"Ван Гог умер, Дарья, а мы еще нет" 1

Б. Гребенщиков

Куда несет меня автобус в такую неприятную дождливую погоду. Сегодня сел на 54 маршрут, сомневаясь, верное ли это направление. В этой поликлинике я не был ни разу, но именно сегодня, в дождь и с температурой в теле, вынужден туда ехать, чтобы починить чертову проводку. Однажды я поцелую эти провода, и ток меня не ударит.

Хах, полулысые, как я, рыжие деревья проплывают с той скоростью, с которой движется этот неповоротливый ржавый автобус – он везет меня в неизвестность, где я снова буду играть со смертью. Черт возьми, за сорок восемь лет своего существования я не смог найти дела по душе, и теперь вынужден ковыряться в оголенных проводах, обеспечивая людям комфорт. Эти люди…

Люди вызывают у меня столько вопросов. Они существа интересные. Я для них никто, и звать меня никак; я только электрик, умело делающий свою заботу. Я пришел, поковырялся в розетке и ушел без намерения возвращаться. Никто ведь никогда не задумывался, что у электрика на душе, о чем он думает, пока ковыряется в розетке, и почему он вообще предпочел ковыряться в розетке, а не в чем-либо другом. Да я и сам не знаю. Не знаю, зачем я это делаю и кем бы я был, если бы этого не делал.

А нет, знаю. Я часто думаю об этом, когда еду в автобусе по очередному вызову в непонятном направлении, когда пью свой крепкий утренний кофе без особого удовольствия и смотрю в унылое, заляпанное высохшими каплями дождя, окно. Я бы был художником.

Наверное, из всех занятий, мое самое любимое – это наблюдать за людьми. Без особой злобы, неприязни или недоверия, несмотря на то что для них я просто электрик. Просто наблюдать – смотреть на их интересные черты лица, родинки на щеке или на лбу, заглядывать в оживленные во время разговора или блестящие от любви глаза. Особенно я люблю это делать, когда еду в автобусе. Они такие разные.

Вот сейчас, например: мужчина в застегнутой до самого подбородка куртке горчичного цвета сидит напротив меня и сквозь свои странные очки невесело смотрит в пол – вероятнее всего, он тоже едет на нелюбимую работу, или, может, он совсем без работы и едет на собеседование, или, как я, едет в эту поликлинику лечить зуб. Или не зуб вовсе. Я этого не знаю и не могу знать. Да мне это и не особо интересно – зачем мне интересоваться, куда он держит путь, когда сам не в курсе, куда его держу я. Куда интереснее наблюдать за его безрадостным лицом.

На его носу упрямо сидит вытянутая оправа с мутными стеклышками, но в уголках глаз все равно есть морщинки – это значит, он снимает свои очки и часто щурится. Видимо, он тоже считает эти очки странными. Он поднимает голову и без интереса смотрит в заляпанное окно, но ничего, кроме осенней серости, он там, конечно же, не видит. Его серые, в тон пейзажу за окном, глаза такие безжизненные, что мне становится плохо. Я отвожу свой взгляд и начинаю разглядывать другое лицо.

Я попадаю на лицо какой-то пухленькой женщины с бардовой заношенной сумкой на правом плече. Эта женщина уже потеряла свой цвет, а потому кажется мне неинтересной ни с каких ракурсов. Она вовсе не стара, но кожа на ее пухлом лице какая-то бледная и сухая, две глубокие морщины врезались между безобразно нарисованными тупым карандашом бровями, а в глазах больше нет того самого света, который делал бы из нее женщину. Ее губы, так же безобразно обведенные, как я полагаю, тупым карандашом, совершенно ассиметричны, и если бы это было необходимо, я не смог бы их целовать. Но я не знаю ни эту женщину, ни почему у нее такие губы. Несмотря на все это безобразие, назвать ее уродливой было бы несправедливо – она, наверное, хороша по-своему.

Не желая долго смотреть на ее безуспешные попытки сделаться привлекательной, я отвел взгляд на молодую парочку только что вошедших пассажиров. Ба, как они хороши! В их глазах тот самый блеск вечной любви, который станет потухать после первой же ссоры, и надежда на прекрасное далеко, в которое эти двое начинают свой тернистый путь. По классике: он так юн и глуп, что готов выбежать в осенний дождь в расстёгнутой куртке и отдать ей свое полыхающее сердце, а она… она так свежа и прекрасна, что сложно поверить в ее истинную сущность – она же пантера, которая на клочки разорвет его горящее сердце и пойдет искать свой новый объект.

«Ты тянешься к рефлектору в надежде на солнце,

Не чувствуя розетки за спиной у него…»2

Вот черт, розетки. Мне же выходить на следующей остановке. Блуждаю по лицам, пытаясь отогнать свое отчаяние, и мой взгляд останавливается на юной незнакомке, которой, по-видимому, около девятнадцати лет от роду. О, как она прекрасна!

