Последний разговор с матерью показался Марго непримечательным, совершенно заурядным – унылая, заедающая шарманка на двух языках, понятная лишь наполовину.

«Покупателей почти нет. Корейцы закрывают свои лавки даже в центре».

«Что ты ела на ужин?»

«Теперь все ходят в сетевые супермаркеты вроде «Таргета», цены такие же, да и чище».

Мозг Марго напоминал рыболовную сеть с крупным плетением, через которую, как мелкие рыбешки, проскальзывали корейские слова. Когда-то она пыталась эту сеть затянуть, но изучение иностранных языков, особенно родного языка матери, лишь выводило ее из себя. Ну почему мама так и не выучила английский?

Однако тот разговор состоялся две недели назад, и с недавнего времени Марго мучил только один вопрос: почему мама не берет трубку?

Переночевав у родителей Мигеля, они продолжили путь, вернувшись на межштатную автомагистраль. По местной радиостанции сообщали о разорительной засухе. Марго и не осознавала, как сильно любит солнце – вечное сияние Лос-Анджелеса, – пока не переехала в Сиэтл с его серостью и длинными холодными днями. В детстве наполненное светом небо угнетало своим постоянством; ее гардероб почти полностью состоял из шорт и футболок, что наводило тоску. Такая одежда и жара отлично подходили для выходных, только Марго с мамой допоздна работали на рынке шесть дней в неделю, и времени на отдых никогда не оставалось. И теперь, созерцая выжженную солнцем растительность на фоне безоблачного голубого неба, Марго упивалась их теплом и светом, словно сбежавший из тюрьмы заключенный.

Несколько часов спустя, когда они выехали на шоссе 101, солнце начало свой тягучий спуск, окрашивая небо в приглушенный синий цвет, который ближе к горизонту превращался в насыщенно-розовый, на западе переходящий в ослепительно-оранжевый. Около получаса они плелись в колонне других машин, в которых виднелись типичные для Лос-Анджелеса физиономии – скучающие, с пустым, потухшим взглядом, – и, наконец повернув на Нормандия-авеню, двинулись по шумным улицам родного Корейского квартала. Мимо проносились знакомые скопления вывесок на корейском, торговые площади, люди: родители, одной рукой держащие детей, а другой – сумки с продуктами, сгорбленные старики в шляпах, медленно ковыляющие по улицам, подростки в мешковатых штанах и с рюкзаками.

– По-моему, я здесь никогда не бывал, – сказал Мигель, с любопытством оглядываясь.

– Ты же вроде несколько раз приезжал в Лос-Анджелес?

– Ага, но обычно лишь проносился по стандартному туристическому маршруту: в Санта-Монику, Венецию, Беверли-Хиллз, в центр.

– Ну, в общем-то, в Корейском квартале нет ничего примечательного, кроме разве что еды. Хотя сейчас все меняется. – Марго рассказала, что за последние годы предприниматели понастроили игровых площадок, многоэтажек, отелей и ресторанов для гламурных и богатых. – Так странно, кому тут может быть интересно?

– Просто квартал считается экзотическим, вот и все. Людям нравится экзотика. Это называется «спуститься на дно» – богачи нисходят к беднякам забавы ради.

Марго покачала головой.

– Мне никогда не нравилось отличаться. В детстве я мечтала о всем том, что видела по телевизору: о посудомоечной машине, нормально закрывающихся окнах и заднем дворике.

– У вас разве не было двора? Даже у бедняков они есть, Марго! Такие, знаешь, с бельевыми веревками, петухами и хромающими собаками. – Мигель улыбнулся, и Марго рассмеялась.

– Мы жили в квартире, где сейчас живет мама. У нас никогда не было своего дома.

Как раз в этот момент они подъехали к маминому многоквартирному дому – неприметному трехэтажному зданию с серой штукатуркой и решетками на окнах первого этажа. Впереди росли большие агавы, напоминающие усталых охранников. Мама жила на втором этаже в двухкомнатной квартире с небольшим балконом на северной стороне, выходящим на переулок и другое, почти идентичное здание.

– Посидим немного? – попросила Марго. Откуда-то из глубины всплыло привычное смущение, развившееся в детстве, когда она приводила домой одноклассников для работы над групповыми заданиями. Ни Марго, ни мама никогда не устраивали вечеринок и не приглашали никого в гости просто так. Как бы мама ни старалась поддерживать чистоту, квартира всегда казалась жалкой и неаккуратной, больше похожей на чулан для вещей, сна и ссор, чем на родной дом. Однако разве мама могла позволить себе что-то получше?

Местность столь отличалась от района Марго в Сиэтле – с зелеными деревьями, открытым небом и окнами без решеток, – что она устыдилась дома, в котором выросла. Не то чтобы у нее не было проблем в Сиэтле, просто они не так бросались в глаза – ее по-прежнему переполняли сомнения, она с трудом сводила концы с концами и боялась ходить одна по темным улицам, постоянно оглядываясь через плечо. Может, именно поэтому она не могла смело идти вперед, оставив прошлое позади – жизнь приучила ее всегда оборачиваться. Не глядя вперед, она спотыкалась и падала.

Мигель коснулся ее руки, пытаясь успокоить.

– Хочешь еще раз ей позвонить? У нее есть мобильный?

Марго глубоко вздохнула, собираясь с силами, и отстегнула ремень безопасности.

– Есть, для экстренных случаев, но он постоянно выключен. Это телефон-раскладушка, и мама не умеет проверять голосовую почту.

– Кошма’г! – возмутился Мигель, комично изображая французский акцент.

– Да уж, в плане технологий она живет в каменном веке. К тому же не умеет читать по-английски, а теперь еще и зрение испортилось. Я плохо знаю корейский, чтобы ей помочь. Мы из-за этого постоянно ругаемся.

Сколько же времени потратила Марго, пытаясь что-то объяснить маме по-корейски? Счета за коммунальные услуги, как управляться с пультом, полис автострахования. Слова с трудом выкатывались изо рта, как камни. В такие моменты Марго почему-то всегда срывалась и начинала кричать на мать, как та часто делала много лет назад, ругая дочь за плохое поведение – когда та опаздывала, пропускала церковную службу и даже когда болела и нужно было вести ее в больницу.

Однажды мама закричала: «И где я возьму деньги на больничные счета? Ну почему ты себя не бережешь?» У нее не было времени на сочувствие. Ей всегда нужно было куда-то бежать, что-то делать. Если остановится – утонет.

– Ты не подождешь в машине? – попросила Марго Мигеля.

Сломанная входная дверь пронзительно скрипнула, а затем громко захлопнулась за спиной. Затаив дыхание, Марго поднялась на второй этаж по темной сырой лестнице, пропахшей мокрыми носками и старой краской, и постучала в родную квартиру. Дверной глазок был пустым и темным.

Привычным движением Марго провернула ключ в замке, который оказался не заперт, а затем опустила ручку. Большую часть детства она боялась того, что было за этой дверью, но вовсе не из страха, а из презрения и злобы – презрения к матери, к ее ужасному английскому, презрения к нищете, к отсутствующему, сбежавшему отцу-трусу; презрения к затертой, разваливающейся на части мебели; презрения к себе, к своей жизни. Марго хотела, чтобы весь мир исчез, чтобы он сгорел дотла.

Дверь отворилась, и в нос ударил запах гнилых фруктов – резкий и удушающий, – накрывший ее, словно цунами. К горлу тут же подступила тошнота. Марго зажала нос рукой и включила свет. На полу валялась разбитая статуэтка Девы Марии, на кофейном столике были разбросаны туристические брошюры, и во всем этом родном хаосе на ковре лицом вниз лежала мама – правая рука вытянута вперед, левая прижата к телу, на ногах бежевые капроновые носки.

Позже Марго вспомнит пронзительный вопль и поймет, что кричала она.

Она рухнула на колени. Коридор заливало мягкое янтарное сияние заходящего солнца. Лицо вспыхнуло, и Марго прижалась лбом к полу, почувствовав кожей холодную головку гвоздя. Внезапно чьи-то руки схватили ее за плечи, помогая подняться. Шатаясь, на слабых ногах они с Мигелем спустились вниз и вышли на улицу.

Солнце скрылось за горизонтом, и небо превратилось в огромный лиловый синяк – жестокий свет оставил свой след.

Марго сидела прямо на перекошенном бордюре дороги, обняв колени и уронив голову на руки. Рядом примостился Мигель. Икая сквозь слезы, она жадно хватала ртом воздух.

Может, следовало проверить пульс? Может, не надо было звонить в полицию? А вдруг мама просто сильно ушиблась или пьяна? Нет, она никогда не пила, и люди без сознания не лежат на полу вот так, лицом вниз. К тому же Марго была невыносима мысль вернуться в ту комнату – к мертвому телу, к тошнотворному запаху. Вот и повидалась с мамой после почти года разлуки.

Там, на полу гостиной, лежала омма́^[3]. Ее голова. Ее ноги.

Вдалеке завыли сирены, становясь все громче по мере приближения. Марго направила врача «Скорой помощи» и двух полицейских в квартиру, оставшиеся двое начали ее расспрашивать. Она ужаснулась от того, как мало могла рассказать, но сообщила общие сведения о жизни матери – что та целыми днями работала на рынке и ходила в церковь.

Некий коренастый кореец лет шестидесяти – возможно, хозяин дома или уборщик – довольно долго разговаривал с полицейскими, затем закурил на тротуаре рядом с несколькими любопытными, привлеченными мигалками.

Ее тело в черном мешке увезли на носилках. Ее звали Мина. Мина Ли.

Она была матерью Марго.

Мина вышла из самолета прямо в пекло с твердой уверенностью, что совершила роковую ошибку. Однако пути назад нет. Вселенная раскрыла свою пасть и поглотила ее. Но разве с ней такое впервой?

Она напомнила себе, что международный аэропорт Лос-Анджелеса гораздо организованнее и безопаснее, чем в Сеуле или любом другом большом городе, и постаралась отогнать воспоминание о кричащей, плотной толпе, в которой потеряла родителей, когда они бежали на юг во время войны. В голове пронеслось, как ее маленькие ручки пытаются ухватить руку матери, как ее сносит потоком тел и в какой-то момент она теряет родителей из виду. Кругом чужие лица, искривленные страданием и болью, повсюду лежат мертвые, упавшие старики и обессиленные голодом люди, которым больше не за что бороться.

В груди отчаянно колотилось сердце, Мина пробиралась к выходу из аэропорта сквозь шумную толпу, как тогда, в далеком детстве. И как тогда – в одиночестве.

Поток людей двигался в одном с ней направлении; друзья и родственники с улыбками обнимались, целовались, мимо чинно проплывали бизнесмены в серых и темно-синих костюмах. Мина теперь была в другой стране – чужая, одинокая. Сердце колотилось, дыхание сдавило, прошиб холодный пот. Что, если она упадет в обморок, не успев выйти?

По документам Мина Ли приехала на месяц в отпуск, в гости к подруге с работы. Она всегда мечтала побывать в Америке, посмотреть достопримечательности: Диснейленд, пляжи, Йосемитский парк. По документам она приехала отдохнуть и повеселиться, после чего вернется к своей жизни в Сеуле, к работе дизайнера женской повседневной одежды.

Документы не сообщали, что Мина собирается найти здесь работу и начать новую жизнь, что надеется отыскать работодателя, который поручится за нее, а если не выйдет, она все равно останется здесь – невидимая, нелегальная. Документы не сообщали, что ей незачем возвращаться, что она больше ничем не дорожит, ни к чему не стремится. Документы не сообщали, что она больше не может сидеть на месте, жить в пустой квартире, больше не способна выносить родного города, населенного призраками прошлого, этих искалеченных улиц, этого искалеченного дома. Документы не сообщали, что багаж при ней – все, что у нее осталось. Все ее имущество компактно разложено по двум чемоданам. Продавая и раздавая почти все свои вещи, Мина совершала своеобразный акт самосожжения. Она оставила лишь самое необходимое для того, чтобы продержаться до тех пор, пока бог не решит забрать ее домой, что бы это ни значило.

Когда она наконец вышла из аэропорта на жаркий воздух и солнечный свет, ее накрыла волна облегчения. Ослабив на шее шелковый шарф ручной работы цвета сиены и охры, Мина достала из сумочки салфетку, чтобы вытереть пот со лба.

Она заранее позаботилась о жилье – сняла маленькую комнатку в доме аджуммы^[4], живущей в Корейском квартале без семьи. Это место порекомендовала Мине подруга, миссис Син – бывшая коллега, которая три года назад иммигрировала в Америку с мужем и двумя детьми.

Подойдя к краю тротуара, Мина остановила такси. Водитель – высокий сикх – помог засунуть два огромных чемодана в багажник. Мина внезапно осознала, что никогда прежде не встречала сикхов.

Несмотря на открытое окно, в салоне была парилка. Пот уже заливал ей лицо и шею. Мина протянула водителю листок в линейку с адресом на английском, написанным кривым, угловатым почерком, выдающим ее нервозность, – она словно подписывала контракт на всю жизнь.

– Вы тут впервые? – спросил водитель, дружелюбно глянув на пассажирку в зеркало заднего вида. Его темный тюрбан касался крыши машины.

– Про-стите? – неуверенно переспросила та на английском.

– Впервые тут?

– Ох! – Она принялась лихорадочно копаться в памяти в поиске английских слов, будто в комоде с кучей ящичков.

– Не говорите по-английски? – понял ее затруднения водитель.

– Нет, – покачала она головой.

– По-китайски?

– Корея.

Водитель выехал на шоссе. Мина заметила, что шум дорожного движения складывается в своеобразную грубую симфонию, где грузовики исполняют роль труб, визг тормозов – скрипки, ругань водителей – хора. Из окна одной машины грохотала синтетическая поп-музыка, в то время как из другой будто с пластинки играла старая песня Тодди Ти The Batterram. Мужской выкрик: «Чтоб тебя!» – походил на звон тарелок.

Влажная одежда липла к телу. Мина вытерла с лица пот, стараясь не испортить макияж, и вцепилась в подлокотник на дверце.

Всматриваясь в прохожих на улицах Лос-Анджелеса, Мина гадала, где же все корейцы. В соседних машинах время от времени мелькали привычные азиатские лица, но здесь, в этой дисгармонии бетона, металла и стекла, пахнущей бензином и резиной, не встречалось ничего родного. Она чувствовала себя бесплотной в этом новом месте, языка которого не знала, вывески и рекламные щиты кричали что-то по-английски – сплошную бессмыслицу.

Мина порылась в сумочке и достала фотографию, которую всегда носила с собой. На ней она была запечатлена с мужем и дочерью – оба погибли. Держа снимок дрожащими руками, Мина провела большим пальцем по лицу мужа, потом по лицу дочери, мягкому и безмятежному после целого дня прогулок по лесу. Ей захотелось поцеловать фотографию. Внезапно вспомнился последний разговор с дочерью и как Мина отругала ее из-за какого-то пустяка – кажется, из-за разбитой тарелки.

Знала бы тогда Мина, что видит дочь в последний раз, стала бы она кричать? Конечно, нет. Она бы прижала ее к себе и поцеловала. Она бы призналась, что, когда та все ломает и устраивает беспорядок, маме становится страшно, поскольку она не готова расстаться хоть с чем-то в этой жизни, даже с какой-то мелочью. У нее недостаточно сил, чтобы каждый раз восстанавливаться.

А потом произошло то, чего Мина боялась больше всего, – она вновь все потеряла.

– Вот мы и приехали.

По щекам катились слезы. Лицо водителя в зеркале заднего вида нахмурилось. Он вытащил чемоданы на бетонную дорожку, которая плавно спускалась ко входу в дом, такой же искалеченный, как и сама Мина, с потрескавшейся бежевой штукатуркой, заклеенными скотчем окнами. Повсюду хаотично росли апельсиновые и лимонные деревья и сорняки. Черепица на крыше местами отвалилась, местами покосилась. Мина положила фотографию обратно в сумочку и осторожно вытерла слезы, прежде чем постучать в дверь.

Водитель стоял рядом, ожидая ответа. Она чувствовала себя неловко, не зная, как отблагодарить его за молчаливое присутствие, которое ее успокаивало. Она еще раз постучала. Дверь отворила женщина лет пятидесяти с коротким каштановым каре, седым у корней, она склонила голову и поздоровалась с Миной на корейском.

– Миссис Ли?

– Это я. – Мина повернулась к водителю. – Спасибо. Как… много?

– О, нисколько. В следующий раз. – Он протянул ей визитную карточку. – Можете расплатиться в следующий раз.

– Нет, нет. – Мина полезла в сумочку за деньгами.

Водитель занес чемоданы в дом и ушел, но в конце тропинки остановился и, повернувшись, сказал:

– Удачи. Все наладится.

Мина лишь помахала ему на прощание, не найдя слов.

– Позвольте помочь вам с вещами, – предложила хозяйка. – Вы, должно быть, устали.

– Нет, ничего.

Они взяли по чемодану и прошли в глубь дома, темного и прохладного, как пещера. Вентилятор в углу гостиной развевал занавески. На замусоленных стенах не было никаких картин или фотографий, за исключением нескольких портретов Иисуса. На тумбочке стояла керамическая статуэтка Девы Марии.

– Я покажу вам вашу комнату.

Мина лежала на своей двуспальной кровати, страстно желая что-нибудь предпринять: сходить за продуктами, найти работу, позвонить миссис Син – что угодно. Но в ее комнату еще не провели телефон, а разложенная туристическая карта Лос-Анджелеса, которую она привезла из Кореи, сбивала с толку: главные достопримечательности, такие как голливудская «Аллея славы», Беверли-Хиллз и Диснейленд, разделялись несколькими километрами автострады. Мина уставилась в потолок молочного цвета, оцепенев от страха перед необходимостью решать, что делать дальше. Ей предстояло еще столько всего изучить.

Закрыв глаза, Мина глубоко вздохнула, стараясь не паниковать – стараясь ничего не чувствовать. Она устала чувствовать.

Она попросила бога ей помочь, указать верный путь.

Почти вся ее собственность в Сеуле была распродана, заявление на увольнение – подписано. Без мужа и дочери ей нечего делать в той стране, на тех улицах, в узких переулках, где шаги эхом отдавались от стен. Мине оставалось лишь покориться судьбе, которая привела ее прямо в эту комнату с открытыми окнами, где она теперь лежала, покрытая липким потом, на чистых чужих простынях, уставившись в потолок – тоже чужой.

В дверь постучали.

– Да? – ответила Мина на корейском, садясь и стараясь не смять лежащую рядом карту.

– Здравствуйте, – прозвучал незнакомый женский голос, немного хриплый, но четкий.

Мина поправила прическу и открыла дверь. Перед ней стояла кореянка, возможно, немного старше ее, с вытянутым лицом, высокими скулами и волнистыми волосами, которая тепло улыбнулась и сказала:

– Я живу в соседней комнате. – Она махнула рукой в глубь коридора. – Вы только что приехали?

– Эм, да.

– Вы, должно быть, устали.

– Да, очень.

– Я приготовила ужин. Хотите присоединиться?

– О, что вы! – смутилась Мина, но желудок предательски заурчал. – Не стоит.

– Пожалуйста, присоединяйтесь. Я сварила рис и суп.

Голова пульсировала на переносице и по вискам. Хотелось нырнуть обратно в постель, но Мине не помешало бы подкрепиться, а у нее самой ничего не было, к тому же она еще не знала, как добраться до продуктового магазина.

– Еды вполне хватит на двоих, – заверила ее соседка.

Мина последовала за ней на кухню, где на небольшом столике, накрытом на двоих, стояли пиалки с панчаном^[5] из кимчи́ – квашеной пекинской капусты с острым перцем, – приправленного шпината и соевых ростков. Глядя на аккуратно разложенные столовые приборы, Мина вдруг осознала, что у нее почти ничего нет, и почувствовала себя маленькой и беспомощной. Ей придется заново все это покупать: посуду, столовые приборы, по меньшей мере одну кастрюлю и одну сковородку.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – пригласила ее соседка.

Расположившись на мягком уголке, Мина оглядела кухоньку, которая явно уже долгие годы не видела ремонта. Засаленные обои с узором из крошечных сиреневых цветочков местами отклеивались. Некоторые дверцы шкафов не закрывались полностью или висели косо, будто вот-вот отвалятся.

– Горячо, – сказала женщина, ставя на стол две тарелки риса и кимчи ччигэ – густой суп с кимчи, тофу и грибами. Над едой поднимался густой пар, и Мина вдруг осознала, что не ела нормально уже почти целые сутки. Возникло желание накинуться на еду, однако она сдержалась из вежливости перед новой знакомой.

– Пожалуйста, угощайтесь. – Женщина кивнула на тарелку перед Миной. – Откуда вы приехали?

Та подула на суп, прежде чем попробовать еду, показавшуюся ей самой вкусной на свете. Терпкость соевой пасты на языке взбодрила тело, а в душе расцветала весна с сиреневыми полевыми цветами. Этот вкус напомнил Мине первую трапезу после потери родителей. Ее с грязной обочины подобрал деревенский старик, отвел к себе домой и накормил порцией твенджан ччигэ – рагу из соевой пасты. Она рыдала во время еды, и слезы капали в тарелку, а старик, у которого во рту не хватало половины зубов, похлопывал ее по спине, пытаясь утешить. Конечно, он хотел ей помочь, но что можно было сделать во время войны, когда ребенок – лишний рот и обуза, когда дети терялись чуть ли не каждый день, а менее удачливых разрывало в клочья на глазах родителей?

– Я из Сеула, – ответила Мина на вопрос женщины.

– Я тоже. Ну, недалеко от него.

– О! – только и произнесла Мина.

Остаток ужина прошел в молчании. С улицы слышалось стрекотание сверчков. Две одинокие женщины, живущие в этом доме без мужей и, очевидно, без детей, – просто квартирантки.

Избыток вопросов мог привести к избытку информации – избытку схожего жизненного опыта, избытку боли.

Забрав из центра свидетельство о смерти матери, Марго поехала в полицейский участок. Над головой раскинулись жухлые пальмы, освещенные бронзовыми лучами утреннего солнца. Ей еще не доводилось бывать в новом участке, но отчего-то она представляла его похожим на свою начальную школу – неопрятную, пахнущую химическими чистящими средствами, меловой пылью и резиной.

Разновозрастные посетители в зале ожидания выглядели встревоженными либо просто утомленными. На одном из стульев, скрестив руки на груди и понурив взгляд, сидел старик в красной футболке поло, с золотыми браслетами на запястьях. Рядом женщина с растрепанным медно-рыжим пучком на голове присматривала за играющими детьми.

У Марго под глазами залегли тени, она не спала уже вторую ночь подряд, преследуемая образами мертвой матери с ее аккуратным каре и изящно выставленной рукой, будто в попытке до чего-то дотянуться или, быть может, смягчить падение – инстинктивное стремление придать себе напоследок некоторую опору, некоторую грацию.

Тогда, после того как разъехались полицейские и «Скорая», Марго с Мигелем нашли отель на окраине Голливуда недалеко от Вермонт-авеню – невзрачное трехэтажное строение с бежевой штукатуркой – типичная для тех мест гостиница сомнительной чистоты, с узорами на покрывалах, призванными скрыть пятна.

Большую часть следующего дня Марго провела в номере, задернув темно-бордовые шторы на окне. Сердце ныло так, будто его швырнули в ступку и принялись перемалывать пестиком, состоящим из образов матери в гостиной – в их гостиной, – которая представляла собой картину обычной жизни, пошедшей под откос. Все вещи в комнате стали молчаливыми свидетелями последнего вздоха мамы: разбитая тридцатисантиметровая статуэтка Девы Марии, опрокинутая пиала с орехами, брошюры экскурсий в национальные парки (Йеллоустон, Йосемитский, Гранд-Каньон) на кофейном столике. А еще этот запах – гнилостный смрад…

Последний раз Марго навещала маму почти год назад, на Рождество. Память воскресила дни, проведенные в ее лавке, украшенной гирляндами. Марго развешивала одежду на вешалках, подметала серый ковролин, пробивала и упаковывала покупки у прилавка или помогала посетителям выбрать идеальные подарки – малиновый свитер с вышитыми колокольчиками, пара джинсов, облегающее платье на Новый год.

Каждый вечер, за исключением рождественского ужина в местном корейском ресторане, Марго с мамой ели дома: обычное рагу, разнообразные панчаны и жареная рыба – скумбрия или желтый горбыль. Они ели молча под пыльной люстрой, стол загромождали разномастные тарелки и пиалки, накопившиеся за годы жизни: с рисунками из роз, пастельных цветов, в бело-голубую клетку, украшенные коричневыми бабочками и цветами. В их квартире было полно всяких вещиц, как и в любой другой семье, но почти все они появись дома скорее случайным образом, нежели благодаря сознательному выбору: их покупали по акциям, на барахолках или получали в качестве подарков от знакомых, как вещи из затонувшего корабля, выброшенные на берег. Мама не разрешала ничего выбрасывать.

Однако, будь ее воля, Марго бы испепелила все это дотла. Квартиру в Сиэтле она оформляла аскетично и с вниманием к каждой детали, склоняясь к нейтральным цветам без узоров – возможно, в качестве бунта против матери и всего, что та представляла: бедности, безвкусицы, чужеродности и отсутствия порядка.

– Ты собираешься остаться в Сиэтле? – спросила тогда мама за ужином. Ее аккуратное каре с сединой на висках было заправлено за розовые уши, открывая серьги-кольца, блестящие, как металлические приманки для рыб. Она не подняла взгляда от мак-кимчи – легкого варианта кимчи – острого и алого, – который всегда готовила сама.

– Да, мне там нравится, – ответила Марго по-английски и проглотила последнюю ложку миёккука – супа из морской капусты – со вкусом хамсы и каплями кунжутного масла.

– Но там же вечно идут дожди.

– Не страшно, я привыкла.

Ложь. Марго ненавидела дождь и скучала по Лос-Анджелесу. Только она не представляла, как здесь жить. В Сиэтле у нее уже была приличная работа, которая позволяла ей снимать собственную квартиру в тихом жилом районе, где круглый год пахнет елями и соснами (единственные иголки, валяющиеся на улице, – с деревьев). В Лос-Анджелесе же ей придется жить с матерью, по крайней мере на первых порах, о чем Марго не могла и помыслить. Она не знала, как объяснить это маме ни на корейском, ни на английском, ни на любом другом языке.

– У тебя есть парень? – Этот вопрос звучал гораздо чаще, чем Марго хотелось бы. Иногда мама задавала его обыденным тоном, с ноткой надежды на то, что дочь встретит ответственного и доброго парня и захочет выйти замуж, завести семью. Однако порой в ее голосе звучали опасения, что та сделает прямо противоположное – будет пить, гулять допоздна, встречаться с мужчинами, которым наплевать на ее чувства, на ее будущее и на ее жизнь, а в конечном итоге забеременеет и останется одна, что в теории в то время вполне могло произойти.

Марго на тот момент уже месяц встречалась с Джонатаном, коллегой на двадцать лет ее старше, он работал консультантом по трудоустройству для людей с ограниченными возможностями. Она вспомнила их первый поцелуй – узкие столбы солнечного света на стенах офиса, нежное касание губ, неприятный запах изо рта, земляной привкус сигары, смешанный с чем-то еще, яркий аромат цитруса, звучный голос, как из старинного радио, зовущий ее по имени: «Марго».

Однако рассказать об этом матери она не могла. Разве та в состоянии понять отношения, не имеющие никакого смысла ни для самой Марго, ни для ее друзей? Существовало лишь одно логичное объяснение, которое она никогда не смогла бы произнести вслух, – ей просто было одиноко и скучно, а Джонатан ее интриговал – мужчина в возрасте, коллега, слепой, вдовец. У него за плечами огромный жизненный опыт, и рядом с ним Марго совсем забывала о себе. Он возвышался над ней, затмевал своей тенью. Рядом с ним она чувствовала себя крошечной – ее характер, поиск смысла жизни и все мечты о творческой профессии, о гордости за личные достижения растворялись, исчезали.

Нет, объяснить это матери невозможно. Даже если бы Марго достаточно хорошо говорила по-корейски, разве мама была в состоянии понять это чувство – этот своеобразный голод? Марго вовсе не думала о смерти, а скорее хотела спрятаться, стереть свою личность с лица земли. Она мечтала стать художницей, только это ненадежная профессия. Разве она могла позволить себе тратить время и деньги на занятия искусством? Как можно ступить на этот скользкий путь творчества, если однажды ей придется содержать не только себя, но и маму? В конце концов, у них больше никого не было, им больше не на кого положиться. Поэтому, раз уж Марго и так многого себя лишает, почему бы не пойти в этом до конца – раствориться в отношениях с мужчиной, который всегда говорил ей, какая она замечательная, умная, заботливая, добрая? Благодаря ему Марго чувствовала себя самым важным человеком на земле, потому что растворилась в нем полностью, без остатка. Марго всегда выслушивала его, поддерживала и одобряла. Она была похожа на мать, о которой сама мечтала.

Ничего из этого маме не понять. Поэтому Марго вновь солгала:

– Нет, у меня нет парня. Слишком много работы.

Мама встала, убирая со стола пустые тарелки и пиалы, на которых не осталось ни зернышка риса.

– Хотела бы я, чтобы ты жила рядом, – мягко сказала она, прежде чем отвернуться к раковине и приступить к мытью посуды.

Марго испытала облегчение оттого, что тема отношений закрыта. И все же ложь оставляла неприятный осадок – какая неблагодарная дочь, мама стольким пожертвовала ради нее, а она даже не может выучить корейский, пусть и только для общения с матерью. В глазах защипало от слез, которые Марго от нее прятала.

С тех пор прошел почти год. В конце концов ее отношения с Джонатаном завершились через два месяца самым предсказуемым и банальным образом – разбитым сердцем. А мамы больше нет в живых.

Марго всегда думала, что еще полно времени – завтра, на следующей неделе, через год – на откровенный разговор с матерью. На то, чтобы сказать ей, как сильно она ее любит, но все же не в силах жить рядом – не в силах жить с ней под одной крышей.

Теперь у Марго уже никогда не будет возможности объяснить это маме. Помочь им обеим понять друг друга.

– Марго? – Кто-то позвал ее из приемной. Обернувшись, она увидела сержанта Цоя, который приезжал на вызов, когда Марго обнаружила тело матери. Он был молод – возможно, немного старше ее, – волосы блестели, как глянцевые, будто он только вышел из душа. В руке он держал белую кружку, из которой поднимался мягкий пар. И все же полицейская форма и оружие напрягали Марго, не позволяли расслабиться. Она старалась не смотреть сержанту в глаза.

– Не хотите чего-нибудь, кофе или воды?

Отказавшись, Марго встала и последовала за ним по длинному светлому коридору, пахнущему воском для пола, мимо вереницы закрытых дверей. Они вошли в просторный кабинет с несколькими столами и высоким стеллажом, забитым документами и юридическими справочниками.

Сержант Цой сел за стоящий у окна стол, на котором лежали открытая папка с разноцветными листами приглушенных тонов и разлинованный блокнот. Марго расположилась напротив него. На окне висели вертикальные жалюзи, оттенявшие его лицо с высокими скулами, острым подбородком и густыми бровями. Марго вдруг подумала, что он довольно привлекательный, и разволновалась еще сильнее. Мысли беспорядочно заметались в голове.

– Мы раньше не встречались? – неожиданно спросил сержант.

– Не припомню. Я давно здесь не живу.

– Какую школу вы окончили?

– Школу Фэрфакса.

– Ах вот оно что! Я тоже!

– В самом деле? – Марго совсем его не узнавала и вообще не помнила других корейцев в школе. Она дружила в основном с мексиканцами, сальвадорцами и филиппинцами.

– Ага, кажется, вы учились на пару классов младше. – Сержант улыбнулся. – Как тесен мир.

Отчего Марго совсем его не помнила? Впрочем, она была творческим и асоциальным подростком. Ее больше занимали эксперименты с наркотиками – не более половины таблетки ЛСД на языке – и рисование натюрмортов; она часто пряталась от людей в приглушенном красном свете проявочной. Он же, скорее всего, был популярным спортсменом.

Сержант прочистил горло и удобнее расположился за столом.

– Сожалею о случившемся с вашей мамой. Знаю, что… вероятно, сейчас с этим тяжело смириться…

Марго вытерла капельки пота с лица и помассировала переносицу, пытаясь унять пульсирующую головную боль. Заметив свидетельство о смерти на столе, она разглядела галочку рядом с графой «несчастный случай».

Прикрыв глаза, Марго вдохнула через рот, словно вновь оказавшись в той комнате с мертвым телом, пропитанной удушливым запахом гнилых фруктов, приторным и тошнотворным. К горлу подступила желчь. Почувствовав на лице взгляд, Марго открыла глаза и посмотрела на сержанта, который тут же уткнулся в бумаги перед собой и принялся читать, наморщив лоб:

– Смерть наступила в прошлую субботу или воскресенье от гематомы. Найдена в среду. Все вещи на месте: ключи, автомобиль «Тойота Королла», наличные в сумочке. Признаков взлома не обнаружено. Обувь, тапочки у двери.

Вытянутая рука. Ноги в бежевых капроновых носках. Она кажется такой крошечной на полу гостиной.

Споткнулась, неудачно упала, ударилась головой. Какая до боли нелепая смерть! Пережить все эти кошмарные события и тяготы – войну, сиротский приют, иммиграцию, жизнь матери-одиночки в чужой стране – и при этом умереть, оступившись в собственной квартире. Просто невыносимо.

– Вы точно не хотите воды? – обеспокоенно спросил сержант.

– Нет, нет, спасибо.

– Представляю, как вам сейчас тяжело. Нелегко пережить подобное. – Его взгляд смягчился. – Со смертью всегда тяжело смириться, особенно такой.

Прощальной церемонии не будет. Тело матери лежало в морге в ожидании кремации. Не будет и похорон. Она не оставила завещания. Они никогда не обсуждали, чего мама хотела бы после смерти. Они вообще редко говорили о ее желаниях. Марго знала лишь об одном: «Хотела бы я, чтобы ты жила рядом».

От мамы останется только пепел в урне, молчаливый и гнетущий. Что с ней теперь делать?

– И хотя тут все понятно, я хочу убедиться, что вы никого не подозреваете. Не припоминаете ничего необычного? Может, хотите мне что-то рассказать?

Обнаружить тело матери – кошмар, ставший явью, а этот разговор – еще один. Что теперь толку от полиции? Они им хоть раз помогли? Раньше Марго с мамой часто нуждались в защите – когда на них напал вооруженный грабитель или когда в квартиру вломился вор, – но в их окружении никому не приходило в голову вызвать полицию. Никто не знал, что они сделают и чью сторону займут – может, ее депортируют? С чего этот блюститель порядка вдруг о них забеспокоился? Какая разница, что они оба корейцы и учились в одной школе?

– Она жила скромно, работала. Постоянно работала. Она была… заурядной.

Марго во все это верила. Только верила ли она, что знает родную мать? Вряд ли. Вся ее жизнь сводилась к тому, чтобы забыть прошлое и маму вместе с ним.

Мама была пустым местом, очередной жертвой этого города и этой страны, которая заманивает в сети сверкающей ложью. Она лишь мешала, путалась под ногами у более важных и богатых людей.

– Когда вы в последний раз с ней общались?

– Пару недель назад, кажется. – «Покупателей почти нет. Корейцы закрывают свои лавки даже в центре». – Она… она упомянула проблемы на работе, финансовые трудности. Но это вовсе не ново.

Может, она таким образом просила о помощи? Может, ей нужны были деньги?

– Вы говорили, у нее лавка на рынке. Рядом с округом Белл.

– Рядом с Хантингтон-Парком.

Марго представила, как мама возвращается вечером домой, измученная, снимает кожаные ботинки… Тогда почему в квартире не горел свет? Может, мама вернулась пораньше? Сняла обувь и споткнулась о тапочки, всегда стоящие у двери. Неизменно две пары – для нее и Марго. Или, собираясь уходить, она, в последний момент вспомнив о чем-то, вернулась и споткнулась в темноте? Даже думать об этом невыносимо.

Марго хотелось закричать: «Ну почему ты себя не бережешь?» Только теперь уже поздно.

– У нее были служащие?

– Нет, никого.

– Она дружила с кем-нибудь на рынке?

– Да. Ну, общалась с одной женщиной… С владелицей лавки детской одежды напротив.

Его ручка заскользила по блокноту.

– Они хорошо ладили? Ваша мама со всеми ладила?

– Думаю, да. Сначала ей приходилось нелегко, поскольку она была одной из немногих корейцев на рынке. Ей казалось, что другие продавцы и покупатели недолюбливают ее из-за плохого испанского.

Марго вспомнила, как мама кричала вслед потенциальным покупательницам: «Amiga, amiga!»^[6] Иногда те останавливались и махали на прощание, но обычно даже не оборачивались. Время от времени они морщили носы от запаха корейской еды, которую она приносила из дома. Мама обладала поразительной способностью игнорировать оскорбления, не то что Марго – ее они преследовали всю жизнь. Она любила маму больше всего на свете, но в то же время отчаянно стыдилась – ее бедности и чужеродности, ее языка и скудости жизни. Чувство любви у нее всегда сопровождалось стыдом, в том числе и любовь к себе.

Из глаз вновь полились слезы, и Марго схватила салфетку из коробки на столе.

– Если вам что-нибудь понадобится, можете мне звонить, – мягко сказал сержант Цой. – У вас есть моя визитка?

– Я просто не знаю, что с ней теперь делать. С ее прахом, я имею в виду.

– Она ходила в церковь?

– Да. – В памяти всплыли высокое здание молочного цвета, терракотовая черепичная крыша, колокольня.

– Может, там подскажут? Возможно, она обсуждала этот вопрос со священником или с кем-то еще.

– Вы правы. Только я не уверена, что готова к такому разговору.

– Как насчет вашего отца? – Сержант нахмурился. – Он еще жив? Он может вам помочь?

Выражение «ваш отец» ужалило Марго, как змея, притаившаяся в траве.

– Я не… Я его никогда не знала.

Люди в церкви и в школе часто осуждали ее из-за этого: они не понимали, как можно жить без отца. «Неужели тебе неинтересно, кто он? Думаешь, он когда-нибудь вернется?» – спрашивали они. Порой ее жалели. Однако хуже всего, что из-за этого Марго ощущала себя другой, ненормальной – она не вписывалась ни в американское, ни в корейское общество. И там и там считалось, что женщины без мужчин неполноценны, женщины без мужчин всегда ждут, когда те появятся, как образы на бумаге в растворе для проявки фотографий.

Куда теперь девать все вещи, из которых состояла мамина жизнь? Куда девать клубок четок в пыльном керамическом блюдце, выцветшие школьные портреты Марго с беззубой улыбкой и ужасной челкой, которую ей стригла мама, старый CD-плеер, покрытый плотным слоем пыли, грязно-белого плюшевого мишку с лоснящимся кривым носом, сжимающего сердечко из красного атласа? Что делать с их совместной фотографией с выпускного Марго в рамке, коробкой фотоальбомов – таких старых, что большинство фотографий в них уже отклеилось? С кучей одежды и прочим бельем из большого шкафа и комодов? Марго не понимала, зачем покупать столько свитеров, пижамных штанов и одеял, живя на юге.

Со смерти матери прошла неделя и четыре дня с тех пор, как ее нашли. Отчасти Марго хотелось все бросить и вернуться в Сиэтл, предоставив хозяину дома разбираться с мамиными вещами. Однако тогда ей пришлось бы также оставить и собственные вещи – старую одежду, школьные тетради, фотографии, записи о прививках, блокноты, – разобрать которые у нее никогда не хватало ни смелости, ни сил. Теперь все же придется ими заняться.

В ее бывшей комнате стояла двуспальная кровать и лежала куча всякого барахла. Будучи подростком, Марго обычно сбегала туда сразу после ужина и пряталась от мира с блокнотом и карандашом под аккомпанемент меланхолической музыки – Пи Джея Харви, Фионы Эппл, группы «Портисхед», – заглушающей шум корейских передач из гостиной. Иногда Марго выходила из спальни и замечала, как мама кивает телевизору, словно беседуя с ним. Вероятно, было нечто успокаивающее в том, чтобы после долгого трудового дня в чужой стране окунуться в мир, в котором ощущаешь себя своим, – с родными звуками, жестами, лицами. Язык помогает ориентироваться в огромном мире, но он также может вселять чувство уюта и безопасности, как будто возвратился домой. Возможно, именно поэтому Марго никогда не прилагала особых усилий к изучению корейского – ей было невыносимо находиться под одной крышей с матерью.

Только теперь Марго поняла, что, несмотря на переезд в Сиэтл, она все еще жила в этой квартире. Под слоями пыли скрывались не только вещи матери, но и ее: детские фотографии, дипломы об успехах из начальной школы, развешанные по стенам, которые ничего не значили для самой Марго, зато были источником гордости для матери.

Становилось очевидным, как сильно они зависели друг от друга – в еде, крове, а также чувстве принадлежности к этому миру – и как сильно Марго презирала эту зависимость. Она не желала нуждаться в матери или быть ей нужной. Мама несла на своих плечах слишком большой груз истории, слишком много печали, невысказанной и необъяснимой. Она редко говорила о детстве и лишь иногда вскользь упоминала различные профессии – кухарки, резчицы ткани, швеи, – которыми была вынуждена зарабатывать в подростковом возрасте, чтобы выжить.

Марго также знала, что из сиротского приюта мама переехала в пансион, где жила в одной комнате с тремя девушками – другими сиротами или изгнанницами, оставшимися без крова. Тот период был особенно волнительным для Мины, поскольку она наконец-то начала жить свободно, без пристального надзора взрослых.

Марго никогда не находила в себе достаточно сил и отваги, чтобы услышать подробности жизни матери. Она едва справлялась со своей собственной. Ее детство в Америке сводилось к тому, чтобы стереть прошлое – частично признать, забыть и двигаться дальше.

Однако прошлое всегда всплывает на поверхность, как после крушения корабля на поверхность всплывают трупы. И теперь этими трупами были четки, грязный плюшевый мишка, фотоальбомы.

Возможно ли вообще отделить свои вещи от вещей матери? И почему только Марго считала раньше, что мама всегда будет рядом, избавляя ее от необходимости принимать какие-либо решения? Избавляя от необходимости оценивать важность вещей, свидетелей их жизни, – не только предметов обихода, но и ненужных вещиц, от которых они просто не могли избавиться, с которыми они просто не могли расстаться.

Сколько же всего мама несла на своих плечах? Сколько она несла за них обеих?

И теперь Марго придется нести весь этот груз самой.

Мина ехала на работу в старом, кряхтящем автобусе, наполненном пассажирами различных национальностей и рас – в основном латиноамериканцами, азиатами и чернокожими. Временами попадались и белые, как правило, пожилые. До переезда в Америку Мина, насмотревшись американских фильмов, ожидала, что страна наводнена белыми – всякими Джонами Уэйнами, Кларками Гейблами и Кэри Грантами. Однако реальное положение вещей ее удивило. Мина никогда не видела такого разнообразия народностей в одном месте. Кто бы мог подумать, что люди могут сосуществовать подобным образом? Вот только долго ли продержится этот эксперимент под названием Америка?

Все еще не уверенная в себе, в языке и жестах вокруг, Мина молила бога, чтобы к ней никто не обратился. Она старалась ни с кем не встречаться взглядами, но с любопытством посматривала на окружающих. Одна латиноамериканка провожала в школу детей – девочку и мальчика лет восьми-девяти. Чернокожий механик в засаленном рабочем комбинезоне сидел, закрыв глаза и сложив руки на груди, как будто забрался в кокон. Старушка с ходунками, которая часто ездила этим маршрутом – всегда в длинных платьях, как почтенная дама на церковной службе, – кивнула Мине. Та склонила голову в ответ, мягко улыбнувшись.

Уже две недели Мина раскладывала продукты по полкам в супермаркете и недавно пришла к выводу, что отдел галантереи нравится ей больше всего, поскольку он не такой многолюдный, как продуктовые отделы, где клиенты снуют туда-сюда, толкая перед собой тележки, и донимают ее вопросами.

Время от времени Мина сталкивалась с тем привлекательным кассиром, которого встретила во время первого визита в супермаркет, – он проходил мимо и кивал в знак приветствия, глядя на нее своими мягкими карими глазами. Она видела его в проходах раз или два в день. Когда он проходил, статный и гибкий, и молча ее приветствовал – в отличие от покупателей и владельца супермаркета, мистера Пака, которые постоянно норовили с ней поболтать, – Мина чувствовала себя спокойнее. Возможно, ей просто нравилось на него смотреть – он был красив и полон энергии. Ей также нравилось, как он всегда ненадолго останавливался, чтобы встретиться с ней взглядом и улыбнуться. Она все еще не знала его имени.

В свой первый рабочий день Мина пришла в супермаркет в белой блузке с короткими рукавами и цветастой юбке, своими голубыми, зелеными и розовыми оттенками напоминающей пейзажи с кувшинками Моне. Наряд казался неподходящим для того, чтобы весь день разбирать коробки и раскладывать продукты по полкам, ну и что же? Другой одежды у Мины почти не было, и ей хотелось хорошо выглядеть. Необходимость встречаться с незнакомцами всегда заставляла ее нервничать, а слегка принарядившись и наложив немного макияжа, она чувствовала себя увереннее.

Отметившись у одного из кассиров, Мина познакомилась с владельцем, мистером Паком, тоже корейцем немного ее старше, – мужчина весь светился, выдавая в себе человека, который вовсю наслаждается жизненными благами: пляжным отдыхом, импортными автомобилями, гольфом и прочим. На нем была полосатая футболка поло пастельных тонов, подчеркивающая загар, а на запястье блестели большие золотые часы.

– Вы уверены, что справитесь? – спросил он Мину, снисходительно улыбаясь, будто она была маленьким зверьком, который внезапно сделал нечто человеческое, как мышка, вставшая на задние лапки.

– Думаю, да.

– Придется таскать тяжести. – Он шумно втянул воздух сквозь зубы, как бы говоря: «Вот незадача!»

– Я справлюсь, – решительно заявила Мина, не в силах скрыть раздражения.

Часть первого рабочего дня она провела в овощном отделе рядом с латиноамериканцем лет тридцати по имени Гектор, одетым в старую черную футболку, кроссовки и джинсы. Он прихрамывал, но этот изъян не мешал ему аккуратно складывать фрукты, когда он показывал Мине ее обязанности. Гектор вывозил коробки с продуктами из подсобки, а Мина выкладывала содержимое на прилавки – яблоко за яблоком, грушу за грушей, – это была простая система, на которую не влияло различие языков и происхождения.

