На русском языке публикуется впервые

Каждый год папа ждет их. Говорит, их появление означает, что пришла зима… близится Рождество. Начинается все самое замечательное.

Мальчиком он каждый год в определенный день садился с бабушкой и дедушкой позади их дома, на поле возле озера, и ждал. Было холодно и темно, а однажды, по его рассказам, даже разразилась снежная буря. Но даже тогда дедушка был уверен, что они прилетят. Раньше папа считал, что дедушка волшебник, раз всегда знает об их приближении.

Помню, и я сидела у этого озера, но воспоминание больше похоже на сон, чем на реальность.

В последний раз мы все вместе сидели на том берегу шесть лет назад, накануне той зимы, когда умерла бабушка. В последнюю зиму, когда дикие лебеди прилетали на дедушкино озеро.

Мы все сгрудились тогда у кромки воды; от одеяла, которое накинули мне на плечи, пахло, как в старых шкафах. Бабушка протянула мне бутерброд с сыром, а дедушка раздал всем кружки с горячим шоколадом. Я еще не проснулась до конца и молчала, но зато внимательно смотрела.

И вот они прилетели, возникли из ниоткуда, словно сказочные существа. Как будто вынырнули из облаков. Их освещало рассветное солнце, и в его лучах они казались белоснежными. Почти серебристыми. От взмахов крыльев дрожал воздух.

Я до сих пор помню, с каким выражением папа смотрел на них. Помню его широко раскрытые глаза. Как он закусывал губу, словно боялся, что птицы не долетят. Когда они начали кружить над озером, папа весь подался вперед, словно тоже собирался приземлиться.

Я уже тогда любила их. Как и папа. Но и опасалась немного. Меня пугало то, насколько внезапно они появляются целым клином. Будто мы сами их выдумали или они прилетели из иного мира.

Раннее утро. Так холодно, что невозможно вылезти из кровати, но папа уже стоит у моей комнаты и тихонько барабанит пальцами в дверь.

— Айла, — шепчет он, — ты идешь? Они уже здесь, в небе над заповедником. Я уверен.

Я пытаюсь сфокусировать взгляд на темных предметах у кровати… Письменный стол, стул, погребенный под школьной формой. Джинсы и свитер комком валяются на ковре. Задержав дыхание, я высовываю голые ноги из-под одеяла и сажусь. Обхватываю себя руками, чтобы согреться. Папа снова стучит в дверь.

— Да-да, я уже встала, — шепчу я.

Натягиваю джинсы и свитер. Потом нахожу в ящике самые теплые носки и пытаюсь согреться. Отопление еще не включили. Сейчас очень рано, на улице еще темно. Дверь скрипит — папа приоткрывает ее совсем чуть-чуть, но я уже вижу его широкую улыбку.

— Что ты копаешься? Можно подумать, ты еще не проснулась.

— Так и есть.

Я поворачиваюсь к нему и провожу рукой по волосам — интересно, я не слишком лохматая?

— Не волнуйся, ты очень красивая, — шепчет он, уже повернувшись к выходу. — Но птицам, в общем-то, неважно.

Я возвращаюсь, чтобы взять ободок для волос, потом, сонно потирая глаза, догоняю папу, который уже спускается по лестнице. Мы оба перешагиваем через скрипучую ступеньку: боимся разбудить маму или Джека. Это только наше время, мое и папино. Мой брат Джек иногда ездит с нами, если не собирается играть в футбол, но, как правило, только мы с папой наблюдаем за птицами. После той зимы шесть лет назад лебеди-кликуны начали прилетать на другое озеро, в заповеднике на болотах. Иногда я надеюсь, что они вернутся на дедушкино озеро, но папа говорит, что этого не случится, потому что там теперь все плотно застроено.

Мы проходим мимо ванной. Я задумываюсь, не почистить ли зубы, но чувствую, что папа взбудоражен, буквально лопается от нетерпения. С ним всегда так. Только проснувшись, он тут же начинает двигаться. Единственное, из-за чего он готов постоять неподвижно, — это птицы.

Он хватает с кухонного стола термос, наполненный кофе. Я достаю кусочек хлеба, но, подумав, забираю с собой целый пакет: вдруг папа тоже захочет есть.

Пока он запирает дом, я переминаюсь с ноги на ногу и дышу на руки, чтобы согреться. За ночь лужайку перед домом запорошило снегом. От мороза трава хрустит под ногами, а дорожка превратилась в настоящий каток. Чтобы добраться до машины не упав, я вцепляюсь в папину руку.

