всего посидеть молча; переждать вспышку, ибо иначе отец может рассердиться и накричать. Знала и Вера.

— Это очень важно, Макс? — сдалась она, запасаясь терпением.

— Исключительно.

— Имеет отношение к тебе?

— Поднимай выше!.. Ты представляешь, что было? Многие возвращались, по существу, к натуральному хозяйству. На ЗИЛе — ты понимаешь, на ЗИЛе! — кое-кто мечтал задуть свою домну. Догадываешься, для чего? Чтобы ни от кого не зависеть, быть удельным князьком. А ведь это — оковы для техники! И если б можно было освободиться от разных скобяных изделий, которыми загружают нас Госплан и Совнархоз, было бы вообще великолепно.

— Дочь Шарупича приходила,— дождавшись, когда он замолчал, сообщила Вера.

Сосновский непонимающе заморгал.

— Сказала, что получила от Юрика письмо. Он просит прислать башмаки… А ты играй! — прикрикнула она на Леночку.— Это тебя не касается!

— Раз-и, два-и,— послушно запела Леночка, вроде то, что сказала и хотела еще сказать мать, и впрямь не интересовало ее.

Они перешли в кабинет, зажгли верхний свет и сели на диван. Потеряв тут же выдержку, Вера всхлипнула и закачалась, как маятник.

— Что это творится на свете, Макс? — пожалилась она.— Я ничего не понимаю. Волнуешься, переживаешь, делаешь больше, чем можешь, а тебя даже уважать не желают…

Лучшего Лёдя, пожалуй, и не ожидала, но все же надеялась: разговор, по крайней мере, будет пристойным. Она совершенно не понимала, почему Вера Антоновна так относится к ней. За что? Сдавалось диким, что в этом виновато ее положение — разве может быть так в наше время? Да Лёдя и не очень далеко заглядывала вперед в своих отношениях с Юрием. Она любила его. Он был ей нужен. Подле него Лёдя впервые почувствовала, как сладко и мучительно бывает сердцу. Через него неожиданно осознала себя как девушку. Сомнения, что принес Юрий, и те делали жизнь более полной… И, возможно, лишь теперь, после разговора с Сосновской, Лёдя подумала о том, как ей быть дальше.

Но любовь, поди, вообще не раздумывает, особенно первая. «Ничего, перемелется! — уже через минуту решила Лёдя.— Да и как быть по-другому?»

На время экзаменов завод предоставил отпуск. Обложившись книгами, Лёдя с Кирой взялись за подготовку. По новым правилам медаль Киры не давала права поступать без экзаменов, и подруги с чисто девичьей настойчивостью просиживали дни и ночи над книгами. Чтобы не терять времени, Кира часто обедала у Шарупичей. А подчас, предупредив отца, даже оставалась ночевать. Была она у Лёди и теперь. Зная уже все тайны подруги, волновалась больше, чем сама Лёдя, и пока та ходила к Сосновским, простояла возле окна с учебником, читая и одновременно наблюдая за улицей.

Встретила Кира подругу в дверях, не дав ей позвонить, потому что видела, как Лёдя пересекала улицу и как входила в подъезд.

— Ну? — боясь, что услышит Арина, шепотом спросила она.

Лёдя безнадежно махнула рукой.

— Ну и пускай! — не удержалась на шепоте Кира.— Подумаешь, цаца! Ты ей ответила, конечно? Вот молодчина! Таких нужно игнорировать.

— Она все же Юрина мать.

— Тем хуже!

— Чего вы там заспорили? — озвалась из кухни Арина, даже не заметившая, что Лёдя куда-то выходила.

Кира закрыла ладонью свой рот и потащила Лёдю в столовую, где лежали тетрадки и книги.

— У тебя гордости нет!

— Неправда, есть… — не согласилась Лёдя, и губы ее свело.— Но… матери есть матери. У них всегда предосторожности. Думают, что нам отовсюду угрожает опасность.

— Так ты всё оправдаешь.

— Моя тоже такая. Для нее никого нет, кроме нас с Евгеном… Но я не оправдываю, а понять хочу. Неужто иначе не может быть? Почему они думают, что жить можно только так, как они представляют себе? У нас ведь свои пути. А мать до сих пор никак не примирится, что я работаю и в вечерний институт поступаю: почему, дескать, другие счастливее? А у меня свое счастье. Мне зараз не нужно другого. Я сначала думала, что любить можно красивое платье, косынку. Ну еще пускай — свою школу, город. Но любить формовочную машину, литейный цех? Как это? Разве можно быть неравнодушной к железнодорожным рельсам или телеграфному столбу? А выходит — можно. Да и как еще! Только чтобы в это твой труд был вложен. Чтобы ты видеть умела…

Кира порывисто притянула к себе Лёдю, припала щекой к ее щеке, преданно кося темные глаза и видя только Лёдин нос.

— Так, так, Лёдечка, дорогая ты моя! — увлеченно прошептала она.— Только не равняй ты тетку Арину… Сосновская же — агрессор, прости за слово…

Они тихо, согласно засмеялись. Сев к столу, стали вдвоем листать учебник, отыскивая страницу, на которой остановились.

Было совсем поздно, во многих домах погас свет, когда Лёдя и Евген отправились провожать Киру.

Улицы по-ночному опустели, притихли. Шаги по асфальту будили эхо. Только с завода долетал мерный, неразличимый днем гул, слышались непривычно зычные свистки паровоза: там шла своя, неумолкающая жизнь — завод работал. И казалось, что в нем бьется могучее, неутомимое сердце.

Взяв сестру и Киру под руки, Евген пытался идти в ногу, но это ему не удавалось, и он сердился. Девушки были рассеянны, молчаливы и если говорили, то только между собой. Евген тормошил их, старался расшевелить.

— Я вам что, живой человек или нет? — наконец запротестовал он.— Брошу сейчас и уйду!

Лёдя прильнула к брату, повисла у него на руке.

— Евген, милый!..

Недоумение, хандра, вызванные разговором с Верой Антоновной, прошли. Да и сама стычка с ней как-то потеряла значение: какое это имеет отношение к Юрию и их любви? Вера Антоновна сама по себе, а они сами по себе, и ничто их не разлучит. Они существуют друг для друга.

Стало легко. Завтра экзамены, но всё, что нужно, повторено. Евген придирчиво проверил их знания и остался доволен. Сказал, что угрожают пятерки. Да и голова понемногу светлела. «Кажется, все знаю,— радостно думала Лёдя.— Так всегда было и прежде: не знаешь, не знаешь, а потом — раз! — и знаешь. Как все-таки хорошо учиться! Хорошо листать страницы, зубрить, хорошо, засыпая, перебирать в памяти то, что усвоила. Весь мир делается лучше, а главное — ты ему становишься все более необходимой. А скоро и Юра приедет. Встретятся… два будущих инженера!»

— Когда вернутся целинники? — спросила она у Евгена, прижимаясь к его руке.

Он сознательно помешкал с ответом и, только когда Лёдя нетерпеливо дернула его руку, сказал:

— Не бойся, не скоро.

— Какой вы, Евген!..— упрекнула его Кира и смутилась, перехватив быстрый взгляд подруги.

На откровенность Лёди, делившейся с ней самыми заветными думами, она отвечала откровенностью не во всем. Кира не любила говорить о своих чувствах, открывать собственные секреты: то ли потому, что стыдилась этих чувств, то ли потому, что в ее отношениях с ребятами не было ничего определенного, а возможно и потому, что не особенно верила в свой успех.

Рассматривая себя в зеркало, она часто огорчалась. Смуглое скуластое лицо, раскосые глаза вызывали досаду, и Кира старалась становиться так, чтобы это хоть немного скрадывалось. Выбрав наиболее удачный ракурс, она с грустной усмешкой смотрела на себя и думала: «Вот если бы хоть так выглядела…» Когда-то Кира вычитала, что из двух неразлучных подружек одна обязательно бывает ветреной красавицей, а другая — некрасивой умницей. И не могла забыть этого. Так или иначе, но взгляд Лёди смутил ее, тем более, что она и вправду думала о Тимохе.

— Нет, серьезно,— оправдываясь, сказала она,— Радио сообщает, что там идут дожди.

— Ты следишь тоже? — обрадовалась Лёдя.

— Посмотрите-ка,— перебил их Евген.

Под электрическим фонарем, обнявшись, стояли парень с девушкой. Увидев подходивших, девушка поспешно высвободилась из объятий и испуганно побежала в ближайший подъезд.

— Кашин с кем-то,— узнал Евген.

Севка едва стоял на ногах. Когда девушка бросила его, он, чтобы не упасть, привалился плечом к столбу и, держась за него руками, с тупым, бессмысленным видом ждал Евгена, Киру и Лёдю.

— А-а, привет рабочему классу! — дурашливо поздоровался он, но рук отпустить не смог.— Видели, моя убежала. «Я не такая…» — кричит. Опасается запятнать доброе имя отца. Результат домашней агитации и пропаганды… Алё, куда же вы? Подождите, покажу вам что-то…

Девушки прибавили шаг, но Евген с нежданно проснувшимся упорством придержал их.

Севка покачнулся, оторвал от столба руку и стянул фуражку. Длинноволосой, некогда шикарной шевелюры на голове не было. Остриженный наголо, без фуражки, он стал совсем не похож на себя.

— Новая мода? — неприязненно поинтересовался Евген.

— Не угадал… Алё, Рая! — вдруг позвал Севка, заставляя оглянуться прохожих.— Айда назад… Все равно Шарупич тебя узнал. Терять нечего.

Из подъезда вышла заплаканная Рая и, вытирая платком лицо, пожаловалась, избегая глядеть на Евгена:

— Что мне с ним делать, девочки? Он же себя не помнит. Сегодня в военкомат вызвали. Так вот видите — напился. Зашел потом в парикмахерскую и попросил остричь. Неужели мне бросить его тут?

— Когда ему в армию? — смягчился Евген.

— Не знаю. Это он загодя…

— Как ты с ним дружишь?! — передернулась Кира и демонстративно засеменила от фонаря.

Евген сделал знак Лёде и Рае, чтобы те шли за ней, и подошел к Кашину.

Дора узнала — звонит дочь. Собравшись как следует отчитать ее, она открыла дверь, но, увидев на лестничной площадке и Лёдю с Евгеном, подобрела. Димин с вечера работал в кабинете. Чтобы не отвлекать его, Дора знаком попросила Раю не шуметь и провела ее прямо на кухню. Прикрыв дверь, спросила:

— С Шарупичами была? Где? Отец несколько раз спрашивал про тебя.

Рая не ответила, сняла разлетайку и протянула матери.

— Положи пока. В шкаф повесишь потом,— сказала Дора, вспомнив упрек мужа, что своими заботами портит дочь,— Где вы были так поздно?

Она ожидала, что Рая обязательно постарается уйти от нее, и потому тут же решила про себя не только не пустить ее, но и заставить в конце концов говорить. Однако Дора ошиблась. Держа усталой рукой разлетайку, Рая послушно взглянула на мать и опустилась на табуретку.

— Что с тобой? — заволновалась Дора.

— Севку, наверное, заберут в армию. Напился сегодня как сапожник. Если бы не Евген Шарупич, не знаю, что было бы. Помог и меня выручил…

— Тсс! — сделала страшные глаза Дора и чуть не заплакала.— Как тебе не стыдно? Хотя бы нас пожалела. Что за напасть! Отец страдает — приходится учить других, а у самого в семье бог весть что творится. А мне каково? Ты же обещала больше не дружить с Каш иным.

— Я не могла иначе. Ведь мы росли вместе… Он тоже человек.

— Вряд ли. Скорее бунтующий шалопай, у которого не хватает ни воли, ни умения проявить себя в большем.

Было совершенно непонятно, как все это могло случиться с дочкой. Откуда у нее появилось холодное упорство, желание делать все по-своему, неуважение к тому, что казалось общепринятым, святым.

— Иди ложись спать! — велела Дора в отчаянии,— Не хочу видеть тебя…

Третьего дня к ней на работу заявился журналист из Москвы. Расспросив о том о сем, неожиданно сообщил, что в Западной Германии, в Кобленце, идет судебный процесс над военными преступниками и в качестве свидетеля выступает некто Рюбе. Иоганн Рюбе.

— Шеф нашего гетто? — ужаснулась Дора.— Почему же свидетелем?

Журналист, будто дирижируя, помахал перед собой рукою.

— Видимо, чтобы обелить остальных.

— Какая подлость! На его совести тысячи жизней!..

Она дала себе слово никогда не говорить о гетто. Даже не вспоминать: слишком было невыносимо. Но тут сдалась. Уже плохо ориентируясь сама,— так всё там изменилось,— Дора целый вечер водила журналиста по жутким когда-то улицам и рассказывала, рассказывала. И в сознании ее то и дело всплывала щеголеватая фигура Рюбе, его узкое с брезгливой миной лицо и почти бесцветные глаза.

Обстоятельно записав ее рассказ, журналист назавтра уехал, а душа начала кровоточить вновь.

До этого, оберегая покой мужа, Дора старалась принимать семейные неурядицы на себя и переживала их одна.

Но теперь такое было уже невмоготу. Она знала: у мужа уйма дел. Директор в командировке, за границей. Заводу необходимо переходить на семичасовой рабочий день. Но Совнархоз всячески оттягивает решение. Он даже нарушил им же назначенный срок — первое августа. И если это делать теперь самим — ответственность за всё придется брать на себя. Поэтому Димин еще и еще раз просматривал сводки, докладные, проверял материалы, подготовленные отделом труда и зарплаты. А тут еще отпочкование нового завода!..

Войдя в кабинет, Дора в нерешительности остановилась.

Неизвестно как, но Димин почувствовал ее присутствие, оторвался от докладной и поднял на жену затуманенный взгляд. Какое-то мгновение не видел ее, потом с удовольствием потянулся.

— А неплохая в общем-то картина получается.— И хлопнул ладонью по бумагам.— Вот так мы… Спасибо нам!

— Рая пришла,— сообщила Дора.

Находясь во власти своих мыслей, Димин не обратил внимания на ее слова, и как обычно, когда был в духе, ударился в рассуждения.

— У Маркса, Дорочка, есть одна чудесная мысль…

— Одна ли? — против воли улыбнулась она, не в силах, однако, сразу заговорить, о чем намерилась.

— Он сказал: придет такой час, когда богатство людей будет измеряться не рабочим временем, а свободным. Не тем, сколько человек работает, а тем, сколько он отдыхает. Видишь, как оправдывается.

— Значит, и Маркс думал о перегрузке.

— Но совсем не так, как ты…

— Почему?

— Попробуй назови мне хоть одного лодыря, который был бы счастлив или долго жил? Нет таких лодырей в природе.

— Мне, Петя, все равно тяжело смотреть на обессиленных людей. Мозоли, пот я ненавижу, как и кровь, боль…

— Если ты не принимаешь этого как инженер, то я понимаю. Если же как человек… Рая еще не пожаловала?

То, что у них завязался давнишний спор и муж при этом вспомнил о Рае, смутило Дору. Но кривить душой было невозможно.

— Рая дома… — сказала она, стараясь взять себя в руки.— Да радости от этого мало.

— Что там еще? — сердито засопел Димин и со скрипом отодвинул кресло.

Нарочно сгущая краски, Дора принялась рассказывать о дочери, о Севке и сегодняшнем случае. Она видела, как кожа на лице мужа стягивается, твердеет, становится шершавой, но продолжала свое.

— Она, кажется, даже курить пробует…

Он сделал шаг к ней, остановился и наотмашь рубанул воздух рукой.

— Нет!.. С этим отдыхом, поисками себя и как ты там еще формулируешь, пора кончать. Рано для нашего времени этим заниматься. Только работа, пускай самая тяжкая, черная, способна еще спасти ее. Иначе поправлять будет поздно. Ты слышишь? Поздно!

— Я тоже слышу, папа,— хрипло отозвалась с порога Рая.

Ни Дора, ни Димин не заметили, что все это время дочь стояла в дверях кабинета.

«Во субботу, день ненастный…» Нет, суббота стала одним из наиболее светлых дней недели. Меньше рабочих часов. Канун выходного. Сам рабочий ритм приобрел какой-то приподнятый характер. Работается споро, всласть, потому что знаешь — как ни трудись, устать не успеешь. Да и ожидание отдыха не менее приятно, чем сам отдых. Несмотря на семейные неприятности, Димин пришел в партком с желанием действовать энергично, решительно. Нет, эти неприятности тоже подгоняли его.

Переняв преданный взгляд машинистки, он кивнул ей и, не раздеваясь, направился к тумбочке с телефонами. Позвонил Сосновскому, но того еще не было. Не откладывая, набрал его домашний номер.

— Максим Степанович! Загляни-ка по дороге на минутку ко мне,— узнав покашливание Сосновского, крикнул он в трубку, как делал это, ощущая прилив сил.

Машинистка принесла почту. Но Димин не сел просматривать ее, а заходил по кабинету, вскидывая голову и проводя рукой по волосам.

Когда появился Сосновский и спросил, что за пожар, он все еще ходил туда-сюда вдоль длинного стола.

— Пожара нет,— не принял шутливого тона Димин.— Я о семичасовом хочу поговорить. Доколе мы будем бояться?

— Есть такая поговорка, Петро,— миролюбиво начал Сосновский.

— Паки, паки и еще раз паки отмерь…

— Отмеряли. Дальше?

— Пускай приедет директор.

— А это для чего?

— Совнархоз ведь не мычит не телится.

— Как и мы с тобой…

Они сели за стол друг против друга. От красного сукна, которым был покрыт стол, на лицо Димина лег отблеск, от чего оно стало выглядеть воспаленным. «Почему он так возбужден? Принял решение, что ль?» — подумал Сосновский и спросил:

— Можно узнать причину такой спешки?

— Куда дальше тянуть? Мы ведь обещали рабочим, и они стараются вовсю. Так долго не может быть. Веру ведь подорвем.

— Но приказ придется подписывать все-таки Сосновскому, сиречь мне?

— Разумеется,

— А я совсем не хочу подставлять голову под обух, а потом гадать — опустится он на нее аль нет. Кому это нужно?

— Я настаиваю, Максим Степанович.

— Тогда пускай партком выносит решение и обязывает.

— Кого?

— Меня. Я возражать не буду. Во всяком случае, коллективное мнение будет высказано.

— А-а, вон она что…

— Принципиальность — это чудесная вещь, конечно, но не всем дается такая привилегия.

— Если это не раньше, а теперь только выдумал,— ладно. Пусть так и будет. Но договор — чур последний раз!

— Это что — угроза?

Сосновский вспомнил, что в бытность Димина главным энергетиком по его службе за восемь лет ни один человек не был уволен и никто не получил выговора. Правда, частенько, не чуветвуя доброжелательности к людям, Димин заставлял себя быть доброжелательным, но все равно Сосновскому стало совестно. «Нехорошо»,— признался он себе, и сомнения последних дней нахлынули на него.

Давая ему подумать, Димин поднялся и опять заходил но кабинету. Когда же недовольный Сосновский ушел, потянулся к телефону и позвонил в комитет комсомола. Растерянно улыбаясь в трубку, попросил:

— Сергей, не в службу, а в дружбу, вызови Раю. Она ведь у вас на учете. Понимаешь? И послушай ее. Может быть, выдумаешь что-нибудь и насчет Севки Кашина. Он тоже не учится и не работает.

Говоря откровенно, Кашин-старший был рад, что дело складывается именно так. Севка отбился от рук, и с ним трудно было сладить. Так к чему тогда лишние хлопоты? Сын вырос. Рано или поздно он уйдет из семьи — это факт. У него своя судьба, свои дороги. Надеяться же на благодарность и помощь под старость все равно нечего. Севка не из тех, кто помнит добро. Да и не нужно им с Татей никакой помощи. Как-нибудь уж сами позаботятся о себе. Так что скатертью дорога. К тому же армия — вообще наилучший выход. Служить в ней — почетно. При случае даже можно сказать: «Сын? В армии, охраняет границу». А вернется — любая работа или институт к его услугам. Демобилизованных и уважают и любят. Если же и после не сумеет устроиться в жизни, пускай пеняет на себя — к взрослым нянек не приставляют.

Примирилась с этим и Татьяна Тимофеевна. Бесконечные неприятности, что приносил Севка, утомляли ее, усложняли жизнь. За него было стыдно перед знакомыми. Слухи о Севиных похождениях уже дошли до парткома. И если Димин не давал пока делу ход, то, видимо, потому, что в них была замешана Рая, которая, кстати, поспешила поступить на завод табельщицей. Потому все это было до поры до времени. Тем более, Димин уже недвусмысленно предупреждал Кашина. А за беседами и предупреждениями, если они повторяются, неизбежно грядет что-то большее. И не хватало еще, чтобы после всего, что было, на голову Никиты Никитича свалилось Севино дело.

В день его отъезда встали на рассвете. И хотя Татьяна Тимофеевна готовилась к отъезду сына заранее, оказалось, что забыли упаковать чемодан. Пришлось собираться наспех. В повестке точно было указано, что Севка должен иметь при себе. Но Татьяна Тимофеевна, чувствуя вину перед сыном, принялась суетливо укладывать и белье, и галстуки, и носки, и свертки со снедью. Она даже принесла новый, сшитый к майским праздникам костюм. Однако Севка, который желчно наблюдал за ней, издевательски рассмеялся, и мать, обиженная, застыла над раскрытым чемоданом, прижав костюм к груди.

Наконец чемодан упаковали и молча сели за стол. Ели, не поднимая глаз от тарелок, пока Татьяна Тимофеевна не всхлипнула как-то по-детски, взахлёб, и не закрыла ладонью глаза. Полный подбородок ее задрожал, из-под ладони по щекам потекли слезы.

— Кого мы хороним? — с отчаянием пробормотала она.

Положив вилку, Кашин заиграл желваками.

— Меня,— сказал Севка.— Не бойся, мама, меня… У людей, мама, три заботы: себя сохранить, работать поменьше и побольше получать. Да еще разве слава… Так что нормально всё…

— Ты еще дерзишь, щенок! — прорвало Кашина, но он сдержался и снова принялся за еду.— Давайте быстрее!..

Он спешил на завод (нынешний день был очень важным) и потому мог проводить сына лишь до автобусной остановки.

Взяв чемодан, Кашин вышел из дому первым, но, сообразив, что могут встретиться знакомые, подождал жену, Севку и зашагал с ними обок.

— Надеюсь, вернешься оттуда человеком,— пошел он на примирение.— Смотри! Из армии одна дорога — в люди. Для этого немного потребно. Слушайся старших и выполняй устав.

Прощаясь, Севка нехотя подставил ему щеку, быстро взял чемодан и поднялся за матерью в автобус.

На завод Кашин пришел с ощущением: что-то изменилось к лучшему, и можно действовать смелей. После заседания бюро он избегал встречаться с Шарупичем. Теперь же, обходя цех, независимо прошел мимо плавильной печи и с достоинством отсалютовал рукой. В том, что программа сегодня будет выполнена, также не сомневался: цех уже несколько недель работал по графику семичасового дня.

Однако Кашину сейчас нужен был не обычный успех. И прежде всего потому, что нынешний день по традиции будет обязательно фигурировать в официальных документах. Кроме того, Кашин привык проявлять себя, любил быть на виду, красоваться.

Накачав Алексеева, он крупно поговорил с начальниками участков и, выбрав место около крайней вагранки, откуда его могли видеть из плавильного, формовочного и стержневого отделений, собственной персоной простоял там с заложенными за спину руками, пока не прогудел гудок.

Домой он вернулся довольным. Ключи у него всегда были с собой, и он, тихонько открыв дверь, на цыпочках прошел в столовую.

— Поздравляй, Татя! — нагрянул он неожиданно.— Сто сорок восемь процентов перешибли. Как пить дать. А что с Севой?

Татьяна Тимофеевна в халате и тапочках лежала на тахте и курила. Рядом стояла пепельница — фарфоровый заяц, грызущий капустный лист.

— Они пока остаются невдалеке от Минска, — вздрогнув при его словах, ответила она.

— Ну что ж. Видно, так для пользы дела нужно,— подсел Кашин к ней.

— А после карантина, говорят, пошлют за тридевять земель. В Сибирь, кажется.

— Ну что ж. Может, и это неплохо.

Он посидел несколько минут, словно прислушиваясь к себе. И оттого, что сына не было, что тот не мог прийти, сильнее почувствовал близость жены, теплоту ее тела.

— Один Сева уехал,— сладко потянулся он,— а кажется, уехало десять человек. Смотри, как свободно в квартире!

Она не возразила ему, ткнула папироску в пепельницу и поставила ее на пол. Понимая, чего муж ждет от нее, веяла его руку и поцеловала в ладонь.

— Теперь мы одни…

Подложив руку под спину Татьяне Тимофеевне, Кашин обнял ее полный стан и привлек к себе.

После работы, пообедав, Михал любил почитать газеты и прилечь на полчасика. Но сегодня неспокойное чувство, какое остается после больших ожидаемых событий, не дало ему отдохнуть. Он взялся было мастерить ларец, материал для которого давно приготовил, но не смог заняться и этим: работа требовала невозможной теперь сосредоточенной медлительности и внимания.

— Смотри, что свободное время с человеком делает, — будто извиняясь, сказал он Арине, сидевшей у окна и штопавшей носки.— Поверишь, мать, даже как-то тревожно на сердце.

Когда Арина шила, штопала, вышивала, сосредоточенное лицо у нее светилось покоем. Чувствовалось: она отдыхает душой. Тени ложились мягко, черты тонко обрисовывались, и сильнее, чем когда-либо, угадывалась былая красота.

— Гудок,— ощутил желание поделиться с ней своим настроением Михал,— и тот другое значение приобрел. Слушаться, как закона, стали. Время подорожало. Мастера и те заявились загодя. Если какая заминка случалась — держись. Ни товарищу, ни начальству не спускали. Может, пойдем куда-нибудь, мать?

Она взглянула на него и улыбнулась, как маленькому:

— Пойдем, если хочешь…

Он подошел к Арине.

— Сколько мы живем с тобой?

— Много. Скоро серебряную придется справлять.

— Здорово! Переодеваться будешь? Давай быстрей. Я тоже другой костюм надену.

Но уйти им не удалось: заявился Димин. Арина, как всегда, когда приходили гости, засуетилась. Последнее время Димин не часто заглядывал к ним, потому заволновался и Михал.

— Может, чайку приготовить?

— Разве для конспирации, по-давешнему,— пошутил Димин.

Мужчины сели за стол. Закурили. По тому, как Димин садился, как не спеша закуривал, Михал догадался: зашел так себе, просто потому, что захотелось зайти.

— Дела-а, Петро,— удовлетворенно произнес он, чтобы показать Димину, что доволен его приходом и имеет многое сказать ему.

— Да-а…

— И что за диво? Термообрубное всегда трясло как в лихорадке. А тут людей сократили, на час работали меньше, а смотри ты! В чем секрет?

— В ор-га-ни-за-ци-и, Михале. Видишь, какое емкое слово. У нас же до этого все больше на мощности да производственные площади нажимали. А что они значат без разумной организации? Прошло время, когда валандались, как неумеки, и завод учебным комбинатом был. Помнишь первые самосвалы? Их даже на октябрьскую демонстрацию взяли с собой. А теперь? Техника хозяйская, специалисты есть. Можем даже поделиться с другими. А вот про организацию производства покуда и сейчас мало думаем.

— Нынче опять во время перерыва в столовой не все успели подъесть. Хорошо, что такой день — махнули рукой. А то сызнова начинай с простоя…

Михал не заметил, как мысли приняли новое направление, и его уже не удовлетворяло то одно, то другое, то третье. Он сердился, возмущался, пристукивал ладонью по столу.

Они говорили долго, забыв про чай, что принесла Арина, и распрощались только, когда позвонила Рая и сказала: отца вызывает по телефону Ковалевский.

Михал с Ариной вышли на улицу. В нерешительности постояли у подъезда и не спеша, словно молча договорившись, направились к заводскому парку.

Смеркалось. Была та пора, когда электрические фонари еще не горят, а машины уже идут с включенными подфарниками. В это время во всем есть что-то призрачное. Липы на бульваре, фонари вдоль улицы, фигуры людей на тротуарах очерчивались смутно и сдавались выше. Автомашины шли осторожно, будто ощупывали своим скупым светом асфальт. Свежая траншея, выкопанная вдоль противоположной стороны улицы, тоже выглядела необычно и таинственно.

— Скоро и к нам газ придет,— сказала Арина, зная, что это доставит удовольствие мужу.

Загорелись фонари, и всё сразу изменилось, стало привычным. В это время кто-то обнял их сзади и крикнул над самым ухом:

— Ага, попались!

Арина вздрогнула и отступилась, хоть знала — это Лёдя, которая имела глупую привычку вот так, неожиданно пугать их, а потом смеяться, уверенная, что ей простят, а то и посмеются вместе.

— Снова дурачишься,— несердито начал выговаривать Михал.— Как отучить тебя. Видишь, мать испугала? Тьфу!

— Вы куда — в магазин? — не придала значения его словам Лёдя.— Возьмите меня.

Подхватив мать и отца под руки, стараясь попасть в ногу, она зашагала, балованно мотая головой.

— Кира простудилась, болячки выступили. И тут, и тут, и тут,— показала пальцем на своем лице.

— И показывает еще! — испуганно воскликнула Арина.— Перестань сейчас же!

Михал засмеялся.

— Вы куда? — снова поинтересовалась Лёдя, понимая, что отец в том великодушном состоянии, когда хочется делать хорошее.— За сладеньким?

И вправду, у Михала, когда он вот так ходил с дочерью, обычно пробуждалось умиление, желание чем-либо побаловать ее. Свернув в булочную, он купил дочке пирожное. Махнул рукой:

— Ладно, это тебе в честь семичасового. Лакомься…

В булочной было светло, и, когда вернулись на улицу, сдалось, что там потемнело. Лёдя опять взяла родителей под руки, но, дойдя до угла, вдруг остановилась, отпустила их и рванулась к парню, который переходил улицу. Парень был без шапки, в комбинезоне, с рюкзаком за плечами, с плащом на руке. Шел, осматриваясь по сторонам, будто попал сюда впервые. Лёдя догнала его и, закрыв руками глаза, повисла на его спине.

— Дочка! — крикнул Михал.

Но она уже тащила к ним парня, который покорно ковылял вслед.

— Мама, это же Юра! Тятя, посмотрите. Он и домой не дал телеграмму… Шел, говорит, к нашей квартире, чтобы взглянуть на окна. Мама, вы слышите? Он говорит, что шел к нашему дому…

Даже при скупом уличном свете было видно, как похудел и возмужал Юрий. А может, это только казалось, потому что он был небрит. Но одно оставалось бесспорным — Юрий вырос и безмерно рад, что приехал и видит Лёдю, Шарупичей.

Все спали, когда Юрий позвонил у своих дверей. Но как только заверещал звонок, окна в доме осветились, будто его ожидали. Вера сама отворила дверь, заахала и сразу же приказала работнице готовить ванну. Целуя Юрия, брезгливо морщилась и трепетала от радости. В полосатой пижаме, с добрым, помятым от сна лицом, вышел из спальни Сосновский. В длинных ночных рубашках и тапочках на босу ногу прибежали Соня с Леночкой. Они захлопали в ладоши, повисли у брата на шее, а потом отобрали рюкзак, плащ и торжественно, как что-то драгоценное, понесли на кухню.

Когда Юрий умылся, переоделся и пришел в столовую, все уже сидели за накрытым столом.

— Ай! — испуганно удивилась Леночка, вроде бы впервые увидела брата.

Смахнув слезинки, Вера начала, как гостю, подкладывать ему вкусноту.

— Ну, рассказывай, Юрок,— между тем просила она, сдерживаясь, чтобы не заплакать.

Жадно жуя и улыбаясь, Юрий стал вспоминать пережитое, виденное. И выходило, что не было еще в его жизни более интересной поры, чем эта — поездка на целину. Юрин рассказ почему-то обижал Веру, но она молчала и слушала, надеясь, что сын проговорится и она узнает о каких-то новых секретах и тайнах, которые ей обязательно нужно знать, чтобы отвести от него очередную опасность.

— Днем жара,— увлеченно говорил Юрий, принимаясь за сладкое.— А ночью — холод, брр! Кое-кто из ваших пробовал даже вокруг палаток бегать. Веселая картинка, правда? А два последних дня не умывались, не брились — решили это перед отъездом по-настоящему сделать, с мылом, с мочалкой…

— Ай, Юрочка! — на этот раз восхищенно удивилась Соня.

— Все похудели, стали тонкими-звонкими. А последнюю ночь, как дикари, веселились. Принесли со стройки досок, ведро солярки. Разложили костер. Сожгли все старые носки, ботинки, рубахи. Вот иллюминация была! На большой. Потом надули камеру от мяча, облили соляркой подожгли и давай играть в футбол… Мирово получилось!

— Ты хоть скучал о нас? — спросила Вера и прикусила губу.

— Скучал, известно…

Он проспал до вечера следующего дня. Когда же стало темнеть, вскочил, как по команде, быстро оделся, побрился, перекусил и хлопнул дверью.

С Лёдей они договорились встретиться возле универмага. Юрия несло словно ветром. Задыхаясь, он прибежал на условленное место и сначала даже не увидел Лёдю. А когда увидел, остолбенел: девушка ждала его с Тимохом и, заметив, торопливо засеменила навстречу.

— Ты опоздал,— пожурила она.— Мы хотели уже уходить.

— Как ты встретилась с ним? — шепотом спросил Юрий.

— Тима был у нас. Я попросила, чтобы он проводил меня.

Она не делала из этого секрета и произнесла это нарочно громко, чтобы слышал Тимох. Вообще, ее, видно, забавляла ревность Юрия, а еще больше то, что Тимох сразу как-то сник. Девушки часто безразличны к переживаниям третьего лишнего. Подчас им нравится, что из-за них страдают. А Лёдя, казалось, даже радовалась всему этому.

— Нам, Тима, направо,— став рядом с Юрием, показала она на заводской парк.— Заходи завтра. Евген, наверное, будет дома.

Что-то радостное поднялось у Юрия в груди, но тут же опало. Ему вдруг сделалось неловко перед Тимохом за свою победу, за свое счастье, за Лёдину вызывающую прямоту. И, не подозревая, что это великодушие победителя, которое оскорбляет не меньше, чем Лёдина прямота, он предложил:

— А может, пойдешь с нами? Идем.

Лёдя удивленно вскинула на него глаза. Поправила берет и приготовилась идти одна.

— Извини… — запнулся Юрий, протягивая Тимоху руку.

— Дурак,— ответил тот и едва не бросился прочь.

Они следили за ним, покамест он не затерялся среди прохожих, а когда его не стало видно, неожиданно для себя рассмеялись. Смеялись они не над Тимохом, не над донкихотством Юрия, а просто от радости, от огромного, как мир, обретенного счастья.

— Мне очень не хватало тебя там,— признался Юрий, довольный собой.— Пойдем отсюда. Видишь, так и следят,— кивнул он на одетые с иголочки манекены в витрине универмага.— Я скучал, Лёдя! Очень скучал. А тут, как назло, журавли. Летят и летят, как у нас, косяками… И перекати-поле. Вокруг все побурело, а оно катится, неведомо куда и зачем. Поверишь, мы видели даже нечто похожее на северное сияние. Как на краю света…

Юрий вспомнил, о чем рассказывал дома, и почти дословно принялся повторять все сначала. Ему самому понравился этот рассказ, особенно, как пасовались зажженным мячом, и он несколько раз повторил: «Облили камеру соляркой, зажгли и, пока не лопнула, играли в футбол. Сила! Но тебя не было…»

Им хотелось побыть одним, а всюду гуляли люди. Были они в парке — сидели в беседках, на лавочках, прогуливались по аллеям и просто меж сосен. Наконец Юрию с Лёдей повезло: в далеком углу они нашли свободную скамейку. Но и там не было покойно, и каждый раз, когда кто-нибудь проходил мимо, они боялись, что к ним подсядут.

Над головой тихо шумели сосны. Временами они поскрипывали, как в лесу. До улицы отсюда было ближе, чем до завода. За темными стволами сосен была видна двойная цепь электрических фонарей, мелькали автомашины. Но завод ощущался, пожалуй, сильнее. Его дыхание смешивалось с запахом нагретой за день сосновой коры, смолы-живицы. Долетал сюда и его гул, подземный, неутихающий.

Лёдя не перебивала Юрия, хотя подмывало поделиться и своим.

— Хорошо, что мы помирились тогда, на товарной,— улучила она момент, когда Юрий немного успокоился.— А то неизвестно, чем бы все кончилось. И без этого нелегко, а тут ссора…

— Разве я знал?

— А так я все время о тебе думала. И работая, и сдавая экзамены, и когда впервые на лекцию пришла. Кира дуется, а я смеюсь. Очень уж хочется счастливой быть. Понимаешь? Я же теперь, Юра, как-никак формовщица. Студентка и формовщица. Это не очень просто, не думай! Как сначала было? Стою у машины и об одном забочусь — хоть бы работала как нужно. Не поверишь — упрашивала ее в мыслях, молила. Загадывала про себя: будет что-нибудь этак, а не так — значит хорошо, нет — значит закапризничает она или что-то испортится. А сейчас знаю: не я к ней приставлена, а она ко мне. Ты думаешь, что это просто? Да?

Лёдя не жаловалась, а пыталась объяснить, что пережила, хотела, чтобы Юрий понял и посочувствовал ей. Она тянулась к нему, ждала его ласки.

Не совсем понимая Лёдю, но улавливая ее порыв, Юрий привлек девушку к себе. Желая как можно ближе ощутить ее, он то склонял голову и припадал щекой к Лёдиной груди, то, как слепой, искал ее губы. А она, полная доброты и любви, как совсем взрослая женщина, ерошила его волосы и позволяла обнимать и целовать себя.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Через несколько лет автогородок соединится с Минском. Железная дорога, пересекающая Могилевское шоссе — главную улицу поселка, наверное, пройдет под ней или поднимется на виадук. Многоэтажные дома скроют холмистое поле, хвойный лесок, складские постройки, и простор не будет врываться сюда. Но и тогда, став заводским районом города, этот уголок сохранит свой облик и своеобразие.

Уже сейчас в нем такие же, как в центре, бульвары, липовые аллеи и электрические фонари, такие же магазины и праздничные витрины в них, парикмахерские, ателье, сберегательные кассы со знакомыми зелеными вывесками. Так же звенит и сыплет голубые искры трамвай, ходят кремовые, с синими полосами троллейбусы, на остановках ждут их люди, которые никак не привыкнут стоять вдоль тротуара. Пусть! Но его своеобразие, неповторимость поддерживает и всегда будет поддерживать завод. Его гул, дыхание будут ощущаться и завтра и через десять лет. Всему-всему здесь он будет навязывать свой ритм и определять часы пик.

Улицы — это не только дома, деревья, асфальт, а и люди. Присмотритесь, как прогуливается заводская молодежь по бульварам, как автозаводцы переходят улицу, отдыхают в сквере, как покупают в ларьках папиросы, пьют газированную воду — всё это они делают по-своему, немного развязно, с достоинством, с верой в себя. Тяжело определить это словом. Но, скорее всего, своеобразие этого уголка Минска таится в простоте, естественности его быта, в зависимости его от завода.

Верно, за это — родное, заводское — и любил Петро Димин автогородок. Здесь дышалось и ходилось как-то вольнее, легче было быть самим собой. Здесь заметнее кипела жизнь, видно было, куда она стремится и какой скоро станет.

Когда Димин проходил по знакомым улицам, им часто обуревало раздумье. Не так уж давно тут был неоглядный, глухой бор. Сюда из города ездили за грибами, ягодами. Поближе к Минску стояли три знаменитые корчмы. Память о них еще жива и теперь.

Во время ярмарок и в базарные дни, особенно зимой, из окрестных сел в город тянулись обозы. Везли свиней, масло, мёд, муку, яйца. Жалея лошадей, мужики вышагивали рядом с возами, курили, щелкали кнутами, надрывно понукали: «Ны-ы!» Обратно возвращались уже налегке по две-три подводы. Останавливались возле какой-нибудь корчмы, грелись, на радостях или с неудачи выпивали и в сумерках трогали дальше. В бору трезвели от страха, озираясь по сторонам, нещадно гнали лошадей: он имел худую славу. И не один завсегдатай корчмы сложил тут голову, не один кудрявый от пота конек трусцой прибегал в свое село без хозяина, с телегой или санями, залитыми кровью.

От бора, как напоминание, остался только сосновый парк да кое-где на бульварах неожиданные, потерявшие на приволье стройность, с усохшими сучьями сосны…

Однако навек обжито только то, где умирают и родятся люди. Предысторию завода почали партизаны и молодежь, слетевшаяся сюда по призыву комсомола. История же завода, как сдавалось Димину, началась с другого — с первой свадьбы в общежитии автогородка, с первых родин потомственного автозаводца. И если быть справедливым, то в анналы истории нужно занести не только день, когда из заводских ворот вышел его первенец, но и эти дни. Ибо люди и творцы истории и сама история.

Предшествующая жизнь не сделала Димина чувствительным. Даже треволнения Доры, ее сложные отношения с прошлым как-то проходили мимо него. Но когда Димин думал о том, что пережили и свершили автозаводцы, сердце его смягчалось. Хотелось служить им, делать всё, чтобы каждый день у них был лучше прожитого, чтобы сами они становились лучшими. Особенно теперь, когда они с такой силой потянулись к новому.

Вчера газеты опубликовали сообщения о Пленуме Центрального Комитета и тезисы доклада на будущем съезде. Раздел «Развитие социалистической промышленности» Димин прочитал залпом. Возникла потребность поделиться мыслями с другими, послушать. Он позвонил председателю завкома, Сосновскому и долго разговаривал с ними, читая в трубку целые абзацы. Те разделяли его настроение, но, как казалось, больше говорили о стране, о ее месте в мире и мало о людях, которые должны были выполнять планы. В тезисах же, по мысли Димина, это было главным. Потому так и думалось о заводе, городке, автозаводцах.

Димин подходил уже к парткому, когда его догнал лимузин главного инженера.

— Приветствую! — выйдя из машины, поздоровался Сосновский.— Ты к себе, Петро Семеныч? Спешишь?

Димину взаправду нужно было в партком, но потянуло поговорить, и они двинулись вслед за машиной.

— Что скажешь? А? — спросил Димин, с любопытством наблюдая за Сосновским.

— Изрядно… А главное, задача ясна… И если не хотим, чтобы били, придется снова крутиться.

— Ну, будут бить или нет — это третья статья. Только бы свое выполнить.

— Все-таки… Любят еще некоторые упражняться на других.

— У словаков на этот счет крылатые слова есть. Врагов не бойся! Сколько их — не считай! Или еще: борясь — ищи, нашел — отстаивай.

— Смело…

За автомашиной они вошли на территорию завода. На главном корпусе рабочие устанавливали огромные, больше своего роста, буквы — приветствие съезду. Прочитав лозунг, Димин оживился и с хитрецой почесал подбородок.

— А смелость нам, кстати, ох как сейчас пригодится!

— Ее у нас и так хоть отбавляй.

— Смотря в каких случаях. Когда защищаемся — правильно, дюже смелые…

Из приемной главного инженера Димин позвонил в партком, предупредил машинистку, чтобы при надобности искала его на заводе. Побывав на главном конвейере, в экспериментальном, решил заглянуть в литейный.

Кашин, который всё больше убеждался, что секретарь парткома недолюбливает его, встретил Димина настороженно.

— Конечно, приветствую! Придется засучить рукава и нажимать,— подхалимисто, но с пафосом сказал он, видя в словах Димина какой-то подвох.— Нам не впервой!

— Настоящее соревнование нужно.

Эти слова укрепили Кашина в его подозрении. Завод уже три года держал переходящее Красное знамя Совета профсоюзов, но в литейном соревнование едва тлело, хотя и заключались договоры, брались обязательства. Оживление наступало разве в предпраздничные дни или накануне знаменательных событий. Причин этому было много. Но одной из них являлось то, что Кашин к соревнованию относился скептически. Как к забаве, которую невозможно игнорировать открыто лишь потому, что там, вверху, ее считают необходимой и важной. А раз считают, значит пусть так и будет. Про это он, конечно, никому не говорил, но его отношение само собой передавалось другим. Если не было надежды, что цех получит премию, Кашин не ходил даже на заседания завкома, где подводились итоги соревнования. А если присутствовал и выступал, то словно через силу, приводя в пример все одних и тех же рабочих.

— Можно и соревнование,— пообещал он.

— Как Алексеев? Ничего нового не придумал еще? — поинтересовался Димин, понимая, почему Кашин смешался, и сознательно будоража его.

— Нет покуда, пьет много, дурак!

— Жаль. Отбили охоту у человека. А Комлик?

— Опять поставил бригадиром.

— Откуда такая милость вдруг? Не рано ли? Пусть пережил бы как следует.

Кашин хотел было рассердиться, но неожиданно залебезил:

— Но он работник, Петр Семенович. Мало кто сравняется с ним.

— Не такой уж и работник. За собственным домом вообще навряд что видит. Слишком уж заботу о человеке по-своему понял…

В начале обеденного перерыва Димин подошел к бригаде Прокопа Свирина. Подумал, что и ходил по цехам будто искал именно их. Сев на опоку, которую фартуком застлала Кира, предложил почитать тезисы.

Вокруг стали собираться рабочие.

Иногда в человеке происходит нечто подобное на цепную реакцию. Разбуженный в чем-то одном, он жаждет деятельности и в другом: хочется пожить полнее.

В субботу, после работы, Михал с Диминым не удержались и решили съездить на охоту — хотя бы недалеко и ненадолго.

Проголосовав у Дворца строителей, влезли в кузов полуторки и покатили. Оделись они по-охотничьи — в ватники, поэтому, когда выехали в поле, подняли воротника пиджаков и, сидя спинами к кабине, прижались друг к другу. Но ехать было приятно: светило солнце, дали простирались по-осеннему чистые, соснячки, перелески, березы по сторонам шоссе выглядели необычайно милыми.

Возле Тростенца, на пригорке, маячил серый, строгий обелиск — памятник жертвам Тростенецкого лагеря смерти. Но и он привлек внимание и опечалил только на мгновение — так много вокруг было света и простора, которые не часто доводилось им видеть. У Михала пробудилось даже удивление: как это так — минуло лето, надвигается глубокая осень, а он, пожалуй, и не замечал перемен? Когда это опустело и побурело поле? Когда поспели зазеленеть озимь и зазолотиться березняк? Жадно вдыхая ядреный воздух, Михал поглядывал по сторонам. И очень забавляло его вот так ехать и смотреть.

— Оторвались мы, браток, от природы,— наконец сказал он.

— Да-а,— согласился Димин, но заговорил об ином: — Тяжко, Михал, всё время жить для других. Наставляешь, наставляешь… Даже сам чувствуешь, что скучным становишься.

— Вот это и значит природу забыть. А ты больше собою будь. Ей-богу…

На девятнадцатом километре они постучали по кабине, чтобы шофер остановил машину, и гравийкой, также обсаженной березами, двинулись к лесу.

Осень в этом году затянулась, листопад был поздний. Шорох в лесу пугал зайцев. Падая, листья шуршали в ветвях, и это казалось им страшным. Чтобы уберечься от возможной беды, зайцы искали приюта на пашнях, по вырубкам и в ельнике.

Договорились пойти вдоль болота, поросшего лозой, березками, хилыми сосенками. За ним виднелись поле, кустарник, а еще дальше — бурые пригорки и синий зубчатый лес на горизонте. На охоте Димин волновался, завидовал, если везло другим, старался забежать вперед. Так случилось и сейчас: он оттолкнул Михала от себя, взял в руки двустволку и, перепрыгивая через ямки, зашагал вдоль болота.

Михал проводил взглядом его подвижную, мало знакомую в ватнике, фигуру, безобидно подумал: «Не терпится? Ну что ж, беги, беги…» Зарядив берданку, он поправил пояс с патронташем и неторопливо взял правей, по пашне. Но когда раздался выстрел, сердце у него екнуло, и он побежал, пока не увидел в лощине Димина. По тому, как он скреб затылок, догадался, что Димин промазал, однако пошел уже, как на пружинах, зорко поглядывая вокруг.

Нежданно-негаданно совсем близко, где трактор взял немного глубже и вывернул песок, когда пахал, в борозде Михал увидел зайца. Поставив длинные уши, готовый сигануть в любой миг, тот глядел на него круглыми зеленовато-желтыми глазами. Нет, даже не на него, а на Михаловы руки, на берданку и будто заклинал свернуть, а главное — не делать движений руками. Косые глаза зайца, застыв в страхе и надежде, то светлели, то темнели.

Заяц показался ручным, похожим на зайчонка, который когда-то рос у Шарупичей и был всеобщим любимцем. На волю его в прошлом году выпускали Евген с Лёдей и потом, захлебываясь, рассказывали, как зайчишка упорно не хотел отходить от них — отбежит и остановится — и им пришлось хлопать в ладоши, бросать в него комками земли.

— Ату! — топнул ногой Михал, понимая, что делает глупость. И, когда косой задал стрекача по пашне, выстрелил вверх.— Знай, дурак, наших!..

Сошлись они перед закатом. Посмеиваясь над пустыми ягдташами, выбрались на шоссе и стали ждать попутной машины.

Большое, уже не горячее солнце пряталось за недалеким лесом. В лощинах начинало синеть, и острее чувствовалась осень. Но в воздухе была разлита ее ядреная свежесть, и это бодрило.

— Красота! — вдохнув полной грудью, сказал Махал.— Даже курить не хочется. Вот где благодать!..

Правда, теперь досадно было, что пожалел зайца, но в то же время было и как-то хорошо. Представлялись его застылые в мольбе глаза и такая милая, с рассеченной верхней губой мордочка. Она напоминала Михалу шрам на мясистом носу Комлика, и, помолчав, он добавил без какой-либо связи с предыдущим:

— А Иван всё простить не может, что по карману ударили. К Кашину переметнулся и начал льнуть. Ему простил, а нам нет.

— Ты это к чему?

— Да так. Вспомнилось.

— Значит, у них с Кашиным больше общего. Тот почему-то тоже начинает к нему благоволить.

— Давеча передавали, чемоданами в деревню к родне дрожжи возит, а оттуда, что для дома потребно. Надо, говорит, чем-нибудь расходы компенсировать… В горкоме ничего нового о подполье не слышно?

— Нет пока. Но истпарт занимается им. Собирают документы, воспоминания, под лупу рассматривают. В общем работы хватает.

— Да-а…

Однако и это не испортило настроения. Уж очень дышалось легко, и все сдавалось проще, лучше. Когда же вдали, на холме, показался грузовик, они оба вышли на середину шоссе и подняли руки.

В кузове ехал тепло одетый мужчина в шапке-ушанке. Отвернувшись, он, казалось, и не заметил, что сели попутчики. Но когда тронулись, Михал и Димин с удивлением узнали в нем Комлика.

— К своим в деревню смотался,— объяснял он и настороженно глянул на чемодан у ног.— Знаете, как жить на асфальте — каждую картошину и луковицу купи. Вот поросенка и расстарался. Всё дешевле, чем на базаре у нас.

— А горючего не достал? — насмешливо спросил Димин, понимая, что Комлик неспроста так подробно расписывает, зачем и с какими надобностями ездил в деревню.

Комлик снова взглянул на чемодан, но, заметив, что взгляд перехватили, отодвинул чемодан от себя ногой.

— Прошла масленица, преследуют теперь за горючее. А кому охота отвечать?

— Неужто вовсе не гонят?

— Откуда мне знать? Я не слежу,— не тая своей враждебности, буркнул Комлик и вскипел: — Снова допрос? Чего измываетесь? Я, может, не хуже вас, незачем насмешки строить. А захочу выпить — выпью, самогон жевать не нужно. Может, закомандуете еще, чтоб у вас разрешение брал? Не то время, уважаемые!

— Экий ты,— миролюбиво сказал Михал.— Знаешь, небось, как я люблю командовать. Всегда, по-моему, ровней были.

— Вижу я это равенство,— отказался от примирения Комлик.— Нехай даже манна небесная падает, и то один разинет рот так, а другой этак. А у третьего вообще хайло совсем до ушей. Думаешь, поровну ухватят?

Михал встал, оперся локтями на кабину. Но успокаиваясь, бросил через плечо:

— Скажи спасибо, что когда-то воевали вместе. А то заставил бы я тебя, браток, еще раз повторить эту пакость перед рабочими. Посмотрел бы я тогда на тебя!

— Если ты, Иван, от обиды так говоришь,— сказал Димин,— это еще не страшно. А если от души — уже беда.

— Вот именно…— подтвердил Михал.— И коли не одумаешься, честное слово, напрочь порву с тобой. Никакая старая дружба тогда не поможет. Смотри, браток!..

У себя дома Михал застал всю Лёдину бригаду. Из прихожей увидел: в столовой за накрытым по-праздничному столом сидели Прокоп, Кира, Лёдя и ссутулившийся Трохим Дубовик. Сбоку, наблюдая за ними, стояла Арина. Прокоп блистал глазами и, совсем как в цехе, размахивая кулаком, громко и убежденно что-то доказывал. Михала поразили их лица, особенно Кирино — одержимое, будто она готовилась взлететь. Коротко подстриженные волосы у нее растрепались, на смуглых щеках проступил румянец, Даже у неуклюжего, грубоватого Дубовика лицо освещалось мягкой, приветливой ясностью. Лёдя, механически переплетая косу, не сводила с него глаз и задумчиво к отрешенно улыбалась. «Чего это они?» — подумал Михал и направился в ванную, удивляясь, что Арина, слышавшая, как он отпирал дверь, не встретила его.

Вошел он в столовую переодетый, расчесывая гребешком мокрые волосы.

— Добрый вечер,— поздоровался, чувствуя желание пошутить.— Всё заседаем, товарищи? В полном составе, известно.

— Заседаем,— ответил Прокоп, взъерошив волосы.

— Мы, дядька Михал, почин рабочих депо Москва-Сортировочная обсуждаем,— вскочила Кира.— Тоже думаем, как жить и работать дальше…

Она смотрела на Михала, но обращалась ко всем, готовая наброситься на любого, кто возразит ей.

— Вот и Трохим дает слово учиться, хотя у него и так дел по горло.

— Конечно, не столько, как у тебя на всем готовеньком,— похвалился Дубовик.

— Главное, безусловно, чтобы делать все лучше, и завтра лучше, чем сегодня,— сказал Прокоп, игнорируя перепалку.— А ты садись, Кируха, садись, пожалуйста.

— Боже мой! — подавила вздох Арина.

Кира подбежала к ней, поднялась на цыпочки и обвила за шею.

— Посмотрите, как все будет отлично, тетечка!

— Известно, будет,— согласилась Арина и поднесла к глазам уголок платка.

— Не надо, тетечка…

— Я вчера, Ледок, твою бывшую напарницу по подвалу встретила,— неожиданно начала Арина.— Все равно как подменили ее. «Спасибо,— говорит,— всем. Времени будто летом прибыло. А нам, хозяйкам, ох как кстати это. Уроки у детишек и то проверять могу. Мне бы квартиру зараз только…» Говорит, а у самой слезы от радости.

Лёдя не отозвалась и на этот раз. Михал подошел к ней и, сев рядом, обнял спинку стула.

— А ты что молчишь, дочка?

Она будто опомнилась.

— По-моему, тятя, самым трудным для нас будет преодолевать свои слабости…

— Верно! — обрадовалась, как открытию, Кира.— Именно слабости!

— Ну, преодолевайте, преодолевайте,— пошутил Михал и позвал Арину: — Пойдем, мать, про охоту расскажу. Я ведь нынче зайца видел и упустил…

Чтобы не мешать своим присутствием, они пошли в другую комнату и, разговаривая вполголоса, долго еще прислушивались, как спорила и шумела в столовой молодежь. «Да-а, слабости…» — сокрушенно думал Михал, перебирая в памяти события прошедшего дня.

— Доченька наша родная!.. Неужто правда? И Димин хвалил? Всех?

— Говорят, хвалил, мать.

— Ай-яй!

— А что тут такого? Одна из самых дружных бригад на заводе. И выступили первыми. Так что гордись!

— Не верится как-то.

— Верится, верится!

— Но в газете других назвали.

— Значит, есть лучше, мать…

Но в этом Михал и сам был не ахти уверен. Присутствовать на заседании парткома, где обсуждался почин комсомольцев, ему не довелось — ездил на новый автозавод, в Жодино, делиться опытом. О том, что говорили и решили на заседании, слышал от других.

— Покажи все-таки газету,— попросил он и, взяв у Арины многотиражку, стал читать передовую.

Литейный цех и бригада Прокопа Свирина в статье не упоминались. Когда что-либо неприятное тебе признаешь сам, по своей воле, и когда на это тебе указывают со стороны, — разные вещи. Михалу, только что сказавшему Арине: «Значит, есть лучшие», вдруг стало тоже досадно. «Как это могло получиться?» — с недоумением подумал он. Во время поездки Михал немного простыл, побаливал зуб, и это увеличивало раздражение, заставляло что-то предпринять.