Поначалу бездумная работа, едва не вводящая в транс, казалась не такой уж сложной, однако примерно четыре часа спустя Мина чувствовала себя совершенно вымотанной. Отдыхая в подсобке магазина и цедя газировку, она смотрела на опустошенные и искореженные коробки перед собой и ощущала себя одной из них. Ее белая блузка испачкалась и помялась.

Стараясь ни о чем не думать, Мина откинула голову и сосредоточилась на ощущении шипучего напитка во рту. Однако в глубине души ей хотелось разреветься. Мина чувствовала себя полной идиоткой из-за того, что бросила спокойную офисную работу, где бо́льшую часть времени проводила за рисованием и шитьем одежды – да, простоватой, но хотя бы доступной. Она скучала по перерывам на кофе и обедам с коллегами.

Однако прошел всего лишь день. Нельзя сдаваться. Пути назад нет. Закрыв глаза, Мина тихо помолилась: «Прошу, Господи, пожалуйста, помоги мне. Дай мне знать, что все образуется. Прошу».

После десятиминутного перерыва она перешла к стеллажам с лапшой, раменом, затем к приправам, суповым основам, соевому соусу и пасте. Мина вспотела, вынужденная постоянно опускаться на колени и вставать, чтобы пополнить нижние полки. Юбка запачкалась, красивые пастельные цвета покрылись серыми пятнами. Она чувствовала себя глупо из-за того, что беспокоилась о внешности. Какая разница, как она выглядит, если перед ней лишь бутылки с соусом и овощи.

Мина уверяла себя, что должна привыкнуть к незначительности. Ведь даже это лучше, чем сидеть дома, в пустой сеульской квартире, в окружении всего того, что беспрестанно напоминает о прошлом. О том, что она потеряла. А теперь она свободна. «Я свободна», – твердила она себе как мантру.

Мистер Пак упомянул, что через какое-то время можно будет перейти на кассу. Только Мине больше нравилась работа в подсобке или раскладывание продуктов по полкам – таким образом ей не приходилось ни с кем общаться и можно было оставаться незамеченной. Она могла спрятаться в проходах, слиться со стеной соусов, исчезнуть в вакууме приправ, бутылок и банок. Значение имел лишь случайный взгляд красивого корейца. Он казался моложе ее, что в некотором роде успокаивало: между ними ничего не может быть, это лишь невинное, глупое увлечение.

Однако Мина все же понимала, что не сможет заниматься этим вечно. Сколько лет она будет в состоянии таскать тяжести и приседать? Ей был всего сорок один год, а она уже чувствовала, как стареет тело, увядая микроскопически день ото дня.

Когда она занималась дочерью, ее тело сильно изменилось, существенно окрепло. А теперь единственное, за чем ей нужно присматривать, – это продукты, они все, что у нее осталось. От этих мыслей Мина начинала плакать и принималась трудиться еще усерднее и быстрее, чтобы заглушить боль и тоску.

Однажды в подсобке, когда она перекладывала на тележку коробки с соевым соусом, со скрипом отворилась дверь в кабинет, на пол упал косой луч света, и из него с черным холщовым мешком в руке вышел мистер Пак. На поясе поблескивала рукоятка пистолета.

– Вы уверены, что справитесь? – Он подмигнул ей так неуловимо, будто ему пыль попала в глаз.

– Да, все в порядке. Спасибо. – Мина старалась не смотреть на него.

– Вам нравится в Америке?

– Да. Постепенно привыкаю.

– Тяжело, не правда ли? – Мистер Пак с глухим звуком опустил мешок на пол. У Мины сложилось впечатление, что тот набит наличными. Скорее всего, мистер Пак направлялся в банк. С пистолетом.

Присев, он поднял одну из коробок и погрузил на тележку.

– Ну, как бы тяжело ни было, продолжайте в том же духе. Продолжайте стараться.

– Угу.

– Я много работал, очень много. И теперь я владелец. Здесь все – мое. – Он обвел руками магазин или даже всю вселенную, как будто она тоже принадлежала ему, и улыбнулся так широко, что Мина увидела золотой зуб у него во рту.

Вспомнив о пистолете на ремне, она отступила и сухо отозвалась:

– Понятно.

– Да, я здесь уже… – продолжал мистер Пак, не замечая отсутствия энтузиазма у собеседницы, – дайте подумать… с тысяча девятьсот шестьдесят второго!

– Как долго.

– Это точно, но вы же видите, что бывает, если много работать?

– Вроде бы.

– Это окупается. – Мистер Пак выразительно приподнял брови и наклонился за своим мешком.

«Да что вы?» – хотелось язвительно ответить Мине. Она в это не верила. Не совсем. Как можно верить в меритократию^[7], когда никто из ее окружения – женщины, с которыми она жила, и работники магазина – никогда не сможет владеть супермаркетом, как бы усердно ни работал. Повезет еще, если они смогут владеть хоть чем-нибудь. Как и Мина, они всегда будут жить на съемных квартирах, и все в их жизни будет подержанным. Кем этот умник себя возомнил? Он, вероятно, считал ее одинокой женщиной, которую можно подразнить, и она будет рада вниманию, любому вниманию.

Муж Мины всегда безраздельно в нее верил и обращался с ней как с равной. Он вообще ни с кем не стал бы разговаривать в подобном тоне. Он был нетипичным корейцем, возможно, именно поэтому она так сильно его любила.

– Да, много работайте, зарабатывайте, и вам воздастся. Ваши усилия вовсе не напрасны.

– Хорошо, – сухо ответила Мина, подавив желание закатить глаза, и нагнулась за коробкой. Мистер Пак придержал тележку, чтобы она не двигалась. Мина подвинула тележку к себе ногой.

– Я справлюсь. – Поставив коробку сверху остальных, она толкнула тележку в зал, с облегчением удаляясь от собеседника.

Мина не знала имени своей соседки, да это и не имело значения, поскольку она обращалась к ней так, как в Корее обращаются к подругам – онни, «старшая сестра». Онни хорошо говорила на английском, и в ее речи даже слышался гнусавый южный выговор, как в вестернах, которые любил смотреть муж Мины. Она помогла ей провести телефон и поделилась всеми своими картами и информацией о транспорте, чтобы Мине было легче передвигаться по городу.

Онни любила китайские груши и мандарины, поэтому Мина приносила немного с работы, а еще какой-нибудь освежающий напиток, например сикхе – сладкий рисовый напиток, – который также обожала ее дочь. В жаркий вечер Мина могла залпом осушить целую бутылку сикхе, в то время как обычно ограничивалась стаканом после ужина, отдыхая на кухне, мокрая от пота. Из открытого окна доносились стрекотание сверчков и корейские новости, которые смотрела хозяйка.

Онни часто работала по ночам, но раз или два в неделю у них получалось вместе поужинать. Обычно они обсуждали прошедший день и Америку, или онни переводила для Мины какие-нибудь документы и выписки по счетам, не более того. Они никогда не заходили к друг другу в спальни. Онни читала у себя толстые английские романы или слушала классическую музыку, которая, даже приглушенная дверью, наполняла весь дом умиротворением – ноты плавно сменялись, складываясь в ритмичные мелодии.

Как-то вечером в конце июля, примерно через месяц после переезда в Лос-Анджелес, Мина зашла на кухню, пахнущую луком и тверджан ччигэ, чтобы приготовить простой ужин, набить поскорее желудок и лечь спать под стрекотание сверчков. Онни стояла у плиты, перемешивая ччигэ в большой кастрюле из нержавеющей стали.

– Как работа? – поинтересовалась она.

Мина открыла холодильник.

– О, хорошо. Думаю, могло быть хуже. Как дела в ресторане?

– Да то же самое. – Онни взглянула на яйцо в руке Мины и улыбнулась. – Я приготовила целую кастрюлю ччигэ. Хотите?

– Спасибо, вы слишком добры ко мне.

– Не глупите. Вы выглядите уставшей, поешьте со мной.

Онни забрала у Мины яйцо и вернула в холодильник.

– Просто садитесь, я все приготовлю.

Мина разложила бумажные салфетки и столовые приборы на подставках под горячее. Кого же ей напоминала эта женщина? Может, одну из монахинь в приюте? Воспоминания о детских годах и людях, которых Мина когда-то знала, стали расплывчатыми, вытесненными из памяти – сначала работой, затем браком.

Какое-то время они ели молча, затем Мина спросила:

– Сколько вы уже здесь живете?

– Пару лет.

– В Америке?

Онни рассмеялась.

– О, нет, в этом доме. В Америке – гораздо дольше. Раньше я жила в Техасе. Вы знаете, где это?

– Слышала.

Онни вытерла губы и спросила:

– Почему вы приехали именно в Лос-Анджелес?

– Здесь живет моя подруга, коллега из Сеула. Мне пока не удалось с ней встретиться. Она постоянно работает в своей химчистке. – Мина натянуто улыбнулась. – Но мы увидимся в это воскресенье в церкви. Она за мной заедет.

Скорая встреча с миссис Син, с которой Мина не виделась уже много лет, была светлым пятном в жизни.

– Понятно. Хорошо, что у вас есть церковь.

– А вы ходите в церковь?

– Нет.

Вновь воцарилась тишина, которая продлилась до самого конца ужина, когда Мина встала, чтобы вымыть посуду. Ей не терпелось поскорее добраться до постели.

Несколько недель спустя Мина поняла, почему онни избегает церкви.

Хоть в основном и без злого умысла, многие женщины в церкви навязчиво расспрашивали Мину о муже и детях, как будто забыли ее расплывчатый ответ при первом появлении. Ей хотелось солгать, сказав, что у нее никогда не было семьи, просто чтобы избежать этого разговора, но женщины, хоть и не явно, смотрели свысока на тех, кто не мог выйти замуж. Как привлекательная женщина, прожившая всю жизнь в Корее, окруженная корейцами, могла никого не встретить? Должно быть, с ней что-то не так. Только вот что именно?

Однажды после воскресной службы в полутемной обедне на первом этаже церкви Мина с миссис Син и другими женщинами обедали кимчи, роллами и остывшим чапче – праздничной закуской на основе фунчозы. Под градом обычных назойливых расспросов Мина, утомленная попытками избежать клейма, наконец сдалась и призналась:

– Они мертвы. – И громче повторила: – Они мертвы.

Женщины замерли – некоторые с палочками, поднесенными ко рту.

– Все? – спросила самая назойливая – между зубами у нее застрял кусочек зелени.

– Да, все… – Мина помолчала и добавила: – Все двести. – Она мило улыбнулась. – Целая секта. Они все были моими.

Женщины разом ахнули. Сидевшая рядом миссис Син поперхнулась от смеха. Назойливая дама бросила на Мину колючий взгляд и, подняв брови, оглядела остальных, которые заерзали на своих пластиковых складных стульях.

– Погибли ее дочь и муж, – объяснила миссис Син. – Теперь вы довольны?

После этого женщины начали ее избегать. Возможно, они просто не знали, о чем разговаривать с относительно молодой женщиной без семьи, или же им пришлась не по нраву шутка о секте. По крайней мере, у Мины оставалась миссис Син, которая уже несколько лет жила в Америке и много работала в своей химчистке на Вермонт-авеню. Они обычно вместе обедали в церкви после службы, или подруга приглашала Мину к себе домой, где та могла полюбоваться на ее семью и жизнь. У нее была большая двухкомнатная квартира в Корейском квартале, веселый и добрый муж и двое неуклюжих детей-подростков.

Во время этих обедов Мина часто хотела рассказать старой подруге о работе – признаться, что ужасно устала и ненавидит босса, – но сдерживалась. Обычно обед проходил в тишине. Мина иногда интересовалась детьми, а ее жизнь они старались не обсуждать.

Миссис Син не очень хорошо знала мужа и дочь Мины, но могла представить, каково было их потерять. И все же корейцы не умеют говорить о смерти. В культуре и стране произошло столько потрясений из-за войн, что люди упорно придерживаются своего рода практичного молчания, которое выражает как благодарность за то, что у них есть сейчас, так и неутолимую печаль, по-разному влияющую на людей. Некоторые спиваются, выживая лишь за счет нежелания семей признавать их зависимость. Иные впадают в одержимость символами статуса: роскошными автомобилями, дизайнерской одеждой и дорогими часами. Другие неутомимо работают, пытаясь заглушить боль, что, по крайней мере, приносит какие-то плоды: деньги в банке, крышу над головой, еду на столе.

Миссис Син пыталась заполнить молчание сплетнями о тех, кто жил в ее доме, о женщинах из церкви. Она рассказала Мине о некой даме лет сорока, которая изменила мужу с молодым человеком.

– Вот чокнутая, – прокомментировала миссис Син. – Он лет на десять ее моложе.

– Целых десять?

– И она копит деньги, чтобы сбежать с ним. – Они обе рассмеялись. – Просто сумасшедшая, – продолжала миссис Син. – В конце концов она забеременеет и что потом?

На следующий день Марго с Мигелем проехались по потенциальным съемным квартирам недалеко от его новой работы в Бербанке – городе рядом с Лос-Анджелесом, – к которой ему предстояло приступить в будущий понедельник, а вечером Марго одна поехала на мамину квартиру, поскольку Мигель пошел на свидание с новым знакомым. Марго пришлось прежде заверить его, что сама прекрасно справится. Он пообещал вернуться вечером к ней в отель.

Они решили перебраться в мамину квартиру на пару дней, чтобы сэкономить деньги, поскольку за нее было уплачено на месяц вперед, а начальник Марго продлил ей отпуск – без содержания, разумеется. И когда Мигель найдет подходящее жилье – скорее всего, на этой неделе, – Марго останется у мамы одна, пока не закончит уборку и не рассортирует вещи: какие можно забрать с собой, а какие – пожертвовать на благотворительность.

По словам хозяина, летом к маме часто приезжал мужчина – скорее всего, у них был роман. Возможно, именно на этого мужчину она кричала в прошлые выходные – в те самые выходные, когда умерла. Марго не совсем доверяла хозяину, и все-таки какой ему был смысл лгать? Нужно выяснить, кто навещал маму в тот вечер, если вообще навещал. Сержант Цой еще не перезвонил, но у нее не было времени ждать – ни его, ни кого-либо другого. Тело мамы наглядно демонстрировало, что порой промедление может слишком дорого обойтись – всего час, день или неделя, и будет поздно. Порой у нас есть только настоящий момент – есть только здесь и сейчас, секунды ускользают, как песчинки сквозь пальцы.

Марго включила свет в спальне мамы. Несмотря на прохладу снаружи, она не закрывала окна последние четыре дня, чтобы выпустить дух смерти, витающий в квартире – в их квартире, той, в которой Марго прожила всю сознательную жизнь вместе с матерью.

Она сосредоточилась на том, что просачивалось из окна: запах выхлопных газов и аромат наваристого мексиканского супа посоле, тарахтение скейтборда по щербатому тротуару, женская болтовня по телефону – все это так знакомо и в то же время ново. Район в чем-то изменился, а в чем-то остался прежним.

Раньше тут было много корейцев, а потом большинство накопили достаточно денег, чтобы перебраться в пригород, и теперь по соседству жили в основном латиноамериканцы. И все же их объединяло желание выжить и переехать в место получше. Когда мир успел стать таким? Почему работа и богатство сосредоточиваются лишь в отдельных местах? Почему границы определяют возможности? Насколько плохо жилось маме в Корее? Может, там она чувствовала себя еще более бессильной, чем здесь?

Распахнув белые занавески, Марго глянула на переулок с мусорными баками у стены здания, где соседские дети обычно играли в футбол и гандбол. Затем она подошла к шкафу с аккуратно развешанной маминой одеждой, в отличие от шкафа самой Марго в Сиэтле, где казалось, что весь ее гардероб перекочевал на пол. За эти годы мама насобирала так много вещей! Ничего по-настоящему ценного, но все же ценного для нее самой: старая кожаная куртка восьмидесятых годов, насыщенно-синее платье с большими подплечниками, простое черное платье-футляр, несколько юбок до колен, привезенных из Кореи, которые уже много лет на нее не налезали. Марго порылась в карманах и выудила всякую мелочовку: монетки, выцветшие квитанции, губную помаду и мелкие купюры.

Также в шкафу нашлась пара черных кроссовок, покрытых рыжей пылью, пахнущей чем-то вроде глины. Снова вспомнилась долгая поездка в Вегас много лет назад, на этот раз более отчетливо.

Из открытых окон по щекам бьет горячий воздух вперемешку с мелким песком, похожим на посыпку корейских пирожков ттоку, который ощущается на языке, сухой и зернистый. Над ними парят пухлые кучевые облака, а мимо проносится мир, раскрашенный во всевозможные оттенки охры. Взгляд мамы, твердый как кремень, устремлен на дорогу. По лицу и шее струится пот.

– Куда мы едем? – спросила Марго с заднего сиденья.

– В особенное место.

– А мороженое там будет?

– Надеюсь. – Ее взгляд смягчился. – Будет.

– Зачем ехать так далеко ради мороженого? – спросила Марго по-английски и рассмеялась.

– Не только ради мороженого, – ответила по-корейски мама.

– Наверное, это лучшее мороженое в мире. Самое большое.

Мама поправила воротник, откашлялась и с минуту крутила радио, раздраженная пронзительными звуками, помехами, голосом диктора и обрывками классической музыки.

– Будешь хорошо себя вести, я куплю тебе мороженое. Какое захочешь.

Она бросила на Марго взгляд в зеркало заднего вида. Позади них засигналила машина. Обгоняя их, водитель крикнул: «Вали обратно в свой Китайстан, курица!»

Марго вздрогнула так, будто незнакомец бросил в них камень. Костяшки пальцев мамы на руле побелели, однако она продолжала ехать с прежней скоростью.

Позже Марго задремала. Когда она проснулась, мама спросила:

– Хочешь воды?

Пить хотелось, но она отказалась.

– Возможно, мы… мы встретим кое-кого особенного в Лас-Вегасе, – неуверенно проговорила мама, ее голос дрогнул. – Кого я не видела уже много лет.

Мама изо всех сил сдерживала слезы. Наступили сумерки, на горизонте растянулась фиолетовая полоса с размытыми ярко-розовыми штрихами.

– Не знаю, стоило ли брать тебя с собой. Просто мне не с кем было тебя оставить.

Мама словно говорила сама с собой или с другим взрослым, а не пыталась объяснить происходящее шестилетнему ребенку. Только позже Марго поняла, что, как бы сильно ее ни злила их созависимость, все же мама была глубоко и невообразимо одинока.

Единственными, кто не осуждал ее, были бог и, возможно, маленькая Марго.

Подъехав к городской черте, они остановились в закусочной, где, к большой радости Марго, заказали чизбургеры и картошку фри. Добравшись до отеля, мама рухнула на кровать и тут же отключилась. Марго впервые ночевала вне дома и всю ночь не спала, исследуя новые виды, запахи, ощущения и словно охраняя сон матери. Простыни источали незнакомый ей химический цветочный аромат. Ковер под ногами сильно кололся. Телевизор казался огромным.

Весь следующий день они провели в номере, чего-то ожидая. К вечеру мама выглядела совершенно разбитой. У нее горели лицо и горло, будто от унижения. Она заказала китайскую еду в номер, и они молча ели жирную лапшу, жареный рис и свиные ребрышки из коробок. Затем мама пошла купаться, оставив дверь приоткрытой – наполнив ванну самой горячей водой, какую только могла вынести и от которой запотели все стекла, она сбросила одежду на пол и забралась внутрь. Волосы были завязаны в крошечный хвостик, лицо покрылось потом, как в сауне. Она откинула голову назад, обнажая шею, и закрыла глаза.

Марго нестерпимо хотелось расспросить маму: кого они ждут, почему она такая грустная, не потереть ли ей спину? Только она была слишком напугана, чтобы начать разговор. Марго размышляла, что же сделала не так и где обещанное мороженое.

Примостившись на краешке дивана, она смотрела передачу о живописи – бородатый мужчина с копной вьющихся каштановых волос быстро вырисовывал изгибы и тени впечатляющей альпийской горы, величественной и белой. Как странно, как дико представить, что этот пейзаж, так непохожий на картину за окном – сухую и выцветшую, горящую огнем днем и мерцающую неоновыми огнями ночью, – мог существовать на этой же планете. Марго заснула на диване, и ей снился снег, которого она никогда не видела вживую, и умывание ледяной водой из прозрачного озера, отражающего белые пики гор.

На следующий день мама – в темных очках, скрывающих опухшие от слез глаза, – собрала вещи и отвезла Марго в «Баскин Роббинс». Тогда она впервые побывала в кафе-мороженом. Внимательно изучив ассортимент всевозможных оттенков – шоколадных, ореховых, карамельных, – Марго выбрала шарик сливочного мороженого с крошкой печенья, которое стекало по рожку ей на руки. Мама заказала для себя клубничное и улыбнулась детскому восторгу дочери.

Встряхнув головой, чтобы отогнать воспоминание, Марго вновь посмотрела на запыленную кроссовку в руке и прошла в гостиную, где взяла с кофейного столика одну из брошюр с фотографией захватывающего дух сумеречного Гранд-Каньона, состоящего из рыжих пиков и темных теней. Цвет пыли на обуви соответствовал специфическому цвету пейзажа на фотографии. Возможно ли, чтобы мама носила эти кроссовки в Гранд-Каньоне или национальном парке? Только она ни за что не поехала бы никуда одна.

Марго позвонила в туристическое агентство. Она не ожидала, что кто-то возьмет трубку в воскресенье вечером, но ей ответил хриплый и утомленный женский голос.

– Я бы хотела узнать, обращалась ли к вам моя мама насчет тура? – спросила Марго. – И если да, то была ли она одна или с кем-то и… даже не знаю, приходила ли к вам в офис?

– Э-э, не уверена, что у нас есть такая информация, – ответила женщина, прочистив горло.

– Не могли бы вы заглянуть в свои записи? Ее звали Мина, Мина Ли. – Марго закрыла глаза. – Она умерла. – Голос сорвался. – И я хотела узнать…

– О боже, мне очень жаль! Секундочку… – Женщина положила трубку и вскоре вернулась. – Итак, похоже, она покупала у нас путевку в Гранд-Каньон на двенадцатое сентября.

Потрясенная, Марго спросила:

– Сколько дней она там пробыла?

– Три дня и две ночи.

– Была ли она… одна?

– Нет. У нее был гость.

– Гость? Но кто?

– Его имя у нас не зарегистрировано. Она забронировала двухместный номер.

– Возможно ли… даже не знаю, могу ли я как-нибудь поговорить об этом с гидом? Может, он их видел?

– Давайте вы оставите свой телефон, и он вам перезвонит?

Вероятно, мама надевала эти кроссовки для поездки в Гранд-Каньон. С кем же она была? С мужчиной или женщиной? Почему она ничего не сказала Марго? А что, если прямо перед смертью она с кем-то поссорилась? Почему она кричала? Марго никогда прежде не чувствовала себя такой покинутой и обманутой матерью. Что еще она скрывала?

Опустившись на четвереньки, Марго принялась рыться под кроватью, где хранилась куча коробок с пуговицами и мотками ниток. В углу что-то блеснуло. Она отодвинула кровать от стены, заглянула в угол и узнала обертку от презерватива. Отскочив, Марго резко толкнула кровать на место, после чего плюхнулась на пол и сжалась в комок – обхватила колени руками и спрятала в них голову.

Просидев так какое-то время, она наконец встала, подавив отчаянное желание закричать и кинуться вычищать все до скрипа. На кровати лежал безвкусный плюшевый мишка, белый, но пожелтевший от времени, с лапками, вшитыми в красное сердечко. Марго едва не оторвала ему голову.

Придя в себя, она продолжила обыскивать квартиру. Во вместительной коричневой кожаной сумке обнаружилась жевательная резинка, листовки из церкви и маленькая салатовая записная книжка с адресами. Большинство имен в ней были на корейском, поэтому Марго потребуется много усилий, чтобы прочитать их и попытаться распознать.

Затем она перешла во вторую спальню, когда-то принадлежавшую ей, где мама хранила всевозможные документы и счета. В единственном комоде у стены оставалась старая одежда Марго. Понадобится бумага и ручка, чтобы составить список всех вещей.

Она полезла в потертый письменный стол, купленный когда-то на барахолке, где нашла пластиковый поднос с цветными и угольными карандашами, качественными немецкими ластиками и точилками, которые Марго собирала в детстве, хотя почти не пользовалась. Она словно хранила все эти сокровища для какого-то особого дня, вместо того чтобы наслаждаться ими в настоящем. Только на какое будущее она надеялась? Разве на такое, как сейчас, где для творчества не было места? У нее было столько идей, которые она так и не воплотила в жизнь, столько набросков, о которых не вспоминала долгие годы. Марго вдруг поняла, что в какой-то момент погибла и ее фантазия, задушенная потребностью в практичности, стабильности, чувстве ценности в этом мире, который, казалось, всегда измерял тебя какими-то шаблонами, созданными… для кого, кем? Только не ей. Только не мамой.

Марго вытащила поднос из ящика, чтобы лучше рассмотреть. Под ним лежал конверт. Вскрыв его, она обнаружила черно-белый некролог, вырезанный из местной корейской газеты и датированный октябрем. Текст, который Марго могла прочитать, но не понять, отпечатывался на пальцах. Она изо всех сил пыталась различить знакомые слова, однако разум, как сеть, пропускал бо́льшую часть мимо. Все, что ей удалось разобрать, это «рак», «супермаркет», «жена», «Калабасас»^[8] и «церковь».

Марго была уверена, что никогда не встречала мужчину на фотографии, и все-таки он показался ей до боли знакомым – она узнала свои собственные черты на его лице: та же квадратная челюсть, довольно похожие нос и скулы. Она будто заметила свое отражение в зеркале.

Его звали Ким Чанхи.

Вот наконец-то и он. Незнакомец на крошечной черно-белой фотографии. Возможно, Марго когда-то даже прошла мимо него на улице и не обратила ни малейшего внимания.

Теперь он был мертв. Что, если он – отец Марго?

Она закричала, и звук, вырвавшийся из горла, шокировал ее саму.

Проработав полтора месяца в подсобке, таская коробки и раскладывая продукты, Мина снова почувствовала себя сильной – впервые с октября прошлого года, когда погибли ее муж и дочь. Она казалась себе почти могущественной. Ей не то чтобы нравился свой внешний вид, просто она не видела в этом проблемы. Она не искала себе мужчину. Ей было достаточно того, что она имела – деньги на жилье и еду, а также сбережения на лечение и будущую жизнь, чтобы продержаться до того момента, пока не придет время умереть и воссоединиться с семьей. Таким был рай в ее представлении: с мужем и дочерью, несколькими монахинями из приюта, которые хорошо к ней относились, и с родителями, потерянными во время войны.

Мина смутно помнила лица родителей, улыбку мамы. Память сохранила их веселые игры – как мама гонялась за ней по всему дому, как она пряталась за большими темными колоннами. Изящно изогнутые линии крыши дома. Жар ондоля^[9], теплые полы зимой. Огород, где мама выращивала капусту и редьку дайкон. Запах твенджан ччигэ, кипение бульона из хамсы, вкус сладкой каши из красной фасоли. Голос мамы, подпевающий некой песне – что-то старое, напоминающее оперу. Позже Мина пыталась найти эту песню, часто останавливалась и слушала радио, надеясь вновь ее услышать – напрасно.

В супермаркете у нее появилось несколько друзей, мужчин и женщин, в основном латиноамериканцев, с которыми она едва могла поддержать разговор. К радости Мины, они научили ее нескольким испанским словам и фразам. Она смеялась вместе с ними над своей неспособностью произносить и запоминать самые простые слова. Мина не дурачилась так со смерти родных.

Гектор, который помогал ей с самого первого дня, и Консуэла, полная женщина с редкими волосами, завязанными в хвостик, спрашивали Мину: Como estas, amiga? – «Как дела, подруга?» А она отвечала: Bueno, y tu? – «Хороший, а у тебя?» Bien – поправляли они ее – «Хорошо». И все дружно смеялись.

Мина также выучила названия фруктов – naranja, limon, las uvas – апельсин, лимон, виноград.

У нее были проблемы со звуками l и v, и она тренировала произношение вслух, пока аккуратно, чтобы не повредить, раскладывала фрукты в зале. Приятно иногда отвлечься, не воспринимать себя слишком серьезно, увидеть себя со стороны.

Мина хотела было взамен обучить новых знакомых корейскому, но те уже знали большинство слов, которые могли пригодиться им в работе. Они умели здороваться и благодарить, знали все числа (хана, дул, сет и так далее), названия разных овощей и фруктов. Мина с приятным удивлением слушала, как неазиаты говорят на ее языке – такое было для нее в новинку.

Америка вообще не переставала ее удивлять.

В понедельник Мина пришла на обучение к мистеру Киму, оказавшемуся тем самым привлекательным корейцем. Он действительно был немного моложе ее, у него была гладкая смуглая кожа, квадратное лицо, высокие скулы и застенчивая, несколько асимметричная улыбка. Он был невысок, примерно одного роста с Миной, поэтому, разговаривая с ней, смотрел ей прямо в глаза, чем сильно ее смущал. В своих широких брюках, розовой футболке поло и поношенных кроссовках она казалась себе неопрятной.

Когда мистер Ким показывал ей кассу и бланк, в который нужно записывать точную сумму в кассе в начале и конце смены, она не могла не любоваться его руками – тонкими, но жилистыми, покрытыми светлыми волосками. Ей всегда нравились руки. К тому же лучше смотреть на них, чем ему в лицо.

В первый день работы за кассой Мина долго возилась с наличными, и покупатели недовольно пялились на нее, теряя терпение, слишком занятые своей собственной жизнью, своими собственными заботами, чтобы заметить отсутствие у нее опыта и то, как она старается учиться быстрее.

– Вот двадцатка. Верните мне три доллара пятнадцать.

– Хорошо.

– Нет, не так. Позвольте облегчить вам задачу. У меня есть точная сумма.

Мина все еще привыкала к доллару, к размерам монет, к достоинствам купюр, которые кажутся одинаковыми на первый взгляд, но все же немного отличаются. К счастью, Марио, упаковщик продуктов, работавший с ней – с колючим ежиком на голове и мягкими манерами, – был терпелив. Он помогал ей с кассовым аппаратом, улыбался и извинялся по-корейски перед покупателями, пока она стояла в растерянности, вынужденная использовать часть мозга, которая за эти годы заржавела от неупотребления. В свободное время Марио помогал мистеру Киму или другим кассирам поднимать на тележки мешки с рисом или коробки с продуктами.

Несколько часов спустя Мина приноровилась к сканеру штрихкодов, запомнила некоторые коды для популярных товаров, довела до автоматизма получение денег и подсчет сдачи.

Хотя работа не требовала физических усилий, присутствие покупателей, нетерпеливо ожидающих в очереди, и необходимость постоянно оставаться дружелюбной, необычайно утомляли. Все эти взгляды. Нервировало пристальное внимание покупателей, следящих за тем, чтобы она не ошиблась. Однако Мина уверяла себя, что скоро привыкнет. В конце концов люди станут подобны бутылкам соевого соуса, которые она расставляла на полках, – просто еще одним элементом повторяющейся, по сути, бесчувственной работы.

Шпинат. Соевая паста. Тонкая рисовая лапша. Мешок риса. Чеснок. Мороженое из фасоли. Два апельсина. Пакетик имбиря. Упаковка из шести банок «Хайта». Пачка картофельных чипсов. Пучок зеленого лука.

В конце смены мистер Ким, весь в мыле, пришел ее проверить. Тем не менее он старался вести себя с ней как можно более мягко и доброжелательно. Сверяя оставшиеся деньги в кассе с тем, что она записала в отчете, он спросил, есть ли у нее какие-нибудь вопросы, и вытер потный лоб голым предплечьем. Мина достала из кармана салфетку и протянула ему.

– Спасибо, – улыбнувшись, поблагодарил он по-английски.

– Не… за что? – неуверенно спросила она и рассмеялась оттого, что все еще плохо выговаривает некоторые буквы.

– Вы сегодня хорошо поработали.

– Спасибо! – Их взгляды встретились, и Мина ответила на его улыбку.

По дороге домой она сидела в начале автобуса, уставившись в пространство и оцепенев. Ей хотелось поскорее добраться до дома, принять душ и закрыть глаза. Жаль, у нее нет телевизора, чтобы отвлечься от волны печали, поднимающейся внутри. Может, ей не стоило соглашаться на эту работу? Сумеет ли она справиться с недовольными взглядами и нетерпением покупателей? Сможет ли привыкнуть к необходимости постоянно контактировать с людьми, когда единственное ее желание – остаться в одиночестве, ни о чем не думать и ничего не чувствовать; физической болью от нагрузки заглушить все остальное, как наркотиками?

Мина понимала, насколько легко и приятно попасть в сети зависимости. После смерти мужа и дочери она несколько раз напивалась до беспамятства. Похоронив любимых, Мина хотела броситься вслед за ними в ту же яму. Она начала пить, а на следующий день просыпалась с жуткой головной болью и ползла в ванную, где ее рвало.

Разумеется, такой образ жизни не мог продлиться долго. Теперь же самое главное – быть хорошей и упорно трудиться, чтобы попасть на небеса, где ее ждут любимые. Вот и все, что имело значение. Даже мистер Пак с его словами, которые словно касались ее кожи, оставляя липкий след, не мог сбить ее с пути.

Покачиваясь из стороны в сторону в автобусе, Мина пыталась уверить себя, что все будет хорошо. Она привыкнет к кассовым аппаратам, к наличным, к людям, а если нет, то всегда сможет попросить хозяина вернуть ее на прежнюю должность или заняться чем-то еще, даже найти другое место. И, заработав достаточно, она найдет юриста, который поможет остаться в стране навсегда. Вспомнив о мрачных днях, проведенных в Сеуле после смерти любимых, о квартире, улицах, по которым они когда-то ходили вместе, она поняла, что никогда не сможет вернуться в Корею. Вся страна превратилась для нее в кладбище.

Мина посмотрела на водителя автобуса, чернокожую женщину примерно ее возраста, с каре, уложенным внутрь. Та проводила в автобусе целый день, выполняя свою работу – маневрируя в потоке машин, и в то же время ей приходилось реагировать на потребности пассажиров, которые могли быть добрыми и дружелюбными, а могли – раздраженными и грубыми. На женщине лежала ответственность за то, чтобы каждый день отвозить всех этих людей домой или на работу.

Водитель оглянулась на Мину:

– Эй, все путем?

– Что?

– Все нормально?

– Да, спасибо.

Мина хотела добавить что-то еще, просто не знала, что именно и как. Может, спросить в ответ, как у нее дела? Нет, будет неловко.

Почему водитель обратилась к Мине? Может, забеспокоилась? Или ее начал напрягать долгий взгляд?

Мина поспешно вышла из автобуса и прошла меньше чем полквартала до дома. Зайдя к себе в комнату, она взяла пижаму и полотенце, чтобы сходить душ и смыть с себя весь этот день (все деньги, подсчеты, нетерпеливых покупателей, благодарность мистера Кима на английском, его улыбку). Нужно очистить голову, расслабиться.

Взявшись за ручку, чтобы выйти, она услышала, как в коридоре хозяйка обратилась к ее соседке, назвав ту миссис Бэк. Так Мина узнала, как зовут ее онни.

Напротив закрытой лавки мамы находилась лавка детской одежды ее подруги Альмы – вероятно, одной из последних людей, кто видел маму. Она могла заметить что-то или кого-то подозрительного.

Марго с Мигелем вошли в безлюдное помещение. На креплениях вдоль стен, подставках и вешалках висела детская одежда – маленькие джемперы супергероев для мальчиков и костюмы принцесс и пони для девочек.

– Может, она отошла в туалет? – предположила Марго и вернулась в проход, нырнув под крошечное белое платье, завернутое в пакет. Мигель последовал за ней.

– Подождем?

– Давай пока откроем мамину лавку и посмотрим, что удастся найти там. Мы увидим, когда Альма вернется.

Мама работала на рынке «Меркадо де ла раса» – бывшем складе с жестяной крышей, высокими потолками и бетонными полами, набитом торговыми лавками. Он располагался на юго-востоке Лос-Анджелеса – в пыльной местности с полуразрушенными фабриками и продавцами фруктов на углах с пакетами апельсинов. В этом районе доминировало латиноамериканское население рабочего класса, образующее собственное сообщество среди руин оборонной и обрабатывающей промышленности.

Местные жители собирались по выходным на рынке, где повсюду играла мексиканская музыка региональных жанров – например, банда или нортеньо. По проходам под руку с детьми мирно бродили мужчины с татуировками на лице и шее. Церкви арендовали крытый угол парковки рынка для выступлений и религиозных собраний, а семьи – для кинсеаньер – традиционных в Мексике празднований пятнадцатилетия девочек.

В такой местности, пересеченной железнодорожными путями, где повсюду валяется обычный и крупный мусор вроде матрасов, старой мебели и сломанных тележек, мама Марго и другие корейские иммигранты зарабатывали на жизнь, арендуя относительно дешевые помещения. Даже Корейский квартал оказался слишком конкурентным и дорогим, поэтому они перекочевали в другие округа – Южный Централ, Белл или Хантингтон-Парк, – работая за прилавками по десять часов в день, порой без выходных, астрономически далеко от своих домов и привычного уклада жизни.

Марго терпеть не могла ходить сюда с мамой по выходным и по будням во время каникул, когда, по ее представлению, остальные дети во всем мире наслаждались свободой, катаясь по белому песку или изумрудной траве. Она же вместо этого торчала на рынке среди пластиковых вешалок и одежды, пахнущей химическими красителями, а мама, изнемогая от усталости, порой даже срывалась на крик.

«Amiga! Amiga!» – с корейским акцентом кричала она покупателям, когда те уходили, лишь просмотрев вещи на полках. Этот образ запечатлелся в памяти Марго – вид удаляющихся женских спин, обращение amiga к женщинам, которые не нуждались в подруге, мамины попытки говорить на их языке: «Amiga! У меня вам что-то есть». Ее не слышат, на лице отражается печаль… нет, скорее стойкое принятие отказа. Марго отлично помнила тон маминого голоса в самые отчаянные времена, когда та не знала, сможет ли заплатить за квартиру или купить продукты, – крик женщины, которую выбросило за борт и она барахталась в воде и звала на помощь других женщин, проплывающих мимо на шлюпках.

Теперь же, вновь вернувшись на рынок после долгого отсутствия, Марго поразила окружающая ее грязь. Ужасно, что Мигель – человек из ее мира среднего класса в Сиэтле с посудомоечными машинами, вещами из флиса и бутылками воды из нержавеющей стали – увидит другую неприглядную сторону ее детства и юности. Марго привыкла стыдиться своего дома, работы мамы, своей жизни.

Вот только почему?

Возможно, зеленые лужайки и торговые центры лишь одно из воплощений американской мечты, а это место – другое. Теперь Марго это понимала. Да, оно не соответствовало общему представлению; его не показывали с состраданием во всей своей многогранности по телевизору или в кино, потому что оно воплощало в себе все то, чего боялись и потому презирали люди среднего и высшего класса, включая Марго, – кажущейся неизбежной, циклической бедности. И все же в действительности эта жизнь тоже является воплощением американской мечты, ради которой люди покидают родину и трудятся день и ночь. Здесь они строят и развивают то, что любят: семью, дружбу, общество, чувство общности. Это их версия мечты.

Марго отперла замок на ржавых воротах, складывающихся вверх гармошкой, с помощью ключа, который нашла в маминой сумочке, и приподняла их так, чтобы можно было проскользнуть внутрь – в женскую версию лавки Альмы, битком набитую одеждой. На стенах висели изящные вечерние платья, обтягивающие кофточки с вырезами на плечах, скромные вышитые блузки для женщин в возрасте и джинсы, к которым булавками были приколоты цветные картонки с надписями маркером: «Распродажа 20 долларов».

На пыльном стеклянном прилавке возвышалась керамическая Дева Мария, близнец разбитой дома в гостиной. Рядом стоял кассовый аппарат с пустым выдвинутым ящиком для наличных и сломанным краем – жалкое зрелище. Мама всегда оставляла его приоткрытым, чтобы отвадить воров, как бы говоря: «Здесь ничего нет. Пожалуйста, уходите».

Марго подошла к тому месту, где мама обычно прятала размен – под стопкой бесплатных календарей в одной из витрин для бижутерии с ожерельями со стразами и серьгами, большими кольцами из бисера, пластиковыми браслетами, – мама надеялась, что когда-нибудь их возьмут в дополнение к купленной одежде. Там нашелся перевязанный резинкой сверток с мелкими купюрами.

– Ну, деньги на месте, – сказала Марго, вставая из-за витрины, и тут обнаружила, что Мигель не последовал за ней внутрь.

Он остался в проходе и теперь разговаривал с Альмой, которая плакала и вытирала глаза салфеткой. Марго спрятала деньги в сумочку с ремнем через плечо и подошла к ним. Альма распахнула объятия ей навстречу, и Марго в них упала.

Альма знала их семью около двадцати лет, они познакомились после массовых беспорядков в Лос-Анджелесе – когда на улицах валялись осколки и стоял черный дым, – из-за которых пострадал первый бизнес мамы, расположенный в паре километров отсюда, на другом, гораздо более опрятном рынке, где лавки были отделены друг от друга полноценными стенами и закрывались на стальные ворота.

Альма наблюдала за ростом Марго из лавки напротив – проход был одновременно узким из-за переполненных стеллажей с товарами и необъятно широким из-за различия языков и культур. Круглое лицо Альмы с жирной кожей, казалось, почти не старело, в то время как Марго прошла через множество неловких стадий собственного взросления – из застенчивого ребенка с косичками или аккуратным каре она постепенно превратилась в одиннадцатилетку, которая посреди ночи красила волосы в темно-синий и после школы курила сигареты, а затем выросла в гораздо более сдержанную студентку колледжа, которая понимала, что диплом может быть единственным способом избежать такой жизни.

Марго разрыдалась. Альма отстранилась и, заключив ее лицо в ладони, заглянула в глаза и пробормотала: «Pobrecita»^[11], после чего снова обняла.

– Когда вы видели ее в последний раз? – спросил Мигель по-испански.

– В последний раз я ее видела… около двух недель назад, – ответила Альма, когда они разомкнули объятия. – Перед Днем благодарения. Может, в выходные.

Марго более или менее понимала испанский при бытовом общении, но, как и в случае с корейским, ей было сложно составлять предложения. Страх показаться глупой или быть неправильно понятой действовал как сито, через которое проходила любая речь, даже английская. Поэтому ей было в принципе сложно разговаривать, а иностранные языки имели в ее сознании более плотную структуру, поэтому еще медленнее подбирались ко рту и выходили наружу.

– Она взяла отгулы на все праздники? – по-английски удивилась Марго. – Как странно.

Мама всегда работала по праздникам, включая День благодарения и Рождество, лишь закрывалась на пару часов раньше обычного. На День благодарения они иногда заказывали цыпленка из KFC – голени и бедра с двойной хрустящей корочкой и острым соусом. А по средам не работал весь рынок. Значит, в последний раз перед смертью мама должна была прийти на работу во вторник.

– Вы не заметили в ней ничего странного? – спросил Мигель.

– Да, последние пару месяцев она казалась грустной, – ответила Альма. – Очень грустной.

– Почему? – вмешалась Марго.

– Сначала я подумала, что у тебя какие-то проблемы. А она заверила, что у тебя все в порядке, хорошая работа, тебе очень нравится Сиэтл. – Альма высморкалась. – Тогда я подумала, может… какие-то проблемы в семье, в Корее, например, кто-то заболел или умер, и поэтому ее так долго не было.

Она жестом попросила их подождать и, сбегав за коробкой с салфетками, продолжила:

– Я думала, она все это время была в Корее. Может, в семье кто-то умер или заболел. Она выглядела очень грустной.

Марго вспомнила о некрологе, который нашла вчера вечером, и то, что сумела разобрать: «Рак», «супермаркет», «жена», «Калабасас», «церковь». Лицо на крошечной черно-белой фотографии казалось ей ее собственным привидением. Может, мама оплакивала этого мужчину? Был ли он тем же мужчиной, тем самым гостем на шикарной машине, о котором говорил хозяин дома? Иначе зачем она сохранила его некролог? Наверняка он многое для нее значил. Вот только если он умер в октябре, на кого тогда она кричала? Действительно ли ее смерть была несчастным случаем?

Марго казалось, будто ее накрывает волной, она почти ощущала соленый привкус во рту. Слишком много на нее навалилось – сначала смерть мамы из-за несчастного случая, потом возможность убийства, а теперь незнакомый мужчина, тоже погибший, который мог приходиться ей отцом.

Между ними в узком проходе протиснулась продавщица чампуррадо^[12], оставляя в воздухе запах горячего шоколада, корицы и кукурузы.

– К ней кто-то приходил? – спросил Мигель.

– Насколько мне известно, нет. – Альма сочувственно посмотрела на Марго и положила ладонь ей на плечо. – Хочешь воды?

– Нет, нет, спасибо.

– Она часто общалась вон с той кореянкой. – Мексиканка указала на лавку где-то позади себя. – Продавщицей носков. Ты ее знаешь?

– Носков?

– Носков, нижнего белья, пижам и прочего. – Альма снова высморкалась. – Она не так давно здесь работает, с весны, кажется. Они с твоей мамой быстро подружились или даже, казалось, уже были подругами, очень близкими.

Марго попросила Альму присмотреть за открытой лавкой мамы, и они с Мигелем отправились на поиски продавщицы носков. За углом, в лабиринте преимущественно самодельных киосков, отовсюду раздавались различные жанры испаноязычной музыки (поп, бачата, банда), прерываемой отдаленными криками птиц из зоомагазина или колыбельными из пластиковых игрушек. Они остановились при виде многоярусных витрин на колесиках со стопками белых носков в пачках, образующих половину периметра лавки.

– Должно быть, тут, – решила Марго.

Над входом висело соблазнительное белье, кружевные корсеты и ночные рубашки на вешалках в форме женской груди. К одним красным трусам с мультяшной мордой слона спереди прилагался похожий плюшевый мишка.

Продавщица лавки стояла под ярким светом люминесцентной лампы, опираясь на стеклянную витрину с простым хлопковым нижним бельем пастельных тонов. Склонив голову, с ручкой в руке, она изучала объявления в корейской газете и подняла глаза, когда вошли посетители.