На нашей улице никто еще не проснулся. Вокруг сонно и тихо. Даже в пабе на углу тишина. Во всем мире бодрствуем только мы. Только мы и птицы.

В машине я включаю отопление на полную. Слегка улыбаюсь папе, чтобы показать, что уже просыпаюсь. И вот мы уже в пути.

— Обычно не бывает так холодно, когда они прилетают, — замечаю я.

— Таких холодов не было уже двадцать лет. Кто-то говорил, что лебеди совсем не прилетят. Но они прилетели. Стая уже много дней в пути.

— А откуда ты знаешь, что они прилетят именно сегодня?

Папа пожимает плечами:

— Просто чувствую.

Он смотрит на дорогу. Я закрываю глаза и пытаюсь еще немножко вздремнуть, но слышу, как папа безостановочно барабанит пальцами по рулю. Снова открываю глаза. Папа, как обычно, кусает губу. Каким бы уверенным ни был его тон, он все-таки каждый год волнуется, что лебеди не появятся. Сегодня у папы под глазами темные круги, и он выглядит более усталым, чем обычно. Мама говорит, что он сейчас не очень хорошо себя чувствует: на прошлой неделе его отпустили с работы пораньше, и мама из-за этого переживала. Но больше я ничего не знаю. Мне он просто кажется утомленным.

Мы выезжаем на кольцевую дорогу. Обгоняем длинный грузовик с продуктами из супермаркета; его фары ярко светятся в предрассветной мгле. И все. В остальном дорога пуста. Но небо уже светлеет, меняет цвет с черного на фиолетовый, потом на серый. Из темноты проступает живая изгородь. Я достаю из пакета у себя на коленях кусочек хлеба и начинаю неторопливо жевать. Второй кусок протягиваю папе. Он выключает дальний свет. Никому из нас не хочется слушать радио: кажется, будто оно может что-то испортить. У нас с папой есть ощущение, что зима не наступит, пока мы не проедем ранним холодным утром по всем этим дорогам. Поездка на машине в заповедник — это всегда начало.

Наша машина проезжает мимо столбов и странных зданий металлургического завода, мимо входа в новую электростанцию. Поворачивает налево, к парковке у заповедника, и едет по большим лужам. Кроме нас, здесь никого нет. Слишком рано и холодно даже для самых отчаянных любителей птиц. Ни одного работника еще нет на месте — туалетная кабинка пока заперта. Если бы не папа рядом, я чувствовала бы себя очень неуютно. Он нажимает на тормоз, я выхожу из машины и прислушиваюсь. Ни единого звука… не слышно даже скрежета металлургического завода и отдаленного гула шоссе. Небо тяжелое и серое, словно зимнее одеяло. Кажется, скоро пойдет снег.

Папа достает бинокль, и мы идем вперед. До озер недалеко. По узкой грязной дорожке вдоль речки, потом вверх на пригорок, где ветер почти сбивает с ног, а потом между зарослями камыша и осоки. Папа идет быстро, не задумываясь, поспеваю ли я за ним. У меня вскоре сбивается дыхание, от холодного воздуха начинает саднить горло. Папа останавливается, чтобы подобрать смятый пакет из-под чипсов у края дороги, и когда он наклоняется, я вижу, как у него изо рта вырывается пар. Мы прислушиваемся. Не слышно обычных лебединых криков или шипения. Вокруг тихо, слишком тихо для птичьей стаи. Может, они все-таки решили остановиться в другом месте, севернее? Папа так расстроится. Он смотрит в небо, проверяет. Ничего.

— Ты уверен, что сегодня?

Папа рассеянно кивает.

— Да, должно быть сегодня.

Он всегда может точно сказать, когда прилетят лебеди. Всегда. Как ни удивительно, если в чем он и оказывается всегда прав, так именно в этом. Иногда мне кажется, что это свойство — единственное, что он унаследовал от дедушки… единственное доказательство того, что они родня.

Мы делаем последний поворот и оказываемся у большого озера, любимой стоянки лебедей. Проходим еще несколько метров… Но там нет вообще никаких птиц. Нет даже ни одной кряквы или лысухи. Вода неподвижна, словно стекло, не видно даже легкой ряби. В этот момент кажется, будто в мире исчезли все птицы.

— Не понимаю, — бормочет папа.

Он качает головой, хмурится. Крутится на месте, рассматривая небо от края до края. Я тоже поднимаю голову.

— Может, мы приехали слишком рано? — спрашиваю я.