— Я в партком, мать, схожу. Разузнаю как следует,— сказал он и, недовольно кряхтя, стал одеваться.

— Ступай, ступай, Миша!..

У Димина был Кашин. Увидев Михала, он замолчал, закинул ногу на ногу и закивал ею. Шарупич догадался: Кашин не хочет при нем вести разговор, но спокойно сел куда показал глазами Димин.

— Мы беседуем о соревновании, Михале,— объяснил он, заставляя этим продолжать разговор и Кашина. — Никита Никитич считает, что уже сейчас формовочный участок смело можно называть коллективом коммунистического труда. Как по-твоему?

— Формовщики возьмут обязательство хоть сегодня,— не дал высказаться Михалу Кашин.— А там, немного погодя, объявим и цех. Пускай люди проявляют инициативу. Не нам ее сдерживать.

— А Комлик? Ягодка? — спросил Михал.— Неужто и этот иждивенец и хулиган будет в коллективе коммунистического труда?

Лицо у Кашина осталось безразличным. Рассматривая свои пальцы, он ответил:

— Комлик, например, по-моему, ничем не хуже Шарупича. Вот так-то… А Ягодку и еще нескольких я сам собирался, Петро Семенович, перевести на другой участок. Вы правы: теперь самое важное — поднять людей, доказать пример.

Кашин, как всегда, выкручивался на ходу, и это оскорбляло. Коробили и его казенные слова, тон, кашинское равнодушие к тому, за что он так упрямо стоял.

— Прости, Петро,— не выдержал Михал,— но я скажу ему здесь, у тебя, пару слов по-рабочему. Во всяком случае спрошу. Нехай ответит: кому нужны эти махинации и парады?

— Это — политика, а не махинации.

— Вот и беда, что некоторые так политику понимают. Раз, дескать, между государствами кое-что дозволено,— дозволено и промеж людей. Потому дипломатничай, комбинируй. А ради кого? Страна ведь и есть эти самые люди… Неужто вы думаете, они пользы своей совсем но видят и с ними надо как с детишками обходиться?

— Подожди,— остановил его Димин.— Не туда у вас спор клонится. Давайте спокойнее, и о начатом деле.

— Но он ведь надумал опошлить и это дело.

Кашин хлопнул ладонями по коленкам, качнулся, встал и, подойдя к столу, протянул Димину руку.

— Вот этого я снова не ждал от тебя, Михале,— упрекнул Димин и, когда Кашин вышел, засмеялся.— Признайся лучше: ты же сам воевать за литейный пожаловал? Обижают, мол, обходят. Так?

Соглашаться не хотелось: мешало возбуждение. Да было и что-то обидное в желании Димина примирить непримиримое.

— Знаешь, что такое Кашин? — возмутился Михал.— Теперь как божий свет ясно — обух! Он же взаправду верит одному себе, а остальных подозревает черт знает в чем. Даже борьбу за план своим оружием сделал. И о людях, небось, вспоминает только, когда выгадать что-то намыслил. Мы у него вместо разменной монеты или пешек. Нужно платить — расплачивается, нужно наступать — в наступление бросает.

— Ну, ты того… Всё это тоже от чего-то зависит…

— Что правда, то правда: зависело, конечно,— поправил его Михал.— Но сейчас-то не зависит!

Взяв предложенный Диминым протокол последнего заседания, Михал просмотрел его и опять заволновался.

— А это почему? — показал он на одну из страниц.— Нехай, допустим, бригада Свирина не дотянула. А за что ребят из цеха тяжелых машин отклонили? Они же лучше тех, которым доверили зачинать движение! Я знаю их — молодцом!

— Верно, выдающиеся хлопцы!

— Так в чем дело? Также, поди, с начальником цеха не поладили, а?

Димин встал из-за стола, подошел к Михалу и сел возле. В глазах у него запрыгали знакомые чертики, и он прикрыл ладонью Михалову руку, лежавшую на колене.

— Нет, брат, не потому. Цех тяжелых машин, ты же знаешь, мы в Жодино передаем. А вместе с цехом и сборщиков.

— Ну и что?

— А то, что полковое знамя всегда в полку должно быть.

— Помаленьку учишься убеждать.

— Рад стараться. Только, к сожалению, своих домашних пока не умею…

— Да, трудное это дело.

Опасаясь, что в Прокоповой бригаде могут все понять по-своему, Михал назавтра, перед сменой, направился в формовочное отделение. Бозле машин никого не оказалось. Удивленный, он пошел по участку — с ребятами позарез нужно было поговорить.

Нашел их Михал в конторке начальника участка — в небольшой комнатушке на втором этаже, куда вела грязная железная лестница. Там было жарко, душно, гудел вентилятор, и на всем лежала пыль — сухая, но жирная. Трохим Дубовик, Кира, Лёдя и Прокоп получали мыло. Бригадир расписывался в ведомости и балагурил с сердитой, надутой дивчиной:

— Опять начатые куски? Проверь, Трохим!

— Что значит опять? — приняла за чистую монету его слова девушка.

— Значит, не в первый раз.

— Ну вас! Следующий!

— А следующий — снова я…

За другим столом, на котором лежали потрепанные книги учета, печально сидел Алексеев и медленно листал одну из них. Но видно было, что мысли механика совсем о другом и его не интересуют никакие записи.

Пришло в голову: если Алексеева не оторвать от этого занятия, он может сидеть и листать книгу без конца. «Не сладко, поди, живется,— подумал Михал.— А кто виноват? Не может поставить себя — всё на побегушках, на побегушках. Провалился с царь-барабаном и свял. Да оно и правда — ни детей, ни друзей, ни настоящей работы…»

— Погоди,— бросил Михал Прокопу, видя, что тот собирается уходить.

Прокоп остановился, перекинул с ладони на ладонь сверток с мылом.

— Не обиделись? Нет? Только начистоту.

— Что вы, дядька!

В его ответе, энергичном, брошенном с ходу, в том, что он сразу догадался, о чем речь, было многое: значит, в бригаде уже обсудили случившееся и пришли к согласию.

Собрался уходить и Алексеев. Поднялся вяло, тяжело, будто преодолевая боль, и первые шаги сделал прихрамывая — пересидел ноги.

— Не захворал ли, механик? — посочувствовал Михал, которому стало жаль Алексеева — правда, больше потому, что вспомнился Кашин.

— Спасибо, покуда здоров.

— За что же спасибо?

— Ну как же!.. За то, что поинтересовался. Иногда приятно, когда человек интересуется тобой. Не часто это бывает…

Они вышли из конторки, стали спускаться по лестнице.

— А эдоровье, Шарупич, если по правде признаться, донашиваю, как и волосы,— сказал вдруг Алексеев, которому явно захотелось покалякать.— Видишь, на голове, как у ребенка, один пух остался.

— Да, годы идут!

— Идут… А что сделано? Ничего, считай. А, кажись, научился и искать, и находить, и сноровку приобрел. Только бы работать…

— А кто ж не дает?

— Тяжело своего добиваться. Да, видно, и поздно уже, дрожжи не те. Хочется тихо дожить, чтобы в покое оставили.

Алексеев заколебался, посмотрел по сторонам и стал прощаться.

— По-моему, тебе отдохнуть стоит, подлечиться,— посоветовал Михал и, чтобы задержать его, не сразу подал руку.— Буду в завкоме — надеюсь, найдем выход. Есть же свой дом отдыха, и санаторий есть.

Алексеев вызывал жалость, однако сердце к нему не лежало. «Путается среди трех сосен»,— подумал Михал, но, пересилив предвзятость, опять вспомнил Кашина и пообещал:

— Насчет квартиры тоже вопрос поставим…

Возвращаясь, он снова остановился возле формовочных машин. Прокоп и Трохим Дубовик помогали наладчикам производить переналадку. Кира и Лёдя наблюдали за ними.

Михал разумел: наставлять приучило прошлое, а молодежь не особо жалует поучения, начинает бунтовать против них, но не сдержался.

— Ударники! — окликнул он и, когда на него оглянулись, погрозил пальцем. — Не вздумайте только обижаться.

— Ничего, дядька Михал, мы не к такому привыкли,— иронически озвался Дубовик.— Видели похлеще… Так что будьте спокойны…

Липы на бульваре уже стояли почти голые. Немного больше листьев оставалось на подстриженном кустарнике под липами. Зато земля была покрыта ими сплошь.

Когда Юрий подходил к бульвару, откуда-то набежал крутой, перелетный ветерок. Он подндл с земли оранжевых, светло-желтых и зеленоватых мотыльков и, крутя, понес с собой. Догнал девушку, и та, растерянно и весело придерживая подол, присела в кружившихся листьях. Листья кружились у ее ног, летали вокруг, над головой, и это выглядело очень забавно.

Юрий видел лишь спину девушки, но по тому, как она присела, держа платье, как смешно втянула в плечи голову, он узнал Лёдю. Бросившись к ней, стал стряхивать листья с ее плеч.

— Я уже боялся,— счастливо сказал он,— подхватит — и поминай как звали! Что бы я тогда делал без тебя? Ну что?

— Нашел бы другую… А я шла и думала. Вот разница — падают листья и падают семена. Одни, чтобы удобрить землю, другие — встрепенуться и прорасти... Ты думал когда-нибудь про это?

— Нет, ты скажи, какую другую?

— Раю, например…

Юрий знал, что ей нравится, когда он высмеивает возможных соперниц, и сделал испуганный вид.

— Это за что же такое наказание? Спасите, люди!

Дурачась, он даже выкрикнул последние слова, а когда Лёдя закрыла ему рот, поцеловал ее ладонь.

— Кира говорит, что Райка кусачая, как осенняя муха,— будто между прочим согласилась Лёдя.

Знал уже Юрий и эту черточку в Лёдином характере. Она умела подметить у других отрицательное и при случае, когда нужно было потушить приязнь или вызвать враждебность к кому-либо, пускала в ход свое оружие.

«Значит, дорожит, боится потерять меня»,— отметил он, ликуя.

Они договорились встретиться позже, но расставаться не хотелось. Лёдя направлялась за хлебом. Юрий проводил ее до булочной, подождал, потом взял от нее авоську, и они пошли вместе. У подъезда остановились и долго, не замечая времени, болтали и смеялись. Болтали бы и еще, если б из дома не выскочил Евген и не накинулся на сестру: оказалось, все уже сидят за столом и ждут хлеба.

Домой Юрий пошел с мыслями о Лёде. Он был полон ею, не надо было даже закрывать глаза — Лёдя стояла перед ним как живая.

У матери гостила Кашина. Развалившись на стуле, она ела яблоко и с удовольствием выкладывала новости. Стараясь остаться незамеченным, Юрий шмыгнул в свою комнату, но и туда долетал зычный голос Татьяны Тимофеевны.

— Вернулся вчера.— скороговоркой сообщила она о директоре завода, воздерживаясь, однако, от комментариев и ожидая, как отнесется к ее словам хозяйка.— Говорят, на ТУ-114 прилетел. Привез теплый пуховый платок с золотой ниткой. Часы с браслетом. Чудо, Верочка! Старшую дочку, что в Московском университете учится, за чеха выдают. Так и ему привез подарки. Но мой Кашин не очень это последнее одобряет...

Юрий закрыл плотнее дверь и упал на диван. Как им не надоест переливать из пустого в порожнее? И как вообще они могут заниматься никчемными пересудами, когда на свете есть солнце, ветер, Лёдя?

О, как он любит ее! Пусть только прикажет — Юрий готов целовать следы ее ног, ему нисколько не будет стыдно. Он сделает все, что она ни захочет, даже если бы это стоило жизни.

Но странно, мысль, что он будет делать с этой любовью, не приходила.

— Юрик, ты здесь? — приоткрыв двери, заглянула в комнату Татьяна Тимофеевна.— Сева письмо прислал. Пишет, что служит где-то совсем близко. Ты слышишь? Просит передать тебе привет.

— Спасибо,— равнодушно поблагодарил Юрий, и смутная тревога вдруг овладела им. Но он отогнал ее и снова стал думать о Лёде, о том, что мог бы сделать для любимой девушки, если потребуется.

Тем временем Лёдя трунила над Евгеном — оставаться незаметной было выше ее сил. Обложившись книгами, сердитый и усталый, тот сидел за столом и готовился к государственным экзаменам. Ему, конечно, было не до Лёдиных дурачеств, но сестра липла к нему, и Евген нет-нет и вынужден был отвечать на ее вопросы.

— Почему ты не женишься? — приставала Лёдя, как бы нечаянно кладя ладонь на страницу учебника.— Ну скажи! Что тебе, жалко?

— Отцепись,— просил Евген и отодвигал ее руку.

— Нет, серьезно. Неужели сердце у тебя железное?

— Спектроскопические исследования показывают, что у всех даже в сердце есть медь, алюминий, железо. В твоем — то же самое.

— Глупости! А знаешь ты, что Рая начала бегать за тобой? Теперь девчата не особенно стесняются. Вашего брата, говорят, меньше. Ты ей очень понравился, когда по-рыцарски спускал с лестницы Севку. Очень, говорит, благородно выглядел. Дора Дмитриевна и та зачастила к нам. Не заметил? Да и сам ты что-то вздыхать начал.

— Иди лучше погуляй…

Лёдя замолкала, но через минуту как ни в чем не бывало спрашивала снова:

— Женя, а почему кошки рыбу любят? Ну, скажи. Ты же все знаешь.

Терпение у Евгена лопалось.

— Плохо, если человек всем доволен. У него тогда и желание только одно — пусть будет так, как есть… А ты до неприличия довольна собой и всем. Смотри, самого Севку перещеголяешь.

Но и это не остановило Лёдю. Она взлохматила Евгену волосы и побежала переодеваться.

Первым на свидание пришел Юрий. Он надел новый костюм, и когда мать, провожая его, спросила, нравится ли ему обновка, покраснев от удовольствия, смущенно признался:

— По-моему, красиво до нахальства!

Костюм и вправду был сшит со вкусом и сидел хорошо. Юрий в нем сам себе казался красивым, ладным. Когда появилась Лёдя, он уверенно взял ее под руку и потянул к знакомому мостику на шоссе, а затем и дальше — к дорогим березкам.

Что привлекало их там? Скорее всего, что березки хранили их тайну, что там и Лёдя и Юрка уже были счастливы. А такие места, как известно, сами по себе имеют власть над людьми.

Шли быстро, точно куда-то спешили, и вовсе было не похоже, что они гуляют. Сердце у Юрия, казалось, росло, распирало грудь. Хотелось петь и как можно ближе чувствовать Лёдю.

Придя к знакомой березке, они прислонились к ее стволу и замерли, будто к чему-то прислушиваясь. Небо, верно, затянули тучи, над головой не мерцала ни одна звездочка. В туманных потемках нельзя было определить, где кончается земля и начинается небо. Рассеянный свет шел только от завода и городка — от всегдашней россыпи золотых, трепетных огней.

— Люблю это сияние,— восхищенно, но как бы по секрету сказала Лёдя.— Я заметила его еще тогда… помнишь? Правда, прелесть?

— Так себе,— хрипловато проговорил Юрий, не очень понимая смысл ее слов.

— Почему так себе? Неужели тебя не трогает? Наш Трохим Дубовик тоже не обращает внимания ни на что. Картины, книги для него забава. Он не верит и представить не может, что ими серьезно увлекаются, что без них нельзя…

— Но и радоваться смешно всему, как Соня с Леночкой,— недовольный тем, что Лёдя много говорит, возразил Юрий.

— Не понимаю.

— Им всё чудно! Сегодня хвалились, например: «А нам после уроков будут уколы делать!» И радуются, радуются.

— Ну, сравнил тоже. Ты погляди, погляди назад на небо…

Он снял пиджак, бросил под березку, сел и за руку потянул к себе Лёдю. Она послушно опустилась подле и позволила обнять себя.

Юрий ощущал упругость ее тела, его тепло, и кровь начинала толчками бить в виски, туманить сознание. Он и сам как бы растворялся в этом тумане. И было мало уже ее близости, поцелуев, доверчивой покорности. Тем более, что росло ощущение своих сил и права на нее.

Лёдя, безусловно, догадывалась об этом, но, сдерживая его, не протестовала. Приятно было сознавать, что она желанна и, если прикажет сейчас что-нибудь Юрию, он все беспрекословно выполнит, не задумываясь. Опустив глаза, она держала свою руку между собой и им и молчала.

За пригорком блеснул свет фар.

— Машина,— предупредила Лёдя и, оправив платье оцепенела, перекусив какую-то травку.

Юрий уловил в этом предостережении некий сговор с ним. Вздрогнув от надежды, он переждал, покамест машина прошла, и опять обнял Лёдю. И опять она не сказала ни слова. Только, когда Юрий стал клонить ее к земле, уперлась в его подбородок и не дала припасть к губам! Однако боли Юрий не почувствовал, да и руки у Леди скоро ослабли, и она закрыла глаза.

Прошлое живет в человеке. Потому фольклор — не только мечты людей, их персонифицированное представление о жизни, но и их воспоминания. И начинается он у домашнего очага. И понятен он поначалу лишь в кругу близких.

В каждой семье есть свои излюбленные шутки, смешные истории, побасенки. Их охотно повторяют, и они каждый раз вызывают либо слезы, либо хохот. Постороннему все это даже может казаться не слишком занятным, но среди своих оно вызывает восхищение и считается полным глубокого смысла и остроумия.

Что говорит постороннему человеку, например, такое: «Дед, я удила принесла…» — «Молодчина! Повесь на гвоздик».— «Дед, а уздечка у меня сгорела».— «Что-что, так твою маковку? У-у, Данька лупоглазая! Я, может, тебе не батька, не дядька, а дед!» Или: «Хочешь, Аринка, есть? — И сразу же, не дав ответить: — Нет? Ну так поставь в шкафчик». Пожалуй, почти ничего не говорит.

А вот у Шарупичей, вспоминая это, всегда покатывались со смеху. Хохотали потому, что наслушались про Арининого деда-скупца — «землю ненасытную», потому, что хорошо представляли давнишнюю Арину, которая и теперь во многом оставалась наивной. Да, в этой истории с уздечкой или в хитрости деда, который жалел дать внучке поесть, заключалось и прошлое Шарупичей.

Хозяйство дед имел бедное, отделять Арининого отца было не с чем. Жили вместе — в бедности, в недостатке.

А тут вдруг еще беда — заснула девочка в ночном у костра, и сгорела уздечка, остались одни удила. Дед озлился. Еще бы! Попал в дурни, да и уздечка не хаханьки. Где найдешь слова, чтобы высказать негодование? И он нашел. Данька — девичье прозвище Арининой матери. Обругав ее: «Данька лупоглазая»! — дед как бы отлучал девчонку, причинившую такой убыток, от своего рода. Она не дочка его сына, а Данька! Но и этого ему сдалось мало. Пускай виновница не надеется на прощение. Он ей, кроме всего, третья вода на киселе — не батька, не дядька, а дед. Держись!.. Ну, как было не смеяться Шарупичам?

Прошлое жило и в песнях. Их Арина знала много и часто любила петь. Правда, после рождения Лёди голос ее потерял прежнюю силу и чистоту. Но она пела и теперь, оставаясь одна или когда одолевала печаль. Большинство песен было старых, мало кому известных. Задушевные, простые, они напоминали жалобы и очень трогали Лёдю.

Слушая, как поет мать, она словно вбирала в себя свое прошлое, и оно как-то сильнее связывало Лёдю с матерью, со всем, что окружало ее. Более дорогими становились ясное небо, чистое поле, весна-красна, синий лес. Иначе начинало звучать родное слово.

Замечала ли это Арина? Пожалуй, нет. И все-таки свободной сумеречной порой учила Лёдю старым песням. Они садились рядышком и пели, как подружки.

Сегодня Арина с Лёдей снова остались дома вдвоем. Евген поехал в город, в библиотеку, Михал ушел на партийное собрание. За окнами догорала холодная малиновая заря.

— Завтра ветрено будет,— глянула в окно Арина и накинула на плечи платок.

— Кто его знает,— думая, что мать спрашивает ее про это, ответила Лёдя.— Спойте что-нибудь, мама…

Безучастность дочери прошла мимо Арины, и она спокойно села на диван.

— Ступай и ты сюда, Ледок.

— Я тут побуду.

Лёдя неслышно — даже не скрипнул паркет — подошла к окну и прислонилась к косяку. На малиновом фоне ее фигура вырисовалась как силуэт. И почему-то отчетливее стало видно, что она что-то сдерживает в себе.

— Не заболела ли ты? — забеспокоилась Арина.

— Нет, мама. Спойте!

Откинув голову и придерживая уголки платка на груди, Арина запела. Сначала тихо, потом громче, проникаясь настроением песни.

Зялёны дубочак

На яр пахіліўся.

Малады малойчык

Без долі радзіўся.

Но тревога уже закралась в ее сердце. «Неужели снова беда, господи? — думала, холодея, Арина.— Ой, как не нужно ее сейчас! Ой, как не вовремя!..»

Закідайце сеці

У быстрыя рэчкі

Ды злавіце долю

Хлопцу маладому.

«Все, кажись, так хорошо пошло. И у Михала, и у Лёди, и у Евгена…» Однако в самом этом благополучии Арина видела теперь дурную примету. Да и материнское ее сердце предрекало — беда! Превозмогая себя, она все же пела дальше, и голос ее наливался тоской и жалостью!

Не злавілі долі,

Ды злавілі шчуку.

Шчука-рыба грае,

Сабе пару мае.

У мяне ж толькі пары —

Што вочанькі шары,

Толькі палюбовы —

Што чорныя бровы…

Заметив, как украдкой вздохнула Лёдя, Арина оборвала песню и поднялась.

— Ты что-то скрываешь, Ледок. Что с тобой, признайся?

Сердце матери! По едва уловимому смятению оно почувствовало несчастье. Мало ли когда хандрила дочка? Разве прежде смятение не терзало ее? Но никогда так не болело сердце у Арины. Никогда, даже в тот раз, когда Лёдя сбежала из дому, собираясь сделать с собой страшное…

Брат Арины когда-то жил на Урале. Имел там свою семью и лишь изредка переписывался с родителями. Однажды в письме он обещал приехать в гости. Но буквально за неделю до обещанного приезда глубокой ночью всех разбудил истошный крик матери. Вся в слезах, она билась головой о подушку и причитала, как о покойнике.

«Умер — сказала она, когда ее немного успокоили.— Коля умер!» И мать не ошиблась даже в минуте. Через тысячи километров — сквозь ветры, дожди, туманы — она почувствовала смерть сына. Через расстояние, в котором может затеряться радиоволна, материнское сердце почувствовало, как оборвалась жизнь того, кому она эту жизнь дала. Материнское сердце!..

— Ну говори,—попросила Арина.

— Мне нечего говорить,— отвернулась Лёдя и, боясь, что заплачет, бросилась из комнаты.

В сумерках она подошла к коттеджу Сосновских. Долго наблюдала за ним. Но никто не показывался ни в окнах, ни на крыльце.

Когда Лёдя шла сюда, она среди прохожих заметила Киру. Боясь, что, встретившись, придется лгать, куда и зачем идет, Лёдя свернула в переулок и побежала. И хотя потом, отбежав квартал, брела как потерянная, сердце у нее и сейчас билось так, что казалось — его могут услышать другие.

Было холодно, стыдно, гадко. Потеряв надежду, что Юрий выйдет, Лёдя подкралась к его окну. Взлохмаченный, с синяками под глазами, тот сидел за столом и что-то писал. Лёде показалось, что он даже раз по-детски послюнявил карандаш губами. Вместе с жалостью у нее вскипел гнев. Никому не нужная, она тут одна, хоронится, как воровка, в его палисаднике, а он в теплой, уютной комнате восседает за столом и, возможно, даже готовит задания. Холодной, будто не своей рукой она постучала в окно. Стук был неуверенный, робкий, но он поразил саму Лёдю. Ей почудилось, что постучала она не пальцами, а чем-то костяным.

Юрий вздрогнул, испуганно вскочил из-за стола. Увидев Лёдю, кинулся к двери, вернулся, сделал знак, чтобы она подождала его, нервно закрутил на шею шарф, накинул пальто, надел шапку, которые до этого валялись на диване.

Его заботы о себе возмутили Лёдю. Уже не придавая значения, что ее увидят, она напрямик, путаясь ногами в засохших цветах, по клумбам побежала к крыльцу.

На крыльце они очутились одновременно и растерянно стали друг против друга.

За минувшие сутки Лёдя невзлюбила сама себя, свое тело, старалась даже не прикасаться к нему. Юрий почему-то сразу приобрел над нею власть, право, и это тоже било по самолюбию, выводило из себя. Она томилась, тряслась, проклинала его.

Юрий вчера простился с Лёдей вяло, почти безразлично. Чувствовал себя опустошенным, в чем-то обманутым. Целый день тоже мучился от сомнений, но, увидев Лёдю, вновь ощутил, как любит ее. Он протянул было к девушке руки, собираясь не то обнять, не то приголубить, как вдруг отпрянул от неожиданности.

Сжав зубы и всхлипывая, Лёдя стала наотмашь бить его по щекам, едва ли соображая, что делает. Понимала только одно: нужно, обязательно нужно отомстить за позор, за свою слабость, за то, что стала не той, какой была.

Юрий не защищался. По лицу его текли слезы — от боли, от стыда, от безысходности. Но в то же время он был готов принять еще большую кару.

Книга вторая

БЛАГОСЛОВЕННЫЕ ТУЧИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Когда Михалу Шарупичу случалось бывать в Москве, он обычно останавливался в гостинице Белорусского постпредства на Петровке. Правда, это было скорее общежитие, чем гостиница, но Михалу здесь нравилось. Как-то легко и просто было договариваться с заведующей Александрой Гавриловной, которая деловито и долго оформляла документы, а потом сама шла показывать койку. Голова у нее тряслась от старости, руки плохо слушались, но держалась она с достоинством и была гостеприимна.

Ежедневно, по утрам, дежурная обходила комнаты, проверяла чайные ложки, стаканы, номера на вешалке. Потом считала графины, чашки. «Пошехония!» — весело думал Михал, сочувственно наблюдая эту видимость забот и дел.

Каждый вечер в коридоре гремел телевизор. В комнате, где жило пять-шесть человек, обязательно кто-либо, прикрыв настольную лампу полотенцем, работал напролет всю ночь. Случались и беспокойные, которые вставали ни свет ни заря, но Михалу по душе был этот простой суматошный быт. Нравилось самому спускаться за колбасой и хлебом в магазин, что находился на первом этаже в том же доме, платить дежурной за чай, независимо от того, пьешь ты его или нет. К тому же в тесном, похожем на ночлежку, общежитии, которое — совсем не верилось — было в современной Москве, быстро складывалось нечто вроде землячеств: находились минчане, пинчуки, гомельчане, сходившиеся также легко, как и в поезде.

Но теперь Михал меньше всего принадлежал себе. Делегацию встретили на вокзале и разместили в гостинице «Москва».

Михалу достался просторный номер с тяжелыми портьерами на окнах, с картинами и стильной мебелью.

Окна выходили на Красную площадь. Из них были видны Александровский сад, кремлевская стена с башнями, Исторический музей и кусочек самой площади. Они напоминали далекий сорок третий, когда после двухмесячного отпуска, проведенного у своих на Урале, Михал тоже приехал сюда, в Москву. Перед отправкой назад, в оккупированную Белоруссию, дела задержали его здесь на несколько дней. Города тогда он не знал, и в памяти запало немного. А вот Красная площадь осталась сердце навсегда. Жил он и в то время здесь, в гостинице «Москва», только на тринадцатом этаже. Красная площадь открывалась еще шире, и что особенно поражало — на ее брусчатке были нарисованы громадные многоэтажные дома и окна, окна, окна. Сдавалось, что это — отражение: дома отражаются на брусчатке, как в реке, и если присмотреться, то в глубине между ними увидишь небо облачка...

Под вечер Михал вышел погулять. Один. Тянуло походить по улицам, посмотреть на людей, на витрины, на движение машин.

Над головой летал мелкий колючий снежок. Похожий на иней, поднятый ветром, он кружился в воздухе и неохотно падал на землю. Когда лавина автомобилей, задержанных красным огнем светофора, вновь устремлялась вперед, снежок вихрился и поземок стлался им вслед. Это было интересно, особенно когда начинали свой бег автомашины. Михал немного постоял на углу и подался к Красной площади.

Здесь было ветрено. По брусчатке гуляла заметь, и ему показалось, что вокруг непривычно пустынно — сама площадь, заснеженные трибуны, темные ели вдоль кремлевской стены, снежные шапки на ее зубцах. Михал оглядел площадь еще раз и понял: не хватало такой знакомой, широкой и бесконечной очереди в Мавзолей.

Подумалось о завтрашнем дне — как-то всё будет? Поди, необычно. Он, Михал, попадет в Кремль, в Большой дворец, увидит тех, кого знает только по портретам. Будет слушать доклад о планах на ближайшее семилетие… Семь лет! Для страны это мало. А для него?..

Жить осталось значительно меньше, чем прожито. Зато вынести и пережить довелось изрядно, пожалуй, слишком уж для одного. Хотя, кто знает, какую долю горечи можно считать нормальной. Да есть ли она? Нет, верно! Успокаивает и то, что судьба хлестала обычно не за себя.

И если бы не защищал других, не брал их ответственности на свои плечи, мог вовсе избежать наказаний и лишних мук.

Михалу вдруг захотелось жить и жить, захотелось увидеть завтрашнее своими глазами, ощутить то, во имя чего шел на смерть, для чего много работал и нелегко жил.

Здесь, возле Исторического музея, хорошо думалось. Голова была ясная, мысли наплывали сами собой, принося и радость и грусть.

Он так ушел в свои думы, что вздрогнул, когда кто-то дотронулся до плеча. Готовый кинуть сердитое слово, он резко оглянулся. Рядом стоял Ковалевский.

— Давно здесь? — спросил тот, не заметив, что Михал рассердился.

— Порядком… Скажи мне, товарищ секретарь… Я до сих пор толком не знаю, имеет ли человек право, ну скажем, в лихую годину для родины, действовать на свой страх и риск? В принципе. Или обязательно повинен получить на то задание?

— Чего это вдруг? Подполье вспомнилось?

— И подполье.

— Кому-кому, а Шарупичу это давно ясно. Но не полагай, Михале, что все честные, как ты. Не волнуешься?

— Само собой… Я прежде на планы, как бы тут выразиться, снизу вверх смотрел. Глядел и шапку прицерживал. А так не ахти много увидишь. А этот,— Михал присвистнул,— до сердца дошел. Он у меня вот — перед глазами. Раньше, выполняя планы, подбадривал себя — для страны, мол, для будущего. А этот и для детей и для себя буду выполнять.

— Хороший план,— согласился Ковалевский.— Да вырос он на прежних, брат.

— Понимаю. Но никогда, по-моему, человеку так не желалось увидеть, что завтра будет.

— Каждому, конечно, хочется пожить при коммунизме. Недавно я накоротке в вашем литейном побывал. Там формовщица, такая смугляночка, у вас есть. Кирой, кажется, зовут.

— Кира Варакса,— обрадованно подсказал Михал.— Она в одной бригаде е моей дочерью.

— Так она тоже признавалась, что от каждого нового дня нового чуда ждет. Однако, когда спутник в полторы тонны запустили, не шибко удивилась. Нет, удивилась, конечно, однако уж с оговорками. «Ну, говорит, вышел на орбиту, летает вокруг Земли — правильно, законно, разумеется. Но вот бы на другие планеты попробовать…» Как это назвать?

— Не знаю.

— Убежденностью, видимо.

— И все-таки о себе, о жизни надо больше думать...

С каким-то бережным уважением, что пробудилось в нем, Ковалевский взял Михала под руку, и они, постояв немного, молча пошли назад, но не в гостиницу, а дальше по Охотному ряду.

Человек часто привносит в окружающее свое. Охотный ряд, как показалось Михалу, выглядел празднично: было больше света, не так, как всегда, мчались автомобили, веселее торопились прохожие. В шумном людском потоке дошли до Большого театра и незаметно свернули на Петровку.

Перед общежитием постпредства Михал предложил:

— Может заглянем? Наши обязательно тут есть…

Их встретила незнакомая девушка — по-модному светловолосая, с густо подведенными ресницами и бровями: Александру Гавриловну, как оказалось, проводили уже на пенсию. Но в узком темноватом коридоре по-давешнему гремел телевизор. Ковалевского узнали, окружили. Зажгли свет, будто невесть сколько не были дома, взялись распрашивать, как там в Минске, кто приехал на съезд. И просили, если найдется время, зайти рассказать новости.

На Михала не обращали внимания. И хоть он снова почувствовал себя в своей стихии, неловко было даже интересоваться бывшей заведующей. «Ну что ж, на пенсии так на пенсии. Время и соломушку ломит»,— думал он, но ощущение утраты все же жило в нем.

Когда эти мысли явились к Михалу? Наверное, давно. Пожалуй, как стремление они жили в нем всегда: и до войны, и во время нее, и позже — человек призван для большого. Он все обязан делать досконально и в полную меру своих сил. Он должен стараться и сам быть совершенным. Вот чем сознательно или несознательно руководствовался в жизни Михал.

Однако как убеждение это окрепло в нем только в последние годы. Когда? В связи с чем? Не Лёдины ли злоключения были причиной? Не тот ли разговор, который услышал Михал, застав у себя дома бригаду Прокопа?

А может, и сама жизнь, что забурлила, как в половодье, заставила призадуматься? Или будущее, что вдруг ворвалось в его жизнь и приобрело черты реального? Знаете, как это бывает в кино? То, что едва виднеется вдалеке, вдруг быстро несется прямо на вас и, вырастая мгновенно, раскрывается картиной.

Михал пришел в Кремль задумчивый, настроенный на высокие мысли. Даже воздух — чистый, ясный — показался ему необычным.

В Центральном парке велись работы — выкапывали ели и туи, расширяли старые дорожки, прокладывали новые. На грузовиках, в инее, будто охваченные белым пламенем, стояли красавицы яблони. Цепкий кран приподнимал их и бережно опускал в подготовленные ямы.

И оттого, что исчезла зеленая стена туй, а там и тут вырастали яблони, становилось просторней, светлей. Парк словно веселея.

«И здесь перемены,— отметил себе Михал.— Прежние дорожки, видно, тесны уже…»

Пожилые люди обычно неохотно прощаются с привычным, с тем, что устанавливалось годами на их глазах. Но такого ощущения у Михала не было. Наоборот, с сознанием какого-то обновления вошел он в Большой Кремлевский дворец, отыскал свою делегацию и стал терпеливо ждать, разглядывая знакомый — хотя он никогда здесь и не был — зал заседаний, знакомую трибуну, стол президиума, ложи, скульптуру Ленина в нише.

Вместе с этим в нем пробудилось чувство своего несовершенства, неудовлетворенности собой. Нет, Михалу не в чем особо было каяться или упрекать себя, но ему вдруг захотелось стать лучше, таким же чистым и ясным, как этот зал, таким же сдержанным и требовательным к себе, какими казались люди вокруг. Съезд — это вершина, а за перевалом — новая жизнь. И вступать в нее нужно иным, чем ты есть,— лучшим.

— Может быть, покурим? Время еще есть,— предложил Ковалевский с таким видом, словно хотел что-то сообщить Михалу.

Но курить не тянуло. Приятно было сидеть, осматривать зал, делегатов и думать.

Ковалевский понимающе засмеялся.

— Взвешиваешь? Приглядываешься? Не верится, что дома и ты хозяин? Верь, Михале, верь. Тут все дома и все равны. Старший один — съезд.

— Вот так бы и в жизни, товарищ Ковалевский.

— Будет и в жизни…

В гостиницу Михал вернулся полный впечатлений и ощущения своей нужности, причастности к большому. Из головы не выходило торжественное открытие съезда, доклад секретаря ЦК.

Страна идет к коммунизму. Набирает разгон. Сейчас ей многое по плечу. И, значит, к завтрашнему дню нужно готовить себя и других. Как? И что, вообще, это значит? Ну, конечно, работать лучше, с всегдашним хозяйским прицелом. Знать свое место среди других. Но ведь этого мало. Придется всё обмозговать заново, серьезнее, чем прежде. Подумать, как самому стать добрее к другим и строже к себе. Человек занимает на земле почетное место и обязан быть достойным его. Ему положено быть таким красивым и богатым, чтобы в нем, как в зеркале, отражались красота и богатство мира. А главное, чтобы он ощущал глубокую связь между своими каждодневными усилиями и конечным итогом своего бытия. А как ты достигнешь этого? Не совершенствуя себя, не достигнешь…

За окнами в мерцающих огнях шумела Москва. Ее не стихающий шум заставлял Михала думать, думать и снова снова проверять себя. Потянуло к Ковалевскому — поговорить, послушать его. Михал подошел к телефону и набрал нужный номер. «Спрошу, не собирается ли опять пройтись»,— придумал он, но трубку никто не поднимал: видно, Ковалевского в номере не было. И, уже не имея сил оставаться одному, Михал быстро оделся. Однако, когда подошел к дверям, столкнулся с Ковалевским.

С таинственной и чуть торжественной миной на лице тот, не останавливаясь, разминулся с ним в тамбуре и шагнул в комнату.

— Иди-ка сюда,— покликал он, доставая из кармана сложенную бумажку.

— Новость какая? — почему-то заволновался Михал.

— Да. Телеграмма. Тебя не нашли и передали мне. Пляши.

— Из Минска?

— Да,— Ковалевский помедлил.— Извини, что раньше не имел права сказать тебе. Всё решали… Избиратели просят, чтобы ты дал согласие баллотироваться в Верховный Совет.

— Меня?! — опешил Михал.— Вот это здорово!

Он взял телеграмму, но развернуть и прочитать не спешил, словно боясь: это — шутка.

— Да ты читай, читай,— подогнал Ковалевский.— А я позже зайду…

Проводив его, Михал пробежал телеграмму и долго стоял с опущенными руками, не зная, что делать. «Значит, свершилось… Наконец свершилось!..» Но радовался он не только за себя: раз поднимают его, значит пробивается наверх и правда о подполье!.. Потрясенный, чуть сбитый с толку, он вспомнил, что одет в пальто, щелкнув выключателем, почти не по своей воле направился к лифту.

На улице потеплело. Снег падал крупными хлопьями. Запорошенные пешеходы шли с поднятыми воротниками. На стеклах автомобилей энергично мотались щетки. Электрические фонари напоминали звезды. И без того белая крыша Исторического музея казалась сказочной, в снежных сугробах.

Михал подбежал к ярко освещенной витрине, вынул из кармана телеграмму и еще раз прочитал ее.

Арина проснулась от какой-то тревоги. Было очень тихо, Слышалось лишь бульканье воды, переливавшейся в батареях. За окном в синей полутьме проносились зеленые и золотистые звездочки — пролетали самолеты. Арина слушала это мелодичное бульканье, провожала главами огоньки-звезды и чего-то ожидала. В такой тягучей тишине и одиночестве часто чудится страшное. Когда лежать не двигаясь стало невмоготу, Арина поднялась и, боясь рассудить Лёдю, зажгла свет. Зажгла и ахнула — стенные часы стояли.

Это была плохая примета. Охваченная страхом, Арина торопливо стала на стул, навела часы и пустила маятник. Но он качнулся несколько раз и, блеснув, опять замер. Что же это такое? — холодея, подумала Арина, постепенно догадываясь, что сдвинула часы с места. Стараясь не спешить, она поправила их, перевела стрелки. Снова качнула маятник и осталась стоять с опущенными плечами и поднятой головой, покамест не убедилась, что часы идут.

На столе ощупью нашла телеграмму, перечитала: муж должен был скоро приехать. Однако в постели кручина охватила ее с новой силой. Из головы не выходил случай с часами, и она была готова ожидать бог знает что.

Вдруг Арина услышала приглушенные рыдания. «Ох-ти мне! — ужаснулась она.— Неужто Ледок? Вот несчастье!..»

Босая, на цыпочках она пошла к Лёде. Но дочка лежала спокойно, укрывшись, как любила, чуть не с головой. Арина дотронулась до ее плеча и почувствовала: Лёдя трясется в плаче. Обняв дочку и припав к ней грудью, вспомнила: и вчера ночью слышала всхлипывания, но решила — почудилось.

- Что с тобой? — зашептала она, почти догадываясь, в какую беду попала та.

Лёдя не ответила и заплакала в голос. Однако Арина поняла: дочка будет говорить.

— Кто тебя обидел, дочушка? — на ухо спросила у нее,— Ну, скажи, Ледок. Я ж мать. Скажи,

— Я, мама, сама виновата.

— В чем? Ах боже мой! — чувствуя, как слабеют ноги и руки, перевела дыхание Арина. Теперь она могла только опрашивать и причитать.

— Виновата, мама, и всё. Ты же знаешь… — перестала плакать Лёдя. Но говорить дальше не смогла — от гордости, от обиды на всё и всех.

Лёдя давно замечала, как смотрят на нее, любуясь, мужчины, и невольно полнилась женской гордостью. Походка, стать у нее начали меняться — делались более величавыми. И держалась она уверенно, движения были красивы, и казалось, Лёдя смотрит на всех сверху вниз. Парни терялись перед ней. Как-то прошлой зимой у Лёди побелели от мороза щеки. В трамвае, куда она вошла, сразу обратили внимание, заволновались, начали подавать советы. Особенно проявлял себя один парень. Было видно, что он счастлив хоть чем-нибудь помочь ей, и аж вспыхнул, когда пальцем дотронулся до щеки, показывая место, которое нужно растирать… Верилось, по жизни пройдет с поднятой головой, требуя к себе уважения и воюя за справедливость… А теперь? Что станут говорить эти же парни, если узнают о случившемся? Что скажут Прокоп, Кира? А разве есть что-либо более страшное, как жить без уважения других и самой себя? Комсомолка! Член бригады… Даже Юрий и тот помаленьку становится не таким, как был, и старается встречаться подальше от дома. А что, если и вправду? Ну, что тогда?..

— Говори, Ледок,— настойчиво сказала Арина и взяла в руки Лёдину косу.

Лёдя поднялась, села и спустила с дивана ноги. Потом отняла у матери косу, обмотала ею шею и зажала конец губами. Босая, в ночной сорочке, с косою вокруг шеи, она вызывала суеверный страх. Арина всплеснула руками, обняла ее и застонала.

В коридоре раздался звонок. Арина вскочила, насильно уложила Лёдю и накрыла одеялом.

— После поговорим,— зашептала она,— завтра. А боже мой!.. Спи, спи…

Она скоренько вытерла простыней лицо, накинула старенький байковый халат и, крикнув «сейчас!», побежала в коридор.

Михал — непривычно шумный, веселый — шагнул через порог, но Арина не дала зажечь свет. Он не обратил на это внимания, поймал ее руку и поцеловал в ладонь — раз, второй. Включив все-таки электричество, не особенно удивился:

— Ты что, плакала?

— Я? Нет. Это у меня слезы просто на самом бережку, — стала петлять Арина и, вытерев глаза, боднула мужа в плечо.

Они прошли в комнату. Поставив чемодан на стул, Михал открыл его, вынул шерстяную кофточку, вышитую бисером. Потом достал черную плиссированную юбку.

— Это тебе, мать,— сказал он смущенно.— Нам тоже о себе думать еще не поздно… А дети где?

— Евген в третьей смене… Зачем мне столько?

— Носи на здоровье. У нас, мать, праздник нынче. Меня, оказывается, кандидатом в депутаты выдвинули.

— Когда? — не поверила Арина.— Почему мы не звали? Или таил от нас?

— Нет, мать…

Она прильнула к нему, всхлипнула. Желая порадовать жену еще чем-нибудь, Михал приголубил ее.

— Кашемировые платки в нашем универмаге были. Завтра пойдем и купим.

— Не надо загадывать вперед, Миша,— попросила она.— Кто знает, как еще завтра будет…

— Хорошо будет, вот как. А послезавтра еще лучше. Это не только меня, мать, выдвинули… Потому, поди, и молчали — взвешивая до последнего дня. Лёдя спит? Разбуди ее.

— Уморилась она больно…

Это обидело Михала, но он не стал настаивать. Тем более, что Арина заспешила и, чтобы скрыть растерянность, с укором спросила его:

— А ты опять-таки ничего не видишь? Неужто не видишь?

Он осмотрел комнату, но ничего особенного не заметил.

— А я все, как к Первому мая, убрала и вымыла,— призналась Арина.— Два дня изо всех сил старалась. И занавески новые повесила.

Действительно, в комнате было как перед праздником. На окнах висели салатные, в складках, занавески.

Арина не спала, маялась всю ночь. Утром встала осунувшаяся, с головной болью. Особенно измотало то, что, томясь, она не могла ни шевельнуться, ни застонать: боялась разбудить Михала. Но в эту бессонную ночь пришло решение. После тяжелого — шепотом — разговора с Лёдей она твердо надумала сходить к Сосновским и, как ни жалко было мужа, обо всем рассказать ему.

К Сосновским они пошли вместе, как только поснедали. Вчера была оттепель — с туманом и капелью, а на заре ударил мороз. Туман инеем осел на деревьях, голый ледок покрыл тротуары. Идти было скользко. Арина молча держалась за мужа, смотрела куда-то перед собой и только в переулке встрепенулась, спросила:

— Почему у нас, Миша, никогда не бывает так, чтобы все обходилось хорошо? Не одно, так другое, но обязательно с прорухой, с бедой.

— Это, наверно, чтобы мы умнее были,— попробовал пошутить Михал.

Арина почувствовала, как тяжело будет разговаривать с Сосновскими, и перед самой калиткой, чтобы мужу не было времени подумать, схитрила:

— Ты подожди меня здесь. Сперва нам, женщинам, лучше одним поговорить.

Открыл ей Юрий. На мгновение, пораженный, остолбенел, потом воровато вытер с лица пот рукавом и пропустил Арину.

Он ждал и боялся этого прихода. А что если всё не прошло бесследно? Как быть тогда? Даже загадал в отчаянии: «Если все обойдется, значит, есть сам бог. Не обойдется — нет его». Страх принудил Юрия как бы согласиться с существованием какой-то высшей силы и вступить с ней в сговор: сделай так, чтоб все было хорошо, и я признаю тебя, не сделаешь — отвергну, черт с тобой!

— Мам,— сорвавшимся голосом позвал он из передней.— К тебе пришли! — И тут же исчез.

По воскресеньям Сосновские вставали поздно. Вера вышла в наспех накинутом теплом стеганом халате, с помятой красной щекой. К тому же ее всю ночь мучили головные боли, и это одно уже вызвало неудовольствие ранней гостьей.

— Вы к нам? — неприязненно спросила она, сразу приняв Арину за одну из женщин, которые иногда приносили яйца, творог, кур.

— К вам,— ответила Арина и бросила взгляд в гостиную.

Вера догадалась: гостья ждет, что ее пригласят пройти, но только плотней запахнула халат. Однако потом, видя, что Арина стоит и молчит, почувствовала недоброе и без охоты предложила:

— Проходите, пожалуйста. Мы же почти незнакомы

— Я насчет Лёди и Юрия,— тяжело призналась Арана, садясь на стул.

Ее слова хлестнули Веру, и она злобно сощурилась. На лице как бы проступила надменная, гордая маска и закрыла его. И сразу стало ясно: эти женщины ни о чем не договорятся. Но Арина не могла уже отступить. Да в ее душе все еще тлела надежда: «Люди же они, люди!.. Есть же на свете правда!»

— Я пришла сказать вам, что наши дети живут…

— Ложь! — не дала ей закончить Вера, словно и впрямь могла своим возмущением опровергнуть то, о чем говорила Арина.

— Ей-богу!

— Жуткая ложь!

— Спросите у вашего сына.

— Мне незачем его спрашивать. Я и так уверена.

— А я прошу вас.

— Зачем? Ваша дочь, что, забеременела? — неожиданно переменила тон Вера и отошла к окну.

— Не знаю.

— Так в чем же дело? У всех бывают ошибки.

— Почему у всех? — возразила Арина и вдруг ужаснулась от того, что имела в виду Сосновская.

В дверях показалась голова Юрия.

— Иди отсюда! — гаркнула на него Вера и, полуобернувшись, снова спросила: — А вы уверены, что она гуляла только с Юриком?

Михал прохаживался возле коттеджа: ожидать было еще тяжелее, чем что-то делать. «Нужно ведь, чтобы так случилось! И теперь, коли дал себе слово!..»

В первую минуту, когда жена рассказала ему о Лёде, он вскипел, схватился за ремень, но затем опомнился, обессилел. Стало невыразимо горько и совестно. Называется — вырастил, кто бы мог подумать? Сначала — одно, теперь другое. Ни чувства долга, ни чистоты. А срам какой? Узнала семья — и суматоха, иди унижайся… А коли узнают все? Да как она сама теперь будет жить?..

Увидев в окне презрительно сощурившуюся Сосновскую, Михал не выдержал, хлопнул калиткой и ступил на крыльцо. Удивляясь Арининой выдержке, в передней услышал ее слова.

— Я не просить пришла — посоветоваться,— выговаривала Арина.— Вы ведь тоже мать. А деньги… Зачем они нам? Зачем вообще что-нибудь ваше? У нас своего хватает. Вырастили детей, вырастим и вашего внука, если он будет. Нам их жалко!

Еще больше поразил Аринин вид. Лицо у нее горело, кулаки были сжаты, платок развязался и, готовый упасть, висел на плече.

К Вере Антоновне со стаканом воды из другой комнаты спешил испуганный Сосновский.

— Что у вас тут? — сердясь за свой испуг, спросил он.— Веруся, успокойся! Тебе нельзя! А вам что нужно от нее?

Сосновский часто не узнавал людей. Встретившись с кем-нибудь на улице и не поздоровавшись, он, когда после Вера напоминала ему, кто это, смущался, шутил: «Склероз. Больше не буду!» Но назавтра все снова повторялось. Не признал он и Арину.

— Что вам нужно? — не понимая, почему такая негодующая физиономия у жены, переспросил он.

Вера прижала тыльную сторону ладони ко лбу и, нащупав стул другой рукой, немного манерно опустилась на него.

— Шарупич говорит, что Юрик и ее дочь зашли слишком далеко,— объяснила она, отстраняя стакан.— Ты понимаешь, Макс?

Сосновский взглянул на Арину, увидел Михала и вспыхнул. Застегнув на все пуговицы полосатую пижаму, подошел к нему и смущенно протянул обе руки. Ладони у него были сложены лодочкой, точно он собирался брать что-то в пригоршню, и у Михала зарябило в глазах. «Хочет всем угодить! Сказать ничего не может, так вон как прощения просит,— подумал он.— Ну и ну, люди! А Арина — смотри ты!..»

— С приездом, Сергеевич,— поздравил Сосновский и мучительно покраснел.— Вишь, какая неприятность!..

Это напомнило Михалу недавние встречи с ним и ту — около рынка, когда просил главного инженера устроить Лёдю на завод. Как тогда, так и теперь дочке была необходима помощь. Но и тогда и сейчас Михал не шибко представлял себе, что надо предпринять.

— Дело не в неприятности,— холодно сказал он,— дело серьезнее. Выход нужно искать…

— Действительно, действительно!..— заторопился Сосновский.— И как можно скорее, Берусь! Не откладывая! Это верно!..

Вера смерила его гневным взглядом и фыркнула:

— И что ты предлагаешь?

— Ты мать. Твое слово первое….

— Сама знаю, что мать! Потому и говорю: пусть просят что хотят. Дадим всё. Мне ничего не жалко. Но Юрок жениться не может. Ему девятнадцать. Какой он семьянин! И я не могу допустить, чтобы жизнь его исковеркалась.

— Пошли, мать,— сказал Михал.

Но Арина, прислушиваясь к чему-то, даже не взглянула на него.

Когда же Михал повторил свою просьбу решительнее, быстро шагнула к двери, ведущей в соседнюю комнату,

— Юра! — покликала она.— Иди сюда, Юрик!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Комлик забеспокоился, перетрусил, когда в конце смены, проходя мимо его машины, Кашин остановился в сказал:

— Нам поговорить, Иван, надо.

Правда, начальник цеха теперь изменился. Его рука и заступничество чувствовались во многом — даже при распределении работы. Комликовой бригаде обычно выпадало формовать двадцать первый мост — самую выгодную деталь, за которой формовщики гонялись. Перепадали премии. Но мало ли что: от Кашина можно было ждать всего. Вон как ловко и быстро — поди подкопайся! — рассчитался с недовольными. Подтасовал так, что чуть ли не все до одного вынуждены были перейти на Жодииский автомобильный. А там производство только осваивается — в заработке не шибко разгонишься! Неизвестно, как будет с квартирами, тарифная сетка тоже, говорят, ниже. Да разве одним этим может напакостить Кашин? Раз уж попробовал его ласки. Ударил наотмашь лишь за то, что заступился неугодный ему человек...

Наскоро вымывшись в душевой, Комлик побежал к начальнику цеха. Но подниматься в его кабинет не пришлось: Кашин ждал у входа.

— Давненько мы с тобой не встречались вот так, вдвоем,— сказал он, когда выходили из проходной,— Наверное, с самой партизанщины.

У Комлика отлегло от сердца: Кашин начал с воспоминаний — следовательно, бояться нечего. А это — главное, хоть Комлик и понимал, что начальник цеха не из тех, кто без всякой причины становится добрым.

— Да, многовато воды утекло,— угодливо подтвердил Комлик и, стараясь сориентироваться, добавил: — Распалась наша компания. Разошлись, вроде бы корабли в море. Теперь каждый сам себе подпольщик. Димин с Шарупичем, к примеру, только и знают, что поучать...

— Оно поучать других всегда легче, чем работать. Тяжело, Иван. Полагали, перейдем на сокращенный рабочий день — и отдохнуть можно будет. А тут снова заваруха. Старый Варакса и тот норовит…

— А он что, поправился уже? — остановил начальника Комлик, давая этим понять, что не хочет пользоваться его откровенностью и потому страхует: подумал, мол, еще раз, прежде чем говорить дальше,

Кашин ухмыльнулся — не то Комлику, не то своим мыслям.

— Поправляется. Раньше на грудь плевался, теперь на бороду.

— Ей-богу, правда! — подхихикнул Комлик.

— Но старик правильно говорит: бросаемся во все стороны, а определенности нет. То разрешают, то запрещают, что разрешили. Ты, если что в цехе, докладывай…

В квартиру к Кашину Комлик вошел уже смело. «А чемоданов, как в камере хранения», — подумал он, готовый и пошутить. Хотя Кашин и недоговорил чего-то, было видно: он ищет поддержки у Комлика и сам начнет прерванный разговор. Комлик даже не обратил внимания на демонстрацию хозяйки.

Татьяна Тимофеевна, скомкав на груди халат, неприязненно, как надоевшего попрошайку, оглядела гостя с ног до головы и, резко повернувшись, стукнула за собой дверью.

— Я нездорова, не выйду! — крикнула она из другой комнаты.

— Же-енщины,— прощающе протянул Комлик, садясь возле стола, и пошутил: — Хорошо тому, кто не пьет, а вот нам как?

Он ждал, что Кашин разбушуется, учинит скандал, но тот только потемнел и сам отправился на кухню за закуской. Уходя, оглянулся, подмигнул Комлику, но дверь оставил открытой. «Боишься, как бы чего не слямзил,— весело, без обиды подумал Комлик.— Вот бы в самом деле что-нибудь стащить. Что бы после тут произошло, представить страшно!»

С интересом он оглядел столовую, трельяж в углу. В одном из его зеркал была видна кухня — угол холодильника, шкаф и Кашин с засученными рукавами около стола. Склонившись над кухонной доской, он большим ножом резал селедку. «Верно, не первый раз этим занимается,— снова подумал Комлик и проглотил слюну.— Да что мне? Мне все равно…»

Наблюдать за Кашиным было любопытно, тем более, что он не держал бы себя так на людях. Нарезав селедку, аккуратно сдвинул ее на узкое блюдо, посмотрел так-этак, поправил. Потом вынул из шкафа графин с водкой, налил в стакан, посмотрел сквозь него на свет и по-хозяйски опрокинул в рот. Взяв вилкой кусочек, посмаковал его и второй раз поправил селедку на тарелке.

— Ну как, долго? — спросил он, вернувшись наконец в столовую и накрывая стол клеенкой. — Выходит, и без жен можно обойтись. Вот еще лучку напластуем — и добро!,

— Все они такие,— поддакнул Комлик.

Но это не понравилось Кашину. Он нахмурился и не с такой уже охотой поставил перед собой чарку, а перед Комликом стакан.

— Сердце что-то того… шалит,— скривился он.— Наверное, годы, Иван. Ты не смотри на меня. Знаю: в гостях не устаешь покудова…

«Дистанцию хочет держать,— с издевкой подумал Комлик.— Ну, держи, держи, мне все равно…», а вслух почтительно сказал:

— Я, слава богу, еще могу, Никита Никитич! Сколько ни выпью, только часок поспать — и как стеклышко. Ну, нехай наши враги сгинут! За ваше здоровье!

Водка развязала ему язык. Раскрасневшись, он добродушно посматривал вокруг осоловелыми глазками, хвалил мебель — трельяж, радиолу, рижский буфет.