Марго невольно вздрогнула при виде ее элегантного, вытянутого лица, так не вписывающегося в обстановку. Несмотря на довольно почтенный возраст, где-то за шестьдесят, женщина красила губы вызывающе-алой помадой, которая выглядела одновременно красиво и безвкусно. Брови были подведены в форме идеальных полумесяцев. Темно-синее флисовое полупальто с катышками на рукавах окутывало стройную, как у балерины, фигуру.

Марго кивнула в знак приветствия и сразу предупредила:

– Э-э, простите, я плохо говорю по-корейски.

– Ничего, – ответила женщина на английском с южным выговором, удивившим Марго. – Чем могу помочь?

– Вы знали хозяйку лавки женской одежды неподалеку?

– Да, да, конечно, – подтвердила она, ее голос дрогнул.

– Мы просто хотели узнать, когда вы видели ее в последний раз, – поинтересовался Мигель.

– Ее… давно не было. – Продавщица отложила ручку и подозрительно прищурилась. – Я за нее переживаю. Почему вы спрашиваете?

– Я ее дочь. Это мой друг Мигель.

Женщина удивленно распахнула глаза, потом вновь прищурилась, отчего на тональном креме образовались полоски, а затем произнесла «А!» так, будто вдруг узнала Марго.

Однако Марго никак не могла вспомнить эту женщину. Очевидно, та, как и мама, в молодости была красивой. Ее выразительное лицо, словно абстрактная картина, рассказывало некую историю, притом насыщенную и печальную. Женщины вроде них с мамой всегда с трудом держатся на плаву – их лица выглядывают над поверхностью, а ноги тем временем отчаянно гребут под водой. Возможно, однажды их тела тоже выбросит на берег, и они будут лежать там, как мама – на полу гостиной.

– Ты так изменилась, – проговорила женщина сдавленным голосом.

– Простите?

– Я тебя сначала не узнала. Твоя прическа… Наверное, ты меня не помнишь. – Она указала на себя. – Миссис Бэк?

– Нет, – покачала головой Марго. – Я вас совсем не помню.

Миссис Бэк фыркнула и ласково улыбнулась:

– Мы жили в одном доме, пока тебе не исполнилось года три или четыре.

Ее взгляд смягчился, тронутый дымкой ностальгии, удивившей Марго, которая ничего не помнила о времени до беспорядков – до квартиры, где прожила всю сознательную жизнь. Мама рассказывала, что, приехав в 1987 году из Кореи в Лос-Анджелес, сняла комнату у хозяйки магазина одежды, чуть позже забеременела и несколько лет жила там с Марго. В 1991 году, когда хозяйка умерла, мама выкупила магазин у ее взрослых детей и переехала в ту самую квартиру в Корейском квартале. Она успела проработать в новом магазине всего год, после чего он был почти полностью разрушен во время беспорядков. Она никогда не упоминала ни миссис Бэк, ни кого-либо еще.

– Вы с мамой часто приходили в ресторан, где я работала, «Ханок-Хаус», помнишь? – спросила продавщица носков. – Такой традиционный корейский дом, весь из дерева.

– Нет, не помню, – ответила Марго, несколько смутившись.

Лицо миссис Бэк внезапно помрачнело, будто она вспомнила нечто мрачное, тщательно запертое внутри. Алые губы сжались в тонкую полоску. Она словно замкнулась. Марго предстояло вытянуть ее наружу – не уходить же без ответов.

– А почему мы перестали ходить в ваш ресторан? В «Ханок-Хаус»?

– Твоя мама… Она была очень занята в своем магазине. И когда во время беспорядков его разгромили… ей пришлось очень много работать. Тяжелые были времена. Многие потеряли все – бизнес, работу. Не было времени ни на что, кроме попыток восстановиться, выжить. Как тогда, на войне.

Марго вспомнила клубы дыма, отравлявшие воздух ядовитым химическим запахом. В нескольких километрах от их квартиры мир охвачен пламенем. По зернистому черно-белому телевизору полицейские избивают Родни Кинга, безоружного чернокожего мужчину, который позже скажет: «Я словно вернулся во времена рабства».

Мрачные белые мужчины в костюмах выходят из зала суда – им вынесен оправдательный приговор. Люди бросают кирпичи, бьют стекла, сносят ворота. Здания охвачены огнем, в небо поднимаются столбы дыма.

На углах улиц стоит национальная гвардия в камуфляже и с тяжелым оружием.

Мама рыдает, сидя у телевизора. Ее магазин тоже попал под горячую руку. Собственный бизнес без вечно недовольного начальника, работа, на которую можно взять ребенка, – слишком хорошо, чтобы быть правдой. Эти мечты тоже разобьются вдребезги, поскольку их жизнь – часть лжи, которую эта страна повторяет для успокоения совести: что справедливость восторжествует; что законы защищают всех одинаково; что эту землю вовсе не украли у коренных народов; что их богатство заработано не чернокожими рабами, а предприимчивыми белыми, «нашими» основателями; что трудолюбивые иммигранты доказывают существование меритократии в стране; что историю нужно рассказывать только с одной точки зрения – с точки зрения тех, кто победил и до сих пор стоит у власти. И теперь город взбунтовался. Самосожжение – прекрасный способ привлечь к себе внимание.

Мама была лишь одной из множества жертв этого крушения. Марго вместе с ней разгребала обломки в поисках уцелевшего. Их семья из двух человек, может, и была самым маленьким государством, но только в нем они ощущали себя на своем месте.

Марго неожиданно для себя разрыдалась: она-то думала, что уже выплакала все слезы на сегодня.

– Не плачь, – сказала миссис Бэк, сжимая руку Марго. – Знаю, времена были тяжелые. Очень тяжелые.

Мигель обнял Марго за плечи. Если изначально она и пожалела, что взяла его с собой, стыдясь маминой работы – того, что он увидел, в какой бедности она выросла, – то теперь она была рада его присутствию. Он был похож на нее во многих отношениях – они оба умели рыдать в три ручья и смеяться до колик, чувства сменялись с пол-оборота.

– Как вы здесь оказались? – спросила Марго, шмыгая носом.

Миссис Бэк протянула ей салфетку.

– Надоело работать в ресторане, поэтому я скопила денег и приобрела эту лавку в марте. Только ее я и могла себе позволить. Тут тяжело, но немного легче, чем в ресторане. Не приходится целый день стоять на ногах. – Она снова сосредоточилась на Марго. – Твоя мама давно не появлялась. Я подумала, может, она поехала навестить тебя или улетела в Корею. Кто-то заболел?

За восемь лет мама ни разу не навещала Марго в Сиэтле, даже на выпускной не приехала, и не позволяла себе пропустить больше одного дня на работе. Насколько Марго было известно, мама ни разу не летала на самолете с тех пор, как приехала в Америку двадцать семь лет назад.

– Она… умерла, – выдавила из себя Марго, отгоняя воспоминания о крошечной фигурке матери на полу; как сама она с криком упала на колени. – Более двух недель назад.

Миссис Бэк ахнула, закрыв рот обеими руками, глаза наполнились слезами.

– Когда вы видели ее в последний раз? – спросил ее Мигель.

– Пару недель назад, – ответила она дрожащим голосом, вытерев слезы, на щеке остался след алой помады, подводка для глаз потекла по лицу серыми полосами.

– Вам ничего не показалось странным?

– Да… – Миссис Бэк перевела дыхание. – Она… какое-то время она была очень подавлена. – Ее рука, державшая салфетку, сжалась в кулак.

– Альма из лавки детской одежды сказала то же самое.

– Вы знаете почему? – спросила Марго. – Мама что-нибудь вам говорила?

Дрожащими руками миссис Бэк разгладила страницы газеты, на которую опиралась, очевидно, обдумывая, что можно рассказать Марго, как взрослый, тщательно подбирающий слова перед ребенком. Марго хотела сказать: «Вам больше нечего от меня скрывать. Я уже взрослая. Мне нужно знать».

– Ей приходилось несладко. Нам всем несладко, знаете? Покупателей почти нет. Дела идут все хуже. Никто больше не ходит на рынок. Видели бы вы туалеты, как там теперь грязно. Ни владельцу, ни управляющему – никому больше нет до нас дела. – Из глаз миссис Бэк снова потекли слезы. Она покачала головой, словно отгоняя горькие мысли. – Когда она умерла?

– В выходные после Дня благодарения, – ответил Мигель. – Мы приехали из Сиэтла на машине. Марго нашла ее в среду…

Миссис Бэк снова прикрыла рот рукой.

– О боже…

– Она, видимо, упала и ударилась головой.

– Боже! – Миссис Бэк схватилась за голову, словно боясь потерять сознание.

– Хозяин дома слышал, как в выходные мама на кого-то кричала. – Голос Марго задрожал от воспоминания о разговоре в гараже. – Сказал, что у нее был приятель, мужчина, который приезжал к ней летом, и я подумала, может, кто-то… его знает или он как-то причастен.

Закрыв глаза, миссис Бэк потерла переносицу и шумно выдохнула.

– Мама говорила вам о нем? Вы знаете, как я могу…

– Из-за него она и была подавлена, – внезапно призналась миссис Бэк.

– Что?

– Он умер в октябре. – Она промокнула уголки глаз салфеткой.

– Значит, он не мог быть с ней в ту ночь, – заметил Мигель.

– С ней кто-то был? – встревожилась миссис Бэк.

– Это мы и пытаемся выяснить, – объяснила Марго. – Кто был с ней в ночь смерти.

– Как звали того мужчину? – спросил Мигель.

– Я… я не знаю.

– Не Чанхи Ким, мистер Ким? – подсказала Марго.

– Ах да, мистер Ким, – закивала миссис Бэк. – Я даже не знала о нем, об их отношениях… – ее голос стал громче, словно она оправдывалась, – до его смерти. – Она приподнялась, облокотившись на прилавок. – Твоя мама была так подавлена последние пару месяцев, что я продолжала выспрашивать, в чем дело. Думала, может, с тобой что-то стряслось. В конце концов она о нем рассказала. – Миссис Бэк вытерла нос салфеткой.

– Значит, мама держала его в секрете от всех?

– Наверное, стыдилась. Он был женат. – Ее голос дрогнул. – О чем она только думала? – Миссис Бэк всхлипнула и достала из-под прилавка новую салфетку.

Каковы шансы, что этот любовник, мужчина из некролога, был отцом Марго? Может, она обманывала себя надеждой, будто отец где-то рядом и однажды появится в ее жизни – живой или мертвый. Может, она хотела увидеть себя в этом мужчине лишь для того, чтобы укрепить мифы своей жизни, сделать их реальными. Однако единственные реальные факты – тело матери на полу и то, что она состояла в отношениях с женатым мужчиной, теперь тоже мертвым.

– Может, она пришла к матери? То есть жена мистера Кима. Могла ли его жена?..

– Даже не знаю. Может быть. Твоя мама ничего о ней не рассказывала. Я не знаю.

– Но зачем, если ее муж уже умер? – спросил Мигель. – Какой в этом смысл?

– Пока непонятно, – ответила Марго. – Может, его жена узнала нечто такое, что разозлило ее еще больше? Или ей только потом стало известно, что муж ей изменял? И она сразу же отправилась к моей маме. Возможно, она хотела ясности. В любом случае ее нужно найти.

Миссис Бэк рассеянно кивнула и снова расплакалась. Ее подруги больше нет в живых. Красивый макияж совершенно испортился – на щеках серые полосы, помада размазана. Она кашляла сквозь слезы, содрогаясь от особенного одиночества, которое Марго видела и в своей матери, – одиночества чужака.

Освоившись с кассой, Мина почувствовала себя увереннее и начала присматриваться к покупателям, пробивая товары, она пыталась собрать воедино картину их жизни.

Шампиньоны. Три пачки тофу. Зеленый лук. Чеснок. Сушеная хамса. Пять яблок сорта «Розовая леди». Пакет апельсинов. Зубная паста.

Она также придумала для себя небольшие развлечения – прикидывать вес продукта перед взвешиванием или пытаться угадать, на что пойдут покупки.

Кимчи ччигэ. Тушеная скумбрия с редисом. Блины с морепродуктами.

Упаковщик Марио, парень восемнадцати-девятнадцати лет, теперь работал с ней почти постоянно. Он приветливо с ней здоровался, часто улыбался, однако всегда был при деле, переключаясь с одной задачи на другую. Тщательно разложив покупки по пакетам, Марио отходил к соседним кассам, чтобы помочь поднять или унести тяжелые сумки, и возвращался как раз к новому покупателю. У него была разработана целая система того, как максимально эффективно справляться с задачами. Казалось, все упаковщики, которых встречала Мина, действовали по той же схеме. Иногда они останавливались, чтобы перекинуться парой слов, обменяться шутками, но лишь на несколько секунд, прежде чем вернуться к работе.

Когда посетителей было мало, Марио занимал себя тем, что пополнял запасы и расставлял товары на стойке рядом с кассой, в то время как Мина делала то же самое на кассе, где стояли напитки, шоколадки и снеки. Иногда она замечала Гектора и Консуэлу – в подсобке или когда они подходили, чтобы забрать товары, оставленные на кассе, или взять что-то для покупателей. Они по-прежнему здоровались кивком, улыбкой или Hola, но больше не разговаривали. Дух товарищества был утрачен.

Мина здоровалась и с другими корейскими кассирами, хотя те тоже редко разговаривали. Все они выглядели скучающими и несчастными: они приходили в магазин, только чтобы прилежно отработать свою смену, и по окончании незамедлительно уходили – возможно, спешили к своим семьям. Пожалуй, Мине жилось проще: ей не приходилось все время куда-то бежать, готовить, убирать, отвозить детей в школу и затем забирать, воспитывать их, обнимать, целовать. Пожалуй, жилось ей проще, вот только при мысли о семьях коллег она ощущала внутри зияющую пустоту – ей не доставало этой полноты жизни.

Всякий раз, когда у кассы появлялась маленькая девочка, напоминающая ее погибшую дочь, по телу пробегала волна дрожи от смеси ужаса и восторга, а на глаза наворачивались слезы, которые Мине всегда удавалось подавить. Ухватившись за край стола, чтобы успокоиться, она сосредотачивалась на товарах и наличных. Остаток дня она старалась ни о чем не думать и ничего не чувствовать.

Однажды к кассе подошла девочка примерно того же возраста, что и дочь Мины, с отцом, очень похожим на ее мужа – такое же вытянутое, чувственное лицо. Мине почудилось, будто ее любимые вернулись к ней как призраки прошлого. Может, бог дал ей еще один шанс? Она едва не выбежала из-за кассы, чтобы заключить их в крепкие объятия.

Однако, как только девочка обратилась к отцу по-английски, наваждение рассеялось, и Мина осознала, что эти двое совсем не похожи на ее любимых: отец намного выше и моложе ее мужа, а у девочки совершенно другие черты лица.

Во время перерыва Мина кинулась в туалет, заперлась в кабинке и разрыдалась. Она старалась не шуметь, но не могла сдержать всхлипов, срывающихся с губ, – уткнувшись в ладони, она с силой давила на лицо подушечками пальцев, не в состоянии остановиться. Ей полагалось вернуться на кассу, только Мина никак не могла взять себя в руки. Печаль пронзила грудь, словно клинок, все тело охватила безграничная боль.

Наконец, немного успокоившись, она высморкалась и, сложив ладони в молитве, прошептала: «Пожалуйста, боже, помоги мне. Прошу, господи. Пожалуйста. Я сделаю все, что ты захочешь. Что угодно, обещаю. Пожалуйста, помогите мне. Помоги, умоляю».

Мина не хотела признаваться в этом Ему, но втайне просила, чтобы он не позволил ей покончить со всем раз и навсегда, не позволил радикально прервать свои страдания, о чем она порой помышляла. Например, стоя на остановке, при виде стремительно приближающегося автобуса она думала, что будет, если выйти прямо ему навстречу. Ее удерживал только страх перед адом.

Когда погибли ее муж и дочь, сразу после похорон Мина забралась на крышу своего дома и глянула вниз, пытаясь определить, достаточно ли там высоко, чтобы умереть. Еще раньше, в приюте, после того как ее избила одна из монахинь, она размышляла обо всех местах, где можно было бы повеситься. Однако у нее никогда не хватало на это смелости. Она слишком боялась боли, которая могла возникнуть перед смертью. Подталкиваемая любопытством, Мина иногда брала рубашку или брюки и, спрятавшись в общей ванной, душила себя, никогда не доводив до потери сознания – ее останавливала боль.

Тогда Мина не боялась ада. А теперь она хотела выжить. Как еще ей снова встретиться с дочерью? Увидеть ее крошечные пальчики, идеальное личико, ее большие, почти черные глазки, услышать ее высокий чистый голосок.

Мина вернулась на рабочее место с красным лицом и опухшими глазами. Мистер Ким, подменивший ее, когда она вовремя не вышла с перерыва, закрыл кассу. Марио сделал вид, что ничего не заметил, и принялся подготавливать пакеты для следующих клиентов.

Мистер Ким мягко коснулся ее руки и отвел в сторону.

– Что-то случилось?

– О, ничего. Все нормально. Простите, что меня так долго не было.

– Хотите уйти домой пораньше?

– Нет, я в порядке.

– Я могу вас подвезти, на вас лица нет.

Проходящий мимо уверенной походкой мистер Пак, в привычной белой футболке поло, брюках цвета хаки и с козырьком на голове, словно после игры в гольф, заметил их и подошел ближе.

– У вас что-то стряслось?

– Нет, ничего. Все в порядке. – Мина не хотела, чтобы он видел ее заплаканное лицо. У кассы она сняла табличку «Не работает» и помахала рукой покупателю, стоявшему в другой очереди. Мистер Ким стоял рядом и, как только она закончила, спросил:

– Может, вам что-нибудь принести?

– Нет-нет. Все в порядке.

Несколько часов спустя она подошла к своему шкафчику в подсобке, где хранила перекус, куртку и запасные ботинки. Неожиданно она обнаружила там две пачки рамена и пакет с фруктами – яркими мандаринами, нежно-зеленым яблоком и грушей медового цвета. На одном из мандаринов был маленький листочек, похожий на шляпку. Мина понюхала чистую, яркую кожуру, источающую сладкий аромат. Кто же оставил ей этот пакет?

Она не видела мистера Кима до конца дня.

Стоя на остановке и наблюдая за приближающимся автобусом, она узнала водителя – женщину с круглым лицом и аккуратным каре. Автобус пронесся в нескольких футах от нее с потоком горячего воздуха, поднявшего пыль и листья, и резко остановился.

Показывая водителю проездной, Мина спросила:

– Все путем?

Этот вопрос удивил ее саму, будто случайно выскользнув изо рта. Водитель усмехнулась.

– Э-э, ничего, а у вас?

Этот короткий разговор успокоил Мину, на которую почти весь день смотрели как на машину, пробивающую товары и выдающую сдачу.

Всю дорогу она просидела, прижимая к груди пакет с фруктами и раменом, закрыв глаза и мысленно повторяя на английском: «Все путем? Все нормально?»

Марго с Мигелем ехали на ужин в «Ханок-Хаус», на дороге почти не было машин, за окном изредка мелькали гуляющие семьи и играющие на тротуаре дети. Миссис Бэк тогда сказала: «Вы с мамой часто приходили в ресторан, где я работала, «Ханок-Хаус», помнишь? Такой традиционный корейский дом, весь из дерева».

У Марго не было причин сомневаться в ее словах о том, что мама оплакивала смерть любовника – того самого мужчины из некролога. Все же Марго захотелось съездить туда, где они раньше часто бывали – место, которое обе женщины, мама и миссис Бэк, оставили в прошлом. Кроме того, после всего пережитого они с Мигелем могли утешить себя вкусным ужином.

Корейский квартал медленно менялся, как и многие этнические анклавы в крупных городах. Когда-то бежавшие белые теперь возвращались, особенно молодежь, падкая на дешевую аренду в районах с супермаркетами, барами и ресторанами. И все же, когда «облагораживались» районы, улучшалась ли в них и жизнь иммигрантов? Или их просто оттесняли в более дешевые зоны, чтобы освободить место для притока свежей крови? Вскоре застройщики начнут сносить старые здания и ставить новые, менять привычные вывески и названия, популяризируя культуру китча, «иностранную» архитектуру и диковинные продукты, когда-то считавшиеся отвратительными. Если бы мама осталась жива, ее бы тоже задавили, вытеснили? Или она бы упрямо цеплялась за место и даже нашла бы вторую работу, чтобы не переезжать? Из-за плохого английского и нежелания ездить по автостраде ее выбор был сильно ограничен.

Однажды, чувствуя себя особенно смелой во время разговора с мамой по телефону, Марго спросила на самом хорошем корейском, на какой была способна: «Почему ты не вернешься в Корею? Почему живешь здесь?» Ей всегда было интересно, как мама выбрала такую жизнь, которая вряд ли была проще жизни в Корее, где она, по крайней мере, говорила на одном языке с остальными, понимала их культуру и историю. Марго очень мало знала о жизни матери до эмиграции – лишь то, что у нее не было родителей, и с подросткового возраста до тридцати лет она в основном работала на швейных фабриках, и в конце концов научилась разрабатывать одежду, – она не могла понять, почему мама предпочла жить в стране, где у нее так мало выбора, так мало прав.

Мама долго молчала и наконец ответила: «Тогда мы с тобой будем слишком далеко друг от друга».

Марго въехала на узкую одностороннюю парковку «Ханок-Хауса» – отдельно стоящего ресторана в стиле традиционного корейского дома с деревянными ставнями и скатной крышей из серой черепицы. Сама она никогда не была в Корее и, хотя знала, что города там тоже застроены небоскребами и заставлены рекламными щитами, представляла частные дома именно такими – уютными и практичными.

– Сержант тебе перезвонил? – спросил Мигель.

– Пока нет, – вздохнула Марго, вытаскивая ключ из зажигания. – Не против, если я перед ужином еще разок попробую до него дозвониться? Может, он еще на работе.

– Без проблем. Я пока разберу горы сообщений на «Грайндере».

Марго улыбнулась и набрала номер сержанта.

– Марго, здравствуйте, – ответил тот. – Простите, что не перезвонил сегодня. Понедельник – день тяжелый.

– Ничего страшного. Так что вы думаете о словах хозяина дома? О криках из маминой квартиры?

– Это довольно подозрительно. Хотя хозяин не уверен, откуда точно доносились крики и в какой день, верно?

– Да, но он подумал, что кричала мама, поскольку в здании осталось не так уж много корейцев. Странно, потому что мама вообще редко кричала, особенно после моего отъезда. Неспроста же хозяин об этом сам заговорил?

– Хм. Я постараюсь побеседовать с ним на этой неделе, может быть, смогу узнать что-то еще.

– Было бы замечательно, – ответила Марго, сердцебиение участилось. – И я хотела обсудить еще кое-что… Знаю, может прозвучать странно, но вчера вечером я обыскивала мамину квартиру и нашла некролог за октябрь, который она вырезала из корейской газеты и спрятала. Поэтому сегодня я съездила на рынок, где она работала, чтобы разузнать, не видел ли там кто-нибудь ничего подозрительного в те выходные, когда она умерла. Одна из ее подруг, женщина по имени миссис Бэк, сказала, что мужчина из некролога был… приятелем, с которым мама встречалась летом. У них был роман и… он был женат, поэтому она никому о нем не рассказывала.

– Вы тоже ничего о нем не знали?

– Нет.

– И он умер, так? Почти два месяца назад?

– Верно. Не знаю, связан ли он со смертью мамы, но, может, вы бы могли разузнать о нем побольше? Его звали Чанхи Ким. Кажется, он жил в Калабасасе.

– Могу попробовать… только сначала поговорю с хозяином дома, хорошо? Постараюсь попасть к нему на этой неделе. – Сержант помолчал. – Но, если тот мужчина умер в октябре, не думаю, что он как-то причастен к смерти вашей мамы.

– А его жена? Ведь мама была любовницей.

– Хм, действительно. Я попробую что-нибудь разузнать.

– Отлично, спасибо. Я бы… я бы хотела поговорить с ней лично. Можно ли узнать ее номер телефона или адрес? Я пыталась погуглить ее имя, только…

– Я бы не советовал.

– В каком смысле?

– Честно говоря… смерть вашей матери была несчастным случаем. Мы мало что можем сделать, пока не появятся какие-то весомые улики, обстоятельства или если вдруг окажется, что ее смерть как-то связана с чем-то еще.

– То есть?

– Что, если жена мистера Кима не знает о романе? И, связавшись с ней, вы раскроете ей правду? У вас нет доказательств, что она причастна к смерти вашей матери, поэтому как можно получить от нее какую-либо информацию, не раскрывая измены мужа? Ведь есть вероятность, что она не в курсе, верно?

– Возможно, но…

– Как узнать наверняка? Никак. Придется спросить напрямую, и если она не знает о вашей маме, то с ней не о чем разговаривать. Никакой другой связи нет. Она вдова. Это будет…

– И все же я думаю, нам следует…

– Я знаю, как вам тяжело, Марго. Вы… узнали о матери много того, что она по какой-то причине скрывала, верно? С новыми фактами трудно смириться, и вы хотите связать их с самым тяжелым фактом из всех – ее смертью. Я это понимаю.

– Думайте что хотите, сержант Цой… – Марго повысила голос и почувствовала на себе взгляд Мигеля, – а я категорически отказываюсь принимать что-либо, помимо правды. Мне нужно знать, что произошло той ночью и почему…

– Марго…

– Может, для вас мы просто лишняя нагрузка, только моя мать работала не покладая рук и платила налоги, как и все остальные. Она была честной женщиной. Она была доброй. – Ее голос дрогнул. – Может, она и не была идеальной матерью или человеком, зато изо всех сил старалась делать то, что считала правильным для меня и для всех остальных – кроме нее самой. Такие люди, как моя мама, участвуют во всем этом обмане так же, как и вы.

– Уф, – выдохнул Мигель под боком.

– Дело не в этом, Марго. Я не то имел…

– Она заслужила жить, как все. Вы-то должны это понимать. «Служить и защищать» – такой девиз у вас в полиции?

У Марго пульсировали уши, в глазах щипали слезы. Она слышала тяжелое дыхание сержанта Цоя и Мигеля, испуганных ее вспышкой. У нее был последний шанс заступиться за мать, которой она так долго стыдилась. Марго пыталась сдержать слезы.

– Я постараюсь что-нибудь для вас разузнать, – наконец ответил сержант Цой, сдаваясь. – Я поговорю с хозяином, и посмотрим, что получится найти о мистере Киме. – Он помолчал. – Знаю, вы так не думаете, и все же я понимаю больше, чем вам кажется. Я вам сочувствую, просто пытаюсь быть реалистом. Сожалею о вашей утрате.

– Ну и ну… – выдохнул Мигель, когда Марго повесила трубку.

– Думаешь, я спятила? – Она вытерла пот со лба, пытаясь восстановить дыхание.

– Честно говоря, я думаю, ты права. Это остальные свихнулись, Марго. – Мигель взглянул вперед, словно только сейчас заметил закат – знойно-оранжевый и ярко-розовый. – Весь мир в полной заднице. Но мы заслуживаем знать правду. – Он отстегнул ремень безопасности. – А теперь можно поесть?

Они вышли из машины. Ночь почти вступила в свои права. Марго глубоко вдохнула. Ей всегда нравился Лос-Анджелес, покрытый золотистыми лучами заходящего солнца, с темными силуэтами пальм. Временами, когда на мгновение замолкали машины и сигнализации, можно было услышать пение птиц и вообразить, будто находишься в раю.

Войдя в ресторан, Марго тут же почувствовала запах жарящегося на газовых горелках мяса – шкворчал жир, пламя лизало кунжут, соевый соус, сахар, лук и чеснок. Ничто так не связывает людей, как еда.

Хостес усадила их за стол из полированного дерева с необработанными краями. Официантка, худая кореянка средних лет с напудренным белым лицом и коротким каре, одетая в юбку и чистый черный фартук, приняла у них заказ – говяжьи ребрышки и свиную грудинку. Марго показала ей фотографию в рамке, на которой они с мамой были запечатлены в школьный выпускной Марго – это была самая свежая фотография, какую удалось найти.

– Вы знаете эту женщину?

– Кажется, да. Хотя очень давно не видела. Если хотите, я спрошу у хозяина.

Официантка привела пожилого корейца лет семидесяти с серебристыми волосами, одетого в оливковый свитер с короткими рукавами и брюки цвета хаки. На запястье у него блестели большие золотые часы. Когда он улыбнулся, зубные протезы засияли, как фальшивое солнце.

– Мы просто хотели узнать, знали ли вы мою маму. – Марго протянула ему фотографию.

Хозяин ресторана кивнул, приподняв брови.

– Выглядит знакомо.

Затем его взгляд исследовал Марго и задержался на ней чуть дольше положенного. Та сделала над собой усилие и не отвела взгляда. Этот скользкий тип ей сразу не понравился, и она не собиралась этого скрывать.

– Когда вы видели ее в последний раз? – спросила Марго.

Хозяин задумчиво почесал затылок.

– Даже не знаю, у нас так много посетителей. – Его ноздри раздулись. – Все почти на одно лицо. Почти. – Он ухмыльнулся, сверкая белоснежными зубами, как у Поля Баньяна, холодными и искусственными, и, коротко извинившись, отошел к другому столику, чтобы поприветствовать группу шумных гостей – возможно, завсегдатаев или друзей.

– Мутный тип, – прокомментировал Мигель.

– Может, у него просто плохая память.

– Вроде бы он не такой уж старый.

Официантка вернулась с панчаном, на подносе блестели белые пиалки. Марго решила сменить тактику:

– Вы помните женщину по имени миссис Бэк? Она раньше здесь работала. С ярко-красной помадой?

Официантка усмехнулась:

– О да, очень яркой.

– Когда она уволилась?

Официантка оглянулась через плечо:

– В начале этого года. Кажется, весной.

Включив со щелчком газовую горелку настольного гриля, официантка поспешила прочь с пустым подносом в руке. Марго с Мигелем приступили к панчану, состоящему из салата из морской капусты, мак-кимчи, приправленного шпината, картофельного салата и какдуги – кимчи из редьки дайкон. Настоящий праздник вкусов.

– Ну, – начала Марго, – по крайней мере, миссис Бэк не соврала про то, что уволилась из ресторана в марте.

Положив локти на стол, Мигель поиграл палочками, словно щипал воздух перед собой.

– Чем твоя мама занималась после беспорядков?

– В каком смысле? – Марго попробовала какдуги, идеально хрустящий и сладковатый. От синего пламени в центре стола горели щеки.

– Твоя мама перестала общаться с миссис Бэк из-за занятости, только тебе не кажется подозрительным, что тогда они резко прекратили общаться, а в этом году вдруг снова стали подругами?

– Вроде бы после беспорядков мама работала в кафешках и других местах, пока через пару лет не накопила достаточно, чтобы снова начать свой бизнес. – От приправленного шпината пахло свежим кунжутным маслом, которое таяло во рту. – Я помню только, что приходилось очень тяжело. Из старого магазина удалось спасти кое-какие вещи, вешалки и прочее, и наша квартира была забита коробками, так как их больше негде было хранить. Мы питались продовольственной помощью, вроде консервов и сухого молока, а Армия спасения предоставляла нам зубные щетки.

Салат из морской капусты, один из любимых Марго, подавил волну печали, поднимающейся в груди. Его нежная желатиновая консистенция, соленый вкус с кислинкой успокаивали расшатанные нервы. Как же Марго тосковала по океану! В подростковом возрасте она часто одна ездила на автобусе на пляж и часами гуляла или сидела на скамейке, читала и смотрела на воду.

– Нам тогда действительно приходилось тяжко.

Вернулась официантка и поставила на гриль блюдо с сырым мясом – маринованными ребрышками и свининой. Соевый соус и сахар, имбирь и чеснок карамелизовались, жир закапал в огонь. Испытывая чувство глубокой признательности, Марго передвинула мясо, чтобы не прилипало к грилю. Какой же радостной и насыщенной порой бывает жизнь, несмотря на разочарования и трагедии. Каждая трапеза, даже такая безрадостная, как эта, была своего рода празднованием того, что осталось на этой земле – того, что еще можно попробовать, почувствовать и увидеть.

Марго представила маму в Гранд-Каньоне – крошечная среди темных теней под скалами красного и песочного цветов, выточенными ветром и водой в течение миллионов лет. Опять вспомнилась поездка в Лас-Вегас, руки матери, вцепившиеся в руль, открытые окна и скрипящая на зубах пыль.

– Мы с мамой тогда съездили в Вегас.

– В Вегас? Ты вроде говорила, твоя мама никуда не ездила.

– То была первая и единственная поездка. Мне было лет шесть. Думаю, до этого мама никогда не ездила по автостраде, так она тащилась. – Марго засмеялась. – Удивительно, что нас не оштрафовали. В общем, мама собиралась там с кем-то встретиться. Кажется, это было как раз перед тем, как мама открыла новую лавку.

– Интересно. – Мигель доел остатки салата из морской капусты. – С кем она тогда собиралась встретиться? У нее ведь не было семьи, верно?

– Нет. Но… не думаю, что миссис Бэк как-то к этому причастна. То есть теперь-то я ей верю, и все же странно, что мама так резко перестала с ней общаться, согласись?

– Ну, скорее всего, это произошло само по себе. Иногда люди отдаляются друг от друга, или, может, у нее просто не было времени на друзей – только на церковь и тебя, пожалуй. Она ведь пыталась выжить, верно?

Как только мясо подрумянилось, Марго сначала положила порцию на тарелку Мигеля, как сделала бы мама, и только затем – себе. В груди образовался комок. Она положила немного теплого риса, кусочек мягкой свиной грудинки и острый соус самджан на все еще влажный красный лист салата, завернула и запихала все это в рот.

Будучи подростком, в ресторанах Марго часто разглядывала большие группы за соседними столиками, завидуя их многочисленности – за одним столом над общей едой собиралась целая семья, несколько поколений. Между родителями и детьми, старшими и младшими братьями и сестрами существовала довольно четкая иерархия, которая оберегала атмосферу единства, общности. Машинальные мелкие жесты (наливать напитки и накладывать еду сперва другому человеку и при этом использовать обе руки) как бы говорили: «Мы всегда будем друг друга защищать».

И все же, несмотря на эти жесты, на хрупкие попытки выразить свои чувства, они с матерью не могли поладить, не могли расслабиться рядом. Может, они слишком отличались?

Или напряжение вызывало то, что они были двумя одинокими женщинами, которые будто зеркально отражали друг друга – чужую печаль, разочарование, ярость? Если одна из них испытывала радость, то другая чувствовала не то же самое, а укол ревности, вызванный страхом одиночества, который заставляла нападать на радость другой. И откуда взялся этот страх одиночества? Был ли он универсальным или свойственный только матери? Или, может, даже свойственный всем корейцам?

Мама, дитя войны, наверняка умерла бы в одиночестве, если бы ее не нашли. К тому же весь мир каждый день говорил женщинам: если вы одиноки, то вы никто. Одинокая женщина – пустое место.

По окончании смены Мина обычно находила в своих вещах гостинцы – пару бананов, пачку жвачки, салат латук, коробочку конфет. Если в выборе угощений и присутствовала логика, ее было сложно отыскать. В зависимости от настроения Мине каждый предмет казался то тщательно продуманным, то совершенно случайным. Она всегда с нетерпением ждала очередного подарка, а когда ничего не получала, шла домой угрюмая и разочарованная, будто светлая полоса в жизни подошла к неизбежному концу. Однако на следующий день подарки возвращались: пачка рамена, баночка соевой пасты, прелестная корейская груша, совершенной формы и цвета, – и мир, казалось, снова немного приоткрывался, во тьму просачивался лучик света.

Мина знала, кто оставляет ей эти подарки. Мистер Ким. В тот день, когда она разрыдалась в туалете из-за того, что увидела мужчину с дочерью, напомнивших ей любимых, мистер Ким посмотрел на ее заплаканное лицо таким взглядом, будто сразу все понял, и в тот же день в ее вещах оказались очаровательное зеленое яблоко и рамен. С тех пор в их коротких и вежливых разговорах проскальзывало явное желание мистера Кима как-то помочь Мине, будто неким образом в ее одиночестве и отчаянии он увидел нечто знакомое. Возможно, самого себя.

Иногда Мине хотелось отвергнуть все эти гостинцы, подойти к нему и прямо, но вежливо попросить больше ничего ей не оставлять. Она не нуждалась ни в чьем сочувствии. К тому же она была сбита с толку: какой смысл в подарках, которые ни к чему не приведут?

В то же время ее ужасала перспектива лишиться этих мелких знаков внимания, которые часто скрашивали весь ее день. Если так подумать, то временами даже самые незначительные мелочи, повторяющиеся день ото дня, и поддерживают в людях жизнь. И раз уж она сама не могла себя так порадовать, могла она хотя бы позволить это другому?

Неделю спустя Мина, кутаясь в пуловер, вышла из супермаркета и забралась на пассажирское сиденье большого белого фургона, пахнущего выхлопными газами, сырым картоном и перезрелыми фруктами. Сидящий за рулем мистер Ким включил радио, и из колонок внезапно загрохотала поп-музыка. Он пощелкал станциями, пока не нашел старую песню Dedicated to the One I Love группы The Shirelles. Свернув на дорогу, мистер Ким влился в ровный поток машин раннего субботнего вечера, постукивая пальцами по рулю и беззвучно подпевая радио с энтузиазмом молодого человека, не исковерканного жизнью.

Мина улыбнулась такой крупице веселья во время довольно мрачной поездки. Покачиваясь в такт музыке, она с любопытством глядела в окно на незнакомые южные кварталы, старалась не смотреть на своего спутника. Их близость заставляла ее нервничать. Достаточно было протянуть руку, чтобы дотронуться до него, и никто этого не увидит. Никто не узнает.

Фургон остановился перед двухэтажным многоквартирным домом с решетками на окнах и трещинами на штукатурке, похожими на виноградную лозу. Мистер Ким вытащил из фургона пакеты с пожертвованной едой и понес ко входу, где набрал номер квартиры на домофоне. Ответил женский голос, и он представился. На мгновение Мине показалось, что ему не откроют, но затем раздалось противное громкое жужжание, и дверь отворилась.

Мама Марио ждала их на пороге. У нее был вид женщины, которая привыкла к плохим новостям. Крашеные светлые волосы, темные у корней, были собраны в свободный высокий пучок над тяжелым лицом с глубокими морщинами между бровями. Черная футболка, вытянутая на шее, обнажала хрупкие ключицы.

– Ола, Лупе, – начал мистер Ким на неуверенном испанском. – Э-э, у нас есть еда, э-э… макароны, молоко, соки… для вас.

Лицо Лупе тут же засветилось, она хлопнула в ладоши от радости и вытянула руки, чтобы помочь Мине с сумками, но та отказалась. Они вошли в квартиру. На продавленном диване сидели трое жизнерадостных детишек разных возрастов, прикованных к телевизору, где показывали какую-то испаноязычную программу, – при каждой шутке или глупом трюке они звонко хохотали. На коленях старшей девочки лет десяти сидел младенец с густой копной каштановых волос и пускал слюни, которые ему периодически вытирали салфеткой.

Мина улыбнулась, вспомнив свою дочь в таком же возрасте – ее розовое личико, маленькие закрытые глазки, носик пуговкой, тонюсенькие пальчики на ручках и ножках, нежнейшие складки кожи и запах… этот сладчайший запах младенца, мягкий и воздушный.

– Хотите чего-нибудь выпить? – спросила Лупе по-испански, жестом приглашая их сесть.

Мистер Ким поставил пакеты на круглый обеденный стол и выдвинул два стула для них с Миной, пока Лупе наливала апельсиновый сок. Мина вдруг осознала, как сильно хочет пить, и с благодарностью отхлебнула прохладный напиток. Лупе села рядом и посмотрела на детей, весело смеющихся перед экраном телевизора. Старшая дочь убавила громкость.

Лупе что-то грустно пробормотала на испанском. Насколько Мина поняла, она не рассказала детям о случившемся с Марио.

– Когда вы слышали о нем… в последний раз? – спросил мистер Ким.

Вместо ответа Лупе разрыдалась. Мистер Ким достал из кармана платок и передал ей. Вторая девочка, без ребенка, и мальчик бросились к матери, обняв за плечи и уткнувшись личиками ей в спину.

Мистер Ким и Мина неловко опустили глаза на стол. Мельком взглянув на детей, обнимающих мать в попытке утешить, Мина почувствовала, как надрывается сердечная струнка, которую она так старательно игнорировала.

– Мне жаль, – выговорила она по-испански и повторила: – Ло сиенто.

Эту фразу Мина узнала от Гектора и Консуэлы.

Тщательно вытерев слезы, Лупе глубоко вдохнула через рот. Дочка убрала прилипшие к лицу матери волосы и поцеловала в лоб с такой нежностью, что у Мины в груди поднялась волна жара, а из глаз полились слезы. Взгляд мистера Кима задержался на ней.

Теперь он знал о ее горе – она тоже кого-то оплакивала, кого-то из семьи.

Сидя за длинным складным столом в подсобке магазина, Мина жевала принесенный из дома обед из остатков риса, приправленного шпината, кимчи, нескольких кусочков пулькоги и повторяла испанские слова о погоде, которым научилась у Даниэля – nublado, viento, soleado, – в его устах они звучали красиво, а в ее нелепо и искаженно. Ей все еще с трудом давался звук L.

Мина попыталась сложить язык и губы в правильную позицию для звука L, когда в подсобку вошел мистер Ким. Он приостановился, склонил голову в знак приветствия и направился в уборную. Теперь, когда Лупе работала в супермаркете, Мине и мистеру Киму больше не нужно было ее навещать. Он по-прежнему оставлял угощения для Мины, однако с каждым днем она видела его все реже. Возможно, он чувствовал себя неловко после отвергнутого приглашения на ужин. Его можно было понять.

Он вышел из туалета и сразу направился к выходу.

– Мистер Ким! – позвала Мина, не уверенная толком, зачем это сделала и что собирается сказать. Он резко остановился.

– Да? – Его голос звучал устало и хрипло.

– Я так и не поблагодарила вас… – Мина прочистила горло, – за угощения, которые вы мне оставляете.

– О! – Он обернулся, уставившись в пол перед собой, и махнул рукой, словно отгоняя ее благодарность. – Не за что. Иногда у нас остаются кое-какие продукты, которые не удается продать или вроде того, так что… ничего особенного. – Он снова повернулся к выходу.

– Мистер Ким!

– Да?

– Вы чем-то обеспокоены?

– Нет, ничего. Все хорошо. – Он взглянул на часы. – Мне пора бежать. Но спасибо.

Остаток дня Мина не могла выкинуть из головы его осунувшееся лицо. Хрупкий мостик между ними рушился. Она представила, как кричит ему вслед, не зная, что сказать. Мина была не в состоянии выразить словами, как сильно боялась жизни, которую у нее могли отнять в любой момент; как объяснить, что она не способна извлечь никаких жизненных уроков из утрат, найти в них какой-то смысл – только боль. Как же все это донести до него?

Машинально пробивая продукты, Мина едва обращала внимание на покупателей или кого бы то ни было еще.

– Что-то случилось? – спросил Даниэль по-испански.

Она натянуто улыбнулась и ответила:

– Ничего.

Однако мысли о мистере Киме не выходили у нее их головы. Ей хотелось сделать для него что-то приятное, оставить в его кабинете подарок. Только какой? Что ему может понравиться? Мина не имела ни малейшего представления. Но, возможно, это и не имело значения. Возможно, значение имел сам поступок.

В конце смены Мина схватила из отдела с фруктами азиатскую грушу, расплатилась в кассе и бросилась в его кабинет, куда никогда раньше не заходила. В крошечном помещении пахло плесенью, бумагой и чернилами. Она положила грушу на стол и, услышав за спиной шум, обернулась. В дверях стоял мистер Ким.

– Это для меня? – Его карие глаза смягчились.

– Да. – У нее перехватило дыхание. – Я просто подумала… извините, мне, наверное, нельзя сюда заходить.

– Очень мило с вашей стороны. Вы ничего не должны для меня делать.

– Вы просто… кажетесь усталым.

Он уронил взгляд на пол, казалось, раздумывая, что и как много можно ей рассказать.

– В магазине… столько всего происходит.

За его спиной послышалось шарканье ног, и вскоре показался хозяин. Завидев их, он воскликнул:

– Ох, здрасте, я вам не помешал? – Он многозначительно приподнял брови, будто говоря: «Уж я-то понимаю, что тут происходит».

Мина внутренне содрогнулась. Казалось, кабинет сжался, сдавливая ее.

– Вовсе нет, миссис Ли зашла поговорить о своем расписании.

– О, какие-то проблемы? – Мистер Пак вытянул шею, пытаясь разглядеть Мину за спиной мистера Кима. – У вас ведь нет никаких неприятностей, миссис Ли?

Он почти незаметно подмигнул.

– Нет, все в порядке, – ответила та стальным голосом. – Я просто хотела… поговорить о своих часах. Я бы хотела взять дополнительные часы.

– О, понимаю, – отозвался мистер Пак, улыбнувшись мистеру Киму и похлопав его по плечу. Уходя, он добавил: – Кстати, вы хорошо справляетесь, миссис Ли.

– Спасибо.

Мистер Пак вышел через заднюю дверь – либо домой, либо покурить. Мистер Ким снова повернулся к Мине.

– Что ж, спасибо за яблоко, – сказал он с улыбкой.

– Это груша.

– Ох, действительно.

– М-м… – Кончиками пальцев Мина коснулась угла стола, чтобы успокоиться. – Вы все еще хотите со мной поужинать?

Марго с Мигелем впервые ночевали в маминой квартире, Марго положила гостя в свою бывшую комнату, а сама спала в маминой. С ее смерти прошло уже больше недели.

Утром Марго заварила кофе во френч-прессе, который купила маме много лет назад. Та им никогда не пользовалась, предпочитая пить пакетированный кофе «Три в одном» из корейского супермаркета. Она даже не вытащила прибор из коробки, словно для кого-то хранила.

Налив себе кофе, Марго села за обеденный стол и уставилась в окно на переулок, отделявший их дом от соседнего. Сколько раз она смотрела в это окно?

Они с мамой завтракали и ужинали за этим самым столом, обычно в тишине. Как же Марго хотелось, чтобы мама почаще ею интересовалась. Чтобы мама спрашивала, как прошел день, хорошо или плохо, или что нового она узнала.