Папа разворачивается и идет по тропинке от озера. А я думаю о диких лебедях-кликунах: какие они умные, ведь они пролетают сотни, а то и тысячи миль от Исландии до нас. Вдруг в этом году они сильно устали и не смогут преодолеть последнюю часть пути? А может, им надоела эта замерзающая земля, как надоело раньше дедушкино озеро. Может, нам придется вместо них смотреть на лебедей-шипунов. Мне становится почти смешно, когда я представляю, как папа восхищается шипунами. Мы оба знаем: в отличие от кликунов, в них нет ничего загадочного. Никакого волшебства.

Папа идет по главной дороге вниз, к реке. Он ищет удобную точку обзора. Держит бинокль у глаз, всматривается в небо. Потом замирает: он что-то заметил. Отодвигает от глаз бинокль, смотрит вверх прищурившись, потом снова в бинокль.

— Что там? — спрашиваю я.

— О нет! — произносит он и опускает бинокль, который продолжает болтаться у него на шее.

Папа срывается с места и пускается бегом. Меня так испугало выражение его лица, что несколько секунд я не могу двинуться с места и смотрю, как он убегает от меня по тропинке. Папа бежит не в ту сторону, откуда обычно прилетают лебеди. Но он что-то там увидел.

— Что? — снова кричу я.

Он уже очень далеко и не может ответить. Я бросаюсь вслед. На ходу всматриваюсь в небо, пытаясь понять, что же заметил там папа. Мне некогда останавливаться и смотреть в бинокль. Папа бежит к дальнему краю заповедника, к тому углу, где теперь стоит новая электростанция. Я резко перевожу на нее взгляд: это солидное здание, немного недостроенное, с длинными яркими трубами для строительного мусора по фасаду. От него идут опоры линии электропередачи, установленные всего несколько месяцев назад. И вдруг я понимаю, что, скорее всего, увидел папа, о чем он сейчас думает. Внутри у меня все сжимается. Я прибавляю скорости, чтобы догнать его.

Я почти поравнялась с папой, когда заметила лебедей. Их около двадцати, меньше, чем обычно, но они крупные, это точно кликуны. Они растянулись по небу, летят огромным клином, синхронно взмахивая крыльями. Наверное, они направляются к главному озеру, трубя и перекликаясь на лету. Я останавливаюсь и смотрю на них. Много раз я видела эту картину, но она поражает меня до сих пор. Этот утренний свет на их перьях. Тихий шорох их крыльев. То, какие они огромные и при этом изящные… невообразимо красивые. В эти моменты я всегда понимаю, почему папа так их любит.

А потом папа начинает кричать и махать им и возвращает меня обратно в морозное утро.

— Мы должны их остановить! — кричит он.

Я быстро снимаю пальто и принимаюсь размахивать им над головой. Подпрыгиваю как можно выше. Никакого толку. Все их внимание занято тем, чтобы добраться до главного озера. Они нас не замечают.

— Они сейчас врежутся, — говорит папа.

И тогда мне становится дурно, просто физически плохо, оттого что я понимаю: он прав. В бледном утреннем свете лебеди не увидят проводов, натянутых между опорами; не заметят на своем пути этих страшных препятствий. На проводах нет красных сигнальных шаров, хотя городской совет обещал их повесить, нет ничего, что предупредило бы птиц. Я кричу изо всех сил:

— Назад! Улетайте отсюда!

Но они нас не видят. Но даже если бы видели, мы не смогли бы их остановить.

— Айла, не надо, — шепчет папа. — Не смотри.

Но я должна это увидеть. Во рту пересохло. Руки безвольно опускаются. Передний лебедь летит так решительно, голова двигается вперед-назад в такт взмахам крыльев. Он точно знает, куда направляется, он уже надеется на отдых. Остальная стая доверяет ему. Папа издает какой-то странный сдавленный звук, когда лебеди как будто начинают сомневаться. Они замедляют свой полет, немного меняют направление, и в какой-то момент мне кажется, что они увидели провода. Я издаю беззвучный смешок, когда они начинают яростно бить крыльями, чтобы подняться повыше. Может быть, у них все получится.

Но уже слишком поздно.

Даже отсюда я слышу шипение, когда первая птица натыкается на провод. Она падает на землю, удивленно вывернув голову. Крылья бессильно опускаются, из них выскальзывают перья. Мне становится ужасно больно, под ребрами саднит. Я громко охаю. Папа обнимает меня и притягивает к себе. Он тоже учащенно дышит. Дрожа всем телом, он крепко сжимает меня в объятиях. Я зарываюсь головой в его пахнущую костром куртку, но все равно слышу удар и шипение, когда второй лебедь натыкается на провод. А потом и третий. У меня перехватывает дыхание. Внутри все болезненно сжимается. Затем раздается крик, громкий и пронзительный: птицы предупреждают друг друга об опасности. Все больше и больше птиц начинает кричать. Паника, яростное хлопанье крыльев.