— Какая хозяйка, такой и дом,— рассуждал он, аппетитно закусывая.— Хотя в жизни, конечно, разное бывает. Лес и тот ведь неровный. Земля — тоже не одни угодья. А где ты видел, чтобы люди были одинаковыми. Другая — косматому дьяволу сродни…

— Не болтай лишнего,— посматривая на дверь, попробовал унять его Кашин.

— Я ведаю, Никита Никитич. У меня опыт есть. Такие стервы встречаются, что страх! Возьмите, к примеру, Димину нашу. Сколько она в цеху крови попортила. А про вас и баять нечего. Вы не думайте, я ведаю… Я одну жену уже схоронил. Другая, правда, попалась ничего, хотя и с дочкой. Зато двужильная. Не каждый мужчина сделает столько. И меня жалеет…— Он пьянел на глазах.— А у нас в деревне одна придурковатая была. Как только муж ночью к ней, она в крик: «Де-ом-ка,— кричит (это сын у них был),— пали лампу!..»

Когда Комлик ушел, в столовой появилась Татьяна Тимофеевна.

— Ну что, доволен? — холодно, с прищуренными главами, осведомилась она.

— А что тут такого?

— Нашел товарища. Подожди, он про тебя когда-нибудь расскажет.

— Пускай будет на всякий случай под руками. Дурень, который думает, что он умный, всегда сгодится. Особенно, если хам…

— Известно, тебе только выпить, только бы причина нашлась! Сколько с этим моргуном Алексеевым перепил. А толку? Он на тебя уже как на врага глядит.

— Не бойся, у него кишка еще тонка. Как миленький слушаться будет.

Кашин подошел к жене и, глуповато ухмыляясь, попытался обнять. Но она отвела его руку и отступила.

— Ну, ладно, ладно, дай буськи,— сложил он трубочкой губы. И, видя, что жена с ненавистью глядит на него, неожиданно засмеялся.— Чего ж ты не кричишь? Кричи: «Де-ом-ка, пали лампу!»

После таких случаев Кашины не разговаривали. Татьяна Тимофеевна с застывшим, как у глухонемой, лицом ходила с тряпкой по комнатам или нарочно подолгу лежала в постели, и Кашину приходилось самому готовить себе еду. Чтобы освежиться, он по пояс обтирался холодной водой, торопливо завтракал и шел на работу. Иногда они не разговаривали по два-трм дня и вели себя так, словно в доме никого не было вообще.

Но сегодня Татьяне Тимофеевне предстояло обязательно посоветоваться с мужем. Вчера Севка прислал письмо. Он писал, что очень тоскует, и просил дать телеграмму, будто мать больна и ему необходимо приехать.

«Тогда, может, и отпустят на несколько дней,— объяснял он и жаловался на тяготы службы: — Каждый день одно ж то же. Подъем, зарядка, занятия, отбой, тревога. Завязали переписку с бригадой Прокопа Свирина из литейного цеха — нуда! И, как полагается, на себя тоже взяли обязательство. Автомобили с серебристым зубром на радиаторе, дескать, есть и у нас. Потому нам особенно дорога дружба с вашим коллективом и т. д. и т. п. В ленинской комнате повесили портреты Свирина, Вараксы, Лёдьки Шарупич. Так что любуюсь… Только и радости, что учу однополчан танцевать и сам научился отбивать чечетку. На большой научился! А деньги? Вы и не представляете, как плохо без них в армии. Хуже, чем дома. Хорошо, что скоро сдам на радиста второго класса и буду в два раза больше получать. Хоть выпью когда-никогда…» И приписка: «Мама, я надеюсь на тебя. Понимаешь — на тебя».

— Подожди минутку,— остановила она мужа, который в одних трусах шел в ванную.

Кашин оглянулся, почесал волосатую грудь. Хотя первой заговорила Татьяна Тимофеевна, идти на примирение не хотелось, да и голова трещала.

— Сева письмо прислал. Очень переживает.

— Ну и что? Может, человеком станет наконец.

— Просит, чтобы мы послали в часть телеграмму.

— Какую? Что ты больна?

Татьяна Тимофеевна удивилась.

— Да-а,— протянула она немного растерянно, но тут же спохватилась: — Умри он — ты бы, верно, тоже смеялся!

Однако желтоватые глаза Кашина глядели хмуро. Задумчиво погладив себя по груди, он примирительно сказал:

— В поликлинике мне не к кому обратиться. А так, не засвидетельствованную врачом, телеграмму не примут. Пошли-ка ему денег лучше. Да посоветуй, пусть коллективную поездку организуют. Дома побудет и дело сделает.

Он скрылся в ванной, откуда сразу послышалось его фырканье.

— И завтрак приготовь! Опоздаю еще!.. — напомнил он, уверенный, что жена теперь будет шелковой.

По дороге на завод Кашин догнал Алексеева. Но механик не заметил начальника, пока тот не хлопнул его по спине.

— О нем думаем? — насмешливо спросил Кашин.— Опять о царь-барабане?

— Нет, Никита Никитин… — заэкал Алексеев.— Думаю о настоящей технике… Спутники открыли глаза, на что мы способны. До космоса добрались…

— О галактике, значит, беспокоишься? Не стоит: ее как-нибудь без тебя освоят. Если, конечно, нужно будет. Лучше о себе почаще думай. А то бог знает на кого похож.

Недавно выпала пороша. Нетронутая белизна покрывала всё вокруг. Снег шел такой пушистый и легкий, что лег на ветви деревьев, как иней, только был еще белее. На заснеженном тротуаре играли девочка и мальчик. Девочка была худенькая, проворная — в беретике, с косичками, в которые вплетены желтые ленты. Она сразу успевала делать несколько дел — что-то жевала, без конца отбрасывала за спину косички, подтягивала штанишки, подпрыгивала и бросала в мальчика снегом.

— Вы говорите о галактике, словно это чепуха. А вот они ведь наверняка полетят… — кивнул на детей Алексеев.— Может, теперь лишь и начинается история. А до сих пор предыстория была… Послезавтра Шарупич о съезде будет докладывать. Интересно, что расскажет,

— Расскажет, о чем в газетах читали.

— Ну нет, вряд ли!

Все это показалось Кашину оскорбительным: его мнение игнорировали. Не забылись и слова жены. Механик, вправду, проявлял независимость.

— Вчера опять авария в стержневом. Наладить не можем! — стараясь осадить Алексеева, сердито произнес Кашин.— Куда смотришь? Разве это работа? Деньги, как и я, получаешь. И запомни — есть, Алексеев, люди, которые что-то значат только при других. Сами по себе они нуль. Понятно? И не надейся, что коль два-три бузотера треплются, так мне уж и шкурой платить! Да и не думай, если квартиру обещали, то они за тебя. Не-ет, брат, рано храбриться и чваниться!

Алексеев повел плечом и промолчал. Раньше механик в таких случаях оправдывался. И то, что он промолчал, рассердило Кашина окончательно.

— Нас, руководителей производства, не вельми уж и много. Не всем мы нравимся, и нам подчас нелегко приходится,— сказал он с угрозой.— Но у меня есть привычка — интересоваться теми, кому мы не нравимся: всё ли у них самих чисто? Тогда увидим… Органы еще существуют. А ошибки у всех бывают, их можно выправить. А вот выправят ли наши противники нутро свое — не уверен.

— Зря вы, Никита Никитич, думаете, что я боюсь чего-то. Ей-ей, зря.

— Ну-у, неужто?

— Просто жизнь осложнять не хочется. Зачем это мне?

— Вот именно, незачем. Потому не финти-ка, дорогой, и не ломай дурака…

Возле проходной Кашин козырнул Алексееву и прибавил шагу. На заводе отношения с механиком должны были быть сугубо официальные. К тому же в толпе рабочих, вливавшейся в проходную, мелькнули Кира Варакса и Шарупич Лёдя.

— Вы что-то путаете, мама! Этого не могло быть.

— Было, доченька, было. Я кликала его.

— Значит, Юра не слышал. И почему вы не сказали мне сразу?

— Не могла, доченька. А он не глухой. Отец говорит, Юрка — просто слизняк никчемный. Он не любит тебя, мою милую.

— Неправда, неправда! Зачем вы передали всё тяте?

— Как же не передать. Если бы он от чужих узнал, невесть что с ним было бы. А мне не одну тебя жалко. Тихо, идет!..

Мать не ругала Лёдю, даже сочувствовала ей. Молчал все эти дни и отец. Но Лёдя видела, как тяжело им, и сердце ее разрывалось.

Сегодня она также была сама не своя. В бригаде думали, что ей недужится, приставали с расспросами и советами, а Лёдя не могла даже ответить искренностью на искренность.

— Ты больна, Шарупич? — тревожился Прокоп, ероша чуб.— Я поговорю с мастером. Иди домой, ложись в постель,

— Откуда вы взяли? Глупости,— не смея поднять на него глаза, отказывалась Лёдя.

— Иди, раз говорят! — набросилась на нее и Кира.— Тут же сквозняки.— И, заметив на Лёдиных ресницах слёзы, обняла ее, собралась вести из цеха.

— Я за Шарупичем сбегаю,— предложил Трохим Дубовик.

Лёдя оттолкнула Киру и испуганно уставилась на сборщика.

— Вы люди или нет? Сказала, никуда не пойду — и не пойду! Ну чего вы? — И, желая отвести от себя разговор, начала про другое: — Вы на Трохима вон посмотрите. Кожа да кости. А ему после смены снова на стройку идти отрабатывать… — Однако тут же сбавила тон.— Прокоп, дорогой, я совсем здоровая. Честное комсомольское!

И впрямь, поставив на стол опоку и пустив машину, она отошла и отдалась работе.

Спустя некоторое время Лёдя неожиданно перехватила взгляд Прокопа. Сначала подумала, что бригадир следит за ней, но потом догадалась: нет, смотрит на Киру. Он выбирал для этого свободный миг, когда в нижнюю полуформу были вставлены стержни и Трохим Дубовик подтягивал верхнюю, висевшую на автоподъемнике. Лицо у Прокопа хорошело, глаза яснели. Так глядят на огонь или цветы.

«Неужели завязывается что-нибудь между ними? — с горьким умилением подумала Лёдя.— А Кира ни гугу. Верно, не догадывается еще… Хорошо им — всегда рядом!»

Невольно стала думать о Юрии. Неужели действительно не любит? Как же тогда? Отказаться от надежд, от того, что искала, ждала? Терпеть непристойные намеки, насмешки? Быть в тятость отцу, матери — опозоренной, чужой среди своих? Да он что — в своем уме? Не может представить, понять? Рассказывая, как Юрий открывал дверь, мать дрожала от негодования. «Тряпка тряпкой! Хоть ты бери его на вилы и растрясай вместо навоза по полю…» Нет, этого не может быть! Мать говорила так просто от обиды, потому что сильно любит ее. А Юрий еще покажет себя. Ему тоже нелегко. Вера Антоновна, наверняка, рвет и мечет там. Такая на всё способна…

— Лёдя! — окликнул ее Прокоп.— Что там у тебя?

«Задумалась,— испуганно встрепенулась она и торопливо огребла лишнюю землю с опоки, которую подкидывала и трясла машина.— Только бы не прослышали, только бы не догадались. Все будет хорошо, все будет хорошо!..»

Работа вновь приглушила тревогу, и Лёдя тайком стала наблюдать за Прокопом.

Он работает не торопясь. Движения его размеренные, гордые — такие бывают только у формовщиков да еще у сталеваров. Когда Прокоп упругой струей воздуха продувает формы, он невольно морщится. И все-таки на него приятно смотреть. Даже то, как он по-мальчишески морщится, идет ему.

Вот он очистил Лёдину полуформу, вставил стержни, Трохим Дубовик протянул руку к подъемнику, и Прокоп снова не пропустил случая глянуть на Киру. На этот раз его взгляд переняла и Кира. Смутившись, она потупилась, отвернулась и рывком потянула рычаг — в пустую опоку на столе ее машины ринулась черная зернистая земля.

В голове у Лёди снова мелькнула мысль о Юрии и о том, что под вечер они встретятся. «Вот и решим все,— с облегчением вздохнула она.— Маме всегда что-нибудь дрянное чудится. А Вера Антоновна тут ни при чем. Какая ей забота? Мы взрослые… В крайнем случае будем жить в общежитии или у нас. Тятя согласится. А моего заработка и на двоих хватит».

Работа и эти мысли успокоили Лёдю. Когда кончилась смена и Кира предложила ей с Трохимом Дубовиком, ничего не убирая, идти домой, Лёдя даже обиделась.

— Это почему же?

— Мы сами уберем,— заторопилась Кира, зная ее норовистый характер.— Я все равно останусь помогать наладчикам. Поучусь…

— Конечно,— живо поддержал ее Прокоп. Идите. Завтра, если что, мы заглянем.

«Хитрят, или я на самом деле так неважно выгляжу?» — опечалилась и удивилась Лёдя и, как только пришла домой, с тревогой подбежала к зеркалу. Придирчиво, как чужое, осмотрела лицо, перебросила на грудь косу и, став к зеркалу боком, оглядела себя с головы до ног. Нет, ничего особенного! В зеркале стояла стройная, правда, чем-то взволнованная девушка с льняной косой на груди. И эта взволнованность, настороженный интерес, с которым она присматривалась к себе, делали ее вовсе милой. Лёдя даже чуть разочаровалась, нахмурилась. Но в то же время ощутила гордость — пускай найдет другую такую!

Лёдя пригладила брови, облизала, чтоб были свежее, губы и отступила на шаг. И тут в зеркале увидела в дверях мать. Прижав к губам кулак, та, не мигая, глядела на нее и покачивалась, как от зубной боли.

— Ты что, мама?

— Ничего, доченька. Гляжу, какая ты у меня.

— Все будет хорошо, мама. Второй глупости я не совершу…

На свидание Лёдя сознательно пошла с опозданием. Хоть это очень утомляло, по дороге заставляла себя оглядывать прохожих, читать знакомые вывески. Но когда пришла к универмагу, где они договорились встретиться, Юрия не было.

Нетерпеливо прохаживаясь по тротуару, она посматривала то на часы, то в ту сторону, откуда должен был появиться Юрий. Это раздражало — ведь раньше он ожидал ее. Смущало и внимание прохожих — видимо Лёдя выделялась среди других. Даже манекены в витринах, сдавалось, удивленно взирали на нее и приподнимали плечи.

Когда Юрий вернулся с целины и назначил свидание, они также встретились здесь, возле универмага. Тогда Лёдя, сама не зная зачем, привела сюда с собой Тимоха. Сделала это скорее всего от переполнившей ее озорной радости. От желания показать Юрию: несмотря ни на что, она принадлежит только ему и может в своих отношениях быть открытой и прямой. Но Тимох тогда обиделся вконец и перестал приходить к Шарупичам, а потом вдруг прибежал со своим диким объяснением. Оказывается, жестокой можно быть, совершенно не желая этого. И поймешь это лишь, когда сама почувствуешь жестокость другого… Придумывая десятки причин, задержавших Юрия, почтя веря в них, Лёдя то упрекала его, то оправдывала, то надеялась, то приходила в отчаяние.

Вдруг, как показалось ей, она увидела Юрия. Насвистывая, тот шел по темноватой аллее парка вдоль ограды. Настроение у него, видимо, было превосходное, и он, забавляясь, то и дело, как по струнам, проводил рукой по железным прутьям-пикам. Лёдя пригнулась, побежала к ближайшему подъезду и спряталась там. Чувствуя, как бьется сердце, стала следить за ним из укрытия.

Вот он перешел улицу, остановился на углу. Вот закурил и осмотрелся: «Поищи, поищи,— счастливо засмеялась Лёдя.— Так тебе и надо…» Но когда он повернулся к ней лицом, она чуть не вскрикнула — это был не Юрий.

Стыдясь, обманывая себя, Лёдя осталась в подъезде. До этого она не чувствовала холода, а тут неожиданно ощутила, как заледенели руки, ноги и замерзла вообще. Но воли уйти все равно не нашла: только здесь могла еще жить какая-то надежда. И вправду, когда через час Лёдя всё же вышла из своего укрытия и побрела домой, она вдруг со страшной ясностью поняла: надеяться уже было не на что. Оставалось одно (эта мысль и раньше приходила ей в голову) — попросить на заводе отпуск и уехать к тетке в Борисов. А там — там, в чужом городе, обратиться к врачу. Зачем ей ребенок от человека, который не любит ее.

Кашин отменил оперативки и гордился этим — свое! «А зачем вообще-то они? Людей только отрывают от дела. Соберёмся раз в неделю для директорских приказов, и довольно»,— как о чем-то незначительном, говорил он. Но зато — и все знали это — Кашин ежедневно в начале смены обходил цех и принимал рапорты начальников отделений, мастеров. Шел быстро и замечал все. В последнее время он взял за правило здороваться с подчиненными за руку, но и это делал на ходу, и Лёдя долго шла за ним следом, не осмеливаясь обратиться со своей просьбой.

В термообрубном отделении, возле пресса, который не работал из-за аварии еще в предыдущей смене, Кашин остановился. Подозвал низкорослого, щуплого бригадира ремонтников. Наступая и тесня его, стал давать какие-то распоряжения. Но видя, что тот молчит, мнется, замахал руками. Бригадир, видимо, попробовал оправдываться, кивая головой на пресс. Это вовсе рассердило Кашина. Он склонился над бригадиром и, гневно спорная глазами, стал тыкать пальцем в наручные часы.

Смешно, когда люди ругаются вот так, крича другому в самое ухо и подставляя свое, чтобы услышать ответ. Невольно усмехнувшись, Лёдя собралась было уже подойти, но появился мастер, и Кашин набросился на него.

Так Лёдя прошла за ним через весь цех, сгорая от стыда и томясь. В кабинете остановилась на пороге, погодила с минутку и, чтобы не расплакаться, закусила кончик платка.

Кашин уже разговаривал по телефону. Откинувшись, насколько позволяло кресло, и держа трубку неестественно вывернутой рукой, он настойчиво что-то доказывал своему собеседнику. Лицо его, как обычно, мрачное, было немного возбуждено. Но Лёдя почувствовала: Кашину приятно вот так требовать, когда на него глядят, нравится показывать другим — как ему ни приходится тяжко, он все равно добивается своего.

— Нет, дорогой начальник, так не пойдет! Железо ты все-таки найдешь,— веско бросал он, поглядывая на потолок.— Да, да, роди, если нужно!.. И за горло буду брать. Не для себя стараюсь. Аль хочешь, чтобы вагранку погасил? Могу!.. Ну, так-то вот лучше, я пришлю. А там рассчитаемся, в долгу не останусь!.. Меня и слово мое не один ты знаешь…

Он положил трубку, подмахнул какую-то бумажку, лежавшую на столе, и неожиданно спросил:

— Чего ты ходишь за мной по пятам, Шарупич?

Сердце Лёди остановилось: значит, Кашии заметил ее в термообрубном.

— Мне нужен отпуск, Никита Никитич,— тихо сказала она, примиряясь с тем, что приходится просить этого ненавистного человека.

— Потянуло на отдых?

— Нет…

— А график? Для кого — дураков?

— Мне очень нужно. Просто необходимо…

— Зачем?

Глаза его сделались издевательскими.

— В стране вон какое движение ширится. Лучшие люди на трудные участки переходят, в отстающие бригады идут. Твое фото, сын пишет, тоже на стенде у них. А у тебя вдруг такой позыв появился!

«Неужели прослышал что-нибудь? — в страхе подумала Лёдя.— Вот стыд! Что ж тогда делать?»

— Значит, нельзя? — понимая, что расстраиваются ее планы, с отчаянием выкрикнула она.

— Почему нельзя? — недоуменно поднял брови Кашин.— Я, правда, не солнце — всех не обогрею, но, пожалуйста, на Жодинский автомобильный могу перевести. Оттуда как раз просят помочь формовщиками. Аль болтать легче, чем дело делать? Не хочется?

Лёдя скорее почувствовала, чем поняла: Кашин нарочно сквернословит, измывается, чтобы ошеломить ее, отругать не только за то, за что бранит. И, наперекор всему, взяла себя в руки.

— А вы каким были, таким и остались, Никита Никитич,— кинула она, втайне все еще надеясь на что-то.

— Повтори, нахалка! Повтори! — выкрикнул он, но дверь уже за Лёдей закрылась.

Зазвонил телефон. Кашин схватил трубку и, будто эта могла звонить Лёдя, спросил, как у врага:

— Ну, чего еще там?

Звонила Дора Димина. Оказывается, пришлось остановить работу плавильного и формовочного участков: упало давление воздуха в шлангах, и формовать было невозможно.

— Иду! — яростно гаркнул Кашин и бросил трубку на рычаг.

В формовочном стояла тишина. Только от вагранок и электроплавильной печи долетало характерное потрескивание, да приглушенно гудели вентиляторы.

Рабочие слонялись по пролету, иные сидели около машин. Некоторые успели уже взяться за домино. Сидя на пустой вагонетке из-под стержней, азартно стучали костями.

Глянув на них и не спросив, как обычно: «По какому поводу празднуете, ударники?» — Кашин прошел мимо. В конце пролета увидел Дору. Будто ничего не случилось, та мирно беседовала с Михалом Шарупичем.

Их спокойствие взбесило Кашина. Как бывает в порыве злости, ему показалось, что во всех прорехах, неприятностях, как и в нелепом сегодняшнем простое, виновата только она. Неприязнь к Диминой у него нарастала, как лавина. Зависть, которую он раньше прятал и от себя, уступала место глухой мстительной ревности. Росло убеждение, что если бы под ногами не путалась это настырная баба, дела вообще бы шли куда лучше, и никто даже в мыслях не осмеливался бы замахнуться на его авторитет.

«А тут каждый жук и жаба начинают фордыбачить, показывать себя. Людям же — только пример подай. Ну что ж, придется поубавить спеси да прыти, благо случай есть. Сама виновата. Заодно и муженька немного урезонить. Чтобы также чувствовал».

Кашин не подошел, а прямо подлетел к Доре и Шарупичу.

— Кто приказал остановить работу?

— Я же докладывала, что упало давление и пойдет брак. Зачем людям без толку работать? — попыталась оправдаться Димина, но, поняв, что теперь Кашину ничего не объяснишь, замолчала..

— «Давления, давление!» — передразнил он. — Сами вы давление!Желаете работать, так работайте, а не путайтесь под ногами. Сколько атмосфер?

Михал нахмурился, возмущенно и осуждающе глянул из-под лохматых бровей.

— Как вы смеете! — заступился он. — У вас всегда так: сначала оскорбите человека, а потом причину неполадок ищете. Срам! Лучше бы вон тем игрокам замечания сделали!

Это не было неожиданным, но Кашин растерялся.

— Не до деликатностей, когда все к черту летит, — огрызнулся он, но все-таки тон сбавил: — А в общем-то кровь не пойдет. Так можешь и на собрании сегодня сказать. Что программу, дескать, в литейном уважают Какое давление?

— Четыре и восемь, — ответил за Дору Шарупич и направился к игравшим. Заметив его, те спрятали домино и поднялись.

Конечно, давление было низковатым и брак у формовщиков пойдет больший. Однако отступать уже Кашин не мог. Да и нельзя было. Теперь, когда газеты, радио каждый день напоминали о решениях съезда, план не должен был срываться. «Лучше уж брак, чем простой, — прикинул он. — А ежели прижмет, нажму на ОТК. Надаром же с этим армянином ездил на рыбалку и выпивал вместе. Такое только подлец забывает…»

— Давай команду пускать! — крикнул он начальнику участка, который с виновато разведенными руками спешил к нему.— Я сейчас позвоню, чтобы отключили всё, что можно.

Подождав, пока застрекотали формовочные машины, пока пришли в движение конвейеры, Кашин круто повернулся и зашагал в экспресс-лабораторию. На душе стало спокойнее: цех ожил — и все это по одному его слову.

«Щенки! — обругал он всех сразу.— Ну что было бы у вас без меня? Щенки! А еще ортачитесь!..»

На цеховое собрание Кашин пошел неохотно.

Во-первых, раздражал Шарупич, его фортуна. «Подумаешь, герой!..» Да и делать-то, собственно говоря, там было нечего. Вторить Шарупичу мешала амбиция, игнорировать же было опасно, хоть до этого и ему долго не давали ходу. «Что значит участие в партийном съезде? — рассуждал Кашин.— Ого! Доверие! Да такое, которое оказывают не только на время съезда. Это — награда, если хочешь! Выдвижение. Осчастливить такого человека каждый своим долгом считает. К его словам прислушиваются, поддерживают во всем. Вишь, уже и кандидат в депутаты! Верховная власть!..»

Во-вторых, у Кашина был свой взгляд на агитацию. Он не шибко верил словам, если они не подкреплены чем-нибудь весомым. «Говорильня»,— думал Кашин и кривился. «Что ты меня агитируешь? — бросал он, если кто-нибудь увещал его.— Хватит!..» Агитировать для Кашина значило уговаривать, адресоваться к совести. А надейся на совесть — дождешься! Будет!

Но Кашин отнюдь не был противником собраний и заседаний вообще. Как же ты будешь давать или получать установки? Он привык к собраниям, они казались необходимыми. Не нужно только говорильни. А что может делать Михал Шарупич, как не тары-бары разводить?

Он неохотно замкнул ящик стола, спрятал в карман ключи и вышел из кабинета. Что ни думай, а идти было необходимо. Отсутствие начальника сразу кинулось бы в глаза, а кое-кому развязало бы язык. За глаза легче оговаривать и тяжелее хвалить.

У входа в цех стояли Сосновский и Димин. Разговор, наверное, волновал их, потому что оба горячо жестикулировали и доказывали свое.

«Как в кино»,— ехидно подумал Кашин, но, услышав свою фамилию, остановился и прислушался. Разговор, действительно, касался его.

— Не-ет, Петро! — крутил головой в серой каракулевой папахе, делавшей его еще выше, Сосновский.— Нельзя забывать, что старые кадры начинали, когда все заводское имущество состояло из двух штабелей досок.

— Честь им и слава за это,— кланяясь кому-то воображаемому, ответил Димин.— Но зачем делать из них божков? Зачем носиться как с писаной торбой и прощать безобразия? Они тогда уже вообще каста. В свой круг стараются не допускать других. Рука начинает руку мыть. А чтобы оправдать все это, принимаются друг в друге всяческие таланты открывать. Гении и только!

— Это и в мой огород камешки?

— В огород застрахованных или считающих, что они должны быть застрахованными… У меня глаза на лоб полезли сегодня. Из полутора сотен молодых специалистов у нас за последние годы начальниками цехов, отделов и участков, оказывается, выдвинуто всего три человека. Понимаешь — три! Это же, кроме всего, нарушение партийного принципа в подборе кадров.

Кашин кашлянул и подошел к ним. Но Димин не смутился, сердито поглядел ему в глаза.

— Зачем, удельный, людей обижаешь? Не подрядился ли настроение другим гробить?

— Я за план горло перегрызть могу.

— А кто его тогда выполнять будет?

— Коли ты насчет нынешнего, то тут взаправду, может, переборщил чуток. Да и то из-за других больше. Безответственность растет, секретарь, равнодушие. А по-моему, лучше уж честолюбие, чем равнодушие. Ей-ей!..

Басовито загудел гудок, и они двинулись в литейный. В цехе становилось тихо. Перестали стрекотать формовочные машины. Замерли конвейеры. Недвижно повисли пустые ковши. Лишь гудела, потрескивала электропечь, в завалочном окне которой и возле электродов трепетало густое, с копотью пламя.

На плавильный участок сходились рабочие — и те, кто пошабашил, и те, кто пришел на смену. Окончившие работу не успели еще побывать в душевой. Лица у них были темные, резко очерченные, как на гравюрах, движения скупые.

Возле вагранки Кашин заметил Михала. Окруженный рабочими, он что-то увлеченно рассказывал. Подходившие здоровались с ним, старались протиснуться поближе. Даже Алексеев и тот, отрешенный в своем любопытстве, не замечал ни главного инженера, ни Димина, ни начальника цеха.

— А был на съезде кто-нибудь из антипартийной группы? — вытягивая шею через головы стоявших ближе к Михалу, спрашивал Комлик.— Скажи, Михале!

«И этот тут. Активист!» — подумал Кашин, сердито уступая дорогу Прокопу Свирину, который тоже старался пробраться к Михалу.

— А как Буденный? Поседел?

— Так что мы на семичасовой первыми перешли? Вот это да!

— Значит, механизацию даешь?

— И в Оружейной, дядька Михал, побывали? И в кабинете Ленина? — спрашивал Свирин.

— Неужто доклад восемь часов тянулся? Да тихо вы! Дайте послушать!

Михал увидел Димина, Сосновского, Кашина и направился к ним.

— Можно начинать, Петро,— сказал он звонко.— Хотя мне, признаться, мало о чем и рассказывать осталось. Хочу вот обязательство взять. Не плохо бы сэкономить за семилетку столько, чтоб свою зарплату окупить. А?

— Начинай, начинай,— подогнал его Кашин.— Дело важное, только не затягивай, пожалуйста.

Несмотря на свою забитость, Алексеев был щепетилен. Когда при нем говорили о войне, о предателях, он терялся, краснел, готовый провалиться от того, что про него могли подумать худое. На лбу выступал пот, губы пересыхали, и он, завидуя выдержке Кашина, проклиная себя. Терзался Алексеев и оставаясь наедине. «Что могут вообразить другие? Как им объяснить?»

Немного овладев собой, он обычно вытирал платком лоб, тяжело вздыхал — пускай думают, что ему плохо,— и жаловался на сердце. Настроение у него портилось на сутки.

Когда Дора, догадываясь о муках Алексеева, не выдерживала и заступалась за него, Кашин безапелляционно возражал:

— Я реалист, и в его преданность не особо верю. За что он советскую власть может любить? В партию не принимают и не примут. Надежд на повышение по работе нет. Дядю, говорят, репрессировали в свое время. Откуда может взяться та любовь? И вообще, если хотите, им интересуются, кому нужно. Так что не вельми на руку, если где-нибудь ваша фамилия будет фигурировать рядом.

Идя с собрания вместе с Михалом и Сосновским (Димин остался у секретаря цехового партбюро), Кашин нарочито позвал с собой механика и стал рассказывать о бывшем начальнике слуцкой полиции, недавно разоблаченном органами безопасности.

— Столько лет под чужой фамилией скрывался. Умеют, сволочи. Где-то на Урале работал. Небось и рационализатором был.

— Да, да,— согласился Алексеев, и глаза у него забегали. Ему показалось, что, как честный человек, он обязательно должен возмутиться, и потому невольно добавил: — Как это можно жить убийцей?

— Можно, как видишь,— перевел на него строгий взгляд Кашин.— Да еще как! Помните, что было в доме связного? Заставил сначала угостить себя, а потом нажрался, напился и расстрелял хозяев. Жрал, пил и знал, что зараз убьет их.

— Попадаются же экземпляры,— покрутил головой Сосновский.

— А с мальчишкой? Убил потому, что сдрейфил, как бы тот после не отомстил,

Алексеев подумал, что сейчас покраснеет, и на лице у него выступили пятна.

— Действительно страшно,— с замороженной улыбкой подтвердил он и полез в карман за платком.

Кашин многозначительно взглянул на Михала, как бы приглашая того в свидетели, потом на главного инженера, чтобы обратить и его внимание.

— Нас, переживших войну, удивить трудно. Только я не расстреливал бы таких, а вешал. Куда ты? — издевательски спросил он механика, который с озобоченным видом стал прощаться.— У меня к тебе еще дельце есть. Погоди…

Очутившись в своем кабинете, Кашин выждал, пока следом войдет Алексеев, щелкнул французским замком и направился к столу.

— Садись,— предложил он, не оглядываясь.

Ненавидя себя в этот момент, Алексеев шагнул к дивану, но не воспользовался любезностью начальника. Ему захотелось открыто поговорить с Кашиным, заставить понять себя и, может быть, таким образом освободиться из-под чьей-то чужой власти.

— Я должен объясниться с вами,— начал он, жалобно моргая здоровым глазом.

Готовясь сесть, Кашин пододвинул ногой кресло и насторожился.

— Ну, валяй.

— Я уходил от разговора о своем прошлом, думая, что все и так поймут. Да, по правде говоря, и опасался — при желании все можно перекрутить. Тем более, если смотреть на человека предвзято. Многое тогда кажется подозрительным…

— А теперь не опасаешься? — догадался, куда клонит механик, ухмыльнулся Кашин.— И усложнять жизнь уже не боишься?

— Я не проклятый, чтобы до смерти ходить в людях второго сорта!

— Война, дорогой товарищ, великой проверкой была. Пусть тот, кто не выдержал ее, на себя пеняет.

— Я боролся как мог! — с отчаянием выкрикнул Алексеев.

— Пока известно только, что работал ты.

— Мы тоже подпольную группу организовали.

Кашин заерзал, будто разжигаемый каким-то нетерпением. Потом вскочил, вышел из-за стола и протянул руку, шевеля пальцами, словно просил денег. Презрительно скривившись, хлопнул по ней другой рукой и словно положил что-то.

— С кем? Когда? Справку давай!

— А мое слово?

— Ха-ха-ха! Знаем мы эти самодеятельные организации. Слуцкий процесс не последний. Не думай. У нас вон какая была — с горкомом. А и то провокаторов и гестаповских агентов хватало, хоть пруд пруди.

Алексеева затрясло.

— Вы не имеете права!

— Во-первых, я не про тебя, а о тех, против которых улики еще не собраны. А во-вторых, ты скажи, кто уполномочивал вас и что вы делали. Конкретно.

— Нас разоблачили, и гестаповцы арестовали всех. Я вену вскрыл… До полусмерти ведь били…

— Меня дела интересуют.

— Но я не об этом даже. Я хотел спросить, почему вы делаете всё, чтобы мне работа и жизнь осточертели. Неужели не всем дано право работать и жить?

— Знаю я теории, которыми оправдывают себя. Но мы успеем еще на отвлеченные темы побеседовать. У меня просьба к тебе.

Давая Алексееву остыть, Кашин опять грузно опустился в кресло, положил локти на стекло, лежавшее на столе. Подумал, что с самого начала чересчур перехватил. Однако от решения, принятого в цехе, не отказался.

— Помнишь, как когда-то? Есть в критике пять процентов правды, значит — на пользу,— начал он издалека, не без намека.

— Я также помню, к чему эта пятипроцентная правда привела.

—- Ого! Но будет… Рабочие собираются писать заявление на Дору,— сказал Кашин сухо.— Ты помоги им.

— На кого? — точно не поняв, спросил Алексеев.— На Димину?

— Она такая же Димина, как я датский принц, дорогой товарищ! Да ее и свои не больно жалуют. В гетто, говорят, и то баламутила. А они, не бойся, хоть и умеют друг за друга постоять, к отщепенцам непримиримы,— попробовал подойти к механику с другой стороны Кашин.

Он вообще бравировал в подобных случаях грубостью и как бы хвалился: при необходимости тоже может сказать, что официально не одобряется.

— Нет, нет, только не это! У меня совесть еще осталась,— уже решительно возразил Алексеев.

— Ну, как знаешь, перепрашивать не буду. Но смотри!.. То, что я делаю на заводе, там,— Кашин большим пальцем ткнул вверх,— всеодно не сегодня-завтра открыто поддержат. Вот так-то….

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Уже которую ночь Сосновский просыпался в третьем часу. Долго ворочался с закрытыми глазами. В голову лезло разное, главным образом неприятное. Чтобы оправдаться перед собою, выдумывал противников, обвинения, какие они могли бросить ему, и вступал в горячий спор.

Вчера, например, он долго и непримиримо пререкался с Диминым. Тот обвинял, что весь его интерес к политике ограничивается чтением газет, а Сосновский возмущался и доказывал свое.

«Да и в газете для тебя существуют лишь третья и четвертая страницы,— изобличал его Димин.— Передовые вовсе редко читаешь, только те, которые тебя касаются. В теоретических статьях просматриваешь разве заголовки да авторов. Все, что пишется о сельском хозяйстве, вообще не для тебя. Даже рад, что читать не нужно. А насчет изучения философии и говорить не приходится…»

Возражать было трудно. Но нельзя было и соглашаться. Сосновский сердито поправлял подушку, переворачивался на другой бок и отводил обвинение вопросом:

«А ты думаешь, читать передовые слишком интересно?»

«Когда живешь жизнью страны — да. Но ты формалист. Ты привык во всем ждать распоряжений. А исполнителю, конечно, интересно лишь то, что имеет директивный характер. У тебя, неукоснительно верующего в субординацию, выработалось даже свое представление об этике, о правах. Ты, например, считаешь нормальным, что устроил пасынка в институт. Не так у нас, мол, много главных инженеров, чтобы отказывать им в скидках. А как же иначе: я, дескать, элита, избранный!»

«О том, что я добился зачисления Юрия кандидатом,— защищался Сосновский, — могу рассказать хоть в парткоме. Не беспокойся, там поймут и меня и директора института. Не думай, пожалуйста, что ты сам идеал…»

«В парткоме ты, конечно, расскажешь. А вот выйди, признайся перед людьми. Ну, к примеру, перед бывшими десятиклассниками и их родителями. Признаешься? Поймут они тебя?..»

«У меня дел и без таких осложнений хватает. Мне важней другое — создать условия, нужные для работы. У меня ведь идеи есть, замыслы. В специализации завода например, я оказался прав. Или я не люблю свою работу? Наоборот — сильнее, чем остальное. Для нее, в конце концов, и живу. Обществу так больше будет проку. А что касается лавирования, то его и тебе не занимать. Только у тебя более профессионально получается…»

Проснулся Сосновский и в эту ночь. Включил свет, взглянул на часы — было ровно три. Удивленный, перевел взгляд на жену, которая спокойно спала, повязав косынкой голову с накрученными на бигуди волосами.

— Спит,— вслух сказал он и лег снова.

С тоской подумал, что годы бегут. Иногда он вообще почему-то был не прочь вспоминать о своем возрасте, ссылаться на него. «В наши годы, понятно, это уже тяжеленько»,— невесело вздыхал он, но, по совести говоря, еще не чувствовал себя пожилым. Более того, в глубине души посмеивался над собеседником и кокетничал: «Ну что ж, я-то сказать могу… Со стороны возможно, кое-кто и думает так. Но это же глупости! Разве я в летах?»

Приятно иной раз прибедняться, играть скромного. Да и впрямь, понятие о возрасте относительное. То, что в восемнадцать лет считается старостью, для шестидесятилетних выглядит зрелостью. Сосновский, видевший в жене еще молодую женщину, однажды услышал, как Юрий говорил Севке: «Моя старуха и отчим пойдут в гости, приходи. Дома будем одни…»

Но все-таки в душу стала закрадываться тоска. Вспомнилось, как в отчаянии, беспомощно заплакала Вера, когда, хлопнув дверью, ушли тогда Шарупичи. Как до истерики кричала на сына, а после умоляла и жалела его. «Нет, стареем оба,— уже искренне подумал Сосновский.— Пора браться за ум, за разум. До сорока, как говорят, можно еще финтить, кривить душой, а после — не-ет! После ни себе, ни другим лгать нельзя. Ни на йоту!»

«Нам недостает искренности,— обратился он мысленно к жене.— Всё с оглядкой, всё с оглядкой. Некоторые разучились вести себя, как хотелось бы. Кашин вон первым никогда не поделится новостью, хотя и подмывает рассказать. Начнет говорить лишь, когда еще раз о ней при свидетелях услышит. Будет рассказывать и ссылаться на того, от кого услышал. За что купил — за то, дескать, и продаю. А самое страшное, что это он считает своей выдержанностью».

«Не мудри, Макс,— серчала Вера.— Вечно какая-то фантазия у тебя…»

«А почему, по-твоему, так случилось у Юрия с Лёдей? Я уверен: там никто никого не искушал. Просто Шарупичи, мы, школа мало воспитывали в них убежденность, идеализм. Конечно, не в философском смысле…»

«Знаю я и твой идеализм!»

«Ну и пусть. Но мне все-таки хочется, чтобы ты заставила Юрия выполнить свой долг. Поверь, нельзя ему начинать самостоятельную жизнь с того, что он губит человека».

Сосновскому захотелось по-настоящему поговорить с женой. Повернувшись к ней, он кашлянул и положил руку на ее плечо.

— Чего тебе? — плаксиво забормотала Вера.

— Хочу кое-что сказать.

— Ты что, сдурел?

— Нет, серьезно.

— Отстань! И ночью нет покоя… Ну, чего тебе?

Ответить на этот вопрос оказалось не легко. Мысли, которые только что теснились и волновали, неожиданно сдались неубедительными, наивными.

— Что будем делать с Лёдей? — спросил он неуверенно.— Вчера Шарупича поздравляли с депутатством. Поздравлял, понятно, и я, а смотреть в глаза не мог.

— Ты меня разбудил, чтобы это сказать?

— Может вспыхнуть скандал. Трепать будут и мою фамилию.

— Так бы и говорил! — Последнее время Вера стала недомогать и все чаще бросала ему прямые, жестокие слова.— Ты не об их судьбе печешься, а просто скандала боишься. Молчал бы!..

— Ты, Веруся, не так поняла. Глупо на неприятности самим напрашиваться, какая после будет работа… Да и родился я с совестью…

— Ах боже мой! Что ты делаешь со мной? Я еле заснула, голова болит, разваливается. Как я засну теперь? Иди намочи полотенце.

Она едва не заплакала, жалобно сморщилась и стиснула руками виски.

Сосновский нащупал возле кровати ногами тапочки и поплелся на кухню. Но воды в кране не было, и он, растерянный, вернулся ни с чем.

— И графине посмотри! — раздраженно воскликнула Вера.

Намочив полотенце, он неумело положил его на лоб жене.

— Боше мой! Зачем намочил всё? — застонала Вера вытирая ладонью струйки воды, которые потекли по вискам.— Дай пирамидон, он в моей шкатулке…

Когда наконец она успокоилась и, бледная, с полотенцем на лбу, закрыла глава, Сосновский присел на край постели к долго глядел на свои босые ноги, казавшиеся необычно худыми. Мучило недоумение: как все-таки неладно в жизни. Неужели нельзя, чтоб люди не делали друг друга несчастными? Чтобы человек всегда был рад другому человеку — в любой час дня и ночи? Но вместе с этим росла и жалость к жене — такой изнеможенной, беспомощной.

Оказалось, что это был не каприз. Утром Вера не встала с постели. Лежала притихшая, обессиленная, с покаянным лицом. Отвечала односложно, утомленно. Подкупленный этим, Сосновский, сев бриться, сызнова заговорил о Юрии, о том, что придется, наверное, взять Лёдю,— пусть создают семью. Сама попробовала не только сладкого. Лучшую девушку, говоря откровенно, трудно найти. Родители хорошие. Пройдет четыре года — будет инженером. Да еще каким!

Вера слушала молча, только на щеке у нее иногда дергался мускул.

— Зачем становиться им на дороге,— стараясь вызвать жену на разговор, продолжал Сосновский.

Но Вера промолчала и на этот раз, глядя в потолок стеклянными глазами.

— Позже ни мы не простим себе этого, ни нам на простят,— водя жужжащей электробритвой над кадыком убеждал Сосновский.— Не нам на их дороге становиться. Честное слово…

Смежив веки, Вера наконец пошевелила губами:

— А на моей дороге они имеют право это делать?

— Не понимаю.

— Я покуда еще не желаю быть ни бабкой, ни нянькой. Я еще хочу жить сама. Чего ты мне пеленки в руки суешь? Будет с меня того, что есть.

— Но так же вышло, Веруся… Я не могу! — выключил Сосновский бритву, из-за жужжания которой плохо слышал.

— Врешь, сможешь! — бросила Вера, уставившись на мужа сощуренными главами, в которых полыхнуло что-то истерическое.— Ты точно так говорил, когда Юрика в институт устраивал. Да ничего — живешь. А дача? Забыл, как бегал по учреждениям, чтобы сняли рабочих с городских объектов и прислали тебе? Выдержишь и если на одну мать-одиночку больше станет. Тем паче, у них хватает теперь опекунов… А стыдно, я знаю, когда тебе бывает. Когда сверху указывают. Ты ж привык, чтобы за тебя думали. Привык, чтобы и совесть твоя у вышестоящих находилась. Молчал бы уж!..

Пораженный ее словами, Сосновский растерянно повертел бритву в руках.

«Ей плохо! — с ужасом подумал он, пугаясь тишины.— Иначе она ни за что не сказала бы так!..»

Позднее, на работе, вспомнив, что нагородила жена, Сосновский чуть не застонал. Но уже по другой причине. Вера задела самое больное место. Порывы и намерения у него всегда были благородные. Он всегда желал, чтобы хорошо было всем. А что получалось? Если б он осуществил хоть половину того, что просила душа, и не делал половины того, что втайне считал недостойным, по жизни можно было бы идти с высоко поднятой головой. А так?.. Что мешало ему оставаться самим собою? Обстоятельства? Неодолимые препятствия? Боязнь за дорогое? Было, понятно, и это. Но было и другое — инертность, осторожность делового человека, нежелание начинать что-нибудь первым. Убеждение, что и без тебя кто-то изменит, что нужно, к лучшему и скорее всего так, как хочется тебе. А пока суд да дело, пусть идет, как идет. Надо быть трезвым и не пренебрегать расстановкой сил. Так поступают все дальновидные…

Но заводские заботы, навалившись сразу, едва Сосновский вошел в свой кабинет и уселся за письменный стол, вскоре заслонили ночные сомнения.

Хозяйственный год закончили хорошо: перевыполненная программа, сверхплановое накопление, премии. Но не было секретом — завод в прошедшем году работал без напряжения. Совнархоз заметил это, учел и взвалил более тяжелую ношу — нельзя, да и несправедливо по отношению к другим начинать семилетку налегке. И опять вдруг обнаружились слабые звенья, узкие места.

Чтобы не оказаться в безнадежном прорыве, понадобилось, не откладывая, браться за механизацию и автоматизацию производства, дать широкую дорогу рационализаторам. Угрожало еще одно. Завод выпустил несколько машин новых марок — МАЗ-500 и МАЗ-503. Но разрыв во времени между выпуском прежних и новых машин был так велик, что приходилось расплачиваться.

Разумел ли Сосновский все это раньше? Конечно. Даже знал, что придется платить за временные успехи. И все-таки молчал: текущие дела представлялись более важными, чем отдаленное будущее. Надеялся — выпадет случай, и все наверстается!.. Слова жены, получалось, имели отношение и вон к чему…

Переключив телефон в приемную и предупредив, что не принимает никого, он долго ходил по кабинету. Постепенно вырисовывалось решение: посмотреть, что делается на других заводах, перенять у них лучшее.

Когда позволил заходить сотрудникам, первой неожиданно заявилась Дора Димина. Расстроенная, села в предложенное кресло и стала разглядывать ногти.

Она тоже пережила тяжелую ночь. Ее сегодняшние треволнения как бы опрокинулись в прошлое, и смятение не покидало Дору даже во сне. Снова пришли давнишние кошмары — ночные акции, погромы в гетто. Мерещились больные, которые в кровавый июльский день выбрасывались из окон второго этажа больницы, где Дора работала. Их искаженные от страха физиономии, тогда виденные совсем близко — из тайника на чердаке больницы… Почти призрачная колонна в белых халатах — врачи, сестры, которых эсэсовцы гнали на площадь, откуда доносились выстрелы и рокот моторов. Но чаще всего являлась сутулая узкоплечая фигура секретаря подпольного центра у слухового окна, дрожащие, непроливающиеся слезы на его глазах. Навязчиво, как может быть только в тягостных снах, представляла спор с ним перед уходом в гетто, его гневные фразы: «Нет, Дора, борьба за жизнь людей, которых враг решил уничтожить,— тоже борьба! Я не позволю разжигать междоусобицу. Да и дико разжигать ее среди осужденных на смерть…»

Фигуру возмущенного, истерзанного горем секретаря то и дело поглощала серая мгла, он точно растворялся в ней, но тут же появлялся снова и снова. Однако, видела его Дора или нет, примирение с ним не наступало. «Неужели я такая мелкая, вредная и вечно вношу склоку? — донимали, гнели ее мысли.— Но ведь я права! Права в главном — изменники и провокаторы остаются врагами при всех обстоятельствах. Их во всех случаях нужно карать. Уступками, отказом от борьбы спасения не купишь! Никогда. Даже сейчас…»

— Что случилось? — спросил Сосновский, возвратившись за стол.

— Цеху трудно работать в сложившихся условиях,— подняла на него темные, запавшие глаза Дора. И он, немного удивленный, впервые заметил, какие длинные, густые у нее ресницы. Это пробудило симпатию, и Сосновский сочувственно спросил снова:

— Опять Кашин?

— Петру вмешиваться неловко. Да я и не говорю ему,— уже твердо сказала Дора.— Но молчать больше не могу. Кашин третирует неугодных. Самостоятельность других — ему нож в горло. Он не представляет, как можно командовать людьми, не унижая их…

— Хорошо, хорошо, я поговорю с ним,— пообещал Сосновский, полагая, однако, что в случившемся скорее всего виноваты нервы и Димину надо как-то успокоить.— Кого-кого, а вас всегда поддержим…

— Но дело не только в этом,— горячо, чтобы главный инженер поверил, возразила она.— Кашин, возможно, был на месте при бестолковщине. При ритмичной работе он совершенно лишний и только вредит…

Не найдя, что конкретно ответить, Сосновский развел руками. Но озадаченный — что это сегодня стало с женщинами? — сказал не совсем то, что означал жест:

— Хорошо, я подумаю…

«Я подумаю…» Этой фразой можно было отделаться от Диминой, а не от себя.

Конечно, ни для кого не секрет — Кашин неуч, и Димина в несколько раз способнее его. «Она — образованный инженер,— думал Сосновский.— Это правда. Но Кашин зато — практик. Он знает ходы и выходы. Цех у него как на ладони… Он знаком с сотнями необходимых людей. Его блокнот исписан телефонными номерами. Куда бы Кашин ни позвонил — всегда называет собеседника по имени-отчеству… Однако Димина тоже имеет основания… Он глух к новому. Быть у него в подчинений тяжело, хотя Димина… все же преувеличивает…»

В конце концов Сосновский, возможно, и убедил бы себя, что во всем этом ничего страшного нет, но сегодняшний день, какой-то суматошный, взбалмошный, помешал ему.

«Не дадут спокойно поработать!» — мысленно обрушился он на Димину, на жену и, недовольный всем на свете, направился к директору.

Ему повезло — директор сидел один и, нахмурившись, сжав виски ладонями, читал какую-то бумагу. Он явно был не в духе. И держался за виски так, словно ему мешал шум и он закрывал уши.

— На Кашина поступили очередные жалобы,— сообщил Сосновский, делая вид, что докладывает без охоты, и что ему самому надоела эта тема.

— А? — спросил директор и открыл одно ухо.

— Я насчет Кашина. Димина говорит, в цехе эксцесс за эксцессом. До него не доходит, что новые задачи решаются по-новому…

— Тогда помоги ему,— видимо, не слишком придавая значение тому, что услышал, отозвался директор.

Сосновский понял: эти, на первый взгляд случайные, слова не совсем случайны, и разговор, фактически, окончен.

— Я не только об этом. Нам стоит как можно скорей и шире изучить опыт родственных предприятий,— не садясь и не уходя, сказал он.— Пошлем людей в Ярославль, на Лихачевский…

— Угу, — согласился директор и неожиданно вернулся к разговору о Кашине: — Бунтующие, архипринципиальные женщины, между нами говоря, не всегда все взвешивают. А на таких, как Кашин, можно опереться. Он разобьется, а приказ выполнит. Сам в войну командовал. Требовательный, волевой работник, няньки ему не нужны. А пробивная сила?! Димина, конечно, не чета ему. Полагаю, это поймет и сам Димин — он башкавитый мужик, не из тех, что прутся на рожон из-за принципа. Так?

У Сосновского шевельнулся протест: слов нет, Кашин железобетонный и, как говорит директор, пробивной, но не всегда деловая характеристика соответствует… «Чему соответствует?» Он не нашел подходящего продолжений мысли и, запутавшись, неожиданно ответил:

— Я не возражаю, Иван Филимонович! Конечно, не каждый хороший человек ценный работник, и наоборот.

— Ну вот и добро. Во всяком случае, повременим покамест.

Директор снова накрыл ладонями уши и углубился в чтение.

Работал с ним Сосновский давно и потому не обиделся на бестактность. Более того, он почувствовал облегчение — директор дал иное направление его мыслям. Пройдясь по кабинету, вышел в приемную. Но там его ждала настоящая беда: волнуясь и мямля, испуганная секретарша сообщила ему, что звонили из дому — у Веры Антоновны приступ.

Вера заболела, и сразу стало видно, как они нужна дому. Засохли цветы в вазонах. Домоуправление прислало напоминание насчет квартирной платы. Максим Степанович уважал на работу голодный, а вернувшись домой, ума не мог приложить, с чего бы начать и что делать. Юрий чуть не каждый день опаздывал в институт. В комнатах, где раньше был строгий порядок, чистота, все словно постарело, покрылось пылью. На кухне и раковине валялись немытые тарелки. В ванной под умывальником росла куча грязного белья. Испортился радиоприемник, и никто не мог собраться отнести его в починку. Леночка о Соней стали приносить тройки. Учительница музыки жаловалась, что они разучились играть. Даже кот Мурча — любимец всей семьи — ходил но комнатам как потерянный.

Говорят, мужчина в семье как столб и заборе. Упадет столб — повалится весь забор. А женщина, мать? Про нее говорят иначе: мать дом не построит, а детей вырастит. Иначе говоря, она — сама жизнь, без нее нет ни семьи, ни завтрашнего дня.

Юрий не допускал мысли, что с матерью может случиться что-нибудь неисправимое. Поболеет и встанет, с каждым такое случается. Но в то же время он как бы осиротел, перестал чувствовать материискую волю над собой — ее шумные возражении, ее молчаливую поддержку, советы, угрозы, похвалы. И это теперь!..

Он несколько раз собирался подойти к матери, сесть у ее ног и поговорить по-хорошему, не срываясь на крик, как до этого. Но всегда кто-нибудь мешал: или грустный суматошный отчим, заботы которого только раздражали, или сестры, чьи ласки и печаль казались не вполне искренними, или гости.

Чаще других бывала Кашина. Юрий не мог понять, зачем она приходит и почему ее так приветливо встречает мать. Внимательно оглядев спальню, перетрогав почти все вещи, Татьяна Тимофеевна опускалась на пуфик и принималась сочувствовать. Но было заметно, что и больная хозяйка дома и гостья тайком следят друг за другом, ищут, о чем бы можно было позлословить, и очень довольны, когда что-нибудь находят. Приветливо улыбаясь, Татьяна Тимофеевна говорила быстро, не давая перебивать себя, но в то же время примечала все.

Иногда они спорили. И удивительно: обе проповедовали обычно то, что было выгодно при данных обстоятельствах. Не имея средств одеваться богато и красиво, как Вера, Кашина изо всех сил отстаивала скромность, называла гранатовый браслет или золотые часы мещанством. Но это не мешало ей, как только появлялась возможность, покупать и браслет и часы, утверждая потом, что женщина не женщина, если она не любит дорогих вещей, и что это в крови у женщин. И держала руку с браслетом или часами так, чтобы сразу бросились в глаза каждому. Последовательными, единодушными они были, только когда осуждали других.

— Корчит из себя невесть кого, всех поучать норовит, а сама дома одеваться по-людски не умеет,— негодуя, начинала судачить о Диминой Татьяна Тимофеевна.— На рабочее платье фартук повязывает, а на новое аль нарядное и не подумает ведь. Так в кухне и крутится.

— Точно, точно,— поддакивала ей Вера.— Я тоже замечала…

— А нынче уж в деятели международного масштаба подалась. В Германии преступников судят, а она перед кинокамерой ораторствует. Так что скоро на экране будем лицезреть. Умеют они друг друга выдвигать и один одному авторитет делать.

— Тоже правда…

Юрий знал: мать не проговорится. Но боясь, не разузнала ли падкая до происшествий и скандалов Кашина о Лёде где-либо на стороне, он настороженно прислушивался к разговору и чувствовал облегчение лишь, когда Татьяна Тимофеевна, поцеловавшись с матерью, важно отплывала.

Еще больше боялся он Тимоха: что будет, если узыает тот? Юрий холодел от этой мысли. Тимка не пожалеет себя и пойдет на все. Изобьет, осрамит, и вряд ли кто заступится тогда. Да и у самого, как у пойманного вора, видно, не будет сил обороняться. Это не Севка! А разве легче будет чувствовать враждебность и презрение других. Ясно, как божий день, что запоют Васин, Жаркевич, Женя Жук…

Сначала он боялся только, что будет ребенок. Теперь же, как представлялось, опасности подстерегали его всюду. Мир вставал перед ним стоглазым, пристрастным, безжалостным. До его, Юриных, переживаний людям не было дела. Им важно позлословить, показать свое благородство. Им выгодно увидеть, и они увидят только опозоренную девушку, вроде та и не виновата в случившемся.