На ней пальто глубоко-коричневого цвета, широкий шарф в большую клетку на старый лад, заботливо прикрывающий от осенних ветров ее шейку, болотные вельветовые брюки, грубые ботинки, на удивление подходящие к ее нежности, и в цвет брюк берет из фетра. Она что-то увлеченно читает, перелистывая тонкими пальцами, на которых красуются кольца с темно-синими камушками, слегка желтые страницы книги. Ее каштановые брови, в цвет густых волос, струящихся мягкими волнами из-под берета, немного опущены вниз, из-за чего взгляд кажется грустным. Хочется спросить: «Счастье мое, почему ты грустишь?» Но эти опущенные брови никак не портят общую картину – оттого ее лицо становится еще милее. Даже какое-то по-детски милое у нее лицо. Да, она по-детски мила, потому что ее румяные, как у смущенного ребенка, щёчки выдают в ней ту наивность, которой обычно не хватает остальным девушкам. А еще у нее такие ровные пухлые губки, на которых без всякого намека нанесена темно-малиновая помада. Помада так увлажняет ее губы, что они похожи на спелые вишенки. Как не вовремя электрическим током прошел мороз по коже – то ли я дошел до крайней точки, то ли утренняя температура дает о себе знать.

А если бы я был писателем, то посвятил бы ее носу целый абзац. Я заметил, что при описании внешности нос обычно не входит в расчет, если только он не искажен до безобразия. Вот если он большой или кривой, то может стать даже героем какого-нибудь серьезного произведения, может, как остальные уродливые вещи, участвовать в каламбуре неидеального мира художника-сатирика или вещать со страниц какого-нибудь юмористического рассказа. Об идеальных же носах никогда нигде не упоминается и не пишется ни слова. Идеальные носы обычно принимают как данность – ну нос и нос, что с него взять? Но идеальные носы – это большая редкость и огромная удача для художника. Обычно носы бывают с горбинкой, выдавая истинные корни его обладателя, веснушчатые, обсыпанные, словно звездное небо, коричневыми крапинками, или, к примеру, вздернутые, придающие некой наивности профилю милых девушек; ну а самые распространенные носы – ассиметричные.

Но у нее, моей незнакомки, он был идеальный: ровный, как бы она ни повернула голову, с прямой спинкой и размером в пору к ее неповторимому лицу. Она, в своей неяркой одежде, как-то по-особенному выделялась среди всех пассажиров этого несчастного 54 автобуса. Она была лучом света в этот пасмурный день. Она – подлинная красота всей женской сущности. Взгляд мой магнитом притягивался к ее очаровательному лицу, которое хотелось любить со всей нежностью и страхом.

О боги, если вы есть, позвольте мне запомнить эту прекрасную девушку, и я нарисую первый и самый красивый портрет в своей жизни. Это будет моя лучшая работа, как была когда-то лучшей работа Холлуорда. Я стану художником наконец, и никогда больше не вернусь к этой скучной работе и бесконечной игре со смертью.

Забыв про поликлинику, я бросился в ближайший художественный магазин, чтобы купить все необходимое. Пока искал его в незнакомом районе, пытался держать ее образ в своей голове. О боги, не дайте ее забыть. Она так прекрасна. Я напишу ее портрет. Я буду вырисовывать каждую черточку ее идеального лица с такой нежностью, с такой любовью, которую не испытывали ни одни любовники к своим жертвам, ни одни отцы и матери к своим детям.

Пока я ехал домой с мольбертом, какими-то кистями и красками, я старался не смотреть на пассажиров: мне было страшно. Мне было ужасно страшно, что они знают мои мысли и презирают меня, а еще страшнее было отвлечься на чьи-то безобразные губы и потерять ее образ или исказить хотя бы одну черточку этого невинного лица. Родинки – они спускались под шарф по ее нежной шее, нельзя потерять хотя бы одну.

Я приехал домой, будучи уверенным в своей памяти, – меня вело непреодолимое желание поскорее запечатлеть ее на холсте, не растеряв ни волосинки из ее густых каштановых волос. Я снял душившую меня куртку и до неприличия грязные ботинки, собирая по крупицам ее образ, и тут остановился.

Какого цвета были ее глаза…?

––

Я понял, что потратил эту жизнь зря. Я мог писать людей, которых с любопытством всегда разглядывал. Я мог изображать их кривые рты и созвездии родинок на щеках. Я мог заботливо вырисовывать морщинки между бровями той самой пухлой женщины, а не чинить чужие проводки. Черт возьми, я мог быть художником. Я мог бы мучиться в попытке найти нужный цвет, достичь идеальной пропорции тела, в конце концов, мог бы написать её – ту самую незнакомку из 54 автобуса…

––

В 6:35, с осенним рассветом, герой застрелился в своей одинокой комнате напротив пустого мольберта.