— Я должен был догадаться, что это произойдет, — бормочет папа, и голос его дрожит, как я и ожидала. — Эти идиоты поставили столбы прямо у них на пути, и никаких знаков…

Он еще крепче прижимает меня к себе, так сильно, что мне кажется, я слышу биение его сердца. Я изо всех сил прислушиваюсь к этому звуку. Все что угодно, только бы не слышать птичьих криков. Бум-бум. Словно папа тоже хлопает крыльями. Порыв ветра свистит у меня в ушах, забирается под воротник, отбрасывает волосы на лицо. Папа подбирает мою куртку с тропинки, где я ее бросила, и накидывает мне на плечи.

— Надень, — говорит он. — Холодно.

Я поднимаю голову и вижу в его глазах слезы.

— Все закончилось?

Он кивает. Я отодвигаюсь от него и смотрю в небо. Никаких птиц там уже нет, только несколько перьев осталось на проводах.

— А они… сколько птиц ударилось о провода?

Папа держит мою куртку, чтобы я просунула руки в рукава.

— У птиц, которые летели сзади, было достаточно времени, чтобы развернуться. Все не так плохо.

Я оборачиваюсь.

— Они на главном озере?

Папа качает головой и смотрит в небо.

— Они все еще там, наверху. Сомневаюсь, что теперь они станут здесь зимовать.

Я прикрываю рукой глаза от солнца. Далеко в небе черные точки лебедей быстро летят по направлению к городу над руслом реки. Папин взгляд устремлен на другого лебедя: он медленно парит над заповедником, гораздо ближе, чем остальные. Он молодой, еще серый и небольшой. Может быть, самка. Она совсем одна. Отбилась от стаи. По тому, как медленно она кружит над землей, а потом опять устремляется ввысь, я понимаю, что она сбита с толку, не знает, нужно ли ей садиться на озеро. На какой-то миг мне приходит в голову мысль: вот бы и мне оказаться сейчас там, наверху, показать ей, куда лететь. Она вообще понимает, что ее стая улетает все дальше и дальше с каждым кругом, который она делает над озером? Я снова чувствую боль в груди. Не хочу сводить с нее глаз. Кажется, если я отвернусь, она упадет.

Папа направляется к небольшому озеру неподалеку. Он пробирается к зарослям камыша по берегу под проводами, к тому месту, куда упали лебеди. Я бегу за ним и хватаю его за руку.

— Мы должны посмотреть, Айла, — решительно говорит он. — Может быть, мы еще сможем их спасти.

Я не отпускаю папину руку, а он пытается стряхнуть меня, чтобы подойти к птицам. Я ищу глазами примятую траву — там лежат лебеди. Мне не хочется смотреть на них в таком состоянии, израненных, искалеченных. Лучше помнить их такими, какими они были до столкновения с проводами: как они летели, прямо и красиво, а на их перьях сверкал утренний свет. Но я знаю, что папа прав. Мы должны попытаться их спасти.

Папа тянет меня за руку, и я вижу, что здесь три птицы.

— Только три, — тихо говорю я. — Могло быть хуже.

Их белые мягкие тела покачиваются на воде, застряв в камышах между тропинкой и глубокой водой, перья намокли и отяжелели.

Папа снимает с шеи бинокль и передает мне. Он входит в воду.

— Вода ледяная… — начинаю я, но папа суровым взглядом велит мне замолчать.

Он делает резкий вдох, когда вода доходит ему до коленей. На поверхности плавают небольшие льдинки. Слышно, как его сапоги чавкают в илистом дне. Добравшись до первого лебедя, папа подтягивает его к себе и переворачивает.

— Мертвый, — говорит он.

Я вижу, как он сжал челюсти. Папа ненавидит все мертвое. Он любит то, что переполнено жизнью и энергией, как и он сам. Он продвигается вперед, к следующей птице, а я подхожу к кромке воды.

— Давай помогу.

— Нет. Тут правда очень холодно.

Первого лебедя прибивает к берегу. Наклонившись, я протягиваю руку и хватаю его за крыло. Подтаскиваю к себе. По низу длинной шеи идет глубокая красная рана от провода. Перья вокруг нее почернели и пахнут почему-то жженым пластиком. Я касаюсь пальцами груди лебедя. Он еще теплый, но сердце уже не бьется. Я отворачиваюсь, увидев мертвые, остекленевшие глаза птицы.