Все это удесятеряло враждебность к Лёде. Из-за нее приходилось мучиться, терзаться. Подмывало протестовать и бунтовать, Юрий нарочно, делая это в пику, не пошел на свидание и весь вечер тешил себя злой радостью: «Ну как, хорошо? Попереживай и ты, непорочная!»

Однако через неделю тревоги и опасения так выросли, что он решил за лучшее встретиться с ней. Да его и потянуло к девушке — захотелось побыть вместе, приласкать ее. Это желание вскоре стало таким, что растопило вражду и развеяло страхи. Боясь, однако, написать письмо, он надумал подкараулить Лёдю и встретиться с ней на вечере отдыха. В клуб она должна была прийти обязательно.

Юрий специально опоздал к началу, зная, что билетерша без всякого пропустит его в зал. Насмотрев свободное место, он в темноте пробрался туда и сел.

На сцене как раз выступал хор — девушки в ярких костюмах с венками на голове и парни в вышитых косоворотках с поясами. Равнодушный к народным песням, к хору вообще, Юрий не обратил внимания, что поют, и стал искать Лёдю. Нашел ее в первом ряду справа — с венком на голове, в голубой атласной безрукавке, зашнурованной на груди, в пышной юбке с нашитыми внизу разноцветными лентами. Недалеко от нее стояли Кира Варакса и Прокоп Свирин. Кира — во втором ряду, Свирин — в третьем, над ней. Наверное, забывшись, он положил руку на плечо девушке, и было видно, они оба, кроме песни, живут и этим прикосновением.

— «Зеленый дубочек»! Исполняет женская группа хора,— объявил конферансье, когда аплодисменты затихли.

Хористы, как по команде, слезли с лавок, на которых стояли, и пошли за кулисы. В зале заскрипели стулья.

— Значит, и ты решил прийти? — услышал Юрий знакомый голос.

Присмотревшись, он вздрогнул — впереди сидели Димин и Шарупич с женами. Опираясь на колени Доры Дмитриевны, Димин наклонился к Михалу и весело спросил:

— Что, и тебя делегация приглашать пожаловала?

— Нет, я сам,— шепотом ответил Михал и вздохнул.— Мало мы, Петро, с молодежью бываем. Не веселимся, не отдыхаем вместе. Нет, чтобы красоту или горизонты профессии перед ними раскрыть. В их ведь руки скоро придется добытое передать. Мы же все на какого-то дядю полагаемся, ему свои заботы передоверяем. Образуется, дескать, без нас…

— Не случилось ли чего? — быстро спросила Димина.

Юрий похолодел.

— Случилось, известно… Даже не спится по ночам. А когда засну, все вижу войну. Как ранило, как на Большую землю переправили… Не скоро она для нас кончится…

Михал не успел договорить — девушки стали полукругом и конферансье обвестил:

— Запевает Шарупич!

Но Юрий уже забыл обо всем. Не ожидая, когда Лёдя выйдет в полукруг, он пригнулся и стал крадком пробираться назад к выходу, боясь, что Шарупичи или Димины заметят его. В дверях услышал, как Лёдя грустно, словно жалуясь, запела:

Зялёны дубочак

На яр пахіліўся.

Малады малойчык

Без долі радзіўся…

На улице было холодно, ветрено. Но Юрий долго мыкался по заснеженным улицам, переулкам и вернулся домой в полночь, вконец замерзший.

Дома не спали. Леночка и Соня в длинных ночных рубашках с ногами взобрались на тахту в гостиной и большими глазами смотрели в открытые двери спальни. Отчим с полотенцем на плече бегал то в кухню, то в ванную и протяжно, совсем не по-мужски, стонал. Над бледной, скривившейся от боли матерью хлопотала медсестра в белом халате. Пахло эфиром и спиртом. Держа шприц, на игле которого висела капля, медсестра ваткой протирала матери руку и успокаивала:

— Потерпите… немного… Сейчас будет легче… Не бойтесь…

Юрий обычно спал в кабинете отчима. Не сказав ни слова, он прошел туда и, не раздеваясь, бросился на диван: стелить постель, разуваться не было сил.

Юрию, как человеку, которому представлялось, что каждый хочет и может его унизить, вдруг захотелось показать свою независимость, прыть и все делать назло. Войдя назавтра в аудиторию со звонком, он сел за свой столик и вызывающе уставился на Жаркевича.

«Дошло или нет?.. Но пусть только заикнется,— решил он,— я ему не спущу. Что, я один виноват? Мать правильно говорила: ответственность на девушке — и за себя и за парня. Было не раскисать. Да и какое кому дело?..»

Но Жаркевич, углубившись в учебник, не заметил Юрия. Это тоже показалось оскорбительным.

— Да брось ты хоть после звонка зубрить,— с досадой попросил Юрий.

Жаркевич оторвался от книги, некстати в знак согласия кивнул и вновь собрался читать.

— Я мешаю тебе?

— Думаешь, приятно смотреть, как зубрят?

— Тогда не смотри.

— Не наелся — все равно не налижешься.

— Поскандалить не терпится? Тогда считай, что поскандалили и перессорились,— равнодушно сказал Жаркевич.— Вот человек!..

Из-за стола встала Женя Жук, подняла руку.

— Ребята, конец месяца. Про членские взносы не забывайте!

Юрию это показалось смешным.

— Как, как? — переспросил он.— Членские? Повтори!

Женя Жук прищурилась.

— Думаешь, умно?

— В самом деле,— поддержал ее Жаркевич, отодвигая учебник.— Поберегись, я не люблю этого.

Юрий и раньше замечал, что бывший формовщик в лабораториях чувствует себя как рыба в воде. Вместе с Тимохом он разработал технологию точной отливки шестерни, которую внедрили на автозаводе. Стал держаться более уверенно, независимо. Изменилось и его положение в группе. Все это раздражало Юрия: неприятно мириться с ростом человека, которого раньше третировал,— ведь его тогда надо признать не только равноправным, но и признаться, что напрасно унижал, с пренебрежением отзывался о нем.

— Не любишь? — спросил Юрий, уже открыто напрашиваясь на ссору.— А мне наплевать на это!..

Однако вошел грузный, страдающий одышкой доцент Сардович, который читал курс «Сопротивление материалов», и пришлось замолчать. Студенты любили Сардовича за энциклопедические знания, за простоту, за своеобразный стиль лекций, что мог сформироваться только в «мужском» институте. Пересыпая речь грубоватыми шутками, Сардович посмеивался над всем: над студентами, собой, своей тучностью.

— Полнота — это бич,— добродушно изрекал он, проводя ладонями по животу.— Да что поделаешь? У человеческой воли тоже есть предел. К кому ни обращался, все твердят в один голос — диета. Однако дня четыре поголодаешь, а на пятый обязательно сорвешься, и снова прибавка. Остается истязать себя. Но кому я тогда нужен буду? Никому, конечно,— ни вам, ни жене. Нет, честное слово! Можете спросить у Зинаиды Ивановны.

Юрия начинали увлекать секреты сопромата — чудесной науки о границах прочности и текучести материалов, о таинственных сигме и тау. Пересыпанный формулами — а их было тьма! — сопромат покорял непреклонной логикой. Формулы раскрывали сущность вещей, помогали проникать в их глубины. И, открывая это, Юрий как бы переселялся в иной, фантастический мир — в нем рождался инженер. Но сейчас он не мог слушать и Сардовича. Задумываясь, Юрий пропускал звенья в доказательствах и не понимал ничего. Это утомляло, нервировало.

В середине лекции он нежданно-негаданно обнаружил, что рядом сидит Тимох, а не Жаркевич. Юрий внутренне сжался, и глазам его стало горячо. Не мигая, уставился на доску, исписанную формулами, и наморщил лоб.

— Васин костюм загнал,— зашептал Тимох, тоже внимательно глядя на доску.— Ты слышишь?

— Слышу,— ответил Юрий.

— Женя туфли продала. Доходит?

— Не совсем.

Юрий сделал вид, что не понимает, хотя и догадывался; в конце первого семестра Васин получил две тройки, и его лишили стипендии.

— Ребята решили помочь ему. Пускай подспорье будет…

Мстительное чувство щекотнуло Юрия.

— А что он, калека? Милостыня ему нужна? — спросил он с невинным видом и, заметив, как Тимох посерел, поправился: — Погоди, я пошутил. Ты же сам, по-моему, ратовал за то, чтобы студенты умели преодолевать трудности.

— Ну, если тебе от этого весело, шути! — тоном, не предвещающим ничего хорошего, сказал Тимох.— Обойдемся без тебя, конечно. Но помни — окончательно запишем уже…

С чувством какой-то скорбной обиды приглядывался Тимох к Юрию. Даже тайком изучал его. За что такого полюбила Лёдя? В чем секрет? Что понравилось, привлекло в нем? Продолговатое лицо с припухшими губами. Обыкновенные мальчишеские глаза. Невыразительно очерченные губы потрескались, как у подростка, и в глазах неопределенный рассеянный свет. Волосы хотя и зачесаны назад, но слушаются плохо.

Что же пришлось ей по душе, сделалось дорогим? Интеллигентный вид? Узкие холодные руки? Нет! Только прежние, школьные Лёдины увлечения и надежды могли привести ее к Юрию. Как это несуразно и глупо! Ведь он даже не умеет ценить Лёдину любовь. Принимает ее как должное — без душевного трепета, без благодарности. Любовь не мешает ему, но и не помогает ни в чем. Она вроде живет где-то рядом с ним, сосуществует. Разве это любовь? Разве это справедливо?

Сам же Тимох горел, как в огне. Лёдя наполняла его существо нестихающей болью, жгучим непокоем и тревогой. Он ощущал ее — да, да! — во всем, она была обок, пробуждала настойчивость, упорство, помножала или отнимала силы, заставляла быть лучшим.

Когда во время перемены Юрий вызвал его в коридор, Тимох враждебно глядя ему в спину, вышел из аудитории, неся в себе бурю. Остановился у окна и, чтобы взять себя в руки, будто заинтересовался тем, что происходило во дворе, где хозяйничал март и грязно серели небо и асфальт.

— Вот деньги,— обратился к нему Юрий, вынимая из кармана скомканную двадцатипятирублевку.— На!

Тимох стиснул зубы.

— А как же с милостыней?..

Ему стало вовсе трудно продолжать. Но, заговорив, он еще сильнее почувствовал свою правоту и впился в Юрия потемневшими от гнева глазами.

— Я не подумал,— боясь такого Тимоха, пошел на понятную Юрий, но тут же, видя, что товарищ не наступает, взбунтовался: — А что я особенного сказал? Что?

— Ты и сейчас не понимаешь? Зачем же тогда даешь деньги? Откупаешься? Боишься, что разоблачишь себя перед товарищами? Неужели ты во всем такой?

— Это никого не касается.

— Нет, касается!

— Хочешь ребят настроить против меня? Счеты сводишь? Мстишь? Я знаю… И если приспичило, так, пожалуйста, на нее злись, а меня в покое оставь. Я не отвечаю за нее…

Тимох как бы надвинулся на Юрия, цепко схватил его за грудь и зашептал сухими губами прямо в лицо:

— Ты Лёдю лучше не ввязывай сюда! Не вспоминай и не трогай ее!.. Понял?..

Шепот был почти исступленный, в нем чувствовалось отчаяние. И это пробудило в Юрии желание поизмываться — он осмелел. Мелькнула подленькая мысль: то, что он бросил Лёдю, на руку Тимоху, и если тот узнает о разрыве, скорее всего, обрадуется. А как известно, в радости люди не скандалят. Юрию даже захотелось разбередить его рану — пусть поболит! — посыпать ее солью. Гладя на бескровные губы Тимоха, он как можно спокойнее высвободил свою рубашку.

— Подожди, мне не ясно - какое отношение к этому имеешь ты? — нагловато спросил он.

Удивленный и оскорбленный, Тимох не мог успокоиться до самого конца занятий. В словах Юрия про Лёдю таилось что-то жестокое, издевательское. Так можно было говорить только о девушке, которая тебя раздражает.

Общежитие перевели на самообслуживание. Чистоту и порядок поддерживали в нем сами студенты. Сегодня очередь была Тимоха. Не дожидаясь, пока ребята разойдутся кто куда, он сбегал в каптерку за тряпкой, щеткой и, перегоняя товарищей с места на место, быстро убрал комнату. Потом умылся, переоделся и побежал к трамвайной остановке.

Но, оказавшись на лестничной площадке Шарупичей, он заколебался. Чего он собственно прилетел сюда? Откуда он взял, что Лёде что-то угрожает и ее надо защитить от чего-то? Как отнесутся к его приходу отец и мать Лёди? «Помнишь, как умилялась Арина в театре?» А тут у него нет даже мало-мальски уважительной причины… Хотя зачем она, выдуманная? С Лёдей он все равно обязан поговорить, открыть ей глаза. Ведь Юрка и мизинца ее не стоит. Почему молчал до этого? Васин абсолютно прав!..

Пожав вялую Лёдину руку, заглянув в серое, усталое лицо, Тимох убедился: Лёдя действительно в беде. Она стояла перед ним тихая, убитая, словно не узнавая его. В комнате было чисто, бело, и Лёдя в простеньком платьице, с прямым пробором на склоненной голове выглядела больной.

— Давно тебя не видела,— зябко поежившись, произнесла она. Потом подошла к кушетке, села, взяла вышитую подушечку и положила на колени.

— Давно… — подтвердил Тимох, чувствуя, как заныло сердце.— Но что с тобой?

Вопрос задел Лёдю. Она бросила настороженный взгляд на дверь, поправила подушечку, но смолчала.

— Как у тебя с Юрием? — пошел напропалую Тимох.

— А тебе не все равно?

— Нет.

— Это ново. Зачем ты пришел? Сочувствовать или как?

Не было сомнения: беда, в которую попала Лёдя, связана с Юрием. Тимох рванулся к ней и, не сдерживая себя, возмущенно заговорил:

— Разве он для тебя? Он же ни дружить, ни жалеть… ничего но умеет. А если и дружит, то с оглядкой на себя. Если это ничего ему не стоит, если так удобней… Или под влиянием… Его ведь одинаково легко заставить и дружить и ненавидеть. Он все сделает, если ему приказать. Отречется от себя, изменит… И будет верить, что только так и должно быть…

— Я не хочу слушать наговоры! — зажала уши Лёдя.

— Как угодно. Но я повинен был тебе это сказать! Подумай как следует, приглядись… Ведь это правда!..

— Ты злой, жестокий человек! — Она сбросила с коленей подушечку и вскочила.— Чего тебе нужно от меня? Что я не властна любить, кого хочу? Уходи!

Отвернувшись, Лёдя сложенными, как для молитвм, руками закрыла рот и, пока Тимох не ушел, стояла к нему спиной.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Бригада Прокопа Свирина отказалась от наладчиков и переналадку, мелкий ремонт делала сама. Потому и являлась загодя. Михалу в то утро тоже надо было застать сменщиков за работой (они немного отставала), я он пошел вместе с Лёдей.

В проходной они поздоровались с усатым дядей Василем — вахтером, и очутились иа заводском дворе. И здесь Лёде вспомнился ее первый заводской день — как вот так же шли на завод с отцом, как здоровались с вахтером, и она, Лёдя, чувствовала себя такой же несчастной.

Но сейчас было и что-то иное. Знакомые корпуса, плакаты с лозунгами и портретами передовиков, молодые посадки, электрокары, тупорылые тягачи стеля для Лёди уже как бы обычными, но, казалось, такими нужными, что трудно было и представить, как бы она жила без них. Да и отец… Он шагал рядом и, не стесняясь, обнимал ее за плечи.

Узнав тогда о ее несчастье, он, думалось ей, обязательно разразится скандалом и перестанет замечать ее, как это случилось, когда Лёдя было отказалась поступать на завод. А он, выслушав мать, только зажмурил на минуту глаза. Но зато, что он, видимо, пережил за эту минуту!.. Вернувшись же от Сосновских, обессиленный и добрый, такой добрый, каким бывает очень усталый человек, он сел на кушетку, и благодарная Лёдя, прижавшись к молчавшему отцу, была готова отдать ему душу…

— Выше голову, Ледок, подними,— видя, что она сутулится, посоветовал он.— Нехай будет как будет. Теперь важно другое — не делать новых ошибок.

— Я понимаю, тятя.

— Счастье, дочка, равно труду. Так, кажись, и в древности говорили…

Вопреки всему, она еще не верила, что станет матерью. Это было невероятно. Такой беде обязательно должны были помешать случай, чудо. Но все равно сочувствие отца всколыхнуло ее существо.

В пролете стояли столы с книгами, тетрадями, с яркими, разноцветными открытками. Возле них толпились рабочие. Кира добилась, чтобы в дни получки в цехе работал книжный киоск. «Молодцом! — подумала Лёдя, невольно входя в заводские заботы.— Не мешало бы и возле проходной организовать…»

Она купила несколько открыток и поднялась к своим машинам. Проследила, чтобы сменщики убрали за собой рабочее место, и, не дожидаясь Трохима Дубовика, который был ее напарником, взялась менять форму на машине низа. Работа была новой и захватила Лёдю. Разрумянившись, она ловко орудовала ключом и сама удивлялась, как все ладно у нее спорится. Радовали и Прокоп с Кирой, которые переналаживали машину верха. Работали они накоротке, чуть не касаясь головами, и у обоих были хорошие, светлые лица.

Сквозь окна и фонари на крыше в цех падал свет.

И хотя стекла были не настолько чистые, чтобы можно было рассмотреть небо, его мартовская голубизна угадывалась.

Чтобы избежать докучливого однообразия в работе, Прокоп предложил членам бригады время от времени меняться местами. Сегодня Лёде выпало стоять вместо бригадира на сборке. «Как было бы всё чудесно, если б не это...» — думала она, надеясь, однако, что горькую чашу не придется испить до конца.

Перед гудком подошла Дора Димина. Ее обступили.

— Снова вам ступицы дали! — возмутилась она, поглядев па форму. — Почему не поговорите с начальником отделения? Нельзя же, чтобы все время одним сливки, а другим снятое молоко.

— Это верно,— поддержал Трохим Дубовик. — Вкалывать я всегда готов. Факт. Но и не против, если мне тоже что-нибудь перепадет. Одними завтраками навряд будешь сыт.

Прокоп предупредительно толкнул его локтем в бок, но, видя, что он не обращает внимания, рассердился:

— А я, например, за длинным рублем не гонюсь.

— А за справедливостью? — спросила Димина.

— Кому-то все равно ступицы придется формовать.

— Он хорохорится, Дора Дмитриевна,— разоблачил его Дубовик.— Намедни сами говорили об этом.

— Ладно, ша! Кто хорохорится, после решим,— пообещал Прокол.— А сейчас покуда я бригадир.

Димина нахмурилась.

— Ну коль вам неудобно, я сама вмешаюсь.— И, чтобы показать: дело решено, хоть она и не совсем довольна, сообщила: — К нам, товарищи, гости приехали. Примите по-хозяйски, если подойдут…

Когда цех наполнился гулом, лязгом, Лёдя увидела гостей. Это были солдаты. Шли они по плавильному участку гуськом и, опасливо поглядывая на раздаточный ковш, догонявший их, не знали, что делать. Кашин, который вел их, широким жестом показал, куда отступать, и принялся что-то объяснять.

Возле большого конвейера они остановились.

Лёдя по себе знала, как интересно следить за работой разливщиков. На огонь вообще приятно смотреть, а на расплавленный металл, на то, как он сплывает из ковша в формы, как искрится и, остывая, червонеет, приятнее вдвойне. Начинает чудиться: вот-вот разливщик отстанет от конвейера, не управится залить очередную форму, к чувству удовольствия прибавляется хорошее волнение. Вызывают уважение и полные достоинства движения разливщика, его власть над чугуном.

В шуме цеха гости, верно, не слышали сигналов электрокара, и каждый раз, когда он приближался, Кашин по одному отводил их с дороги. «Ба, чего он так старается? — не смогла понять Лёдя.— Откуда такое гостеприимство? Себя что ль хочет показать?»

Но следить за солдатами было некогда.

— Формы лучше продувай! — крикнул ей Прокоп, показывая на шланг.

Лёдя кивнула и отдалась работе. Стало совсем повадно. И потому, что вскоре подойдут гости, будут смотреть, как она работает, и потому, что все слушается ее — полуформы, упругая струя воздуха, железная рука, что сталкивает собранную форму на конвейер.

Она даже не заметила, когда солдаты очутились рядом.

Молодые, в шинелях с погонами, перетянутые ремнями, в шапках-ушанках, они сдались Лёде похожими друг на друга. Но, присмотревшись, она неожиданно узнала среди них Севку. Он стоял возле отца и улыбался.

— Борются они за высокое звание успешно,— долетел голос Кашина-старшего.

— Успешно? — несерьезно, как про игру, переспросил Севка.— Что ты говоришь? Молодцы!..

На минуту прервали работу, познакомились.

Когда снова пустили машины, Севка, все так же улыбаясь, вскочил на помост к Кире и обнял девушку за плечи. Она застеснялась, сбилась с ритма. Это возмутило ребят. Трохим Дубовик остановил свою машину и уставился на Севку, собираясь что-то сказать. Но его опередил Прокоп:

— Убери руки, Кашин, и слезь с мостка!

Севка перебросился взглядом с солдатами и остался на помосте.

— Алё! Кира, скажи ему! Мы же одноклассники. Я, собственно, и поцеловать имею право.

Сложив губы трубочкой, он дурашливо потянулся к девушке.

— Слазь! — на более высоких нотах повторил Прокоп, и лицо его стало грозным.

Разводя руками, будто недоумевая, за что такая немилость, Севка пружинисто соскочил с помоста и вернулся к отцу. Щеголеватым движением согнал назад складки под ремнем и поправил ушанку. Эта демонстрация взорвала Прокопа. Но негодование его обратилось не на Севку, а на Кашина-старшего. И чтобы хоть чем-нибудь досадить ему, он вышел в пролет и жестом показал на машины.

— Что же это делается, Никита Никитич? Кое-кому — двадцать первый мост, а нам — ступица? Димина права —это несправедливо!

— Погоди, Свирин!.. Потом разберусь…— торопливо пообещал Кашин, требуя взглядом от сына, чтобы тот перестал позировать и ломаться.— Гости вон намерены встретиться с вами вечером. Договоритесь-ка лучше на пользу дела…

Когда они ушли, Лёдя, в тот момент просто влюбленная в бригадира, чуть не присела от наплыва чувств. Обхватив себя крест-накрест за плечи и сжав, похвалилась:

— Ай да мы! Ай да Прокоп!..

Однако перед обеденным перерывом что-то, напрягшись, неожиданно шевельнулось в ней. Пораженная, Лёдя замерла и со страхом прислушалась: повторится или нет?

Ее испуг как-то передался Кире. Выключив машину, пугаясь смертельной бледности подруги, она подбежала к ней.

Сперва, увидев сына, Татьяна Тимофеевна не поверила своим глазам. Потом ахнула, заплакала и, смутно различая за слезами Севку, протянула к нему руки.

Севка козырнул и дал поцеловать себя в щеку.

— Будет, мама,— успокоил он и привычным движением расстегнул ремень.— Я к вам всего на часок…

Есть люди, которые, несмотря ни на что, выглядят убогими. Они могут богато одеться, располнеть, но это их не спасает. Севка же и в солдатской гимнастерке, в простом галифе и сапогах с керзовыми голенищами выглядел щегольски. Физиономия дышала здоровьем, старательно выглаженная форма сидела, как сшитая по заказу, начищенные сапоги блестели.

Все это растрогало Татьяну Тимофеевну еще сильнее. Не сводя глаз с сына, она провела его в столовую, усадила.

— Скучаешь, Севочка?

— Еще как!

Сказал он это откровенно, вздохнув. Но по всему было видно, что скучает не по матери, а по дому, по прежнему привольному житью.

— Пригласи кого-нибудь, мама…

— Кого, Севочка?

— Ну хоть Раю.

Оскорбленная невниманием к ней, Татьяна Тимофеевна проглотила слезы.

— Рая, сынок, уже не та. Ты не принимай к сердцу только. У них там с Шарупичами что-то завязалось. И серьезно, кажется. Прежде Райка и замечать их не хотела. Как бежит надутая, так и пробежит. А теперь первая кланяется, дорогу на лестнице уступает. Раз даже поднесла сумку Шарупичихе до дверей. Евген, говорят, готовиться в институт помогает.

— Ну, Юрку тогда…

Ему самому стало чудно — Юрку! Когда-то гнушался им, ненавидел его, даже организовал побоище, а сейчас вроде и нет никого ближе.

«Муть!..»

— Не знаю,— опять усомнилась Татьяна Тимофеевна.— Сосновскую в больницу отправляют. У нее, говорят, рак... А я целовалась с ней, Севочка! Что теперь будет, а?

— Позвони все-таки.

В парадном послышался знакомый топот — Кашин обивал с валенок снег.

— Всё, амба! — начал он еще в передней».— Пора показать место гадине подколодной!..

Возмущался Кашин последнее время часто и по любому поводу, и брань не удивила Татьяну Тимофеевну. Она спокойно запахнула плотней халат и поплыла навстречу. На лице появилось давно знакомое Севке выражение — томное, с приподнятой левой бровью и рассеянными глазами. Мать, видимо, считала, что так выглядит красивее, и, однажды придумав его, частенько принимала такой вид.

— На кого это ты? — спросила она в дверях почти спокойно.

— Сызнова эта бутылка черная! Давеча Сосновскому наябедничала, а теперь желторотых сосунков подбивает и науськивает. А им что стоит? Команду подай — враз затявкают!

— Ты преувеличиваешь, папа. Я ведь слышал… — возразил Севка.

Потирая красные короткопалые руки, Кашин вошел в столовую.

— Дерьмо ты слышал! Ясно? Она и в стержневом трепалась, и в термообрубном.

— А тебе откуда известно?

— Умеючи, ничего не трудно. Тот не начальник, дорогой мой, кто не знает, что у него на работе делается и о чем говорят.

Собственное остроумие немного ублаготворило Кашина. Он подошел к сыну.

— Вот видишь, как получается отлично. В парткоме тоже вашему приезду значение придают. Собираются зубра подарить. Как приз. Потому, прежде чем подбрыкнуть, подумать надо!

Татьяне Тимофеевне также захотелось сказать что-нибудь значительное, но в голову ничего не приходило. Почувствовав свою беспомощность, она рассердилась.

— Хорошо, что ты сам думаешь! Погоди еще! Дорка-то вон как взвилась — в кино показывают…

Юрий пришел обрадованный, взволнованный. Полез целоваться — военная форма делала Севку героем.

Сели за стол.

Севка ел с аппетитом, но пил мало, часто поглядывал на часы, которые носил на тыльной стороне руки, и, когда проверял время, казалось, он что-то рассматривает на ладони.

Это нравилось Юрию, почти не закусывавшему, быстро хмелевшему, и на его лице блуждала заискивающая улыбка. Он облизывал губы, вытирал их уголки пальцами, с подобострастным вниманием слушал, что рассказывал Севка. Но после третьей чарки, перебивая его, заговорил сам. Это вдруг сделалось неодолимой потребностью, и Юрию захотелось раскрыться, рассказать о себе.

— Нет, погоди, я не кончил! — хватал он за руку приятеля, чтобы обратить его внимание на себя.— Я в таких случаях… будь уверен. Сам знаю, что делаю…

Думая о своем, Кашин-старший молчал. Он знал себя — полумер у него не было, а присутствие Юрия мешало ему развернуться. Поддерживать же разговор просто так он не умел. Опрокинув чарку, он крякал, тыкал вилкой в общее блюдо с закуской, отправляя все, что удавалось захватить, в рот, и принимался жевать.

— Татя, может подала бы сардин или еще что? — открыто скучая, вопрошал он, однако постепенно забывался на неприятности и добрел от выпитого.— Как-никак, а праздник…

Татьяна Тимофеевна подбавляла закусок и, садясь поближе к сыну, бралась пичкать Севку. «И на кой леший он понадобился Севе? — думала она о Юрии.— Хоть бы убрался скорее. Ни поговорить при нем, ни послушать…» А вслух предлагала:

— Ты, Юрочка, тоже закусывай! Закусывай!

Не столько тяготясь ролью хлебосольной хозяйки, сколько недовольная, что не может быть сама собой с сыном, все же не выдержала:

— Ну, повезло на испытаниях? А? Присвоили класс? Как сдавал?

— По-партизански,— ухмылялся Севка.

— Не понимаю, сынок.

— Они меня мучили, а я молчал.

— Неправда!

— Известно, неправда…

Но когда Юрий заговорил о Лёде, Татьяна Тимофеевна навострила уши, хотя для приличия и отвернулась — заинтересовалась салфеткой на буфете. Потом взяла ее в руки и принялась внимательно рассматривать: она считала мужчин мало искушенными в житейских делах, но все же не забывала принимать меры предосторожности.

— Я же не обещал жениться! — выкрикивал Юрий.— Не совращал ее! Разве я виноват? Я вообще ничего не обещал. На черта мне хомут на двадцатом году! У меня аспирантура, конструкторская работа впереди…

Он попробовал сунуть руку в карман пиджака — раз, другой, но не попал, и она безвольно повисла, как чужая.

Лёдя сидела в заднем ряду и почти ничего не слышала. Рядом были отец и Прокоп. Не желая обращать на себя внимания, она старалась не двигаться и думала, думала. Сердце ныло от тоскливо-брезгливого чувства.

То, чего она боялась, напомнило о себе. Ребенок, оказывается, уже жил в ней. Ребенок, брошенный отцом еще до того, как увидит свет. Нет, ни его, ни ее в обиду, конечно, не дадут. Отец, Прокоп, Кира, Евген защитят. Но и они, скорей всего, будут смотреть как на опозоренную неудачницу. Жизнь пойдет не так, как у всех, а некой кривой стежкой.

Неудачница! Это, может быть, больше всего оскорбляло и тогда, когда провалилась при поступлении в Политехнический. Было невыносимо при одной мыели: придут знакомые, начнут сочувствовать и как бы между прочим сообщат, что «Галя письмо прислала. Пишет — учится хорошо. Нравится ей Москва…» А теперь и того горше!

Доклад делал начальник участка. Говорил долго, как человек, у которого не было времени подумать, что сказать, и смотрел не на комсомольцев и гостей, а на Михала Шарупича, точно отчитывался перед ним. После песен и смеха перед собранием все это было особенно заметно. Докладчик сам понимал, что получается неважно, не хватает фактов, и потому искал спасения в том, что без меры хвалил всех, а затем неожиданно предложил присвоить бригаде Свирина звание коллектива коммунистического труда.

— Будем дружить с нашими славными воинами! — призывал он.— Будем учиться у них дисциплине! Будем расширять ряды ударников!

Услышав предложение начальника участка, Кира, которой поручили вести собрание, оживилась, и, хотя не нужно было никого успокаивать, радостно застучала карандашом по столу.

— Теперь давайте вы, товарищи! — попросила она.

Заскрипели скамейки.

— Начинай, Прокоп! У тебя интересней выйдет…

— Не такой уж и рай в нашем цеху. Крой, как есть.

— Но-но, не больно ты там! И прибедняться незачем.

— Ничего не попишешь, формовщики по салу и хлебу есть еще в наявности.

— Сколько малый конвейер вчера простоял? Почему?

— Гостей хоть не пугайте!

— А где механизация, которую обецанкой-цацанкой зовут?

— Кира! Приветствуем вашу бригаду! Мо-лод-цом!..

Лёдя любила такую словесную перепалку, после которой разгорались горячие споры. Что-то близкое, свое было во всем этом, и, слушая выкрики ребят, она немного приободрилась. Даже тревоги, сомнения показались чуть ли не фантастическими.

— Правда, Прокоп! Наша бригада золотая,— сказала она.

— Нет, пока еще серебряная,— отозвался тот, хотя видно было, что в душе тоже доволен. Ноздри его раздулись, начали вздрагивать. Нетерпеливо приподнявшись, он хлопнул по коленкам и всем корпусом подался вперед. Ему явно захотелось вмешаться в бучу, выступить.

— Неужели присвоят? — более уверенно обратилась к нему Лёдя.— Красные косынки наденем тогда с Кирой. Правда, Прокоп?

— Присвоить не присвоят, а поставить вопрос перед общим собранием имеют право,— почему-то сердито ответил он и нетерпеливым рывком вскинул руку.

Непонятное чувство заставило Лёдю оглянуться и чего-то поискать. Увидев, что на нее похабненько глазеет Севка, догадалась: это его взгляд потревожил ее. «Что ему нужно? Будто насмехается…» — опять на какой-то момент насторожилась она. Но заговорил Прокоп, и Лёдя старалась не глядеть туда, где сидели солдаты, стала слушать его.

С собрания она пошла с отцом.

Михал шагал тяжело, устало. Крутил головой, хмыкал, промолчал, когда Лёдя осторожно спросила:

— Вам что-нибудь не нравится, тятя?

Поровнявшись с парткомом, он взял ее, как девочку, за руку и свернул к крыльцу.

— Идем поговорим с Петром, дочка…

Димин ходил по кабинету и курил. Увидев Михала с Лёдей, он немного удивился, показал рукой на диван. После улицы, где под ногами чавкало и хлюпало, где дул сырой, пронзительно-холодный ветер, Лёде показалось здесь очень уютно.

— Мы со встречи, Петро,— растолковал Михал, не дожидаясь, пока Димин сядет.

— Митинговали?

— Почти. Хвалились достижениями, подводили итоги, агитировали себя и гостей.

— Ну что ж, у вас есть что показывать — вон какие королевы,— кивнул Димин на Лёдю.

— Решили ходатайствовать, чтобы бригаде Свирина присвоили звание. Если не зараз, то к Первому мая…

— Ну и правильно.

— Не знаю… Жить по-коммунистически — это не только честно работать…

Димин остановился, рывком повернулся к Михалу.

— Недавно ты говорил иначе.

— Сложное это дело, по-моему, Петро…

— Ты что и на собрании поднимал этот вопрос?

Михал потупился.

— Не хватило воли при гостях… — И сорвался: — Я ни к кому, конечно, кроме тебя, не пошел бы! Что делать? Спрятать все концы дома? А?.. Но ведь тут на днях сессия. И о молодежи вопрос стоит.

Бросив недокуренную папиросу в урну, Димин шагнул к Михалу и, склонив голову набок, недоверчиво уставился на него.

— Честное слово, не понимаю ничего, друже!

Лёдя захлебнулась воздухом, побледнела.

— А я понимаю, тятя… — сказала она, едва шевеля бескровными губами.— И если вы так считаете, я могу уйти из бригады. При чем тут остальные…

— Значит, это он про тебя? — опешил Димин.— В своем ли ты уме, Михале? — Но, увидев, что шутка рассердила того, попросил: — Расскажите тогда хоть толком…

Зазвонил телефон. Димин недовольно взглянул на него, опомнился и подошел к тумбочке.

— Я слушаю,— с досадой произнес он.— Кашин? Слушаю… Подожди, подожди. Зачем ты мне об этом?.. Сигнализируешь? Так это же у тебя в цехе. Что? Юбку не завяжешь? Какой ты, однако!.. Не все еще? В «Автозаводец» собираются писать? О чем? О рваческих настроениях? Ладно!..

Лёдя слушала, и все цепенело, словно умирало в ней. Только сердце билось, как шальное. Но и оно будто держалось на ниточке, которая вот-вот оборвется, как только Димнн кончит разговаривать и отчужденно взглянет на нее.

Положив телефонную трубку, Димин обернулся не враз, а когда обернулся — сам был растерян. Он понимал, что Михал в порыве отчаяния и самобичевания допустил бестактность, хватил через край. Стало жалко Лёдю — своенравную, гордую и потому чрезвычайно легко ранимую. Но слова, которыми можно было отрезвить Михала и поддержать девушку, не приходили. Это было выше его опыта, смелости. А когда Димин вспомнил Раю и мысленно поставил ее на место Лёди, растерялся вовсе.

— Как же это ты, девочка моя?! — не то спросил, не то воскликнул он, не отходя от тумбочки.

Лёдя вскочила с дивана, рванулась к отцу, который тоже поднялся, услышав фамилию Кашина.

— Хорошо, тятя, я все беру на себя. Хватит с вас? — выкрикнула она, обжигая взглядом и Димина.— Но неужели я так виновата? В нем? В том, что поверила человеку? Что люблю его?

Михал догадался: она уже думала об этом, решила что-то, но от него ждет пощады. И все-таки непреклонно сказал:

— Потеряла ты себя, дочка. Вот в чем твоя вина! А во-вторых, я говорил тебе — одним прощают, а другим нет…

Отшатнувшись, Лёдя закрыла глаза согнутой рукой и, ничего не видя, бросилась к двери.

— Нет, раз ты такая мужественная, то погоди! — приказал Михал.— Я не кончил. И вовсе не говорю, что дам кому-нибудь топтать тебя. Ты у меня еще будешь хорошая, лучше многих праведниц… Но раз уж так получилось, то и умей отвечать… Разберись как следует… А с этим типом, что звонил, мы еще поговорим. И вообще, Петро, тяжело мне в одной партии с ним. Пусть бюро решает…

— Ну, тоже загнул! — с трудом овладел собой Димин.— Иди-ка сюда и читай. А ты, Лёдя, намотай на ус: деньги потеряешь — ничего не потеряешь, честь потеряешь — многое, конечно, потеряешь. А вот выдержки не будет — значит, конец…

Он осекся — нет, не надо сейчас читать наставления, не надо! — но было уже поздно. Лёдя удивленно, с неприязнью окинула взглядом кабинет и хлопнула дверью.

Михал, точно на ногах у него были пудовые гири, подошел к письменному столу, наклонился над повесткой очередного заседания парткома.

— И все-таки ставить сейчас вопрос о Кашине не придется,— вздохнул Димин.— Видишь, как все повернулось… Да беги скорей, догоняй дочку-то. Приголубь ты ее, Михале...

Кира с Прокопом видели, как Шарупичи вошли в партком.

— Дядька Михал остался недоволей чем-то,— высказал свое предположение Прокоп.— А Лёдя ведь сама не своя. Заметила?

— Я давно ее с Юркой не видела. Переживает, наверное. Но, думаю, все будет хорошо.

Ночь выдалась туманная, вокруг электрических фонарей светились радужные круги, из окон домов лились полосы света. Все сдавалось неясным, призрачным, высоким. Голые тополя с побелеными комлями поднимали сучья куда-то в густой мрак — так высоко, что вершины тонули в нем.

— Такой туман съест снег, — сказала счастливым взволнованным голосом Кира, будто радуясь этому. Вообще в последнее время ее умиляло все и она ходила сияющей. Но так, вдвоем, они шли впервые (обычно кто-нибудь был рядом — Лёдя, Трохим Дубовик), и это обстоятельство взволновало обоих, делало радость неведомой.

Кира вообще редко оставалась с Прокопом наедине. Не торопил события и Свирин. Он, конечно, дружил с девушками и прежде, гулял, увлекался, но с Кирой у него все складывалось как-то иначе. Поглядеть на ее ноги казалось святотатством, обнять — преступлением. И это не только потому, что он считал Киру наивной, необыкновенной, замечательной. Величайшую радость доставляло уже то, что он мог видеть ее, вместе работать слышать ее голос.

До этого Прокоп относился к девушкам пренебрежительно, с иронией, чувствовал свое превосходство, право на них. Ему, парню, как бы самой природой было дано наступать. А им — защищаться. И выходило так, что за деликатность и характер отношений в таких случаях отвечала лишь подруга. Правда, Прокоп, не в пример многим заводским хлопцам, избегал девушек, не уважающих себя, не имевших ни воли, ни гордости. Но неравноправность подсознательно считал делом почти естественным. Мерой же увлечения была сила, с какой тянуло к девушке. Теперь же он с радостью пошел бы в неволю к Кире, готовый служить ей, не требуя взамен ничего. Так рождалось убеждение, что Кира стоит большего, чем он, а вместе с этим и нерешительность.

На улице было почти пусто. Пока шли к могилевскому шоссе, их обогнала всего одна группа девчат и парней, Да, ослепив, навстречу проехал грузовик. Кира и Прокоп оглянулись, посмотрели ему вслед. Свет был коротким и упирался в густой туман, а красный огонек сзади словно подмигивал и собирался погаснуть. Но над заводом, несмотря на туман, в небе трепетало беловатое зарево.

— Завтра выходной, — сказала Кира, — давай заглянем к Лёде.

— Давай,— тотчас отозвался Прокоп.— Ты говоришь: все кончится хорошо. А по-моему — нет. И что значит — хорошо. Что у них общего? Ничего.

— Не говори так.

— Но это правда.

— Они любят друг друга.

— Пусть. Но как?.. Вы, девчата, боитесь, что вас больше, чем парней. Пугаете себя этим и торопитесь. Хамство даже зачастую прощаете или стараетесь не замечать.

— Лёдя не из таких. Она ищет… И вообще не говори мне подобные гадости…

Прокоп смутился, подумал, что Кира приняла его слова на свой счет, и заспешил:

— Я одного хочу, чтобы все были, как ты. Чтобы высоко несли себя, умными были. Почто, как Трохим, бояться слова «интеллигент»? Наоборот. Но Лёдя как-то по-своему это поняла. Чересчур падкая до этой интеллигентности. Нас вот ослепили фары, а не ослепила ли она сама себя? Ей рабочей гордости недостает.

Из всех его слов до Киры дошли только: «Я хочу одного,— чтобы все были, как ты». Они не дали думать о другом. Опустив голову, она пошла дальше, глядя под ноги. Но Прокоп и это воспринял не так, как нужно.

— Ты обиделась на меня? — спросил он, теряясь.— Не нужно. Я говорю так, потому что жалею Лёдю. Плохо только, что не сказал ей самой. Но справедливость ведь…

Кира шла, как против ветра — наклонившись вперед, и молчала. Правой рукой она придерживала уголки поднятого воротника, и Прокоп вдруг заметил, что рука ее вздрагивает.

— Ты замерзла! Идем быстрей!

На углу, возле универмага, они увидели Кашина. Заложив руки за спину, подрагивая ногой, он важно посматривал вокруг и кого-то ждал. Заметив коренастого мужчину, который шел через площадь, двинулся к нему.

— Комлик,— узнал подходившего Прокоп.— Вот тоже, что у них общего? Ну скажи!

— Видно есть что-то, если ночью встречаются.

— Нам не мешало бы вообще больше думать. А так что? На работе и то бывает: руки горят, а нет, чтобы подключить голову… Для Трохима вон — пусть и неба не будет. На лес или поле — ноль внимания, фунт презрения. А услышит, что кто-то восхищается ими,— на смех поднимает, измывается. Думает, притворяются просто, юродствуют. Я вчера даже поссорился с ним. Хозяйский хлопец, а этого не чувствует.

Всю дорогу они разговаривали о Лёде, Юрии, Трохиме Дубовике, Кашине и ни слова не сказали о том, что на душе у самих. Но, простившись у подъезда нового дома, куда недавно переехали Вараксы, Кира вбежала к себе на площадку и засмеялась от избытка чувств.

— Ты сегодня очень хороший, Прокоп,— вслух сказала она.— Лучше всех! Даже мало похож на себя. Честное комсомольское!..

Ее охватила такая нежность, что, увидев отца, читавшего за столом книгу, Кира обвила его шею и стала целовать.

Варакса снял очки и, чтобы высвободиться и взглянуть на дочку, откинулся назад.

— Хвалили, видно,— произнес он растроганно.

— Да!.. Нет, папа… Нам хотят присвоить звание ударников коммунистического труда.

— Такой егозе да такое звание? За какие это заслуги? За то, что прыг да шмыг все?

Он не дал ей пойти на кухню, сам собрал на стол, подогрел и принес ужин. Потом стал рядом и смотрел, с каким аппетитом ест дочь. Его поза и то, что он стоял и наблюдал за ней, напомнили Кире умершую мать. Но грусть едва тронула сердце — так было отрадно.

— Жалуются на вас, Кируха,— по привычке стал выговаривать Варакса.— Что это за порядки? Ударники, а бузите из-за форм. Разве вам делить работу на выгодную и невыгодную? У нас так не было, дочка. Избаловали вас этой самой материальной заинтересованностью. Вот сессия скоро — там скажут…

— Нас избаловали? — встряхнулась Кира.— Мы, папа, в комсомольскую копилку не одну тысячу положили. Прокоп очередное предложение подготовил. Одному ему у нас цены нет!

— Баламутит Дора Дмитриевна вас… Нет у ней хозяйского подхода…

— Неправда! Она справедливая, папа!

— Кроме материальной заинтересованности еще кое-что требуется. А то рвачами будете расти. Не думай, Комлик тоже за этот принцип. Может, самый горячий сторонник его. Так что вон куда Дора Дмитриевна вас толкает. И начальник цеха, егоза, есть начальник. Он не для себя старается.

— Мы все равно, папа, против него выступать будем. Разве можно так относиться к людям? К правде?

— А вас кто спрашивает, можно или нет? Смотри мне!

— Мы, папа, люди…

Ощущение счастья не оставило Киру и в постели. Едва она закуталась в одеяло и, свернувшись калачиком, стала согреваться, оно даже усилилось.

Наверное, потому и сон ей приснился особенный. Кира увидела светлую полосу на востоке — чистую, в карминовых тонах. На ее фоне летели гуси. Низко, почти над землей. А по земле за ними бежал волк. Но гуси летели спокойно, плавно махая крыльями, и только, когда волк подпрыгивал, немного поднимались выше. И казалось, что летят они словно по волнам. Потом увидела Кира цыганку. Ярко одетая, с длинными черными косами и вызывающе красивым лицом, та протягивала Кире руку, в которой держала карты. Но когда, размахнувшись, вдруг бросила их, вместо карт полетели голуби.

Выступить против Кашина бригаде Прокопа тоже не удалось. Этому, как ни странно, помешал его… отъезд. Дело в том, что, прослышав о толках и пересудах, Кашин немедленно обратился к директору и, ссылаясь на пошатнувшееся здоровье, попросил отпуск. Обычно не больно деликатный и крутой директор, который редко задумывался, обидятся на него или нет, тут неожиданно оказался отзывчивым:

— Добро, отдохни. Можно, если охота, и путевку взять. Скажи там…

Кашин не сомневался: директор понял его, хотя и не подал виду. Значит, его, Кашина, еще ценят. Он, Кашин, потребен заводу, и тот, кто непосредственно отвечает за завод, понимает это. А что касается положения, в которое попал,— ничего, сойдет. Так уж повелось: в жизни должны быть виноватые. Иначе люди потеряли бы бдительность, демобилизовались. Если б виноватых не было, их стоило бы выдумать. Сейчас полувиноватым оказался он — пересолил немножко. Ну что ж, ничего не попишешь. В жизни тоже есть свои приливы и отливы. Компании были и будут. Потому важно только пережить очередной прилив или отлив, а там все пойдет, как и прежде. Разве не в этом смысл директорской поддержки?

Он молчал весь вечер. А наутро, еще в постели, после часового размышления, настроившись на философский лад, Кашин сказал только что проснувшейся Татьяне Тимофеевне:

— Ты, конечно, спросишь, как же летом? От юга, к сожалению, придется отказаться. Да ничего, Татя, что-нибудь и для тебя придумаем. А отпуск сейчас вот как мне необходим! — Он чиркнул ребром ладони по шее.— Димин через партком уже добился некоторых перестановок. Защитником молодежи прикинулся. А нашего брата… И не надейся… Если решат перемещать, так только вниз. Но ты не думай, что я боюсь их. Махну вот в санаторий, малость подлечусь. Разве плохо? А они пошумят-пошумят да и перестанут. Все страсти-мордасти улягутся. А там, гляди, новый наворот — и я по праву герой.

Кровати в спальне недавно сдвинули вместе. Увидев это у Сосновских, Татьяна Тимофеевна сделала так и у себя. И застилала их на день, как Вера, широким китайским покрывалом, а посредине клала круглую китайскую подушку с ярким вышитым павлином.

Кашин лежал на спине, заложив одну руку за голову. Собственные слова взбудоражили его самого, и он повернулся на бок, лицом к жене.

— Есть и еще одно — конвейер… — объяснил он, обиженный молчанием жены, которое, как он знал, в таких случаях означало, что Татьяна Тимофеевна не совсем согласна и убеждена.— Ты что, не веришь?

Но Татьяна Тимофеевна редко когда ему не верила. Не отозвалась же она по другой причине: ее задевал сам факт, что мужу приходится петлять, хитрить из-за кого-то, кто и подметки его не стоит.

— Чего они цепляются к тебе? — гневно спросила она.

— Не знаешь чего? Мстят, завидуют! Каждый хочет первой скрипкой быть.

— Злопыхатели проклятые! _

— Передам цех этой…

— Бутылке черной?

— Ага,— с ненавистью, будто рядом была не жена, а Димина, кивнул Кашин и хмыкнул: — Пускай опростоволосится!..

Засунув руки под расстегнутую рубашку и почесывая грудь, он надел шлепанцы и, не сказав больше ни слова, пошел в ванную.

Через час Кашин уже сдавал дела Доре. Пряча глаза, с подчеркнутой корректностью подсовывал ей папки с бумагами и коротко объяснял:

— Это директорские приказы. Это — мои. А это — сводки… Ежели запутаетесь, секретарша поможет.

Он ждал, что Дора будет теряться, задавать вопросы, но та спокойно брала пододвинутую папку, с которой Кашин только собирался принять руку, и дожила в стопку.

Она, кажется, торжествовала и не скрывала этого. Лицо у нее было оживленно, глаза весело поблескивали. Да и слушала она его не совсем внимательно, думая о своем, что, видимо, считала важнее кашинских объяснений. «Ладно… посмотрим, что сейчас запоешь»,— закипая, подумал Кашин и как можно бесстрастнее сказал:

— А вот это, обратите внимание, документация… Строительство нового конвейера в формовочном придется начинать, не откладывая. Он нужен, как воздух. Если что, с Алексеевым не церемоньтесь, ибо я, когда вернусь, буду взыскивать с вас.

— В отношении конвейера я кое-что наметила,— беззаботно, как показалось Кашину, сказала Дора, но лоб ее впервые прорезала морщинка.

— И вообще, чаще заглядывайте в план организационно-технических мероприятий. Там все главное. Вот он!

— Буду брать пример с вас, хотя и имею свои планы…

Дору заметно угнетали наставления Кашина, и она, чувствуя въедливую нарочитость его опеки, поскорее старалась избавиться от нее.

— Я с этим делопроизводством знакома, Никита Никитич,— добавила Дора, уже открыто давая понять, что насквозь видит его.

Это вконец озлило Кашина.

— Вы что, полагаете — нам не придется больше работать вместе? — окрысился он.— Напрасно!..

Он поборол себя, чтобы не стукнуть кулаком по столу, не начать браниться, и, понимая, что теперь из кабинета первому придется выходить ему, а не ей, что она будет ждать этого, тяжело поднялся. Окончательно окрепло намерение пройти в цех и подогнать кое-кого с заявлением — пусть потом пеняет сама на себя.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Солнце щедро лилось в окна. Оно уже грело. Арине сдалось, что и стекла, которые солнце пронизывает, должны быть теплыми. Она подошла к окну и потрогала рукой. Но стекло почему-то оказалось холодным.

Хотелось скорее увидеть мужа, обо всем расспросить Как оно там? В своей наивной искренности Михал и теперь, когда кое-как все же уладилось в семье, был способен казнить себя и пойти бог весть на что.

Стараясь убить время, Арина села штопать Евгенову рубашку. Как-то получалось так, что она только провожала да встречала своих: в школу — из школы, в институт — из института, на завод — с завода. И все торопилась. Хлопотала и переживала больше, чем те, кого доводилось провожать или встречать. Они, если и волновались, то обычно за себя, Арина же за всех. И чаще всего одна, одна.

Годы брали свое. Врачи посоветовали ей носить очки, но Арина и слушать не хотела: казалось, что если согласится — значит примирится со старостью, а это, в свою очередь, значило, что предоставит своих самим себе. Она не сразу попала ниткой в ушко иголки, нашла в шкатулке наперсток и принялась штопать.

За этой работой на Арину незаметно нисходило привычное спокойствие. И тогда Евгену все в ней было мило: и как она сидит, задумавшись, и как штопает, натянув ткань на грибок, и как перекусывает нитку зубами. Он очень любил мать такой.

Бросив чертить, Евген поставил доску к стене, посмотрел на нее, как на картину, и, потягиваясь, подошел к матери.

— Весна скоро, мама.

— Да, сынок,— подтвердила она и протянула ему иголку с ниткой.— На продень!..

Втянув нитку, Евген склонился над матерью и губами дотронулся до пробора на голове. Вспомнил, как в детстве любил запах ее волос, и, чтобы ощутить его сильнее, льнул к ней.

— Через два месяца буду защищать дипломный проект. Инженером стану, мама,— похвастался он.— Первым инженером среди Шарупичей. Были в нашем роду и пастухи, и хлеборобы, и рабочие, а инженеров не было. Я первый…

— Ты, сынок,— обрадованно, перейдя на шепот, согласилась Арина.— Иди отдохни. Снова ведь в третью идти. Неужто нельзя хоть в первой работать?

— А зачем? Какая же это практика, если проходить ее в келейных условиях? Чтобы понять, скажем, что ручки в формовочной машине несподручно размещены, надо, мама, на ней все семь часов проработать — и в первой, и во второй, и в третьей сменах. Тогда только инженером станешь.

— Рае тоже сегодня помогать будешь?..

— Буду.

— Иди, прошу, отдохни…

Зная, что она ревнует его, Евген послушно пошел в другую комнату.

Арина опять склонилась над рубашкой, чувствуя щекой солнечное тепло. «Как-то он, интересно, держит себя там?» — подумала она о муже и попробовала представить зал, где сейчас находился Михал. Но представила лишь то, что видела когда-то на снимке в газете,— трибуну, докладчика, стол президиума, ложи — и все.

Михал пришел усталый, голодный. Раздевшись, долго умывался, поглядывая на Арину, ожидавшую с полотенцем через плечо в дверях. Шарупичи обычно ели в кухне, и, умывшись, Михал сразу направился туда.

— Давай что-нибудь, мать, да поскорей,— попросил он, немного порозовевший.— Там, как перерыв, все в буфет. А я-то деньги забыл. У тебя есть сегодня что-нибудь фундаментальное?

— Садись, садись! — улыбнулась Арина.— Вам, мужчинам, если мяса не дашь, так и не накормишь. Может и Евгена позвать, чтобы по одному не кормить? Надоедает, поди, подавать да убирать.

— Это верно, мать, насчет мяса ты в курсе дела. Молоко, например,— вообще вроде проводника в желудке…

Хлебая щи, Михал украдкой подмигивал сыну и нарочно молчал, ожидая, когда жена не выдержит, попросит: «Ну, чего там? Рассказывай!» Но она неожиданно, чем-то очень обрадованная, заулыбалась и стала рассказывать сама.

Несмотря на несчастье с Лёдей, Арина все становилась спокойнее, меньше ахала и реже останавливала своих, когда те слишком расходились. Начала проявляться и еще одна черточка ее натуры. Оказывается, переимчивая, она замечала смешное в людях и отлично передавала это.

— Комличиха приходила огурцов с рассолом просить,— сказала она и, вдруг изменив голос, льстиво затараторила: — «Аринка ты моя дорогая! Ах, сестрица моя любая. А кто ж мне даст, если не ты? Ей-богу, сестра родная, да и всё тут».

Это было так похоже, что Михал и Евген захохотали. Довольная Арина застеснялась и тут же попросила:

— Ну, как ты, Миша? Что у вас там нового? Расскажи.

Михал захохотал еще громче.

— С этого бы и начинала. А то Комличиха, рассол!.. Сегодня, мать, доклад слушали. Важный доклад — о Лёде нашей.

— Начал уже!

— Серьезно, мать. О том, как укреплять связь школы с жизнью. Закон примем. Понимаешь? Для всех. Может, и поможет.

— Человеку не обидно, раз что-нибудь для всех вводится.

— Нечего плодить образованных неумек с претензиями.

— Это не так просто,— вмешался Евген, которому захотелось, чтобы мать согласилась с ним.— Люди к интеллектуальной жизни рванулись. Чтобы претензий не было, нужно сначала разницу между физическим и умственным трудом уничтожить.

Михал положил ложку.

— А кто эту разницу будет стирать? Неумеки, которые привыкли привередничать и все на выбор брать? Нет, ты сперва заработай право на желания свои.

— Человек есть человек, и хорошо, что он много хочет.

Упорство Евгена не понравилось Михалу, но он не рассердился и опять принялся за щи.

— Снова ты почему-то труженика с нахлебником мешаешь,— уверенный, что Евген и сам понимает это, сказал он через минуту.— А ты разве такой?

— Я тоже без умственного труда и больших надежд не могу.

—- Так это ведь счастье наше. Но чтобы овладеть, скажем, наукой, нужно уметь и жито сеять и чугун плавить.

— Не знаю, батя, не знаю…

— Ты слышал когда-нибудь, что значило жито по-древнему? Нет? Жизнь, сын! А нахлебник — всегда пустоцвет.