Однако, возможно, мама не задавала этих вопросов не потому, что ей было наплевать на дочь, а потому, что боялась услышать их в свой адрес. Как дела? Как себя чувствуешь? Мысли об этом причиняли слишком много боли.

Марго допила содержимое кружки и прожевала нерастворившиеся кристаллики сахара.

Из ванной в белой майке и черных джинсах вышел Мигель, вытирая мокрые волосы полотенцем для рук. Марго вдруг осознала, что уже несколько дней не принимала душ, даже после той поездки на пляж, когда гуляла по песку и заходила в соленую воду. Она поставила чайник на плиту, чтобы заварить кофе для Мигеля. Нагреватель засветился оранжевым, который постепенно перешел в красный.

Мигель взял бритву и вновь скрылся в ванной. Зазвонил телефон Марго.

– Э, здравствуйте, – прозвучал голос сержанта Цоя. Было слышно, что он перебирает бумаги. – Надеюсь, я вас не разбудил? У меня для вас новости.

– О… хорошие?

– Ну, две новости, вообще-то. Вчера днем я наконец поговорил с хозяином дома.

– О, отлично!

– К сожалению, он сказал, что не помнит ничего странного о тех выходных, когда умерла ваша мама. Он понятия не имеет ни о каких криках…

– Что?!

– Говорит, выходные прошли спокойно, как обычно, и ваша мама была тихой квартиранткой.

– Ну не выдумала же я его слова про крики!

– Поэтому я постучал к соседям.

– И что же? – Марго принялась нервно кружить по кухне.

– Дверь открыла только одна соседка. Правда, оказалось, она уезжала на выходные. В доме она проживает уже несколько лет, и ваша мама всегда была очень тихой.

– Поверить не могу, – пробормотала Марго. – Клянусь, он сказал мне… Мы были на стоянке, в гараже. Он сказал, что слышал, как мама что-то кричала на корейском. Не понимаю, почему вам не рассказал…

Внезапно она вспомнила слова хозяина после упоминании полиции: «Мне не нужно, чтобы они тут шныряли. А вам? Думаете, жильцам это понравится? Что, по-вашему, сделает полиция? Думаете, им есть дело до вашей матери?»

– Черт! – выругалась Марго. – Придется опять с ним поговорить. Он врет.

– К сожалению, больше мы ничего не можем сделать, Марго.

– Должен быть кто-то другой. – Она стиснула зубы. Глаза метнулись к электрической катушке, раскаленной до предела. В воде начали образовываться пузырьки.

– Еще я заглянул в некролог.

– Правда? – произнесла Марго с некоторым облегчением.

– Парень вашей мамы, Ким Чанхи, был довольно важной шишкой в Долине. Богатый, много жертвовал церкви. Он владел небольшой сетью супермаркетов под названием «Супер сан». Вы когда-нибудь слышали?

– Нет, – ответила Марго, опираясь на край столешницы рядом с плитой. – На самом деле я не очень хорошо знаю Долину.

– Он был женат, без детей. – Сержант помолчал. – Умер от рака поджелудочной железы в октябре.

– Понятно. – Марго задумалась, стоит ли поделиться с полицейским своими подозрениями о том, что мистер Ким может быть ее отцом? Нет. Наверняка она просто принимает желаемое за действительное.

– Его вдова живет в Калабасасе. У них там дом.

Это не ново для Марго. Гид из туристической фирмы отправил ей адрес.

– Я не вижу никакой связи между ним и вашей мамой, точнее, ее смертью, – продолжал сержант Цой. – Вы нашли этот некролог дома без каких-либо приписок?

– Да, я… я нашла его в ящике стола.

– Я хочу сказать…

– Как ее зовут? Вдову?

– Мэри Ким.

– У вас есть ее номер телефона?

– Я правда не думаю, что стоит ей звонить.

– Почему?

На заднем фоне послышались разговоры.

– У вашей мамы… – Сержант Цой понизил голос. – У нее был любовник. Он умер. А потом… потом и она умерла. – Он сделал паузу. – Это ужасно и печально, только нет смысла причинять боль кому-то еще, верно? Я имею в виду, это не поможет вернуть вашу маму.

– Причинять боль? Кому?

– Вдове, жене мистера Кима. Зачем втягивать ее в это? Возможно, она даже не знает об этом романе.

– А если знает?

– И как это выяснить? Если расспрашивать ее о вашей маме, придется рассказать об их связи. – Сержант Ким вздохнул. – Даже не знаю, что еще можно сделать, Марго. Ваша мама умерла, это ужасно. Увы, все указывает на несчастный случай, и больше я ничего не могу…

Марго оборвала связь. Засвистел чайник, и она выключила конфорку. В этот момент из ванной вновь показался Мигель – свежевыбритый, чистый, пахнущий мятой – и неспешно вошел на кухню.

– Ты что-нибудь слышал? – спросила Марго, наливая кипяток в кофеварку.

– Еще как слышал. – Мигель недоверчиво покачал головой. – Значит, хозяин теперь ведет себя так, будто не было никаких криков? Кто бы сомневался!

Перемешав кофе, Марго вздохнула:

– Попробую сегодня с ним поговорить.

– С хозяином? – Мигель оперся о кухонный стол. – Не боишься? Хочешь, я пойду с тобой?

– Думаю, что справлюсь. – Марго придавила кофейную гущу и перелила напиток в кружку. – У тебя самого куча дел. Я загляну к нему сегодня. Мы же все еще едем в Калабасас на этой неделе, верно?

– Конечно, например завтра? Или в пятницу?

– Как скажешь. – Марго вздохнула. – Поверить не могу, что хозяин солгал. Как же это все бесит.

– Почему бы не спуститься к нему прямо сейчас, вместе? Или можно ему позвонить, у тебя есть его номер?

– Есть. – Марго снова схватила телефон. – Вроде был, хотя… должен быть на холодильнике. – На холодильнике всегда на всякий случай висел листок с важными номерами: Марго, хозяина, церкви, Альмы, управляющего рынком.

Марго набрала номер. Когда включился автоответчик, она даже не потрудилась оставить сообщение. У нее было ощущение, что теперь хозяин будет ее избегать.

– Может, сделаешь перерыв? – предложил Мигель. – Я сегодня встречаюсь с несколькими арендодателями. Поехали со мной, потом где-нибудь поедим? Можно покататься по Бербанку, подальше от этого места.

Марго согласилась и вновь вздохнула, горько признаваясь:

– Как же меня все это достало.

– Жаль, что красавчик-сержант оказался кидалой.

– Ничего удивительного. Вся эта ситуация и действия хозяина чертовски предсказуемы.

– Почему бы не удивить их? – Мигель отхлебнул кофе. – Думаю, нужно их удивить, как считаешь?

– В каком смысле?

– Мы засучим рукава и разберемся с этой фигней сами. Тебе ведь больше не нужен этот сержант, верно? Удали его номер вообще.

Мигель прав. Ей не нужны ни сержант Цой, ни хозяин. От них никакого толку ни для нее, ни для мамы – как при жизни, так и после смерти.

В обычных обстоятельствах Марго бы прислушалась к их мнению: их сомнения закрались бы в ее голову и подорвали собственные убеждения, ее инстинкт отстаивать то, что считает правильным. Только теперь Марго поняла, что их сила зиждется на ее неуверенности в себе. Так что с нее хватит. Они с мамой заслуживают большего. Марго не остановится, пока не узнает всю правду.

Через каких-то пару дней Мигелю удалось снять квартиру-студию в Бербанке. В пятницу, пообедав в итальянской забегаловке в нескольких кварталах от новой квартиры, Марго с Мигелем влились в пробку, растянувшуюся километров на сорок, к холмам Калабасаса, располагающимся на западе от долины Сан-Фернандо.

Они планировали съездить к дому мистера Кима, где должна была жить его вдова Мэри Ким. Марго хотела разведать что-нибудь о супругах Ким, по возможности не встречаясь с ней. Сержант Цой был в некотором роде прав, и она не горела желанием раскрывать измену мужа горюющей вдове без необходимости. Раньше Марго считала Мэри единственной, у кого может быть мотив причинить маме вред, теперь же подозрительным казался и хозяин дома, солгавший ей либо сержанту Цою, тем более что его автоответчик теперь сообщал об отъезде из города по семейным делам. Какое удачное стечение обстоятельств.

– Хочешь остаться у меня в воскресенье после переезда? – спросил Мигель. – Тебя не напрягает ночевать в квартире одной?

– Да нет, ничего. И вообще, нужно все-таки поговорить с хозяином, чтоб уж покончить с этим раз и навсегда, а Бербанк далеко.

Марго, несомненно, радовали успехи друга, и все же в глубине души она завидовала тому, каким он был собранным, как легко, казалось, ему удавалось организовать свою жизнь: он нашел более подходящую ему работу в другом штате, где у него появится больше возможностей для реализации своей страсти, своей мечты стать актером. А теперь он еще и нашел уютную, оборудованную квартирку в красивом, современном здании, расположенном рядом с его работой, актерской студией, магазинами и ресторанами. Почему Марго тоже не может навести порядок в своей жизни? Что в ней не так?

Она терпеть не могла свою должность помощника по административным вопросам – вводить данные, составлять и корректировать брошюры в крошечном подобии офиса с голыми кирпичными стенами и единственной пыльной лампой, которой приходилось пользоваться каждый день. Марго терпеть не могла климат Сиэтла – прожив всю жизнь в южном штате, она так и не привыкла к сырым, серым зимам на севере.

Время от времени на горизонте вспыхивали вожделенные изменения – более творческая работа, занятия искусством, социальная жизнь вне офиса, – но тут же исчезали из поля зрения, возвращаясь в тьму воображения. Она вечно отвлекалась на других людей – на проблемы знакомых мужчин. Двухмесячные отношения с коллегой Джонатаном в прошлом году были просто ужасными. Ее пленял его эгоцентризм в сочетании с незамысловатой лестью: «Какая ты проницательная, Марго, какая чуткая, сообразительная». Ей представлялось, что своей поддержкой – в горе по погибшей жене, в беспокойстве за взрослого сына, который боролся с зависимостью, – она обеспечивала себя его вниманием и восхищением до конца жизни. Марго в нем как бы растворялась и при этом не чувствовала себя ущемленной.

Однако все кончилось разбитым сердцем – конечно, как же иначе? Он был одним из тех людей, которые используют фразы-клише вроде: «Не хочу причинять тебе боль» или «Я люблю тебя как друга». Их роман пришел к банальному и предсказуемому концу.

А теперь, когда умерла мама, Марго уже было не от кого бежать, кроме себя самой. Она даже больше не могла называть себя дочерью. Ей придется стать кем-то другим.

От необходимости постоянно жать на тормоз свело ногу. Какая же тягомотина.

– Только взгляни на этот закат, – сказал Мигель.

Мысли переключились на буйное небо с его завораживающей палитрой розовых и оранжевых оттенков. Марго всегда любила эти благородные цвета, которые знаменовали одновременно начало и конец. Солнце в Лос-Анджелесе может быть той еще примадонной – весь день тихо себе пылает в небе за дымкой смога, а как только вечер попросит его удалиться, оно вдруг возьми да взорвись ядреными цветами, как настоящая бомба.

Наконец уже в сумерках они свернули с трассы и начали подниматься на холм Калабасаса мимо особняков различных архитектурных стилей – средиземноморского, тюдорского, кейп-код^[15], – которые выказывали как хороший вкус, так и плохой, а главным образом хвастали большими банковскими счетами, силой и властью своих хозяев. Дома были окружены ухоженными лужайками – идеально зелеными, без единого листика, веточки или стебелька, – поддерживаемые целыми армиями рабочих, которые ежедневно приезжали из далеких, гораздо более бедных районов Долины и Лос-Анджелеса и часами работали на солнцепеке, оставаясь невидимыми.

Марго не верилось, что мама завела любовника, который жил в такой роскоши и так далеко от Корейского квартала. Может, он действительно был отцом Марго? Учитывая, как мало она знала об отношениях матери с этим мужчиной, такая идея казалась абсурдной. С другой стороны, что еще могло связывать маму с этим богачом, живущим так далеко? Что еще у них может быть общего, кроме прошлого? Вероятно, Марго не столько хотелось узнать о Мэри Ким, сколько о том, мог ли мистер Ким приходиться ей отцом.

Об отношениях родителей Марго знала только то, что, приехав из Кореи, мама устроилась работать в супермаркете, где и встретила отца, который исчез вскоре после того, как она забеременела. Мама никогда не объясняла почему и отказывалась раскрывать какие-либо подробности о нем: его имя, характер, лицо. В конце концов Марго перестала интересоваться.

Она всегда представляла себе отца тихим, ничем не примечательным мужчиной, который все еще работал в магазине и, возможно, завел свою семью, других детей. Или же он был вечным холостяком, разбивающим сердца направо и налево. Марго предпочитала второй вариант – кого-то жестокого, поскольку в этом случае ей не пришлось бы задаваться вопросом, почему он бросил их с мамой, почему выкинул их на помойку, как фруктовые очистки.

Однако теперь ее прельщал новый вариант романа родителей: мистер Ким был ее отцом, они с мамой воссоединились в последний год жизни, и тут к маме явилась мстительная жена и, возможно, даже убила ее – намеренно или случайно. Каким бы надуманным ни выглядел этот сценарий, Марго все же было легче смириться с ним, нежели с тем, что мама просто споткнулась о тапочки и умерла в собственной квартире, где пролежала еще несколько дней, пока ее не обнаружила дочь, приехавшая из другого города. Марго понимала, что и жизнь, и смерть могут быть случайными, бессмысленными, но только не история ее матери. Теперь, когда мама умерла, Марго перестала бояться правды.

Они остановились перед домом, адрес которого прислал турагент. Белый двухэтажный дом в средиземноморском стиле, ухоженный, с густой лужайкой и раскачивающимися на ветру высокими пальмами с зелеными хохолками. По периметру участка горели фонари, ярко сияя в полумраке. В многоярусном каменном фонтане журчала вода, будто ни засуха, ни иная беда этой планеты не задевали этого благословенного дома и земли. На подъездной дорожке стояли новенький внедорожник «Лексус» и седан «Мерседес», словно с обложки автомобильного журнала.

– Может, лучше проехать подальше, чтобы не светиться? – предложил Мигель.

– Давай. Пожалуй, моя машина слегка не вписывается в антураж. – Марго проехала вдоль тротуара и, изображая чопорные интонации богачей, проговорила: – «Алло, полиция? Кажется, рядом с моим домом стоит среднестатистический автомобиль».

– Мы могли бы сойти за прислугу.

Марго рассмеялась, несмотря на нервное дребезжание в груди. Что, если их увидят соседи? Может, они нарушают границы частной собственности, вдыхая аромат цитрусовых цветов, запах новых машин? Она чувствовала себя чужой и инородной.

Припарковавшись в конце квартала, они прошли по тротуару через распахнутые бронзовые ворота – возможно, кто-то из жильцов заехал ненадолго, или их всегда оставляли открытыми, что хоть и довольно странно, им только на руку. Подойдя к дому, они пригнулись и, быстро перебежав лужайку, укрылись в самшитовых кустах. Перед ними было большое окно, открывающее вид на пустынную гостиную с элегантным диваном и креслом цвета слоновой кости на ножках, настолько чистую и аккуратную, словно там никто не жил. Комната была украшена к Рождеству в основном однотонно – сосновыми шишками и ветками, окрашенными в платиновый и белый, – на каминной полке громоздились фотографии в серебристых рамках.

– А тут мило, – заметил Мигель. – В стиле «Вог».

– Ага, прямо картинка из журнала.

– Хочешь взглянуть на двор за домом?

– Наверное, не стоит…

Марго застыла, когда в центр гостиной вышла женщина неопределенного возраста с жемчужной кожей и в длинной сорочке кремового цвета. У нее была гибкая, миниатюрная фигура, глаза опущены, тонкие элегантные пальцы с бордовым маникюром сжимали бокал виски. Она то появлялась, то исчезала из поля видимости, мечась из стороны в сторону, как животное в клетке, словно одержимая.

Марго закрыла глаза, боясь упасть в обморок. Хотелось убежать, забыть обо всем. Пусть у нее никогда не было отца – она в нем не нуждалась. У нее была мама – пусть замкнутая и неразговорчивая, однако всегда готовая ее защитить – возможно, даже слишком, потому что знала, какой чувствительной и легкоранимой может быть Марго.

Только теперь, когда мамы больше нет в живых, Марго увидела ее… увидела их обеих такими, какими они были на самом деле, – женщинами, которые сами справляются со своими проблемами. Они процветали в своем собственном государстве из двух жителей. В каком-то смысле вопреки тому, как их воспринимали со стороны, они ни в ком не нуждались.

Мигель коснулся ее плеча, потому что в комнату вошел мужчина лет за сорок – красивый и точеный, как кинозвезда, одетый в черный свитер с горлом и темные облегающие джинсы. Он курил сигарету с напряженным выражением, как у Брюса Ли. Присев на краешек белого дивана, он словно не мог расслабиться, словно вовсе не желая устраиваться поудобнее. Казалось, беседа этой парочки имела мрачный характер, сопровождаясь нахмуренными бровями и продолжительным молчанием между репликами.

– Черт возьми, а он хорош, – пробормотал Мигель.

– Нам пора, – прошептала Марго. – Вряд ли…

Мужчина встал, чтобы затушить сигарету о пепельницу, и Марго с Мигелем пригнулись, прячась за кустами. Немного погодя, Марго выглянула и увидела, как парочка слилась в поцелуе.

– Пойдем отсюда. – Она потянула Мигеля за рукав, и они удалились, пригибаясь к земле. Выйдя из ворот, они замедлили шаг, стараясь выглядеть как можно более непринужденно и обыденно, будто просто вышли на вечерний променад. Холодный воздух обжигал легкие. Из желудка к горлу подступал ком. Марго чувствовала привкус желчи на языке.

– Уф! – выдохнул Мигель, захлопывая дверцу машины. – Полагаю, вдовы просто хотят повеселиться?^[16]

– Видимо, она обменяла устаревшую модель на новую.

Марго отъехала от обочины, удостоверившись, что за ними никто не следит.

Ветки деревьев вдоль дороги прорезали ночное небо между величественными особняками, гостеприимно освещенными, как маяки. Образ целующейся пары, угрюмость женщины, несмотря на сказочное совершенство, райский флер этого дома, прожигали дыру в голове Марго.

– Интересно, сколько ей лет? – задумалась она вслух. – Это ведь жена мистера Кима? Сержант Цой сказал, что детей у них нет.

– Сколько было ее мужу?

– Вроде бы шестьдесят четыре.

– Мне кажется ей максимум… сорок? Или пятьдесят?

– Думаешь, она нашла этого парня недавно?

– Возможно. Или он уже давно был ее любовником.

– То есть еще при жизни мужа?

– Ну да, невинная интрижка на стороне.

– Но тогда у нее не было причин ссориться с моей мамой, верно? С чего бы в таком случае ее волновал его роман?

– Из-за денег?

– В каком смысле?

– Даже не знаю, это первое, что пришло в голову.

Оставшуюся часть пути они просидели в напряженной тишине, нарушаемой лишь тиканьем поворотника и гулом мотора. Марго мчалась домой в темноте, вспоминая лицо женщины – идеальный овал, мягко мерцающий, как жемчужина. Вспоминая руки мужчины на ее талии.

У Мэри и мамы были такие разные жизни, и все же Марго не оставляло ощущение, что Мэри задыхается в этом ярком свете, бьется, как красивая бабочка, пойманная в банку.

В синем универсале с бархатистыми сиденьями мистера Кима на зеркале заднего вида висела бумажная елочка-освежитель. Впереди из-за облака выглядывала ярко сияющая серебристая луна. Глядя во тьму за окном, Мина плотнее закуталась в кардиган. Только сейчас она поняла, какой подавленной была последние пару недель, когда мистер Ким избегал ее после отказа. Она даже начала учить испанский, чтобы отвлечься от невыносимого уныния жизни.

Освежитель воздуха в виде елочки висел как амулет. Мина отчаянно хотела получить от вселенной какой-нибудь знак, который бы дал ей знать, что она на верном пути.

– Куда бы вам хотелось? – спросил мистер Ким, нарушая молчание. – У вас есть какие-нибудь пожелания?

– Да нет, мне все равно.

– Мне нравится один корейский ресторан, «Ханок-Хаус». У них есть почти все – гальби^[17], различные супы.

Желание прикоснуться к нему становилось все сильнее, будто от Мины тянулась лоза и привязывала ее к мужчине рядом – и тем самым к этому миру. Она бы хотела испепелить побеги и усики этой лозы, однако рисковала таким образом испепелить и саму себя. Что же она делает? Со смерти мужа и дочери прошел год – всего один год с тех пор, как их похоронили в холодной земле, в одной могиле, вместе. Что Мина здесь делает, в этой машине, далеко от них, далеко от дома? Возникло желание попросить мистера Кима вернуться, но от одного взгляда на него у нее пересохло во рту. Нет, уйти было выше ее сил.

Когда они въехали на узкую парковку рядом с рестораном, похожим на традиционный корейский дом с декоративными деревянными балками и изогнутой крышей из серой черепицы, Мина чуть не захлопала в ладоши от восторга. Какая прелесть! Не то что унылый бетон и покрытая граффити штукатурка большинства зданий в Лос-Анджелесе.

В ресторане пахло морепродуктами, перцем, луком, чесноком и кунжутным маслом. Столы были сделаны из плит лакированного темного дерева, со стен им улыбались традиционные корейские маски хахве. Был ранний вечер, поэтому ресторан почти пустовал, лишь в дальнем углу расположилась другая пара, и пожилой мужчина с закатанными рукавами в одиночестве осторожно хлебал горячий суп.

Когда они сели, официантка поприветствовала их и вручила два ламинированных меню. Мина изучала свое, избегая взгляда мистера Кима.

– Я возьму маунтан^[18], – сказал он. – Я всегда заказываю одно и то же.

– О, должно быть, вкусно.

– Что вы возьмете?

– Пожалуй, ал ччигэ. – Рот наполнился слюной при мысли об остром рагу с икрой, сваренной с тофу, луком и редькой дайкон. – Давно его не ела.

– Одно из моих любимых блюд, – одобрил мистер Ким. Его рука на столе дернулась, словно сопротивляясь порыву коснуться ее.

Официантка вскоре вернулась с чайником ячменного чая.

– И как давно вы в Лос-Анджелесе? – спросила Мина.

– Ох, наверное, больше десяти лет. Я приехал сюда после колледжа. – Мистер Ким пригладил густые черные волосы. – Собирался окончить магистратуру, но меня хватило ненадолго. – Он смущенно улыбнулся, и Мина залюбовалась складками вокруг мягких карих глаз.

– Отчего же?

– Да просто не мое. Это был лишь предлог, чтобы приехать сюда. – Мистер Ким подмигнул ей. У него была идеальная форма губ. В груди Мины расползлось тепло, как на пригретой солнцем молодой листве, нежной, насыщенно-зеленой. По венам будто забурлил живительный сок. – Этого хотела моя мама. Моя бедная мама, – продолжал он, грустно покачав головой, и налил ей чай. – Ну а вы?

– Что я?

– Как вы здесь оказались? Или чем, по мнению семьи, вы здесь занимаетесь?

От чашки с ячменным чаем поднимался пар. Мина закрыла глаза и почувствовала тепло материнской руки вокруг своей – а потом оно внезапно исчезло. Хоть у Мины и была своя семья несколько лет – муж и дочь, – все же ей казалось, она не принадлежала этому миру. Никогда не принадлежала.

– Вы не обязаны рассказывать, – мягко сказал мистер Ким. – Простите, что спросил.

Вернулась официантка и разложила на столе панчан – мак-кимчи и какдуги, приправленные ростки сои и шпината, покрытый соевой глазурью корень лотоса. Орудуя металлическими палочками, мистер Ким защипнул шпинат и задумчиво прожевал, словно восхищаясь его составом – крупинками чеснока, зеленым луком, соевым соусом, кунжутным маслом. Острота мак-кимчи, который Мина всегда пробовала первым, настраивала вкусовые рецепторы. Она откусила сладкий корень лотоса, хрустящий и жесткий, чтобы успокоиться. В панчане чувствовалось нечто неуловимо знакомое, как будто она недавно пробовала каждое блюдо, каждый вкус и текстуру, но не могла вспомнить, где именно.

– Что вы изучали? – спросила Мина, двумя руками наливая мистеру Киму чай.

– Экономику. Пожалуй, я все-таки связал жизнь с этим предметом. С бизнесом, точнее. – Он снова улыбнулся.

– Это не совсем то, чего вы хотели?

– Нет, но нестрашно. Так уж вышло, – вздохнул он. – Мы приезжаем сюда, думая, что, если будем усердно работать, у нас все получится, однако иногда не получается. Такова жизнь.

– Вы еще молоды.

Мистер Ким смутился:

– Молод? Не совсем. Я не молод уже лет десять.

– Ну, достаточно молоды. Вы могли бы начать все сначала, если бы захотели.

– Действительно. Я ни к чему не привязан.

– Вы когда-нибудь были женаты? – Эти слова выскользнули у нее изо рта прежде, чем она успела их обдумать.

– Да. – Он отхлебнул чай. – Недолго. Около года.

Мина подняла чайник дрожащими руками, чтобы вновь наполнить его чашку.

– Она умерла, – продолжил мистер Ким, опустив глаза. – У нее был рак желудка.

– Мне очень жаль. – Мина прерывисто выдохнула. – Должно быть, это тяжело.

Официантка принесла два керамических горшочка, до краев наполненных обжигающе горячим рагу с дарами земли и моря – морским окунем, икрой, моллюсками, кабачками, имбирем и чесноком. Мина лишь смотрела, как пузырится ее суп, в то время как мистер Ким бесстрашно зачерпнул ложкой немного кипящей жидкости, подул и отхлебнул. Она прикусила губу, жалея, что не может накинуться на свой ал ччигэ. Многие корейские блюда требовали терпения – вулканические супы успокоились, возбуждая аппетит насыщенными ароматами, яркими цветами красного перца и зеленого лука.

– Вкусно? – спросила Мина.

– Да, попробуйте. – Мистер Ким пододвинул к ней свое рагу.

– Попробую совсем скоро. Пожалуйста, не ждите меня.

Бульон обжигал язык, хотя на вкус был как в любом ресторане Сеула, идеальный по своей насыщенности и солености от рыбной молоки. Икра лопалась во рту, и Мина заела ее ложкой нежной редьки, ставшей совершенно прозрачной.

– А вы? – спросил он, не отрываясь от еды.

– Я?

– Вы когда-нибудь были замужем? – Мистер Ким шмыгнул носом от жара пряности.

– Да, – неожиданно для себя ответила Мина. – Он тоже погиб. – От этих слов сжалось сердце. Упомяни она и о дочери, срыва бы не миновать: она бы с криком выбежала на улицу и принялась колотить кулаками по земле, словно пытаясь освободить дочь. Она вообще не собиралась рассказывать о муже и дочери, словно стыдилась трагедий, которые разрушили ее жизнь, ее семью. Разве не так многие относились к ней дома – будто ее скорбь была заразной болезнью?

– Мне очень жаль, – сказал мистер Ким.

Мине внезапно захотелось выбраться отсюда. Маски на стенах, казалось, насмехались над ней. Как она могла сейчас уйти?

– Вам нехорошо?

– Ничего, я только отойду на минуту. Извините.

Войдя в уборную, она разрыдалась. Чуть позже Мина сполоснула лицо холодной водой и подождала несколько минут, пока не спадет краснота и не выровняется дыхание. Нет, это ей не по силам. Она не справится. Она не принадлежала этой жизни, этому сладкому сну. Смерть мужа и дочери служила тому доказательством. Ее место – в ночных кошмарах. Она будет работать и ходить в церковь, пока однажды не умрет и не попадет на небеса. Лишь на это оставалось надеяться, лишь к этому можно было стремиться в этой жизни.

Мина вернулась к столу. Пока ее не было, мистер Ким не притронулся к еде. Рагу остыло.

Домой они ехали молча. Еловый освежитель раскачивался, как маятник. Ночное небо превратилось в бездонную черноту, уличные фонари освещали стальные и стеклянные поверхности янтарным светом. Краем глаза Мина наблюдала за тонкими, жилистыми руками мистера Кима на руле, за ногой, давящей на газ. Она могла заговорить. Могла рассказать ему все. Вот только что? Что можно сообщить? Чем можно поделиться, чтобы не рассыпаться на мелкие кусочки – не показать, какая она на самом деле надломленная и непривлекательная? Мина и так уже поведала ему слишком много.

– Простите меня, – начала извиняться Мина, – просто…

– Не переживайте. Я понимаю.

– Я… Я совсем отвыкла… – Она совсем безнадежна, верно? Даже не способна нормально поесть в ресторане и хорошо провести время.

– Не берите в голову.

– Простите. – Ей хотелось поскорее выскочить из машины. – И спасибо за ужин.

Прежде чем Мина закрыла дверцу, мистер Ким сказал:

– Вы очень милая. И симпатичная.

Она не нашлась, что ответить.

– Я серьезно. Вы очень милая, – повторил он.

– Ох, спасибо. – Мина подавила желание заплакать. Потеряв мужа и дочь, она, казалось, снова стала такой же невидимой, как и в детстве, – одинокой, без семьи, пережитком войны, нежеланным ребенком.

– Поужинаем еще раз? В следующую субботу?

Она кивнула и попрощалась по-английски:

– Спокойной ночи.

Лежа на кровати, Мина думала о мистере Киме – о его теплой улыбке, печальных глазах, его гладких руках, – потом о муже, о том, как он каждый день целовал ее, уходя на работу, а она зарывалась лицом в одеяло.

Из глаз вновь потекли слезы. Она вцепилась в одеяло, как бьющая крыльями цапля пытается приземлиться на болото, отражающее пурпурный закат, пока от изнеможения не провалилась в мягкое чудо сна, как в теплую, спокойную воду.

Осень вступила в свои законные права. Ночи становились все длиннее и прохладнее, температура временами опускалась до десяти градусов – довольно холодно для региона, не приспособленного к морозам. В продуваемом сквозняками доме, казалось, было холоднее, чем ночью на улице. Закутавшись в свитера и одеяла, Мина слушала корейское радио или готовила у плиты. Некоторые деревья сбросили листву, только не пальмы, обрамляющие улицы, – потрепанные, они мерно раскачивались в светлом, наполненном смогом небе.

В супермаркете, когда никто не видел, мистер Ким улыбался и подмигивал Мине с почти комическим усилием. Она лишь смеялась в ответ, прикрывая рот рукой, хотя больше всего на свете ей хотелось поцеловать его, почувствовать его теплое живое дыхание. Хотелось, чтобы от эмоций покалывало лицо, а сердце колотилось в груди, хотелось сходить с ума – прыгать по лужам или срывать с палисадников цветы и вставлять в волосы.

После того неловкого первого свидания мистер Ким по-прежнему оставлял ей подарки – шоколадный батончик, пачку соленого арахиса, апельсин с самой совершенной коркой. Мелочи, от которых оставалось ощущение подобно прикосновению кроличьего меха к щеке. Мысль о том, что мистер Ким рядом и думает о ней, была непривычной, зато отвлекала от тяжести рабочих будней.

Когда за ней начинал ухаживать муж – Мина вспомнила его вытянутое чувственное лицо, спокойный взгляд и озорную улыбку, – он преподносил ей цветы и конфеты, как главный герой американского фильма. Его щедрость не пропала и после свадьбы, хотя и несколько истощилась. Годы брака и совместного воспитания ребенка превратили их жизнь в череду практических решений важных вопросов – как обеспечить дочери лучшую жизнь, чем пожертвовать ради ее будущего.

Из отношений ушла романтика, но не любовь. Каждое утро перед работой, когда Мина завтракала в одиночестве или собиралась в ванной, он подходил к ней перед уходом и целовал, как чайка, ныряющая в океан – иногда небрежно, оставляя влажный след, как деревенское животное. Ее муж любил порядок, последовательность, ритуалы.

Теперь же, вновь столкнувшись с мелкими знаками внимания – в этот раз от мистера Кима, Мина почувствовала, будто внутри воскресло нечто давно забытое, – они растревожили угли в очаге, который, как ей казалось, давно погас. Мина начала пользоваться помадой, нежно-розовой, ягодной, которую купила в магазине рядом с домом, и подводить глаза, вырисовывая крошечную стрелку в уголках. Она продолжала носить все те же блузки и брюки, однако начала чаще расчесывать и поправлять волосы, периодически заглядывая в карманное зеркальце, которое теперь носила в сумочке. Все эти изменения произошли так стремительно, в течение одной лишь недели, что их заметила даже хозяйка, которая редко обращала внимание на подобные вещи.

– Кто-то наслаждается жизнью, – одобрительно подмигивала она.

В четверг у Мины был выходной, и, измученная после ночной смены, она проспала до полудня, пока ее не разбудил грохот кастрюль и сковородок. Она терпеть не могла громких звуков, особенно резких, бьющих так, словно рушится вселенная и непонятно, в каком направлении бежать. Все еще в пижаме, Мина вышла из комнаты и заглянула в открытую дверь кухни, где всегда пахло чесноком и зеленым луком.

За плитой стояла миссис Бэк в серой ночной рубашке, похожей на футболку, из-под которой торчали бледные тонкие ноги. На шею падал низкий пучок вьющихся волос. Лоб и нос блестели в лучах солнца.

– А, давно не виделись, – поприветствовала ее миссис Бэк, наливая в сковородку масло.

Мина натянуто улыбнулась, отчаянно желая вернуться в постель.

– Вы голодны? – спросила соседка. – Я только начала готовить.

– Может, позже. – Мине совсем не хотелось есть.

– Уверены? Присядьте. – Миссис Бэк поставила на столешницу большую миску. – У меня полно теста для блинов. И свежий кальмар.

Мина обожала хрустящий горячий паджон – корейские блинчики с луком – и бинда-тток – оладьи из золотистой фасоли. Она часто покупала их на рынках в Корее, которые обычно там же и жарят. После суматохи среди незнакомых лиц она с облегчением усаживалась на крошечный пластиковый табурет в ожидании еды. Женщины, готовившие в отдельных палатках, всегда казались измученными и мрачными, однако их уверенные движения обладали неоспоримым успокаивающим эффектом, словно под их деловой маской проглядывала нежность по отношению к семье, которую они таким образом обеспечивали. Они прекрасно осознавали свою власть, значимость.

– У меня остался вчерашний рис, – вспомнила Мина. – Хотите, разогрею?

Она достала из холодильника большой круглый контейнер и, сняв крышку, поставила в микроволновку. В ожидании, когда подогреется рис, она наблюдала за миссис Бэк у плиты.

– Я видела вас на днях, – улыбнувшись, тихо сказала та и наклонила сковороду, чтобы равномерно распределить масло.

– Где?

– В «Ханок-Хаусе».

– Вы там работаете? – Мина вспомнила, каким знакомым ей показался панчан – ростки сои, шпинат, хрустящий корень лотоса.

– Да, я работала на кухне и заметила вас с мужчиной. Мне не хотелось вам мешать.

– Ясно. – Мина оперлась бедром о столешницу. – А я все не могла понять, почему панчан кажется таким знакомым.

– Кто он? – полюбопытствовала миссис Бэк, выливая на горячую сковороду тесто, чьи края почти сразу затвердели.

– Мой коллега. Точнее, начальник. – В животе заурчало.

– Ах, вот как, – сказала миссис Бэк, все еще сосредоточенная на сковороде.

Раздался сигнал микроволновки. Мина взяла с сушилки две тарелки и разложила по ним горячий рис.

– Он вам нравится? – Миссис Бэк поддела паджон лопаточкой, чтобы он не прилип.

– Не знаю, возможно. – Мина устроилась за кухонным уголком – деревянные скамьи были холодными, несмотря на подушки. Кухня наполнилась запахами кальмара и паджона из зеленого лука, горячего и хрустящего. Миссис Бэк в красных тапочках на бледных птичьих ножках прошаркала к Мине и поставила на стол тяжелую тарелку и пиалки для соуса, после чего разрезала идеально золотисто-коричневый паджон на четвертинки.

– Приступайте, я пока приберусь.

Однако Мина дождалась, когда миссис Бэк опустится на скамью перед ней.

– Приступайте, – повторила та.

– Нет, сначала вы, пожалуйста. Спасибо за угощение.

Миссис Бэк взяла металлические палочки для еды и положила кусочек паджона на тарелку с рисом.

– Он красивый. – Она приподняла брови, глаза лукаво заблестели.

Мина улыбнулась, макая кусочек паджона в блюдце с соевым соусом и уксусом.

– Очень.

– Он хороший человек?

– Вроде бы, но все же мне пока трудно кому-то доверять. – Мина вздохнула.

– Я такая же. – Миссис Бэк подтолкнула к ней мак-кимчи, ее любимый. – С мужчинами никогда не угадаешь, правда?

Мина кивнула, пробуя мак-кимчи – идеально острый и терпкий.

– Не думаю, что когда-нибудь смогу снова доверять мужчинам, – призналась миссис Бэк.

Мине любопытно было услышать ее историю, но, судя по презрению, прозвучавшему в голосе при этих словах, воспоминания подобного рода могут разрушить шаткую гармонию, отсутствие осуждения между ними – двумя женщинами, плывущими по течению в чужой стране, без семьи.

Некоторое время они ели в тишине, затем Мина сказала:

– Вы очень вкусно готовите.

– Трудно готовить для одного, верно?

– Верно. Я теперь ем только рамен или одно и то же рагу. – Мина вспомнила любимые блюда дочери: калькуксу – соус из домашней лапши, суджеби – суп с клецками, тушеная скумбрия осенью и зимой, а летом – нэнмён – суп с лапшой. Сколько же времени и заботы Мина вкладывала в то, чтобы накормить всю семью. Она хотела, чтобы дочь ни в чем не нуждалась, чтобы она никогда не страдала; Мина хотела стереть воспоминания обо всех трудностях и лишениях, которые перенесла сама.

Однако прошлое неизменно настигало ее. Разве могло быть иначе, когда так много вопросов оставалось без ответа, столько вреда – непризнанным, столько преступников – ненаказанными, когда страна, раздираемая границей, продолжала воевать сама с собой на протяжении десятилетий. Живые и мертвые были разлучены и обречены на вечное беспокойство.

– Вы когда-нибудь были замужем? – спросила миссис Бэк.

Деревья в Сеуле сейчас, должно быть, сияют яркими цветами на фоне серого неба. На холмах вдали виднеются желтые и красные пятна деревьев гинкго и кленов. Свежий осенний воздух пронзает рот, горло и легкие. Они с дочерью обычно бегали по тротуарам, пинали опавшие листья и смеялись.

Однако теперь Мина ненавидела эти красно-желтые кроны – ненавидела этот сезон, который отнял у нее мужа и дочь.

– Он умер, – проговорила Мина.

– О, простите. – Миссис Бэк положила палочки на стол. – Он был болен?

– Нет. Несчастный случай.

Миссис Бэк протянула руку и сжала ее ладонь – впервые за долгое время к Мине прикоснулись умышленно. Она почувствовала, как что-то дрогнуло в груди, словно доброта миссис Бэк была янтарным светом, который с каждым весенним днем становится все длиннее и длиннее.

Однако за окном по-прежнему царила осень – сезон смерти. И когда Мина думала о кленах и гинкго, о том, как они должны выглядеть в этот момент – яркие, пылающие, – все, что она могла представить, это кровь, оставшаяся на дороге, после того как безрассудный водитель, спеша на работу, стер всю ее семью с лица земли.

Глядя на сводчатый потолок и витражные окна, пропускающие слабый утренний свет восхитительных золотых тонов, Марго думала о том, какой красивой и успокаивающей может быть церковь – своей атмосферой, извилистыми белесыми лентами тлеющего ладана, отполированными деревянными поверхностями, ритуалами, молебнами и песнопениями.

Марго перестала ходить в церковь много лет назад. В подростковом возрасте она взбунтовалась против матери и религии, которую считала средством угнетения, унылым поклонением. А теперь при виде витражей она вспомнила, как в детстве они напоминали ей цветные леденцы. Хотелось забраться наверх и попробовать их на вкус.

Ирландский священник поприветствовал собравшихся по-корейски с легким акцентом. Под сводчатым потолком раздавалась мелодия органа и отчетливое пение хора, заставляя каждую клеточку тела вибрировать. Марго не понимала слов, зато чувствовала их смысл – соблазнительную мягкость и кротость перед Богом, который вознаградит всех страждущих, – Богом, который всегда восстановит порядок и мир в любом уголке планеты.

Марго закрыла глаза. Верила ли во все это мама? Или просто хотела быть частью какого-нибудь сообщества? Возвращалась ли она сюда каждое воскресенье, чтобы восстановить порядок в душе и мыслях? Марго понимала, почему маме нужно было верить в рай – после всех ее бед, одиночества, страха за тленную оболочку, которую у нее могли отнять, как теперь совершенно очевидно, в любой момент. Эта оболочка, много выстрадавшая на своем веку, принадлежала земле, и теперь ей предстояло раствориться в ней, как всякому живому существу.

И как поступить с прахом мамы? Чего бы она хотела?

Как бы то ни было, отправилась ли мама на небеса или просто перестала существовать, Марго тосковала по ней – по своей омме. Слезы потекли по лицу и закапали на грудь. Она слизнула соль с губ. «Аминь», – гудели вокруг. Священник читал Библию своим спокойным, тягучим, как ручей, напевом на корейском. Марго стояла, опустив голову и стараясь взять себя в руки. Хотелось бы ей понимать корейскую речь, окунуться в нее полностью, а получалось лишь замочить ноги, как недавно в океане. От ладана кружилась голова. Невозможно усидеть спокойно.

После проповеди и еще одной молитвы Марго встала для причастия, но, вместо того чтобы подойти к священнику, выскочила через парадную дверь на утренний свет, где смогла наконец отдышаться. Солнце светило сквозь дымку, как угасающий уголек. Марго опустилась на холодные бетонные ступени. На деревьях вокруг щебетали птички, перепрыгивая с ветки на ветку. Под карнизом крыши ворковали голуби.

После всех этих лет борьбы с верой матери, которая боялась, что дочь однажды попадет в ад, Марго опять пришла в церковь, ища то же, что и все остальные, – ответов, чувства защищенности, покоя.

Марго рассчитывала после службы поговорить со священником, поинтересоваться насчет праха матери. В то же время она стыдилась того, что не могла позволить себе попрощаться с матерью должным образом. Сначала нужно продать мамину лавку и машину.

К тому же Марго вновь почувствовала глубокий стыд за бедность и отсутствие отца, как обычно бывало в кругу корейских американцев. Многие из них были христианами и благодаря новой иммиграционной политике принадлежали к среднему и высшему классам, поэтому внебрачный ребенок и пропавший отец в их среде считались чем-то особенно постыдным. Для корейских иммигрантов успех на семейном поприще – все, что у них есть в этой стране вдали от дома. Любой, кто потерпел неудачу в этой сфере, считался неполноценным. Они с мамой считались неполноценными – далекими от мечты, от общепринятого понятия семьи и успеха.

Их существование было незаконным. У матери-одиночки не было документов. У Марго не было отца. Позор, бесстыдство!

С грохотом распахнулись тяжелые деревянные двери церкви, выпуская волну прихожан. Марго вытянулась, вглядываясь в толпу вокруг, и вздрогнула, узнав миссис Бэк, в суматохе проскользнувшую мимо. Марго решила последовать за ней на переполненную парковку с односторонним движением, откуда осторожно выезжали машины.

Миссис Бэк уже подошла к своей машине и открыла дверцу, когда Марго ее догнала:

– Миссис Бэк!

Та подпрыгнула от испуга и резко обернулась, между красными губами сверкнули зубы, похожие на оскал, в кулаке зажат ключ. Вздрогнув, Марго выставила перед собой руки, словно защищаясь. Почему миссис Бэк так испугалась?

– О боже, – выдохнула та с облегчением. – Ты меня напугала.

– Простите, я так обрадовалась, увидев вас. Я никого здесь не знаю. Вы ходите в эту церковь?

– Только начала, – ответила миссис Бэк, пригладив пучок на макушке и ослабив хватку на ключах. – Я никогда не ходила в церковь, а на прошлой неделе решила начать.

– Понятно, – кивнула Марго, задаваясь вопросом, что могло послужить причиной такого решения.

– Ты ходила в церковь с мамой?

– В детстве, потом перестала.

Миссис Бэк кивнула:

– Собираешься организовать прощальную службу?

– Возможно, я все еще не решила, что делать. Ее прах сейчас в морге. Вряд ли удастся организовать службу, пока не продам лавку и машину. Может, только к концу этого месяца или в начале следующего.

Миссис Бэк уставилась на асфальт в трещинах и сказала:

– Она ведь ничего тебе не говорила и ни о чем не просила, верно? У нее не было никаких просьб?

– Нет, не припоминаю ничего такого.

– Она бы не хотела, чтобы ты слишком тратилась. – Миссис Бэк сжала руку Марго. – Ты теперь осталась одна и должна позаботиться о себе, хорошо?

Кивнув, Марго задрала голову, чтобы сморгнуть внезапные слезы, и заметила белый след в небе, похожий на шрам. Затем вновь посмотрела на миссис Бэк, чьи глаза смягчились, превратившись в темно-карие озера, мерцающие в утреннем свете. Вопреки отвлекающим алым губам ее лицо казалось одухотворенным, как у человека, глубоко чувствительного. Именно такой женщиной Марго хотела бы когда-нибудь стать – стильной, искренней, сдержанной и уверенной в себе.

– Можно почтить память мамы в узком кругу, тебе не кажется? Думаю, это самый оптимальный вариант. Если организуешь службу, то, скорее всего, придем только мы с Альмой. Может, еще кто-то из церкви. – Миссис Бэк улыбнулась. – Твоя мама не хотела бы, чтобы ты сильно тратилась.

Марго вдруг вспомнила слова Мигеля о миссис Ким после поездки в Калабасас: что, если бы она поссорилась с мамой Марго, то скорее из-за денег, поскольку вряд ли стала бы его ревновать, раз у нее самой уже был любовник. Однако деньги тут могли играть какую-то роль только в том случае, если мистер Ким был отцом Марго, разве нет? Может, мама искала поддержки? Могла ли миссис Бэк знать об этом?