Папа осматривает второго лебедя.

— Мертвый, — бормочет он опять.

Он смотрит мне в лицо, проверяет, сильно ли я расстроена, а потом направляется к третьему лебедю. Этот меньше, чем предыдущие, и оперение у него серо-коричневое. Это молодая особь, наверное, он впервые летел на зимовку. Может быть, это брат той самки, которая кружила над заповедником. Как это несправедливо: он долго летел только для того, чтобы в конце так бездарно погибнуть. Папе пришлось зайти в воду по самые бедра, чтобы дотянуться до него. Ветер становится сильнее, камыши громко шуршат, я чувствую, что дыхание сперло.

— Пап, выходи оттуда, — говорю я, откидывая назад волосы, которые снова лезут в глаза. — Жуткий холод. Ты же можешь умереть.

Но он уже возвращается ко мне, таща по воде лебедя.

— Давай, помоги мне, — говорит он.

Он опускает руки под воду и поднимает птицу. Выходит на берег, и я протягиваю к нему руки. Касаюсь мокрых мягких крыльев. Лебедь тихо шипит. Я стараюсь не смотреть на обугленную рану на плече птицы и поднимаю руки повыше, чтобы крепче ухватить ее.

— Он жив, Айла, — шепчет папа. — Этот жив.

Папа несет лебедя через заповедник. Мне приходится бежать, чтобы не отстать от него. Одно крыло лежит поверх папиной руки. Оно как-то странно изогнуто: наверное, сломано.

— Он умрет, если мы оставим его здесь, — говорит папа.

Лебедь раскрывает клюв, как будто хочет ущипнуть папину руку, но даже на это у него не хватает сил. Кажется, он уже сдался.

— Куда ты несешь его? — спрашиваю я.

— Надо найти ветклинику… Что может быть открыто в воскресенье?

— Нужно отвезти его к дедушке.

Папа останавливается и смотрит на меня.

— Не думаю, что это хорошая мысль.

— Почему? Он живет в этой части города, и все оборудование до сих пор хранится в старом доме.

У папы раскраснелись щеки, тащить птицу очень тяжело. Он перехватывает ее поудобнее и стоит, размышляя.

— Он не станет лечить лебедя.

— Дедушка же в прошлом году помог соседской собаке, которую сбила машина. Он еще способен лечить животных.

— Он не захочет лечить его.

Мы добираемся до машины. Я протягиваю руки и подхватываю лебедя, чтобы папа мог достать из кармана ключи. Даже через куртку чувствую, какие мокрые у него перья. Его трудно держать, но скорее неудобно, чем тяжело. Он так близко ко мне. Пытается сфокусировать взгляд сначала на мне, потом на папе. Клюв приоткрыт, розово-черный язык свесился набок. Хочется дать ему воды.

— Пап, он долго не протянет, — снова говорю я. — К дедушке ехать ближе всего.

Папа с сомнением качает головой, открывая багажник.

— Дедушке это не понравится.

И замолкает, как бывает всегда, когда кто-то пытается заговорить с ним про дедушку. Он складывает задние сиденья, чтобы лебедь поместился. Потом подхватывает птицу, и вместе мы кладем ее в багажник. У папы на лбу выступают капли пота, и это странно, ведь лебедь не такой уж и тяжелый. А папа сильный, наверное, самый сильный человек из всех, кого я знаю.

— Все хорошо? — спрашиваю я.

Папа не отвечает, просто крепче перехватывает лебедя со своей стороны, пока мы пытаемся уложить его получше. Я стараюсь расправить сломанное крыло. Чувствую все эти маленькие косточки прямо под кожей. Одна из них торчит явно не там, где нужно, практически вылезает наружу. Я касаюсь этого места и ощущаю под пальцами острые края, как маленькие зубки. Внезапно лебедь больно, до крови, щиплет меня за руку. И шипит до тех пор, пока я не убираю пальцы.

— Прости, — шепчу я, слизывая капельки крови с руки.

Поворачиваюсь к папе. Он выглядит еще хуже. Оперся рукой о машину, опустил голову. И тяжело дышит.

— Папа!

Он отмахивается:

— Все хорошо.

Подойдя к нему, я жду, чтобы он на меня посмотрел. В этот момент я даже забываю о лебеде. Лицо у папы красное и потное.

— Тебе же только что было холодно. Ты дрожал в холодной воде. Тебе не может быть так жарко.

— Все хорошо, — повторяет он.

— Позвонить маме?

— Нет.