— Правда, Евген, правда,— подтвердила Арина, желая потушить спор.— Ешьте скорее, а то остынет все.

Перед тем как ехать на вечернее заседание, Михал решил зайти на завод. Хотелось посмотреть, как работает без него смена,— подручный впервые самостоятельно вел плавку — и заодно узнать в партбюро о заявлении, про которое с гневом, будто дело касалось ее самой, рассказывала утром Лёдя. Он собрался было уже идти, но Арина попросила обождать ее. Забот у Михала прибыло, и они старались использовать всякий случай, чтобы побыть вместе.

— Пойдем за одним скрипом,— сказала она,— мне все равно в магазин нужно.

Когда спустились на улицу, Михал взял жену под руку и, как не спешил, пошел медленным шагом.

— Шутки шутками, мать, но что с Лёдей дальше будем делать? — спросил он, догадываясь, какого разговора ждет от него Арина.— Обидел я ее, когда к Петру повел. Перегнул… Совсем не так, как думалось, разговор повернулся. Доверчивые больно мы…

Она будто сняла с лица паутину.

— Лёдя сама уж найдет свое. Что-то потеряла, но что-то и приобрела. А мы вырастили детей, вырастим и внука.

— Дорого ей стоило приобретение.

— Кто знает. А если что, может и еще дороже стать. На ниточке, поди, жизнь-то у нее висит. Будь помягче с ней. Не надо срывка, другие они, Миша…

Она проводила его до заводской площади и стояла, прислонившись плечом к липе, пока муж не скрылся в проходной.

Около электропечи Михал увидел Дору Димину. Та наблюдала за плавильщиком, который кочергой скатывал шлак. Раскаленный, ноздреватый, он сплывал через порог завалочного окна, падал в шлаковню и угасал, покрываясь пеплом.

Дора даже вздрогнула, когда Михал поздоровался с ней, но тут же движением плеч словно сбросила что-то с себя и подала руку.

— Я вас искала, товарищ Михал,— сказала она, называя Шарупича, как некогда в подполье.— А потом вспомнила, что сегодня сессия…

— Неполадки какие-нибудь?

— Сломался электрод, но его срастили. Да я по другому делу…

Ей тяжело было говорить. Это было мало похоже на нее, прямую, часто трудную, но сейчас она явно искала поддержки.

Вчера Дора не выдержала и завела разговор с мужем о том, что ей делать, когда Кашин вернется из отпуска. Однако, как и следовало ожидать, ничего путного не получилось. Она изобличала Кашина, а Димин упорно молчал.

— А как это поймут люди? — наконец сердито спросил он, когда Дора призналась, что, если на то пошло, она не против возглавить цех.

— Захотят — поймут! — запальчиво воскликнула она.— Я не только твоя жена. Я инженер, член партии и имею право на полную отдачу. Я знаю, на что способна. Меня слушаются…

— Год назад тебе нравилось быть инженером и иметь дело с техникой. Разве ты разлюбила ее теперь? — как бы посочувствовал ей Димин.

— Наоборот!

— Помнишь, как говорила: «Трибуна моя дома…»

— Это от боли, от обиды на все! Неужели и такое не доходило до тебя… А цех у меня работает лучше. И что же тогда в моем желании предосудительного?

— Скромности мало. Люди не особенно жалуют тех, кто сам выдвигает себя. Вот и директор поводит бровями.

— Разве я из-за тщеславия?.. Хотя для некоторых всякое стремление проявить себя — карьеризм. Я за дело болею. Вижу, что происходит на свете… Я не могу игнорировать, что место человека в жизни определяется тем, что он человек.

— И все-таки ставить целью сесть в чужое кресло — дурное начало для этого.

Дора оскорбилась до слез.

— Почему? Нужно просто верить в меня. Надеяться на лучшее во мне, а не на худшее. Для тебя же существую не я, а какие-то кем-то санкционированные правила. Будь спокоен, рабочие меня понимают.

Димин хмыкнул.

— Все?

— А что ты думаешь!

— А вот нашлись, что взяли и написали заявление.

Дора стояла перед Михалом, зябко сжав плечи и устремив на него свои большие грустные глаза.

— Вы много сделали для нас, товарищ Михал,— извиняюще произнесла она.— Благодаря вам Петро не потерял себя, а Рая осталась в живых. Но что делать?.. Мне снова нужно просить вас. И я хочу, чтобы выслушали вы меня здесь — в цехе…

Увидев ее, Михал знал, что она заговорит об этом, но не ожидал, что будет говорить так потерянно. Однако, выслушав ее до конца, растерялся сам, а потом вскипел неожиданно даже для себя: так все было нагло. Причем это была особого рода наглость, которую тяжко опровергнуть из-за ее беззастенчивости и безапелляционности. Оказывается, Дору обвиняли в карьеризме, в подрыве авторитета начальника цеха, в заигрывании с рабочими, в спекуляции на отсталых настроениях. И как Михал ни был подготовлен к разговору, он почувствовал потребность собраться с мыслями — нужно было найти слова, которые поддержали бы Дору, ее веру в себя и людей. Ибо сейчас для нее, может быть, не столь важно было восстановить всю правду и реабилитировать себя, сколь сохранить эту веру.

— Одну минуточку, Дора Дмитриевна, я взгляну, как тут у них,— сослался Михал на первую попавшуюся причину.

Он подошел к щитку с анализом, пробежал столбики цифр и взял темные очки. Враз, как ни был возбужден, заметил недоделки: не очистили по-настоящему порог, не навели новый — жидкий — подвижной шлак.

Взяв лопату и думая о Доре, Михал забросил в завалочное окно песку, насыпал его на порог, который тут же словно затянуло стеклом, и только потом вернулся назад.

— А кто подписал шпаргалку? Я уверен, что тут отгадка всему,— невольно адресуя свое возмущение ей, спросил Михал: чужих он умел защищать более решительно, чем своих.

— Разве это важно? — хрустнула пальцами Дора.

— Экая вы!

— Я даже не знаю… Мне лишь известно, что подписалось порядком.

— А факты?

— Приводят и факты, товарищ Михал. Правда, многое извращено. Сделано по старым рецептам. Всё истолковано вкривь и вкось.

— Вот видите!..

Назавтра, лишь выпало свободное время, Михал направился к Комлику, чья подпись под заявлением стояла первой. Дома слова влияют сильнее, да и человек более открыт для них. Это Михал знал по себе еще со школьных времен, когда нотации в классе действовали как на гуся вода, но все дрожало и холодело внутри, как только учитель переступал порог дома.

Михал еле узнал Комликову усадьбу. Оштукатуренный и побеленный дом в три окна под шиферной крышей, палисадник, узкий проход между домом и соседским забором, вдоль которого краснел вишенник, крытое крыльцо с точеными столбиками, двор за домом, хозяйственные постройки, сад — ко всему были приложены руки. По двору и проходику бродили куры. Лениво чистились, разгребая талую землю, искали корм, гонялись одна за другой, стараясь клюнуть в голову.

Комлючиха красила штакетник. Насупленная, чужая, ответила на приветствие, не оставляя работу.

«И вправду, дом заслонил им всё…» — с досадой подумал Михал, но все же, прежде чем войти в калитку, спросил:

— Вы, случайно, не сердитесь на меня?

— Чего мне сердиться? — с притворным миролюбием ответила Комличиха.— Вы меня ножом не резали, вилкой глаза не кололи…

Комлик встретил Михала на крыльце. Прислонившись к точеному столбику, он подождал, пока гость, лавируя между кур, подошел к ступенькам и снизу протянул ему руку.

— Какой там, в лесу, медведь издох? — ухмыльнулся он, но в дом не пригласил и сел на лавочку.

— А что, разве к тебе и в гости никто не ходит? — в свою очередь, спросил Михал, отметив про себя, что хозяин, выходя навстречу, накинул ватник.

— Ходят. Но не ты же…

Комлик сказал это так, чтобы не больно обидеть Михала. Лицо у него чуть подобрело, хотя в быстрых глазках все еще таилась настороженность. Но, перехватив взгляд гостя, который рассматривал новые, еще без стекол, парниковые рамы, стоявшие на крыльце, потемнел.

— Себе? Или халтуришь? — спросил Михал.

— Разве и это запрещено?.. Что я, кому мешаю или чужое из зубов рву? Ну скажи?.. — выпучил он глаза.— Неужто я виноват в том, что заработать могу? Я же не эксплуатирую никого… А халтурка — дело такое: можешь обращаться ко мне, ежели надо, можешь не обращаться. Я не неволю. А раз обратился — плати как следует,— это сверхурочной работой называется.

— Нет, Иван, это предпринимательством называется,— поправил его Михал, не желая, чтобы разговор переходил в ссору: сворясь, ничего не докажешь.— Такое как заразу выжигать положено. Чтобы не пользовались случаем, не спекулировали на недостатках.

— Так что же, по-твоему, лучше полеживать или сидеть сложа руки? Чтоб ни тебе, ни людям?

Комлик увидел в окне худенькую падчерицу с книжкой в руках, почему-то ругнулся и погрозил ей кулаком. Девушка, испугавшись, отпрянула от окна и будто провалилась там, где стояла.

— Дело не в том, Иван, что ты за рамы взялся,— сдерживаясь, сказал Михал.— Худо, что в тебе — хочешь или не хочешь — предприниматель растет. Ловкий такой, настырный. Он и намерения твои направит по-своему: где бы стекла или доски найти? С кем для этого познакомиться стоит? Как бы с этим новым знакомым закон обойти? А разве это к лицу рабочему? Предприниматели, комбинаторы хуже лодырей, пьяниц. Пьяницу хоть вылечить можно. Лодырь в хорошей бригаде тоже работать станет. А комбинатор? Он ведь самое чудесное начинание испоганит.

— Спасибо,— злобно усмехнулся Комлик, надел ватник и застегнул его. Кашинская опека, успехи в работе снова делали его независимым.

— Нет, ты, раз на то пошло, послушай,— рассердился и Михал.— Эти предприниматели к самому святому делу прилипают. Что они, скажем, с коллективными садами делают? Тьфу! Получается не коллективный сад, а сборище единоличных хуторов с уборными. Сегодня в троллейбусе разговор слышал. Наши автозаводские судачили. «На рынок,— говорит,— Таечка, ездила. Валялся негодный лук, так свезла». — «И сколько взяла?» — «Двадцать, Таечка».— «Смотри ты, и у меня где-то валяется…» И всё про базар! «Купила» да «продала». А домовладельцы новоиспеченные? Один полчаса расписывал, как ему хитро печь сложили. Ни слов, ни похвальбы не жалел. И секретом похвастался. Притащил, говорит, целый мешок стекла со стройки. А печник его в под положил. Теперь, говорит, корочка в хлебе румянится и сверху и снизу. И так полчаса битых, хоть хлеб, конечно, в магазине покупает. Что тут от рабочего?

— Но и жуткого ничего нет. Разве кому мешает, что у него хлеб вкусней? Вон некоторым мои куры глаза колют. Они, как и ты, под всё теорию подводят: развел, мол… А они что, краденые или я торгую ими? Я сам их потребляю. И, может, магазинных курей, что в холодильнике побывали, вовсе есть не могу. Нехай лучше подумают, как бы такой продукт не портить. А что? Разве в наших магазинах мясо? Мочало! Ты поросеночка сам заколешь и всё как следует обделаешь — пальчики облизывай. И выходит: работаешь на себя — предпринимательство, хочешь есть вкусно — мелкособственнические пережитки!

Разговор становился все более тяжелым. Михаловы слова взбаламутили Комлика, и он больше не владел собою, ярость подваливала ему к горлу, душила его. Даже не верилось, что это Комлик — балагур и выпивоха, умный по-своему человек.

Желая немного охладить спор, Михал спросил:

— А почему мясо невкусное, а?

— Не умеем еще по-человечески хозяйничать, вот почему. Хвалимся только…

Комлик отмахнулся рукой и сошел с крыльца.

— Кыш! — гаркнул он на кур, но те не обратили внимания на его крик.— Кыш, чтоб вы сдохли!

— А ежели хочешь знать, в этом аккурат предпринимательство и виновато,— в спину ему сказал Михал.— Не все работают, как для себя. А сам ты, Иван?. Неужто душа у тебя из дикого камня? Не содрогнется от слов, что тут наговорил? Ты же обо всем судишь, будто оно тебе чужое. И почему ты все про еду? Мне аж тошно стало…

Михал презрительно плюнул и вдруг срывка спросил:

— Кто поклеп на Димину сочинил? Ты с Кашиным?

— А что? — всем корпусом повернулся Комлик.

— Говори!

— Ты не пугай, не шибко боязно. В Пинске вон тюрьму закрыли. Стояла, может, сто лет, а закрыли. Что, бают, делалось! Понаехали из кинохроники, из газет. А ты пугаешь…

— Я спрашиваю: сочинял кто?

— Кто подписал, тот и сочинял,— с вызовом ответил Комлик.— Может, критику зажать хочешь? Аль просто своим авторитетом выгородить, как выгораживаешь некоторых из подполья?

«Будто подсвинок паршивый,— думал Михал,— возвращаясь домой.— Его за уши тянешь, а он все равно лезет в корыто с ногами…»

Он почти забыл про заявление, про Кашина, который, как догадывался, не мог остаться в стороне от этого подлого дела. В ушах стояли слова Комлика о подполье, халтурке и вкусной еде. Михал повторял их и кипел от гнева. «Паразит! Вот паразит,— бранился он мысленно. — И вишь, как разошелся, когда пристыдить попробовал. Вишь, куда повернул себя, когда свободу почувствовал и вверх захотел вылезти… Вот паразит!»

Арина сразу заметила, что муж взъерошен, не в настроении, и, как обычно в последнее время, постаралась рассеять тучи. Она положила клубок, вязанье на подоконник и подошла к Михалу.

— Кто-кто, а Комлик ведает, с какого конца ложку брать,—сказала она, неожиданно засмеявшись.— Помнишь, как он кашлял? Когда мы вместе жили в бараке? Помнишь? Выйдет на крыльцо, патлатый, с перепоя, и начинает: «Ахи-ахи!! Аш-шух!»

— Как, как? — улыбнулся Михал, хотя намерение жены отвести его мысли на другое было заметно.

— Ахи-ахи! Аш-шух! — повторила Арина и, как бы откашливаясь, сплюнула.

Михалу понравилось, как мастерски подражает она, и он засмеялся. Засмеялась опять и Арина — то ли от своей удачи, то ли от того, что повеселел муж. Смеялась и платком вытирала слезы, набегавшие на помолодевшие глаза. И то, что еще мгновение назад представлялось Михалу закоренелым, страшным, сдалось ничтожным и обреченным.

Неужто он ошибается, и Кашин здесь ни при чем? Оскорбленный его отношением к подполью, к окружающим, убедил себя, будто все поганое плывет от Кашина, и кажется, что это так. Но почему тогда во всем виден «его почерк»? В подборе фактов, в их толковании, в жажде эффектного скандала и крайних мер.

В парткоме Михал узнал: с Ярославского завода пришла телеграмма о никудышном качестве картеров, что поставлял литейный цех. Выведенный из себя, Михал направился искать Кашина.

День был теплый, весенний, один из тех, когда тянет на солнышко, по которому соскучился за зиму. В такие дни мальчишки любят забираться на крыши — ближе к этому солнышку — и там играть. Рабочие, у которых был обеденный перерыв, высыпали из цехов. Отдыхали где кто мог — сидели на скамейках, на ограде сквериков. Некоторые забрались в кабины новых, еще пахнувших краской автомашин.

В кузове грузовика веснушчатая, со вздернутым носиком девушка в красной косынке читала книгу. Остальные, жмурясь от солнца, слушали ее, будто разместились на опушке леса — выехали на маевку и расположились поудобнее.

Михал полагал, что встретит начальника цеха где-нибудь в формовочном или термообрубном, но нашел его в кабинете.

Кашин мрачно сидел за столом в разговаривал по телефону с диспетчером.

— Все в порядке,— цедил он в трубку.— Чаши и редукторы, Клим Васильевич, я отправил. Попусту! Так, так. Попусту, говорю…

Положив трубку, он потянулся к другому аппарату. Скользнув взглядом по Михалу, приказал, уставившись на телефон:

— Аня! Свяжись-ка с Шубиным и передай — пусть позвонит. Сейчас же. Вот так! — И лишь после этого кивнул Михалу.— Чего тебе? Ты же не на этой смене. Спешное что ли?

Из отпуска он вернулся загорелый, подтянутый, шумный. Ощущая здоровье, часто шутил. Приветствуя, бил по руке, будто собирался пить магарыч.

— Ну выкладывай!

— Из Ярославля телеграмму получили. Жалуются на качество картеров. Срам просто… Придется отвечать, Никита Никитич…

Будто забыв про Михала, Кашин побарабанил пальцами по столу, что-то поискал в ящике, но ответил кстати:

— Тот, Михале, не бык, что коровы боится. У нас не одни их картеры. Слышал, о чем с диспетчером разговор вели?

Зазвонил телефон.

— Шубин? — взяв трубку, спросил Кашин.— Как у тебя с редукторами и чашами? Нету? Что значит нету? Давай жми. И отправляй. По три, по пять. Действуй!

Он спокойно положил трубку, откинулся на спинку стула и собрался продолжать беседу. Но тут же раздался новый звонок. Кашин сморщился, словно телефон рвал ему перепонки.

— Слушаю. Не подвезли, Клим Васильевич? Не может быть! Сейчас проверю. Говорите, что нет ни одной? Добро! Через несколько минут будут — отправим. Обязательно.

То, чему невольно Михал оказался свидетелем, возмутило до глубины души, тем более, что нечто похожее он наблюдал на участках и в отделениях.

— Зачем говоришь неправду, Никита Никитич? — сказал он.— Что если взять да подсчитать, в какую копеечку такая расхлябанность нашей стране влетает? Даже диву даешься, как это еще мы богатеть умудряемся.

Кашин встрепенулся, хотел промолчать, но не справился с собой.

— А ты думаешь, кому бы легче было, если б я в правде признался? Тебе шумиха потребна? Ее, будь уверен, подняли бы враз. Неужто ты веришь, что в цехе шасси и вправду нет ни одной чаши? Пусть они это кому другому говорят.

— А что, если нет?

Уловив в тоне и словах Михала решимость, Кашин сердито схватил телефонную трубку.

— Аня! Шубина! Шубин? Отправил? Нет? Кто там у тебя обтачивает их? Какой разряд у него? Шестой? Ну так завтра пятый будет. А если не хочет, пусть в обеденный перерыв работает. И сам стой рядом с ним, пока не отправишь. Понятно? Действуй!

— Давай спустимся в термообрубный,— предложил Михал.— Заодно насчет картеров поговорим.

Кашину захотелось спросить — так, невинно: «А тебе, собственно, зачем идти? Депутатский значок показать? Нет, уж лучше мы сами все уладим. Знаю я эти буксиры, и как козыряют ими после»,— но сказал немного иначе:

— Ей-богу, не могу сейчас, Михале. Вот составлю ведомостичку, тогда спущусь.

Михал тяжело шагнул к столу. Почему-то окончательно поверил: «Он! И с Дорой Дмитриевной только он!»

— Слушай, Никита Никитич,— произнес Михал глухо.— Давай договоримся без обиняков. Честь завода мне дорога. А нравится это кому или нет — десятое дело.

— Ну что ж, добро…

— И если желаешь, давай этот вопрос тоже поднимем на партсобрании. Я против ничего не имею.

Михал шагнул к двери и, остановившись на пороге, стал ждать.

Вылез из-за стола и Кашин. Напоминание о собрании охладило его: делать из Михала Шарупича сызнова рассерженного врага, давать ему лишний козырь теперь было вовсе некстати.

— Ладно, пойдем, раз уж так не терпится самому решать вопросы. Я тоже за коллективное руководство,— сдержанно и веско сказал он.— Только условимся, что и как будем говорить там.

— На месте видней будет,— и на этот раз не согласился Михал.— Выясним, в чем дело, тогда и условимся.

Он дождался, пока Кашин собрался, потом вышел из кабинета и молча двинулся длинным темноватым коридором, на потолке которого и днем горели лампочки. Шагал грузно, но решительно, как человек, которому предстояло преодолеть самое трудное.

Собрание прошло бурно, но Михал остался недоволен.

Чувствуя, как и Шарупич, в истории с заявлением нечистую кашинскую руку, Дора болезненно реагировала на критику. Не могла усидеть на месте, бросала реплики и, выступая, наговорила три короба фантастического. Кашин же, наоборот, прикинулся самокритичным, со многим, когда речь заходила о работе цеха, соглашался, обещал не повторять ошибок.

— Были, конечно, промашки. Я учту,— с озабоченным видом повторял он.— Не ошибается тот, кто не работает.

Неприятный осадок оставила позиция Вараксы. Старик чуть ли не горой встал на защиту начальника цеха. Без конца напоминал о плане, что успешно выполнял литейный, и всё ссылался то на один, то на другой незыблемый принцип, против которого не возразишь.

Прокоп же горячился, говорил путано, малоубедительно. Как всегда, когда человек впадает в крайность, он преувеличивал и сам подрывал веру в свою беспристрастность.

— Знаем мы цену таким покаяниям,— изобличал он Кашина.— Но не удержавшись за гриву, не удержитесь и за хвост! Не в моде теперь такие наездники…

К тому же Кашин не ошибся — отпуск сделал свое. О грубости и своевольстве, о его пренебрежении к мнению других, о спасительной штурмовщине говорили, как о том, что было в прошлом, утратило остроту, а значит, непосредственную опасность. Заявление на Димину тоже отвлекло внимание. Показало, что есть сила, которая подпирает Кашина, и что она не только в тех, кто подписал заявление. Замахиваясь на Кашина, слишком на многое приходилось замахиваться. Да не нашлось пока и привычной формулы обвинения, опирающейся на какой-нибудь вопиющий факт. И собрание ограничилось выговором.

Не был Михал доволен и собой. Он собирался сказать, что к Доре нужно относиться очень бережно. Правда, она слишком упорна в своем и настырна в мелочах. Из-за этого наживает лишних врагов. Но это — не вина ее, а беда. И если перегнуть, то, как после войны, снова замкнется в себе, начнет сторониться людей, работать с желанием забыться. Да если она и виновата в чем-либо, то только в одном — не научилась еще взвешивать свои слова и поступки как руководитель. Зато как поначалу повела дело! Исчезла толчея, люди стали спокойнее, деловитее и, сдается, умнее. А главное — полней ощутили радость труда.

А как стало, когда вернулся Кашин? Снова скандалы и снова все врозь начинает идти.

«Штурмы — вещь естественная. Они — в природе нашего производства»,— вот его убеждение. «Там, где есть энтузиазм, стремление к героическому, будут и штурмы…» Но не верьте ссылке на высокие материи. Они не для самого Кашина. На них он ссылается потому, что считает себя политиком, а политику, как уверен, все позволено, если нужно для пользы дела.

Так намеревался сказать Михал. Но, начав говорить о задачах, забыл про остальное. Потому, когда предложил поставить перед директором вопрос о снятии Кашина с должности, это показалось даже странным. Не оценил он и заявление.

Тяжело, если тебя не поддерживают. Получается, что ты как бы разошелся с товарищами и не то поглупел, не то гнешь отсебятину. Тебя не понимают и не хотят понимать, как чужого. Михал попробовад быть самокритичным. После собрания много и долго думал. Всё ли он, действительно, взвесил? Не ослепила ли его неприязнь к Кашину? Пристрастие к Доре? Но совесть упрямо твердила свое: «Да, взвесил. Нет, не ослепила!» Стало быть, несмотря ни на что, приходилось держаться прежнего…

Принял смену Михал в дурном настроении. Оглядел электроды, проверил шлак в печи, ферросплавы, отдал приказ поднять температуру, а мыслями всё был на собрании. Металл будто нехотя вместо серого цвета стал приобретать небесный. Обычно за этим Михал наблюдал как бы с открытым сердцем, был нем, глух к остальному. А вот сегодня и это не могло собрать внимание в одно.

Подождав немного, он взял пробу и сердито сообщил мастеру, что плавка готова.

— Неужто, дядька, всё на глаз да на слух? — поинтересовался, проходя мимо, молодой, смахивающий на цыгана, рабочий.

Его слова сдались забавными.

— Нет, брат ты мой,— оживился Михал.— И на вкус. Не веришь? Ей-богу!

Позванивая, как трамвай, подошел тельфер, подставил косш под сливной желоб. Подручный взялся за штурвал — печь начала крениться. Стало видно, что она полная и ей тяжело. По желобу в ковш полился огненный ноток.

Шутка, которой Михал перекинулся с молодым рабочим, подняла настроение. Он собрался было позвать подручного и позубоскалить с ним насчет этого, но увидел рядом Кашина.

— Вкалываем? — спросил тот, чтобы начать с чего-нибудь.

— Работаем помаленьку.

— Не думалось мне, Михале, что забыл ты о нашем прошлом,— деланно зевнул Кашин.— За что ты меня вчера насмерть свалить хотел? Не враг же я!

— Правда дороже прошлого. Да и его ты разделил на свое и наше.

— По-моему, чтобы правду высказать, надобно подходящую минуту найти. Чтобы конъюнктурой не попахивало.

— Партийное собрание и есть такая минута в любое время.

Михал знаком руки показал, чтобы вагранщики подавали металл, и, желая положить конец ненужному разговору, добавил:

— Я тебе в лицо скажу, Никита Никитич. Неважные твои дела, хоть и выговором отделался. Не шибко я верю, что ты исправишься. Все равно придется выступать и против порядков, которые ты в цехе завел, и против тебя лично. Помни это на всякий случай. А коли еще терзать людей по привычке попробуешь — пропал. У нас не добьюсь — до горкома, до ЦК дойду. Никакие увертки тогда не спасут. Нехай пока и посчастливилось тебе: живуче еще оно, старое. Не было скандального случая, не подобрали артикула, статью, вот и вывернулся. Просто за отношение к людям не привыкли еще карать. Потребен скандал с криминалом. Но не бойся — научимся наказывать и таких пакостников… А сейчас иди, не хочу говорить с тобой больше.

— Давай вали,— не моргнув, проглотил пилюлю Кашин.— Но я не ссориться пришел. Я же признал ошибки. И еще скажу: в народе о батьке по сыну судят. Иди погляди, сколько металла подшефные привезли и кто на первой машине приехал.

Он ухмыльнулся и протянул руку. Но Михал не подал своей, хоть и чувствовал: пороху у Кашина хватает, да есть и опора.

С желоба в ковш лился огненный, вязкий чугун. Над ним трепетало живое оранжевое марево, в котором подскакивали и взрывались искры.

— Углерода многовато,— сказал подручному Михал.

Электроплавильная печь приняла новую партию металла, и Михал сам взялся бросать в ее огненную пасть стальные брикеты. Когда закончил присадку и вытер мокрый лоб, заметил Алексеева. Переминаясь с ноги на ногу, механик улыбался ему, будто только что узнал Михала.

— Что, и в валенках холодно? — пошутил он.

— Как водится,— поглядел Михал на подшитые, кое-где обожженные валенки.— Вчера мой подручный литров пять воды за смену выпил…

Он пожал поданную руку и уловил запах водки.

— Действительно, достается вам…— согласился, помолчав, Алексеев, стараясь, однако, не дышать на Михала.— Плавильщики как аппарат перегонный… Всё в порядке?

— Всё покуда…

Он догадывался — механик подошел неспроста, набирается духу, но раздумывает. Однако запах водки, пикировка с Кашиным, разволновавшая Михала, не позволили поговорить с Алексеевым по душам, начистоту.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В Минск пришла весна. Она словно спускалась на город, ибо началась с центра. Наверное так было потому, что ей помогали люди. После мартовских метелей и мокрого снегопада автомашины со щетками и отвалами сгребали снег на середину улицы, другие машины грузили его на самосвалы, а те вывозили за город. В гололед проспект и центральные улицы посыпали песком, и опять те же машины сгребали, грузили и вывозили желтое месиво в поле. К тому же от домов тоже, поди, шла теплота. Ибо, когда в городе уже поблескивал мокрый асфальт, а в лужицах пробовали купаться взлохмаченные воробьи и вокруг капало, журчало,— за окраинами, в поле еще лежала тихая, нетронутая белизна.

Город хорошел. Не только потому, что небо над ним набирало краски, что все больше кучерявились облака и яснели дали. Не только потому, что прибавлялось тепла и света. Прелесть зимы в чистоте. В городе же зима чистой бывает редко, лишь ночью. Она нарушает порядок, прямые линии, в которых также частичка городской красоты. Весной же все иначе. К городу возвращается его строгий силуэт, очерченность. Во всяком случае, так бывает в Минске.

В начале апреля подули юго-западные ветры. Весна из центра хлынула на окраины, в заводские поселки, а оттуда автомагистралями в белые полевые просторы. Затем подряд прошли дожди, и весна забушевала всюду. И теперь острее уже чувствовалась в поле.

Город как бы вбирал в себя весеннюю прелесть. Его грело сияющее солнце, над ним проплывали кучевые облака и шумели апрельские ветры. На его площади, улицы, мосты, виадуки падали дожди. И, залитый солнцем, овеянный влажными ветрами, омытый дождем, он будто расцветал.

Сосновский, если так можно сказать, подружил с ним. Минск не был для него, чем был, скажем, для Михала Шарупича, связанного с городом всем. Не так часто встречается, чтобы биография человека совпадала бы с биографией народа или родного города. У Михала же аккурат случилось так. И может быть потому он считал Минск самым прекрасным местом на свете и не представлял себя без него. Город был для Михала необходимым и родным, как дом, был его радостью и гордостью. Сосновский же просто привык к нему. Город был ему близок и дорог только потому, что Максим Степанович здесь жил, работал.

Но этой весной Сосновский как-то острее чувствовал красоту Минска и что город нужен ему. Почему? Пожалуй, потому, что душа его была охвачена смятением. И, как ни странно, еще потому, что свой дом без Веры потерял тепло, уют.

Вера знала историю каждой вещи, могла сказать, когда и где купила ее, сколько стоила. Ничего этого Сосновский не помнил, и вещи без жены сдавались чужими. Несчастный, озлобленный на всех, Юрий поведением и видом давал понять, что он, Сосновский, ему неродной. Соня с Леночкой не слушались и тоже отдалялись, в них росли недоверие и черствость, что развивается в детях без материнской ласки. И не было уже в доме ни отдыха, ни мира.

Не ахти ладилось и на заводе. Приходили тоскливые, обидные мысли. «О цене человека судят по его работе и детям. Но, неча греха таить,— ни первым, ни вторым особо пока не похвалишься»,— признавался себе Сосновский.

Только в машине, когда ехал к Вере в больницу, он немного отдыхал душой. Пробуждалась надежда, что все будет отлично, когда она вернется. И, посматривая на залитые солнцем здания, на подсыхающие тротуары, на прохожих, одетых ярко, по-весеннему, он проникался чем-то похожим на умиление. Необъяснимая жалость к себе закрадывалась в сердце.

Первое время, приезжая в больницу, Сосновский жаловался, что ему тяжело, что он устал и тоскует, что в доме всё вверх дном, и когда это только кончится. Но, по мере того как Вере делалось хуже, он стал считать своей обязанностью притворяться беззаботным, довольным и веселым. В его отношениях к жене появилось что-то такое, что бывает в отношениях взрослого к ребенку, которого надо обманывать, чтобы не плакал, и внушать, что все хорошо. Вера, безусловно, замечала его нехитрую игру, догадывалась, что муж скрывает от нее многое, но принимала это как заботы о ней и была благодарна: правда не всегда нужна человеку, особенно больному.

Сосновский входил в палату с улыбкой, клал на тумбочку яблоки, бананы, мандарины и, поцеловав Веру в лоб, довольно потирал руки.

— Где ты это нашел? — удивлялась она, не спуская с него умиленных, но уставших от боли глаз.

— Купил, Веруся,— отвечал он так, будто мандарины и бананы продавались на каждом углу.

— Как дети?

— А что им!

— Отвези половину Леночке и Соне.

— У нас есть. Не обижай нас. Посмотри лучше, что делается на улице. Благодать!

Против больницы на склоне пригорка был разбит молодой парк, террасами спускавшийся к Первомайской улице. На верхней террасе заложили легкое кирпичное здание, над которым озабоченно склонился подъемный кран. Снега в парке почти не было. Посинев, он белел только под кустами. Подростки-липы, рябины и кленики, видимо только осенью посаженные здесь, казалось, встали на цыпочки и тянулись вверх, к синеве. Кроны их были прозрачны, и ветви тонко вырисовывались на фоне неба.

— А у нас новый ординатор, женщина,— сообщила Вера, приподнявшись с подушки и следя за взглядом мужа.— Такая деликатная, с опытом.

— Это очень, очень важно, Веруся,— немного успокоенный натуральным течением жизни, веселел Сосновский.— Самый лучший врач тот, который лечит, когда больной поправляется… А ты поправляешься. И посмотри на улицу. Ехал сейчас по городу — любота! Прижились, Веруся, голуби. Возле гостиницы «Беларусь» — целая стая! На Центральной площади подсыхает брусчатка. Точно как самотканая скатерть. А на ней голуби. Ручные, доверчивые. Ходят, клюют. Взлетят стайкой, снова сядут. Молодцом, что разводят их. У нас на автозаводе тоже не мешало бы…

Да, в город пришла весна.

Перед Первым мая Сосновский решил взять с собою и Юрия.

Поднимались они по больничной лестнице медленно, точно должны были идти вот так долго-долго. В вестибюле третьего этажа Юрий, навещавший мать впервые, с тревожным любопытством огляделся: было уютно, бело. Пальмы, кресла в чехлах, круглые столики, картины на стенах, шелковые гардины. Что это больница, напоминал лишь длинный коридор с шеренгой белых дверей да тягучая тишина и запах лекарств. Больных не было видно. Только за круглым столиком с газетой в руках сидел строгий мужчина в серой пижаме — вовсе не похожий на больного. По коридору удалялась женщина в белом халате. В конце коридора было большое окно, и на его фоне фигура женщины показалась Юрию голубой, призрачной.

— Ты возьми это,— передал ему букетик сна борового Сосновский.— Матери будет приятно.

Смутно понимая, что сказал отчим, Юрий взял цветы и покорно пошел за ним. Халат Максиму Степановичу был мал, рукава коротки, и это делало его смешным.

— Разве это халат? — почему-то обратил на него внимание Юрий, думая о встрече е матерью.

— Не могли дать лучшего,— возмутился Сосновский.

— А вы снимите его и накиньте на плечи.

Смущенные, они вошли в палату.

Страшно худая, постаревшая, без кровинки в лице, Вера лежала у окна слева. Юрий едва узнал мать и, растерянный, удрученный, положил букетик на тумбочку возле ее кровати.

— Не целуй только в губы,— слабым голосом предупредила она и ткнула пальцем в щеку — куда целовать.

Юрий прикоснулся сухими губами к месту, на которое она показала.

Не осмеливаясь смотреть на мать, не зная, о чем говорить с ней, он стал пялить глаза в окно, но не в то, которое было рядом с кроватью, а в коридорное — дверь палаты осталась открытой.

По крыше соседнего корпуса пробирался кот. Заметив его, галки, сидевшие на балюстраде, поднялись, сделали круг и, нахохленные, сели на антенну. Однако самые любопытные не успокоились. Снова вернулись на балюстраду и то прохаживались по ней, то, свесив головы, следили за котом, то, атакуя, налетали на него. Воробьи же, отлетев подальше, как ни в чем не бывало, с прежней озабоченностью принялись эа какие-то свои дела.

— Что нового у тебя, Юрок? — спросила Вера.

Он видел, как изменилась мать, но и теперь не мог поверить, что все это серьезно и с нею может случиться более страшное. Вернее, чтобы не думать об этом, он отгонял пугающие мысли. А понимая — необходимо сочувствовать матери, поддерживать ее,— не слишком принимал случившееся к сердцу и даже чуть заскучал, сидя эдесь.

— Ничего, мам,— нехотя ответил он и снова посмотрел в окно.

Его внимание на этот раз привлек самолет, и Юрий стал следить за ним. Небо было безоблачное, голубое, но самолет летел словно в тумане.

— Как Лёдя поживает? Вы встречаетесь, конечно?

— Нет.

— Ну смотри, тебе видней.— И, заметив, что вопросы ее не понравились сыну, перевела разговор: — Мы, родители, часто берем на себя слишком много. А наша обязанность, видимо, проще — воспитывать из вас честных людей дела, и всё. Дальше вы уж сами должны. Пусть говорят свое талант, способности.

— Не говори так много, тебе вредно,— остановил жену Сосновский, удивляясь ее рассудительности.

Ему было больно смотреть на нее такую — с большая лбом, с запавшими глазами, с тонкой шеей и высохшими руками, бессильно лежавшими на одеяле. Когда-то она игриво кокетничая, спрашивала: «Правда, Макс, я похожа на многих красивых женщин? Чем-нибудь, но обязательно похожа. Я это замечала не раз…» Что бы она сказала сейчас, если б увидела себя?

Вера будто прочитала его мысли.

— Ты знаешь, о чем говорила мне ординаторша? Какое, говорит, у вас приятное лицо… Ты не согласен?

— Что ты, Веруся!

— Дай, если у тебя есть зеркальце, Юрок,— попросила она.— А то Макс смотрит на меня, как на чужую, будто еле узнает. Я в самом деле так изменилась? А мне, лишь бы не сглазить, куда лучше. Даже захотелось домой. Хотя бы на праздник. Человек, наверно, потому и человек, что у него всегда надежды, желания…

Она устала, и веки у нее смежились сами собой. Лицо окаменело, как неживое.

Вера словно поумнела, повзрослела в своих отношениях к другим. И это пугало не меньше, чем ее вид. «Неужели, как обычно, перед смертью?» — со страхом подумал Сосновский.

Сочувственно сморщившись, он погладил руку жены и отвернулся от кровати. Нет, она была очень дорога ему и теперь, малознакомая и — неча кривить душой — страшная. Что он мог любить в ней? Ее худое, поузевшее лицо, на котором трудно уже найти милые черты? Или ее изможденное беспомощное тело? Конечно, нет! Но он все же любил ее — не память о ней, не ее прежнюю, а ту, которую видел перед собой. Сосновский склонился над женой и снова поцеловал ее.

Вера открыла глаза и благодарно улыбнулась ему.

— Мне кажется, Макс,— сказала она,— когда я вернусь домой, мы будем с тобой жить лучше, чем жили. Тебе прислали пропуск на трибуну?

— Прислали, Веруся.

— Возьми Леночку и Соню… А Шарупичам передай, что я прошу простить меня. Все стараются, чтобы лучше было. Но не у каждого выходит лучше… Почему это так, Макс? Ты думал об этом?..

Кое-что казалось подозрительным. Вера, например, замечала, что последнее время муж приходил в те дни, когда посещать больных не разрешалось. Вчера, вопреки правилам распорядка, пустили Татьяну Тимофеевну, которая принялась горячо убеждать, что Вера выглядит чудесно. «Вы поправились, Верочка, заметно поправились!» — повторяла она, намекая этим, что болезнь ее, мол, не опасна, ибо больные раком худеют катастрофически, и в то же время торопливо подносила платок ко рту. А вот сейчас пришел сын. «Неужели прощаются?»

Делалось жутко. Но появлялись другие мысли, и страх отходил.

На самом деле, что удивительного, что для главного инженера автозавода больница делает исключение? Макс любит ее и теперь. Она чувствует это, видит по тому, как он горюет о ней. И разве удивительно, что он привел с собой Юрия? А Татьяна Тимофеевна верна себе. И, сочувствуя, не забудет влить ложку дегтя. Такая уж натура. Передавали, что не так давно она спросила у своей больной подруги: «Тебя, Люся, давно оперировали? Неужто два года назад? Смотри ты! А мать моего Кашина всего год прожила после такой операции…» Доре Диминой сочувствовала так: «Большие ноги у вашей Раечки. Правда? Хотя ничего. Моя работница тоже сороковой размер носила…» Бог с ней, с Кашиной!..

— Ты думал об этом? — переспросила Вера у мужа.

Сосновский кивнул головой и погладил ее руку.

— Вот какие у меня мужчины, Ниночка! — похвалилась Вера соседке, лежавшей напротив.— Нравятся?

— Не нужно так много говорить,— мягко, но слишком поспешно попросил Сосновский.— Нас ведь в другой раз не пустят.

— Хорошо, Максим, — послушалась она. — Хоть… хоть я и не маленькая…

Боль, сдавалось, то пронизывала насквозь, то разрывала живую ткань мозга. В ушах непрерывно шумело. И этот шум также причинял боль, надрывая сердце. Но Вера не стонала и даже делала вид, что спит. Она боялась, чтобы ее перевели в изолятор или не сделали укол, после которого потеряешь сознание. Первое и второе сейчас казалось концом. И, наоборот, верилось: пока она здесь, в палате, среди знакомых, пока чувствует эту боль и думает о своем, ничего ужасного с ней не случится. Да и как оно случится, раз ты все видишь, слышишь, осязаешь, если вокруг тебя живые люди.

Но когда няня потушила свет и словно растаяла в дверях, силы вдруг оставили Веру. Понимая, что, лежа на спине, она не вытерпит и закричит, Вера отчаянным усилием заставила себя повернуться на бок, сунулась лицом в подушку и закусила зубами наволочку.

Так, борясь с болью, она пролежала около часа, потеряв ощущение времени.

О чем она думала? Мысли всплывали неожиданно, без видимой связи. А если и была какая-то связь, то только в одном: все, о чем думала Вера, так или иначе касалось ее самой. Вспоминался Юрий, и она горевала, что сын в жизни беспомощен без нее. Что он может сам? Его же сразу затукают. А она, вместо того чтобы воспитать в нем самостоятельность, опекала его, как младенца.

Вспоминались первый муж — скучный дома и одержимый на работе, роман с его начальником, и ей представлялись далекие картины. Потом мысли незаметно переходили к Сосновскому, и горькая утеха заслоняла всё: он добрый, любит ее, жить с ним легко. А она? Если над мужем нависала беда, делалась преданной, полной забот в хлопот о нем. Когда же опасность миновала, снова начиналось прежнее: мелкое соперничество, желание поставить на своем, сделать так, чтобы муж служил семье, не считаясь ни с чем.

На ум приходили дочери, а с ними и собственное детство. Ее отношение к родителям, кажется, было более теплым, чутким. А как все это необходимо матери, отцу, дорого им! Соню с Леночкой нужно еще наставлять и наставлять. Потому она обязана жить, жить, чтобы исправить свое никчемно и позорно прожитое житье. Первый муж упрекал ее когда-то в эгоизме, в гаденьких, только своих расчетах. Но тогда она отвечала ему, что делает это для блага семьи, сына, что она не героиня, а простая женщина, мать. И вот — пожалуйста!.. Лучшие чувства, материнскую любовь она истратила бог весть на что! И нечего обманывать себя — сын растет безвольным, самолюбивым приспособленцем. Дочери — избалованными ленивицами. А сейчас, когда пришли просветление и мудрость… Неужели поздно?..

Где-то за полночь издалека неожиданно долетели торжественные звуки. Они ударились в окно с упругим апрельским ветром, и стекла отозвались на них мелодичным дрожанием. Вера напрягла слух и догадалась — на Центральной площади начиналась подготовка к параду. Наверное, кроме оркестра, были выведены и войска, потому что эти звуки вдруг наглушило «ура». Оно катилось, стихало, взрывалось вновь — сильное, дружное, протяжное, Потом грянуло торжественно-радостное «Славься», и прозвучала заливистая трель горнов — «Слушайте все!» Этот трепетный, поднятый на высокие ноты сигнал острой болью отдался в голове. Боль была такой пронизывающей, жгучей, что Вера не смогла ужо перемочь ее.

— Няня! — крикнула она.— Няня, мне дурно! Идите сюда!..

Но никто не пришел. Подождав минуту, Вера позвала опять. Однако, скосив глаза на соседку, поняла: ее не слышат и, наверное, не услышат. В страхе она крикнула в третий раз. Но теперь почти не услышала своего голоса и сама. Да и с площади долетели новые раскаты «ура». Дробно и часто ударили барабаны. Грянул и долго не смолкал марш — войска двинулись парадом.

Затем все повторилось снова. И когда второй раз ударили литавры и раздалось «Славься», ослепленная мгновенным всплеском света и наступившей тьмой Вера ужаснулась — не мысленно, а существом: спасения не могло быть.

Когда Сосновскому сообщили о смерти Веры, время для него как бы остановилось. А на кладбище, когда на опущенный в могилу гроб он бросил горсть земли, время исчезло совсем, его не стало. И, возвращаясь на завод, Сосновский недоуменно глядел на все, что творилось вокруг. Приметы же того, что время все-таки идет своим чередом, вызывали даже тупое удивление.

Медленно, от одного электрического фонаря к другому, двигалась аварийная машина с высоко поднятой корзиной. Стоя в ней, как матрос на салинге, монтер отключал гирлянды разноцветных лампочек и бережно опускал их в кузов. Второй рабочий снимал и свертывал флаги.

Сосновский попросил Федю ехать медленно, и их обогнал грузовик с транспарантами.

Улица после праздника вообще наводит грусть. Жаль вчерашнего: знамен, блеска, праздничного убранства. Остро чувствуется — что-то безвозвратно отошло, перейден какой-то рубеж, и нужны новые силы на новое. Убитого же горем Сосновского виденное еще и поражало: «Веруси нет, а жизнь как шла, так и идет. Как это так?» Но одновременно улица, сбрасывающая с себя праздничное убранство, чем-то импонировала Максиму Степановичу.

На завод торопились рабочие. Многие шагали с книжками, с тетрадками. «После работы — сразу в школу», — тоскливо думал Сосновский.— Всё, как всегда… А Веруси нет…»

Ночью, видимо, было холодно и туманно: асфальт на проезжей части и тротуарах был сух, а под деревьями и водосточными трубами темнели мокрые пятна. Но с юга долетели раскаты грома — первого в этом году. Глухие и сдержанные, они перекатывались где-то за заводом, и всё, притихнув окрест, ждало, когда гроза приблизится.

Вылазил Сосновский из лимузина под первыми каплями. А когда сбросил плащ в кабинете, на дворе уже лил дождь. Крупные капли бились в стекла окон и текли вниз, как по чему-то масляному. Сосновскому стало так дурно, что в холодном поту он распахнул окно.

В этот момент слева, а потом над самой крышей что-то гневно ухнуло и раскатилось сухим дробным треском, будто кто-то рвал огромное полотнище, растянутое по небу. А когда разорвал, в разрыв хлынуло как из ведра. Сосновский жадно вдохнул свежий воздух и вынужден, был взяться руками за подоконник. Потянуло подставить голову под дождь — пусть льет на волосы, на лицо, пусть течет за воротник, может быть, хоть чуть-чуть остудит невыносимый жар, что жжет грудь.

Сосновский высунулся из окна. Увидел, как в лужах на асфальте всплывали и лопались пузыри, подумал, что дождь, значит, надолго, и почему-то застыдился своего вида, того, что делал. Но, закрыв окно, вновь почувствовал дурноту и смертельную тоску. «Чего я стыжусь,— с тупым удивлением подумал он,— своего горя? Как это дико — человек стыдится своего горя или радости!» Будто желая кому-то доказать, что это действительно противоестественно, Сосновский опять распахнул окно и, не находя себе места, стал мыкаться по кабинету.

С жуткой явственностью вспомнил, как последний раз сидел с Юрием в больнице. Представилась Вера, ее тонкая шея, худое исстрадавшееся лицо. Такое худое, что улыбка напоминала оскал. А потом? Лицо окаменело в суровой отчужденности, будто Вера не могла простить случившегося ни себе, ни другим. «Наверное, мучилась!.. — Сосновский попробовал представить себе, как умирала жена.— Была и нет! Мгновенно! И ничего не осталось, кроме дочерей да Юрия».

Послушный безмерной слабости, он подошел к столу и опустился в кресло. «Ничего!..» Понял, что заболел сам. Будто не своей рукой нажал кнопку звонка и, словно слышал его впервые, внимательно, чуть ли не с любопытством, прислушался к его далекой трели в приемной.

— Директор у себя? — точно посторонний, спросил он, когда в дверях появилась секретарша, и по ее виду догадался, как плохо выглядит сам.

— Его вызвали в Совнархоз,— стараясь говорить, как всегда спокойно, ровным голосом ответила она и неуверенно достала из рукава блузки платочек.— Вы мокрый, Максим Степанович!

Он провел ладонью по щеке, по волосам. Подумал: платочек секретарша достала, чтобы вытереть ему лицо, и, бог знает, который раз в этот день испуганно удивился.

— Мне немного нездоровится,— виновато признался он. — Передайте, будьте добры, Феде, пусть подъедет.

Дома, кроме работницы, никого не было. Федя помог ему раздеться, лечь в постель и позвонил в заводскую поликлинику — вызвал врача. Когда, повертевшись в передней, он ушел и Сосновский услышал, как работница заперла дверь, тоска с новой силой сжала грудь. «Один. Ныне и присно один! Веруся, Веруся!..» — мысленно, словно молясь, пожаловался он и в изнеможении закрыл глаза.

Теперь Сосновский слышал только звуки и по ним представлял себе, что делается в доме. Вот в коридоре раздались шаги. Это шла работница. Она тоже, по-видимому, обессилела от пережитого и непривычно шаркает ногами. Вот слабо скрипнули в столовой дверцы буфета и зазвенело стекло. Это работница брала стакан, чтобы принести ему воды. Вот что-то упало и разбилось. Это — стакан. Наступила тишина, а потом послышался шорох. Работница, видимо, просто ногою стала сгребать осколки — шах-шах-шах. И столько растерянности и тоски было в этих однообразных звуках, что становилось невмочь.

«Один… С кем поделишься? Кто поддержит? Успокоит?..»

Давно, когда ему было всего двадцать пять, случилось так, что он потерял старых друзей и уже не приобрел новых. Потерял всех и почти сразу. Одних арестовали, над другими нависло пугающее подозрение, третьи сами стали сторониться его. А он? Потужил, потужил да и взял за руководство, как казалось, самое мудрое правило: лучше всего — отвечать за себя одного и по возможности учиться на чужих ошибках…

Правда, по натуре он был общителен. Его тянуло к людям, влекли компания, споры. Он даже думать любил на людях и сам себе казался умнее. Хотелось дружить, жить в сутолоке, чувствовать локоть товарища, помогать кому-нибудь, зная, что тебе тоже помогут. Но именно закон дружбы: дружить — стало быть помогать друг другу — как раз и пугал. Чужая душа — потемки. А что, если?.. Враг коварный, двудушный и на успехи страны отвечает борьбой. Опять же ошибки. Кто гарантирован от них? И где граница между ошибкой и предательским ходом?.. Так в Сосновском укоренялись настороженность и подозрительность, подтачивавшие основу дружбы. Он замыкался в себе: из-за дружбы можно было стать без вины виноватым, нести ответственность за то, что не рассмотрел действительно виноватого. А кому это нужно? Лучше уж отвечать только за себя!

Шли годы, страхи постепенно отходили в прошлое, но дружбы, даже с теми, кто нравился, пробуждал симпатию, не возникало. Да и потребность в ней как-то притупилась: в официальных деловых отношениях с окружающими было что-то удобное, было меньше забот — спокойнее.

Правда, это не мешало Максиму Степановичу завидовать людской дружбе, особенно непосредственной, искренней у простых людей. В минуты добродушия он мечтал о неразлучном друге, но в то же время вовсе не старался искать его и даже избегал. И лишь теперь, в минуты отчаяния и горя — вся трагичность и позор этого раскрылись Сосновскому.

«Один! Совсем один!..»

Зазвенел звонок, работница прошаркала по коридору, Послышались приглушенное покашливание мужчины и встревоженный женский голос — спрашивали о нем. По голосу и покашливанию Сосновский узнал Диминых.

Их приход тронул его — глубоко, до желания заплакать, как может тронуть обессилевшего, больного человека. Но это показалось стыдным: сам то он не больно поддерживал Димину. Сосновский нахмурился, положив руку на лоб. «Ладно… По чину положено проявлять чуткость…»

Они вошли озабоченными, даже испуганными. Не зная, что делать, Димин пододвинул к постели стул и тут же сел. Дора, поправив одеяло, осталась стоять, опираясь на его плечо.

— Позволь похозяйничать у тебя,— сказал Димин и посмотрел на жену.— Пусть она работницу проконсультирует. Им, женщинам, многое видней. Пускай договорятся.

— Пожалуйста,— согласился Сосновский, ожидавшим иных слов.

— Врача вызвали?

— Да.

— Тогда крепись… А ты, Дора, ступай…

Он уже распоряжался, и это получалось у него как-то натурально, точно иначе и не могло быть.

Сосновский видел: Доре тоже тяжело. Что-то приглушив в себе, оттолкнувшись от плеча мужа, она незаметно взяла с тумбочки корзиночку с вязаньем, Верины пяльцы и вышла.

Через неделю доктор посоветовал Сосновскому подниматься с постели, а потом и выходить на воздух. Голова еще болела, особенно затылок, по которому как будто сильно ударили. Опротивели лекарства — омерзительно горькие порошки, таблетки. Уколы с каждым разом казались болезненней, ужасно наскучило лежание. Но в то же время не хватало сил и начинать жизнь заново. Да и нитей, которые связывали бы Максима Степановича с нею, осталось мало — дочери да, пожалуй, еще Димины, которые стали заходить к нему ежедневно.

Сосновский примечал, как постепенно исчезали вещи, что могли напомнить о жене, как в квартире устанавливался другой порядок, не такой строгий, как при Вере. А тем временем Димин все настойчивей заводил разговор о делах. Сосновский понимал, для чего все это, горько улыбался, но незаметно для себя постепенно успокаивался.

И все-таки начинать жизнь сызнова не мог. «Как же без Веруси?..» Только при ней дома он был самим собой, делал, что хотел, говорил, что было на душе, не оглядываясь. Пусть Вера не всегда понимала его, пусть были ссоры, но зато она оставалась единственным до конца преданным ему человеком.

Кто заменит ее? Никто! Теперь он один. Димин твердит, что забвение и счастье в труде. Понятно, сейчас без труда никак нельзя. Но ведь и сейчас обстоятельства будут сильнее тебя и ты часто будешь вынужден делать не то, что считаешь необходимым. В труде — субординация, ты начальник или подчиненный…

Как-то раз он попробовал объяснить это Димину и раскаялся. Тот помрачнел.

— Нет, дружище,— глухо сказал он, не обращая внимания на знаки жены.— Это, кроме всего, нечестно. Верить не хочется, что ты был и остаешься разорван надвое — на работника и человека.

— А если приходилось?..

— Значит, ты был не на своем месте. И не оправдывайся: тебя не разрывали, а ты сам раздвоился.

— Ну вот, я так и знал… — начал и запнулся Сосновский. От волнения его залихорадило.— Извини, но так рассуждать может лишь позер или ограниченный человек.

— Позер? — недоуменно спросил Димин.— А впрочем, куда нам тягаться с терзающимися интеллектуалами, для которых последовательное служение одному — всегда ограниченность.

— Не нравится?

— А это вовсе мило…

— Петя! — перебила его Дора, выразительно поводя строгими глазами.

Прежде Сосновский долго не мог бы простить себе откровенности: и сунуло же меня! А теперь, хотя и бранил себя, чувствовал облегчение. Злое, мстительное облегчение.

Наутро, одевшись потеплее, он пошел проводить дочерей в школу.

Воздух показался ему хмельным, ударил в голову, опьянил. Обрадованные Леночка с Соней, ухватившись за отцовские руки, защебетали об учительнице, уроках, а он, удивленный, как скоро они перенесли горе, еле поспевал за ними и, шагая, как пьяный, мало понимал, что говорили ему дочки.

Липы вдоль тротуаров уже зеленели — весело, обещающе, хотя листья были еще маленькие, словно гофрированные, и не зеленого, а салатного колера. Небо было высокое, мерцающее, и казалось — свет льется на землю из всей его голубизны.

Дав на прощание, как когда-то жена, денег, чтобы девочки купили себе лакомств в школьном буфете, Сосновский пошел назад. От слабости плохо сгибались ноги, хотелось передохнуть. Проковыляв квартал, он насмотрел скамейку и сел. Увидел и чуть узнал Лёдю, которая, потупясь, шла по тротуару с книгой.

Даже в пальто было видно, как изменилась ее фигура. Походка потеряла упругую девичью легкость: Лёдя шла как бы нехотя, не зная куда. Пожелтевшее лицо с заметными теперь скулами выглядело застывшим и плоским. Прежними были только тяжелая коса, переброшенная на грудь, да большие серые глаза, которые Лёдя, поравнявшись, испуганно вскинула на Сосновского. По косе он и узнал ее.

— Шарупич, вы? — невольно вырвалось у него.

Лёдя не ожидала, что Сосновский заговорит с ней, и остановилась не сразу. Но когда остановилась, лицо мгновенно стало решительным и жестким: она, видимо, свыклась со своим положением, но гордость все равно заставляла каждую минуту быть готовой к обороне. К тому же человек свою обиду переносит и на близких своего обидчика.