Марго собралась было ее спросить, но та вновь отвернулась к машине и, открыв дверцу, сказала:

– Я скучаю по твоей маме. – Ее голос дрожал, глаза были опущены. – Может быть… может, именно поэтому я сюда и приехала, понимаешь? Меня сюда словно что-то тянуло. – Она бросила на Марго короткий взгляд, прежде чем вытереть со щек слезы. – Может, отчасти я надеялась увидеть твою маму? Глупости, знаю. Просто она всегда приходила сюда по воскресеньям.

Марго засомневалась – пожалуй, сейчас не самое подходящее время для расспросов.

Захлопнув дверцу, миссис Бэк завела мотор и сдала назад. Марго смотрела ей вслед, в ветровом стекле отражалось одинокое пушистое облачко, скрывающее лицо миссис Бэк. Ее тонкие, длинные пальцы уверенно сжали руль. Взвизгнули тормоза. Разлетелись птицы, взмахивая коричневыми крыльями, однако вскоре вернулись и принялись клевать асфальт в поисках чего-нибудь съедобного.

Ближе к вечеру следующего дня Марго вернулась на рынок, чтобы поспрашивать у Альмы и других продавцов на рынке насчет покупки маминой лавки. Еще утром она сходила в банк со свидетельством о смерти и закрыла счет, сняв с него все деньги – пятьсот шестьдесят долларов. Однако этой суммы было недостаточно, чтобы оплатить кремацию и погасить неоплаченные счета. Марго хватало собственных сбережений для оплаты аренды в Сиэтле, но не на жизнь в Лос-Анджелесе после праздников.

На стоянке рынка из огромных динамиков, вибрирующих и подпрыгивающих, раздавалась музыка в стиле банда. Мужчина в ковбойской шляпе жарил цыпленка в облаке ароматного дыма. Внутри крытой конструкции проходы были забиты товаром, люди неспешно прогуливались, выбирая товары.

Лавка матери была цела и невредима, по-прежнему заперта на висячий замок. Марго выдохнула с облегчением – она волновалась, что, зная о смерти мамы, в лавку могли вломиться и все вынести.

Сколько теперь стоила лавка мамы после ее смерти? Какова цена всей этой одежды, вешалок, витрин и полок, которые мама с таким трудом собирала более двадцати лет?

Когда Марго отперла ворота, из лавки напротив, набитой рождественскими украшениями – мигающими разными цветами гирляндами и серебристой мишурой – в весело сдвинутой набок шапке Санта-Клауса вышла Альма и, обняв Марго, поцеловала в щеку, словно благословляя. Затем по-испански позвала ее к себе, где угостила кружкой чампуррадо. Знакомый аромат напитка, вкус горячего шоколада, корицы и кукурузы успокоил Марго.

Усевшись рядом с ней, Альма махнула на лавку матери и сказала по-испански:

– Моя сестра хочет купить ее.

– Ваша сестра? – неуверенно уточнила Марго.

– Да. Как насчет шести тысяч?

Марго понятия не имела, сколько на самом деле стоит лавка, но что поделать? Сколько у нее осталось времени и сил? Шести тысяч будет достаточно, чтобы покрыть кремацию и возместить расходы Марго, которой пришлось взять неоплачиваемый отпуск. К тому же Альма не чужой человек, они с сестрой наверняка хорошо позаботятся о лавке и покупателях.

– На следующей неделе? – спросила Альма по-английски и добавила по-испански: – Деньги?

– Хорошо. Si. Я вам позвоню? – Марго допила чампуррадо и жестом попросила Альму добавить свой номер ей в телефон. – Я вернусь на следующей неделе, хорошо?

Марго захлестнула волна печали. Неужели на этом все? Конец лавке матери, которой та отдала столько времени и сил, защищая и развивая собственный бизнес. Годами она кричала Amiga! Amiga! вслед уходящим женщинам, подметала полы и расхваливала незнакомок, примеряющих ее одежду: «Bonita. Такая молодая. Joven». Годами все эти женщины с разных сторон рассматривали свое отражение в зеркале импровизированной примерочной, оценивая себя и свой внешний вид.

Альма обняла Марго и погладила по спине. Несомненно, мама была бы довольна таким концом.

Собрав вещи мамы – тетради, квитанции и керамическую статуэтку Девы Марии – в самую большую картонную коробку, какую только удалось найти, Марго заперла лавку.

Теперь, когда у нее почти появились деньги, она подумывала пригласить на ужин миссис Бэк. На этой неделе они могли бы снова сходить в «Ханок-Хаус». Поездка в Калабасас почти не принесла никаких плодов, ей ничего не удалось узнать о мистере Киме – кроме того что его вдова Мэри уже обзавелась любовником. Поэтому единственным человеком, который мог рассказать Марго о мистере Киме и его отношениях с матерью, была миссис Бэк. Может, она даже могла подтвердить или опровергнуть домыслы Марго о их родстве.

Марго прогуливалась по лабиринту рынка, украшенного мишурой и мигающими гирляндами. Мимо с криками и веселым хохотом проносились дети. В соседней секции рынка из колонок раздавалась Feliz Navidad^[19], смешиваясь с мелодиями всевозможных электронных игрушек, выставленных на продажу.

Марго подумала о годах ненависти к этому месту, презрению к этой работе, грязи и мусору, который скапливался в проходах.

– Не хочу идти на рынок! – кричала Марго, будучи подростком. – Хочу остаться дома! У меня выходные.

– Думаешь, я хочу? – срывающимся голосом бросала в ответ мама. – Мне нужна помощь. Я не могу делать все одна.

– Я же не виновата, что тебе приходится работать! Почему я должна идти? Ты и сама прекрасно справляешься.

– Мне нужна твоя помощь, как ты не понимаешь?! Я не могу делать все одна!

И Марго почти всегда сдавалась, чтобы сохранить хрупкое душевное равновесие, относительный порядок, который удавалось установить в их семье из двух человек, с трудом понимающих друг друга; сохранить ту крошечную власть над миром, который, казалось, чурался их – бедных иммигрантов, чужаков. И все же теперь Марго понимала, что эта лавка, этот рынок, где мама проводила шесть дней в неделю, был продолжением их дома и домов всех тех, кто работал здесь, включая Альму. Не столько ради денег, сколько ради любви – любви к своим семьям и друзьям, воспитанным и обеспеченным здесь и за границей. Любовь со всем своим многообразием может выглядеть и так.

Марго резко остановилась при виде голых стеллажей и витрин, когда-то заполненных носками и нижним бельем. Весь товар исчез. На стене висела табличка: «Сдается в аренду».

– Черт! – выдохнула Марго, чуть не выронив коробку с вещами мамы. Точка миссис Бэк исчезла.

Небо впереди, пересеченное перистыми облаками, пылало в огне, у самого горизонта завис желтый блин солнца; на их фоне четко выделялись темные силуэты высоких пальм с хохолками. Мина и мистер Ким на втором свидании ехали на запад по бульвару Олимпик, одной из самых длинных улиц города, которая была засеяна магазинами, ресторанами и торговыми площадями в районе Корейского квартала, но на пересечении с бульваром Креншоу улица резко скудела, превращаясь в жилой район с частными домами.

Отвернувшись к окну, Мина с удивлением размышляла о том, как сильно изменилась ее жизнь за последние несколько месяцев после переезда в Америку, каким огромным и странным кажется теперь мир в этом чужом месте с теплой погодой и холодными поверхностями – машинами, металлом и стеклом между людьми. Она вспомнила Корею с ее тихими улочками, снегом, превращающимся в прозрачные ручейки, горчичной листвой деревьев гинкго и изогнутыми черепичными крышами; Мина скучала по всему этому, несмотря на перевороты, военную диктатуру, войну и границу, которая была не просто шрамом на теле страны, а кровоточащей раной.

И как отделить воспоминания о внешней красоте от воспоминаний о своих потерях, о чудовищной боли? Порой пустота занимает слишком много места. В голове раздался грохот, свист падающих бомб.

Теперь же Мина видела лишь это унылое уродство, этот унылый городской гул – стандартные здания, однотипные дороги, потрепанные автобусы, поникшие пальмы, ставшие коричневыми, пусть и эффектно подсвеченные.

– Вам не холодно? – спросил мистер Ким, регулируя печку.

– Чуть-чуть, нестрашно.

– Дайте знать, если будет холодно, я прибавлю еще.

– Хорошо.

– Как прошел день?

Немного ранее Мина проскользнула в его машину из супермаркета, стараясь не попасться коллегам на глаза. На работе она была рассеянной – дважды пробивала одни и те же продукты или давала неверную сдачу. Прошлой ночью она не сомкнула глаз.

– Нормально, – ответила Мина. – А ваш? Я вас совсем не видела.

– Я взял отгул. – Мистер Ким прочистил горло. – Утром плоховато себя чувствовал.

– А что такое?

– Да ничего страшного. Просто иногда у меня бывают проблемы с желудком. – Он вздохнул. – В магазине сегодня куча народу.

– Действительно.

– Наверное, это хорошо. Чем больше покупателей, тем больше денег.

– Или просто больше работы.

Мистер Ким рассмеялся:

– И то верно. Знаете, когда-нибудь я открою свой собственный магазин.

– Что будете продавать?

– Продукты. Это по моей части.

Мина улыбнулась:

– Говорите так, будто у вас это на роду написано.

– Почему бы и нет? А вообще, чем еще можно торговать? Единственное, что мне нравится больше еды, – это книги. Но не продавать же мне Библии? Какие еще книги люди покупают в Корейском квартале?

– Рядом с магазином есть книжный.

– Вы когда-нибудь там бывали?

– Разумеется. – Мина вспомнила об учебнике испанского, который купила пару недель назад.

– Люди покупают Библии, английские и испанские учебники и изредка что-то еще, только ни у кого больше нет времени читать. Мы только и делаем, что работаем… А едят-то все.

– Надеюсь, – усмехнулась Мина.

– Будущее за продуктовыми магазинами.

– За ними настоящее. – Мина рассмеялась, прикрыв рот рукой.

– Я коплю и, возможно, через несколько лет открою магазин где-нибудь в другом месте, может, в Долине, так чтобы…

– …Напрямую не конкурировать с боссом, – закончила за него Мина.

Мистер Ким усмехнулся:

– Именно.

Проехав по бульвару Олимпик навстречу широкому небу с горячими яркими полосами цитрусово-розовых оттенков, они свернули на жилую улицу с маленькими, но ухоженными домами и зелеными лужайками с еще цветущими розами, декоративными кустарниками и деревьями причудливых форм с ветвями, распростертыми будто в объятиях. Мистер Ким, казалось, осматривал окрестности и любовался домами, пока они не добрались до бульвара Пико, где свернули направо, чтобы продолжить движение на запад. Мина никогда не бывала так далеко от Корейского квартала – с тех самых пор, как приземлилась в аэропорту Лос-Анджелеса.

– Так куда мы едем? – полюбопытствовала она.

– На пляж.

– На пляж? Что там ночью делать?

– О, да что угодно! Там есть кафешки, игры, аттракционы и всякое такое. Вы еще туда не ездили?

– Нет.

– Напомните, как давно вы здесь?

– Несколько месяцев.

– Ну, оно и понятно, у вас же нет машины. Хотя странно, что вы не ездили на пляж с кем-нибудь из друзей.

Мина подумала о миссис Син, ее детях и бизнесе.

– Все слишком заняты.

– Вам нравится пляж?

– Нравится.

Мина вспомнила, как однажды сидела с мужем на гладком горячем песке на пляже Наксан и наблюдала за дочерью, играющей в волнах, которая казалась такой крошечной в своем нежно-розовом купальнике и белой широкополой шляпке. Все они отчаянно нуждались в этой поездке на выходные, чтобы отдохнуть от гнетущей жары города. Мина обожала запах океана. Однако она помнила также чувство вины за то, что, несмотря на любовь к семье, по неведомой ей причине хотела остаться на время одной.

– Я люблю пляж, – добавила Мина. – А вы?

– Одно из моих любимых мест. – Мистер Ким улыбнулся. – Напоминает мне детство.

Они припарковались на обочине обсаженной пальмами дороги, уже освещенной тусклым светом уличных фонарей. Как только Мина отворила тяжелую дверцу, на нее тут же налетел порыв ледяного ветра, растрепав волосы. Мина плотнее укуталась в кардиган. Несмотря на холод, соленый запах моря прояснял сердце и голову. Здесь можно было забыть небо Лос-Анджелеса, окутанное дымкой, как после бесконечного пожара, вечного горения. Здесь Мина снова могла дышать полной грудью.

– Дать вам мою куртку? – спросил мистер Ким, подойдя к ней.

– Нет, ничего, я привыкну.

– Уверены?

Мина кивнула. Ближе к пляжу над широкой подъездной дорогой стояла высокая арка со светящимися надписями, похожая на маяк в темнеющем небе. Надписи гласили: Santa Monica, Yacht Harbor, Sport Fishing Boating, Cafes – Мина узнала лишь некоторые слова: Fishing Boating – рыбалка на лодках и Cafes, а что такое Yacht? Может, название?

– Я думаю, мы могли бы перекусить на пирсе, – сказал мистер Ким. – Чем-нибудь легким. Хот-догом или гамбургером?

– Я не против.

Над головой пронзительно кричали чайки.

– А потом можно прогуляться, покататься на колесе обозрения.

– Хм, я боюсь высоты, – призналась Мина, смущенно улыбнувшись.

– В самом деле?

– Ага, боюсь упасть.

– И все же стоит прокатиться хоть разок. Сверху прекрасный вид.

Спускаясь по дорожке к пирсу в толпе людей всех возрастов и рас, Мина вспоминала, как в первый и последний раз каталась на колесе обозрения с дочерью, которой тогда было года четыре или пять. Мина все время сидела с закрытыми глазами, представляя, как они срываются вниз в толпу, которая начинает истошно кричать, слышится грохот. Качающиеся на ветру кабинки издавали пронзительный скрип, холодящий душу. Мина поклялась себе, что больше ноги ее не будет на колесе обозрения. Уж лучше она постоит в стороне и посмотрит на все это с земли, где ей самое место.

– Чего бы вам хотелось? Из еды, я имею в виду? – спросил мистер Ким.

– О, что угодно.

– Тут есть неплохое местечко неподалеку. Ничего особенного, хотя у них довольно вкусные гамбургеры и хот-доги.

Мина не раз пробовала американскую еду в Корее и осталась равнодушной – говядина, хлеб и сыр были влажными, помидор каким-то странным и рыхлым, а салат вялым. Однако сегодня она чувствовала себя осмелевшей, готовой окунуться во что-то новое – к тому же где еще попробовать американскую еду, как не в Америке? Мина уже познакомилась с мексиканской едой – тако из фургончика, припаркованного в нескольких кварталах от магазина. При воспоминании о сочном соусе сальса, мясе с соком лайма, мягких, влажных лепешках рот моментально наполнился слюной.

– Вы что возьмете? – спросил мистер Ким, когда они подошли к доске с меню на простом и низком, потрепанном погодой здании.

– Что посоветуете?

– Тут все вкусно. Пожалуй, я возьму чизбургер.

– Тогда мне то же самое.

Мистер Ким шагнул к кассе, а Мина осталась стоять в стороне, любуясь им – изгибом его руки, когда он потянулся за бумажником в заднем кармане, густыми черными волосами, падающими на шею, изящными линиями спины и талии. Он обернулся, и она открыто ему улыбнулась, не отводя взгляда.

– Сколько народу, – заметила Мина, когда мистер Ким вернулся.

– Ага, это место многим нравится.

– Вы часто сюда приезжаете?

– Раньше да, теперь реже. Иногда я просто гуляю по пирсу. Мне нравится смотреть на океан – он всегда проясняет мысли. Надо будет как-нибудь приехать сюда днем. Сейчас тоже хорошо, но по-другому.

Кассирша назвала их номер заказа. Поблагодарив ее, мистер Ким взял поднос с горкой картошки фри и набором из чизбургера и банки «Кока-колы». Они сели за пустой столик у окна, откуда можно было наблюдать за закатом.

– Извините, забыл спросить, что вы будете пить. Я взял колу, но могу принести что-нибудь другое.

Мина открыла банку и сделала глоток.

– Мне нравится.

Она не знала, с какого бока подойти к своему чизбургеру, поэтому принялась щипать кусочки и класть в рот, наслаждалась вкусом салата и помидоров, жирного мяса и сыра между ломтиками хлеба. Мина с любопытством покосилась на мистера Кима, который наклонил голову к бургеру и вгрызся в него зубами. Американская еда казалась такой варварской. Где же палочки для еды?

Мина откусила бургер, подражая мистеру Киму, и прикрыла рот рукой, пережевывая огромный кусок и изо всех сил стараясь не рассмеяться над собой.

– Ну что? – спросил мистер Ким.

Она показала пальцем, чтобы он подождал. Проглотив еду, Мина сказала:

– И как американцы это едят?

– Вам не нравится?

– Вовсе нет, очень вкусно, просто… неаккуратно. – Она усмехнулась.

– Вы привыкните. Я стараюсь не есть бургеры слишком часто – это не самая полезная еда, зато я обожаю картошку фри.

Мистер Ким схватил парочку, жестом предлагая ей попробовать. Мина обмакнула одну в крошечную чашечку кетчупа и сунула в рот.

– К этому легко привыкнуть, – согласилась она.

– Ха! Видите? Только будьте осторожны. – Он демонстративно похлопал себя по животу.

– Вам не о чем беспокоиться. Вы такой худой.

Мистер Ким рассмеялся:

– Вы так думаете?

– Ага.

– Худой?

– Ну, не худой. Нормальный. – Мина покраснела и, опустив взгляд на чизбургер, откусила еще кусочек. Желая сменить тему, она спросила: – Значит, в детстве вы часто ходили на пляж?

– Да, я вырос на юге, в Пусане.

– О, никогда там не была. Должно быть, там здорово.

– Еще как. Я часто его вспоминаю. – Их глаза встретились, Мина отвела взгляд, сделав вид, что ничего не заметила. – Хотя здесь тоже неплохо. – Он посмотрел в окно, любуясь карнавальными огнями.

– Вовсе нет, – согласилась она. Ей хотелось успокоить его, успокоить их обоих.

– Только работы много, – вздохнул он.

– Верно.

Ее взгляд сосредоточился на солонке, перечнице и картошке фри.

– Вы сомневаетесь, оставаться ли здесь, в Америке? – поинтересовался мистер Ким.

– Даже не знаю.

– Знаете, я тут понял, что необязательно знать, куда идешь. Можно просто наслаждаться путешествием, правда?

На глаза Мины навернулись слезы. Она поспешно схватила один из последних ломтиков картошки и положила в рот, принявшись старательно пережевывать.

Покончив с едой, они встали – мистер Ким выбросил мусор – и вышли из кафе навстречу тьме и холодному ветру. Жесткая поверхность истертых досок пирса давила сквозь подошвы на ступни, все еще пульсировавшие после долгого рабочего дня.

Мистер Ким снял с себя куртку и протянул Мине.

– Вот, возьмите.

– Нет, что вы, я в порядке. Вы ведь простудитесь.

– Пожалуйста, наденьте, – настаивал он. Мина сдалась и протянула руку, но он уже накинул куртку ей на плечи. Она просунула руки в широкие рукава и застегнула молнию. Ее тут же окутало теплым коконом.

Он подавил улыбку и заметил:

– Выглядите забавно.

– Ну спасибо.

– Я ведь в хорошем смысле.

Мина не удержалась от смешка и хотела было игриво ударить его по руке, но почувствовала неловкость от того, как близко они стоят – он мог спокойно взять ее за руку. Они пошли вперед, мимо карнавальных аттракционов, дико мигающих огней, ярких плюшевых игрушек. Мина задумалась, каково будет держать его за руку, какими будут его пальцы на ощупь.

Мистер Ким остановился перед палаткой с баскетбольными кольцами.

– Сыграем?

– Ох, я совсем не умею.

– Давайте просто попробуем. Я Майкл Джордан. – Он изобразил ведение мяча и неловкую попытку забросить его в корзину.

Мина рассмеялась:

– Я безнадежна, вы просто выбросите деньги на ветер.

– Бросьте, будет весело.

Мистер Ким купил несколько жетонов у киоска в красно-белую полоску. Отдав их контролеру, они начали с энтузиазмом бросать мяч в корзину, но каждый раз промахивались. Мина вскрикнула, когда ее мяч едва не попал в кольцо. Наконец после нескольких раундов и мистер Ким, и Мина забили по одному мячу. Они запрыгали, как дети, взбудораженные победой, давая друг другу пять.

Каждый из них выиграл по маленькому белому плюшевому мишке с красным сердечком в лапках.

– Я отдам вам своего, если вы отдадите мне своего, – предложил мистер Ким.

– С чего это? Мой мне больше нравится.

– Они же совершенно одинаковые!

– А вот и нет. Мой более симметричный.

– Ну и ладно. Ваш более симметричный. – Мистер Ким наигранно надулся.

– Да я просто шучу. Давайте мне своего.

Мина взяла его медвежонка и вложила ему в руку своего. Секунду они держали их, любуясь глупыми мордочками – выпуклыми носами, ушками в форме полумесяцев и слащавыми сердечками.

– Большое спасибо, – поблагодарил по-английски мистер Ким.

– Большое пожалуйста, – ответила Мина и не удержалась от смеха.

В лабиринте людей, в основном моложе их, ей стало до боли неловко. Она сжала медвежонка в руке. Ей казалось, будто она изменяет мужу. За пятнадцать лет брака она лишь несколько раз мимолетом думала о других, и то не всерьез. Иногда, встретив привлекательного мужчину – нового коллегу или прохожего на улице, – она представляла, каково было бы с ним гулять, вместе обедать, обнимать, целовать – эти картинки проносились в голове, как кадры киноленты. Когда Мина вспоминала об этом, она себя ненавидела. Хотя что такого? Неужели ее муж никогда не думал о ком-то другом – о проходящих мимо девушках с длинными ногами или милой улыбкой? Разве возможно, чтобы человек даже не воображал себе другие варианты?

Мина задышала тяжело и прерывисто, сомнения сдавили грудь. Сознание словно заволокло вуалью, блокирующей происходящее вокруг, все звуки: резкий смех, детский визг, мужской баритон, поющий по-испански, глухой бас магнитофона.

– Так что, вы надумали?

Она и не заметила, как они подошли к очереди на колесо обозрения.

– Хотите попробовать? – Мистер Ким вопросительно приподнял темные брови. Его глаза, однако, выражали сочувствие и готовность к отказу.

Мина подняла лицо к небу, и вопросы отпали сами собой; в голове прояснилось, спутанный клубок мыслей распутался. Колесо казалось мягким, как паутина из стали и света.

– Хорошо.

– Уверены? Не надо, если не хотите, – улыбнулся мистер Ким.

– Думаю, справлюсь.

Он отошел к билетной кассе, а Мина осталась стоять с медвежонком в руках. Взглянув на черные глазки-бусинки, красное сердечко, она вспомнила плюшевые игрушки дочери и прижала медведя к груди, едва не плача. Ей не хотелось больше думать о ней. Только если она забудет дочь, разве она не предаст ее таким образом? Возможно ли любить и чтить погибших, при этом не разрываясь на части? Возможно ли бережно хранить воспоминания о них, не позволяя им разрушить себя до основания, не позволяя уничтожить всякую надежду и возможность на счастье, на которые она могла осмелиться?

Вернулся мистер Ким с билетами.

– Все хорошо?

– Да, конечно.

Они встали в конец очереди.

– Вам все еще холодно?

– Немного.

– Жаль, что мне больше нечего с себя снять, – вздохнул он. Мина усмехнулась.

– Ничего страшного.

– Подождите-ка. Я принесу чего-нибудь согревающего.

Мистер Ким влился в толпу, которая поглотила его, как рой пчел в улье – сплошная масса из странных лиц и тел.

В голове прогремел взрыв, колени ослабли. Сознание Мины отчаянно цеплялось за тонкую ниточку, связывающую ее с реальностью. Рука матери держит ее крошечную ручку, а мгновение спустя исчезает – исчезает навсегда. Испуганная, Мина кричит на людей, проносящихся мимо в попытке выбраться. Она падает на землю, покрытую пеплом и серой, в кожу что-то вонзается; ее вот-вот растопчут, и вдруг ее поднимают с земли сильные руки – руки незнакомца, который сажает ее себе на плечи, у него кровавая рана на голове.

Мистер Ким вернулся с двумя пластиковыми стаканчиками, заставив ее вздрогнуть.

– Вы когда-нибудь пробовали горячий шоколад?

– Нет, никогда, – слабо ответила Мина, обрадованная его возвращением.

– Думаю, вам понравится.

Она подула на напиток, прежде чем сделать глоток.

– М-м, вкусно.

Мина подавила желание залпом осушить стаканчик – слишком горячо.

– Дайте угадаю: вы сладкоежка?

– До этого момента я так не думала.

Ей всегда нравился шоколад, только она никогда не пробовала его в жидком виде. По телу расплылось тепло. Откинув голову, Мина зачарованно смотрела на колесо обозрения с его раскачивающимися кабинками и танцующими огнями, будто подмигивающими миру.

– Вы замерзнете наверху, – заметила она. – Не хотите забрать куртку?

– Все нормально, не переживайте.

Когда до них дошла очередь, контролер сказал:

– Вам придется выбросить напитки.

Мина сделала последний глоток, и мистер Ким поставил стаканчики на ближайшую мусорку.

– Я надеялся, что мы сможем взять их с собой.

– Я тоже.

Кабинка качнулась, будто готовая перевернуться, и Мина вскрикнула, падая на сиденье.

– Не бойтесь, – сказал мистер Ким, бережно беря ее за руку. Она сжала его руку в ответ, пока они поднимались все выше и выше в черное небо. Толпа внизу отступала, уменьшаясь в размерах. Дрожа, Мина подвинулась ближе к мистеру Киму – ближе, чем когда-либо: их бедра соприкасались.

– Я закрою глаза, – зачем-то предупредила она.

– Хорошо. Не бойтесь.

Пока колесо вращалось, скользя вверх и вперед, вниз и назад, Мина крепче сжимала его ладонь, не открывая глаз. Сердце бешено колотилось в груди. Стуча зубами от холода, они теснее прижались друг к другу. Мистер Ким обнял ее за плечи. Кабинки вокруг тихо поскрипывали.

– Все в порядке? – мягко спросил он.

– Да, просто не смотрю вниз. – Мина натянуто рассмеялась. – Знаю, это ребячество.

– Не переживайте. Для вас это большой шаг. Вы и так далеко продвинулись.

– Вы имеете в виду…

– Колесо обозрения. Необязательно было подниматься, а вы все же решились.

Его горячее дыхание касалось ее уха, шеи. Мина слегка повернула к нему голову, и его губы прижались к ее. Она поцеловала его в ответ, ощущая вкус шоколада на губах и соли в воздухе. Казалось, она внезапно превратилась в небесное тело, далекое и легкое, созданное для полета.

И когда мистер Ким отстранился, Мина открыла глаза, и мир перед ней был полон контрастов – все яркое и сверкающее, глубокое и темное, великолепное, потрясающее.

Ровно горел фонарь у обочины, за закрытыми окнами и тонкими занавесками мерцали телевизионные экраны, хор собак за заборами и стенами сопровождался воем сирен, пахло жареными кукурузными лепешками. Вне зависимости от температуры и времени года в Лос-Анджелесе всегда что-то горело – хот-дог с беконом, окурок с самокруткой, шипящие в масле ребрышки, резина колес в жару, сам район, искрящийся в июле, весь лес в огне. Запах гари отпечатывается в памяти навсегда.

Сидя в машине, припаркованной у полосы вялой лужайки с суккулентами и кактусами в потрепанных керамических горшках, Марго глубоко дышала через рот, пытаясь собраться с духом. Двадцать минут назад официантка в «Ханок-Хаусе» сунула ей записку с адресом дома миссис Бэк возле парка Макартур.

Наконец Марго вышла из машины, прошла через патио, поднялась по лестничному пролету в квартиру миссис Бэк под номером 211 и постучала в дверь. Подушечки пальцев задержались на гладкой серой поверхности, словно прикасались к дикому животному.

На приглушенный свет дверного глазка упала тень.

– Кто это? – хрипло и резко спросила миссис Бэк.

– Это дочь Мины, Марго.

Дверь со скрипом приоткрылась, насколько это позволяла медная цепочка, за которой показалось лицо миссис Бэк, без макияжа казавшееся бледным и светящимся, волосы были замотаны в полотенце кораллового цвета. Она подозрительно прищурилась и резко спросила:

– Что ты здесь делаешь?

– Могу я с вами поговорить?

– Уже поздно. Откуда у тебя мой адрес?

– Я… загуглила.

Миссис Бэк вздохнула и отстегнула цепочку.

– Я как раз собирался наложить на лицо маску.

В тесной гостиной пахло магазином подержанных книг – смесью пыли, бумаги и чернил – и огуречным кремом. Стопки книг и газет на кофейном столике напоминали многоэтажки, опасно накренившиеся и готовые вот-вот рухнуть.

Марго опустилась на бархатный изумрудный диван в винтажном стиле, который, казалось, принесли с барахолки, вычистили, и теперь он оживлял пространство, больше похожее на офис или кладовку. Комната была поделена на две зоны – гостиную и столовую, – посередине стоял телевизор с плоским экраном, по которому шли корейские новости без звука.

Миссис Бэк в халате сизого цвета поверх розовой сорочки, чей обтрепанный подол касался костлявых коленей, скрестила руки на груди и выжидающе уставилась на Марго. Без маски из косметики – красной помады, бровей, подведенных карандашом в виде полумесяцев, – она походила на тропическую птицу с выщипанными перьями.

– Я хотела задать вам несколько вопросов, – начала Марго.

Миссис Бэк нахмурилась:

– Каких?

Крошечная комната давила на Марго. О чем она только думала, заявившись сюда? Впрочем, она тут же вспомнила о своей цели и собралась с духом.

– О мистере Киме и моей маме.

Миссис Бэк затянула полотенце на голове.

– Сегодня я ходила на рынок, – продолжала Марго. – Ваша лавка исчезла.

Миссис Бэк уселась на стул, подвинув его напротив Марго.

– С меня хватит.

– Работы?

– Да. На данный момент. – Она откусила заусенец. – Там были покупатели?

– Нет.

– Я уже давно работаю в убыток.

«Покупателей почти нет. Корейцы закрывают свои лавки даже в центре».

Официантка просила не упоминать мистера Пака, однако Марго хотела удостовериться, что миссис Бэк в безопасности. Даже если дела на рынке шли плохо, странно закрывать лавку прямо перед праздниками – самым прибыльным временем года.

– Есть еще какая-нибудь причина? Похоже, вы закрылись очень стремительно.

– Да, я… я планировала это довольно давно.

– Что теперь будете делать?

– Не уверена, но что-нибудь придумаю. Не переживай за меня.

– Может, вернетесь в «Ханок-Хаус»? – спросила Марго, зная ответ, и все же надеясь спровоцировать миссис Бэк на откровенность.

– Нет, точно не туда. Ни за что, – только и ответила та, поправив узел на поясе халата.

Марго оглядела стопку книг на кофейном столике, среди которых заметила романы Джорджа Элиота и Эдит Уортон, которые сама читала в школе и колледже. Романы тяжелые, но прекрасные. Прижатые друг к другу страницы походили на зубы, когда-то белые, а теперь пожелтевшие. Да и сама книга в некотором роде была подобна рту. Помогали нам истории, рассказанные ими, или убивали ложными ожиданиями? Возможно, все зависело от того, кто их рассказывает.

– Вы это читали? – спросила Марго, заметив в стопке «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» Томаса Харди, одну из ее любимых книг. Она почувствовала укол печали, вспомнив трагическую историю и не менее трагический конец. – Мама никогда не читала.

– Она терпеть не могла читать. – Миссис Бэк откинулась на спинку стула. – Хочешь верь, хочешь нет, но я изучала английскую литературу в университете. Как и ты.

От последних слов в груди Марго что-то сжалось. Как много мама о ней рассказывала? Гордилась ли ею? Миссис Бэк уперлась руками в колени, готовясь встать, и сказала:

– Ну, уже поздно. Моя маска зовет.

– Могу я спросить вас о мистере Киме?

– Честно говоря, я мало что знаю. – Ее голос дрогнул. – Как я уже упоминала, твоя мама рассказала мне о нем только после его смерти.

– Он был моим отцом? – выпалила Марго. Сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Миссис Бэк удивленно распахнула глаза, и Марго поспешила объяснить:

– Я нашла его некролог в маминой квартире. С его фотографией. Мы с ним похожи.

Миссис Бэк молчала, прикусив губу.

– Если он не мой отец, то каким образом они сошлись? Я ездила к нему в Калабасас – у него был прекрасный дом, прекрасная жизнь. Сногсшибательная жена. Он жил в совершенно другом мире. Как они могли встретиться? Что у них могло быть общего, кроме прошлого?

Миссис Бэк глубоко вздохнула, уставившись на свои колени. Марго снова откинулась назад, положив ладони на бархатный диван, и продолжила:

– Он владел супермаркетами. Помню, мама упоминала, что мой отец работал в том же супермаркете, что и она, когда только приехала в Америку. Зачем ему… какая еще между ними может быть связь? Или, может, они были просто давними друзьями? Но каждый раз, когда я смотрю на его фотографию… – Ее голос дрогнул. – Клянусь…

– Это он, – прервала ее миссис Бэк, насупив брови. – Ты права. Он – твой отец, Марго.

Марго задохнулась. Ее словно ударили под дых, в груди сдавило.

– Почему… почему никто мне не сказал? – сумела выговорить она.

Миссис Бэк молча покачала головой.

– Почему мне не сказали?! – прокричала Марго, охваченная внезапной злобой – на маму, на миссис Бэк, на весь мир. Из глаз брызнули слезы, она не заметила, как вскочила на ноги.

– Твоя мама считала, что тебе незачем об этом знать. Он был смертельно болен. Она и ему о тебе не говорила. Какой смысл? Ей казалось, это ничего бы не изменило. – Миссис Бэк опять затянула полотенце на голове. – Она так решила.

– Это несправедливо! – Марго задыхалась от возмущения, злости, обиды – всего сразу. – Даже пусть он и умирал, я заслуживала знать правду!

– Может, она не хотела, чтобы узнал он? – с неожиданной яростью возразила миссис Бэк. – Больному человеку тяжело принять такую новость. Ему оставалось жить считаные недели. Она пыталась защитить вас обоих. – Из ее глаз покатились слезы. – Она всех пыталась защитить.

Марго без сил опустилась на диван. Миссис Бэк вытерла рукавом нос, вышла на минуту из комнаты и вернулась с коробкой салфеток, которую протянула Марго.

– Я все еще не понимаю. – Марго высморкалась. – А теперь… что теперь? Что мне делать со всей этой информацией? Она бесполезна. Они оба мертвы.

Миссис Бэк села рядом с Марго и взяла за руку.

– Прошлое – это… – Она поморщилась, не отрывая глаз от ковра. – Иногда о нем лучше забыть. У тебя вся жизнь впереди, понимаешь? Ты должна… Мы обе должны забыть обо всем плохом и жить дальше, хорошо?

– Но я не хочу забывать, пока не пойму. Действительно ли это несчастный случай?

– Смерть твоей мамы?

Марго кивнула.

– Я не собираюсь… забывать и жить дальше, пока не пойму. Я не смогу, пока…

– Пока что? Пока не поймешь, что твоей вины здесь нет? – Глаза миссис Бэк заблестели. – Ты чувствуешь себя виноватой?

У Марго вспыхнули щеки.

– Мне следовало чаще звонить ей, чаще навещать. Может, я бы… может, ничего и не предотвратила, но по крайней мере знала бы, что происходит в ее жизни. Я могла…

– В случившемся нет твоей вины, Марго. – Миссис Бэк сжала ее запястье. – Это был несчастный случай. Очень страшный несчастный случай. – Вытерев уголки глаз, она продолжила: – Мы все жалеем о прошлом, понимаешь? А на самом деле оно того не стоит. Мы все могли поступить иначе. – Она уставилась на небоскребы из книг перед собой. – В этом-то и проблема памяти.

Для мамы настоящее было хрупкой скорлупой, которую запросто можно разбить. В подростковом возрасте Марго как-то умоляла маму отпустить ее на концерт (сейчас она даже не помнила название группы). Хоть Марго и соврала, что родители подруги их заберут, мама наотрез отказалась ее пускать.

– Ты знаешь, как много я работаю? – кричала мама по-корейски. – Ты знаешь, как мне тяжело? Я уже много лет не развлекалась и вообще забыла, что значит веселиться.

– Почему ты не хочешь, чтобы я была счастлива? – кричала Марго в ответ по-английски, не заботясь о том, что их услышат соседи.

– Ты должна сидеть дома и учиться! Ты хоть представляешь, как тебе повезло? Знаешь, чем я занималась в твои годы? – Мама воинственно ткнула себя пальцем в грудь. – В детстве я целыми днями работала на фабрике. Знаешь, каково это? Меня все время тошнило. С такими детьми, как мы, случались ужасные вещи. Мы все были обузой – лишними ртами, которые нужно кормить. Пришлось научиться кормить себя саму. Какое уж тут веселье? В нашем мире не до веселья.

Мамина строгость объяснялась желанием защитить дочь от мира, в котором она не видела ни безопасного уголка, ни бескорыстной доброты. Разумеется, именно таким мама видела этот мир – так много в ее характере было обусловлено ее прошлым. Как и все кругом, она плыла по реке прошлого. Только ее река была особенно вязкой и черной, наполненной дымом и пламенем.

По лицу Марго текли слезы. В голове билась единственная мысль – выбраться из этой комнаты, вдохнуть свежего воздуха. Она вскочила, вцепившись в подлокотник дивана, и кинулась к выходу, бросив напоследок:

– Извините, что пришла так поздно.

Она взялась за дверную ручку, но голос миссис Бэк задержал ее.

– Твоя мама… Ей было очень одиноко в Америке. – Возможно, она пыталась помочь Марго простить себя, простить наконец маму.

Марго не обернулась. Она ненавидела слово «одиноко». Ей хотелось крикнуть: «При чем здесь я? Я не виновата, что родилась. Мне тоже было одиноко. Я была никому не нужна». Стиснув зубы, она промолчала.

– Ее одиночество знакомо многим из нас, – продолжала миссис Бэк. – Такие женщины, как мы… с нами такое постоянно происходит. Вот почему… мы такие, какие есть. Вот почему мы принимаем те решения, которые принимаем. Чтобы выжить. Чтобы справиться. Чтобы защитить друг друга. Ради тебя она была готова на все. Ты ее оберегала. Ты ее спасла.

Марго больше не могла этого выносить. Она вылетела из квартиры, жадно хватая воздух ртом, сбежала по лестнице и бросилась к машине, где сидела какое-то время, пытаясь восстановить дыхание. Одинокий фонарь освещал пустой тротуар.

«Такие женщины, как мы».

Мысли метались в голове, как загнанное животное. Как сеть, которая обвилась вокруг лодыжек Марго, угрожая утащить в море.

«Ты ее спасла».

Неправда. Она опоздала.

Марго завела машину и направилась к автомагистрали вдоль парка Макартур, мимо черного озера, мерцающего размытыми отблесками света. Она вдруг осознала, что никогда не водила машину в Лос-Анджелесе – до переезда в восемнадцать лет вся ее жизнь была ограничена автобусами, прогулками и ездой с мамой на пассажирском сиденье. И все же она могла выехать по крайней мере на автомагистраль 10, как будто указатели каким-то образом отпечатались на карте ее памяти, на костях ее рук и ног, которые теперь вели машину навстречу океану.

Марго никогда не заезжала на пирс, который возвышался над водой и словно уходил под океан, как подъездная дорожка к дому. Колеса грохотали по доскам. Марго представила, как надавит на газ и улетит в воду, снося металлические поручни, как в финале фильма «Тельма и Луиза». На мгновение она станет невесомой и свободной, прежде чем погрузиться в ужасную глубину. Глоток соленой воды принесет одновременно конец и облегчение.

На стоянке пирса Марго заглушила мотор и уставилась на черный океан и колесо обозрения – прожектор из спиц, который пульсировал, как сердце этого места, подобно сказке, вверх и вниз, окуная пассажиров обратно в жизнь и возвращая на небо, снова и снова. Марго вышла и бросилась к билетной кассе, пустой в такое позднее время. Купив билет, она встала в очередь к колесу. Пока она стояла, соленый воздух и запахи ярмарочной еды немного очистили голову.

Марго ступила в одну из раскачивающихся под ней кабинок и, дождавшись, когда сядут остальные, начала подниматься в черную ночь, жадно хватая воздух ртом.

Мина часто вспоминала вечер, когда они впервые поцеловались на колесе обозрения. Кабинка под ними покачивалась, они кружили вновь и вновь в размеренном темпе, паря в ночном небе. Зубы стучали от холода, воздух пах солью, на губах ощущалась сладость горячего шоколада. Его дыхание щекотало ухо и шею, Мина прижималась к нему губами и всем телом. Пробирал ужас одновременно от страха упасть и от ощущения свободного падения в пучину чувств и эмоций.

Она составила опись его добрых поступков – как он отдал ей свою куртку и потом принес горячий напиток, чтобы согреть, а когда во время поездки на колесе она закрыла глаза, он не стал ее дразнить, как, скорее всего, поступил бы ее муж – не из жестокости, а из-за веселого нрава, который так привлекал ее более серьезную сторону.

А вдруг его доброта – лишь уловка? Что, если она подпустит его ближе, преподнесет ему свою любовь, а он изменится? Что, если она вновь полностью растворится в чувствах, иллюзии возможного счастья? А если, если, если?..

За свиданием на колесе обозрения последовали многие другие, они даже вместе отмечали праздники в Лас-Вегасе – городе роскоши, неоновых огней и головокружительного отдыха от обыденной жизни. Мина проигрывала деньги на игровых автоматах и снова их выигрывала, смотрела представление, где кенгуру боксирует с человеком на цирковой арене, а вокруг них друг за другом гонялись клоуны в костюмах ковбоев. Они объедались американской едой – цыпленком в панировке, жареными стейками, макаронами с сыром, картофелем во всевозможном виде (жареным, запеченным, вареным). Мина только воздерживалась от алкоголя, в основном потому, что он ей не нравился, но еще и из-за страха вновь потерять над собой контроль.

После смерти любимых она почти на неделю выпала из жизни, ползая по квартире на четвереньках лишь для того, чтобы добраться до туалета и опорожнить желудок. Алкоголь был для нее единственным способом заглушить боль. К тому же он позволял ей выражать свой гнев, свою ярость – она принималась рвать одежду или бить тарелки. Когда Мина не могла дотащиться до магазина за новой порцией выпивки, ночь помогал продержаться спиртовой сироп от кашля из аптечки.

Однако теперь рядом с мистером Кимом – на смятых простынях, в ресторанах, у бирюзового бассейна мотеля – Мина чувствовала себя почти счастливой, впервые за очень долгое время. Она часто ловила себя на том, что улыбается без всякой на то причины и проверяет прическу с макияжем, проходя мимо зеркал.

Перемены в ее внешности, поведении и привычках заметили и миссис Бэк, и хозяйка. Последняя то и дело одаривала Мину понимающей ухмылкой или одобрительным кивком, а миссис Бэк никогда не сдерживалась от прямых вопросов. Только Мина была не готова говорить о мистере Киме.

Порой Мине не удавалось избегать миссис Бэк. Все же у них была одна кухня, одна ванная на двоих, а двери их спален разделяли какие-то десять шагов.

– Я пожарила рыбу. Вам нравится скумбрия? – спросила как-то миссис Бэк за два дня до Нового года.

– Да.

Мине нравился маслянистый и острый запах рыбы, красивые темные полоски, хрустящая жареная корочка.

Миссис Бэк накрыла на стол: приправленные шпинат и ростки сои, кимчи, какдуги, маринованные листья периллы и два вида рагу. По сравнению с их обычной едой, состоящей, как правило, из двух или трех видов панчана и супа, это был настоящий пир.

– Приступайте, – велела миссис Бэк, сопроводив слова жестом.

Взяв палочки, Мина попробовала кимчи – насыщенный и острый с нотками груши и креветок.

– Как поживает ваш парень? – спросила миссис Бэк, устраиваясь поудобнее на скамейке.

Мина натянуто улыбнулась:

– Хорошо.

– Он достойно себя ведет?

– Да. Он хороший. – Мясо скумбрии легко соскальзывало с костей и таяло во рту, как масло. Даже здесь, в Лос-Анджелесе, это блюдо успокаивало дух зимней ночью. – А что насчет вас? Вам кто-нибудь нравится?

Только вопрос сорвался с губ, Мина вспомнила, как однажды миссис Бэк сказала: «Не думаю, что когда-нибудь смогу снова доверять мужчинам».

– Нет, – усмехнулась та. – У меня есть книги. У меня есть музыка. Мне не нужен парень. Я занята.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я имею в виду, что раньше вам было скучно, вот и все. Вы только и делали, что работали. А мне не скучно. Мне никогда не бывает скучно.

– Понятно. Вы же такая интересная, – напряженным голосом сказала Мина, положив палочки на стол. – Такая образованная.

– Я не хотела вас обидеть, – поспешила исправиться миссис Бэк. – Я говорила не о вас. Я имела в виду себя.

Мина соскользнула со скамьи и принялась убирать свою сторону стола.

– Оставьте, – виновато попросила миссис Бэк. – Простите.

– Нет, это вы меня простите. Я вылью суп обратно в кастрюлю, я к нему не прикасалась.

– Не надо.

Мина схватила свою тарелку, однако миссис Бэк забрала ее и поставила обратно.

– Пожалуйста, сядьте. Извините.

Мина вдруг осознала, что миссис Бэк ее несколько пугала – ее быстрые ум и речь, тщательно подведенные брови, ее спокойная уверенность в себе, которая простиралась так широко, как сам город. Однако в то же время миссис Бэк была слишком щедра, слишком полезна и, да, возможно, даже слишком интересна, чтобы от нее отказываться. И, кроме того, она готовила самый вкусный панчан. Такая мелочь, как ферментированный лист растения, мог вызвать ощущение спокойствия и домашнего уюта, даже если у вас и дома-то никогда не было.

Мина снова села, глядя на то, что осталось от скумбрии – коричневое мясо на брюхе, отчетливо выпирающие кости.

– В общем, я ляпнула глупость. Вы здесь совершенно ни при чем. Я больше никогда не смогу доверять мужчинам. Я разучилась.

– Вы когда-нибудь были замужем?

– Да. – Лицо миссис Бэк покраснело. – Он был ужасен.

– Вы все еще с ним общаетесь?