Он выпрямляется, чтобы показать мне, что он в порядке, но я вижу, как он морщится от каждого движения.

— Просто этот парень тяжелый, вот и все.

Папа с трудом улыбается, пытается обратить все в шутку, но при этом избегает моего взгляда, и я ему не верю. Он делает шаг в сторону водительского сиденья. Но я не даю ему сесть в машину.

— Я звоню маме, — говорю я, роясь в карманах в поисках телефона. — Или дедушке, он ближе. Кажется, тебе не нужно садиться за руль.

— Все нормально, — твердо отвечает папа. — Я могу доехать до дедушки, да и до дома тоже. Прекрати волноваться.

Я не отпускаю его руку. Только так я могу помешать ему сесть в машину.

— Мама говорила, что ты болен. Сказала, тебя отпустили домой с работы.

— Правда? — Папа вытирает со лба пот, его глаза сердито сверкают. Потом вздыхает, прислоняется спиной к машине и смотрит на меня. — Я промок и замерз, а птица была очень тяжелой, вот и все. И чем быстрее мы доберемся до дедушки, тем лучше, правда? Иначе лебедь умрет.

Я неуверенно киваю, а он поворачивается, чтобы открыть дверь. Я окидываю взглядом парковку. Тут по-прежнему никого. Вдруг я понимаю, что хочу поскорее выбраться отсюда, отвезти папу куда-то, где есть еще люди, кроме меня.

— Если тебе не станет лучше, я позвоню маме, — предупреждаю я.

— Ладно, — снова отмахивается папа.

Пока он садится в машину, я внимательно наблюдаю за каждым его движением. Папа немного хмурится, но лицо остается непроницаемым. Если он и обеспокоен, то старается мне этого не показывать. Но такое случается уже не первый раз. Мама сказала, что, когда он подрезал деревья в городском парке, у него начались боли в груди. Вот почему его раньше отпустили с работы. Я сажусь в машину, не спуская с него глаз. Потом оборачиваюсь и смотрю на лебедя. Тот не шевелится, но все еще тихо шипит. Я слегка касаюсь его крыла, всей душой надеясь, что мы успеем добраться до дедушки.

Когда мы выезжаем с парковки, папа пытается мне улыбнуться.

— С ним все будет в порядке, — говорит он, кивая в сторону лебедя.

Но я не знаю, о ком сейчас больше беспокоюсь: о лебеде или о папе. Кажется, я не дышу до тех пор, пока мы не оказываемся снова на кольцевой дороге. Там есть и другие машины. Другие люди, не только мы с папой. И теперь уже недалеко до дедушкиного дома.

Я не помню, когда была у дедушки последний раз. Кажется, летом, много месяцев назад. Папа старается не видеться с ним зимой: говорит, тогда он становится слишком сварливым, с ним бывает нелегко найти общий язык.

До съезда к дедушкиному дому всего несколько миль по кольцевой дороге, но я все равно не спускаю с папы глаз. Он едет медленно, но уверенно, его кожа постепенно принимает естественный оттенок. На дедушкиной улице меня охватывает странное чувство. Изгородь кажется маленькой и безжизненной. Но ведь сейчас зима. Я разглядываю молочную ферму, которую построили по соседству, — дедушка ее ненавидит. Одна из коров поднимает голову и внимательно смотрит на нас.

Мотор гудит, когда колеса пытаются проехать через лужу на подъездной дорожке. Дом выглядит таким же, каким я его помнила с последнего визита, может, только чуть менее ухоженным. Большое дерево перед домом без листьев кажется каким-то хрупким, калитка покосилась. Собаки не бегут нам навстречу, как это бывало раньше. Когда папа глушит мотор, становится понятно, как здесь тихо и холодно. Папа быстро выходит из машины и направляется к багажнику.

— Я возьму его, — говорю я и тянусь к лебедю.

— Я же сказал тебе, со мной все в порядке, — рычит папа, начиная злиться.

Он подсовывает руки под птичье тельце и поднимает его. Я бегу вперед и звоню в дверь. Ответа нет. Спешу к задней двери. Папа медленно идет за мной. Я слежу за ним как можно незаметнее, стараясь понять, выглядит ли он так же плохо, как в заповеднике. Но вроде бы ему лучше. Он почти такой же бодрый, как обычно.

Дедушка на веранде: сидит в плетеном кресле и смотрит в поля, простирающиеся за домом. Я поворачиваю голову и стараюсь понять, что же он там увидел. Коровы… поля… Его озера отсюда не видно. Встав на цыпочки, прислушиваюсь, не кричат ли лебеди: вдруг стая прилетела именно сюда? Но папа уже догнал меня и понял, что я стараюсь разглядеть.