— Да, я! — с вызовом ответила она.— Не узнали?

— Вы так изменились.

— Было от чего.

Слабость делала Сосновского чувствительным. Подурневшая и, конечно, несчастная Лёдя растрогала его. Потянуло поговорить с ней, в чем-то оправдаться, ублажить, примирить с непримиримым.

— Вы торопитесь куда? — спросил он, боясь, что она уйдет.

— Как всегда… А вам-то, собственно, что?

— Может, присядете? — Он приподнялся и, хотя необходимости в этом не было, подвинулся, освобождая место.— Давайте побеседуем.

— С вами? О чем?

Но она все-таки послушалась. И едва села — утратила воинственность. Положила книгу на колени, оперлась локтями на нее и уставилась в землю. Она и впрямь не знала, о чем говорить с Сосновским. О чем? С Юрием было кончено, а значит,— кончено и со всей его семьей. Но где-то в глубине Лёдя еще продолжала удивляться: как это всё случилось? Как могло случиться? Это было просто невероятным. И все же… где-то в той же глубине таилась неясная надежда.

Вчера вечером она зашла в комнату, где занимались Евген и Рая. Они сидели за столом обок — Рая молча писала, Евген наблюдал. Как, наверное, хорошо было им заниматься и чувствовать близость друг друга. Услышав, что она вошла, ни Евген, ни Рая не шевельнулись; они жили тем, что делали, и близостью, которой не нужно было стыдиться. Так же они, верно, сидели бы, если б вошли отец или мать. В отношениях Киры с Прокопом тоже почти нет уже такого, что надо прятать от других. А вот в ее отношениях с Юрием очень часто было что-то неравноправное, зазорное. Они не стремились, чтобы их отношения поняли и приняли другие. А ежели бы поняли?.. О-о!..

— У нас большое горе, Лёдя,— пожаловался Сосновский, которому сначала не понравилась ее ершистость (независимость виноватого вообще оскорбляет). Однако потом его снова смягчил угнетенный вид девушки.

— Я слышала и сочувствую,— не подняла глаз Лёдя. — Но должна сказать вам, что такой черствой… и беспощадной женщины, как Вера Антоновна, я не встречала — и, пожалуй, никогда не встречу.

— Это неправда! Перед смертью она вспомнила вас, говорила с Юрой…

— Со страху?

— Так нельзя… Это почти палачество!

— Палачество?.. А ваш Юрка? Человек без обязанностей, себялюбивый трус. Вот кто палач! И таким его сделали вы и она!..

Чтобы остановить ее, Сосновский протянул было руку, но Лёдя не позволила дотронуться до себя и вскочила. Собралась сказать что-то еще более резкое, но чуть не заплакала и кинулась прочь.

Растерянный, обиженный, он встал, и, чувствуя, что так расстаться нельзя, заторопился вслед. Но она ждала этого и, боясь, что он догонит, побежала.

Задыхаясь, Сосновский остановился, посмотрел вокруг, не наблюдает ли кто за ним. На противоположной стороне улицы увидел девчат, которые подталкивали друг дружку локтями и прыскали со смеху, прикрывая рты руками. «Надо мной или нет?» — смешался он и пошел навстречу синему с кабиной, как у автобуса, самосвалу, ехавшему по улице. Это был МАЗ-500 — одна из четырех машин, собранных в экспериментальном цехе для испытаний.

Шофер узнал главного инженера и затормозил. Сидя в привычной позе — правая рука на баранке, левая, с закатанным по локоть рукавом, на опущенном стекле дверцы,— он ждал, что ему скажут.

— Ну как? Много накрутил? — спросил Сосновский, украдкой поглядывая на девчат.

— Двадцать тысяч.

— Мало, очень мало. Есть жалобы?

— Сидеть неловко, товарищ Сосновский. Тормозные барабаны неважные. Жесткости и прочности маловато. Подвески у дизеля слабые. Если так пойдет, еще на несколько лет хватит…

— Почему на несколько лет? — не дошло до Сосновского, который, глядя на левую руку шофера, загоревшую больше, чем правая, не переставал думать о Лёде и девчатах.

— Многое доводить придется,— пояснил озадаченный шофер и убрал руку со стекла.

Чтобы не выглядеть странным, Сосновский отпустил шофера, передохнул и вернулся на тротуар. Девчата, смущавшие его, ушли, да и смеялись они, скорее всего, не над ним.

«Подозрительным стал, и раздражает все, как Верусю…» — подумал он, понимая, однако, что не это сейчас занимает его.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Лёдя прибежала домой, дрожа от возбуждения и гнева. Но матери не призналась, когда та, как обычно, замечая всё, спросила, что с ней.

— Ничего, мама, просто бежала, торопилась. У меня ведь тысячи по английскому еще не сданы,— показала она книгу.— Кира всего на день дала.

Арина знала, как много работает дочка, как тяжело ей в срок сдавать вот эти тысячи и, особенно, чертежи. Евген даже помогает ей. Но сейчас Арине вдруг почудилось, что Лёдя торжествует по какому-то поводу, хотя и скрывает это.

— Может, доченька, съела бы чего-нибудь сперва? — спросила Арина, надеясь, что, сев за стол, Лёдя разговорится.

— Нет, мама, не хочу,— отказалась она. Но через минуту пришла с книгой на кухню, попросила ломтик сала, хлеба и, аппетитно жуя, принялась за английский.

— Много их осталось тысяч-то? — жалея ее, поинтересовалась Арина.

— Двенадцать, мама.

— Ай-яй-яй!

— Это не так уж много…

Она доела сало, хлеб, вытерла губы полотенцем и пошла назад в комнату. Села за стол, сжала виски ладонями и стала учить.

На кушетке перед сменой отдыхал Евген. Чувствуя на себе его взгляд, Лёдя не могла сосредоточиться. Мешало и возбуждение. Из головы не выходил разговор с Сосновским, думалось о Юрии, о будущем ребенке. Что делать? Нужна же какая-то определенность, а ее — к чему обманывать себя — не было и нет. Юрий бросил ее или она Юрия? Они даже, в сущности, не объяснились! Видишь, что говорит Сосновский... А разве можно забывать о ребенке? Лёдя боялась его прежде, чем страшноватой неизвестности. Но материнское чувство постепенно делало свое — она привыкала к ребенку, он становился дорогим ей, и Лёдя чувствовала, что с днями будет еще дороже.

— Чего ты на меня вытаращился? — не выдержав, наконец крикнула она Евгену.

— А что? — спокойно ответил он.

— Ты мешаешь мне. Отвернись к стенке.

— Не ври. Это ты сама мешаешь себе. Ну, скажи прайду?

Он встал, потянулся и подошел к сестре. Лёдя неожиданно всхлипнула и, закрыв лицо руками, уткнулась головой ему в живот,

— Евген, дорогой, как мне быть? У меня все перемешалось.

— Раньше скажи, ты еще любишь его?

— Я все понимаю теперь… Сначала мне просто стало жутко. Я не ручалась за себя. За то, что будет со мной. Я боялась людей, их языков. Но сейчас верю: все зависит только от меня. Я судья себе и имею право строить жизнь, как считаю нужным. Но как с ребенком, с Юркой? И я… я не могу, Женя, пока найти счастья в одном ребенке.

— Если хочешь, я схожу к нему…

— Не смей! Прежде сам разберись с Раей. Привыкли играть рыцарей и покровительствовать.

— Но ты же хочешь, чтобы я сходил… Тсс, мама!.. — Евген положил руку на спинку стула и наклонился над столом.— Конечное «п» ты произносишь неправильно. Попробуй сильней выталкивать воздух.

Вошла мать.

Лёдя отстранила от себя брата, опять стиснула виски и углубилась в книгу.

Как назло погода в тот день испортилась. По небу ветер гнал рваные тучи, которые, казалось, спускались всё ниже н лохматились. Несколько раз накрапывал дождь. Правда, недолго, и вскоре, как бывает весной, следы его подсыхали, хоть солнце и не выглядывало. Даже начинало пылить. А тучи всё неслись и неслись совсем не по-весеннему.

В тревоге Лёдя то и дело подходила к окну, смотрела на улицу, на небо. «Не хватало, чтобы полил по-настоящему,— тоскливо думала она.— Что тогда?» Тревога рождала недоброе чувство. Хотелось обвинять и людей и небо — всё было против нее.

Она трижды разглядывала себя в зеркало и каждый раз отворачивалась. Не нравилось платье — узковатое, хоть уже и отпущенное, не нравились лицо, фигура. Платье сидело неуклюже, топорщилось, лезло вверх, и его приходилось обтягивать. Лицо было осунувшееся, поблекшее.

Лёдя сердилась на себя, что волнуется и больно ждет этой встречи, что, как никогда, хочет быть красивой и никак не может перебороть себя. Ее раздражали тихая задумчивость матери и взгляды, которые та бросала на нее тайно. Был ненавистен весь сегодняшний день — позорный, безжалостный.

Неужели она заслужила это? Чем? И когда всё кончится? Начинает хамить даже Комлик. По какому праву?.. Обиду переживать вообще тяжело. Терпеть же ее от человека недостойного вовсе невыносимо.

Как и обычно, она с Кирой побежали в столовку первыми: Прокоп и Трохим Дубовик задержались, убирая возле машин. Кира заняла очередь в кассу, чтобы взять талоны. А Лёдя, захватив четыре жестяных подноса, пристроилась в очередь за обедами. Нетерпеливо посматривая на подружку, медленно приближавшуюся к кассе, и боясь, что та не успеет, Лёдя вертелась вьюном и прикидывала, сколько человек на худой конец придется пропустить.

Все спешили. Столовая гудела от разноголосого гама.

Перебрасывались просьбами, передвигали столы. Звякали подносы, тарелки, пахло борщом, жареным мясом. Лёдя привыкла к такой суматошной толчее, находила в ней что-то занимательное. Но сегодня ей сделалось дурно — от запахов, от сутолоки. Следя за Кирой, стараясь подавить подступающую тошноту, она не заметила, как к ней подошел Комлик.

— Подвинься-ка, — тернулся он о Лёдю плечом и попытался стать перед нею.

— Чего вы, дядька, толкаетесь? — обиделась она. — Вы же здесь не стояли.

— Пусти, говорю.

— И вам не стыдно?

— Коли тебе — нет, мне тоже. У меня живот не растет…

У Лёди закружилась голова.

— Отойдите, прошу!

— Ну-у! — вылупился Комлик. — Не узнаешь, что ли? Крестин ждешь, когда свояками будем? Подвинься-ка!

Что предприняла бы Лёдя — неизвестно. Но перед Комликом выросли Прокоп с Трохимом Дубовиком. Посеревшие губы у них подергивались, глаза метали искры. И не успел Комлик пикнуть, как схватили его за руки. Тот рванулся, но освободиться не смог.

— Проси извинения, дядька Иван, — приказал Прокоп.

Их обступили.

— Не нравится? — огрызнулся Комлик. — Не судья ли Шарупич научил вас рукам волю давать? А ну пустите!

— Извинения проси, дядька!..

Комлик опять рванулся: он все еще не верил ни в серьезность намерений Прокопа, ни в то, что его смогут удержать. По его полному с мясистым носом лицу пробежало недоумение.

— А что я сделал такого особенного? — однако без прежней воинственности спросил он.

Вокруг загомонили, передавая друг другу, что случилось. Гул разрастался, стихали звон подносов, шарканье ног по полу.

— Ну ладно, — почувствовав опасность, перестроился Комлик. — Извини, интеллигентка.

Когда сели за стол, Лёдя, глотая слёзы, взмолилась:

— Хлопчики, дорогие мои, и ты, Кирочка, мне лучше уйти из бригады…

Лёдя едва дотянула до вечера и, накинув прозрачный плащик, что привез отец из Москвы, выбежала из дому. Тучи неслись и неслись — беспрестанно. Разрывов не было, и о том, что это не одна туча, говорил лишь их колер — то темный, то дымчатый. Временами по слабым просветам угадывалось небо, но вскоре и просветы исчезли: видимо, тучи пошли одна над одной в несколько рядов. На улице было светлей, чем казалось из дому, и Лёдю охватила новая забота — вместе их не должен был видеть никто.

Предстоящее свидание вдруг представилось настолько нелепым, отвратительным, что вновь закружилась голова. Пробудилось подозрение. Комлик распоясался и пристал именно к ней неспроста. Он, кроме того, что желал отомстить отцу, был убежден: беда сделала Лёдю покорной, и обижать ее можно и стоит. А что, если и Юрий припрется на свидание с таким же убеждением и начнет куражиться?..

Тот ждал ее около моста на шоссе. В руках у него был зонтик. Увидев Лёдю, неторопливо перешел мост и побрел по бровке. То, что он взял зонтик, и то, что, не дождавшись ее, пошел вперед один, утвердило Лёдю в подозрении. Нет, прежнего, видно, вернуть было нельзя! Да и стоило ли?..

Все-таки Лёдя догнала его, поздоровалась, и они, не глядя друг другу в глаза, зашагали рядом. «Что заставило его прийти? — старалась разгадать Лёдя. — Пристыдил отчим? Боится моих ребят, Евгена? А может быть, кто знает, и любит чуточку?»

По шоссе мчались машины с включенными подфарниками, и это придавало им злой, стремительный вид.

— Как твои дела? — наконец спросил Юрий.— Учишься, говорят, неплохо.

— А ты даже интересовался?

— Угу, — ответил он и оглянулся. — Ты заметила Кашину? Она, кажется, видела нас. Шла, как корова на дойку. Гадкая женщина! Мама говорила, что ей за радость чужое горе.

— Раньше ты был милостивее к ней.

— Не бойся, на моем счету нет еще обиженных.

— Если меня не считать… Но, уверена, если и не обидел, то и не пожалел никого. Ты вот Кашину упрекнул: радуется-де чужому горю. А ты, по-моему, боишься его. Отмахиваешься и открещиваешься — только быть бы подальше. А разве это лучше?

— Верно, не дорос до такой мудрости,— манерно произнес Юрий, всем видом показывая, что пренебрегает ее упреком.

Они поднялись на пригорок, миновали недавно построенный виадук через шоссе, но не вернулись обратно. По обеим сторонам темнели березки, казавшиеся в сумерках плакучими, под ними — подстриженные кусты, а дальше сплошная, уже совсем темная стена елей.

— Ты говоришь, не пожалел, — вспомнил Юрий: видно, Лёдин упрек все-таки задел его. — А меня кто жалеет? Мама умерла — и остался один на всем свете. Видишь, как нам вообще все дается? Право на учебу и то черной работой приходится добывать. Тут уж не до жиру.

— Не очень-то ты наработался. А во-вторых, почему ты и от моего имени говоришь? Мне эта, как ты выражаешься, черная работа в радость. Я без нее, может, вообще, не выдержала бы… Учусь, работаю, мне лучшего не нужно…

— Снова, значит, не дорос.

Лёдя видела: Юрий, как она и предполагала, тоже почему-то считает, что имеет право быть с ней развязным. Даже убежден, что нужно быть таким. Ему безразлично ее мнение, и он не слушает ее, перебивает. И все-таки, сделав усилие, она сказала:

— Я не верю, что у тебя это искренне. Неужели ты не умеешь сочувствовать? Неужели у тебя нет желания помочь близкому в беде? Не может быть! Просто ты хочешь окончательно поссориться со мной. Найти предлог. Так?

— Надоело все!

— Разочаровался?

— Некоторые, поверь, институт оставляют или учатся спустя рукава. Разве только такие, как Тимка, лямку тянут и за счастье считают? Знаешь, как муравьи? У которых, как известно, и глаза-то направлены кверху.

— Настоящий студент всегда одержимый. А если он не настоящий и бросает учебу — туда ему и дорога.

— А я понимаю таких. Слишком многое преодолевать приходится. Сил не хватает. Родился, учился, трудился, представился. Это тоже не житье!.. Давай посидим маленько…

Он обнял Лёдю, собираясь вместе перескочить кювет. Но руки Юркины дрожали. Лёдю передернуло, и, высвободившись, она исподлобья уставилась на него:

— Это еще что?

Юрий усмехнулся и снова протянул к ней руки.

— Чего ты? Испугалась? Посидим немного и пойдем. Мы же давно с тобой не говорили…

— Ну говори, я слушаю,— с усилием сказала Лёдя, догадываясь, что привело Юрия на свидание.

— Как ты собираешься поступать дальше?

— Буду работать, учиться…

— Я не об этом. Мне нужно окончить институт, стать на ноги. Кто мне Сосновский? Чужой. Отца, считай, нет… Хуже, чем нет. Я один теперь.

— Переходи к нам.

— Примаком стать?

— А ты что предлагаешь?

— Нам нельзя иметь ребенка.

— Поздно уже. Убийцей я не стану!

Юрий, который все еще тянулся к ней, отступил. Руки у него безвольно упали. И хотя смеркалось, он вдруг увидел, как горят у Лёди глаза, и страх стал охватывать его.

Ждать чего-нибудь иного от этой встречи, конечно, было наивно. Случилось то, что должно было случиться.

Лёдя и раньше подозревала: дело не только в Вере Антоновне. Правда, Юрий, возможно, и сам верил, что ведет себя так, слушаясь мать. Но это был самообман, выгодный Юрию, который боялся взвалить на плечи тяжесть, какую можно и не взваливать, — у него были другие соображения насчет завтрашнего дня. Юрия не научили быть хозяином своего слова. Он мог пообещать что-нибудь, вовсе не думая, что это обязательно нужно выполнить. Ему чрезвычайно много насулили. Он слышал о справедливой жестокости, о жестокости ради дела и, впитывая это в себя, действительно мало кого жалел и мало кому сочувствовал. А тут еще время ослабило чувство ответственности. Показало, что и святые-то далеко не безгрешные.

А что передала ему в наследство мать? Боязнь потерять, что уже есть, стремление устроиться в жизни как можно удобнее, веру, что ему уготованы все земные блага, только их надо брать и больше думать о себе. Так зачем тогда добровольно взваливать на себя тяжесть, зачем усложнять жизнь? Для чего?

Сомнений не оставалось — любовь их была бескрылой, слепой, зазорной. Как Лёдя этого не видела раньше? Юрий целовал ее, уверял в любви, жил с ней — и ни разу не подарил цветов, ни разу не сказал: хочет сделать что-нибудь особенное, чтобы порадовать ее. Они совсем не уважали своего чувства и куда-то спешили. А если Юрий и ревновал ее, то как-то… по-слюнявому…

Есть девушки, у которых одна цель — замужество. Они боятся опоздать, остаться ни с чем, и потому слепо, пренебрегая всем, домогаются своего. Но что ослепило Лёдю? Как могла ошибиться она? Она же всегда мечтала о большом и жаждала справедливого, высокого. Неужели, как говорит отец, ей все-таки не хватало чистоты? Почему она полюбила такого, как Юрий, и отвергла преданность и чувство Тимоха? Да и любила ли? Теперь же, после вчерашнего, она вырвала Юрия из сердца, и оно кровоточит только из-за оскорбленной гордости да ребенка.

А он живет уже в ней, напоминает о себе, все прочнее связывается с сердцем. И кто знает, почему с каждым днем делается бесценнее. Наверное, потому, что это девочка — слабая, ласковая, которую нельзя обижать. Вернувшись домой, Лёдя попробовала даже утешить ее:

— Ничего, доченька, проживем и одни. Ничего!.. Мать у тебя инженером будет! Заставит уважать и себя и тебя. Вот увидишь!..

Она проплакала в подушку целую ночь, и утром что-то окончательно созрело в ней.

Это заметил и по-своему объяснил даже Прокоп. Осмотрев машину, он тряхнул чубом и, чтобы показать — он с Лёдей, подмигнул ей:

— Ты что, бить кого собираешься? Скажи рабочему классу, поможем.

— Спасибо, — улыбнулась Лёдя. — Когда будет нужда, скажу.

— А мы с Трохимом сами уже решили одно мероприятие провернуть.

Он подошел к ней и, оглянувшись, прошептал:

— Прости, но мы вот что надумали. Сегодня пойдем к Юрке Сосновскому и поговорим как полагается. Облегчим ему стать человеком!

Глаза Лёди в один миг — как это только могло случиться! — наполнились слезами, но она решительно замотала головой:

— Нет, нет! Зачем? Никуда вы не пойдете и ни с кем не будете говорить. Слышишь, Прокоп?

— Это почему же? — вспылил ои. — Боишься, что ль? Кого?

— Прошу вас, не берите шефство надо мной, как над матерью-одиночкой! Я сама как-нибудь постою за себя.

— Ого!

— А с Юркой все перерешено и кончено. Понимаешь?!

— Не верится что-то… Твердо?

— Наотрез.

— Тогда извини. Но, по-моему, это стоило раньше бы сделать.

— Кто знал, Прокоп…

— А нас зря не обижай… И не мешай потолковать по-рабочему хоть бы вон с теми, — кивнул он на Кашина и мастера, шедших по пролету. — Отойди-ка отсюда.

Чувствуя, как шевельнулся ребенок, Лёдя отошла в сторону и стала следить за Прокопом из-за машины. Ребенок напоминал о себе настойчивыми толчками. Когда же он неожиданно потянулся и замер, горячая волна нежности обдала Лёдю, и она на минуту забыла о Прокопе и Кашине. Только увидев, что к ним поспешно подходит Кира с Трохимом Дубовиком, вновь насторожилась: «Что они там еще придумали?»

Прислушавшись, поняла: Прокоп просит Кашина дать распоряжение о переводе ее на более легкую работу.

— Мы не первый раз обращаемся, и всё впустую, — перебивая товарища, наскочила на Кашина и Кира. — Что вы себе думаете, Никита Никитич? Разве так можно? Вечно все с боем надо брать.

— Я не солнце, всех не обогрею! — отмахнулся тот.

Но от него не отстали.

— А вам и обогревать не нужно — закон для этого есть,— решительно сказал Прокоп.— Мы не одолжения просим.

Кашин осмотрел его как невидаль, но заставил себя ответить спокойнее:

— Пока помочь ничем не могу. Подвернется без ущерба возможность — переведем.

— Обещанки-цацанки уже не пройдут, Никита Никитич! — вмешался и Дубовик. На заводе и на стройке он очень уставал. Это делало его медлительным, равнодушным. Но тут он вскинул голову и пошел по пятам за Кашиным, который сделал вид, что вспомнил о каком-то неотложном деле. — Нет, вы скажите конкретно, товарищ Кашин!

— Прокоп, Кира, не унижайтесь! Ступайте сюда! — окликнула их Лёдя. Однако они даже не оглянулись. Боясь скандала, Кашин остановился. — Ну добро, добро, — презрительно морщась, пообещал он.— Завтра-послезавтра придумаем что-нибудь, хоть и не больно заслужила.

Вдруг Лёдя почувствовала, что случилось недоброе. С трудом столкнув готовую полуформу на ролики, она ойкнула, побледнела и согнулась в три погибели. Правда, побледнела сперва не столько от боли, сколько от мысли, что случилось страшное. Но потом что-то сдвинулось у нее в позвоночнике, и она не смогла уже ни выпрямиться, ни глубоко вздохнуть: боль сгибала ее. Над крышей взметнулся гудок, а Лёде сдалось, что это боль рвет ей перепонки.

Всполошившись, Кира с Прокопом подхватили ее под руки. Но стыд и какое-то злое упорство оказались сильнее всего, и, выпрямившись, Лёдя отстранила друзей.

— Я сама… Будут смеяться, — взмолилась она, сердито глядя на них выцветшими от боли глазами.— Отойдите. Видите — уже глазеют…

Облизав пересохшие, горькие губы, она попробовала улыбнуться, но улыбка получилась плаксивая, беспомощная. Кира и Прокоп, боясь, что она упадет, снова хотели поддержать ее, но Лёдя снова отстранила их.

Теперь самым сильным чувством у нее был стыд. Он наплывал на Лёдю волнами — то обжигал, то леденил. И всё, что ей хотелось, — это незаметно и как можно скорее попасть домой, подальше от людских глаз, к матери, под ее ласковую руку. Она пока не думала ни о себе, ни о ребенке: все мысли отгоняли стыд и желание не поддаться, не показать слабости. Да и откуда она могла знать, что за лихо стряслось с ней. «Домой, только домой!» — с надеждой повторяла она сама себе и изо всех сил старалась скрыть, как ей худо.

Их привыкли видеть вместе, но все равно обращали внимание. Шли они грязные, в промасленных спецовках, лоснившихся от формовочной земли. Да и как ни старалась Лёдя, ступала она неуверенно, будто была в узкой юбке, и было видно, что Прокоп с Кирой идут рядом не так себе, а сопровождают ее. Об этом же говорили и их лица — озабоченные, хмурые.

За проходной силы стали оставлять Лёдю. Они куда-то исчезали. Бесследно, как вода, просачивающаяся в песок.

— Мы возьмем тебя под руки, — тихо предложила Кира, которая от жалости не могла смотреть на подругу.

— Нет, нет, я сама, — опять не согласилась Лёдя; ей казалось, что от того, как она вынесет это испытание, будет зависеть все остальное.

Выпрямившись, стиснув кулаки, Лёдя пошла с напряженно вытянутой шеей и холодным, решительным лицом. Кожа на щеках ее сразу похудевшего лица натянулась, глаза лихорадочно заблестели. Глядя перед собой, будто видя такое, чего не видели другие, она даже прибавила шагу. И Кира, чувствуя, каких усилий это стоит подруге, замирала от сострадания, но помочь не решалась.

У подъезда своего дома Лёдя покачнулась. В глазах у нее потемнело. Она остановилась, перевела дыхание. Но потом опять заставила себя пойти, до крови закусив губу.

Лицо у нее уже одеревенело, как неживое. Ноги подкашивались. И, поднимаясь по лестнице, она помогала себе рукой, держась за перила и подтягиваясь. Только в коридоре, когда Прокоп закрыл дверь, Лёдя попросила:

— Ну, а теперь поддержите…— И если бы ее не подхватили, бессильно осела бы на пол.

Арина увидела дочь и, не сказав ни слова, бросилась готовить постель. Торопливо сорвала накидку, отбросила пикейное покрывало и подбила подушки. Выслав из комнаты Прокопа, раздела Лёдю, уложила в постель, мокрым полотенцем вытерла ей руки, лицо и шею.

— Тяжесть какую-нибудь подняла? — горестно спросила она, когда Лёдя немного пришла в себя и дрожащей рукой стала поправлять мокрые волосы, прилипшие к щеке.

— Мы давно Кашину говорили, — растерянно начала оправдываться Кира, едва шевеля губами, удивленная и даже чуть обиженная, что Арина не охает и не суетится.

— Паразит! — услышав Кирины слова и приоткрыв дверь, сказал Прокоп.— Пусть случится какая беда, мы ему голову оторвем. Пусть знает, с кем дело имеет!..

— Ничего не случится, — перебила его Арина.— Лучше на себя посмотрите. Грязные какие! Боже мой! Будто век не мылись…

— Целы будем, — махнул рукой Прокоп, который раньше Киры понял Арину: та, беря все заботы и горе на себя, хотела приободрить других.

Все же настояв, чтобы Прокоп и Кира умылись, она лишь после этого проводила их за дверь. Когда же шаги их утихли, схватилась за косяк, припала к нему щекой и затряслась в немом плаче. «Что ж это будет? — билось у нее в голове.— Доченька ты моя! Почему тебе так не везет?!»

Над головой залился звонок — тревожно, торопливо. Арина узнала: звонит муж, хотя звонил он не так, как всегда. Наверное, Кира и Прокоп, встретившись с ним на лестнице, рассказали, что случилось с Лёдей. Арина быстро вытерла слезы и, обождав, с минуту, открыла дверь. Михал переступил порог и обнял Арину. Его так же душили слезы, но он все-таки попрекнул:

— Ты ведь, мать, это время стояла у дверей. Зачем обманываешь? Я же не такой уж слабый…

День выдался солнечный. На улице было столько света, что Лёдя, когда ее вывели из подъезда, на мгновение ослепла. Но, сев в машину скорой помощи, удивилась другому — как там темно, хотя вокруг всё было белым. На окнах висели белые занавески, напротив, на белой лавочке, лежали свернутые носилки. Пахло лекарствами, карболкой. От этих белых, правда, не совсем чистых занавесок с желтыми подтеками, от больничных запахов и особенно от носилок с гладкими, как кость, ручками Лёде впервые стало страшно. Рядом сидели осунувшаяся от горя мать и медицинская сестра — краснощекая, кровь с молоком, девушка в халате, а Лёде сдавалось, что она одна, совсем одна в узком, низком склепе.

Откуда-то появилась мысль о смерти: «Вот на этих носилках и понесут…» Сердце рванулось и, кажется, перестало биться. Стало жалко, что всё остановится для нее, и она ничего уж никому не докажет, не доведет. Очень захотелось увидеть, как вообще все будет дальше, какие перемены ждут людей.

От слабости и сожаления к себе на глаза навернулись слезы, повисли на ресницах, не проливаясь.

— Полно, — успокоила сестра. — Экая вы, сейчас приедем. Крепитесь!

Лёде самой чудилось, что больница — это спасение, но страх не проходил. Млели руки и ноги, и все обмирало от безмерной усталости. Запрокинутая голова бессильно покачивалась.

Арина торопливо достала платок, придержала Лёдину голову и полегоньку вытерла ей слёзы. Пощупала лоб, руки — они были холодными. Поцеловала в губы, но и губы были как лед. Лёдя холодела и будто отдалялась от Арины, от того, что окружало ее.

«Неужто конец?» — ужаснулась Арина, вспоминая, что нельзя беспокоить умирающего, потому что, придя в себя на минуту, он умирает после в страшных муках. И все-таки не выдержала.

— Ледок! — позвала она, тормоша ее. — Ледок!

Чуть заметная жилка дрогнула на Лёдином лице. Она приоткрыла остекленевшие глаза и мигнула. Это было так страшно и жалостно, что у Арины вырвалось не то всхлипывание, не то рыдание.

Сестра недовольно оглянулась на нее и осуждающе поджала губы.

— Не надо, мама, — неожиданно сказала Лёдя. — Я живучая. Смотрите! — Она оперлась руками о лавочку и села.— Видите?

Кто этому был причиной — Арина с ее отчаянием или сама Лёдя с ее молодостью и бездумной верой — не скажешь. Но Лёдя теперь действительно знала: что бы ни случилось, она будет жить. Будет — и всё!

Эта уверенность наперекор всему крепла, хоть Лёдя догадывалась, много страшного придется пережить, и даже более страшного, чем пережито.

Уже без жалости к себе она надела в приемной, за ширмою, серый бумазейный халат с синими вылинявшими отворотами, связала свою одежду в узелок, передала матери, поцеловалась с нею и ступила в страшные двери.

Выглядела она безразличной, вялой, но несла в себе готовность на муки — пускай, все равно самое ужасное не случится. Ей надо жить, нужно доказать, что она лучше, чем думают, что она — Шарупич, хотя, чтобы доказать это,— о, она знает! — ей доведется пройти через адские муки и страдания. Возможно, потому Лёдю не поразили ни серые, как тени, женщины, слоняющиеся по коридору, ни страдалицы с восковыми, без кровинки, лицами, лежавшие на койках в палате.

Лёдя сразу, с каким-то жестоким спокойствием вошла в атмосферу чисто женских хлопот, тревог и откровенных беззастенчивых разговоров.

Однако ночью ей стало очень плохо. Пожилая исстрадавшаяся женщина, койка которой стояла рядом и которая, кажется, ни на минуту не смыкала глаз, вызвала сестру. Та пришла заспанная, сердитая, нехотя осмотрела Лёдю, что-то буркнула и ушла. Лёдя подумала, что она вернется с врачом, привела, как сумела, себя в порядок и стала ждать.

— Никто не придет, — сказала соседка, увидев, что Лёдя ожидает. — Ты ребенка давно чувствовала?

— Давно. Скорее бы, ежели так…

— Они, небось, не поторопятся… Чтобы не мучиться слишком, тебе самой придется, дивчина, их заставить. Важно, чтобы у тебя силы к концу остались. Ой, как они понадобятся тебе!

Назавтра, после обхода, когда врач, тоже не сказав ничего, ушел из палаты, Лёдя, уверенная, что иного выхода нет, встала и подошла к соседке:

— Можно, тетечка?.. — негромко спросила она.— Разрешите, я повожу вас?

— Как повозишь? — не поняла та.

— На кровати, тетечка…

Протиснувшись между стеной и спинкой койки, Лёдя руками и грудью стронула ее с места. Койка была на колесиках, но боль наискось резанула Лёдю. Перед глазами поплыли круги. Упершись ногами в плинтус, она все-таки не дала койке остановиться и покатила к окну.

Лёдя ступала вроде как по горячим углям, боль обжигала ей нутро, но она толкала и толкала койку, ожидая конца мучениям. Пусть они будут в сто раз труднее, — она все равно выдержит. Только бы не помешали, только бы скорее окончился этот кошмар. Лёдя почти ненавидела спокойную сестру, привыкшую к страданиям больных, и медлительного, сдержанного врача, не желавшего рисковать.

«Как они могут?!»

Докатив койку до окна, она, не передохнув, покатила ее обратно. Ноги дрожали от напряжения, скользили, коленки больно стукались о спинку. Лицо покрылось холодным потом. А Лёдя упорно толкала койку, пока женщины не подняли кавардак.

Прибежали няня, сестра, врач. Лёдю насильно уложили в постель, и испуганная сестра уже не отходила от нее. Она сидела на табуретке и следила за каждым ее движением.

— Да делайте вы что-нибудь! — молила Лёдя. — Делайте, бессердечные!..

Однако только на следующую ночь ее взяли в операционную. Лёжа плашмя на твердом белом столе, ослепленная колючим светом, она чувствовала, что теряет последние силы. Чувствовала и ничего не могла поделать.

— Крепитесь, крепитесь, пожалуйста, — просил врач, но силы у Лёди убывали и убывали.

Когда все, казалось, стало налаживаться, вдруг погас свет.

— Лампу! — нетерпеливо крикнул врач.

Его голос будто стеганул Лёдю по глазам, она зажмурилась, содрогнулась и потеряла сознание.

Поправлялась Лёдя быстро. В выходной день няня принесла ей письмо и передачу от матери — банку сливового компота, цукаты, халву, которую Лёдя любила, как девчонка. В письме мать просила, чтобы она, если можно, подошла к окну — хотя бы показалась.

Получив письмо, волнуясь, Лёдя набросила халат и заторопилась к окну. Но внизу увидела не мать, — та, видно, в приемном покое ожидала ответа, — а Киру, Прокопа и Тимоха. «А этот чего заявился? — сердито подумала она и, распахнув окно, прилегла на подоконник. — Наверное, практику проходит у нас… Значит, и Юрий в цехе. Этого еще не хватало!» Она зябко поежилась.

Ей заулыбались. В руках у Прокопа были цветы. Он размахнулся, и букет, описав дугу, попал в окно. Лёдя подхватила его на лету, поднесла к лицу, не способная что-либо сказать или поблагодарить.

— Ну, как успехи? — наконец спросила она.

— Вот! — поднял большой палец Прокоп. — Присвоили все-таки. Димин поддержал. С Трохимом только история. Но от дядьки Михала не больно спрячешься. Быстро узнал, что не учится. Понимаешь, бросил. Времени, дескать, нет из-за строительства. Ну, понятно, дядька Михал нам передал. Темную по-корчагински организовали. И потел, и каялся. А теперь по очереди ходим за него отрабатывать, покуда экзамены сдаст.

— Как миленький стал, — засмеялась Кира.

Из-за угла, спотыкаясь, бежала мать.

— Поднялась? Доченька ты моя родная! Если б ты знала, как я рада! — на ходу приговаривала она, немного шепелявя от волнения. — Вот счастье! Дома все хорошо. Отец надумал даже серебряную свадьбу справлять. Слышишь, доченька? Тебя только ждем…

Лёдя смотрела на мать, суетливую, обрадованную, и любила ее еще больше. Несказанно захотелось домой, к отцу, к Евгену.

Но новость матери и ранила ее. Свадьба!.. От радости мать не знает, что и говорить, а может, считает, что с давешним покончено и что теперь у Лёди есть только одно — будущее, и надо как можно скорей ввести её в заботы завтрашнего дня… Мама, мама!..

А как ты покончишь с этим прошлым, если оно такое плачевное, оскорбительное, и Лёдю трясет от одних воспоминаний? Знай, что твоя дочь пришла в себя лишь в палате, на койке. Открыв глаза, увидела бледного врача и усталую сестру, которая не дала ей произнести ни слова. Они всё сделали, чтобы скрыть от нее, что произошло в операционной, — пусть вычеркнет из памяти это. Но разве может женщина вычеркнуть то, что у неё был ребенок и его не стало? Ребенок! Ей страшно хотелось хотя бы взглянуть на него, узнать — мальчик или девочка? И как ни скрывали — узнала: был сын, и у него над лобиком, как у Юрия, закрученные в вихорок волосы.

Но ты права, мать! Лучше думать о завтрашнем. Только о нем!.. И твоя дочь много уже думала — днем, притворяясь, что спит, когда с разговорами приставали соседки, ночью, уставившись в потолок, когда палата забывалась тяжелым сном.

Это правда! Она перешла рубеж, жизнь открывалась перед ней как бы заново, и нужно более сильной, значив тельно более сильной и умной вступить в нее. Вон, подняв головы, стоят друзья и улыбаются, радуясь, что видят ее. Как ей отблагодарить их? За тревогу, за привязанность, за добрые пожелания? Когда-то она говорила, что главное для человека — уметь преодолевать свои слабости. Нет, она ошибалась тогда. Главное — в ином. Оно в умении жить не только для себя, в умении не только защищаться и демонстрировать свою независимость, а и наступать. Жить, как отец.

— Вы, мама, денька через два возьмите меня отсюда, — погодя немного, попросила Лёдя. — Ох, как ко всем вам хочется! Евгену скажите, чтобы тоже обязательно приехал за мной. Соскучилась я по нем.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Теперь Кашин разумел: самое важное — не допустить, чтобы делу дали ход. Критикуют, карают только за те провинности и отступления от закона, от морали, о которых узнали люди, — думал он. Дело не в поступках, а в огласке. Промашки и ошибки еще не промашки и не ошибки, покудова про них не говорят, покудова про них знают одни люди, умеющие молчать. Потому важно погасить разговоры в самом зародыше, не дать им сделаться достоянием многих или попасть на бумагу. Преступление тоже еще не преступление, если о нем шушукаются за углом. Другое дело — слово, брошенное на собрании или закрепленное на бумаге. Оно начинает жить как факт. На него приходится отвечать, реагировать.

Чего бы ни стоило, а этому необходимо помешать!

Дождавшись, когда стемнеет, но даже не поговорив с Татьяной Тимофеевной, Кашин направился к Диминым. «Попрошу — простит», — почему-то надеялся он, совсем забывая о гадостях, которые делал Доре и самому же Димину. Злопамятный, мстительный сам, Кашин не допускал и мысли, что Димин может отнестись к нему непримиримо. Наоборот, по какому-то праву полагался на великодушие, доброту.

Его приходу удивились. Рая замешалась и быстро вышла в другую комнату. Дора, не скрывая враждебности, холодно ответила на приветствие и отвернулась к окну. Димин сделал несколько шагов навстречу, поздоровался, но сесть не предложил. И Кашин догадался: здесь только что говорили о нем и, скорее всего, с неприязнью. Но, все еще не теряя надежды, он сказал:

— Я, Петро, к тебе, Прошу выслушать меня и понять,,.

— Хочешь, чтобы Дора оставила нас? — спросил Димин, видя, что тот мнется.

Дора Дмитриевна вернулась к столу.

— Если бы у него и было такое желание, я никуда не пойду,— вскинула она голову. — Здесь моя квартира, а не партком.

— Да нет, что вы… — не осерчал Кашин.

Женщины всегда более жестоки и непримиримы к людям, которые когда-то обидели или были несправедливы в отношении их лично или близких им. Глянув на вызывающее, гордое лицо жены, Димин даже не поверил: «Вишь ты, гуманная, жалостливая, а какие когти снова выпустила!»

Почувствовал это и Кашин но ничего лучшего не нашел, как прикинуться, что не замечает взвинченной ее враждебности.

— А у вас хорошо, — похвалил он.

В комнате вправду было уютно. Не совсем современные, но подобранные со вкусом вещи казались новыми. Недорогая люстра с матовыми плафонами заливала комнату ровным мягким светом. Преобладали спокойные коричневые тона. Цвет буфета и скатерти с золотистыми кистями, покрывавшей круглый стол, гармонировал с цветом карнизов, на которых висели гардины. Дора до педантичности любила чистоту, порядок. Но похвала Кашина тоже оскорбляла.

— Говорите, зачем пришли, — резко сказала она, не замечая укоряющих взглядов мужа.

— Я, Петро, хотел просить тебя, — произнес Кашин, садясь. — Моя работа, биография… наша совместная борьба в подполье и партизанах дают мне право… Я надеюсь на твою поддержку. Неужто ты не захочешь помочь мне… простить, наконец? Это же случайность…

— Почему вы обращаетесь к нему, — опередила мужа Дора, возмущенная гладкими, загодя заготовленными фразами Кашина.— Идите к Шарупичам, идите в цех, там просите. И не ссылайтесь на случай. При вашем отношении к людям так должно было произойти.

— Я, Петро, всегда старался делать как можно лучше… Правда, я не конъюнктурщик и с коллективом не заигрываю. У меня всё попросту. Но настоящих работников всегда поддерживал и, коль что-нибудь проворачивал, только для пользы дела.

Дора прищурилась и презрительно покачала головой.

— Ложь, чистейшая ложь! Что для вас люди? Мало того, ваши приближенные тоже учатся крутить-вертеть и писать заявления с пятипроцентной правдой. Он даже… — опасаясь, что муж, как всегда, будет медлить и чего-то ожидать еще, выкрикнула Дора,— он завел в цехе доносчиков! Сеет лицемерие. А ведь недаром доносчики и пройдохи спиваются!..

— Погоди, не горячись, — остановил ее Димин. Ему делалось неловко, но возмущение жены заражало и его. — Я изрядно думал о тебе, Никита Никитич… Ты просишь поддержать. Но рассуди сам… Помнишь последнюю блокаду сорок четвертого? Когда на кочках в ольшанике среди болот Палика сидели? Помнишь, как без соли кровью плевали? А у тебя ведь соль была, как потом выяснилось. И все-таки простили: ну что ж, командир да еще чужого отряда, может, для своих берег… Но теперь… Извини, не имею права и другим не позволю. Есть вещи, которые не прощаются. Там был счастливый конец, и дело касалось тебя, твоей совести. А здесь совести и судьбы других людей. К тому же я ведь сейчас уже знаю, какие ты по своей ретивости после показания о нашем военном прошлом давал, какую тень на плетень наводил…

— Чепуха на постном масле! И это всё, что ты скажешь мне? — с угрозой спросил Кашин, обещая себе когда-нибудь обязательно сторицей отплатить за это Диминым, но вместе с тем чувствуя и свое бессилие: чересчур уж многим приходилось припоминать и мстить. — Постерегись, Петро, — предупредил он. — Я тоже умею теориями пользоваться, когда надо. Да и не думай, что так вечно будет. Разные кампании переживали. Пускай помрачнеет на Западе, сызнова придется завинчивать. Тогда вспомним это!

— Видишь, какой ты подлый.

— Там посмотрим, кто подлый, а кто благородный… Кто расшатывал, а кто укреплял…

Кашин явно подбивал хозяев на необдуманное слово, на скандал. Теперь это ему было необходимо. Но, наткнувшись на молчание, встал и тяжело шагнул к двери, ожидая, что кто-нибудь проводит его. Однако ни Димин, ни Дора не шевельнулись, и он понял: биться придется насмерть. И все-таки напоследок, с лестничной площадка кинул:

— Не торопись, Петро! Как товарищу советую. Не тебе партизанскими командирами бросаться. Я завтра позвоню…

Димины, пораженные, взглянули друг на друга.

— Откуда у нас такие, Петя?

— Подлецов не сеют, они сами родятся!

— Ну, это извини…

Она знала: муж теперь долго не успокоится, будет большими шагами мерить комнату, вздыхать, возмущаться, и потому посоветовала:

— Сходи-ка к Шарупичам, поиграй в шахматы. У меня белье в ванной намочено, нам с Раей заняться пора. А так, я знаю, сам будешь мучиться и мне ничего делать не дашь. Кончу — тоже приду отвести душу.

— Неловко, — заколебался Димин, чувствуя, что сейчас ему необходим именно Михал — с ним всегда было спокойнее и приходила уверенность.

— Ничего, ничего, они рады будут. Ступай…

Шарупичи всей семьей сидели возле Лёди, которая лежала в постели. Увидев Димина, Евген встал и пододвинул ему табуретку. Благодарный, что его просто и охотно принимают в свой круг, Димин сел и двумя руками пожал руку Лёде.

Она была бледная, с заострившимся носом, незнакомо строгая. Но на нее тянуло смотреть: лицо оставалось красивым — пережившие страдания глаза с длинными выгнутыми ресницами, чистый лоб, темные спокойные брови, мило очерченный, чуть приоткрытый рот… Чтобы удобнее было лежать, Лёдя высвободила косу и положила ее над головой на подушку. «Наверное, и спит так», — подумал Димин, чувствуя желание сказать Лёде что-нибудь отрадное.

Арина не спускала с дочери глаз, поправляя то подушку, то волосы. Михал был задумчив, и трудно было догадаться — любуется он дочерью или тоскует.

— Только что у меня Кашин был, — толкнул его локтем Димин.— Оправдывался, просил простить. Правда, всё по-своему…

Лёдя и Михал нахмурились. Арина с тревогой взглянула на дочку. Евген, стоявший за отцом, нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— Это, понятно, неумно, батя, — хрипло сказал он, — но я поклялся себе… Если бы с Лёдей что случилось, я порешил бы его! Тимох тоже почти такое мне говорил… Думаете, он не прав?..

— Опомнись, сынок, что ты плетешь! — подхватила Арина и обняла Евгена за плечи, будто он собирался бежать за Кашиным. — Разве можно так?

— Можно! — жестко бросила Лёдя и отвела глаза к стене. — Тут дело не только во мне…

— Все прощается,— как и прежде хрипло сказал Евген, — но не издевательство над людьми. Извергам не прощают..

— Погоди,— перебил его Михал.— Давай ясней. Если ты клялся, значит, в справедливость других не верил. Думал — есть твоя и чужая справедливость.

— Нет, батя, я так не думал. Просто кипело всё.

— И правильно! — опять согласилась Лёдя. — Я тоже не прощу уже, если кто будет попирать мои права. Я не рабыня какая-нибудь.

— Тебе, девочка, главное — снова счастливой стать,— сказал Димин. — Знаешь, недавно я проходил по скверу и чудо видел. Смотрю — асфальт вспух и кругом потрескался. Вот сила, думаю, прет из земли. Такой пласт подняла и пробивает насквозь. Что это? Присмотрелся — ба, одуванчик. Проросло, оказывается, этакое легкое зернышко и вон что натворило.

У Лёди дернулась щека:

— А я и не думаю сдаваться…

— Сегодня в институт звонил. Экзамены твои перенесены на осень. В бригаде ждут тебя не дождутся. Что еще надобно на первых порах? А негодяя, не бойся, накажем без самосуда… Сыграем партию, Михале?

Они перешли в другую комнату, уселись за стол.

Расставляя на доске фигуры, Михал вздохнул.

— Выбирай, — предложил он и протянул кулаки с зажатыми в них пешками. — И знаешь, что? Сяду-ка я за воспоминания. Нехай не предлагают, а я сяду. Напишу все, что в войну видел, и сдам в Истпарт. Нехай там не только кашинские документы будут. И тебе советую, Петро. Ей-богу, стоит…

Димин дотронулся до его правого кулака. Михал разнял пальцы и улыбнулся: выпало играть белыми.

Домой Кашин пришел как туча. Увидев на вешалке пилотку сына, отвернулся. Правда, тот гостил уже третий раз, чувство необыкновенности притупилось, но все-таки гость есть гость.

— Сева приехал! — думая, что муж ничего не заметил, радостно сообщила Татьяна Тимофеевна. — Моется. Ему позволили и переночевать у нас.

— Подумаешь, новость.

— Сева, говорю…

— Ладно, ладно. Отстань.

Он прошел к буфету, достал графинчик с водкой, рюмку, налил и, ничего не говоря, опрокинул в рот.

Зная, что в таких случаях лучше его не трогать, но надеясь, что при сыне он подобреет, Татьяна Тимофеевна, будто все шло, как хотелось, позвала:

— Севочка, папа пришел! Кончай скорей.

Севка вышел из ванны розовый, с мокрыми старательно причесанными волосами, одетый в купленный незадолго до армии костюм.

— Хорошо-о! Здорово! — улыбнулся он отцу, уверенный, что тот разделит его радость.

Но Кашин неопределенно кивнул головой, прошел на кухню и долго, как сам не свой, стоял, глядя в темное окно.

— Капут, — вернувшись, сказал он, ворочая желваками. — А за что? Туда иху мать!

— Неужели ихнее взяло? — не слишком придала значение его словам Татьяна Тимофеевна, привыкшая, что муж преувеличивает. Заметив нитку на пиджаке сына, сняла ее. — А ты дай им сдачи как следует! Нечего церемониться.

— Дашь, когда их целая свора.

— Все равно!

Жена и сын воспринимали все не так, как ждал Кашин, Это подлило масла в огонь. Лицо его изуродовало бешенство.

— Да соображаешь ты, что говоришь?

Татьяна Тимофеевна вспыхнула от неожиданности, но Севка как был, так и остался безразличен. С каждым приездом он становился все более спокойным, и это нравилось Кашину-старшему. Но сейчас выдержка Севки просто оскорбляла.

— А ты чего молчишь? — набросился Кашин на сына. — Тебе наплевать, что меня поносят и угробить собрались.

Севка пристально посмотрел на него и, дважды дотронувшись до руки матери, — успокаивая этим ее, — направился к двери.

— Ты всегда, отец, был жесток с людьми, — сказал он с порога. — Так что теперь пеняй на себя.

— «Жесток», «пеняй»! — передразнил его Кашин.— Бежишь себе?..

— Нет, я скоро вернусь. Но и тогда утешать не буду.

— Ха-ха-ха! — вдруг заржал Кашин, потрясая головой. — Видно, значок ГТО уже получил, правда?.. Щенок!..

— Ругайся себе… А я повторю, что никто тебя гробить не собирается. Не те времена. Отнимут только право людьми командовать. Чтобы не портил жизнь другим. Я скоро, мама…

Он вышел из дому и в нерешительности остановился у калитки.

Ночь была тревожная, со сполохами и далекими раскатами грома. Голубые холодные вспышки сверкали то тут, то там, освещая клубящиеся тучи. И каждый раз почему-то казалось, что полыхают они по-над тучами — вверху. Но ветра не было. Тополя стояли молчаливо и только матово мерцали, когда вспыхивали зарницы.

В костюме Севка чувствовал себя свободно, но не хватало ремня. Возбуждение, вызванное стычкой с отцом, и это ощущение непривычной свободы заставили Севку оглядеться. По укоренившейся уже внутренней потребности он хотел было поправить гимнастерку, взялся за полы пиджака, дернул их вниз и насмешливо хмыкнул. Подумал: «Попусту переодевался». Там, дома, казалось: сняв, как и раньше, военную форму, снимает что-то сковывающее, почувствует себя независимо. На минутку даже почувствовал. А вот вышел за калитку и смутился — не хватало как раз ее, формы. Но, увидев в окне силуэт отца, грозившего кому-то кулаком, медленно пошел вдоль улицы.

Куда он направлялся? Хотелось послоняться по город, вспомнить прошлое, а если удастся — поболтать с девушками, повалять дурака.

Выйдя на Могилевское шоссе, Севка стал потихоньку насвистывать «Ландыши». Шел с засунутыми в карманы руками и с удовольствием смотрел по сторонам. Нет, все, что он видел вокруг, не было ему чужим!

Прохожих встречалось мало. Людно оказалось лишь возле автобусной остановки, и он свернул туда. Обошел автобусы, ждавшие отправления, посидел на лавочке, наблюдая за людьми, и снова пошел по тротуару.

Раю он заметил сразу. Она только что вышла из магазина и, беззаботно размахивая хозяйственной сумкой, семенила перед ним. Все в девушке было знакомо Севке: и кокетливая поступь, и покатость плеч, и привычка высоко держать голову.

— Рая! — окликнул Севка.

Она оглянулась, узнала его и прибавила шагу. Обиженный ее испугом, Севка все-таки догнал девушку и загородил дорогу. Признался себе, что желание этой встречи, собственно, и погнало на улицу, привело сюда.

— Убегаешь? — тихо спросил он. — Не хочешь разговаривать со мной? Почему?.. Почему не отвечаешь на письма? Я компрометирую тебя или как?

Рая намеревалась было обойти его, но он не позволил.

— А ну, пропусти, пожалуйста, — попросила она.

— Зачем? Скажи, зачем? Разве мы не можем остаться друзьями?

— Нет! — ответила она.

— Почему? Я не ревнивый. Гуляй с кем хочешь, пока я в армии. Вернусь — разберемся,

— Твоя дружба тоже будет мешать мне. У меня есть еще друзья.

— Кто? Евген? Позарилась уже… Но не думай, если он способный, я, может быть, талантливый. Дай только службу кончить…

— Нет, нет, пусти! Ты постыл мне! Ты приносил мне только плохое.

Высвободив руку, Рая рванулась и, не оглядываясь, почти побежала, мотая опущенной головой. Встреча и впрямь приобрела в ее глазах зловещее значение. Потрясла, испугала — через нее она могла потерять Евгена! А тут еще с мерного неба упали тяжелые крупные капли и налетел тугой резкий ветер.

Назавтра, особенно пополудни, было очень жарко. Тяжелый, знойный воздух точно замер. Однако Рая боялась присесть на лавочку в сквере: оттуда можно было не заметить и пропустить Евгена. Приходилось без конца прогуливаться от здания института до ворот, все время наблюдая за порталом. По двору сновали студенты. Озабоченные, с книгами, чемоданчиками, с рулонами ватмана, калек, они спешили куда-то по своим делам, но Рае казалось: каждый из них подозрительно поглядывает на нее и вот-вот спросит, что ей здесь надо.

Сделав вид, что у нее также есть заботы; она подошла к голубой колясочке и напилась газированной воды. Потом купила в киоске «Комсомольскую правду» и бегло просмотрела ее. Но все это порядком утомляло. «Хоть бы кого знакомого встретить», — изнывая от жары, чувствуя себя здесь чужой, подумала она и обмахнулась газетой.

Увидев Юрия, спускавшегося по ступеням портала, Рая обрадованно бросилась к нему, схватила за рукав.

— Юрочка, вот кстати!

Он удивленно вскинул на нее глаза, потом сообразил, кто перед ним, и кивнул головой:

— Привет! Ты чего тут?

Рая смешалась.

— Я жду Евгена. Он защищает дипломный проект. Ты не знаешь, они скоро?

— Нет, — буркнул Юрий.

— Как у вас чудесно! Поверишь, я не была здесь два года. И липы, и дорожки, и газоны — все-все стало каким-то иным. Да? По-моему, и статуи похорошели.

Она полагала, это будет приятно Юрию, да и самой, пока не устала от ожидания, все здесь нравилось. Но Юрий пренебрежительно отмахнулся и заспешил: ему отнюдь не улыбалась встреча с Евгеном.

— Куда ты? — удивилась Рая, забегая вперед. — Мне неудобно одной здесь, побудь со мной. Говорят, вы на практику скоро. Да? К нам, на автомобильный?

— Смотря кто… Я, например, в Горький… — промямлил Юрий, оглядываясь на портал и рассматривая колонны.

Рая вдруг поняла причину его отчужденности, желания уйти, и ей сделалось неловко. «Всегда влипну, дура!» — выругала она себя.

Ее замешательство было настолько красноречиво, что Юрий смутился тоже. Его раскусили, и кто?

— С Севкой давно встречалась? — мстительно спросил он.

— Вчера… А что? Чего ты усмехаешься?

— Так просто. Больно чудно получается. Значит, Шарупич уже! Быстро. Может, и на серебряную свадьбу пригласили? Но надолго ли?..

На ступеньках портала появились Тимох с Евгеном. Юрий заметил их, вобрал голову в плечи и, проглотив последнее слово, быстро подался к воротам.

— Ты? Здесь? — подбежал Евген. — Давно ждешь? Что с тобой?

Он отсолютовал Тимоху, взял ее под руку и, заглядывая в лицо, повел с институтского двора. В троллейбус не садились и молча пошли по проспекту. Миновали длинное, почти на полквартала студенческое общежитие, и только тогда Евген опять повторил свой вопрос: «Что с тобой?»

До сих пор они не говорили о своих отношениях. Мешала Севкина тень, как бы витавшая над ними. Им было хорошо вместе, и они жили этим. Но сегодня, после встречи с Севкой, Рая уже боялась молчать. Мысли, предположения, мучившие ее ночью, заставляли что-то предпринимать. Да и обстоятельства, в которых она находилась, требовали объяснений, заставили прийти сюда.