– Боже упаси. – Ее ноздри гневно раздулись. – Он живет в Техасе.

– Вы сбежали от него?

– У меня не было выбора. – Ее голос дрогнул. Мина впервые видела миссис Бэк такой слабой, уязвимой. Она положила руку на тонкое запястье подруги и успокаивающе погладила большим пальцем.

– Возможно, я несколько озлобилась, – признала миссис Бэк. – Я потратила на него лучшие годы своей жизни. И что теперь?

– Вы все еще живы, – сказала Мина, обращаясь как к миссис Бэк, так и к самой себе. – Разве это не чудо? Что мы все еще живы? – На глаза навернулись слезы. – Никто не ожидал этого от нас. А мы всех удивили, включая самих себя.

В кухню вошла хозяйка и тут же заметила:

– М-м, как вкусно пахнет!

– Присоединитесь? – пригласила миссис Бэк, мягко убирая руку от Мины, которая опустила голову и украдкой вытерла лицо.

– Нет, спасибо. Я уже поела. Я пришла сварить суп на завтра.

После ужина миссис Бэк будто бы в знак примирения почистила и нарезала два золотистых яблока, которыми они полакомились в молчании. Мина жевала фрукт – яркий, сладкий и сочный, словно только что сорванный с ветки, – с чувством глубокого наслаждения.

Несмотря на все их усилия жить в этой чужой стране обособленно, было очевидно – они нуждались друг в друге. Общей едой или короткими беседами они напоминали друг другу, что жизнь, пусть в основном и монотонная, а порой и печальная, все еще способна потрясти своими чудесами, особенно если подталкивать себя к краю, выходить время от времени из зоны комфорта навстречу страхам, как когда мистер Ким предложил Мине прокатиться на колесе обозрения и представить другую жизнь – жизнь с ним.

Обычно после работы Мина и мистер Ким вместе ужинали в его двухкомнатной квартире на Нормандия-авеню в Корейском квартале, затем смотрели корейские новости, а иногда американские программы, сидя вместе на диване, тесно прижавшись друг к другу и переплетая пальцы. В конце концов они отправлялись в спальню и занимались любовью. Порой, лежа рядом с громко храпящим мистером Кимом, Мина смотрела в потолок и размышляла о своей жизни – о том, как стремительно все переменилось.

Однажды, спустя пару месяцев после их первого свидания, они вместе смотрели по местному корейскому каналу специальный телевизионный репортаж о временном воссоединении семей, разлученных границей и никак не контактировавших с самого начала корейской войны – в течение десятилетий. Эти семьи были разодраны на части во время бегства от насилия и смерти, которые стерли с лица земли миллионы людей. Разве кто-нибудь мог хотя бы предположить, что однажды страна расколется надвое, а их разлучат с матерями, отцами, братьями, сестрами, детьми и начнется война, которой нет конца?

А возможности воссоединения были скудны. Десятки тысяч семей оставались в официальных списках ожидания, надеясь, что их имена выиграют в лотерее, проводимой государством, и не зная, доживут ли они до того момента, когда им выпадет шанс снова увидеть своих близких.

Мина зажмурилась, страстно желая переключить канал. Невыносимо наблюдать за этим морем чувств, за лицами на экране, испещренными неистовыми эмоциями людей, потерявших столько лет в разлуке с любимыми.

Старушки в национальных костюмах ханбоках рыдали, держа лица друг друга своими морщинистыми, пятнистыми руками. Плакали старики и молили о прощении у ног детей, теперь уже взрослых, которых они оставили, не зная, что война и граница разлучат их навсегда.

Однако мистер Ким не отрывал от экрана взгляда, его шея и лицо постепенно наливались кровью.

Мина вытащила салфетку из коробки на кофейном столике и протянула ему. Сердце сжималось.

– Я переключу, – предложила она.

– Не надо, я хочу досмотреть.

По телевизору пожилые люди рассказывали, кого они потеряли и как надеются перед смертью хоть разок их услышать или увидеть. Слезы текли по лицам стольких людей. Пальцы сжимали носовые платки и салфетки; воссоединившиеся, одетые в свои лучшие костюмы или ханбоки, падали на землю, отчаянно хватаясь за давно потерянных родных, будто все никак не могли поверить, что они реальны. Удивительно, как много способен выдержать человек – целый материк боли, тревоги и тоски.

– Ты когда-нибудь думаешь о том, что твои родители все еще там, в Северной Корее? – внезапно спросил мистер Ким.

– В каком смысле?

– Где вы были? Когда ты потеряла родителей?

– Не знаю. Помню только холмы, грязь и бегущих людей, больше ничего.

– Ты никогда не думала, что, возможно, они так и не пересекли границу?

– Нет, я никогда об этом не думала.

Изнутри поднялась волна жара, проходя через легкие и горло.

– Но, может, именно поэтому они так тебя и не нашли? – взволнованно предположил мистер Ким.

– Возможно. Но, думаю, с этим теперь ничего не поделаешь.

Мина встала, чтобы переключить канал.

– Оставь пока, – попросил мистер Ким.

– Я больше не хочу этого видеть.

– Дай мне досмотреть, пожалуйста.

– Я буду в спальне.

Мина легла в кровать, из глаз тут же хлынули слезы, капая на наволочку под головой. Почему он так с ней поступает? Что он вообще знает о ее родителях? Как смеет предполагать, будто они не пересекли границу? Все эти годы ее поддерживала мысль, что у них все в порядке: может, они перестали ее искать, может, завели другого ребенка и даже несколько, но главное – с ними все в порядке. Они живут где-то в Южной Корее, у них нормальная жизнь. Они оправились от случившегося. С ними все хорошо. Хорошо. Хорошо.

Ей хотелось швырнуть эти слова мистеру Киму в лицо. Хотелось закричать, но она сдержалась. Она не могла позволить себе потерять его. Не сейчас.

Чуть позже послышались его шаги. Мина лежала спиной к двери, свернувшись калачиком. Сев у подножия кровати, мистер Ким положил руку ей на бедро и сжал так нежно, словно проверял, реальная ли она.

– Прости, – прошептал он.

– Ничего страшного, – ответила она, стараясь скрыть следы слез в голосе.

– Мне очень жаль.

Из его рта вырвался резкий всхлип, похожий на икоту, и он разрыдался.

Мина повернулась и увидела над собой его разбитое лицо, прежде чем он спрятал его в ладонях. Ей хотелось прикоснуться к нему, только она не знала, как это сделать.

– Надо было… сказать тебе раньше, – мягко начал мистер Ким. – Что я надеялся увидеть отца. Каждый раз, когда показывают что-нибудь о Северной Корее, я всегда надеюсь его увидеть.

Мина села. Он склонил голову, глядя на ее ноги, которые выступали чем-то вроде границы между ними.

– Когда мама была беременна мной, она бежала на юг вместе со своим братом и родителями. Моему отцу пришлось задержаться. Он хотел позаботиться обо всем, о нашем доме. Он не хотел все бросать вот так… но мама больше никогда его не видела. – Мистер Ким сделал паузу, чтобы вытереть слезы. – Никто не знает, что с ним случилось. Мама пыталась разузнать – все бесполезно. Столько людей тогда бежали, просто надеясь выбраться. Может, и ему это удалось. А может, и нет. – Он вытер нос рукавом. – Как бы то ни было, мне хочется верить, что если бы я увидел его лицо, то узнал бы. Я бы понял – это мой отец. Вот почему я смотрю такие передачи.

Мина потянулась, чтобы прикоснуться к нему, и у нее из глаз тоже потекли слезы. Она хотела быть сильной ради него, однако не смогла сдержаться.

– Мама вырастила меня одна, – продолжал мистер Ким. – Было очень тяжело. Она делала все возможное, чтобы мы могли выжить. Она могла потерять меня, когда была беременна, ей нечего было есть. Настоящее чудо, что я выжил. Она была очень хорошей матерью.

– Где она сейчас?

– В Пусане. Стареет.

– Она так и не вышла снова замуж?

– Нет. Повзрослев, я пытался убедить ее перестать ждать, а мама была убеждена, что однажды снова увидит моего отца, и не хотела, чтобы при встрече ей пришлось рассказать ему о новом муже. Наверное, она все еще ждет, ее фамилия уже давно висит в списке ожидания. Мы не знаем даже, жив ли он. Никто не знает.

Мистер Ким вытер глаза и прилег на кровать. Мина опустилась рядом и положила ладонь ему на щеку, ощущая его щетину, похожую на наждачную бумагу, и кончиками пальцев касаясь его гладкой скулы. Его доброта произрастала на жестокости их жизни, как вылуплялись птицы на полях, раскуроченных бомбами и затянутых колючей проволокой. Мина тоже хотела быть доброй и нежной, а он показывал ей, что стоит хотя бы попытаться.

– Я думал, что однажды разбогатею. – Его глаза весело блеснули, словно в насмешку над самим собой. – Что приеду в Америку, разбогатею и вернусь, понимаешь? И если у меня будет много денег, мы сможем его найти. Но, похоже, и этот план провалился. Теперь я здесь застрял.

– Мы застряли вместе, – с печальной улыбкой поправила его Мина.

– По крайней мере, я встретил тебя, – нежно согласился он.

– Время еще есть.

– Верно, но мы стареем. Все мы. Особенно мама.

– Сколько ей?

– Под шестьдесят.

– Не такая уж и старая.

Мистер Ким опустил глаза. Кончики его пальцев скользнули по ее руке.

– Ты пробовал молиться? – спросила Мина.

– Пытался, только бог меня не слышит.

– Неправда, – возразила она, однако и сама чувствовала это почти каждый день.

– Прости за то, что тогда сказал, – вновь извинился мистер Ким. – Уверен, у твоих родителей все хорошо.

Прибыв на работу пятнадцатью минутами раньше, Мина захватила из торгового зала банку «севен-апа» от тупой боли в желудке и направилась в подсобное помещение. Она еще не обедала, но пока совсем не проголодалась, поэтому положила принесенный из дома перекус – бутерброд с ветчиной и яблоко – в свой шкафчик и вернулась к кассам.

Всю сознательную жизнь Мина не могла есть, если была в расстроенных чувствах или нервничала. Она с легкостью пропускала несколько приемов пищи, не в силах отделаться от тяжести в груди или грызущей скорби в душе. Эмоции контролировали ее организм, как булавки, удерживающие насекомое или бабочку на стене.

Попав в приют, в первый день Мина сидела перед тарелкой перловой каши с фасолью, не в силах проглотить и ложки – желудок сжался в кулак, словно защищая самую важную, самую сокровенную часть ее естества. Ей оставалось лишь потихоньку цедить воду, пока монахини не разрешили ей встать из-за стола два часа спустя. Только через нескольких дней она наконец достаточно привыкла к распорядку дня, к новым лицам и сумела проглотить целую порцию водянистого твенджан ччигэ с кабачком. От первой же ложки все тело с головы до ног встрепенулось, накрытое волной ощущений – как луковицу цветка, покоящуюся в ледяной земле целую зиму, внезапно опаляет поразительной летней жарой. Мина подавила желание наброситься на еду с животной жадностью.

Мистер Ким стоял у касс – он выглядел так, будто все утро носился как белка в колесе, к потному лбу прилипли пряди волос. Когда их глаза встретились, он сверкнул едва заметной улыбкой, прежде чем убежать разбираться с очередными делами: жалобой клиента, задержкой поставки, разбитой бутылкой на полу в третьем проходе. Возможно, в тот день у них не хватало персонала.

Мина представила его владельцем собственного супермаркета и заранее гордилась им, зная, что однажды он сумеет помочь своей маме. Может, та даже переедет в Америку и они будут вместе о ней заботиться. Или, возможно, она захочет остаться в Корее, и мистер Ким купит ей милый домик и будет навещать раз в год, щедро одаривая подарками – шоколадом, новой обувью и одеждой.

Как часто он ездил в Корею, если вообще ездил? Он никогда не упоминал об этом, несмотря на привязанность к маме. Может, он не мог позволить себе отпуск или не мог свободно летать из-за иммиграционного статуса? Мина вдруг поняла, как мало они знают друг о друге.

На следующий день после визита к миссис Бэк – в ее тесной гостиной, пахнущей магазином подержанных книг и огуречным кремом, – и ночного катания на колесе обозрения на пирсе Марго проснулась пораньше для поездки в Калабасас, которая в будний день могла занять целый час.

Мысли постоянно вращались вокруг маминой смерти. Вне зависимости от сказанного миссис Бэк – что она закрыла свою лавку из-за финансовых трудностей – ее преследователь, мистер Пак, с его фальшивой улыбкой и липким взглядом, все больше казался опасным, способным причинить кому-то физический вред. Однако даже с учетом криков, которые слышал хозяин в ночь смерти мамы, Марго все еще никак не могла связать мистера Пака с мамой. И если начать копаться в его жизни, если вывести его на прямой разговор, то он может испугаться и отыграться на миссис Бэк и официантке, которая рассказала о нем Марго. Нельзя так рисковать. Эти женщины делали все возможное, чтобы как-то приспособиться к сложившимся неблагоприятным обстоятельствам. Марго следовало их оберегать.

К тому же она все еще была расстроена тем, что в те последние месяцы жизни отца мама так и не представила их, будто хранила его только для себя. Возможно, она утаила правду ради них самих, но было ли у нее право принимать это решение? А потом она просто исчезла, оставляя Марго с запутанной сетью, которую ей теперь предстояло распутать самостоятельно.

Марго надавила педаль газа в пол, полная решимости узнать хоть какую-нибудь информацию о своем отце. Что он делал все эти годы после того, как бросил маму, и почему сбежал из Лос-Анджелеса? Эти вопросы – самые трудные, и Марго даже не была уверена, что готова их задать. Однако ей представилась уникальная возможность, которая, возможно, больше никогда не представится, и в некотором роде она готовилась к ответам всю свою жизнь.

Может, именно этим она и занималась все это время – закаляла себя для правды? Пусть на некоторые вопросы нет ответа, их поиск может хотя бы пролить свет на то, насколько мы ценим самих себя и насколько нам необходимо рассказать свою собственную историю, какой бы раздробленной она ни была. Вполне нормально время от времени стремиться к невозможному, до тех пор пока в этом стремлении мы открываем в себе нечто новое.

И теперь Марго готова была признать, что все эти годы обманывала себя, притворяясь, будто ей неинтересно узнать больше об отце и матери, понять историю своего происхождения. Любили ли друг друга родители? Или у них была просто незначительная интрижка или связь на одну ночь?

Порой даже ошибки могут оказаться чем-то естественным и прекрасным.

Бронзовые ворота, как и в первый раз, были распахнуты настежь. На подъездной дорожке к дому миссис Ким стояли те же две машины, новенькие и сияющие, неподалеку припарковался грязный грузовик рабочего озеленительной службы. Вдалеке жужжала косилка.

При дневном освещении кремово-белый двухэтажный дом казался еще более сказочным. Солнце заливало медовым светом зелень вокруг, а по густой лужайке порхали сытые птицы. Журчал многоярусный каменный фонтан, пальмы раскачивались на ветру, поглаживая друг друга своими хохолками.

Марго постучала тяжелым медным молотком по двери, и ей открыл тот самый привлекательный, элегантный мужчина, которого они с Мигелем видели в прошлый раз. Сегодня он был одет в мягкий серый кашемировый свитер и идеально сидящие темные брюки. От него пахло как от бутика «Дольче и Габбана», и сам он выглядел так, будто мог сняться в их рекламе.

– Чем могу помочь? – вежливо спросил мужчина.

От волнения у Марго задрожали колени.

– Я бы хотела побеседовать с миссис Ким, если можно?

– Могу я поинтересоваться, кто вы? – Элегантные брови слегка сошлись на переносице.

Марго тяжело сглотнула.

– Я из… прошлого ее мужа.

– Вы его подруга? Или родственница?

– Вроде того. Эм, пожалуй, родственница.

– Подождите минуточку.

Дверь закрылась, а Марго осталась стоять на пороге. Позади рабочий бросил голые ветки в кузов грузовика. Она помахала ему рукой, и тот кивнул в ответ. Холодный утренний воздух пах свежескошенной травой.

Дольче-Габбана вскоре вернулся и пригласил Марго внутрь.

В прихожей она сняла обувь, мигом устыдившись своих грязных носков, и прошла в гостиную, где примостилась на краешек того самого дивана цвета слоновой кости, который помнила с прошлого раза. Воздух в доме казался невероятно свежим и чистым, как будто ее поместили в аквариум с идеальной температурой, влажностью и светом – одновременно чудесный и жуткий.

– Чем я могу вам помочь? – входя, сразу же поинтересовалась миссис Ким и заправила шелковистые черные волосы за ухо, открывая вид на большую переливающуюся жемчужину, похожую на полную луну, гипнотическую и серебристую. Блеснули бордовые ногти. На стройной фигуре был белоснежный пушистый свитер, лавандово-серые легинсы и шикарные тапочки из самого непрактичного бархата.

– Вы прекрасно выглядите, – невольно вслух восхитилась Марго, вставая ей навстречу, как некий ухажер из викторианского романа.

Миссис Ким мило улыбнулась и, покраснев, на мгновение приложила ладонь к щеке, после чего села в кресло рядом с диваном.

– Я стараюсь хорошо заботиться о коже. Пожалуйста, присаживайтесь. Могу я предложить вам напиток? – Она вопросительно приподняла брови.

– О, нет, не сейчас, спасибо.

– Чем могу вам помочь? Мой водитель упомянул, что вы знали моего мужа, кажется, вы родственница?

– Ну, можно и так сказать, – кивнула Марго, осознав, что любовник вдовы – водитель. Ей не терпелось поделиться этим с Мигелем.

– Мы никогда не встречались? Вы… кажетесь знакомой.

Миссис Ким была просто писаной красавицей, ее лицо соответствовало идеалам корейской красоты – овальное, фарфоровое, без единой морщинки, с острым подбородком, прямым носом и круглыми, как у ребенка, глазами. Однако на этом идеальном лице застыло безучастное выражение, будто его владелица больше ничего не чувствовала или была заперта в этой прекрасной оболочке. Она была похожа на искусственно созданную идеальную женщину – неземную и роскошную, покрытую мягким мехом.

Марго внезапно с болезненным смущением подумала о своих грязных носках, бледном лице без макияжа, неухоженных ногтях. Глубоко вздохнув, чтобы собраться с мыслями, она начала:

– Даже не знаю, с чего начать…

Вновь появился любовник-водитель.

– Не хотите ли чего-нибудь? Я завариваю себе чай.

– О, нет, спасибо, – ответила Марго. – Хотя… какой чай?

– Зеленый?

– Почему бы нет.

Он кивнул и вновь удалился. Миссис Ким внимательно всматривалась в лицо Марго, словно пытаясь вспомнить, где видела ее раньше.

– В общем, пару недель назад… – Марго прочистила горло. – Я обнаружила тело матери у нее дома в Корейском квартале. Просматривая ее вещи, я нашла в конверте некролог вашего мужа.

– Что?! – У миссис Ким отвисла челюсть.

– Пожалуй, тут нужно небольшое отступление. Я выросла в Корейском квартале и никогда не знала своего отца. В восьмидесятых моя мама работала в каком-то супермаркете и забеременела от коллеги, который сразу после того уехал из города. Я ничего о нем не знала, а когда увидел фотографию вашего мужа в некрологе, то…

Миссис Ким застыла, широко раскрыв глаза.

– А потом подруга матери подтвердила, что он мой отец.

– Как звали вашу маму?

– Мина. Мина Ли.

– О боже мой! – воскликнула миссис Ким, с внезапной досадой хлопнув ладонью по ручке кресла. Ее лицо покраснело, челюсти сжались. – Так вот кто она!

Опять появился водитель.

– Прошу, ваш чай, – сказал он, протягивая Марго изящную чашку цвета слоновой кости на блюдце, и сразу же ретировался.

Повисла неловкая тишина, которую наконец прервала миссис Ким:

– Мы с мужем… мы были не совсем… обычными.

– В каком смысле?

– Мы всегда были очень открыты.

– Вы хотите сказать?..

– Открыты в наших отношениях.

Марго чуть не поперхнулась чаем.

– Вы были свингерами?!

– Нет, не в этом смысле, – усмехнулась миссис Ким. – Просто у нас были… гибкие отношения.

– А, вы хотите сказать, у вас были открытые отношения?

– В общем, да.

– Очень современно.

Марго поставила чашку с блюдцем на стеклянный кофейный столик рядом с идеально расставленными, нетронутыми книгами, похожими на памятник предсказуемого вкуса – модные фотографии известных людей, моделей Шанель и черно-белые снимки Парижа.

– В общем, летом муж сильно заболел. У него был рак. И я видела в телефоне… – ее голос дрогнул, – он часто звонил некой женщине. Я подумала, ну и что, он же умирает? Пусть повеселится. – На ее шее пульсировали вздувшиеся вены. – Потом, когда он умер, я поняла… – Она возмущенно распахнула глаза. – Вы знаете, сколько он потратил на эту женщину?

– На мою маму?

– Да, на вашу маму, простите. Сожалею о вашей утрате. В общем… – Она стиснула идеальные зубы. – Вы знаете, сколько он потратил?

– Нет. Не знаю. Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите. – У Марго в груди образовался ком. Какие деньги? Что за ерунда?

– Он нанял частного детектива, с которым раньше работал, чтобы отыскать для нее какую-то информацию. Я обнаружила кучу квитанций…

– Что? – выдохнула Марго, только сейчас осознав, что сидела, затаив дыхание. Вновь взяв чашку, она сделала глоток чая, который уже остыл и теперь имел слабый металлический привкус. – Зачем ей понадобился детектив? – Она покачала головой. – Дорогих вещей он ей не покупал. В ее квартире нет ничего ценного.

– Этот детектив работает с людьми по всей Корее, находит пропавших людей – членов семьи, которых разлучила война. Так мой муж узнал о своем отце. – Миссис Ким вздохнула. – Я не говорю, что ваша мама или ее семья не имеют значения, просто для меня она была незнакомкой, понимаете? Какая-то случайная женщина, которую он только что встретил.

– Вы знаете, что она выяснила? Или какую конкретную информацию он…

– Нет. Я порвала все бумаги, даже видеть их не хотела. – Раздосадованная, миссис Ким сжала переносицу кончиками пальцев.

Марго почувствовала укол разочарования от того, что никогда не узнает, что удалось разузнать детективу.

– Зачем только он так потратился? – возмутилась миссис Ким. – А теперь… теперь я понимаю.

– Не думаю, что он знал обо мне.

– Зато она была важным человеком из его прошлого. У них были какие-то более глубокие отношения. Может, он даже… любил ее, – заключила миссис Ким, прикусив губу, словно стыдясь самой себя.

Марго не знала, что на это ответить.

– Почему вы вышли за него? Вы когда-нибудь любили друг друга?

– Думаю, да. Но, знаете, он показался мне подходящим мужчиной для брака. Он был богат, а я нуждалась в стабильности. До него мне так часто разбивали сердце.

– Другие мужчины?

– Разные люди, – вздохнула миссис Ким. – Знаете, раньше я столько всего чувствовала. Только чувства опасны.

– Разве без них жизнь имела бы смысл?

– Ха! Вы такая сентиментальная. Прям как ваш отец. – Миссис Ким покачала головой. – Честно говоря, я никогда его толком не понимала. Он так от всех отличался.

– То есть?

Марго накрыло теплой волной, напряженные мышцы несколько расслабились. Узнав об отце такую крошечную деталь – эту черту характера, которую они разделяли, – она на мгновение почувствовала себя менее одинокой. Как же чудесно быть похожим на кого-то, переносить кого-то другого в своей крови и под кожей. Людей, которых вы, возможно, даже не встречали.

– О, во многих отношениях. Я не могу об этом сейчас говорить. – Миссис Ким осторожно вытерла кончиками пальцев внутренние уголки глаз и горько вздохнула. – Я действительно по нему скучаю. Простите, но у меня ужасно разболелась голова.

– Принести вам что-нибудь?

– Нет, нет, не нужно. – Миссис Ким покачала головой. – Я теперь осталась одна, мне так тяжело. – Она открыла глаза. – Он обо всем заботился, понимаете? О финансах, счетах. И что теперь? Наверное, придется продать все супермаркеты, а что потом?

Водитель стоял у широкой двери, выжидательно наблюдая за Марго. У нее волосы на затылке встали дыбом.

– Нужно все продать и начать путешествовать по миру, как вы считаете? Можно было бы поехать в Мачу-Пикчу. Я всегда мечтала там побывать. Вы там бывали?

– Нет, никогда.

– Говорят, там потрясающе.

– Могу я… могу я взять ваш номер? Может, когда вы будете готовы, до поездки в Мачу-Пикчу мы еще поговорим о… об отце? Мне бы хотелось побольше о нем узнать. Понимаю, как вам, должно быть, тяжело сейчас о нем говорить, но я почти ничего о нем не знаю. Например, что он делал все эти годы после того, как уехал из Корейского квартала, почему вообще оставил мою маму?

– Честно говоря, я и сама многого не знаю о его жизни до… до нашей свадьбы. Сонмин, дай девушке мой номер, ладно?

Водитель – Сонмин, очевидно, – кивнул.

– Спасибо за визит. Напомните ваше имя?

– Марго Ли. – Она встала.

– Спасибо. Какое красивое имя. Сонмин проводит вас.

Миссис Ким вышла из комнаты, потирая виски.

Проследовав за Сонмином в прихожую и снова натянув кроссовки, Марго передала ему свой телефон, чтобы он ввел номер миссис Ким. Когда он открыл дверь, повинуясь импульсу, Марго спросила:

– Может, вы знаете что-нибудь о моем отце? Когда вы начали на него работать?

Сонмин покачал головой.

– Пожалуйста, уходите. – Он попытался вежливо улыбнуться. – У нас сегодня много дел.

Он указал ей на выход, как швейцар.

Марго стояла в дверях, лицом к подъездной дорожке, освещенной медовым утренним светом. Внезапно она почувствовала прикосновение к плечу, а затем легкий толчок.

Она ахнула и оглянулась, но дверь закрылась у нее перед носом. Он до нее дотронулся. Все произошло так быстро, что Марго даже среагировать не успела. Рядом, из многоярусного фонтана безостановочно хлестала вода. В воздухе пахло свежескошенной травой и чем-то зловонным, вроде навоза или компоста.

Он ее толкнул. Пусть несильно – неожиданность этого жеста ее испугала, его рука появилась из ниоткуда. И она все еще чувствовала вкус чая, этот металлический привкус во рту.

Без мистера Пака, Лупе и мистера Кима день в супермаркете прошел в молчаливой меланхолии. Поползли слухи, и, хотя никто не говорил прямо о произошедшем, атмосфера была напряженная и унылая, такая же плотная и неотвратимая, как городской смог.

Весь персонал будто чувствовал, что ни Лупе, ни мистер Ким больше не вернутся и что, если они хотят сохранить свою работу, им лучше не вставать у мистера Пака на пути. Возможно, так было всегда, и Мина по своей наивности заметила это только сейчас. Вспомнив взаимодействие работников с мистером Паком и атмосферу вокруг него, Мина вдруг осознала, что все они всегда принимали меры предосторожности, как многие поступают рядом с влиятельными людьми, даже в самой крошечной вселенной супермаркета. Возможно, все они осознавали, как шатко их положение и что любой из них может стать чьей-то добычей.

Стоя у кассы, обессиленная, с тяжестью на душе, Мина старалась не думать ни о Лупе, ни о мистере Киме, ни о пистолете, который забрала у него сегодня утром. Она подкралась к его кровати, когда он спал, между бровями у него залегли тревожные складки, которые она нежно поцеловала, желая разгладить, и вдохнула его утреннее дыхание, которое никогда ее не беспокоило – это был запах его комфорта, его покоя. Затем Мина выдвинула ящик тумбочки рядом с кроватью. Сумка с пистолетом оказалась легче, чем она ожидала. По дороге на работу она держала свою большую коричневую сумку на коленях, стараясь не давить на нее, словно внутри притаилось дикое животное – змея, пусть и усыпленная, но злобная и непредсказуемая.

Теперь Мина слушала писк сканера штрихкодов и смотрела в пространство перед собой, возвращаясь к реальности, только чтобы принять наличные и отсчитать сдачу. Она уже запомнила бо́льшую часть штрихкодов и могла вводить их, не глядя на клавиатуру.

Во время перерыва она позвонила мистеру Киму из автомата возле супермаркета. Никто не ответил. Интересно, что с ним? Может, он уже в тюрьме? Мина хотела позвонить Лупе, но не знала номера. Та тоже, вероятно, теперь думала, как быть дальше, где искать работу, чтобы помочь Марио и прокормить детей.

Простояв несколько минут на улице, ничего не делая, Мина почувствовала себя неловко и пожалела, что не может использовать сигареты в качестве оправдания. Она вернулась в магазин и целый день держалась подальше от подсобки и даже туалета. Лучше потерпеть до дома.

Когда позже вечером Мина стояла на автобусной остановке, ее мутило, мысли тяжело барахтались в голове, как полуживая рыба в ведре. Пистолет в сумочке был почти позабыт. Она понимала, что ничего уже не будет прежним, что мистеру Киму придется искать новую работу, что она не сможет даже смотреть на мистера Пака и тоже будет вынуждена уволиться. Мина все еще не могла поверить, что попала в такую передрягу, не прожив в Америке и года.

Когда поблизости блеснули фары автобуса, возникло внезапное желание шагнуть вперед. Всего один шажок.

Как олень, переходящий дорогу, ничего не подозревающий. Вот так просто. И жизнь перечеркнута. Она станет еще одним телом в морге.

Автобус вильнул, засвистели тормоза. На лице водителя с широко распахнутыми глазами и открытым ртом отразился шок, затем печаль и, наконец, грусть.

Мина хотела убежать, но куда? Как найти в себе силы?

Вместо этого она зашла в автобус, опустив голову и уставившись в пол.

– Что это вы творите?! – возмутилась водитель. – Хотите убиться? Хотите всех нас поубивать?

Мина молча прошла по проходу к самому концу автобуса, мимо навостренных ушей и любопытных глаз, и втиснулась между двумя пассажирами, один из которых выглядел совершенно безразличным, в то время как вторая – пожилая женщина – казалась шокированной.

Мина глянула вперед и увидела, как водитель в отчаянии взмахнула руками и ударила себя по бедрам. Ее лицо в зеркале заднего вида смягчилось, превратившись в печальное, губы прошептали: «Черт». Она закрыла тяжелые двери и поехала к следующей остановке.

Марго пролежала в постели несколько дней, изнемогая от слабости и тошноты. Неясно, было ли ее состояние вызвано скорбью и усталостью, гриппом или отравлением. Мигель предложил отвезти ее в клинику или больницу, но ей не хотелось разбираться в тонкостях медицинской страховки – что она покрывает, а что нет.

В понедельник перед Рождеством Марго наконец почувствовала себя лучше. Впервые за долгое время она проснулась рано утром с желанием приготовить завтрак – яичницу с рисом. После еды она вычистила кухню и опустошила шкафы, все еще липкие от жизни, в которой едва хватало времени на дом. В бутылке кунжутного масла осталась половина плотной и липкой жидкости каштанового цвета. Баночка меда – кристаллизовавшегося, шершавого на языке – приклеилась к полке, оставив сладкий след в виде темного овала.

Почти со всеми предметами на кухне у Марго установилась своеобразная близость – на протяжении всей ее жизни они помогали ей и радовали день ото дня, при этом между ними не было никаких секретов, никаких двойных жизней. Однако даже столовые приборы – этот коктейль из нержавеющей стали – превратились в крошечные памятники их жизни, острые, блестящие, зазубренные и изогнутые, наполненные невысказанными эмоциями.

Раньше Марго терпеть не могла палочки для еды и отказывалась ими пользоваться. Они с мамой сидели за столом с разными приборами в руках, и их словно бы разделял не узкий стол, а целая континентальная пропасть, темная впадина океана. И все же, несмотря на эту каждодневную брешь, это различие дочери и матери, держащих в руках родные для себя, но чужие друг для друга приборы, между ними также стояли тарелки с заботливо приготовленной мамой едой – рисом, панчаном, рагу – и фрукты, тщательно очищенные и нарезанные на кусочки для удобства. Пища, возможно, представляла собой самый практичный и незаменимый путь, с помощью которого Марго могла добраться до истории и воспоминаний мамы, к живительному соку, бегущему внутри ее.

Они говорили на разных языках, с годами все больше отдаляясь друг от друга: мама так и не выучила английский, поскольку в Корейском квартале в нем не было особой необходимости, а Марго, проводившая с мамой мало времени, если не считать работы на рынке, отстранилась от корейской культуры, которая ассоциировалась у нее с чужеродностью, бедностью и войной. Она хотела жить как «настоящие американцы» по телевизору, с их чистыми, просторными домами, стенами без трещин и сколов краски, с посудомоечными машинами и блестящими приборами. Ей хотелось жить, как персонажи книг – в этих ненадежных и шатких небоскребах в квартире миссис Бэк, с бумагой, подобной пожелтевшим зубам, – с красотой и сложными чувствами, порывистостью, свободой выбора и перипетиями судьбы.

В маминой жизни, казалось, не было никакой свободы выбора, только бремя выживания и осознания того факта, что, как ни трудись, ей никогда не избежать этой убогой квартиры, этой убогой жизни. И разве не этим все и закончилось? Мама так и не переехала в район получше. Она так и осталась одинокой женщиной, обреченной на страдания, и горькую судьбу, и мужчин, которые бросают ее и разбивают ей сердце.

«Она была одинока, как многие из нас. Такие женщины, как мы… с нами постоянно такое происходит».

Вновь всплыл в памяти отвратительный смрад мертвого тела – запах желчи и гнилых фруктов.

И все же была ли ее смерть на самом деле несчастным случаем? Причастны ли к ней миссис Ким и ее водитель, Сонмин, который внезапно толкнул Марго, словно та была животным, забредшим с улицы? И куда подевался хозяин дома? Ему тоже нельзя доверять.

Вернувшись на диван с альбомом в руках, Марго набросала на одной из страниц вилку, а на другой – пару палочек для еды, чтобы можно было перелистывать страницы, мгновенно меняя формы. Хотелось жить где-то в этом движении, похожем на взмах крыла голубя.

Даже если бы они с мамой говорили на одном языке, Марго все равно слишком многого не могла ей объяснить – пропасть, разделявшая их, по-прежнему была бы чересчур велика. В каком-то смысле успех Марго в этой стране, ее самодостаточность были результатом отчуждения от мамы – от ее бедности, ее чужеродности, от обособленности ее жизни, от тяжести неблагодарного труда, от игнорирования и даже порицания миром. И в попытке найти путь в этом каньоне между ними, состоящим из невысказанного или сказанного лишь бы задеть друг друга, было так много ловушек, которые могли их ранить, разбить сердце и даже убить, уничтожив на части.

Однако, быть может, если бы Марго приложила к их отношениям больше усилий, если бы не боялась обязательств, именно здесь, по этим страницам, этим рисункам мама бы поняла, что Марго никогда ее не оставит, что, несмотря на разделяющее их расстояние, она всегда будет держать ее за руку и никогда не отпустит.

После ужина, состоявшего из твенджан кука – супа из соевой пасты, – мульчи боккума и кимчи в качестве панчана, Мина машинально включила телевизор. Как только на экране появились пожилые лица, морщинистые и перекошенные от боли – шляпы покрывали лысеющие головы мужчин, старушки в ханбоках вытирали слезы из-под очков, – она тут же убежала на кухню и рухнула на ламинат. Это были старые кадры с первой за три года встречи между разлученными семьями из Северной и Южной Кореи.

Репортаж о, казалось бы, бесконечных переговорах между странами об этих мимолетных воссоединениях – семьи, которые ждали друг друга всю жизнь, порой более шестидесяти лет, могли провести вместе всего один день – на этот раз повлиял на Мину сильнее обычного и привел к срыву.

Она прижалась лбом к кухонному шкафу и положила на него ладонь, словно обнимая весь дом – будто он был чем-то вроде любовника, беспристрастного, но надежного, который давал ей крышу над головой и, несмотря на собственную печаль, подпитывал ее некой силой. Сколько времени они вместе? Больше двадцати лет.

Мина старела. Скоро ей исполнится семьдесят, волосы на висках поседели, она все больше походила на стариков из репортажа. Она видела себя на этих встречах – собственную незащищенность и боль, – стирающих печаль с ее и без того затертого лица.

Сколько может выдержать тело? А сердце?

Двадцать шесть лет назад, незадолго после приезда в Лос-Анджелес, Мина смотрела похожий сюжет об этих мучительно редких попытках воссоединения семей, сидя с мистером Кимом на его диване после ужина из… что они ели? Что-то простое вроде супа из соевой пасты или шпината. По его гладкой шее к лицу поднималась краска, глаза были наполнены слезами, которые Мина отчаянно хотела стереть.

«Ты когда-нибудь думаешь о том, что твои родители все еще там, в Северной Корее?» – спросил он ее тогда.

«Нет, я никогда об этом не думала».

«Но, может, именно поэтому они так тебя и не нашли?»

То был их последний совместный вечер перед тем, как все рухнуло. Теперь Мина сидела на полу кухни, прислонившись к шкафам, закрыв глаза и тяжело дыша ртом, перед мысленным взором проносились воспоминания: лицо Лупе в тот день, когда на нее напал мистер Пак, как та рыдает на переднем сиденье фургона; по подбородку мистера Кима стекает алая кровь, пахнущая железом; мистер Ким, сидящий в слабом свете лампы на кровати с пистолетом в руке, маленьким, черным и матовым.

Мина все еще хранила тот пистолет.

О Лупе она больше не слышала и молилась, чтобы они с Марио каким-то образом воссоединились, однако никто ничего не знал. Никто в супермаркете их не упоминал, прикрываясь молчанием, как броней.

Мистер Пак почти не обращал на Мину внимания. Время от времени она ловила на себе его взгляд, но он ни слова ей не сказал, словно она стала невидимой, неким неодушевленным предметом. Мина понятия не имела, знал ли он о ее причастности к случившемуся с Лупе в тот день, но, скорее всего, догадывался о ее отношениях с мистером Кимом.

Она проработала в супермаркете – в его супермаркете – до самых родов.

То июньское утро началось, как и всякое другое утро, с того, что Мина доковыляла до ванной, позавтракала в одиночестве за кухонным уголком и тяжело засеменила к остановке, пробираясь сквозь тревожный серый туман. Забравшись в автобус, она опустилась на переднее сиденье и уставилась вперед на дорогу, что помогало подавить тошноту.

Отработав за кассой всего час, она почувствовала, как живот, и без того раздутый и неудобный, сжался, вслед за чем последовала вспышка острой боли. Едва Мина доковыляла до подсобки, отошли воды, по ногам побежало тепло. В туалете она положила прокладку в нижнее белье, а затем в последний раз собрала вещи. Выйдя через заднюю дверь, она обошла здание и из телефонной будки позвонила миссис Бэк. Размеренно дыша в попытке ослабить боль, она около получаса прождала подругу, которая должна была отвести ее в роддом в центре. Над головой висело тяжелое солнечное небо в дымке цвета разбавленной порошком воды.

Затем последовали два дня агонии, в основном в одиночестве, изредка прерываемом миссис Бэк, которая урывала пару часов на работе и сидела рядом, держала ее за руку в попытке утешить. Мина кричала на мир, который каждый день угрожал разорвать ее на части. Все тело будто горело в огне, как тело святого, сжигаемого на костре. И наконец Мина взяла на руки своего ребенка, красного и кричащего, покрытого белесой пленкой.

Пустышка. Такая же, как она, – без семьи, без тетушек и дядюшек, двоюродных братьев и сестер, бабушек и дедушек, даже без надгробий, к которым можно приносить цветы.

Миссис Бэк дала малышке имя, которое ей очень нравилось, – Марго.

Мина уже достаточно настрадалась за последние несколько месяцев, когда другие кореянки в супермаркете наблюдали за стремительным ростом ее живота и, конечно, сплетничали о том, какое распутство привело ее к беременности – ее, сорокалетнюю одинокую кореянку. Как только живот стал заметен, Мина перестала ходить в церковь, опасаясь осуждения местных женщин, в том числе миссис Син, которой она доверяла, однако не ждала, что та поймет, каково ей – одинокой вдове, переехавшей в другую страну, влюбившейся вопреки здравому смыслу и в конце концов оказавшейся брошенной и с ребенком на руках.

Дома она не вставала с постели и беспрерывно рыдала, в то время как за ребенком ухаживала миссис Бэк. Мине казалось, что слезы никогда не закончатся, и она надеялась таким образом истощить себя до смерти.

Недели сменялись, а Мина все еще была не в силах работать. Она словно бы дожидалась конца жизни и могла разразиться слезами ни с того ни с сего. Сбережений хватало на то, чтобы оплачивать квартиру, продукты, молочные смеси и подгузники в течение нескольких месяцев, а миссис Бэк и хозяйка готовили для нее и ухаживали за ребенком, пока она спала.

За окном сияло солнце, на дворе щебетали птицы – казалось, земля продолжает вращаться, в то время как Мина застыла на месте, рыдая часами напролет, едва в состоянии принять ванну и накормить себя, не говоря уже о ребенке. Она подумывала о том, чтобы отдать дочку в какое-нибудь безопасное место и убежать, только куда? В Аргентину? В долину Сан-Фернандо? В Нью-Йорк?

У нее больше не было сил.

Разве могла она вырастить ребенка самостоятельно? Нельзя же до конца жизни полагаться на доброту миссис Бэк и хозяйки, у которых достаточно своих дел и забот.

Просидев дома почти два месяца, она наконец оставила дочь у местной старушки, заплатив за присмотр, и отправилась на поиски работы. Год она проработала посудомойщицей, после чего в ресторане быстрого питания готовила острые хот-доги и жареные во фритюре корн-доги – странную американскую еду. Она работала не покладая рук, пока жизнь постепенно налаживалась.

Несколько лет спустя умерла хозяйка квартиры, ее дети продали дом, а во время беспорядков пострадал первый магазин Мины. Они с миссис Бэк разъехались по разным местам и потеряли связь. Дочь быстро росла, и, занимаясь ею, Мина позабыла мистера Кима. Она видела в Марго только себя, отказываясь видеть дочку целиком, как пазл, в котором вечно не хватало деталей.

Так они и жили. Накопив достаточно денег для нового бизнеса, Мина перестала тратиться на няню и после школы забирала дочку к себе на работу. Она учила Марго помогать ей. Та нашла на рынке друзей. Однажды Марго стала взрослой и тоже покинула Мину. Ее все покидали.

Дочь, американка, говорившая по-английски, едва понимающая корейский, поступила в колледж в Сиэтле. Дочь не забыла о ней, хотя Мина знала, что та старалась. Кто не хотел бы забыть годы тяжелой работы и страданий? Для дочери эта квартира – ее квартира – была грязной, не соответствующей ее новым вкусам, ее новой жизни настоящей американки.

В этой стране было легко забыть, что люди нуждаются друг в друге.

Зазвонил телефон. Мина вскочила, кинулась в гостиную и сняла трубку. Это она. Тело покалывало, как будто голос дочери оживлял ее и – несмотря на явное недовольство в попытке смешать корейский и английский – связывал Мину с миром.

– Что ты ела на ужин? – спросила Мина.

– Пасту. Спагетти, – ответила Марго. – А ты?

– Твенджан кук.

Долгие годы Мина просыпалась до рассвета, чтобы сварить большую кастрюлю супа или рагу на день. Ей была невыносима мысль, что дочь придет из школы и дома не будет ничего питательного, поэтому кидала в блюда столько овощей, сколько могла себе позволить – кабачки, морковь, перец, лук. Хотя дочь обожала американскую еду, Мина хотела, чтобы она всегда воспринимала их дом если не как самое уютное место, то по крайней мере как безопасный приют, в котором ее всегда согреют и накормят. Разве это не самая душераздирающая мысль для любого родителя в мире? Знать, что их ребенок голодает. Иногда Мина даже думала, что, возможно, разлука с родителями защитила их от еще больших страданий – от необходимости наблюдать за голодными мучениями родных, превращавшихся в живые скелеты, которых разорвут бомбы или затопчат солдатские сапоги.

И все же нет ничего хуже, чем потерять любимых и потеряться самому. Они с родителями будто застряли между жизнью и смертью, не давая друг другу освободиться. Вечное чистилище мучительнее смерти.

– Как дела? – спросила Марго.

– В порядке. А у тебя?

– Я постоянно работаю, вечно куча дел, – ответила Марго по-корейски.

– Хорошо. Работа – это хорошо.

– Как дела на рынке?

Мина не хотела волновать дочь, которая, несмотря на тяжелое детство и бедность, сумела окончить колледж и найти хорошую офисную работу, хоть ей еще нужно выплачивать кредит за обучение, платить за квартиру и по счетам. Мина гордилась дочерью. В церкви и на рынке она хвасталась ее успехами – хвасталась, что той удалось выбраться из нищеты, – своей гордостью скрывая боль от того, что ее опять покинули.

– Покупателей почти нет, но это нестрашно, – ответила Мина. – На работе скучно.

– Почему бы тебе не поучить английский? Хочешь, я куплю тебе учебники?

– Куда мне в мои-то годы.

– Почему бы не попробовать? Ты же можешь учиться, – возразила Марго по-английски. – У тебя есть свободное время.

Дочери не понять, почему она не может найти время на чуждый ей язык, особенно в ее нынешнем возрасте. Какой в этом смысл? Ей было за шестьдесят, и она могла работать только на рынке или в ресторане в Корейском квартале. Мина не знала ни одного носителя английского языка, кроме дочери, которая приезжала к ней лишь раз в год. Какой смысл изучать язык мира, который тебя не принимает? Разве она ему нужна? Нет. Ему не нравился даже звук ее голоса.

– Почему бы тебе не выучить корейский? – резко спросила Мина.

– Мне нескучно. – Марго помолчала, подбирая слова на корейском. – Времени нет, да и зачем?

В голове Мины раздался смех миссис Бэк и ее слова: «У меня есть книги. У меня есть музыка. Мне не нужен парень. Я занята».

Поймет ли Марго когда-нибудь, что под «скучно» она подразумевает «одиноко»? «Скучно» гораздо проще произнести, не так ли? Мина устала уговаривать дочь вернуться в Лос-Анджелес, вернуться домой. И ей не нужны нравоучения. Она и так уже достаточно натерпелась. Что ее дочь, рожденная в Америке, знает о времени, о выживании, о пользе? Что она знает о скуке? Об одиночестве?