— Невозможно, — говорит он. — Для лебедей теперь все слишком застроено. Молочная ферма им точно не понравится.

Я продолжаю стоять на цыпочках, всматриваясь в блестящую на солнце воду, но озеро далеко, поле очень большое и на нем слишком много коров.

— Но ведь стае нужно было где-то остановиться.

Папа качает головой:

— Это озеро испортили коровы. — Он оборачивается и смотрит на дедушку, сидящего на веранде. — Открывай дверь.

Щеки у папы снова покраснели, мускулы лица напряглись. Дедушка до сих пор нас не заметил, так что мне приходится стучать в окно, чтобы привлечь его внимание. Увидев меня, он широко открывает глаза, как будто старается сообразить, кто я такая. Слышно, как начинает рычать его старый пес Диг. Дедушка смотрит поверх моего плеча и, заметив папу с лебедем на руках, крепко сжимает губы. Потом достает ключ из-под пустого цветочного горшка и открывает дверь.

— Зачем вы мне это притащили? — сразу спрашивает он.

— Это вместо приветствия? — бормочет папа.

Я делаю шаг вперед и начинаю объяснять:

— Лебедь налетел на провода линии электропередачи у болот над заповедником, и мы подумали, что ты сможешь ему помочь.

Папа кивает, подтверждая мои слова.

Дедушка поднимает глаза к небу.

— И он жив?

— Пока что да, — отвечает папа.

Дедушка отворачивается.

— Вы же знаете, я не лечу лебедей.

Я хватаю его за руку.

— Пожалуйста, — прошу я и быстро перевожу взгляд на папино лицо. — Просто помоги нам донести его до твоей операционной.

Проследив за моим взглядом, дедушка тоже начинает внимательно всматриваться в папино лицо. Наверное, и он замечает, что папа неважно выглядит, потому что неожиданно вздыхает и протягивает руку к лебедю. На папином лице ясно читается удивление, когда дедушка подхватывает птицу и забирает ее из папиных рук. Но на лебедя дедушка не смотрит. По-прежнему не сводя глаз с папы, он тихо говорит:

— Теперь не волнуешься из-за того, что у меня дрожат руки? — бормочет он.

Я вдыхаю поглубже и готовлюсь к их спору. Обычно при встрече рано или поздно они начинают пререкаться.

Но сейчас дедушка медленно выдыхает.

— Смелое решение — привезти его сюда, — говорит он.

— Это была идея Айлы, — отвечает папа и кивает в мою сторону. — Я собирался отвезти его в нормальную клинику.

Я хватаю дедушку за руку и веду к старому дому, пока он не успел ничего ответить папе.

— Тебе не тяжело? — спрашиваю я.

Но дедушка как будто совсем не ощущает веса лебедя. Пока мы идем к дому, я еще раз оборачиваюсь и смотрю на поля. Никаких птиц в небе. Их нигде не видно. И лебединого клича тоже не слышно.

Я включаю свет в операционной в старом доме. Все выглядит так же, как мне помнилось, только пахнет по-другому. Медицинские плакаты на стенах пожелтели по краям; углы, приклеенные липкой лентой, загнулись. Дедушка несет птицу через приемную сразу в операционную и кладет на металлический стол. Папа отстал от нас лишь на пару шагов; он закрыл дверь перед носом у Дига.

В операционной запах ощущается сильнее. Пахнет одновременно чистотой и смертью, как будто все поверхности здесь до блеска оттер скелет. Помню, как мы последний раз собрались здесь все вместе. Это было года два назад. Тогда между нами лежал другой дедушкин пес, Роки, весь в крови: его переехал грузовик. Когда дедушка сделал псу обезболивающий укол, его голова откинулась набок. Он так и не проснулся.

Папа со скрипом приоткрывает окно и встает у него, глубоко дыша. Потом замечает, что я смотрю на него, и кивком головы указывает мне на лебедя. Я возвращаюсь к дедушке. Он ощупывает птицу. Качает головой, касаясь крыльев. Я протягиваю руку и глажу лебедя по шее, дотрагиваюсь до холодных мокрых перьев.

— Ты можешь помочь ему? — спрашиваю я.

Дедушка не отвечает, только продолжает надавливать пальцами на тело лебедя в разных местах. Потом поднимает взгляд к папе.

— Мы не могли оставить его, — тихо говорит папа. — Он бы там умер.

— Он все равно умрет, — отвечает дедушка. — На нем живого места нет.