— Я встретила… Юрку, — призналась Рая. — Он пробовал издеваться… Спрашивал… вижусь ли я с Кашиным. Намекал…

Ей с трудом давалось каждое слово и делалось всё тяжелее от того, что Евген замкнулся. Но, почему-то веря, что после этого обязательно станет легче и лучше, она преодолевала себя.

— Тебе нужно, чтобы я покаялась? Да? Ну хорошо, я каюсь. Каюсь! И клянусь, что теперь я делала бы только, как нравится тебе. Поверь, я проводила с Кашиным время, потакала, подделывалась под него, но никогда не любила… Может быть, даже это был какой-то бунт... на коленях…

Что мог ответить ей Евген? Примириться с услышанным, принять его вот так сразу — было выше его сил, хотя и до этого он знал все. Видимо, знать самому и услышать это как признание от человека, который становится тебе дорогим, не одно и то же. Но вместе с этим в нем нарастало желание успокоить Раю, помочь ей в чем-то.

Девушка уловила его порыв.

— Все это прошло, Женя… Было и сплыло. И сейчас у меня нет дороже тебя…

Жалость и любовь живут где-то близко. Евгену вдруг стало очень жалко Раю. Даже показалось, что он давно обожает и жалеет ее. Возможно, даже с детства, с войны. Вспомнилось, как однажды нарвал у соседей цветов и подарил ей, маленькой девчонке. Она, безусловно, ничего не поняла тогда и стала обрывать лепестки, но ему все равно было радостно и хорошо…

Может быть, в свое время будет не так, однако пока в чувствах людей изрядно непроизвольного, неподвластного ни логике, ни рассудку. Наклонившись, Евген губами припал к Раиной руке и прошел так несколько шагов, вбирая ее теплоту и чувствуя облегчение.

Они простились на лестнице и позвонили одновременно, смеясь над тем, что понимают друг друга и обходятся без слов. Звонки раздались сразу в обеих квартирах, и это тоже вызвало смех.

Дома Евгена встретили знакомые предпраздничные хлопоты. Мать в переднике и косынке из такого же веселенького ситчика носила из кухни в буфет вареное и жареное. Лёдя, — тоже в фартушке и косынке, — стряпала холодец. Только платок у нее был завязан на затылке, а у матери — уголками на лбу. Но выглядели они очень похожими, и это понравилось Евгену.

Остановившись в дверях кухни, он вдохнул вкусный запах и проглотил слюну. Ему вдруг сильно захотелось есть.

— Заморить червячка не дадите? — спросил он, не обижаясь, что на него не обращают внимания. — Я вроде сегодня именинник.

— Ну, хвались,— сказала Арина, поставив назад на плиту блюдо с румяным, замысловато украшенным поросенком.

Он знал, что мать неохотно дает есть в таких случаях, жалеет начинать приготовленные кушанья, находит причины, чтобы оттянуть завтрак или обед, и потому дипломатически переспросил:

— А дадите чего-нибудь?

— Сейчас отец придет, тогда уж.

— Ну и я тогда уж…

Но его самого распирало желание рассказать о защите диплома. Она прошла хорошо. Даже Докин, постоянно хмурый, сдержанный, расчувствовался и поздравил его. Да вообще не молчалось.

— С чего же прикажете начать? — сказал он, улыбаясь, будто собирался говорить не все. — Скоро получу диплом, и конец! — И стал рассказывать все по порядку.

Лёдя очищала мясо от костей и рубила его сечкой. Не глядя на брата, она внимательно слушала, но в то же время как бы прислушивалась к себе. И Евгену сдалось, что сестра тешится и его успехами, и тем, что ощущает в себе. «Поправляется… Добро бы, если так…» — подумал Евген, наблюдая за Лёдей — похудевшей и еще более стройной. И лицо ее показалось Евгену похорошевшим — более строго очерченным и не таким, как прежде, открытым.

Когда-то она любила заглядывать в чужие окна. Вчера вечером Евген застал ее на бульваре за этим занятием. Взобравшись на скамейку, Лёдя смотрела на ряды светлых окон соседнего дома. Увидеть много она не могла. Портьеры, занавески, картины на стенах, абажуры под потолком, иногда самих хозяев — и всё. Но она смотрела без устали, как зачарованная, и что-то думала, думала.

«Оживает. В себя приходит»,— окончательно решил Евген, вспомнив это.

То, что открыл один человек, как-то передается другому. Арина поцеловала Лёдю в голову и великодушно разрешила:

— Дай этому попрошайке что-нибудь, Ледок, поглодать! Видишь, как смотрит?,. А ты поправляешься, доченька!..

— Сглазите, мама! — засмеялся Евген, вспоминая прощание с Раей.

Он не успел взяться за мосол, который, не жалея, выбрала ему Лёдя, как заявился Михал.

Все перешли в столовую.

Держа в вытянутых руках перевязанный узкой ленточкой свиток, Михал сказал:

— Это, мать, тебе. Лучше поздно, чем никогда. Помнишь, обещал, когда из Москвы вернулся? А собрался только теперь. Но лакированных туфель твоего размера не нашел. Так что прости.

— На тракторный нужно было съездить,— подсказала Лёдя.

— И там нет. А тебя, сын, вижу, можно тоже поздравить.

Арина недоверчиво развернула сверток, вынула из него кашемировый платок, набросила на плечи.

— Хорошо, что не забыл, Миша. Спасибо.

Она плавно повернулась кругом, давая всем оглядеть себя, и подбоченилась. Видя, что ею любуются, повела плечом, придала гордый постав голове и, красуясь, прошлась, как в танце.

— Мама! — восторженно воскликнула Лёдя.

Арина же, глядя восхищенными глазами на мужа, притопнула ногой и, поважнев еще больше, поплыла по комнате.

— Ахти мне! — опомнилась она, сделав круг. — Мы ведь, Ледок, еще студень не разлили. Вот память! Идем скорей!

Евген с Михалом последовали было за ними, но Арина запротестовала:

— Вон лучше радиолу у Диминых возьмите. И уксусу надо купить. Всегда что-нибудь забудешь…

— Тебе, мать, отдохнуть бы перед вечером не мешало, — сказал Михал. — Двадцать пять лет мы с тобой прожили, и сейчас у меня задача, чтобы ты еще два раза по столько прожила. А за уксусом я схожу. — И взял кепку.

Едва он очутился на тротуаре, к нему подбежала Комличиха — в помятом платье, в небрежно повязанном платке, из-под которого выбивались нечесаные волосы. Она схватила Михала за пиджак, содрогнулась и вдруг заплакала громко, навзрыд.

— Помогите, дядька!..

К Михалу теперь обращались многие — с просьбами, советами, жалобами. Но все равно странно было слышать эту мольбу на улице, да еще от здоровенной толстухи, которая, будто напоказ, несла свое грудастое, с широкими бедрами тело. Да, у женщин, наверное, есть некая сила, делающая их красивыми, пристойными. В отчаянии же эта сила часто пропадает, и тогда нет в женщинах, особенно пожилых, ни достоинства, ни красоты. Так было и с Комличихой. Она плакала, и тело ее дрожало, как кисель. Она по-несчастному сморкалась в платок, им же вытирала лицо. Нос и щеки у нее припухли и как бы расплылись, глаза выцвели.

История с Лёдей сделала Михала во многом сентиментальным. Но горе Комличихи лишь удивило его. Подождав, пока она чуть успокоится, он предложил зайти в дом, но та заюлила, замахала руками: видно, стыдилась Арины.

— Я видела, как вы домой шли, да не успела, — призналась она. — Караулю с тех пор…

— С Иваном не поладили, что ль? — спросил Михал, уверенный, что так оно и есть.

Комличиха кивнула, помолчала и всхлипнула снова — так, словно икнула: она уже собиралась с новыми мыслями, а душа ее еще плакала.

— Он и прежде, когда пьяный приходил, с кулаками кидался,— принялась она сыпать скороговоркой.— Правда, подчас пили вместе. Но все равно кончалось сваркой. А про дочку мою и говорить нечего. Поедом ест, разными словами честит. А ведь дитё горькое, сирота несчастная! В этом году выпускница, школу кончает, а за работой свету не видит. На меня тоже не смотрите — порченая уже я. Как на дом лес возили, так все под комель ставил. А когда строились — сам больше покуривал, а я ворочала. И швейную машину мою продал, и дочкины часы — отцову память — спустил. А теперь, вишь, мы ему не потребны. Правда, после, как вы заходили, помягчел чуток. Да потом сызнова за свое взялся.

Михал посмотрел на любопытных прохожих и не совсем приязненно напомнил:

— Раньше вы об этом не больно рассказывали.

— Не могла я, как другие, наговаривать на своего. Даже не люблю, когда кто близкого человека позорит. Зачем жить тогда совместно? А зараз сил моих нету. Ведь как у него? Спичку на четыре части расщепит, а литр за один раз выхлещет и не жалко. А сегодня схватил топор, порубил дочкины платья и выгнал нас обеих из дому. На двор и то не пускает.

— Ну ладно. Успокойтесь, придумаем что-нибудь,— пообещал Михал.— Человек же он. Хотя, говоря откровенно, и я не узнаю его.

— Пойдемте к нам, дядька, хоть покажитесь. Он только вас одного и послушается теперь.

Михал взглянул на окна своей квартиры, потом на Комличиху и молча подался за ней.

Они стояли в конце длинного стола рядом, как молодожены. Лёдя уговаривала мать нарядиться в белое платье. «Белый цвет, мамочка, самый чистый, красивый. И цветы, и одежда — всё…» — убеждала Лёдя, но Арина почему-то заупрямилась, даже немного обиделась, и надела любимый синий костюм — юбку клеш и короткий жакетик с буфами и узким рукавом, облегавшим запястье. Однако и в нем она выглядела молодой, стройной, сама чувствовала это и прямо светилась от счастья. Михал, побритый и подстриженный всего за час до этого, был в новом костюме, при галстуке, с орденскими планками и депутатским значком. Вид он имел торжественный, бравый и улыбался только, когда встречался со взглядом жены.

Чтобы не беспокоить Арину, угощать гостей и подавать закуску поручили Лёде с Кирой. Но делать им поначалу было нечего,— стол ломился от всякой всячины — и они стояли в стороне.

Скрипя стульями, гости неторопливо рассаживались. Весело посматривая на Арину, на Михала, перекидывались сдержанными шутками. Когда все заняли места, села Арина. Стоять остался один Михал.

— Друзья! — когда за столом притихли, сказал он.— Прошу угощаться! Будьте добры, как говорят, поднять чарки. Мне хотелось бы первую выпить за женщин. За наших подруг. Всего довелось мне повидать со своей, но откровенно признаюсь — и в невзгодах и в радостях вместе было лучше. Ей-богу!

Гости захлопали в ладоши. И хотя никто еще не выпил, натянутая торжественность прорвалась, и все стали чувствовать себя свободнее.

Зазвенели рюмки.

Поглядывая на Михала снизу вверх, Арина как-то очень осторожно чокнулась с ним, выпила и взмахнула рюмкой, будто выплеснула остаток вверх.

— Горько! — раздались голоса.— Горько!

Арина стыдливо вытерла платком губы и замерла, опустив руки. Михал взял ее за плечи и поцеловал. И то, что она не льнула к нему, а доверчиво ждала, когда он поцелует, и даже, словно закручинясь, смежила глаза, говорило, что в этот момент ей большего не нужно.

Лёдя наблюдала за матерью и, прижимая к себе Киру, повторяла:

— Ты смотри, Кирочка! Смотри!

Рядом с широкоплечим, белозубым отцом мать казалась миниатюрной, и достоинством, тихой радостью дышало ее лицо.

— Ты смотри, Кирочка! Смотри!

Лёдя сама как-то по-новому чувствовала себя. Она обнимала подружку и волновалась, ощущая упругость своих грудей, радостную силу своих рук. Это волнение наплывало на нее, как предчувствие хорошего, как вера, что и ее ждет нечто светлое, хотя грусть нет-нет да и закрадывалась в сердце. Она старалась разобраться — отчего это? Но никак не успевала. Да и грусть была особенная: заставляла задумываться о себе, о других. Перехватив взгляд Киры, обращенный к Прокопу, уверенная, что и подруга сейчас будет откровенной, Лёдя спросила:

— Он уже признавался тебе?

— Нет,— чуть слышно ответила Кира.

— Почему?

— Мы знаем и так…

— Все равно эти слова нужно сказать. Ты заставь его; он, верно, не понимает.

— Ладно,— пообещала Кира и, казалось, перестала дышать.

— Ты, Кирочка, будешь счастливая!

— Думаешь?

— Больно хорошо и красиво началось у вас. Да и равные вы. А это важно, очень важно…

— Правда? — радостно спросила Кира, которой не хотелось, чтобы разговор кончался.

Раскрасневшись, Арина села. Переминаясь, Михал положил ей руку на плечо. Его подмывало говорить дальше: разбуженная возбуждением память просила слов. «Сколько пережито, и всё вместе! Одной войны хватило бы… Минск, партизанский лес, Урал…»

— Не надо, Миша,— опередила его Арина, угадывая намерение мужа.— Пускай другие…

— Шо-шо?.. Я только о подполье, мать. Пусть молодежь послушает. Она, как раз теперь, пишут, углубленным самопознанием занимается.

— Потом, Миша!..

Быть тамадой поручили Димину, и пиршество зашумело, как шумит оно, когда есть юбиляры, любители тостов и люди, уважающие хозяев и себя. Правда, слушали друг друга не слишком, каждый больше старался, чтобы на него обратили внимание Арина и Михал.

— Тетка Арина! — громче, чем требовалось, выкрикнул Прокоп, с трудом дождавшись, когда хозяев кончит поздравлять старый Варакса, которому дали слово вслед за Михалом.— Мы вас уважаем, ценим! Потому просим принять наш подарок. На премию купили!

Он и Трохим Дубовик вылезли из-за стола и вернулись с большой корзиной цветов.

Арине аплодировали, а она кланялась, пригубливая рюмку.

— За твое здоровье, Сергеевич! — забывая про тамаду, кричал Михалов сменщик — напористый, быстрый Баш, и Димин знаком показал оратору, которому только что дал слово, чтобы тот обождал.

Прокоп немного захмелел, и все тосты представлялись ему чрезвычайно важными. Мир, люди стали дороже. Подняв рюмку, улыбаясь Кире влюбленными глазами, он начал пробираться к Михалу по узкому проходу между спинками стульев и стеной. А добравшись, принялся объясняться в любви.

— Не слышно! Громче! — загалдели за столом.

Кира, не спускавшая с Прокопа глаз, быстро сняла передник, завела радиолу и по-свойски подошла к нему,

— Может быть, уступишь мне? Я за тебя выпью. А? — спросила она.

Прокоп поперхнулся, безропотно отдал рюмку, и Кира, мгновенно преобразившись в лукавую, опытную женщину, чокнулась с хозяевами. Затем,— словно договор состоялся загодя,— они взялись за руки и пошли танцевать.

За ними вышли другие, и вскоре несколько пар уже вальсировало. Стало тесновато, но Прокоп с Кирой, ловко лавируя, кружились свободно, красиво, будто в просторном зале.

— Голова не болит? — на ухо спросила Кира.

— Нет.

— Ничуть?

Глаза ее косили больше, чем обычно, но это сдавалось Прокопу самым милым, дорогим во всем ее облике. Сейчас он положил бы жизнь за эти любимые, чуть раскосые глаза.

— Кируха! — шепнул он, склоняясь к ее порозовевшему уху.

Ресницы у Киры дрогнули, и она часто заморгала.

— Что? — тоже шепотом спросила она, танцуя уже на цыпочках.— Что? Ну говори. Прокоп, милый, говори!

— Я люблю тебя.

— И я, Прокоп!..

Разговор за столом распался. Кто наливал себе новую чарку, кто закусывал, кто беседовал с соседями. Необходимость в тамаде отпала, и Димин, отдыхая, осматривал присутствующих. Это было интересно: что ни человек — то свое.

Знатная стерженщица Зубкова — полнотелая русая красавица, недавно перешедшая из передовой бригады в отстающую,— сидела, как на троне, и покровительственно слушала Баша, который, немного рисуясь, энергично жестикулировал и в чем-то увещал ее. Рая и Евген, отодвинувшись от стола и сидя склонившись близко друг к другу, о чем-то мирно шушукались. Механик Алексеев, оставшись один и не зная, что делать, встал. Вынет из кармана партсигар, возьмет папиросу, постукает мундштуком о крышку, но тут же спохватится и спрячет обратно.

— Тебе скучно? — обратился Димин к жене, с которой до сих пор почти не имел возможности переброситься словом.

Но Дора была довольна мужем, всем, что происходило вокруг. На душе у нее было легко, хотелось танцевать. Но никто из молодежи не решался ее пригласить.

— Найди мне кавалера, Петя, если сам не умеешь,— попросила она, чувствуя себя красивой.— Или и в этом что-нибудь предосудительное усмотришь? Но учти, в победителях все-таки я…

— Мстят обычно неправые.

— Помалкивай уж. Я добрая нынче…

Переговорив с Трохимом Дубовиком, Димин взял сумочку у жены и проводил их глазами. В пышном малиновом платье, ладно сидящем на ее фигуре, Дора показалась ему обаятельнее, стройнее всех. Длинный, нескладный сборщик, явно стыдясь своего роста, сутулился, но танцевали они хорошо, и Димин направился к Михалу.

— Вот кстати. Скажи и ему, коли ласка,— негромко попросил тот Алексеева, который стоял рядом, склонившись над спинкой порожнего стула.

С виноватой просьбой механик вскинул на Димина глаза и затопал на месте.

— О Кашине? — спросил Димин.

— Ага, товарищ секретарь. А что, поздно?

— Поздновато, конечно.

— Да все думалось, что для пользы дела на тормозах спустите…

Алексеев заэкал, погладил поясницу, выпрямился и, теряясь, о чем еще говорить, собрался отойти. Но Михал удержал его:

— Погоди, не ерепенься. Твое признание тебе самому нужно.

— Слабое утешение.

— О не-ет!

— Полноте, мужчины, завтра это обсудите,— остановила их Арина.— Нам хоть маненько внимания уделите. Раньше ведь бабы раз в году только людьми были — когда рожь жали. Вспомните, как говорили: «Бабы картошку копают», «Бабы пошли лен стелить». И только: «Люди начали рожь жать». Да прошли времена… Давайте-ка станцуем, механик!

— Польку-трясуху! — послышались голоса.— Польку!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Последние два дня для Сосновского были особенно горькими.

Домой он старался не заезжать, жил на даче — оттуда ездил на работу. Но скорбь по Вере не покидала его. И хотя ни одной жениной вещи здесь не осталось, все напоминало о ней — и прежде всего дочери.

Вера как бы жила в девочках. Даже почерк у Леночки и Сони был одинаковый — ее. Их представления, вкусы и склонности тоже смахивали на Верины. Они обижались, как мать; как она, отчужденно смолкали и замыкались. Так же расцветали, если им что-либо нравилось. И это не удивляло: Вера даже во время прогулок заставляла их видеть так, что и как видела сама,— небо, лес, их красу. Однажды, чтобы дочки почувствовали, что за прелесть езда на возу сена, она попросила колхозника, проезжавшего мимо дачи, посадить их на воз и потом бежала вслед с полкилометра. Конечно, такое не могло пройти бесследно…

Перебравшись на дачу, когда детей отпустили на каникулы, Сосновский постарался с головой уйти в дачные хлопоты. Не жалея времени, обложил дерном бровки, посыпал дорожки песком. Привел в порядок цветник, достал в оранжерее две пальмы-латании, которые так любила Вера, много возился в саду, огороде. Сам полол клубнику, поливал высаженную рассаду, ухаживал за привитыми осенью деревьями. Затем стал заготавливать материал для мансарды, о которой мечтала Вера,— оттуда было бы видно море.

В хозяйственных хлопотах притуплялось горе; приятно было делать то, что начала или собиралась начать жена. Сосновский даже стал находить в этом горькую утеху. Но уехал на практику Юрий, заболела Леночка, и рана вновь закровоточила.

Не обошлось тут и без Димина. Заехав вчера, он оглядел владения Сосновского и не сдержался:

— Ты что, интеллектуал, собираешься отгородиться от всего света, что ли? Сам, видно, уж дачу не обобществить, как говорят. Нужно специальное указание. Так? Даже, может, опасаешься его.

Сосновский обиделся, но виду не показал.

— Старая погудка на новый лад. Знакомо, Петро. Кто сказал, что зазорно думать о себе и горевать, когда горько? Между прочим, если хочешь, каждый этим грешит, только за громкие фразы прячется. Воленс-ноленс, так сказать.

— Стало быть, теперь уже да здравствует благополучие?

— Недавно один бельгийский агитпопик написал книгу. Выясняет, зачем живут люди,— становясь словоохотливым от желания возражать, показал Сосновский на книжную полку.— И знаешь, к каким выводам он пришел? Человек, мол, вообще напрасно рипается. Все равно истинный смысл жизни в страданиях, в любви к ним. Человек-де по своей природе обречен на муки и в конце концов привыкнет к этому. Грядет, мол, время, когда он вообще не будет просить у бога счастья. Зачем оно?.. Ты это хочешь сегодня проповедовать?

— Отнюдь… Но если б люди не боялись горя, они смелее шагали бы по земле. А вот ты…

— Мне жизнь не мила!

— А ты начинаешь, по-моему, любить свое горе. Не делай большие глаза. Есть такие больные, влюбленные в собственную хворь. Служат ей, ублажают. Лечатся, а сами не желают с ней расставаться.

Димин сказал это резко и отодвинул вазочку с душистой клубникой, еще теплой от солнца. И то, что он отодвинул вазочку, оскорбило Сосновского не меньше, чем его обвинения.

— Еще чем попотчуешь? В каких криминалах обвинишь? — скрестил он руки на груди.— Но прошу: имей на всякий случай в виду, я на заводе делаю все, что положено.

— Как сказать…

Димин еще дальше отодвинул вазочку и встал. И только, когда Сосновский, потеряв вдруг свою неприступность, начал просить его повременить чуток, снова сел.

…Мысленно споря с ним, доказывая свою правоту и право быть человеком — просто человеком! — Сосновский не спал почти всю ночь. Но, как ни убеждал Димина и себя, было очевидно: воспоминания о Вере грузом висят на нем, куда-то тянут — цепкие, навязчивые, мучительные. Оказывается, Вера жила в нем, как и в дочках. А главное — власть ее мешала жить. Становилось ясным: пока Максим Степанович не вырвется из-под этой власти, он будет оставаться в плену у горя и прошлого.

Значит, ему нужно забыть Веру. Положительно забыть… Но при чем здесь работа, он все-таки не понимал Димина.

На следующий день по делу Кашина, апеллировавшего в горком, на завод приехал Ковалевский. Поговорив в партийном комитете с Михалом Шарупичем, Диминой, Алексеевым, он направился в цехи. Побывал в литейном, потом в цехе шасси, в экспериментальном.

Объясняя, как они работают, насупленный и обиженный,— Ковалевский тоже словно игнорировал, что ему тяжело,— Максим Степанович все же замечал: известные факты при секретаре горкома ему самому кажутся более значительными, по-новому раскрывается их смысл. Родилась тревога, а с нею еще большая обида. «Чего доброго — приклеют ярлык, и, как водится, надолго. И что бы потом ни делали, как бы ни работали, ничего не поможет»,— подумал Сосновский и, желая сгладить неважное впечатление, которое, по-видимому, складывалось у Ковалевского, заговорил о том, чем можно было похвалиться:

— С начала года мы внедрили в производство более двадцати технических усовершенствований.

— Чьих? — не поднимая опущенной головы, но внимательно, сбоку посмотрел на него Ковалевский.

— Москвичей, ярославлян. На днях наши литейщики едут в Горький…

— Это неплохо,— помешал ему дальше рассказывать Ковалевский: дело Кашина, безусловно, насторожило его.— Но создается впечатление, что чужой опыт у вас — вроде щита. Не страхуетесь ли вы им?

— Мы наметили организовать институт передовых методов труда.

— И это чудесно. Но не забываете ли вы, для чего всё это делается, Максим Степанович?

— Вы имеете в виду план? — спросил Сосновский и враз раскаялся.

— Нет. Я имел в виду автомобили. Помните выставку в Москве? Табличка на МАЗах: «Устарелая модель 1947 года». Причем порядочно устаревшая. Точно?

«План! Так бы понял вопрос и Кашин… Глупею безбожно! — выбранил себя Сосновский.— Да и Кашин нашел бы в себе благоразумие промолчать, дать Ковалевскому высказаться более определенно, и никогда не забегал бы этаким петушком вперед… Что со мной?..»

Вспомнился разговор с шофером нового самосвала на улице, его безнадежный жест. И правильно — график технологической подготовки МАЗ-500 и МАЗ-503 срывается. Служба главного металлурга и цех спецлитья не обеспечивают выработку литых деталей для опытных машин. «Неужели узнал об этом?.. Главный конструктор даже не требует от начальника экспериментального цеха ускорения доводочных работ по выданным чертежам… Да что перечислять! Запустил, безобразно запустил!..» И все-таки Сосновский посчитал за лучшее возразить Ковалевскому:

— У нас еще полтора года есть, товарищ секретарь.

Его оправдание совсем не понравилось Ковалевскому.

— Полтора года! Вы сами не хуже меня знаете, что это мало для доводки и подготовки таких новых машин к производству.

— Этот вопрос мы обязательно обсудим на парткоме,— вмешался Димин, выручая Сосновского.

Ковалевский улыбнулся.

— Ты выкрутился более удачно…

Уехал он неожиданно и, чего-то не договорив, пообещал через день-два заглянуть снова.

Вопреки заведенному порядку, угнетенный Сосновский не сразу поехал на дачу, а попросил Федю завернуть домой. Зачем? Он и сам не ответил бы. Скорее всего, его просто потянуло схорониться там от неприятностей.

Открыв дверь, запертую на два замка — французский и простой, он прошел в гостиную. На мебели, на подоконниках лежала сухая, пепельная пыль. Сосновский провел по спинке ближайшего кресла пальцем и долго рассматривал его. Пыль напоминала о цветах, и он стал осматривать их. Земля в вазонах потрескалась.

Найдя ковшик, которым Вера поливала цветы, Сосновский направился в кухню. Отвернул запыленный кран, не очень веря, что потечет вода. Но она потекла, как прежде, и это даже удивило.

Сам не свой, Сосновский так поливал цветы, что вода, наполнив тарелочки под вазонами, потекла на пол. А он ходил из комнаты в комнату и всё поливал, поливал.

Сосновский болезненно переносил неприятности, видимо, потому, что часто и много думал о расплате и наказании. Вернувшись под вечер на дачу, он заставил себя расспросить работницу, что было без него, посидел возле больной Леночки, но после этого тут же закрылся в кабинете.

Что могло угрожать ему на этот раз? Такой вопрос встал перед ним, как и всегда, когда он чувствовал вину или кто-то был им недоволен. С досадой Сосновский переворошил в памяти последние события. Пожалуй, фактов было маловато, чтобы делать организационные выводы, но вполне достаточно, чтобы пошатнуть его авторитет. Тем более не за горами перевыборы. Не хотелось и представлять, что будет, если провалят его кандидатуру в партком и на районную конференцию.

Недоверие — жуткая вещь. И горе тому, кто осознает это поздно, когда между ним и людьми оно встанет стеной. Кажется, ну что за поруха, если ты не будешь участником партийной конференции? Работы хватает и без того. А выходит — поруха, беда! Ты чего-то не будешь знать, не побудешь в кругу привычных людей, а значит порвутся некоторые связи с ними. У тебя отберут какое-то дополнительное право, и ты с этим ничего уж не поделаешь. Ни возражения, ни жалобы твои не помогут. Да и кому ты будешь адресовать их, на кого будешь жаловаться, кого винить? Не выбрали — и всё! То дополнительное право, которое давали тебе товарищи, стало твоим правом. Ты привык пользоваться им в жизни, в работе, в утверждении себя. И вот его нет. Так в прошлом году получилось с директором камвольного комбината…

«Не выберут, и не надо,— попробовал успокоить себя Сосновский.— Партком потеряет больше, ежели я не войду в него. У меня знания, опыт, я — главный инженер…»

Но вдруг пришла обидная мысль. А что, если раньше это почетное дополнительное право давал тебе пост? Теперь же этого не допустит никто, и тебе придется держать испытание как работнику. Не главному инженеру завода, а коммунисту Сосновскому, инженеру Сосновскому. Оцениваться будут твои личные качества, а не твоя должность. И вот будешь держать и не выдержишь… Тогда, стало быть, ты недостоин занимать и этот пост… А как нужна человеку нагрузка, ноша! Она просто необходима ему. А потеряет он ее или лишится, и глядь — наполовину пропал человек…

Почувствовав, что ему дурно, Максим Степанович вышел на крыльцо и сел на ступеньку.

К нему подбежала Соня.

— Что мне делать, папа? Ну что? — обиженно спросила она, надув щеки.

Сосновский недоуменно посмотрел на дочь, хотел было ответить: «Я и сам не знаю, что делать!» — но спохватился. Притянул ее к себе и неловко приголубил. Он редко ласкал раньше детей. Они тоже не научились ласкаться к нему, хотя Вера настойчиво заставляла: «Ну, поцелуйте папу…» Ему порой даже сдавалось: дочки вообще равнодушны к нему, а если целуют, льнут, то с тайной надеждой, расчетом. И понимая теперь, что в словах Сони не только тоска, но и требование родительского внимания, нежности, Сосновский смутился:

— Хочешь, пойдем купаться?

Девочка заколебалась, просветлела:

— Конечно, хочу. Но нет уже солнца.

— Зато вода еще теплее. Пошли!

Крикнув работнице, что они идут на море, Сосновский взял мохнатое полотенце, плавки, резиновую шапочку, купальник для Сони и побрел вслед за дочкой протоптанной лесной стежкой.

Море казалось притихшим, готовым к ночи. Только изредка, неведомо откуда взявшись, с легким шелестом у самого берега возникали маленькие волны-всплески. Вдоль берега с немым вниманием пролетели поздние чайки. Как сговорившись, они летели в одном направлении, и только одна-две спешили навстречу или издалека летели к берегу.

Раздевшись, Сосновский вошел в воду и окунулся по шею. Потом фыркнул, плеснул несколько пригоршней воды в лицо и растер руки, плечи. Почувствовав, как неосознанная, может быть, просто телесная радость всколыхнулась в нем, он, протянув руки, позвал:

— Иди сюда, дочурка! Не бойся. Вода, действительно, теплая. Я поучу тебя плавать. А поправится Леночка,— в пионерский лагерь поедете. Улыбается тебе это? Поди, засиделась, моя бедная, здесь…

Через несколько дней Ковалевский приехал вновь, и вновь тревога охватила Сосновского.

Однако нет — Ковалевский смотрел на него не враждебно, а скорей с сочувствием и, когда говорил, обращался чаще всего именно к нему. Сосновский приметил это и немного успокоился: высказывая свои мысли, человек помимо воли всегда адресуется к тому, кто, по его мнению, лучше их поймет и оценит. Понравилось и то, что, побывав опять в экспериментальном цехе, секретарь пошел не в заводоуправление и не в партком, а предложил сесть за столом в скверике.

Была уже ночь. Ворча и погромыхивая, на запад отходила гроза, воздух был так чист, что не мигали даже самые далекие огни.

Эти ясные, спокойные огни напомнили Сосновскому последнюю поездку в Москву с Верой. Экспресс, почти не снижая скорости, мчался мимо разъездов и станций. Станционные фонари проносились за окном, как ракеты. Казалось, что и летят они не прямо, а по какой-то дуге. Сосновский слушал Ковалевского, а огни-ракеты проносились перед глазами, от чего становилось тревожно и жалко себя. «Так,— твердил он себе,— работать, работать, без ненужной оглядки, отдавая все, что имею… Гореть вот так ровно, как Ковалевский. Иначе нельзя, Максим! Иначе гроб!..— как морзянку, отстукивало что-то в голове.

Рядом сидели директор с Диминым. Инженеры и техники экспериментального цеха слушали стоя.

— Мы многое исправили после вас,— понуро оправдывался директор, чувствуя, что неловко молчать.

— Но покуда не исправили главного,— заперечил Ковалевский,— машин, которые выпускаете. В тропических странах кольца до сих пор меняют, как только ваши машины прибывают туда.

— Освоим новые модели — не будут менять.

— Улита едет, когда то будет? По-моему, не лишнее форсировать доводку и одновременно улучшать старые машины. А? Машины-гибриды! — воодушевился он.— Постепенно начинать выработку новых, доведенных узлов и использовать их в старых марках.

Ему не ответили.

— Почему гробовое молчание? Раз не согласны, возражайте! Кумекайте! Иначе мы никогда не постигнем истины…

С завода Ковалевский пошел вместе с Сосновским. Лимузин медленно двигался вдоль тротуара, а он все развивал полюбившуюся ему идею.

— И как можно без риска, без выдумки? — возмущался он, хоть с ним никто не спорил.— Людям, которые боятся ответственности, не имеют своих убеждений, войну нужно объявить. Да, да, войну. Они не работают, а лишь присутствуют при работе других. Согласны?

— В жизни это сложнее…— понурился Сосновский.

— Ну-ну! Наконец-то возразили. Дурак молчит — поступает умно. Молчит умный — себя подводит и других путает,— чуть заходя вперед, засмеялся Ковалевский. Но тут же посерьезнел: — Я вовсе не призываю к безответственности и болтовне. Наслышен и о вашем горе. Но верю… и жду полной отдачи…

Распрощавшись с ним на Могилевском шоссе, Сосновский остановился и долго стоял, смотря вслед горкомовскому ЗИЛу. А тот, найдя разрыв в потоке автомобилей, полегоньку занял свободное место и покатил к переезду, поблескивая красными огоньками. Зная, что Димин наверняка еще в парткоме, Сосновский сокрушенно помахал головой и повернул обратно.

Неожиданно умер старый Варакса. Позавчера бродил еще по территории завода, заглядывал в литейный, в партком. Незадолго до этого пенсионеры создали свой совет, и Варакса, не желая сдаваться, зачастил в столовые, детские сады. Совет организовал помощь в обучении новичков на заводе, наладил обмен опытом, и душой всего этого опять стал Варакса. Потому смерть его показалась всем почти невероятной.

— Что вы говорите? Не может быть! Только вчера его в красном уголке видели…

— К нам в ясли тоже заходил.

— Ничего не понимаю.

— А мне насчет разряда обещал похлопотать. Вот те на!

Жизнь Вараксы и в самом деле оборвалась неожиданно. Он не успел даже сказать последних слов, которые вечно удивляли и будут удивлять людей мудростью и в которые человек, видно, вкладывает весь свой жизненный опыт.

Во дворе нового дома, куда переехал он, разбили сквер и цветник. Варакса раздобыл материал и взялся на центральной аллее ставить скамейку. Вкопал столбы, прибил доску. А когда принялся за спинку, вдруг смертельно побелел. Умер он мгновенно, стоя, а когда осел на землю, сердце уже не билось.

До смерти жены Сосновский вообще не ходил на похороны — берег нервы. Теперь же собрался и пошел: необходимо было отдать последний долг старику.

В комнате, где стоял гроб, было полно народу. Смерть Вараксы как бы сравняла всех — перед главным инженером не расступились, и Сосновский остался возле двери.

Но обшитый кумачом гроб, покойника он видел и отсюда. Варакса лежал спокойный, немного строгий, и, если бы не сложенные на груди руки, можно было подумать, что он уснул. Но руки!.. Они казались большими и тяжелыми.

Так окаменело живые руки лежать не могли.

У гроба с одеревеневшим лицом стояла Кира. Она не плакала, хотя подносила платок к лицу и покачивалась.

Под локоть ее поддерживал Прокоп — нахмуренный, сердитый. Тут же, не замечая, что взялись за руки, стояли Лёдя и Трохим Дубовик, и от этого Сосновскому как-то полегчало.

Он смотрел на покойника, на Киру, на ее друзей и думал о себе, о дочерях и своем горе. Он даже не услышал, что стал говорить Димин, и опомнился только, когда в соседней комнате оркестр заиграл похоронный марш.

Зная, что гражданская панихида скоро кончится, не ожидая, пока умолкнет оркестр, Сосновский начал пробираться к гробу. На этот раз его как-то заметили, пропустили. Он подошел, а когда подняли гроб, уже пообвыкнув немного, подставил плечо.

Гроб установили на грузовике с опущенными бортами. Вперед вышли те, кто нес венки, ордена на подушечках, и процессия тронулась под скорбные звуки траурного марша.

Теперь улица принадлежала ей: встречные машины сбавляли скорость, догонявшие медленно двигались сзади.

На тротуарах останавливались прохожие, некоторые снимали шапки, переговаривались.

— Кого хоронят?

— А-а! Славный был старик.

— Вот и отработал свое.

— Это еще ничего, каждому бы пожить столько.

— Правильный был человек и умер, говорят, легко…

Идя в первых рядах, Сосновский чувствовал: тоска его растет. Когда-нибудь в последний путь будут провожать и его. Так же замедлят свой бег автомашины, так же будут останавливаться и смотреть прохожие, и, наверное, так же будут судачить: «Кого хоронят?» — «А-а...»

«Это очень важно, что будут говорить на тротуарах,— думал он.— Чрезвычайно важно. «Правильный был человек». Так о Верусе не говорили. Наверное, никто, кроме пожилых и семейных, даже серьезно и не жалел — мимолетно посочувствовали, и всё. Да и посочувствовали не столько ей, сколько детям — Соне, Леночке, что шли за гробом: остались, мол, без матери; а не дай бог будет мачеха — хлебнут горя вдосталь, больше чем нужно… Веруся, Веруся!..»

«Мертвые сраму не имут». Какая слепая это правда!

Вот за открытым для всех глаз Вараксой движется процессия. И может, никогда в жизни человек не бывает так открыт для глаз других. Может, никогда так отчетливо не видно, что он такое и что сделал. Верно, и приговор, который выносит ему после смерти глас народа,— самый справедливый приговор. Он и решает, как будет: придадут ли забвению этого человека, будут ли проклинать его или окружат память о нем любовью и благодарностью.

Когда грузовик остановился у кладбищенских ворот, Сосновский вместе с другими понес гроб по заботливо ухоженной аллейке, а потом — просто так, без тропки между могил, к выкопанной яме.

Гроб опустили на кучу песка, и к нему подошел Михал Шарупич.

— Дорогие друзья,— тихо обратился он к присутствующим.

Но и теперь Сосновский не мог слушать речей, и в сознании остались лишь эти первые слова да еще, пожалуй, напутствие: «Нехай тебе пухом будет родная земля. Прощай!»

Сосновский проглотил соленый комок и, стыдясь, вытер пальцами слезы. По ком они были? Видимо, по Вере и по Вараксе вместе. Но это были не только слезы скорби. Истерзанное сердце его сжималось от любви к тем, кто стоял рядом.

С кладбища расходятся не сразу. Сосновского потянуло к Вериной могиле — взглянуть еще раз, побыть наедине. Опустив голову, он остановился возле знакомой ограды и с тоской осмотрел обложенный дерном холмик, цветы на нем, красную пирамидку. Прочитал — в какой раз! — надпись. С озабоченностью, в которой прятал боль, подумал, что нужно поставить памятник — гранитный или мраморный, ибо пирамидка стала уже выцветать и выглядела убого. Так удручающе убого, что не верилось: под ней почивает Веруся.

«Лучше памятник, чем мансарду,— горько усмехнулся он, вспоминая разговор с Диминым.— Зачем она мне? Юрию? Но он вряд ли вообще станет жить вместе. Ему в тягость моя опека, тяжело, как и мне, вспоминать о прошлом. Леночке и Соне? Хватит им и так…»

Он не услышал, как приблизился Алексеев и, кашлянув, нерешительно остановился сзади.

— Максим Степанович,— обождав немного, окликнул механик.— Я хочу спросить вас…

Сосновский вздрогнул.

— Да, да, я слушаю вас,— растерянно сказал он.

Алексеев взялся руками за острые, как наконечники пик, железные прутья ограды и снова откашлялся.

— Завтра, вы знаете, мы летим в Горький. Я хотел спросить, не передадите чего-нибудь Юрику?

— Да, да,— заторопился Сосновский.— Конечно, передам. Спасибо. Паче чаяния подъеду в аэропорт сам. Обязательно…

Алексеев не умел разговаривать с главным инженером просто. Залпом выпалив все, что имел, и выслушав ответ, он обычно ретировался: иных слов, кроме того дела, по которому подходил, у него никогда не находилось. К тому же сейчас они смутились оба, и механик почувствовал себя вовсе неловко.

— Самолет отправляется в десять сорок,— скороговоркой предупредил он и, хотя понимал, что для приличия следует сказать еще что-нибудь, да и вообще быть человеком, поневоле приподнял шляпу.

— Спасибо,— повторил Сосновский и додумал: «Прости мне, Веруся. Прости, если не всё будет по-твоему...»

За дорогу Евген, Алексеев и Прокоп подружились. Все трое, как сразу выявилось, любили технику и живо интересовались всем, что было в новинку.

Несмотря на то, что Прокоп был невесел,— довелось оставить Киру одну в таком горе,— а некрепкий здоровьем Алексеев боялся, что его укачает, и старался не шевелиться, они разговаривали много. Больше других повинен в этом был Евген. Целуя на прощание Раину руку, он вдруг ощутил в себе хмельную, веселую радость и какую-то нерушимую веру, что после разлуки в их отношения обязательно войдет нечто новое, еще более желанное. Потому, чувствуя себя на седьмом небе, он жадно рассматривал землю, похожую с высоты на огромный, залитый солнцем макет, и то и дело делился впечатлениями.

Горький понравился им как раз тем, что они больше всего ценили,— техникой, масштабом строительства, Волгой.

Казалось, громадный, пестрый речной город начал строиться заново и торопился сделать как можно больше. Прокладывались дороги, возводились мосты, заводские корпуса, поселки. Строительные работы велись в аэропорту, на Оке, на подъездах к Канавину, вокруг автозавода, в Сормово — везде и всюду желтели груды вывернутой земли. Ползали бульдозеры, скреперы, высоко поднимали ковши экскаваторы, в очередях стояли самосвалы.

Песок, кирпич, камень, известь… Их нагружали или сгружали с автомашин, барж, платформ. Они терриконами возвышались около волжских и окских причалов, у железнодорожных путей. Даже обычной серой пыли не было, она была строительной — желтой, белой или рыжей.

Прилетели в субботу, поутру, но добрались до автозавода только к четвертому часу дня. Потому ни в парткоме, ни в завкоме никого не застали. С трудом в заводоуправлении нашли дежурного, который и помог устроиться в гостинице.

Стояла жара. Сидеть в номере было глупо. И, умывшись, переодевшись, они вышли погулять.

В чужом городе, особенно большом, человек чувствует себя чуть одиноким. Стараясь держаться ближе друг к другу, они пошли к автозаводу. С интересом глазели на улицы, скверы, сравнивали их с минскими и радовались: свои сдавались лучше — красивее и уютнее. Складывалось впечатление: тут что-то не доделано, оставлено временно, ибо слишком много работ и не доходят руки.

Хотя день клонился к вечеру, а завтра было воскресенье, сели в шумный, переполненный трамвай. Когда он, скрежеща на поворотах, наконец выбрался на набережную, Евген первый увидел мост через Оку, противоположный берег, смахивающий на горный кряж, домики, лепившиеся на его склонах, и высоко под небом — Нижегородский кремль.

— Вы посмотрите, посмотрите! — показал он, взволнованный.

Кремль выглядел, как на старинных гравюрах. В его стенах и сторожевых башнях, которые поднимались над высоким волжским берегом, сквозило даже нечто декоративное. И если бы не этот крутой, в складках берег-кряж, он казался бы здесь неожиданным, почти нереальным.

А через полчаса, стоя на краю Откоса, неподалеку от Георгиевской башни, они смотрели на Волгу, на простор за ней и радовались уже все. Такая радость приходит, когда видишь необычное и в то же время родное. Широта и даль, что открывались отсюда,— безбрежные, подернутые предвечерней дымкой,— казались такими неоглядными, что глаз не замечал неба.

Поблескивая, Волга как раз и вытекала из этого синего марева. Из него же выступали ерики и поемные бескрайние луга с грустными стогами. Слева, на косе, где в Волгу впадала Ока, чернели причалы товарного порта, дымили пришвартованные буксиры и склонялись над баржами портальные краны. А за ними, уже неясные маячили силуэты заводских корпусов и труб Сормова. По Волге, оставляя после себя расходящиеся волны, плыл белый, как лебедь, пароход, сновали моторки. Ближе к берегу, на якорях, ожидая разгрузки, стояли низко осевшие баржи. Лавируя меж ними, пробирался юркий катерок…

Промыкались по городу допоздна, в гостиницу вернулись переполненные впечатлениями, и Евгену всю ночь снились Волга, синие ерики и дали.

В понедельник им выписали пропуска, дали провожатого и с чувством, близким к тому, что было на волжском откосе, они направились в цехи.

Евген за время практики побывал на многих заводах. Но там он был студентом-практикантом, его интересовало лишь то, что могло понадобиться ему лично. Теперь же нужно было запомнить все, что можно было использовать дома — в цехе, на заводе.

Сравнивая, восхищаясь, Евген шагал по дороге в литейный, как вчера по городу, и отмечая про себя все: и похожие на жуков машины, поливавшие асфальт, и голубые ларьки, и газетные витрины на перекрестках, и скверы с фонтанами. И как ни было обидно, приходилось признать, что любовь к заводу здесь чувствовалась сильнее, чем дома, а тут еще лето в этом году выдалось здесь погожее, перепадали частые теплые дожди. Желтизна не тронула ни деревьев, ни цветов на газонах, и они выглядели очень ярко.

Его открытое восхищение шокировало Прокопа, хотя возражать было трудно. Он не мог вот так просто хвалить виденное, потому что не только сравнивал, но и ревновал этот завод к своему. И признание хорошего, о чем говорил Евген, высказал своеобразно:

— Наши покудова надумают да покудова раскачаются… У них все по порядку, по очереди, так сказать…

— Подожди злиться,— прервал его Алексеев, шедший с застывшей улыбкой.— Здесь, брат ты мой, традиции. Свои радиоузел, киностудия, Дом техники, филиалы в цехах. Не пересчитаешь…

— Все равно,— упрямо сказал Прокоп.

— Нет, браток, Федот да не тот.

— Как, интересно, наши там? Кируха заправляет или Лёдя? Поехал — и не знаю даже… А традиции у нас общие, не за границей живем…

Евгену выпало знакомиться с плавильным участком. Приготовив авторучку и записную книжку, он пошел в сопровождении невозмутимого крупного мужчины с тяжеловатой, спокойной походкой — начальника участка.

Рассматривать его, как хотелось, было неловко, и Евген старался смотреть в другую сторону, думая, как надоело, видно, этому человеку водить по участку гостей, имя которым — легион. Но начальник шагал по-хозяйски спокойно, ничем не выдавая нетерпеливости. Наоборот, чувствовалось: ему приятно вот так идти по пролету, сворачивая, когда догонял тельфер с ковшом, и украдкой наблюдать за гостем — как держится тот в подобных случаях.

— Вот здесь у нас кое-какая новинка,— кинул он, подходя к электроплавильной печи.— Можно даже похвалиться. Модифицируем чугун висмутом и бором. Непонятно?

К печи подошел тельфер и опустил ковш под летку. Печь крякнула и наклонилась. По желобу хлынул золотой чугун.

— Вот присматривайтесь.

Когда ковш наполнился, высокий, подбористый плавильщик в кепке с синими очками, прикрепленными к козырьку, бросил в ковш пакетик. Над ковшом взвилось легкое сизое облачко и потянулось в вентилятор.

— Вот и всё,— сказал начальник участка.— Таким кандибобером висмут и бор попадают в чугун. Проще простого. Но детали после этого держим на отжиге почти на сутки меньше. Представляете, какая экономия? И поверите, сами не ожидали, уменьшился брак.

Ему, видно, понравился Евген. На правах старшего, он положил на его плечо руку и тряхнул, словно проверяя, крепко ли тот стоит на ногах.

— Посидим, понаблюдаем, что ли?

Они сели на мягкий диванчик, стоявший неподалеку, и, следя за работой плавильщиков, завязали разговор о том, как готовятся пакетики с присадкой, как внедрялось изобретение.

Сидеть было хорошо, повадно. Ощущалось дыхание свежего воздуха — вовсю работали вентиляторы. Затем, так же обстоятельно, не торопясь, начальник участка показал Евгену вагранки, познакомил с вагранщиками, с усовершенствованиями, что ввели рационализаторы.

К концу осмотра подошел Прокоп и, отозвав Евгена, как заговорщик, попросил, срываясь на шепот:

— Поинтересуйся, Женя, сколько у них электроплавильная за смену дает.

— А что? — не сразу смекнул, в чем дело, Евген.

— Алексеев говорит, у нас больше…

— Не понравилось тебе здесь или как?

Прокоп поджал губы.

— Почему не понравилось? Но пускай знают все-таки. Возле бревна легко костер разводить… Да не буду, не бойся. Я уже бригаду выбрал, соревноваться попробуем… Только бы нам вот реку такую!..

Зашел Юрий лишь на третьи сутки, когда Алексеев дважды побывал в заводоуправлении, наводя о нем справки. Практику Юрий проходил в сталелитейном — под одной крышей с цехом ковкого чугуна, и не слышать о приезде земляков не мог. К тому же еще в понедельник, возвращаясь с завода, Прокоп узнал его в ватаге ребят: делая вид, что не заметил минчан, но понаглев, он прошел мимо по противоположной стороне улицы.

В гостинице было шумно. Коридор гудел от молодых голосов.

Усталый Алексеев в пижаме лежал на кровати. Евген перед зеркалом старательно завязывал галстук, собираясь на Почтовый съезд, где когда-то в доме деда Каширина жил Горький. Прокоп, сидя на подоконнике, читал газету и крутил головой, когда в коридоре взрывался смех.

— Вот работнички,— произнес он не то с похвалой, не то с укором.— Думают, что на свете они одни и никого больше/

— Молодость,— миролюбиво отозвался Алексеев, вытирая пот со лба.

— Вся страна как в походе,— сказал Евген.— Поезда, самолеты, трамваи — все переполнено. Спешат, едут! Помните, когда вылетали, в Минске слет врачей начинался. В Гомеле, знаю, областной смотр художественной самодеятельности проходил. Тут комсомолия… В гостинице точно в трамвае. Администраторы, как осы, злые. Вот кутерьма!

— Да, завируха,— согласился Алексеев.— Но и здесь не мешало бы кое-что экономить.

— А например? — не отрываясь от газеты, спросил Прокоп.

— Время, скажем, средства.

— Это правда, правда,— поддержал Евген.

Прокоп отложил газету, возразил:

— Нет, товарищи, не на людях экономить. Я вот приехал, посмотрел и сам чувствую: вырос. А что я увожу отсюда? Что нам не мешало бы перенять? Нет, далеко не это. Я с новыми людьми познакомился, с их делами, поисками. Нижний Новгород познал. А это больше, чем самую хорошую книгу прочитать.

— Я сегодня, ребята, наш самосвал видел,— с нахлынувшим волнением поднялся на кровати Алексеев.— Идет себе! И зубр, как серебряный. Чуть не остановил. Бросился было уже…

— А номер какой? «БО»? «ЖТ»? Может, и вправду, из Минска?

— Нет, горьковский номер…

В эту минуту на пороге появился Юрий. Он забыл даже постучаться. Видно, шел прямо с работы: был в синем, замасленном комбинезоне и поношенной кепке, мало похожий на себя, прежнего.

— Добрый день,— поздоровался он.

В коридоре грохнул смех. Юрий потерянно оглянулся и остался у двери.

— Проходи, проходи,— пригласил Алексеев и быстро пошел навстречу с протянутой рукой.

Собственное смущение рассердило Юрия. Он пожал руку механику, холодно кивнул Прокопу с Евгеном и сел с отчужденным, будто заострившимся лицом на предложенный стул. Избегая глядеть на кого-либо, спросил:

— Привезли что-нибудь? Как там отчим?

И снова собственный вопрос изменил его настроение. Вспомнилась мать, сестры. Что-то, дрогнув, тоскливо защемило в груди. Боясь дать волю слабости, Юрий хрустнул пальцами.

— Давайте, если есть что…

Испытывая также неловкость, Алексеев открыл шкаф, где висел костюм, вынул из кармана конверт и подал Юрию. Тот взял его, хотел спрятать. Но письмо было толстое, тяжелое. Это показалось подозрительным. Бросив косой взгляд на Евгена, Юрий разорвал конверт и неожиданно саркастически усмехнулся: там были деньги и лист бумаги, исписанный аккуратным почерком Сосновского.

Приглушив что-то в себе, Юрий стал читать, и, по мере того как читал, лицо у него темнело.

— Деньги я попрошу вернуть,— с мстительным чувством сказал он Алексееву и, не вставая, положил десятирублевые бумажки на стол.

— Это почему?

— Мне хватает своих, заработанных.— Юрий впервые, не таясь, посмотрел на Евгена, который надевал пиджак и, словно в комнате не было Юрия, собирался уходить.— И вообще, говорят, что можно перевестись сюда в вечерний и работать…

— Это можно сделать и дома,— забеспокоился Алексеев, чувствуя, что ответственность за судьбу Юрия сейчас ложится на него.

— Отчим пишет,— помахал тот письмом,— нужно учиться жить не только для себя, что самое чудесное качество человека — умение сочувствовать другим. А я… я не хочу, чтобы даже мне самому сочувствовали… Так что передайте, пожалуйста: я, может быть, на строительство Братской ГЭС поеду. У меня, возможно, самое счастливое время было, когда на целине работал…

Юрий сидел далековато от стола. Плохо одетый, сгорбленный, с письмом в руках, он выглядел одиноким, несчастным. Но Прокопу в самом деле не хотелось жалеть его.

— А что передать Лёде? — поддел он, соскочив с подоконника.

— Я ей напишу сам,— послушно ответил Юрий.

— Только попробуй! Я тебе напишу…— вернулся от двери Евген и, готовый взбеситься, остановился в двух шагах от него.

Юрий сжался, но головы не опустил. Лицо его вдруг отвердело.

— Ты напрасно, Евген. Не думай, что так всё просто… Отсюда, издалека, волей-неволей кое-что увидишь…

— Врешь! — взорвался Евген.— Что ты можешь увидеть, раз у тебя за душой никакого бога нет? Комлик и тот на что-то молится, знает, кому поклоны бьет. А ты? Для чего ты живешь? Чего добиваешься? Зачем? Ни убеждений, ни чести. Точно флюгер какой-то… Потому и паскудишь только!..

— Ну, как себе хочешь, я искренне. А если не разрешаешь, то и писать не буду. Все равно она, верно, с Тимохом дружит. Но прошу — передай, что я остаюсь пока здесь…

Спрятав в карман комбинезона письмо, он на ходу кивнул всем головой и быстро вышел, так что медлительный Алексеев не успел ни сказать что-нибудь, ни удержать его.

Видно, не каждое горе можно разделять. Юрий ушел, и всем сделалось легче. Ушел, но жалко его не было, хотя ни Евген, ни Прокоп при других обстоятельствах не оставили бы человека в беде. Правда, на какую-то минуту на Алексеева напала хандра, словно что-то свое увидел он в Юриных мытарствах, но вскоре легче стало и ему.

У каждого до этого роились свои планы. Механик, отдохнув, собирался знакомиться с новшествами, введенными горьковчанами на вагранках. Прокоп хотел посмотреть поселок народной стройки, Евген — домик Каширина. Теперь же вдруг всем захотелось быть вместе, и они остались в гостинице.

Алексеев разложил на столе принесенные чертежи, и все склонились над ними, разглядывая оригинальные водяные кольца плавильного пояса и переходные кабины для отделения шлака от металла вне вагранки.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Состав остановился, перегородил заводскую улицу. Он был небольшой — всего пять вагонов и платформа, но когда Лёдя попыталась обойти его, машинист пустил пар и дал короткий свисток.

Решив, что состав тронется, она остановилась. Невольно уловила задах паровозного дыма, что щекотал ноздри, и посмотрела на седого розовощекого машиниста, сидевшего в будке паровоза, как шофер, положив локоть иа кран окна.

— Торопишься? — по-стариковски добродушно обратился он к Леде.

Она не ответила. Хотя до гудка времени было еще порядком, хотелось поскорее попасть в цех. Перебросив на грудь косу, Лёдя привычно стала заплетать ее конец.

— Ишь ты! — потешно сказал машинист.— Как ты ее вырастила такую?

— Поедете вы, дядька, или нет? — нетерпеливо спросила Лёдя, не желая сердиться на старого человека. Подкупил и его вопрос.

Коса! Лёдя взглянула на нее. И впрямь забыла о ней! Совсем забыла, будто косы и не было вовсе. Лёдя даже удивилась: как это могло быть? Как случилось?

Она доплела косу и отбросила за спину. С удовольствием почувствовала её тяжесть и улыбнулась машинисту.