Мина столько лет посвятила своему бизнесу, развивая его, заботясь о нем, как о собственном саде, и гордилась тем, чем владела. Однако теперь, когда посетителей стало меньше, ей больше нечем было себя отвлечь. Она больше не могла позволить себе заменить сломанные или старые вешалки. Полки с товарами скудели.

Теперь на рынок ходили только самые бедные: те, кто торговался и уходил, чувствуя ее отчаяние и страх, что ей, в ее возрасте, придется снова искать способ себя обеспечивать. Остальные покупатели начали ездить в торговые центры, где всегда можно было получить самые выгодные предложения, где они могли стать в некотором смысле американцами, где обмен денег на шампунь, новое платье для первого свидания, сироп от кашля или свитер для бабушки мог происходить без какого-либо эмоционального отклика или человеческого контакта.

Медленно подступала печаль от осознания, что ее дело может не выжить. Бизнес стал ее ребенком, не так ли? Что она будет делать дальше, с ничтожным запасом денег и времени, оставшимся до смерти?

– Ладно, береги себя. Отдохни немного, – сказала Мина, прежде чем повесить трубку.

Все эти годы работа ее отвлекала. Как объяснить дочери, которая так плохо понимала корейский, через что ей пришлось пройти, почему она не могла выучить английский, почему выбрала эту жизнь? Объяснить, как сильно она любит Марго, как гордится и одновременно боится своей дочери – такой умной, сообразительной и решительной? Конечно, какой еще ей быть, ведь ее такой воспитали. В каком-то смысле они воспитали друг друга. Мина любила дочь и была готова ради нее на все.

Однако учить английский ради нее она не была готова. Этот язык был ей безразличен. Она ненавидела, как он звучал у нее во рту, ненавидела звуки, срывающиеся с губ, – неестественные, нелепые, как детский лепет. А когда она пыталась поговорить с кем-нибудь по телефону или в управлении транспорта, то на нее часто смотрели неприязненно или отвечали резко и снисходительно. Ей не нужен язык, в котором ей нет места.

Разве она недостаточно натерпелась? У нее была церковь. У нее был бог. С ней все будет в порядке. Ей вообще никто не нужен. Ее язык – корейский. Эти слова она повторяла себе раз за разом, чтобы выжить.

В общественном туалете на рынке Мина торопливо вымыла чашку собственным моющим средством и поспешила обратно в лавку, однако по пути наткнулась на маленькую, но мощную фигуру, которая обрушилась на нее так внезапно, как землетрясение.

Все внутри всколыхнулось. Кружка с грохотом упала на землю, разлетевшись на осколки.

– Миссис Бэк?! – ахнула Мина.

Они обе наклонились, чтобы собрать осколки с цветного прохода, где над головой и на стендах висели всевозможные товары, начиная с детских игрушек и кроссовок и заканчивая диетическими зелеными чаями и травяными сборами.

Держа в ладони половинку разбитой кружки с осколками, Мина бессознательно схватила миссис Бэк свободной рукой. Ее удивило, как крепко она вцепилась в этого теперь уже чужого человека, однако миссис Бэк даже не вздрогнула – до того твердо она стояла на ногах.

– Вы здесь работаете? – спросила миссис Бэк, удивленно распахнув глаза.

– Да. – Мине казалось, будто ее затягивает водоворот. Она так долго избегала воспоминаний о прошлом, неотъемлемой частью которого была миссис Бэк, – и вот та здесь, перед ней.

– Я купила лавку за углом, – объяснила миссис Бэк. – Продаю носки.

Сколько лет прошло с тех пор, как они виделись в последний раз? Не меньше двадцати. У старой подруги был все тот же решительный голос с хрипотцой, а лицо налилось соком и превратилось в картину удивительной красоты – с идеально очерченными губами поразительного алого цвета – Мине казалось, эти губы плывут ей навстречу из плотного смога Лос-Анджелеса, как с сюрреалистической картины.

У Мины всегда были темные круги под глазами, даже в молодости, у миссис Бэк же их не было и сейчас – скорее всего, она пользовалась тональным кремом, а может, ей повезло с генами или хорошим крепким сном – вероятно, оттого, что у нее не было детей. Однако насколько хорошо Мина знала миссис Бэк, несмотря на годы дружбы и то, как та заботилась о ребенке Мины? Что она делала все эти годы? И что теперь делает здесь?

– Вы ушли из «Ханок-Хауса»? – спросила Мина. Сердце заныло. Она вспомнила свое первое свидание с мистером Кимом – пласты темного дерева в качестве столов, смеющиеся маски Хахве, крупинки икры на языке – и как позже, после рождения Марго, миссис Бэк приглашала их на бесплатный ужин из обжигающе горячего ччигэ и маунтана, густых и наваристых. Как же часто миссис Бэк их кормила! В некотором смысле «Ханок-Хаус» был их домом. Домом, которого ни у кого из них не могло быть, где пища дарила ощущение безопасности, давала временное убежище от тьмы мира, часов бессмысленной работы, страха, что все это может быть отнято в любой день, в любой момент.

– Да, ушла. В начале года, – подтвердила миссис Бэк.

Хотя Мине было любопытно знать почему, расспрашивать она не стала. Мало ли причин, вынуждающих женщину бежать: скука, страх, разочарование, желание вырваться из западни. Однако трудно сказать, была ли работа на рынке шагом к лучшей жизни для миссис Бэк или же своеобразным изгнанием. Ей вряд ли удастся заработать здесь больше, чем в «Ханок-Хаусе», где она по крайней мере всегда была сыта.

– Я… я все думала, где вы сейчас, – проговорила миссис Бэк, и ее глаза заблестели от слез.

Мина кивнула:

– Как странно, что мы снова очутились под одной крышей.

– Полагаю, теперь осталось не так уж много мест для малого бизнеса.

– Да, действительно. Мне… мне нужно работать. – Мина заставила себя улыбнуться, чтобы скрыть учащенное сердцебиение, подступающую тошноту и холодный пот на шее. – Мы ведь еще увидимся?

Не то чтобы миссис Бэк чем-то обидела Мину, вовсе нет. Однако она олицетворяла времена, которые Мина не хотела переживать заново, – времена незадолго после переезда в Америку, когда она была особенно уязвима, когда по своей наивности думала, что сможет убежать от прошлого, когда на смену скорби по мужу и дочери пришла скорбь по сбежавшему любовнику, отцу ее ребенка; времена, когда она была не в силах справиться со всеми жизненными невзгодами и они угрожали сломить ее своим весом. Миссис Бэк же все это время казалась такой собранной, уверенной, образованной и заботливой.

Вернувшись в лавку, Мина тут же опустилась на пол за прилавком, вспомнив ту самую историю, которая стала началом конца: как ей хотелось сказать Лупе: «Ты ни в чем не виновата», как кровь текла по подбородку мистера Кима, как Мину тошнило в туалете после его последнего звонка, а миссис Бэк вытирала ей лицо, как ребенку.

Миссис Бэк снова вошла в ее жизнь, как корабль, проплывающий мимо и вспенивающий воду. Однако, вероятно, больше всего Мину пугало другое – не наплыв воспоминаний о тяжелом прошлом, об упущенных возможностях, а то, что миссис Бэк угрожала внести в ее жизнь – возрождение дружбы.

Почему же миссис Бэк ушла из «Ханок-Хауса», от чего бежала? Может, теперь она нуждалась в подруге, как когда-то та нуждалась в ней?

Позже в тот же день Мина отправилась на поиски лавки миссис Бэк с носками, которая оказалась меньше чем в минуте ходьбы, за углом, где она никогда не бывала, в одном из проходов в задней части рынка. На сетчатых панелях рядом с лавкой висели классические пижамы и кружевное белье. Миссис Бэк стояла возле стеклянного прилавка, раскладывая носки для занятий спортом.

– Миссис Бэк, – позвала Мина с прохода. В груди бешено колотилось сердце, будто она шла прямо в воду за кем-то, кого смыло волной, кто не мог самостоятельно доплыть до берега. Она готовила себя к этому моменту несколько часов.

Миссис Бэк подняла голову и, увидев Мину, жестом пригласила внутрь. Дрожа, та пробралась между полками, заваленными нижним бельем, к витрине.

Ее взгляд не мог устоять перед притяжением губ миссис Бэк – алыми, идеально очерченными. Она вдруг вспомнила репродукцию странной картины – закатный пейзаж с небом, испещренным облачками, похожим на змеиную кожу, вдоль которого тянутся длинные алые губы. Такие женщины, как Мина, редко пользовались красной помадой, и не только потому, что не хотели привлекать внимание к своему лицу – изрезанному морщинами от долгой жизни, наполненной тяжким трудом, – но и потому, что яркая помада требовала от обладательницы осторожности, чтобы ненароком ничего не испачкать или не размазать помаду; чтобы цвет не просачивался в крошечные трещинки, образующиеся со временем, как это было у Мины и миссис Бэк.

Однако Мину восхищал сам факт того, что миссис Бэк прихорашивалась – очевидно, не для кого-то, а для себя самой. Мина задумалась, какого цвета помаду выбрала бы сама. Точно не алую. Она всегда предпочитала нежные розовые и ягодные оттенки – вроде тех, какими красилась в молодости.

– Все в порядке? – спросила миссис Бэк.

Мина не чувствовала ног, словно ее туловище и голова парили над бледно-серым ковром. На мгновение взгляд задержался на английском романе, лежавшем на стеклянной стойке – «Тесс из рода д’Эрбервиллей» Томаса Харди.

– Да, мы так давно не виделись, – начала Мина. – Я… я хотела спросить, не хотите как-нибудь поужинать вместе?

Робость в собственном голосе удивила ее. Чего она так боялась?

– Конечно, с радостью, – тут же ответила миссис Бэк, словно все эти годы ждала приглашения.

У Мины отлегло от сердца.

– Как насчет сегодня или завтра?

– Да, да, можно сходить куда угодно. Только не…

– …Не в «Ханок-Хаус», – закончила за нее Мина и улыбнулась.

– Да. Куда-нибудь в другое место, – усмехнулась миссис Бэк. – Можно сегодня. – Казалось, у нее покраснела шея. – Я только хотела дочитать книгу. – Она наклонила голову в сторону прилавка.

– Интересная? – Мина пролистала страницы, поражаясь способности миссис Бэк понимать так много английских слов. Она не знала никого, кто настолько любил бы романы.

– Очень. Я читала ее давным-давно. В колледже. Печальная история, но красивая.

Мина вернула книгу на место и приложила ладонь к обложке, будто таким образом могла впитать в себя частичку своей подруги.

– Впрочем, там полно ужасных мужчин, – покачала головой миссис Бэк. – Концовка мне совсем не нравится.

Усевшись на пол в спальне мамы, Марго внимательно изучала содержимое сейфа – большой конверт с бумагами на корейском и фотографиями, в основном черно-белыми. Среди них был детский снимок мамы, Марго никогда не видела ее такой юной – с круглым личиком и смышлеными глазками. Она в одиночестве стояла перед традиционным корейским домом с изящной черепичной крышей и темными деревянными балками. Также в конверте было изображение мамы в подростковом возрасте, сидящей за длинным обеденным столом приюта с демонстративно серьезным выражением лица. Фотографии с годами поблекли, и слои серых пятен различной тональности напомнили Марго зимнее небо Сиэтла.

Она было начала представлять жизнь мамы в приюте, в котором та провела все детство и о котором почти никогда не говорила, и тут ее внимание привлекла одна цветная фотография, накрывшая Марго волной смятения. На ней маме было лет тридцать, она стояла рядом с мужчиной и девочкой с косичками в красной футболке и легинсах. Они походили на семью – на родителей с ребенком. Судя по желтоватому оттенку и помятому состоянию фотографии, к ней прикасались бесчисленное множество раз, как к антистрессовым камешкам.

У мужчины было вытянутое чувственное лицо и открытая улыбка, он стоял в расслабленной, непринужденной позе, положив одну руку на плечо девочки, а другой обнимая Мину. На последней были модные широкие джинсы и цветастая блузка. Она стояла скованно, с легкой улыбкой на блестящем лице без единой морщинки или складки. День был солнечным, на заднем плане виднелся заросший деревьями склон холма и полоска голубого неба. Обувь у всех была грязной – скорее всего, фотография была сделана во время прогулки по лесу или деревне.

Девочка на снимке своими высокими скулами и узким подбородком походила на маму больше, чем сама Марго. И в незнакомцах, мужчине и ребенке, чувствовалась некая невинность и уверенность в себе, словно их нисколько не задевало суровое прошлое Мины и, разумеется, будущая эмиграция.

Марго всегда считала корейцев трудоголиками, религиозными и прагматичными, а когда у них были средства, даже несколько хвастливыми. Однако, вглядываясь в эти спокойные лица на фотографиях, эту грязную обувь, Марго увидела кого-то еще – настоящих корейцев, а не корейских американцев, иммигрантов, огрубевших от тяжелой жизни в чужой стране, которые, как и ее отец в Калабасасе, упрямо стремились к «успеху», пытаясь достичь блеска совершенства, при этом подавляя собственную многогранную личность, отрекаясь от самих себя. Или которые, как мама, работали не покладая рук, но так и не добились ничего, кроме долгих трудовых будней и одиночества.

Каких жертв от людей требует эта страна? Можно ли вообще почувствовать вкус жизни, пытаясь обогнать всех, включая самих себя?

Как могла мама бросить эту другую семью ради Америки? Ради тяжкой жизни в тесной квартире, часто пожирающей душу работы, где приходилось кричать «Amiga! Amiga!» вслед удаляющимся незнакомкам, где она была вынуждена растить дочь одна? Может, по какой-то причине муж на этой фотографии был хуже? Та семья, та жизнь были еще хуже? Разве такое возможно?

Вероятно, мама планировала однажды рассказать Марго правду – о другой семье, другой стране, сводной сестре. Только когда и как? Возможно, она, как и Марго, иногда не знала, что делать с жизнью, и ничего не планировала. Мама хранила ключ от сейфа в дурацком сердце плюшевого мишки, которого, скорее всего, никогда не украдут и не тронут. Возможно, она тоже была под действием этих чар – иллюзии, что, откладывая решение проблем или дела на потом, она продлевает жизнь. И вдруг – так неожиданно – она умерла.

И кто теперь поможет Марго разобраться во всем этом?

Хозяин сказал, что миссис Бэк приезжала к маме в сентябре или октябре и за ней следил мужчина, по описанию похожий на мистера Пака.

«Вы с мамой часто приходили в ресторан, где я работала, «Ханок-Хаус», помнишь? Такой традиционный корейский дом, весь из дерева».

Только один человек знал маму достаточно хорошо.

Глядя на свое отражение в зеркале ванной, Мина накрасила губы помадой цвета пепельной розы, которую купила вместе с миссис Бэк на рынке в одной из лавок, где все по доллару. Ранее, когда они обедали рисом и остатками панчана за витриной лавки Мины, миссис Бэк сказала:

– Вы выглядите такой утомленной. А ведь когда-то вы прихорашивались, разве нет? – Она улыбнулась приятным воспоминаниям. – Помню, вы даже ходили на работу в таких длинных, широких юбках. Кажется, вы тогда работали в супермаркете?

Мина невольно посмеялась над собой – какой наивной она когда-то была.

– Я хотела произвести хорошее впечатление, – объяснила она, вспоминая, как впервые увидела мистера Кима – легкое касание его пальцев, когда он передал ей сдачу, тяжесть холодных монет в раскрытой ладони, розовая бумажка с объявлением: «Требуется работник», его мягкие, приветливые глаза.

– Почему бы вам не подкраситься немного? – спросила миссис Бэк, закрывая свой судочек с обедом. – Вы похожи на бабушку, а внуков-то у вас еще нет.

– Знаете, сколько мне лет?

– Ну и что же? А вы знаете, сколько лет мне? Я старше вас.

– Какая разница, как я выгляжу?

– Может, вас порадует отражение в зеркале. Меня вот радует. Когда я крашу губы или брови, то чувствую себя живой, как будто забочусь о себе. Мне кажется, словно я хозяйка своей жизни. Будто все в моих руках.

– Может, вы и правы.

– Давайте сходим в лавку «Все по доллару» и купим вам какой-нибудь косметики.

Вскоре они уже стояли рядом, соприкасаясь руками, и рассматривали небольшой ассортимент помад на стенде с косметикой: тональными кремами, пудрой и румянами. Мина нанесла несколько оттенков на тыльную сторону ладони, пока не дошла до пепельной розы, и миссис Бэк тут же воскликнула:

– Вот, то, что нужно!

– Вы так думаете?

– Конечно. Красиво, но не броско, не правда ли? Надо начинать с малого.

– Возможно, когда-нибудь я дорасту до красного.

Мина встала в соблазнительную позу – уперлась кулаком в талию и выпятила бедро, – тем самым рассмешив миссис Бэк.

– Пожалуй. Только, боюсь, к тому времени мы уже сляжем в могилы. Наверное, будем похожи на близнецов.

Теперь, глядя на свое отражение в зеркале, Мина засунула указательный палец в рот, сжала губами и вытащила обратно – благодаря этому приему, которому ее научила миссис Бэк, помада не пачкала зубы. Затем Мина растерла немного цвета по щекам, освежая лицо. Если замазать темные круги под глазами тональным кремом, то, несмотря на возраст, она может показаться красивой или по крайней мере помолодевшей.

Через открытое окно доносились запахи жарившегося на гриле карне асада – запахи мяса, цитруса и чеснока. В животе заурчало. Оторвав кусок туалетной бумаги, Мина стерла помаду с губ.

Зазвонил телефон. Неужели Марго? Или очередной приставучий продавец, пытающийся всучить ей что-то на английском? Мина бросилась в гостиную и сняла трубку.

– Миссис Ли? – спросил хриплый мужской голос.

Мина узнала бы этот голос где угодно. Она ахнула и тут же бросила трубку.

Когда небо засияло закатными цветами грейпфрута и апельсина, Мина набрала его номер. С его визита прошло почти две недели. В какой-то мере она надеялась, что он просто исчезнет или даже умрет и ей не придется с ним встречаться, не придется о нем думать, но, с другой стороны, мысль о том, что его больше нет в этом мире, была невыносима.

Все это время она избегала миссис Бэк, пойманная в ловушку сомнения – позвонить ему или нет. Днями и ночами она размышляла, пытаясь угадать, о каком выборе потом будет жалеть больше всего. Поможет ли он ей? И если да, то как? Может ли она довериться ему настолько, чтобы снова впустить в свою жизнь? Или все это было уловкой, чтобы унизить ее, как он сделал, когда ее бросил или когда не появился на встрече в Лас-Вегасе? Какое оправдание у него тогда было? Сколько еще унижений она сможет вынести?

Двадцать лет назад он отыскал ее адрес и отправил письмо с просьбой встретиться с ним в Лас-Вегасе, если у нее есть возможность.

«Я собираюсь на неделю в Лас-Вегас. Ты сможешь приехать и встретиться со мной? Я буду в этом отеле. Спроси меня у портье. Пожалуйста, никому об этом не рассказывай».

Ради него Мина поехала в пустыню. Она собиралась познакомить его с Марго, которой тогда исполнилось шесть. Она не знала, что он делал в Вегасе, но отлично помнила их совместную поездку туда давным-давно, когда они объедались американской едой, играли в автоматы до рассвета, занимались любовью в тусклом свете восходящего солнца и спали до обеда.

Мина сложила в машину вещи и усадила на заднее сиденье ничего не подозревающую дочь. Она не знала, как объяснить ей эту поездку, и решила не говорить ни слова о мистере Киме на случай, если по какой-то причине он не появится, или если он переменился или не захочет иметь с ними ничего общего, или если окажется, что вся переписка была ужасным недоразумением.

Тогда Мина первый и последний раз ездила по автостраде. Она ехала ниже разрешенной скорости. Несмотря на нервирующие сигналы машин, она запомнила не пересохший, бедный пейзаж и страх, который испытывала, проезжая в одиночестве такое большое расстояние, а то, как колотилось сердце, отдаваясь в горле, при мысли о мистере Киме, их времени вместе в постели или на колесе обозрения и удовольствии, радости, которые она испытала рядом с ним, впервые со смерти мужа и дочери.

Однако он так и не объявился. В отеле, где они должны были встретиться, не знали его имени. С тех пор она ничего о нем не слышала.

И вот это повторялось снова. Грызя ногти, Мина набрала междугородный номер на записке, которую он подсунул под дверь. Что на нее нашло? Его жизнь подходила к концу, да и ей наверняка недолго осталось, и, возможно, она просто хотела вновь услышать его голос напоследок. Ей нужно было знать, что время, которое они провели вместе, не было фантазией, воображением. Ей нужно было удостовериться, что все произошедшее в какой-то мере реально.

– Не думал, что ты позвонишь. – Его голос звучал так устало и хрипло, что испугал ее.

Может, она ошиблась номером?

– Алло? – спросил он.

Мина не могла выдавить из себя ни слова.

– Миссис Ли?

Она опустила трубку на колени, борясь с желанием отключиться. Напоминание о жизни, которую она прожила без него, было невыносимым, и все же она не могла позволить ему снова исчезнуть. В этот момент Мина ненавидела всю вселенную и даже бога. Почему Он не может сделать жизнь простой и понятной? Неужели она недостаточно страдала? «Нет, достаточно!» – хотела прокричать она.

– Миссис Ли? – раздавался приглушенный голос из трубки на коленях.

Дрожа, Мина снова поднесла телефон к уху.

– Да?

– Мы можем поговорить? Думаю, что могу тебе помочь. Я хочу помочь.

– Откуда у вас мой номер? – холодно спросила Мина, подчеркнуто обращаясь к нему на «вы», будто они были друг другу чужими, будто их больше ничего не связывало. – Как вы меня нашли?

Мистер Ким помолчал мгновение.

– Помнишь… помните дом, где вы раньше жили? После смерти хозяйки ее дети продали здание. Я им позвонил. Вы ведь купили у них магазин, верно? У них был ваш новый адрес, номер.

– С чего они…

– Я сказал им, что умираю и хочу связаться с вами, что могу помочь вам, перед тем как…

– Мне не нужна ваша помощь.

– Я знаю, что… У вас, должно быть, ко мне много вопросов.

– Что насчет Вегаса? – Ее голос дрогнул. – Почему вы тогда не приехали?

– Да, знаю, простите. Мы были… так молоды. – Он прочистил горло. – Я… я жил в Чикаго. Работал в импортном бизнесе моего кузена и собирался на конференцию в Вегасе. – Он вздохнул. – К сожалению, моя жена…

– Я не хочу этого знать, – тут же оборвала его Мина. Сердце бешено заколотилось.

– Ладно, – тяжело дыша, сказал он. – И все же я могу помочь вам, пока не поздно. С вашими родителями. Что, если они все еще живы?

«С вашими родителями». Мину будто ударили под дых. Она едва не выронила трубку.

– Мне уже все равно, – сказала она, повысив голос. – Это в прошлом. Они, скорее всего, мертвы. Какой в этом смысл?

– Я могу помочь вам их найти. Я знаком с нужным человеком – частным детективом в Сеуле, которого нанимал раньше.

– Я не хочу ничего знать. – Мина повесила трубку и продолжила, обращаясь в пустоту: – Вам не кажется, что если бы я хотела это знать, то попыталась узнать сама? Я бы осталась в Корее и ждала бы их, как ваша мама ждала мужа. Зачем они мне сейчас? Для чего? Чтобы похоронить их или сходить к ним на могилу? Какой в этом смысл?

Слезы текли по лицу. Ей хотелось кого-нибудь придушить. Она хотела придушить вселенную.

Зазвонил телефон.

– Что? – резко ответила Мина, радуясь, что мистер Ким перезвонил.

– Давайте встретимся. Сходим куда-нибудь, поговорим?

Она тяжело дышала через рот.

– Мы просто поговорим, только и всего. Обещаю… в этот раз я приеду. На этот раз все по-другому.

Ознакомившись с содержимым сейфа, Марго с трудом подавила желание тут же броситься к миссис Бэк, поскольку время было позднее, и без сна проворочалась до утра. Только мамина лучшая подруга могла объяснить ей фотографию, на которой маме лет тридцать, она в Корее стоит рядом с мужчиной и девочкой, так похожими на ее семью. Где теперь эта другая семья, другая дочь – с косичками, в красной футболке и легинсах?

Однако на следующий день, когда Марго постучала в дверь миссис Бэк, ей никто не ответил. И теперь, в среду, в сочельник, Марго отправилась в единственное оставшееся место, где ту можно было найти.

Марго с Мигелем ехали мимо домов, украшенных праздничными гирляндами и пластиковыми Санта-Клаусами, к церкви мамы, где должны были проходить отдельные рождественские службы на испанском, корейском и английском. После этого они собирались поужинать в ресторане традиционной кухни южно-мексиканского штата Оахакан, в котором они никогда не бывали, но слышали много хорошего – о сочных красных и черных соусах моле, живой музыке и традиционном дизайне.

Вопреки обстоятельствам оба чувствовали необходимость хоть как-то отпраздновать Рождество. Несмотря на теплый и сухой климат Лос-Анджелеса, на зимние праздники все же бывало довольно прохладно, особенно ночью, и местные натягивали на себя сапоги, свитера и даже пуховики. А праздники по крайней мере грели ощущением единения и активности – походы по магазинам, готовка, установка и украшение пластиковых елок. Дома у мамы коридоры пропахли всевозможными ароматами – позоле и биррии – мексиканского мясного рагу, различного мяса, уваренного в перце чили и травах, и даже слышались нотки корейской кухни с ее пикантными кимчи, рагу и бульгоги. Унылые балконы в фуксиях были украшены рождественскими кактусами. В супермаркете расцвели пуансеттии, также называемые «Рождественской звездой», медные и алые. Школы закрылись на каникулы, и повсюду бегали дети.

За окном машины проносились велосипедисты, на автобусных остановках толпились люди с набитыми пакетами в руках; уличные торговцы разложили на тротуарах свой разнообразный товар – от апельсинов и очищенных манго, подаваемых на палочке, до блестящих бумбоксов и мягких полиэстеровых одеял с плюшевыми мишками и мультяшными сердечками.

– Может, пора снова позвонить сержанту Цою? – спросил Мигель с пассажирского сиденья. – У нас же есть показания против мистера Пака, верно? Он преследует миссис Бэк и, очевидно, приезжал к квартире твоей мамы.

– Думаю, если бы миссис Бэк хотела, она бы уже позвонила в полицию, – заметила Марго. – Может, она боится, что он ей отомстит?

– Но, если он все-таки замешан в смерти твоей мамы, разве это не повод забеспокоиться?

– Мы пока не знаем наверняка. Надеюсь, миссис Бэк придет сегодня в церковь, тогда мы сможем рассказать ей о том, что хозяин видел мистера Пака у маминой квартиры. Даже не придется упоминать официантку и ее слова о том, что он купил ресторан и преследовал миссис Бэк, верно? Спрошу ее о мистере Паке и можно ли сообщить о нем полиции. Просто не хочется ей навредить. – Марго вздохнула. – Хотела бы я… обойтись без всего этого. Мне все кажется, что я отстаю, недостаточно быстро действую. Я никогда не…

– Марго, ты на прошлой неделе болела, – напомнил Мигель. – Твоя мама умерла, и ты только что выяснила личность своего отца – это тот еще стресс, буквально для кого угодно.

На глаза навернулись слезы.

– Чудо, что после всего пережитого ты все еще держишься. Ты крепкий орешек.

Марго впервые поверила таким словам. Раньше она считала себя слишком чувствительной, боязливой, пассивной, однако Мигель был прав. Выдержка досталась ей от мамы. Мама была смелой – переехала в другую страну, не зная языка, культуры и законов, влюбилась и даже сумела самостоятельно вырастить дочь.

Что касается Марго, то за минувшие пару недель она в одиночку моталась по квартирам незнакомцев, продала мамину лавку, противостояла полицейскому – месяц назад она и вообразить не могла, что способна на подобное. Ее жизнь тогда казалась такой банальной: она избегала Джонатана, своего коллегу, с которым у нее был роман в прошлом году, перебирала нескончаемые горы бумаг в офисе начальника, просматривала бесконечные анкеты знакомств в интернете, вычитывала и скрупулезно корректировала флаеры для информационной рассылки. Теперь же она колесила по Лос-Анджелесу в поисках правды о себе, правды о своей маме – о ее жизни и смерти.

– Кстати, когда я заболела на прошлой неделе, – начала Марго, – у меня было смутное подозрение… Знаю, я похожа на параноика, только мне показалось, будто тот парень – сексапильный водитель, помнишь? – будто он отравил меня. У чая был странный привкус.

Мигель ахнул, прикрыв рот рукой.

– Клянусь, я подумал о том же, когда ты мне сказала! Я просто не стал тебе говорить, чтоб не пугать.

– Черт! Нельзя доверять настолько красивым людям.

– Ты собираешься и ей позвонить? Миссис Ким, я имею в виду? В смысле, знаю, все это может быть не связано, но… Думаю, если ты хочешь побольше узнать об отце… Или ты слишком напугана?

– Нет, я ей позвоню. Думаю, после праздников она немного придет в себя. – Марго вздохнула. – А пока, пожалуй, лучше найти миссис Бэк. Она единственная может знать о другой семье мамы, о муже и дочери. И как бы она снова не исчезла из-за проклятого мистера Пака.

Объехав квартал несколько раз в попытке припарковаться, они втиснулись в крошечное место в опасной близости к гидранту – впрочем, тот казался нерабочим. Наконец они поднялись по ступенькам и вошли в церковь в испанском стиле, заполненную семьями, одетыми в лучшие наряды. Склонив головы, все слушали ирландского священника, читающего молитву по-корейски.

Марго с Мигелем примостились между незнакомцами недалеко от входа и прислонились к холодной стене. Запах ладана, затхлых книг и пыли смешивался с разнообразными ароматами, исходящими от людей, – приторная смесь цветов, вечнозеленых растений и специй.

Обилие ощущений – молитвы и псалмы, цветные фрагменты витражей, которые в вечернее время едва просматриваются, ритуалы и обычаи в этом месте сливаются вместе, связывая чужаков в единое целое. Вот почему мама возвращалась сюда каждое воскресенье – чтобы погрузиться в эту атмосферу и, не говоря ни слова, даже не глядя ни на кого, стать частью чего-то большого, чего-то значительного.

Последний раз они с мамой поссорились из-за церкви, когда Марго было пятнадцать или шестнадцать, ее бунтарский настрой и напор пугали маму. Примерно тогда же Марго совсем забросила изучение корейского – в том возрасте только демонстрируя непокорность, она чувствовала себя живой. И все в маме – ее чужеродность, ее бедность, ее бессилие – стало лишь зеркалом того, кем Марго не хотела быть или стать в будущем.

– Я не верю в бога, – сказала тогда Марго по-английски, моя посуду после ужина. – Я не хочу завтра идти в церковь.

– Не веришь в бога? – переспросила мама по-корейски, вытирая стол. – Ты знаешь, что происходит с людьми, которые не верят в бога?

– Разумеется.

Мама подошла к Марго, загоняя ее в угол.

– Хочешь попасть в ад?

Мама тогда вернулась с рынка после двенадцатичасового рабочего дня, в течение которого ей обычно приходилось носиться по центру города за товаром, обхаживать потенциальных покупателей, которые в основном игнорировали ее, а порой даже называли «китайкой» и смеялись ей в лицо. Однако в спорах она извлекала аргументы из самой глубины души, подпитанные самыми фундаментальными страхами.

– Я не верю в ад. – Уже измученная, Марго сполоснула кастрюлю под струей самой горячей воды, какую могла выдержать. Пар щекотал лицо.

Мама внезапно ударила ладонью по столешнице и громче повторила:

– Хочешь попасть в ад?!

– Если бы бог существовал, он бы не позволил нам страдать! – резко возразила Марго, закрывая кран. – Он бы не допустил бедности, – кричала она по-английски, ее не волновало, поймет ли ее мама. Ей нужно было высказаться. – Он не стал бы так усложнять нам жизнь. Не было бы войн. Он не стал бы усложнять жизнь стольким людям.

Из глаз полились слезы – Марго уже не могла остановиться.

– А что будет, когда ты умрешь? А? – Мама указала на пол, как будто они все будут похоронены прямо на этом месте, под этим самым бежевым линолеумом.

– Когда я умру, я превращусь в грязь, мне все равно.

– Что будет, когда ты умрешь? – повторила мама, будто не слыша ее, трясущимся пальцем тыкая Марго в грудь. – Как тебя найдут родные? А? Как ты найдешь тех, кого потеряла? – Мама, которая редко плакала, всхлипнула. – Как ты найдешь тех, кого потеряла?

Марго не могла вынести вида неприкрытой, отчаянной боли на лице мамы и бросилась мимо нее в ванную, где плюхнулась на унитаз и разрыдалась. С мамой просто невозможно жить под одной крышей – она то ведет себя как настоящий тиран, то неожиданно становится прозрачной, обнажая всю душу, трагедии своей жизни: одиночество, сиротство, войну, необходимость самостоятельно воспитывать ребенка и постоянно работать, без выходных, без отпусков.

Марго в таких случаях всегда терялась, не зная, как реагировать на яркие вспышки истинной сущности мамы, которые грозили сжечь их всех дотла.

За дверью, где стояла мама, слушая ее плач, скрипнул пол. Марго представила ее в тот момент – ладонь прижата к закрытой двери, голова наклонена, рука сжимается в кулак, чтобы постучать… и в последний момент замирает и опускается.

Как же они боялись друг друга. Какими несносными были вместе. Если бы только мама постучала, а Марго не прогнала ее… Если бы только они могли обнять друг друга и сказать: «Я тебя не понимаю, но стараюсь изо всех сил. Я правда стараюсь изо всех сил».

Теперь же Марго погружалась в мамин мир так, словно шла прямиком в лесной пожар, который невозможно остановить и которому нет конца и края. Однако этот пожар не только уничтожит сухие ветки и колючки – он также высвободит запертые в своих идеальных сосновых шишках семена, которые упадут в почву и дадут новые побеги.

Под конец молитвы толпа встала со скамей, перелистывая страницы тонких лощеных песенников в черных пластиковых обложках и прочищая горло для пения. Мягкий хор голосов под мелодию органа словно возвышал помещение, будто души собравшихся заскользили по сводчатому потолку, заполняя грудную клетку церкви. Марго не понимала слов, но внутри все гудело от этих звуков – мелодии добра, сопричастности и, быть может, даже прощения. На глаза навернулись слезы, и она промокнула их, прежде чем они выльются наружу.

Началась проповедь. Священник в рясе говорил мягким, но уверенным голосом, разжигая церковь, как огонь. Сеть в сознании Марго выловила только несколько корейских слов – «дар», «любовь» и «бог».

Подняв глаза, она вдруг увидела в середине зала знакомое лицо, знакомые алые губы и подтолкнула Мигеля локтем.

– Что? – прошептал тот в ответ.

– Миссис Бэк! – так же шепотом ответила Марго. – Смотри, вон там.

– Где?

– С серым шарфом.

На них недовольно покосился мужчина, стоящий неподалеку.

Когда началось причастие и к алтарю вызвали ряд миссис Бэк, та поднялась со скамьи. На ней была темно-синяя блузка и длинная юбка в тон, которая колыхалась при ходьбе. Миссис Бэк поклонилась священнику, принимая хлеб. – Марго вспомнила его сухую текстуру, как он быстро растворяется на языке, проходит в горло. Прислонившись к стене, она смотрела на позолоченный алтарь, над которым на кресте, раскинув руки, висел Иисус, бледный и худой.

Возвращаясь в свой ряд, миссис Бэк подняла глаза, и на секунду Марго показалось, что она заметила их с Мигелем – их было сложно не заметить, они выделялись из толпы, – но та взяла свой песенник и села, будто не произошло ничего необычного.

Когда служба закончилась, Марго принялась наблюдать за миссис Бэк, которая убрала свои вещи в черную холщовую сумку, достала мобильный телефон и, уткнувшись в экран и не обращая внимания на окружающих, нетвердой походкой направилась к выходу.

Марго подала Мигелю знак, и они последовали за ней, держась на расстоянии. Перед выходом миссис Бэк внезапно повернула в другую сторону и спустилась по лестнице в цокольное помещение церкви. Стараясь ступать как можно тише, Марго с Мигелем последовали за ней на пыльный склад и спрятались за высокими башенками из картонных коробок. Послышался голос миссис Бэк – она говорила на корейском, ей отвечал другой голос – мужской, – который показался Марго знакомым.

– Ты сегодня так хорошо выглядишь, – сказал мужчина. – Позволь пригласить тебя на ужин. Все-таки сегодня сочельник.

Марго с Мигелем переглянулись и пригнулись ниже.

– Откуда у тебя мой номер? – резко спросила миссис Бэк.

Мужчина рассмеялся:

– Да что с тобой такое? Иди же ко мне.

– Держись от меня подальше! Никогда больше не звони мне и не приходи сюда.

– Я тут думал, может, тебе нужна работа? Могу все организовать.

– Мне от тебя ничего не нужно. Оставь меня в покое!

– Тс-с, не кричи. Ты как зверь, – сказал мужчина. – Ха, вот какими становятся женщины без мужчин – совсем отбиваются от рук.

Миссис Бэк что-то процедила сквозь зубы, Марго не разобрала слов.

– Что ты хочешь этим сказать? – недоуменно спросил мужчина.

– Миссис Ли, – на этих словах голос миссис Бэк дрогнул.

– Ха, которая?

– Ли Мина.

– Я ее даже не знаю. Ну же, иди ко мне.

Послышалась суета, мужской вскрик боли.

– Не прикасайся ко мне! – выплюнула миссис Бэк. – Или я тебя убью!

Марго выглянула из-за коробок и увидела стремительно удаляющуюся миссис Бэк и мистера Пака, который, прихрамывая, пытался ее догнать.

– Черт! – выдохнула Марго, во все глаза глядя на Мигеля. – Идем!

Они взбежали по лестнице и выскочили из здания. На уже почти пустую улицу опустилась холодная ночь. На дальнем конце парковки миссис Бэк захлопнула дверцу своей потрепанной серой «Тойоты Камри» и быстро уехала. Мистера Пака же и след простыл.

– Должно быть, она поехала домой, – предположила Марго, переводя дыхание. – Надо убедиться, что с ней все в порядке.

Почему миссис Бэк упомянула мамино имя? Неужели мистер Пак все же виновен в ее смерти?

По дороге к дому миссис Бэк Марго вспоминала стопки книг и журналов в гостиной, слои бумаги и текста, шаткие небоскребы, лицо миссис Бэк без макияжа, бледную кожу и глаза, напряженные, дерзкие, немного испуганные. Она словно постоянно пребывала в вялотекущем состоянии шока. Марго представляла ее в той квартире, сидящей над книгами в полном одиночестве.

Однако Марго ошибалась и в ней, и в маме: их одиночество не было каким-то особенным или хуже одиночества других людей. На самом деле у них были свои собственные миры – маленькие, но выстроенные на свой собственный лад, с их собственными сюжетами и художественными средствами. Разве в этом они отличались от остальных?

Раньше Марго видела в своей маме только невыносимую иностранку с ее стремительным корейским и неловким, запинающимся английским, видела в ней только главного злодея своей истории. Однако теперь она все больше понимала, что на самом деле мама была героиней. Она создавала свою собственную историю, сжигала ее и переписывала заново. И в конце концов, возможно, она за это поплатилась.

В субботу перед Днем благодарения, почти через месяц после смерти мистера Кима, Мина вошла в затхлую спальню дочери, сжимая в руке газету. Каждый день до этого, заезжая на оптовую базу в центре города для инвентаризации, она пыталась где-нибудь перехватить свежий выпуск: иногда брала с прилавка оставленный кем-нибудь экземпляр и засовывала в сумочку или спрашивала у владельца разрешения заглянуть в некролог, объясняя это тем, что у нее умер друг. Наконец один из продавцов предложил ей стопку газет за последние пару месяцев, которые хранил для дна птичьей клетки. Мина тут же закрылась в машине и принялась рыться в куче бумаг, пока не отыскала нужную заметку – датированный октябрем некролог мистера Кима.

Теперь, подойдя к столу Марго, где в основном хранились всякие бумаги и счета, Мина взяла ножницы из широкого пластикового фиолетового стаканчика, набитого кучей ручек, скопившихся за годы. Она представила, как заглядывает через плечо дочери, которая обычно сидела за этим столом, сгорбившись над блокнотом с карандашом в руке.

Положив газету на стол, Мина осторожно пролистала страницы, пока снова не отыскала черно-белую фотографию мистера Кима, Кима Чанхи – он выглядел немного моложе, но больше походил на самого себя и на человека, с которым Мина путешествовала по Гранд-Каньону два месяца назад.

Тогда они держались за руки и любовались самой большой пропастью в округе на фоне приглушенного лазурного неба. Темные тени падали на скалы в красно-оранжевую полоску, сформированные ветром и водой в течение миллионов лет. Чистейший золотистый свет подсвечивал широкие полосы зеленых кустарников и деревьев, цепляющихся за стены из твердого минерала. В теплом ветерке слышался запах сосны, ноги ступали по мягкой земле.

Об этом-то Мина всегда и мечтала – вновь ощутить себя крошечной, микроскопической и при этом в безопасности. В том месте она почувствовала себя такой маленькой, что все тяготы жизни показались незначительными. Она словно растворялась во всем этом великолепии.

Природа в самых крайних своих проявлениях учит нас, что существуют творения более великие, чем человек, и в этом мире можно хоть ненадолго освободиться от самих себя, от собственной важности и обрести покой.

Похожее ощущение у Мины возникало в повседневной жизни лишь под крышей Господа в соборе, где сводчатый потолок, этот купол, служил убежищем от бед и смятения, а вся вселенная гудела в молитвах и песнях. Красота дарит покой. Красота оберегает нас от невзгод.

Кучевые облака над головой отбрасывали тени, темные силуэты, подчеркивающие вершины. По сравнению с этой необыкновенной красотой пейзажи Лас-Вегаса, куда они вернулись накануне после стольких лет, казались смехотворными. Стоя на краю этой пропасти, Мина чувствовала, будто перед ней одновременно рай и самое сердце земли, ее душа – восхитительный результат миллионов лет жестоких мучений и терзаний.

А три недели спустя, в начале октября, мистер Ким прислал Мине коричневый конверт для документов с информацией о ее родителях – эти бумаги она теперь хранила в сейфе вместе с тем, что осталось от ее прошлого: несколько фотографий сделанных в приюте, ее старые корейские документы и единственный снимок, который остался у нее от мужа и дочери, сделанный в тот день, когда они вместе ходили в поход.

Теперь же, смотря на черно-белую фотографию мистера Кима – на его все еще свежее лицо, теплые и мягкие глаза, нежный изгиб верхней губы с кривой улыбкой, – Мина испытала облегчение. Наконец у нее в руках было подтверждение того, о чем она и так догадывалась, когда несколько недель назад он перестал отвечать на телефонные звонки, – подтверждение того, что он ушел навсегда. Теперь Мина могла вновь вернуться к прежней жизни, достав из шкафов вещи Марго, которые спрятала от мистера Кима, – все ее фотографии и памятные вещички, – и расставить по местам к следующему визиту дочери.

Марго тоже никогда не узнает, что мистер Ким приходил в ее квартиру и кто он такой.

Мина аккуратно вырезала текст некролога с фотографией.

За те несколько месяцев, проведенных вместе, несмотря на его слабость и на то, как изменились их тела – ее округлилось и смягчилось, а его, наоборот, высохло, кости обтянулись кожей, – они любили друг друга. Лежа в ее постели, он целовал ее в губы. Они снова почувствовали себя молодыми, будто только что приехали в Америку, будто всегда были влюблены. В некотором роде им удалось стереть прошлое. Мина простила его, со всей искренностью, и испытала от этого огромное облегчение.

Однако ничто не могло подготовить ее к той дыре, которую оставила в душе смерть мистера Кима.

Мина нашла пустой конверт, сложила некролог и засунула внутрь на хранение. Затем открыла ящик и спрятала конверт под поднос с художественными принадлежностями дочери. Насколько она знала, та больше не заглядывала в этот стол. На самом деле Мина уже давно не видела, чтобы дочь рисовала.

Она задвинула ящик, тяжело опустилась на стул и разрыдалась над газетой, все еще лежавшей на столе. Мина уронила лицо на пустой прямоугольник, из которого извлекла клочок бумаги, описывающий жизнь мистера Кима, отчего газета намокла и оставила бледные следы чернил на щеке.

– Мина? – В голосе миссис Бэк в телефонной трубке звучали облегчение и злость. – Где вы были? Я уже несколько дней пытаюсь до вас дозвониться. Вы не прослушали сообщения на автоответчике?

Мина нашла некролог в газете неделю назад и с тех пор избегала телефон, от звука которого сердце принималось бешено колотиться. Ее внезапно охватила нестерпимая слабость. Как шторм, на нее обрушились воспоминания о тех днях неослабевающего горя много лет назад, когда погибли ее муж и дочь.

Мистера Кима больше нет. Мину словно толкнули в ледяную воду бушующего океана, который швырял ее из стороны в сторону и наконец выкинул на берег, где она пыталась теперь отдышаться. Нужно выспаться. Нужно отдохнуть и согреться.

– Вы не были на работе… сколько, неделю? – спросила миссис Бэк.

До сегодняшнего дня погода была приятной, почти умиротворяющей. Градусов двадцать. Теперь же небо почернело, а земля замерцала, мокрая от дождя. Сезоны вновь сменяли друг друга.

– У меня все в порядке, – ответила Мина, потирая переносицу.

– Уверены? Я думала, может, Марго приехала на День благодарения, но… столько времени прошло. Я беспокоюсь о вас последние несколько месяцев. Что случилось? Скажите, что с вами?

– Вы и так многое для меня делаете, онни. – Голос Мины дрогнул от воспоминаний о том, как много лет назад миссис Бэк ворвалась в ее спальню и помогла добраться до туалета. Сколько раз миссис Бэк поддерживала ее? – Пожалуйста, не беспокойтесь за меня. Мне просто нужно передохнуть. Я ужасно устала. Завтра вернусь на работу. Обещаю. Тогда и поговорим.

На другом конце провода воцарилась тишина.

– Алло? – позвала Мина.

– Нет, нет, я все же приеду, хорошо? Вы что-нибудь ели? – Голос миссис Бэк смягчился. – Вас едва слышно.