— Бригадир, подожди! — окликнул ее кто-то.

Лёдя не сразу поняла, что это зовут ее, но оглянулась — к ней поспешно приближался Тимох, неся, как на прогулке, пиджак на плече.

— Почему я тебя не заметал у проходной? День добрый! — поздоровался он.

— Добрый день и бывайте здоровы! — засмеялся машинист, давая свисток. Над бегунками с шипеньем вырвался белый пар. Паровоз ухнул раз, второй, клубы пара поднялись н над его трубой, и состав тронулся, лязгая буферами, набирая скорость. Посмотрев ему вслед, Тимох спросил:

— Интересно, почему ты и теперь избегаешь меня?

Лёдя прибавила шагу.

— И не думаю.

— Вот сейчас тоже бежишь как на пожар. Неужели нельзя быть накоротке, как с другими? Что я — хуже всех? Или виноват в чем-нибудь перед тобой? Работаем в одной бригаде, а я для тебя не такой, как все. Почему?

Мучаясь в догадках, Тимох не раз задавал эти вопросы самому себе и не находил ответа.

— Тебе, Тима, это только кажется,— боясь его искренности, заторопилась Лёдя.

Но то, что она назвала его по имени, обнадеживало.

— Ну ладно, пускай,— согласился он.— Однако все же не беги, а выслушай. Я не могу больше молчать и должен объясниться с тобой…

Кровь отхлынула с его загорелого лица, глаза стали пронзительными, брови сошлись на переносице. Тимох сорвал пиджак с плеча и перекинул на руку.

— Ты!..— выкрикнул он.

Лёдя догадывалась: все, что Тимох скажет, не будет для нее новостью. Однако эти ожидаемые слова почему-то пугали ее и вызывали протест. До цеха было близко — миновать скверик, как раз тот, что когда-то сажали во время субботника, перебежать черную, густо усыпанную углем дорогу — и цех. Не осмеливаясь взглянуть на Тимоха, она пошла еще быстрее, почти бегом. Но он придержал ее. Не выпуская Лёдиной руки, стараясь идти в ногу, торопливо закончил:

— Ты… для меня, Лёдя, самый дорогой и светлый человек… Пусть я тебе не нравлюсь. Известно, я не стою тебя. Но мне невыносимо тяжело, когда ты говоришь со мной как с чужим. Неужто нельзя быть друзьями?.. Поверь, мне нужно не так уж много. Видеть тебя, разговаривать с тобой, знать, что я твой друг.., Самое большое, чего я хочу,— это порой помочь тебе. Правда, ты сильная. Тебя не сломило вон что! Но у тебя нелегкая судьба… Я волосы на себе рвал, когда думал, как тебе одной. Почему я медлил? Почему думал, что оскорблю тебя своим вмешательством? Разве можно оскорбить помогая? Я никогда не прощу себе этого!..

— Неправда, я не была одна…

— Я понимаю. Но помощь не помешала бы,

— Как сказать…

— А теперь? Вернется из Горького Прокоп Свирин, и я уйду из вашей бригады. Неужто я снова должен стать просто практикантом из Политехнического? Нет, я не могу так! Я должен быть возле тебя, оберегать, служить…

Пока он говорил, страх и желание протестовать пропали. Чувство благодарности подкралось к Лёде.

— Спасибо, Тима,— поблагодарила она.— Только не надо ни оберегать меня, ни служить мне. Я же не маленькая, и сама постараюсь своего добиться. А так — хорошо.

Он принял протянутую руку и пожал. Не горячо и не сильно,— видимо до этого надеялся, что все будет чуточку иначе, чем получилось.

Сменщики еще работали, когда Лёдя, переодевшись, пришла в цех. Как это делал обычно Прокоп, поздоровалась со всеми, пошутила. Возле машин и на пролете валялись подпрессовочные плиты, опоки, ящики из под стержней, чернели груды формовочной земли. Киры и Трохима Дубовика еще не было. Лёдя позвала Тимоха и, несмотря на возражения сменщиков, взялась наводить порядок. Мысли перешли на свое бригадирство. Не нарочно ли назначила ее Дора Димина замещать Прокопа? Пожалуй, нет. Кира, конечно, справилась бы не хуже, но она после смерти отца еще не пришла в себя. Трохим Дубовик — опытный работник, но ему самому нужен толкач, который напомнил бы: то сделай, вот это сделай.

Признание Тимоха и думы о бригадирстве как-то утвердили Лёдю в себе.

Когда смена началась, она поставила Трохима Дубовика и Тимоха к машинам, а сама с Кирой стала на сборку и скорее приказала, чем попросила:

— Давайте постараемся, товарищи!

— Что, завтра праздник какой? Почему тогда лозунгов не вывесили? — притворился непонимающим Трохим Дубовик.

— А ты не знаешь?

— Нет покудова.

— Я именинница сегодня! И баш на баш, честное комсомольское,— покажешь пример, в выходной к тебе работать на стройку пойду…

На сборке Лёдя работала не впервинку. Но раньше не было ответственности за других, не было сознания, что ты определяешь темп работы и твоя воля связывает бригаду воедино. Теперь же она чувствовала, как невидимые нити соединяют ее с остальными, как ее понимают без слов. Ей стало вольно, радостно.

Перед обеденным перерывом не хватило стержней. Их подвозили с перебоями. Расстроенная, рассерженная Лёдя побежала в стержневое отделение к Зубковой, затем позвонила Доре Дмитриевне, в комитет комсомола. А потом, после смены, стоя возле доски, на которой вывешивали сообщения, никак не могла скрыть ликования: «молния» поздравляла бригаду с успехом.

— Я, Кирочка, у тебя буду ночевать,— предложила Лёдя, хмурясь, а глаза все равно искрились.— Только сначала пойдем к нам поужинаем. Ладно?

Они легли вместе — на одну кровать. Хотя в комнате было душновато, прижались друг к дружке и обнялись, как любят девушки, когда остаются наедине и желают поделиться секретами.

Улица затихла. Только издалека долетал безостановочный, будто подземный гул — работал завод. В окно заглядывала луна — полная, с туманными очертаниями морей и гор. Но ее светиле падал на пол: в комнате было светло от уличных фонарей.

Ощущая грудью, руками тепло подруги, Лёдя слушала ее путаную исповедь и жалела, и завидовала ей. Об отце Кира говорила мало, но Варакса нет-нет и вспоминался Лёде сам собою. С девичьей беззаботностью она пробовала представить его в могиле, да тщетно. Старик вставал перед глазами в заботах, в труде. Лёдя представляла его и в гробу — но только до той минуты, пока Вараксу закрыла земля.

— Ты не шибко горюй,— убеждала она Киру.— Этим не поможешь. Пожил он славно и память оставил чудесную.

— Я понимаю…

— Теперь у тебя Прокоп. Счастье само скоро привалит, Кирочка!

— Страшновато как-то…

Страшновато от счастья! Лёдя погладила ее и поцеловала. Мать когда-то тоже боялась радоваться. Но она боялась, что своей радостью вдруг помешает счастью, накличет беду, что кто-то завистливый подсмотрит, как она радуется, и покарает за это. Выставлять, на глаза людей можно было только горе. А Кира, видно, боится не за счастье, а самого счастья — справится ли с ним, будет ли достойна его и осчастливит ли человека, который осчастливил ее?

— У вас хорошо началось, и будет еще лучше,— сказала Лёдя, радуясь за подругу.

— Спасибо, Лёдечка!

— Это за что?

— И за то, что жалеешь в горе, и за то, что сочувствуешь в радости. Это ведь не так просто,— особенно делить радость.

— Будет тебе…

— А Прокоп у меня вправду молодец,— уже шепотом, будто кто-нибудь мог подслушать ее, стала рассказывать Кира и порывисто прижалась к Лёде.

— Угу… Его любят,— ответила тем же Лёдя.— От чего это зависит — одних любят, а других нет? Кажется, и делает человек все, что надо, никому плохого не причинил, а не лежит к нему сердце у людей. Ты встречала таких?

— Встречала, конечно… Меня иногда страх берет. Как бы я жила без него? Прошлым летом мы вместе в доме отдыха были. Приехали — ходят все врозь, как хронические больные. А появился Прокоп, простой, поворотливый, и враз окружили его, повеселели, сдружились. Смех, песни. И так до отъезда, потому что и сам он без людей не может. Говорит, кому больше дано, с того больше и спрос. Я за ним, желанным, тоже в огонь пошла бы…

— Вот этим, наверное, и надо мерить человека.

— Ты о чем?

— О людях, которых любят… Как-то они там, в Горьком?..

Кира заснула первая. Она дышала ровно, цочти неслышно, и приятно было смотреть на нее — умолкнувшую, успокоенную, без тревог.

А к Лёде сон не шел. Она думала о том, как это хорошо, когда тебя любят люди и ты достоин их любви. Может, это и есть счастье? Служить людям, заботиться о них. Конечно! Отец взялся писать записки о подполье для партийного архива. Их прочитают считанные сотрудники, но эти записки помогут восстановить истину о некоторых людях в войне, и вот отец трудится, упорно, по ночам…

Усталость проходила. Лёде хотелось, чтобы скорее кончилась ночь, чтобы снова нужно было идти на завод, беспокоиться, что-то доказывать и добиваться своего, скандалить. «Спать, спать!» И говорила она себе и все-таки не засыпала. Нетерпеливое, радостное возбуждение заставляло сердце биться быстрее. Но странное дело — ей ни разу не вспомнился Тимох…

Перед сменой Дора Димина подвела к Лёде девушку. Невысокая, остроносенькая, с косичками, похожая на подростка, она пялила на Лёдю преданные глаза и будто спрашивала: «Ну, почему не радуетесь и вы? Не узнаете?» И впрямь, что-то знакомое было в ней. Лёдя покопалась в памяти и вдруг вспомнила: перед ней падчерица Комлика.

— Новое пополнение. Только что со школьной парты,— сказала Дора.— Хочу, чтоб ты ее учила.

— Я?

— У тебя лучше, чем у кого-нибудь выйдет. А она не новичок, проходила уже практику в сталелитейном. Так?

— Так,— подтвердила девушка. Я тоже прошу вас, Шарупич… Меня Ниной зовут…

Лёдя подумала: что за ирония судьбы? Когда-то ее учил Комлик, а теперь ей приходиться учить его падчерицу. Жизнь сделала еще один круг. Значит, вон как возмужала сама Лёдя. Учительница!..

Чтобы почувствовать, как дорога вещь, ее стоит лишь потерять. С человеком же достаточно расстаться. Теперь у Шарупичей только и говорили о Евгене. Его очень недоставало. Квартира словно увеличилась, стала пустоватой, Звонков и тех ополовинело, будто многие из знакомых забыли о них.

Михал работал над усовершенствованием электродержателей, и ему до зарезу нужны были советы сына. Лёдя готовилась к экзаменам, и ей тоже не хватало помощи брата. Евген всегда носил из подвала торф в плиту, ходил за молоком, за хлебом в магазин. А главное — хотелось просто слыщать, видеть его, подтянутого, рассудительного.

Под вечер брат должен был прилететь из Горького, и Лёдя работала с радостным волнением, представляя, как она с Кирой и матерью будет встречать «горьковчан».

Во время обеденного перерыва, торопясь в столовую, Лёдя вдруг заметила, как порядочно молодежи в цехе: с ней спешили парни, девчата, многих из которых она и не знала.

— Тебе не знакома вон та девушка в очках? В синем халатике? — спросила она на ходу у своей ученицы.

— Это из нашей школы,— охотно ответила Нина.— Мы сидели рядом.

— А тот?

— Практикант из Политехнического.

«Приедет Евген,— думала Лёдя,— скажу. Он любит такие новости. Вишь, как о своем виде стали заботиться… Женька ты мой милый!»

Она работала механически, руки всё делали сами и вовремя. Только изредка сбиваясь с ритма, объясняла Нине, на что нужно обратить внимание. Девушка попалась сообразительная, все схватывала на лету, и наставлять было приятно. Удивляло Нину лишь одно — как это на целую операцию может приходиться доля секунды, секунда. Но зато ее положительно не пугали ручки, рычаги, и когда она становилась к машине, та будто чувствовала Нинину власть над собой.

Работа шла слаженно, в спором темпе. Поглядывая на Тимоха, Лёдя даже испытывала нечто вроде зависти. Движения у него были уверенные, экономные. Такой сдержанной красоты не было, пожалей, и у Прокопа.

Но сегодня не хотелось ни ревновать, ни завидовать. Скоро она встретит Евгена, с которым всегда так спокойно и хорошо. Мать еще со вчерашнего дня готовится к его приезду — напекла и накупила чего нужно и не нужно. В доме установился праздничный порядок. Даже пахнет, как перед праздником,— сдобой, и на кухне в ведре стоят два букета цветов.

Едва окончилась смена, Кира с Лёдей побежали в душевую. За ними, не отставая, заторопилась и Нина. Девушка всё больше привязывалась к Лёде, а последнее время готова была ходить за ней по пятам.

— Я с вами, можно? — взмолилась она, когда минули проходную.

— Поедем,— разрешила Лёдя и насупилась: их догонял Тимох.

Он пошел рядом, как ни в чем не бывало, словно обо всем договорился раньше. Шагал, не испытывая скованности оттого, что молчат: видимо, надумал что-то твердо.

Зашли за Ариной. Когда поехали в аэропорт,— сначала на трамвае, а потом на троллейбусе,— Тимох старался сесть за Лёдей. Она чувствовала на себе его пристальный взгляд и, чтобы забыть об этом, льнула к своей ученице, которую каждый раз сажала обок с собой.

— Я этого еще не видела! — восклицала та, глядя в окно и морща лупившийся носик.— А вы?

Лёдя бывала в городе редко, и многое для нее тоже оказалось негаданным. Минск как бы преподносил ей то один, то другой подарок. Даже Привокзальная площадь с двумя до мелочей знакомыми многоэтажными зданиями, что открывали въезд в город, сейчас удивила ее. Снимки площади продавались в каждом газетном киоске. С нее ежедневно начинались телевизионные передачи. Но и тут, как оказалось, было много, чего Лёдя раньше не замечала: многолюдие, строгое движение, вдалеке неожиданный виадук, который переносил проспект над железной дорогой.

«Когда его построили? — дивилась Лёдя.— Он уже был, а я не знала. Чем я жила?..»

Дальше она ехала, уже не отрываясь от окна.

Аэровокзал тоже был новый — белый, крылатый, с просторной, в цветах, площадью, которую обогнул троллейбус. Это снова явилось как бы подарком и укором — Лёдя ничего не ведала и об этом уголке родного города. «Нет, нет, так не будет,— пообещала себе она.— Больше не будет!»

Самолет, на котором прилетел Евген, уже подруливал к аэровокзалу.

Лёдя едва дождалась, пока к нему подкатили легкую лестницу с поручнями и в борту самолета открылся люк. Увидев брата, а за ним Прокопа, Алексеева, она прижала букет к груди, прошмыгнула мимо дежурного и понеслась навстречу. За ней, не слушая дежурного, последовали Кира, Тимох, Арина.

Мало обращая внимания на остальных, Лёдя подбежала к брату, сунула ему цветы и повисла на шее. А когда чуть успокоилась и, став рядом, взяла его под руку, получилось так, будто из Горького прилетела и она.

Только теперь кинулось в глаза, что встречать Алексеева никто не приехал. Не было и третьего букета. Но когда дочти потрясенная, раскрасневшаяся Кира, которая одна не замечала, что делается вокруг, бросилась с цветами к Прокопу, тот, счастливо улыбаясь, незаметно повел глазами на Алексеева. Кира, неизвестно как, но поняла и, подойдя к механику, вручила букет ему.

Алексеев смутился от неожиданности. Стараясь не выдать волнения,— словно хотел понюхать букет,— спрятал лицо в цветах.

Арина со слезами на глазах следила за всеми — только бы всё было хорошо! — и радовалась: встреча получилась теплой, торжественной. Это было приятно вдвойне, ибо любовь к сыну, как бы переходя на его друзей, делала сейчас очень близкими также и их.

— Умница,— шепнула она Кире.— А жене Алексеева я скажу. Как же можно было не встретить? Ей-богу, скажу…

Она поцеловала Евгена, Прокопа, пожала руку Алексееву и, окруженная всеми, не торопясь, направилась на площадь, слушая, что говорит сын.

— Чудное существо — человек,— не то удивлялся, не то упрекал тот.— Вот запустили ракету, вскоре полетим на луну, а я, грешный, еще крепче привязался к Земле. И ласку ее стал чувствовать сильнее. Не верите? Слово даю. И так во всем… Вот в Горьком побывали, а свой завод стал дороже. Правда?

— Правда, Евген, правда,— гордясь им, подтвердила Арина.

Назад ехали в такси. Перед самым автогородком, наклонившись к сестре, Евген сказал:

— Твой бывший просил передать, что останется в Горьком или поедет на Братскую ГЭС…

Лёдя вздрогнула, вскинула на него сузившиеся, потемневшие глаза и точно оттолкнула взглядом.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Так,— задумчиво ответил Евген.— Передаю его просьбу. Ты понимаешь, несчастный он какой-то, потерянный. И, кажется… помнит тебя…

— Тоже мне сюрприз! — не дала ему говорить дальше Лёдя и отвернулась к окну.

Она еще боялась воспоминаний. Скрывая это от себя, отгоняла их: они пока все кончались одним. И стоило ей дать волю своей слабости, как перед глазами неизменно вставали операционная, белый, словно каменный, стол и она на нем, распластанная, обессилевшая от боли, ослепленная светом. Потом представлялась темнота и строгий вскрик врача: «Лампу!»

Это и сейчас представилось так ясно, ощутимо, что Лёдя застонала.

На следующий день Сосновский пригласил ездивших в Горький к себе в заводоуправление. Ждал их с нетерпением, какого давно не знал. Да и нетерпение было тревожным, будто разговор мог иметь отношение к нему лично.

Встретив, он усадил их к письменному столу, напротив себя, оглядел по очереди каждого.

Как ни странно, в этот раз наиболее свободно держался Евген. Вынув из кармана блокнот, он неторопливо перелистывал его, разыскивая необходимые записи и собираясь с мыслями. Прокоп же нервничал, не поворачивая головы, переводил взгляд с селектора на массивный письменный прибор, с прибора на портрет,что висел над главным инженером, оттуда снова на селектор. Алексеев сидел недвижно, положив напряженные руки на колени и уставившись в окно.

— Ну, рассказывайте,— попросил Сосновский.— Начинайте хотя бы вы, Шарупич.

По студенческой привычке Евген собрался было встать, но, заметив, что Сосновский предостерегающе поднял кисть руки, остался на месте.

— У горьковчан нам понравилось,— сказал он.— Особенно, с каким подъемом они работают. Отец говорит, что, не уважая даже такой вещи, как гвоздь, его не вобьешь как следует. Горьковчане уважают завод и себя. А если наступают, то развернутым фронтом…

— Они нашли новый метод модификации,— покраснев, вставил Алексеев.— Много сделали по вагранкам, в формовочном. Это вполне можно использовать…

— У нас не так это просто сделать! — словно мимоходом сказал Прокоп.

Все замолчали.

— Развернутым фронтом, говорите? — какое-то время спустя переспросил Сосновский, и Евген заметил, что кончики ушей у главного инженера порозовели.

— Комитет по делам изобретений и открытий выдал авторское свидетельство целому коллективу,— подлил он масла в огонь.

— Стало быть и главный получил?

—- Конечно. Атмосфера у них, Максим Степанович, надо сказать, завидная. Даже нас заразили.

— Ну, ну!

— Вот кумекаем, как бы сделать, чтоб днище вагранки открывалось механически…

— Это за дорогу?

— Почти…

Сосновский поднялся из-за стола и заходил по кабинету, слушая объяснения Евгена, который подкупал своей прямотой и преданностью делу. «Смена отцу! — думал он.— Здорово поддел меня. «Целому коллективу», «атмосфера»… А Свирин бунтует — обидно за свой завод. Работать, поди, теперь будет, стиснув зубы…»

Удивляясь самому себе, Сосновский вдруг почувствовал острое любопытство и интерес к этим людям. Чем они живут? Ради чего волнуются, гонят от себя покой, ищут? Что их заставляет идти навстречу волнениям. Нет, в общем-то он знал это, но в то же время и не знал, ибо не понимал душой. И вот вместе с любопытством в нем проснулось желание понять всё это и как-то приобщиться к нему.

Беседовали они около часа, но расстался Сосновский с ними неохотно, будто потерял что-то. Видимо поэтому, когда управился с текущими делами и выпала свободная минута, его сильно потянуло сходить в литейный.

Он прошел по плавильному участку и придирчиво, как бы вновь оглядел его. Вокруг стало чище. Не было всегдашних груд кирпича, песка, шлака. Пол, покрытый металлическими плитами, недавно подмели и полили водой.

Следовало бы подойти к Михалу Шарупичу, но сдержало чувство вины. Оно, как оказалось, было еще необоримым, и Сосновский, довольный, что на него не обратили внимания, свернул в экспресс-лабораторию.

Что ни говори, а в несчастье Лёди был повинен и он, Максим Степанович. Не он ли допустил, чтобы Юрий сделался трусливым эгоистом? В пасынке были и хорошие задатки. Если бы в семье поддерживали, что в идеале воспитывает школа и жизнь, из Юрия вышел бы человек. Он был бы счастлив сам, а вместе с ним были бы счастливы и другие. Вон каким вернулся с целины. Но как только вернулся, сразу же потерял приобретенное. Вера и та спохватилась, но было уже поздно…

Когда произошла беда с Лёдей, Сосновский, желая как-то оправдаться перед собой, распорядился срочно представить сведения о несчастных случаях. Приказал и не поверил тому, что обнаружилось. Значит, и его мысли до сих пор не шли в каком-то очень важном направлении. Значит, и в нем было что-то от Кашина, от… Юрки. А случай с рационализаторским предложением Шарупича?..

Обойдя все отделения и заглянув в подвал, Сосновский поднялся к начальнику цеха.

Дора Димина стояла у окна и развертывала на подоконнике лист ватмана. Придерживая его за края, обернулась к Сосновскому.

— Как с травмами? — спросил он.

— Вот кривая,— показала на ватман Дора.— Хочу повесить в кабинете, пускай напоминает.

Синяя черта кривой ползла вниз.

«Неплохо,— отметил про себя Сосновский.— Тем паче летом, когда приходится бить в набат…»

И все-таки сказал:

— В стержневом придется перемонтировать вентиляцию. Вообще, попрошу вас зайти ко мне с планом организационно-технических мероприятий. Ведь скоро праздник, Дора Дмитриевна. Говорили с Алексеевым о модификации чугуна?

— Да.

— Берегите, пожалуйста, женщин…

Дора положила график на стол, и ватман свернулся в трубку.

— Женщины у меня теперь сами за себя постоят.

Сосновский почувствовал благодарность к ней и за ее слова, и за всё, что делала она для него во время болезни. Подумалось: если б не Дора, то и Димин был бы с ним более непримирим, прямолинеен.

— Постоят? — переспросил он.— Тем лучше…

Дора улыбнулась. Улыбнулся и Сосновский. Потом раскланялся. Однако, дойдя до двери, постоял потерянно и, вернувшись, позвонил домой, чтобы обедать его не ждали.

Прошла неделя. Сосновский прожил ее в тревожном состоянии духа. Но в то же время что-то у него улеглось, приходило в норму. По дороге на завод он увидел обветренных, шоколадных, с рюкзаками пионеров, шедших в туристский поход, и вспомнил жену. Но тоски не ощутил и, отметив про себя это, не то удивился, не то обрадовался. Он явно освобождался от ее цепкой власти.

Кроме того, образ Веры представлялся уже иным — в нем оставалось только хорошее. Вера, как казалось уже, была просто заботливой, самопожертвениой матерью, любящей и преданной женою. В ней горел какой-то женственный огонь, делавший ее обаятельной, красивой. И теперь это стало сущностью Веры. Плохое же, досадное забылось, стерлось.

На завод Сосновский приехал в настроении, когда тянет поделиться с другими своей, пусть и не совсем еще ясной для тебя утехой. Встретившись около заводоуправления с Шарупичем, он неожиданно остановил его первый.

— Как дела, Сергеевич? — заговорил он, не зная еще, что скажет после этого, но веря, что должен с ним поговорить.

Еще вчера Сосновский избегал таких встреч, а если и встречался, разговаривал суховато и о сугубо деловых вещах. Сегодня же Михал вдруг показался ему именно тем человеком, с которым можно было поболтать обо всем и который, несмотря ни на что, поймет, разделит твое настроение.

— Вчера ездил в лагерь к Соне и Леночке,— сообщил Сосновский, желая в чем-то угодить собеседнику.— Загорели, как цыганята!

— Стало быть, здоровы,—просветлел Михал.

— Дневальные, порядок. Меня лишь в положенное время пустили. Куда это вы паки собрались?

— К вам,— посерьезнел Михал.— Тут, Максим Степанович, люди приходили. Говорят, что дело с доводкой опять не ладится. Приезжал Ковалевский — загорелись, прошло время — снова остыли.

— А именно?

— С конструкторами неразбериха. Одни и те же занимаются и текущими вопросами и опытными машинами. Силы, внимание распыляют.

Это была правда, и правда обидная. Подумалось: Ковалевского Шарупич вспомнил неспроста, и правильно, что вспомнил.

— Бывает, Сергеевич... Ладно, рассмотрим и порешим что-нибудь с директором.

— А может, зараз пройдем в конструкторокое и экспериментальный?

— Сейчас?

— А к чему откладывать?

Это было скорее требование, чем просьба, но тон, каким оно было высказано, понравился Сосновскому. Он достал из кармана портсигар, взглянул на листок с распорядком дня и взял Михала за локоть.

— Ну что ж, двинули…

В экспериментальном цехе — чистом, светлом, похожем на лабораторию, бригада сборщиков хлопотала возле опытной машины. Неподалеку, наблюдая за их работой, стоял начальник цеха — худощавый, седой, с постным, усталым лицом.

Заметив главного инженера и Шарупича, он издалека кивнул им, но с места не тронулся.

— Очередной даем! — показал на самосвал, когда те подошли.— Рождается в муках, как человек. Добро хоть, что не кричит.

— Зато мы пришли кричать,— сказал Сосновский.

— Чувствую. Начинайте. Шарупич, очевидно, и домой заявляется, только когда там неполадки. Сознайся, Михал Сергеевич.

Михал промолчал, не принимая шутки. Не поддержал ее и Сосновский.

— Плохи дела,— констатировал он.— Что будем делать?

— Работать,— флегматично ответил начальник цеха.— Вернее, ломать. Нам ломать надо, Максим Степанович! А как ты это делать будешь, если очередную деталь неделями, а то и месяцами приходится клянчить. Экспериментальная база вот как нужна! — Он черкнул себя по шее.— И я, вообще, создал бы ее одну во всебелорусском масштабе, так сказать. Чтобы база была базой, а не кустарной мастерской. Чтобы не только над очередным образцом можно было танцевать, а и разрабатывать проблемы перспективного автомобиля. Неважно, что знакомая дорога всегда кажется короче. Хватит, выросли, по-моему.

— Все это, возможно, и интересно,— разделил его мысли Сосновский, но увести себя в область общих рассуждений не дал.— Напишите в Совнархоз, обоснуйте. Но что делать нынче? Пока база будет создана, наши новые машины тоже устареют.

— Нажмите на цеха, которые производят для нас узлы,

— Нет, а сами вы что будете делать?

— Пусть выделенные конструкторы занимаются только опытными машинами.

— Я спрашиваю о вас.

Начальник цеха поднял недоумевающие глаза на Михала, чье присутствие, видимо, и делало Сосновского таким настырным, и неожиданно улыбнулся, как улыбаются близорукие люди — наивно, немного виновато,

— Понятно, товарищи, понятно. Я попросил бы, чтоб зашли завтра. А я тут еще раз обмозгую…

— Кстати, Димин передавал, что Ковалевский ставит этот вопрос в горкоме,— сказал Михал,— А там не больно попросишь подождать.

— Понятно…

Сосновский переглянулся с Михалом, и во взгляде, которым они обменялись, было согласие — какое-то легкое, желанное обоим.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Праздники бывали разные, но такого еще не было — завод чествовал свою зрелость. Необычность, значительность события сказывались и на общем настроении — все работали легко, весело. Но одновременно все с нетерпением ждали обеденного перерыва.

Едва прогудел гудок, как Лёдя, Кира и Прокоп оказались за воротами цеха. До заводской площади было порядочно. Хотелось попасть поближе к трибуне, видеть и слышать ораторов, и они побежали, немного стыдясь своего легкомыслия.

Рабочие на митинг валили дружно, и над площадью уже витали разноголосый гам, музыка. Но Кире поручено было выступать, и, ссылаясь на это, они пробрались в передние ряды.

— Смотри, не спутайся,— напутствовала ее Лёдя на прощание. — И о нас не забывай. Как вспомнишь, дотронься до кофточки. Никто не догадается, а мы поймем, ступай!

На обтянутой кумачом трибуне Лёдя увидела Ковалевского, директора завода, Димина, отца, Сосновского. Когда к ним поднялась Кира, Михал поставил ее перед собой, подле самых перил, наклонился и что-то зашептал на ухо. Кира, растерянно отыскивая глазами своих, кивнула ему в знак согласия, и краска стала проступать на ее щеках.

— Переживает,— сочувственно промолвил Прокоп, вытирая платком вспотевшие ладони.

— Она всегда так, покуда говорить не начнет,— успокоила его Лёдя,— так и в школе на уроках было.

— Ну, если собьется… Дам!

Вокруг покачивалось море голов — непокрытых, в платках, в кепках и шляпах.

Неизвестно как и откуда, сзади появился Евген. Обхватив Лёдю с Прокопом за плечи, еерьезно сказал:

— Сто тысяч, а! Вы представляете такую колонну? — и без всякой связи добавил: — Дора Дмитриевна предложила мне возглавить плавильное…

— Поздравляю,— бросил Прокоп, не спуская глаз с Киры.

— Же-е-нечка! — чуть не присела Лёдя,— Ну какой из тебя начальник?

— Вот я и кумекаю — какой?

— Ты даже командовать не умеешь.

— А ты думаешь, это главное?

Ему не успели ответить. Музыка словно захлебнулась. Как по сигналу, стал стихать людской гомон, и в наступающей тишине послышался рокот мотора. Он приближался, креп. Лёдя поднялась на цыпочки и повернулась к центральной аллее, куда теперь смотрели все.

К площади медленно приближался МАЗ-205. Густо-вишневый, с гирляндами цветов на кабине, с флажком и солнечными зайчиками на радиаторе. В кузове, приветствуя собравшихся на площади, ехали сборщики с заводским знаменем.

Их встретили рукоплесканиями. Оркестр грянул туш. Музыка и аплодисменты заглушили шум мотора, и Лёде почудилось, что самосвал тихо, как по воде, подплывает к трибуне.

— Красавец! — похвалил Евген, хлопая в ладоши.— Хотя немножко всё и помпезно. Любим мы это.

Из кабины вылез начальник сборочного цеха и четким, воинским шагом направился к трибуне. Был он подтянут и чуточку бледен. Лёдя, следившая за ним и каждым его движением, заметила, как дернулся у него кадык.

— Разрешите доложить, товарищи! С главного конвейера сошел стотысячный автомобиль,— отрапортовал он, подойдя к микрофону.

Его слова потонули в аплодисментах.

Все было торжественно, парадно: и рапорт начальника цеха, и открытие митинга, и государственные гимны. Лёдя вбирала это в себя, и душа у нее трепетала. Теперь она стояла между Прокопом и Евгеном, держа их под руки и приседая от наплыва чувств.

Ей снисходительно улыбались, но замечаний не делали, хотя считали не худо бы быть более сдержанной. Прокоп, хмурясь, поглядывал на Киру и старательно, подавая пример, аплодировал, будто опасаясь, чтобы кто-либо не превратил его праздник в потеху. Евген же вообще был охвачен думами. Он притих и, кроме красавца-самосвала, мало что замечал.

— Цэка поздравление прислал,— негромко сказал он.— Это очень важно. Награждения, понятно, будут, шум…

Прокоп бросил на него отчужденный взгляд и зааплодировал сильней.

— Да замолчи, Женя! — попросила Лёдя. — Кирина очередь подходит…

К микрофону боком приблизилась Кира. Поправила челку на лбу и несмело взялась за край трибуны, словно за парту.

— Сейчас дотронется,— взволнованно предупредила ребят Лёдя.— Ну, дотронься, Кирочка, ну!

Но Кира смотрела куда-то далеко и вряд ли помнила о друзьях. Подавшись чуточку вперед, набрала воздуха.

— Дорогие товарищи!..— Голос у нее сорвался, но тотчас окреп, зазвенел.— Этой победой гордятся все. Я на заводе недавно, как и многие. Но мы теперь тоже рабочие и тоже гордимся! Разрешите мне поздравить вас и передать большое спасибо…

Заканчивая, она все же вспомнила про уговор, торопливо коснулась блузки и уступила место широкоплечему гостю-горняку, который стал рассказывать, как работают МАЗы на криворожских рудниках.

— Зараз, верно, Шарупич выступит,—услышала Лёдя чей-то голос.

Она хотела оглянуться, но горняка уже сменил отец. Морщины на его лице разгладились, и он протянул руку с кепкой к вишневому самосвалу.

— Сто тысяч! — будто удивился он сам.— А помните, с чего начинали? С расчистки руин. А это хуже, чем с голого места. Даже сомнения берут, что так было. Некоторые, когда говоришь про это, за красивое словцо принимают. А помните, как с собой на октябрьскую демонстрацию первые машины взяли? Мне тоже не больно верилось, что мы их сами сделали. И вот, пожалуйста! Юбиляр! Тяговитый, неприхотливый. Он и легче у нас стал, и поднимает на тонну больше. Но все равно уже смены ждет. Новая жизнь — новые машины!..— Михал выпрямился, вскинул голову.— Ну, известно, и новые люди. А в связи с этим вот что хотелось бы еще сказать: каждому, кто не желает в хвосте плестись, придется за себя бороться. Коммунизму нужны не только грузовики да самосвалы!..

Когда директор под аплодисменты объявил, что стотысячный юбиляр передается горнякам Кривого Рога, и митинг закрыли, Лёдя, Кира, Евген, Прокоп выждали, пока на площади поредело, и двинули назад в литейный. По дороге к ним присоединились Тимох, Жаркевич, Дубовик.

— Ну и как я говорила? — поинтересовалась Кира, улыбаясь всем по очереди. Она еще жила своим выступлением: в памяти ее всплывали то одна, то другая сказанная фраза.

— Сносно,— невесело пошутил Тимох и зашагал рядом.

— Мы вместе с Прокопом писали.

— Потому и сносно…

Он был чем-то удручен и одновременно словно недоумевал — силился и не мог что-то понять.

— Давайте соберемся под вечер,— все же предложил он,— побродим по улицам, споем. Все равно сегодня гулянье.

Еще возле трибуны, слушая Киру, Лёдя неожиданно почувствовала себя счастливой. Сдалось, даже посветлело вокруг. Внимание привлекло далекое кучевое облачко. Залитое солнцем, с фиолетовым днищем, оно плыло, как под парусом. И Лёдю потянуло в дорогу, в белый свет, к людям, которые стали дороже и необходимее. Это чувство продолжало жить и теперь.

— Давайте! А послезавтра в город закатимся. Чем мы хуже других? — поддержала она и вдруг поняла, что Тимох терзается и быть настороженной в отношениях с ним несправедливо, глупо. Неразумно уже потому, что он действительно хороший, верный друг. Хотя… хотя у приязни и любви свои законы…

Все заговорили, наперебой предлагая, как лучше провести вечер. Молчал лишь Евген — он был занят. Предстояла ночная работа, но Евген не завидовал остальным.

Сизоватая полумгла, дома напротив порозовели, и Евген догадался — восходит солнце. Он распахнул окно, высунулся по плечи. В самом деле из-за небосклона показалось солнце — большое, рыжее. Когда-то в детстве ему чрезвычайно хотелось посмотреть, как оно поднимается из-под земли, но он всегда просыпал. Солнце показалось только наполовину, и на него можно было еще смотреть. Но интересно — не грея, оно сдавалось очень горячим, даже жарче, чем тогда, когда стояло в зените, и одновременно было более добрым, близким.

Евген подождал, пока оно поднялось над горизонтом, хотел снова сесть за стол, но вспомнил Раю и подошел к зеркалу. Увидел усталое, давно не бритое и, как почудилось, вытянувшееся лицо. Однако это не огорчило Евгена. Наоборот, показалось любопытным, и он хитро подмигнул себе.

Несколько дней Евген все свободное время проводил за столом. Вечерами заявлялся Алексеев, и тогда они, без конца куря, вдвоем ломали голову над чертежами. Рая тоже обычно коротала время с ними и, сидя поодаль, на кушетке, читала книгу или конспекты. О ней забывали, но она ничем не напоминала о себе и уходила домой поздно,— таким образом, она как бы служила Евгену.

Это не особенно нравилось Арине: преданность девушки, по ее разумению, должна была быть также девичьей, скромной.

Вот и сегодня... Закручивая волосы на затылке, она вошла в комнату и спросила:

— Когда разошлись, а?

— Во втором часу. Доброе утро, мама,— поздоровался Евген.— Чего вы так рано встали?

— А Рая? — не дала ему Арина перевести разговор на другое?

— Зачем вы волнуетесь?

Он думал, что мать подойдет к нему, поцелует в голову и, как всегда, заставит сейчас же лечь в постель. Но Арина только вздохнула.

— Девчатам достоинство не худо бы иметь. Что-то свое передавать вашему брату. А что получается? Чего она сидит с вами? Как ей не совестно?

— Оставьте это, мама.

— Тебе, может, и приятно, но разве позволено так? Цели сама не понимает, намекни ей. Ну ложись быстрей, разбужу.

Евген послушно юркнул в постель, закрыл глаза и лишь тогда почувствовал, как устал. Вышло так, что он лег на спину, но не хватило уже сил повернуться на бок, хотя знал — может захрапеть. Несмотря на ревнивый выговор матери, на душе было хорошо. «Пускай себе поворчит…» Ниточка мыслей исподволь рвалась, а ощущение чего-то хорошего жило. Однако вскоре и это отдалилось, и на миг перед глазами встало восходящее солнце — огромное, рыжее.

До гудка Евген обошел плавильный участок, поговорил с вагранщиками, тельферистками, заглянул к механику. Алексеев собирался в цех, и они встретились на пороге кабинета. Посмотрев на небритого Евгена, остановившегося в темном прямоугольнике дверей, Алексеев засмеялся.

— Вот это напрасно. Борода, брат ты мой, в нашем деле не помощник! Снова не ладится что-нибудь?

— Перепроверил еще раз: кажется, всё в порядке,— виновато потер колючую щеку Евген.— Советовался с вагранщиками. Говорят, днище должно открываться и закрываться, как в сказке.

— Тогда пошли.

Они вернулись в цех и долго лазали под вагранкой, стоявшей на ремонте, осматривая днище, проверяя свои соображения. А когда вылезли — лицом к лицу столкнулись с Кашиным, проходившим мимо вагранки. Стараясь держаться бодро, тот вышагивал с напускной независимостью, высоко подняв голову. Но глаза все же бегали, лицо серое, и выглядел он, будто спал ночь не раздеваясь.

Неприятно глядеть в глаза наказанному человеку. Алексеев потупился, отступил на шаг, но потом рассердился на себя. Евгену стало смешно. Каким Кашин был и каким стал! Куда девалось его самомнение, помпа. А может, наоборот, смешным и жалким было иное — то, что Кашин тужился, норовил сохранить прежнюю уверенность, солидность, а у самого всё дрожало внутри, цепенело от унижения, от бессилия выглядеть прежним.

«Сейчас станет искать сочувствия,— подумал Евген,— выберет меня или Алексеева — кто, по его мнению, мягче — и будет апеллировать».

Но Кашин начал с иного. Сунув холодную руку Евгену, потом Алексееву, спросил:

— Ну и как тут без меня? Рай?

— Ничего, работаем,— ответил механик.

— Больше никто не прижимает?

— Пока нет.

— А дела?

По тому, как он спрашивал, как произнес «дела», как передернулись обвисшие его щеки, Евген догадался: Кашин явился сюда, искренне надеясь, что в цехе без него всё идет наперекос. И еще понял: Алексеев раскусил Кашина и дал ему это почувствовать.

— Вот мало-помалу начинаем в гору подниматься,— сказал Евген и кивнул на вагранки.— За механизацию взялись.

— Снова царь-барабан?

— Нет, Никита Никитич,— спокойнее возразил Алексеев.— Это царь-вагранка! Мы ее в обиду уже не дадим…

Кашин кольнул его злым, затравленным взглядом и зашагал дальше, не зная, как держать руки. Он здоровался с рабочими, ему отвечали, но, отвечая, весело поглядывали на Евгена с Алексеевым.

Подойдя к формовочной машине, возле которой хлопотал Комлик, Кашин поздоровался и с ним. Комлик едва кивнул ему в ответ, но так, что нельзя было понять, кланяется он или кивает в лад своим мыслям.

«Боится нас… Вот субчик!» — отметил про себя Евген.

Этого Кашин снести уже не мог. Им пренебрегал Комлик!

— Не здороваешься? — процедил он сквозь зубы, чувствуя, как палит в груди и слабость подкашивает колени.

— Не чую! — продолжая делать свое, издевательски крикнул Комлик.

— Врешь, слышишь!

— Ей-богу, нет…

— Похоронил уже? Думаешь, совсем погорел? А что, ежели я сызнова вернусь? Подумал об этом? Мне бы перебиться только… И не забывай, что у меня, кроме всего, сын есть. Приходи сегодня в обеденный перерыв к большому конвейеру, удостоверишься.

— В чем я там удостоверюсь? — ощерился Комлик, постепенно привыкая к неуважительному отношению к бывшему начальнику и зная, что всё останется безнаказанным. Ему даже начинало нравиться играть на нервах Кашина.

— Воинов-комсомольцев увидишь! Сына, который тоже не простит, ежели что!.. Самосвалы, сделанные из собранного металла увидишь!

— А вы при чем тут?

Кашин оторопел.

— Молчи, хапуга! — крикнул он, собравшись с силами,— Я всегда советской власти служил и послужу еще. А ты скажи лучше, как за дом судиться будешь с женой да девчонкой несчастной. Эх ты, рабочий!..

Они уже не замечали Евгена, и с пеной у рта горячились оба. А Евген стоял и не знал, как остановить непристойный скандал.

К счастью, подошла Дора Димина. Комлик заметил ее и старательно принялся за работу. Невольно оглянувшись, Кашин тоже встретился взглядом с Дорой и, умолкнув, прищурился.

— Что у вас тут такое? — спросила та.

— Да вот, пугает и помыкать по-прежнему хочет,— через плечо ткнул пальцем Комлик.— Будто его боится кто!..

Дора удивленно посмотрела на формовщика, потом на Кашина.

— Если вы, Никита Никитич, по делу, то пойдемте ко мне,— предложила она.

Но Кашин молча повернулся и медленно потащился к выходу. Ноги его заплетались, и Евгену показалось, что, пошатнувшись, он зацепил плечом ферму.

Они осмотрели художественную галерею — как раз на это устанавливалась мода — и, вернувшись к себе в автогородок, сели на бульваре. Расходиться сраау не хотелось.

Сначала действительно шли смотреть картины потому, что так повелось и газеты расписывали подобные экскурсии. Но как только вошли в первый вал, невольно притихли, точно каждый остался наедине с тем, что видел.

Особенно понравились пейзажи Белыницкого-Бирули — простые, подсмотренные в жизни. Когда возвращались на троллейбусе и проезжали незастроенный отрезок Могилевского шоссе, Кира воскликнула:

— Точь-в-точь Бируля!

И на самом деле, холмистое поле, кустарник на берегу ручья, одинокая хмарка на небе напоминали одну из его картин. Видимо, художник больше всего любил канун весны и осень. Это чувствовалось также в его летних пейзажах. Трудно передать словами, что предвесеннее было в кустарнике, ручье, в хмарке, вслед за которой вот-вот обязательно потянется череда облаков, но, безусловно, было. Это бирулевское и уловила Кира.

— Ага, ага! — подтвердила Лёдя, завидуя подруге, которая первой приметила такое, что после ее слов открылось другим.

По улице неслись автомашины, важно двигались троллейбусы. Оглядываясь по сторонам, спешили на переходах люди.

Лёдя вспомнила хмарку, на которую показала Кира из окна троллейбуса, и поискала ее в небе. Но узнать хмарку было уже невозможно. И не потому, что из-за небосклона поднялась целая гряда облаков и плыла в синеве. Нет. Перед грядой плыло два облачка, а еще дальше — одно. Оно, верно, и было тем самым. Но выглядело совсем иначе — раскудлатилось и вытянулось. И все-таки оно напоминало изображенное на картине.

Лёдя собралась было сказать об этом, но, не найдя слов, только вздохнула.

— Ты хотела что-то сказать? — нарушил молчание Прокоп.

Она отрицательно покачала головой.

— А человеку, городу повезло меньше, чем природе,— задумчиво промолвила Кира, обдав Прокопа светом своих блестящих глаз.— А про работу и говорить нечего.

— Сами краски на картинах точно жухнут,— сказал Прокоп, обративший на это внимание еще в галерее.

— Непонятно даже… Почему? Тут, наверное, сама красота сложнее, что ли…

— Природа извечнее,— неожиданно приуныла Лёдя.— А в жизни людей еще много несовершенного… боли…

На нее накинулись скопом, но тут же недовольно смолкли: к ним приближался главный инженер. Шел он, опираясь на суковатую трость, с которой начал ходить недавно, и она придавала ему холодный, гордый вид. Поравнявшись с ними, Сосновский неожиданно остановился.

— Отдыхаете? — без особой уверенности спросил он, посматривая на скамейку.

— Угу… Может, присядете? — пригласил Прокоп, покосившись на Лёдю. Но та осталась спокойной, и он более твердо повторил: — Садитесь, пожалуйста.

Однако сесть Сосновский не успел. Все увидели, как из подъезда дома, где жили Шарупичи, спотыкаясь и чуть не падая, к бульвару бежала Нина — Комликова падчерица. Платок она держала в руке и, когда спотыкалась, взмахивала им.

— Я к дядьке Михалу хотела, но его дома нету. Что же теперь будет, Лёдя? — подбежав к скамейке, стала объяснять она.

Обратив внимание на Сосновского, девушка осеклась, но превозмогла замешательство и затараторила с еще большим отчаянием:

— Что делать нам? А? Мамка перетряслась вся… Помогите, товарищи!..

— Да успокойся ты,— почти приказал Прокоп и поднялся: в таких случаях в нем пробуждалось чувство ответственности за других.— Расскажи чин чином.

Девушка судорожно глотнула слезы и вытерла платком губы.

— Сегодня суд был. Нам с мамой половину всего присудили. А как вернулись, отчим за топор схватился. Кричит, в драку бросается. Грозит, если не сойдем куда, убьет нас. И дома не пожалеет — спалит. Все на ветер пустит. А куда мы без крова?

— Айда! — распорядился Прокоп.

Помедлив, вслед за молодежью побрел и Сосновский, чувствуя, что не может остаться один, хоть видел, как все возмущены.

Задыхаясь, Прокоп и Лёдя первыми вбежали на Комликов двор. Пиная, чтобы не попали под ноги, ленивых придурковатых кур, добрались до крыльца. Двери в доме оказались распахнутыми, и вокруг было тихо.

— Ах, мамочка ж ты моя! — истошно заголосила Нина и кинулась в сени.

Комличиха отозвалась плачем и, пошатываясь, показалась на пороге коридора. Остановившись в дверях, прислонилась к косяку, и грузное тело ее затряслось. Она заслоняла собою свет, исплаканного лица ее почти не было видно, но Нина заголосила снова.

— Он там, в саду! Туда ступайте! — шевельнула рукой Комличиха.

Комлик рубил деревья. Несколько яблонь беспомощно лежали на земле. Было что-то дикое и несправедливое в том, что они повержены и лежат во всей своей красе, а на ветвях и под ними желтеют спелые яблоки.

Лёдя вообще без боли не могла видеть, как валят деревья. Ей казалось, что они падают со стоном и, поворачиваясь, ударяются о землю виском. А тут еще были доверчивые, добрые яблони!

— Дядька Иван, что вы делаете? — не своим голосом закричала она.—Опомнитесь!

Комлик был страшен. Лохматый, в расстегнутой рубахе, вылезшей из штанов, он высоко взмахивал топором и, гакая, опускал его на ствол яблони. Топор глубоко входил в живую древесину, яблоня вздрагивала, как от испуга, и с нее срывались самые спелые яблоки. Падали они после каждого удара, и было слышно, как, прошелестев меж ветвей, глухо стукались о землю. От ярости Комлик вспотел. Космы волос упали на лоб и прилипли к нему. Это, верно, тоже раздражало Комлика, и он, перед тем как ударить топором, встряхивал головой и проводил рукавом по лбу.

На Лёдин крик он не обратил никакого внимания. Только перекосил рот, ощерился и стал рубить яростнее.

Когда и с этой яблоней было покончено, Комлик подскочил к рябине. На ней краснели гроздья, а на макушке белели цветы — она, видно, цвела второй раз. Рябина была еще тонкой, и Комлик с одного удара срубил ее. Но больше орудовать ему не довелось. Прокоп и Трохим Дубовик схватили его сзади, заломили за спину руки и отобрали топор.

Лёдя боялась, что начнется драка. Но без топора Комлик враз обвял и, сгорбившись, сел на срубленную рябину. Смотреть на него было тяжело, омерзительно, и Лёдя пошла из сада. За ней потопали остальные. Только Трохим Дубовик, взяв топор, направился в дом вместе с Ниной, которая все это время, всхлипывая, стояла на крыльце.

— Гад! — тяжело дыша, выругался у калитки Прокоп.— А я когда-то защищал его, переживал. А он, оказывается, готов и преступником стать. Айда, Кируха, я тут...

Прокоп решительно, хотя делал это впервые при всех, взял Киру под руку, и, не оглядываясь, они быстро пошли от дома.

Лёдя проводила их взглядом, пока они, склонив друг к другу головы, не повернули за угол улицы, и осмотрелась. Комлик все еще сидел на срубленной рябине и, будто поддакивая кому-то, кивал головой. Руки его бессильно лежали на коленях, весь он был как выжатый.

— Трохим! — позвала Лёдя и только тут заметила, что рядом с ней, ковыряя тростью землю, стоит Сосновский.

— Какая косная дикость! — сказал он.— Ни жалости, ничего… Оказывается, мы жестоки не только друг к другу, но и к природе…

— К сожалению, жестоки…— согласилась Лёдя и заметила, как обрадовало Сосновского ее согласие.— Сейчас я, может, больше всего и ненавижу это…

Он перестал ковырять землю. Поднял на Лёдю глаза и почти просительно предложил:

— Давайте зайдем в дом, поговорим с хозяйкой. Это чрезвычайно важно.

Обычно гроза приходит из-за небосклона. Показывается темная лиловая туча, обнимает небосклон и, глухо урча на краю земли, тянется к солнцу. Потом, закрыв его, сотрясается от громовых раскатов, перегудов и проливается дождем. А сейчас гроза разразилась внезапно, враз, и первый гром прокатился над головой, а вслед за ним на землю обрушился ливень, с ветром, как весной.

Михал только что вышел из парикмахерской, где как раз разговаривали о погоде.

— Она нам здорово мешает. Если дождь, клиентов куда меньше,— сетовал парикмахер.— А зимой вовсе беда, А почему — даже сказать трудно. Холодно, наверное. Но сегодня лафа!..

«Вот тебе и лафа»,— весело подумал Михал и остановился возле дома с большим карнизом н балконами. Но дождь заносило сюда тоже, и Михалу приходилось становиться на цыпочки, прижиматься к стене, перебегать то под один балкон, то под другой. А ливень все усиливался. Крыши домов, липы на бульваре, асфальт заблестели, как лакированные, и от них, дробясь, стали взлетать беловатые брызги. Вода текла сплошь по тротуару, и, когда налетал ветер, по ней пробегала пестрая рябь.

Нужно было спасаться, и Михал побежал в подъезд.

Ливень стал таким, что остановились троллейбусы, автомашины. По их ветровым стеклам бежали струи воды и лица шоферов, пассажиров сдавались вытянутыми и будто мелькали.

Улица вымерла. Только по тротуару бежали двое — мужчина с девушкой.

Михал присмотрелся и с удивлением узнал дочь и Сосновского. Придерживая капроновую шляпу, поля которой намокли и смешно обвисли, Сосновский сигал саженными шагами, далеко выбрасывая вперед трость, так что Лёдя едва поспевала за ним: узкая юбка мешала ей.

— Ледок! Максим Степанович! — окликнул их Михал.

Они свернули к нему в подъезд и рассмеялись.

— Нам все равно нечего терять,— беззаботно объяснил Сосновский и показал суковатой тростью на косматое, дымчатое небо.— Содом и Гоморра. Видите, как лупит. Погода и та стала переменчивой и необычной, будто стряслось что-то.

— Пишут, это от солнечной активности.

— Отличная причина!

— А что вы думаете.

— Может быть, эта активность как-то и на людей влияет. Честное слово, смотрю и не узнаю некоторых. Димина, скажем, расцвела прямо. А в литейном…

— Тельферистки жалуются,— почему-то сразу становясь колючей, вставила Лёдя,— голова болит от вашего висмута.

— Это частности, Лёдя. Хуже, когда она кругом от мыслей идет. А делу от этих мыслей не становится легче. Думаешь одно, делаешь второе, получается третье… Слыхала, разумеется, афоризм — благими намерениями дорога в ад вымощена. Вот что действительно страшно…

Сосновский хотел сказать это беззаботно, но слова прозвучали грустно, почти печально. Перехватив испытующий взгляд Михала, он снял шляпу, придававшую ему потешный вид, и перевел разговор.

— А мы, Сергеевич, от Комлика. Представляете, он там свой сад срубил.

Михал недоверчиво взглянул на главного инженера.

— Серьезно! Чтобы никому не достался,— подтвердил тот.

— Пускай бы лучше у него руки отсохли,— сказала Лёдя.

Сняв пиджак, Михал накинул его на плечи дочери.

— Смотри не простудись,— забеспокоился он.— А с Комликом мы тоже не доглядели. Убеждали, наказывали, а чтобы в работу впрячь — нет. В коммунизм, дочка, приходится входить с людьми, которым еще расти да расти.

— Да-а, коммунизм… — как бы веря и не веря, протянул Сосновский.— Это, конечно, прекрасно!..

— А ливень, ливень! — с восхищением воскликнула Лёдя.

— Как там, любопытно, Соня и Леночка в лагере? Скорее всего тоже под дождь попали. Рады-радешеньки, наверное.

Дождь кончился внезапно, как и начался. Его уже не было, а с балконов еще текли струи, из водосточных труб с переплеском и шумом рвалась вода, по тротуарам и обочинам улицы бежали ручьи.

— До свидания,— попрощался с Сосновским Михал и, обняв Лёдю, вышел из подъезда.— Ты на меня, дочка, не больно сердись. Видно, старое отрыгается, даже когда за новое хочешь бороться… И не думай, я не добиваюсь, чтобы ты отдавала мне то, что я дал тебе. Но хочется, шибко хочется, чтобы, когда будешь передавать свое детям, передала и моего чуточку. У нас с тобой, Ледок, особая ответственность… Вот достанется нам от матери!

Улица ожила. Троллейбусы и автомашины, нагоняя потерянное время, помчались быстрее. А возможно, это только сдавалось потому, что из-под шин вырывались длинные, стремительные брызги, да и шорох шин об асфальт стал более зычным.

На тротуары высыпали люди. Только бульвар был еще пуст. Липы отряхивали с себя крупные, тяжелые капли.

Лёдя доверчиво льнула к отцу. Раньше она хорошо знала лишь материнские ласки. К ним привыкла, их желала. Отец же как бы стоял вдалеке — чуть замкнутый, сдержанный, менее понятный. А вот теперь Лёдя чувствовала, как обожает его и как дорога ему сама. На ней был отцовский пиджак, плечи обнимала его сильная рука, и все ее существо переполнялось любовью. Ощущение единства с ним было настолько сильным, что Лёде казалось: она уже жила когда-то и жила именно его жизнью.

Михал понимал это и старался идти в ногу. Исподволь его охватывали новые заботы. У него не было расписания, когда он, как депутат, принимал посетителей. Но само собой сложилось так, что к нему шли по воскресеньям, просто домой. Вот и сегодня придут, конечно,— с жалобами, просьбами. предложениями. Нужно будет выслушать, рассудить, помочь. Потом доведется сесть кончать воспоминания для Истпарта, а под вечер сходить к Комликам. Как-то там у них?

А вымытая ливнем улица сверкала, будто новая. И там, куда убегало шоссе, над зелеными холмами, огромной аркой поднималась радуга.

Перевод с белорусского автора.

Художник В. Дементьев.

Минск

1957—1960 гг.