– Нет, не нужно…

– Я привезу что-нибудь поесть. Приеду через час, хорошо? Подождите меня. Я скоро приеду.

Марго стояла под дверью квартиры миссис Бэк, вне поля видимости глазка, биение сердца отдавалось где-то в горле. На лице, шее и спине проступил холодный пот. Из соседней квартиры слышались вспышки смеха, гремела мексиканская музыка – очевидно, соседи праздновали сочельник. Марго снова постучала, на этот раз с большей силой, словно в барабан, на пол упали кусочки краски. В голове раздавались слова миссис Бэк, обращенные к мистеру Паку: «Я тебя убью».

Марго с Мигелем почти четверть часа проездили по округе в поисках парковочного места. Вечер – с его сладострастной смесью проповедей и песен, дыма и благовоний, гирлянд на домах – казался таким напряженным, словно впереди вот-вот закроется аварийный выход и Марго останется во тьме.

– Кто там? – крикнула миссис Бэк издалека, затем повторила, уже ближе: – Кто там?

Марго вздохнула с облегчением: миссис Бэк дома, мистер Пак не последовал за ней.

– Доставка почты, – ответил Мигель, и Марго вздрогнула от неожиданности. – Распишитесь, пожалуйста.

– Оставьте посылку у двери.

– Мне нужно, чтобы вы расписались.

– Почему вас не видно?

Щелкнул замок, дверь приоткрылась.

Марго тут же ворвалась в квартиру, миссис Бэк вскрикнула и отпрянула, при этом ударившись о кофейный столик; под все тем же сизым халатом мелькнула полоска бежевой сорочки. Марго кинулась помогать миссис Бэк, та лишь отмахнулась и, поправив халат, затянула пояс.

– Я из-за тебя ударилась, – простонала она, схватившись за поврежденную руку. Она уже стерла помаду, а брови, темные полумесяцы, остались нетронутыми.

– Извините, – виновато сказала Марго, переводя дыхание. Мигель тоже вошел в квартиру и закрыл за ними дверь.

– Я не могу… я сейчас не могу разговаривать, – выдавила из себя миссис Бэк, сцепляя ладони в замок так, что побелели костяшки пальцев.

На полу стояли два открытых чемодана оливкового цвета, набитые обувью, одеждой и книгами. В квартире все еще пахло бумагой, чернилами и пылью, хотя стопки книг и газет исчезли. Остались только мебель, техника и всякие мелочи вроде стеклянных ваз.

– Куда-то собираетесь? – спросила Марго.

– Тебя это не касается, – резко ответила миссис Бэк.

Марго оглянулась на Мигеля у двери, тот пожал плечами, не зная, что делать.

– Раз уж вы уезжаете, могу я сначала задать вам пару вопросов?

– Я очень спешу.

– Тогда могу я позже с вами связаться?

– Она мертва. – Лицо миссис Бэк покраснело и заблестело, она покачала головой. На шее вздулись вены. – Что еще ты хочешь знать?

– Я нашла банковскую ячейку. – Сердце вновь оказалось в ступке, застучал пестик. – В ней были всякие фотографии, на одной из которых мама с другой семьей. – Слезы застилали глаза, квартира расплывалась. – С другой семьей – мужем и дочерью – в Корее.

Марго не могла поверить в то, что говорила: у мамы была другая семья. Как она могла скрыть от нее эту информацию? Почему не рассказала об этой семье или о некрологе отца в ящике стола? Как прошлое могло так сильно ранить?

Миссис Бэк поморщилась от боли в руке.

– Подожди-ка.

Она ушла на кухню, откуда послышался звук открывающейся морозилки. Вернувшись, миссис Бэк плюхнулась на зеленый диван и приложила к руке пакет замороженных овощей.

Марго присела на подлокотник на противоположном конце. Мигель ждал у двери, слегка покачиваясь в такт рождественской музыке, доносившейся из соседней квартиры.

– У нее была другая семья, – повторила Марго. – Передо мной. Вы что-нибудь о них знаете? Там есть фотография. – Она вытерла глаза рукавом. – Муж, маленькая девочка. Это было, должно быть, в семидесятых или в начале восьмидесятых, до того, как она приехала в Америку.

– Следовало ожидать, – вздохнула миссис Бэк, закрывая глаза. – Твоя мама не хотела говорить о прошлом. Я всегда думала, это потому, что… она была сиротой, из-за войны. – Она снова открыла глаза и посмотрела на Марго. – Лишь однажды она упомянула о муже, который погиб в результате несчастного случая.

– Что?

– Это все, что я знаю. Я не стала расспрашивать. Она упомянула об этом только однажды.

– Как вы думаете, возможно ли, что она еще жива? Дочь, я имею в виду?

– Я… не знаю. – Миссис Бэк потерла переносицу, словно ее мучила головная боль. – Там были какие-нибудь бумаги? С фотографией?

Марго кивнула, и та продолжила:

– Единственное, о чем я знаю… Обещаешь, что потом оставишь меня в покое, хорошо? Твоя мама нашла какую-то информацию. Твой отец ей помог. Он нанял частного детектива и помог ей найти кое-какие сведения о ее родителях, потерянных во время войны.

– Что? О родителях? – У Марго перехватило дыхание. Мама никогда не говорила о них, будто больше не надеялась их найти, будто даже не вспоминала. Однако она их все-таки нашла.

– Вроде как ее мама все еще жива. Все это должно быть в бумагах. Это все, что я знаю, ясно? В банковской ячейке они были?

Марго кивнула, вспомнив страницы с неразборчивыми корейскими словами внутри коричневого конверта – бланки, бумаги, рукописные заметки.

– Значит, у нее была другая семья, – будто сама себе сказала миссис Бэк. – Муж и ребенок в Корее. Разумеется. – Она бросила пакет замороженных овощей на кофейный столик и неуверенно сжала пальцы, будто они все еще болели.

Марго встала и пошла к холодильнику за чем-нибудь холодным для руки миссис Бэк. В узкой кухне с нервно дребезжащей люминесцентной лампой слабо пахло хлоркой. Взяв со столешницы маленький пакет, Марго наполнила его кубиками льда из морозилки – почти пустой, за исключением пельменей и брикета самсы.

Проходя мимо круглого стола в обеденной зоне гостиной, Марго увидела опрокинутую красную сумку, из которой вывалилось содержимое: помада, ручки, бумажник и паспорт. Она взяла последний. Ни у нее, ни у мамы паспорта не было. Миссис Бэк на фотографии слегка улыбалась. В графе имени и фамилии значилось: «Маргарет Джонсон».

– Почему Маргарет Джонсон? – удивилась Марго.

– Не твое дело, – выплюнула миссис Бэк, кидаясь к Марго. – Не лезь туда. – Мигель отошел от порога и преградил миссис Бэк путь. – Отойди от сумки! – Черные глаза метали молнии.

– Маргарет Джонсон, – тихо повторила Марго. – Но… разве ваша фамилия не Бэк? И… вас зовут Маргарет?

Миссис Бэк наконец добралась до Марго и выдернула паспорт у нее из рук.

– Это мое официальное имя. Мне никогда не нравилось имя Маргарет, а мой муж считал его красивым… Маргарет, как Маргарет Тэтчер.

– Ваш муж?

– Да, но… Мне всегда нравилось имя Марго. – Ее взгляд смягчился. – Скорее всего, ты не знаешь, но я помогла выбрать тебе имя.

Марго покачала головой – она этого не знала. Какая ирония – получить имя от посторонней женщины, которая получила свое от постороннего мужчины. Сколько имен может быть у одного человека? И почему теперь она зовет себя миссис Бэк? Это ее девичья фамилия? Или вымышленное имя? Может, она пряталась от кого-то еще, помимо мистера Пака?

– Помнишь, я говорила, что, когда твоя мама только переехала в Америку, мы были соседками? В то время я как раз… я сбежала от мужа в Техасе.

Так вот откуда у нее этот южный выговор! Оказывается, у миссис Бэк когда-то была совсем другая жизнь, чуть ли не в другой стране. Марго опустилась на стул и, поставив локти на обеденный стол, уронила голову на ладони.

– Почему вы сбежали? Из-за проблем с мужем?

– Да, – кивнула миссис Бэк. – Он был ужасным человеком.

– А что насчет мистера Пака? – подал голос Мигель. – Мы слышали, как вы с ним ссорились. В церкви.

Миссис Бэк пораженно ахнула.

– Он вас преследует? – спросила, в свою очередь, Марго. – Почему вы… почему вы встретились с ним в цоколе церкви?

Миссис Бэк вдруг разрыдалась, закрыв лицо рукой.

– Вы там были?

– Да, и все слышали, – приврала Марго.

– Я хотела сказать ему раз и навсегда, чтобы он оставил меня в покое. – Миссис Бэк взяла себя в руки и вытерла слезы рукавом халата. – Я думала, что… в церкви будет безопасно. Он как-то раздобыл мой номер, новый номер. Во время службы от него пришло сообщение, в котором он писал, что приехал в церковь и хочет поговорить.

– Поэтому вы закрыли лавку? Поэтому уезжаете?

Миссис Бэк кивнула.

– Моя мама была с мистером Паком? – напряженно спросила Марго. – В ту ночь, когда умерла? Как вы думаете, мог он ее толкнуть? Он кажется таким…

– Нет… нет. – Миссис Бэк вдруг закашлялась.

Марго собралась с духом.

– Хозяин дома сказал, что видел, как вы приезжали к маме, а за вами следовал мужчина, по описанию похожий на мистера Пака. Хозяин не помнит точно, когда это было – в районе сентября или в октябре.

– Что? – Миссис Бэк шокированно распахнула глаза.

– Получается, мистер Пак знал, где живет мама, – продолжала Марго, повысив голос. – Это с ним она тогда была? Как вы думаете, она могла быть с мистером Паком в ту ночь, когда умерла?

– Нет… нет. – Слезы текли по щекам миссис Бэк.

– Не думаю, что в ту ночь она была одна. Хозяин слышал крики, ему показалось, что она с кем-то ругалась. – У Марго бешено колотилось сердце. – Мог мистер Пак ее толкнуть?

Лицо миссис Бэк перекосилось от мучений, она была совершенно раздавлена.

– Может, он пытался вас найти, – продолжила давить Марго. – Он ведь мог ее толкнуть, верно?

Внезапно миссис Бэк швырнула паспорт на стол, схватила красную сумочку и вытащила из нее черный пистолет.

Марго тут же подскочила. В последний раз она так близко была к пистолету, когда их с мамой ограбили у дома прямо в машине. Мама отдала сумочку незнакомцу с закрытым лицом. Любое неверное движение могло спровоцировать выстрел, кровь забрызгала бы лобовое стекло. Десятилетняя Марго на заднем сиденье застыла, как олень в свете фар.

Когда грабитель убежал, маму начало трясти, она разрыдалась, упав на руль. Марго была слишком напугана, чтобы ее утешить. Мама никогда не обращалась в полицию – не доверяла, поскольку не знала, за что и когда ее могут депортировать и что тогда случится с Марго. Она работала до седьмого пота ради ничтожных мелочей, и те могли быть разрушены в любой момент – либо преступниками в маске, либо людьми в форме.

– Выглядит знакомо? – спросила миссис Бэк, бросив взгляд на Мигеля. Рука, сжимающая пистолет, дрожала. – Узнаешь его?

Марго молча покачала головой.

– Он принадлежал твоей маме. – Ее голос дрогнул.

Конечно. Кто еще защитит их, кроме нее самой?

– Она хотела, чтобы он был у меня… на случай если мистер Пак… – По красному лицу миссис Бэк вновь потекли слезы.

– Что? – Марго взглянула на Мигеля у двери, оцепеневшего от страха.

– Она пыталась дать его мне, чтобы я себя защитила, – выговорила миссис Бэк, осторожно кладя пистолет на стол. Напряжение в комнате тут же спало. Марго снова могла дышать. – Они все работали в супермаркете до твоего рождения. Мистер Пак был владельцем.

– Там же работал мой отец?

– Да.

– Значит, мама знала мистера Пака еще тогда? – Марго уставилась на направленное на нее дуло пистолета, мирно лежащего на столе.

– Однажды… в его кабинете была женщина. Она кричала. Твоя мама сказала, что твой отец остановил мистера Пака, когда тот напал на женщину по имени Лупе, и избил его.

Марго закрыла рот руками, словно боясь закричать.

– После этого происшествия твой отец сбежал из Лос-Анджелеса. Он боялся неприятностей. – Взгляд миссис Бэк встретился со взглядом Марго. – У него не было документов. Мистер Пак мог доложить о нем.

Последовала пауза. Марго отчаянно пыталась осмыслить новую информацию. Наконец она спросила:

– Вы все это время знали, что имеете дело с одним и тем же мистером Паком, с тем же мистером Паком из ее прошлого?

Миссис Бэк покачала головой, садясь за стол, где между ними, как граница, лежало оружие. Марго опустилась на один из стульев. Ей хотелось поправить пистолет, отвернуть от себя. Однако мысль о том, чтобы прикоснуться к потенциально заряженному оружию, потянуться к нему, рискуя вызвать реакцию миссис Бэк, напрягала ее. Пистолет остался на месте, бесшумный и взрывоопасный.

На лице Марго выступили капельки пота. В другом конце комнаты Мигель присел на диван.

– Когда она узнала о том, как вас донимает мистер Пак? – спросила Марго.

– После смерти твоего отца она наконец рассказала мне об их отношениях – как они снова встретились этим летом, что случилось с ними и с Лупе, прежде чем он исчез. Она никогда раньше не рассказывала мне эту историю. Не знаю почему. Может, стыдилась? – Миссис Бэк потерла лоб. – Я призналась, почему ушла из «Ханок-Хауса» – мистер Пак купил ресторан, чтобы быть ближе ко мне.

– Между вами что-то было?

– В начале года мы сходили на пару свиданий. Потом я перестала отвечать на его звонки. Он купил ресторан и стал появляться повсюду: в центре города, в парке, где я обычно гуляла. Поэтому я бросила работу в «Ханок-Хаусе». – Она застонала в изнеможении. – Последние девять месяцев я то и дело оглядываюсь через плечо.

– Почему вы не рассказали ей раньше? Может, она могла бы как-то помочь? Вы кому-нибудь говорили?

Миссис Бэк покачала головой.

– Мы не виделись больше двадцати лет. Что она могла сделать? Она бы только волновалась. Я хотела, чтобы она была счастлива. Я хотела… снова дружить. – Поставив локти на стол, она уронила голову на ладони. – Но после смерти твоего отца, когда твоя мама рассказала мне правду, мы с ней… мы поняли, что это был один и тот же человек. Мистер Пак – тот самый человек, который много лет назад пытался изнасиловать Лупе, а теперь преследовал меня. Кто знает, скольким еще людям он навредил? – Ее голос сорвался.

Миссис Бэк отняла ладони от лица, которое демонстрировало всю глубину ее отчаяния: как много в ее жизни было связано с поиском красоты и целостности, поиском смысла, который часто дают нам книги; как часто ей приходилось склеивать себя вновь и вновь – идеально очерченные красные губы, темные полумесяцы бровей, мерцающие коричневые тени для век – после того, как ее раз за разом ломали.

Марго закрыла глаза. Все эти женщины заслуживали гораздо большего в жизни.

– Твоя мама отдала мне свой пистолет. – Миссис Бэк вытерла нос рукавом халата. – Но… каждый раз, когда я смотрю на него… меня тошнит. – Ее голос охрип.

У Марго бешено колотилось сердце. Если бы она дотянулась до пистолета, что бы она с ним сделала? Она никогда в жизни не держала в руках оружия.

– Сказала, что он ей больше не нужен, что он нужен мне для защиты. Понимаешь, я все пыталась объяснить ей… Я не могла объяснить… – Миссис Бэк разрыдалась, снова закрыв лицо ладонями.

– Объяснить что?

– Что… что мой муж… – Миссис Бэк опустила руки. Ее глаза впились в глаза Марго. – Иногда он так злился… злился на весь мир. Он… он бил меня… по лицу. – Она вскинула руки к горлу, словно защищая.

– Боже, мне так жаль, – выдохнула Марго.

– Однажды он… он направил на меня пистолет… – Миссис Бэк уставилась на тот, что лежал на столе. – Он выглядел точно так же. Тогда я схватила сумочку и убежала. И больше никогда не возвращалась. Я ушла навсегда. Он собирался меня убить, понимаешь?

Марго представила себе миссис Бэк в машине, пристально смотрящую на дорогу, как мама во время долгой поездки, той самой поездки в Лас-Вегас; зеркала и стекла, покрытые слоями пыли. Марго никогда не была в Техасе, но могла вообразить широкую пустыню, залитую солнцем, с шалфеем и колючими кустарниками юкки, похожими на ананасы, с захватывающими дух горами на горизонте, и на их фоне – миссис Бэк уезжает прочь, спасая свою жизнь.

Внезапно воцарилась тишина, как будто вся комната одновременно затаила дыхание, как тишина перед тем, как обрушится цунами.

– Почему пистолет у вас, если он вам не нужен? – напряженно спросила Марго, осторожно потянувшись к руке миссис Бэк, та отпрянула.

– Я пыталась… Она все протягивала мне этот пистолет. – Миссис Бэк зажмурилась, лицо все сморщилось. – И я передумала. Она… она так настаивала.

– Вы толкнули ее? – сделала страшную догадку Марго.

– Я не хотела… Все произошло так быстро. – Ее голос сорвался.

– Вы ее толкнули? – настойчиво повторила Марго.

Миссис Бэк коротко кивнула.

Марго разрыдалась.

– И вы оставили ее там умирать? – спросил Мигель, вытирая глаза.

– Я не знала, что делать. Я не хотела… Не могла… – Миссис Бэк тихо плакала, закрыв лицо руками. – Ее уже было не спасти. Она умерла.

Марго наконец-то узнала правду – смерть мамы действительно была несчастным случаем.

– И вы забрали пистолет? – уточнил Мигель.

– Я не хотела оставлять его там, чтобы… Он мог вызвать вопросы. – Миссис Бэк икала сквозь слезы.

В наступившей тишине у Марго зазвенело в ушах. Она была убита горем из-за смерти мамы и трагичной жизни миссис Бэк и в то же время испытала облегчение оттого, что в конце концов мистер Пак не навредил маме, что в ее смерти не было злого умысла. В каком-то смысле мама теперь была свободна. Она умерла, пытаясь помочь тому, кого любила, – своей подруге.

– Что вы теперь собираетесь делать? – спросила Марго, немного успокоившись.

– Не знаю. Уеду из города. – Миссис Бэк уставилась в пол, совершенно раздавленная, обессиленная. – Марго, мне так жаль… Я не знала… Она не упоминала о твоем приезде. – Она шмыгнула носом и вытерла его рукавом. – Если бы только мистер Пак оставил меня в покое. – Она стиснула челюсть. – Это он во всем виноват.

– Может, вызвать полицию? – предложила Марго. – То есть после вашего отъезда. Нельзя позволять ему безнаказанно поступать так с людьми. Ведь вы с Лупе наверняка не единственные?

Миссис Бэк покачала головой.

– Думаю, нужно позвонить в полицию, – поддержал ее Мигель. – Необязательно упоминать смерть твоей мамы. Расскажем только о его преследовании, его нападках. Мы могли бы просто…

– Вы не понимаете, – возразила миссис Бэк. – Ничего не выйдет.

– Все же вам необязательно уезжать, – сказала Марго. – Будет лучше, если вы останетесь. Мы могли бы сделать это вместе. Уверена, что есть и другие женщины, может быть, в «Ханок-Хаусе» или в том супермаркете…

Миссис Бэк вдруг вскочила, опрокинув стул, и двумя руками схватила пистолет. Направив ствол на Марго, она попятилась в угол, руки дрожали под его тяжестью. Именно эта дрожь больше всего напугала Марго – миссис Бэк словно напрягала все свои силы, чтобы не пристрелить их всех прямо сейчас.

Марго затаила дыхание, словно внезапно провалилась под воду. Она представила, как они все кувыркаются в волнах, пытаясь ухватиться друг за друга. Однако на этот раз она боялась не за маму. Она боялась за себя. Боялась за Мигеля. Она сделает все возможное, чтобы их спасти.

– Я разберусь, ладно? – с трудом выдавила из себя миссис Бэк. – Уходите… пожалуйста, уйдите.

Марго показалось, на ее губах мелькнула слабая улыбка, а глаза блеснули, будто она нашла какой-то выход. Как будто этот пистолет и смерть подруги гармонично вплетались в канву ее истории. И теперь она это видела и знала, чем все закончится.

Миссис Бэк опустила пистолет и сказала:

– Я готова.

На следующий день после Рождества Марго вышла из дома на яркий, хоть и приглушенный дымкой декабрьский свет. Снаружи царила особая атмосфера, какая бывает после праздников, будто весь мир медленно выдохнул, отдыхая и набираясь сил к предстоящему празднованию Нового года. Сернистый запах от фейерверков, смешанный с запахом выхлопных газов, усугублял общее недомогание, словно сам город мучился от похмелья.

После разговора с миссис Бэк Марго с Мигелем провели почти весь день в маминой квартире, обсуждая дальнейший план действий. У нее был пистолет. Она убила маму Марго. И все же они не могли позвонить в полицию. Произошедшее было несчастным случаем. К тому же миссис Бэк могла их убить, если бы захотела. Напуганные Марго с Мигелем выскользнули за дверь и, сбежав с лестницы, кинулись к машине.

Миссис Бэк явно достаточно настрадалась. Ей нужна наконец свобода. Она не заслуживала больших страданий, чем те, которые уже угрожали ее сломить: жестокий муж, преследователь, смерть лучшей подруги. Ей еще предстоит простить саму себя и бежать от мистера Пака, от этого города, который порой заглатывает людей целиком, со всеми потрохами. Преступление и наказание.

Надо было взять номер миссис Бэк, чтобы связаться с ней и убедиться, что та в безопасности. Только уже слишком поздно. И хотя Марго испытала облегчение, наконец-то поняв, что произошло в ночь смерти мамы, у нее все еще оставались вопросы – о содержимом банковской ячейки.

Что случилось с другой семьей – мужем и девочкой с косичками, в красной футболке и легинсах? Может, у Марго где-то все еще есть единоутробная сестра? И где мама ее мамы, бабушка Марго, которая, по словам миссис Бэк, все еще жива? Не умерла ли она недавно? Мина когда-нибудь с ней связывалась? Хотела бы она знать о Марго, или смерть Мины, дочери, которую она потеряла во время войны, разобьет ей сердце?

Теперь, под тяжестью этих вопросов, Марго наконец почувствовала себя взрослой.

Выбор между тем, открывать правду или нет, и если открывать, то когда и как, тяжел, но сделать его необходимо, иначе никогда не влиться в этот мир и не стать самим собой.

Иногда люди ошибочно предполагают, сколько могут вынести другие. Сам вопросительный знак изгибается, как уж на сковородке, словно не может определиться – следует или нет? Мама в конечном итоге решила держать Марго и ее отца в тайне друг от друга, чтобы защитить их обоих. Марго придется простить их всех – маму, отца, миссис Бэк, – чтобы в один прекрасный день начать прощать себя.

Постояв какое-то время под лучами солнца, Марго распахнула серую ветровку и решительно двинулась вперед, хоть и не имела ни малейшего представления, куда идет и где окажется. Как огню, ей нужен воздух. Возникло даже желание кинуться галопом.

Вскоре она миновала небольшой парк с детской площадкой, где дети высоко подлетали на качелях или гонялись друг за другом по горкам, громко смеясь и вскрикивая, – такая радостная возня. Марго прошла мимо заправки, потом мимо корейского продуктового магазина и наконец обнаружила небольшой торговый центр, где располагался салон красоты с огромными плакатами женщин с прическами 80-х годов в витринах.

Мама обычно сама стригла Марго в тусклом свете кухни. Она стелила на пол простыню, накидывала на плечи дочери полотенце и с расческой и ножницами в руках медленно обходила ее со всех сторон.

– У тебя такие блестящие волосы, – говорила она. – Такие мягкие.

Марго никогда не знала, как реагировать на мамины комплименты, потому что привыкла к едким уколам критики – о ее прыщах, мятой одежде, нависших веках, о признаках второго подбородка. Мама словно опасалась, как бы ее эго не выросло за пределы их квартиры, их семьи – при этом любое эго уже казалось слишком большим. Будто ее основной обязанностью было держать Марго в узде.

Однако время от времени мамино внимание обращалось к ней самой – на свет выплывали мрачные воспоминания детства – они были своеобразными уколами для Марго, болезненными, но дающими передышку, отводя от нее прожигающий взгляд матери.

– Когда меня стригли монахини в приюте, они всегда были неаккуратными, – однажды сказала мама. – Им было все равно, как я выгляжу.

Или:

– В приюте была девочка, которая меня била. Она как-то сказала, что подожжет мне лицо.

Марго не знала, как реагировать и на эти яркие откровения – редкие и совершенно неприкрытые, они будто балансировали на краю маминой психики, на краю выживания, и любые дальнейшие расспросы могли опрокинуть ее вниз головой. Поэтому во время стрижки Марго молча ждала сигнала окончания – мама снимала полотенце в роли накидки, отряхивала ее плечи, убирала прилипшие к лицу волоски, и Марго временно освобождалась.

В салоне красоты пахло краской для волос и химической завивкой. Марго радостно приветствовала стройная девушка, с каштановыми волосами, в полосатой рубашке и модных массивных белых кроссовках. Марго села в зале ожидания и вдруг среди толстых журналов о моде заметила экземпляр местной корейской газеты. На передовице было лицо мистера Пака. Марго схватила газету и внимательно рассмотрела фотографию – он стоял на грязной дороге рядом с серебристым седаном «Мерседес», весь из себя доброжелательный, радостный, с улыбкой, как у Поля Баньяна.

– Можете проходить, – пригласила ее парикмахерша, одновременно любезно и с любопытством глядя на клиентку, как на гостью с чужой планеты. Та никогда особо не следила за внешностью, и это было заметно.

Марго протянула ей газету:

– Вы читали? Знаете, что случилось с этим мужчиной?

Парикмахерша бросила на газету быстрый взгляд и объяснила:

– О, так его вчера нашли мертвым.

– На Рождество?! – ахнула Марго.

Она вспомнила руку миссис Бэк, дрожащую под тяжестью пистолета, ее слабую улыбку, блеск в глазах, будто она нашла выход из этой неразберихи – погибшая подруга, преследователь, терроризирующий женщин, злоупотребляющий своей властью. Вспомнила ее слова: «Я готова».

– Он был на пенсии, но владел рестораном в Корейском квартале. Богатый человек, – объяснила парикмахерша и жестом велела Марго встать.

– Как он умер? – Садясь в черное кожаное кресло, Марго уставилась на свое отражение в чистом зеркале, широком и высоком, до самого потолка.

Парикмахерша накинула на нее серую накидку и сняла резинку с ее длинных волос, освобождая спутанный беспорядок. Затем взяла широкий зубчатый гребень и попыталась аккуратно распутать узлы, чтобы не повырывать клочки волос.

– Какая-то девушка бегала в Гриффит-парке и нашла на дороге одежду, бумажник, ключи и сотовый телефон, после чего вызвала полицию.

Марго наклоняла голову, следуя за движениями гребня. Сердце бешено колотилось.

– Они-то и нашли его тело. Он был почти в километре от дороги, в кустах. – Парикмахерша приподняла брови и ухмыльнулась, как будто несчастья мужчин ее забавляли. Марго сразу понравилась эта девушка.

– В кустах? – Она представила себе густую серую поросль кустов, выжженных солнцем, их травянистый аромат. Сухие ветки, подходящие для костра.

– Он был голым, – прошептала девушка, будто делилась секретом.

– Что? – Марго поежилась.

– Ага, совсем голым. – Марго подвели к раковине, чтобы вымыть голову. – Кто-то выстрелил ему в ногу.

– В ногу? – Марго откинула голову. – А как же он тогда?..

– Его съели животные. – Парикмахерша поправила полотенце на ее шее и, включив воду, добавила: – Один из моих клиентов рассказал, что у него выели все лицо, руки, почти все.

Марго чувствовала, что они обе изо всех сил стараются не рассмеяться. Да, смерть иногда бывает забавной. Может, это какая-то корейская особенность, но после стольких недель мучений и стресса Марго не могла не восхититься абсурдности произошедшего с мистером Паком. Почти как театральная постановка.

Браво, миссис Бэк.

Тридцать первого декабря Марго закупалась закусками и выпивкой в ближайшем корейском супермаркете, загребая все, что попадалось под руку, чтобы накормить компанию, которая должна была приехать, – Мигель и его новые друзья, группа из пяти или шести человек. Вместо того чтобы толпиться в переполненном баре, они решили посидеть в почти пустой квартире мамы, а потом поехать в клуб сальсы.

Они с мамой никогда не принимали у себя гостей. У них почти не было места, как физического, так и морального, для развлечений, поскольку мама работала допоздна шесть дней в неделю. Седьмой день всегда предназначался для дел – походов по магазинам, готовки, оплаты счетов по почте или ожидания в очереди банка. Времени на отдых или праздники никогда не хватало, и теперь Марго хотела это исправить.

Толкая перед собой тележку, она прошла в отдел овощей и фруктов, где были выставлены красивые корзинки с фруктами, увеличивая ассортимент подарков к праздникам. Марго положила в отрывной пакет несколько азиатских груш, затем перешла к идеальным королькам, гладким, оранжевым и твердым. В детстве Марго всегда смущалась, когда мама дарила людям странные и практичные «корейские подарки» – корзинки с яблоками или даже стиральный порошок, – хотя на самом деле за пределами Америки эти вещи могли иметь какое-то символическое значение, о котором Марго могла не знать.

Если представить, сколько труда и ресурсов вложено в каждый плод – вода, свет, земля, подготовка и сбор урожая, – корзина с яблоками покажется чем-то действительно особенным, священным. Возможно, в этой стране изобилия, мифов и широких просторов, грузовиков, фабрик и массового производства мы совсем забыли, насколько чудесным может быть нечто столь простое, как груша, питательная и сладкая, созданная чем-то настолько прекрасным, как дерево.

Пока Марго рассматривала горку пекинской капусты, от белых с бороздками до бледно-зеленых у основания, перед ней внезапно вытянулась рука, напугав ее. Она отпрянула и увидела сержанта Цоя. Он выглядел непривычно в повседневной одежде – лавандово-сером свитере с V-образным вырезом, из-под которого торчал воротник рубашки, и темно-синих джинсах.

– О, извините, это была ваша капуста? – Он озорно улыбнулся.

– Нет. А вообще… да, моя.

– Позвольте… – Сержант схватил кочан и положил для нее в пакет.

– Погодите, эта… не знаю, недостаточно капустная, что ли? Как насчет вон той?

– Ладно. – Он рассмеялся и переложил капусту себе в тележку, после чего положил руку на один из верхних кочанов. – Вот эта?

– А вообще, нет, сержант Цой, другая – самая пушистая.

– А, понятно. Самая пушистая. – Он скрестил руки на груди. Он был хорошо сложен и красив, как модели H&M – те, что выглядят не слишком высокомерно, а носят при этом дизайнерские трусы. Интересно, он носит боксеры или брифы? Марго покраснела при мысли о его нижнем белье.

– Зовите меня Дэвид, – сказал сержант. – Я уволился.

– Что? – Марго уставилась на него и на мгновение потеряла дар речи. – Из полиции?

– Да. Работа непростая и… Знаете, как говорят: новый год, новая жизнь. – Он пожал плечами.

– Почему вы уволились? – спросила Марго не без облегчения.

– Да я все равно уже замучился. – Дэвид сунул большие пальцы в карманы. – И еще… после ваших слов я задумался… Вспомнил, почему вообще пошел в полицию. – Он почесал загривок. – Вы были правы.

О, Марго обожала эти слова.

– Неужели?

– Помните тот первый телефонный звонок? Вы были так расстроены.

Она кивнула, вспоминая большую часть своих слов: «Может, для вас мы просто лишняя нагрузка, но моя мать работала не покладая рук и платила налоги, как и все остальные… Такие люди, как моя мама, участвуют во всем этом обмане так же, как и вы».

– Потому что вам были нужны ответы, и вы видели, что никто не собирался вам их давать, – сказал Дэвид. – И ваши слова о том, что ваша мама заслуживает лучшего…

– Да, помню.

– Она действительно заслуживала и все еще заслуживает.

Дэвид избегал ее взгляда. Мимо Марго протиснулась аджумма, задев ее тележку своей и недовольно фыркнув. Они отошли от пекинской капусты.

– Так почему вы пошли в полицию? – спросила Марго.

– Когда я был подростком, умер мой старший брат. Все сочли это самоубийством, но… Я не мог в это поверить. Только никто не стал разбираться. Корейских полицейских было немного, по крайней мере в то время. И я решил, что копы отмахиваются от моей семьи просто потому, что мои родители не говорят по-английски. Поэтому я решил, что хочу помогать таким людям, как я.

– Понимаю. Мне очень жаль, – сказала Марго, чувствуя, как в груди нарастает тяжесть.

– Все в порядке. – Дэвид вздохнул. – Последние пару лет я только и делал, что копался в бумажках и арестовывал людей, которые пытаются… возможно, не самым законным или «моральным» способом, но они просто пытаются выжить. Я не помогал людям так, как мечтал. И если честно… Я все время устаю. Ужасно устаю. – Он покачал головой. – В общем, что-то я вас загрузил…

– Вовсе нет. Я рада это слышать. Рада, что вы все это поняли.

– А как дела у вас?

Может ли она теперь ему все рассказать?

– Думаю, я начинаю… принимать смерть мамы. По крайней мере то, что я узнала о ней, мне в этом помогает. Это конец, но, возможно, и начало чего-то нового.

– Хорошо.

Дэвид положил руку на тележку. Между ними на мгновение повисла тишина, они одновременно выдохнули.

– Собираетесь готовить кимчи? – спросил он, кивком указывая на капусту.

Марго действительно могла бы приготовить кимчи на этой неделе.

– Ха, я не планировала, а теперь думаю, почему бы нет? Впрочем, я даже не уверена, как долго здесь пробуду.

– Где?

– В Корейском квартале.

Вокруг них покупатели выбирали овощи – желтый, белый и зеленый лук, перец чили, корень имбиря.

– У вас сегодня гости? – вновь поинтересовался Дэвид после паузы. Еще одна аджумма протиснулась мимо, задев тележку Марго.

– Да, друзья. А вы чем занимаетесь?

– У меня нет особых планов, поэтому я еду к родителям. Мой второй брат будет там со своими детьми. Планируем посидеть в семейном кругу.

«Как это у сержанта Пэ^[20] нет никаких планов?» – подумала Марго.

– Сколько у него детей?

– Двое. Не поверите, но он вообще-то на четыре года меня младше.

Две старушки недоверчиво вертели в руках кочаны капусты. Одна из них оторвала кусочек листа, сунула в рот и, прожевав, удовлетворенно кивнула. Руки у нее были сильные и морщинистые, совсем как у мамы. Как же Марго любила эти руки, которые создавали длинную кожуру перед тем, как нарезать для нее фрукт. Ей так не хватало этих рук.

– Ну, мне нужно еще кое-что взять, – вздохнул Дэвид. – Было приятно повидаться…

– Взаимно. – Марго не могла не улыбнуться.

Он выбрался из затора тележек, извиняясь на каждом шагу.

– Дэвид! – позвала она, смущаясь своего громкого английского голоса в этом месте.

– Да?

Вздрогнув, стоящий рядом аджосси^[21] бросил на них недовольный взгляд – ну и горлопаны, невоспитанные американские детишки!

Улыбаясь, Марго оставила свою тележку, пробралась сквозь толпу и остановилась напротив Дэвида.

– Раз уж вы теперь безработный, могу я попросить вас об одолжении?

Выезжая в середине января на трассу 10 в пятничный вечерний поток, с прахом мамы на пассажирском сиденье, Марго подумала, что, возможно, возвращение в Лос-Анджелес было не такой уж блестящей идеей. В конце концов она терпеть не могла пробки. Глядя на угнетающее сияние множества задних фар, Марго думала о миссис Бэк, покинувшей город, чтобы начать все сначала. А вдруг она не стала уезжать далеко? Она могла бы здесь спрятаться. В Лос-Анджелесе легко остаться незамеченной, найти какой-нибудь укромный уголок в одном из пригородов или даже в центре и затаиться, пока неприятности не пройдут. Кто мог догадаться о том, что она сделала?

Марго представила, как однажды столкнется с ней, остановившись на светофоре, взглянет на соседнюю машину и увидит на водительском сиденье женщину, очень похожую на миссис Бэк.

Две недели назад Марго ужинала с Дэвидом жареным рисом и кимчи в его квартире в Эхо-парке, и он перевел некоторые бумаги из сейфа мамы. С помощью детектива, нанятого отцом Марго, мама сумела определить точное местонахождение своих родителей в Гунпо, городе к югу от Сеула. В живых осталась только мама Мины, которой сейчас было девяносто два года. Однако бумаги не сообщали, связывалась ли Мина с ней когда-либо или ей было достаточно знать, что мама жива.

– Ты бы хотела с ней познакомиться? – спросил Дэвид.

– Не знаю. – Марго уставилась на деревянный обеденный стол. Завитки напоминали отпечатки больших пальцев.

– Можно позвонить этому детективу, мистеру Чо. – Он просмотрел бумаги. – Вдруг у него есть какая-то информация, если не о твоей бабушке, то об этой другой семье? – Его глаза блестели. – Маленькая девочка с косичками, может, еще жива?

– О боже, даже не знаю. Мне надо подумать.

Марго вернулась домой, оплакивая маму и отца. Она плакала и о бабушке. Почему этот мир постоянно разлучает людей? Почему так сложно оставаться вместе? Обрадуется ли бабушка, узнав, что случилось с ее дочерью, или ее поразит такое горе, которого она не сможет вынести? Как принимать решения о своей жизни, чтобы не навредить другим?

Марго плакала целыми днями и почти не ела. В следующие выходные Мигель привез ей продуктов и приготовил ужин из мексиканской энчилады с красным соусом моли, который заказал в ресторане, куда им так и не удалось попасть в канун Рождества. Они по большей части сидели молча, и именно в этом Марго и нуждалась. Все ее чувства на тот момент были тяжелыми и гнетущими. Все ее чувства были различными вариациями боли.

Тогда она наконец набралась смелости и позвонила миссис Ким, та сначала не ответила, а через два дня перезвонила.

Сидя на диване мамы в гостиной, которая почти полностью опустела, за исключением самой необходимой мебели, Марго спросила:

– Как вы думаете… Вы знаете о том, что случилось с моим отцом после того, как он бросил мою маму? Это было в конце восьмидесятых.

– Мы познакомились в Чикаго в девяностом или девяносто первом, – ответила миссис Ким слабым, хриплым голосом. – В то время он работал в импортно-экспортном бизнесе своего двоюродного брата и в конце концов купил небольшой супермаркет. Он никогда особенно не рассказывал о своей жизни в Лос-Анджелесе. Я думала, это потому, что, когда ему было за двадцать, у него умерла жена.

– Еще одна жена?

– Да, кажется, это было в начале восьмидесятых – до тебя, до твоей мамы. – Миссис Ким откашлялась, отодвинув трубку. – У него не было документов. После того как мы поженились, он получил грин-карту. И никогда не рассказывал мне о твоей маме или о том, что между ними произошло. – Она помолчала. – Мне очень жаль. Боюсь, от меня мало толку.

– Как вы оба оказались в Лос-Анджелесе?

– Моя семья живет неподалеку, в округе Ориндж.

– Понятно, – вздохнула Марго. – Может, вы могли бы… рассказать мне о нем побольше? Хотя бы как вы познакомились? Каким он был? Мне просто интересно.

– Конечно. Эм… – Миссис Ким помолчала. – Мы можем встретиться где-нибудь в Корейском квартале? Я уже много лет там не была. Я снова пытаюсь научиться водить, так что, может, встретимся после того, как возьму несколько уроков. Или можно заказать такси.

– Что случилось с вашим водителем? – Марго вспомнила толчок на пороге, запах свежескошенной травы с примесью чего-то вонючего – навоза или компоста. Металлический привкус во рту.

– Пришлось от него избавиться.

– В самом деле?

– Да, ужасная история. – Миссис Ким вздохнула. – Он… воровал у меня. Полагаю, нельзя доверять настолько красивому мужчине. – Она снова закашлялась. – Он пытался вбить мне в голову странные мысли. Я застала его за тем, что он рылся в моем компьютере, просматривал банковские счета и прочее. Это было… В последнее время мне было очень тяжело. – Ее голос сорвался. – Думаю, нам всем тяжело, верно? Кажется, сейчас все идет наперекосяк. Трудно даже встать с постели.

– Да, понимаю.

– Может, вы позвоните тому детективу? Вы его еще не спрашивали? Не знаю, что вы нашли в доме вашей мамы, но, держу пари, он мог бы поделиться тем, что уже знает. Он может помочь вам восполнить некоторые пробелы. Ваш отец часто с ним работал, он был очень хорош.

На следующий день Марго попросила Дэвида помочь пообщаться с детективом, который, скорее всего, говорил только по-корейски. И тот рассказал, что в Корее мама в двадцать с небольшим вышла замуж и родила дочь, которую вместе с отцом насмерть сбила машина, когда они шли в продуктовый магазин. Мама в тот момент была дома.

Ее сводной сестре было всего восемь лет. Когда мама потеряла родителей, ей было всего четыре. Этих детей от родителей отняли безрассудство и война.

Возможно, несмотря на расстояния между Марго и Миной, различий в их восприятии как матери и дочери, как разных личностей, как женщин, воспитанных определенным временем и местом, семьей их делало не столько кровное родство, сколько тот факт, что они никогда полностью не переставали верить друг в друга. Всегда были готовы простить. Когда-нибудь вы нырнете в темную воду и поплывете благодаря легкости, благодаря тому, что сняли одежду, сбросили весь балласт. Вы будете свободны от всех сетей. Вы сможете наконец расслабиться, как никогда раньше.

Теперь у Марго было так много информации. Ей так много предстояло создать. Что бы хотела знать бабушка? Она станет ее единственной слушательницей, единственной аудиторией, которая имеет значение.

И теперь Марго медленно вела машину по пирсу, боясь сбить кого-то из пешеходов в толпе, которая тянулась до самого конца. Колесо обозрения вспыхивало ярко-красными и белыми огнями. Из приоткрытых окон в салон просачивалась какофония голосов, разных языков и смеха. Вскоре Марго припарковалась и выбралась из машины, ее тут же атаковал ветер. Задрожав, она застегнула куртку и двинулась вперед, сквозь облако ароматов карнавальной еды – чизбургеров, начос, фанел-кейков, горячего шоколада, – сквозь медленный, плотный поток с вытянутыми для селфи руками.

Марго ступала по деревянным доскам пирса с прахом мамы в одной руке и пластиковым пакетом с одиноким яблоком и бутылкой соджу в другой. Она походила на старика-корейца – внутри бурлили печаль, тоска и желчь.

Дойдя до конца пирса, она села на скамейку и поставила маму рядом. Может, когда-нибудь она развеет здесь ее прах. Возможно, это незаконно, но разве это кому-то повредит? А пока Марго вдыхала соленый воздух, жевала яблоко и смотрела на горизонт, где луна росла и наливалась светом.

Марго подняла телефон к уху. Раздался длинный гудок. Вскоре хриплый и усталым женский голос произнес:

– ?^[22]

Слезы потекли по лицу Марго, в груди горел вопрос: «Сколько еще я могу вынести?» Она – не мама. Она слабая, избалованная американка. В голове просвистела бомба, раздался взрыв. Она уцепилась за веревку – теперь и внутри ее тоже – за сплетенную ими тесьму в виде яблока, которое сжимала в руке.

– ? – повторила женщина.

Марго слышала ее дыхание на другом конце провода, его тепло опаляло ей щеки, как солнечный свет опаляет грядки, полные семян.

– Я – дочь Мины, – сказала Марго и повторила по-корейски: – .

Ее дрожащий голос умолял: «Пожалуйста, прошу, поймите же меня».

Моему редактору Натали Халлак, которая поддержала эту книгу своим живым умом, воображением и теплом. Она была выдающимся коллегой, и работать с издательством «Парк Роу Букс» было моей мечтой.

Моему агенту Эми Элизабет Бишоп, не только проницательной, но и уморительной и доброй во всех отношениях. Она мой замечательный союзник, который изменил мою жизнь, поверив в мое творчество.

Учителям и наставникам: Дэвиду Вонг Луи, скончавшемуся в 2018 году, Расселу Леонгу, Кинг-Кок Чунгу, Майе Соненберг, Колину Дж. Макэлрою, Шону Вонгу, Александру Чи и Ранде Джаррар, которые создали пути для развития моей работы благодаря своей щедрости и преданности писательству и ремеслу.

Центру американо-азиатских исследований Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, который помог мне с созданием атмосферы и историческими фактами.

Журналу «Амерасия», который опубликовал мой первый рассказ.

Редакторам и литературным журналам, которые поддерживали меня, публикуя мое творчество: Los Angeles Review of Books, Guernica, Asian American Writers’ Workshop, the Margins, Apogee Journal, The Rumpus, Electric Literature и The Offing.

Семье и друзьям, которые поддерживали меня на протяжении многих лет написания этой книги: в частности, Еве Ларраури де Леон, Талии Шалев, семьям Ли и Ким, семьям Гудман и Робин, Корину Мэннинг, Эвер Джонс, Кейко и Наоми Намекате, Габриэлю Белло, Анке Силаджи и Полу Шилдс.

Моей писательской группе, которая делилась со мной своей мудростью и магией: Ингрид Рохас Контрерас, Ялице Феррерас, Мерону Хадеро, Эмбер Батс, Энджи Чау, Тане Рей и Мелиссе Валентайн.

Я в долгу перед моей мамой как образцом того, насколько бесконечно сложной и удивительной может быть жизнь одного человека. Она научила меня определять успех по тому, как я отношусь к себе и миру. Я бы пропала без нее и ее мужества, ее историй и ее исключительных кулинарных навыков.

Моему мужу, Полу, который поддерживал меня в каждом черновике и жил со мной и моими персонажами, которые требовали бесконечной веры, стойкости и чувства юмора, в течение многих лет под одной крышей. Каждый раз, когда я испытывала неудачу, он напоминал мне, где я нахожусь и какой длинный путь прошла. Этот роман не случился бы без него (и наших собак).

Спасибо вам всем за то, что благодаря вам эта книга вышла в свет.