Я отхожу от стола. Не хочу ему верить. Но глаза лебедя уже начали закрываться, а в горле слышится ужасный булькающий звук.

— Ты ничего не можешь сделать?

Дедушка переводит взгляд с папы на меня. В его лице что-то меняется, выражение становится мягче.

— У птицы серьезно сломано крыло, — говорит он. — Я могу попробовать зафиксировать его, но подозреваю, что у него еще случился разрыв печени при падении в воду. Вот почему он издает такие звуки.

Папа отходит от окна и приближается к дедушке.

— Ты ведь можешь что-нибудь сделать, — говорит он, глядя на него в упор; его щеки раскраснелись. Я вспоминаю, какой больной и горячечный вид был у него в заповеднике, когда он опирался рукой о машину. Не хочу, чтобы сейчас это случилось снова.

— Попробуй что-нибудь, — шепчет папа.

— Может, пулю?

Они смотрят друг на друга. Лебедь слегка шевелит лапой, и я снова перевожу на него взгляд, думая, как, наверное, сейчас больно этой несчастной птице. Но она очень мужественно переносит мучения, это уж точно. Когда я снова поднимаю глаза на папу, он смотрит на меня: наверное, хочет понять, собираюсь ли я плакать. Но, как и лебедь, я хорошо умею скрывать свои чувства.

— Если птице так больно… — начинаю я, — может быть, дедушка прав.

Дедушка отворачивается и набирает в шприц лекарство, непонятную жидкость из стеклянного пузырька, потом слегка постукивает по шприцу. Поймав на себе папин взгляд, он хмурится. Его руки дрожат, когда он подносит иглу к шее лебедя. Я жду, что папа сейчас что-нибудь скажет, но он молчит. Но я знаю, о чем он думает. У дедушки так же дрожали руки, когда он вводил обезболивающее Роки.

— А это не убьет его? — спрашиваю я.

Дедушка сжимает кожу на шее птицы.

— Нет, ему просто станет легче. Но осталось уже недолго…

Мне кажется, он хочет сказать что-то еще, но не знает как. Вместо этого он давит на поршень и вводит лекарство. Я смотрю, как лебедь закрывает глаза. Кожа у него на веках дряблая и морщинистая — такая же, как на руках у дедушки. Пока лебедь еще дышит.

Дедушка вытаскивает иглу из птичьей шеи.

— Устрою ему там постель. — Он кивает на комнату в задней части домика, где раньше иногда оставляли на ночь небольших животных.

Я провожу рукой по сломанному крылу. Теперь лебедь не дрожит. Он крепко спит. Дедушка разворачивает меня спиной к себе и подталкивает к двери; я не спорю.

Папа с шумом закрывает окно.

— Пойдем, Айла, мы уезжаем, — тихо говорит он и кладет руку мне на спину.

Я успеваю заметить, что дедушкино лицо помрачнело. Он качает головой, а потом быстро выходит. Решительно направляется к дому и с грохотом захлопывает дверь на веранду.

Папа пожимает плечами.

— Он просто вредный старый сыч. Всегда таким был.

Папа быстро идет к машине. Я немного задерживаюсь; жду, когда дедушка снова усядется в плетеное кресло у окна. Но папа уже завел машину, и мне приходится поторопиться.

Когда мы возвращаемся домой, мама уже поджидает нас в дверях. Она переводит взгляд с моего лица на папино и обратно.

— У тебя снова болело, да? — Она хватает папу за плечи и не дает ему войти, пока он не посмотрит ей в глаза.

— Вроде того, — бормочет папа. — Но ты не о том беспокоишься. Лебеди врезались в электрические провода над заповедником.

Мама ведет его на кухню, не обращая внимания на его слова.

— Это случилось уже второй раз, да? — Она бросает на меня взгляд и понижает голос. — Тебе немедленно нужно к врачу.

— Да-да, конечно. — Папа отмахивается от нее и идет к Джеку, который сидит перед телевизором.

Тот двигается на диване, чтобы пустить папу, а папа сразу начинает рассказывать ему про лебедей.

— Электрические провода? — уточняет Джек. — И никаких предупреждающих знаков?

Папа качает головой:

— У птиц не было шансов.

Он плюхается на диван рядом с Джеком, и кажется, что из него сразу уходят все силы. Он становится мягким, как диван. Мама подходит ко мне, и я понимаю, что все еще стою в дверях; она берет мое лицо в руки; пальцы у нее холодные.

— Все в порядке, милая? — спрашивает она.

И с тревогой смотрит на меня. Я стараюсь сложить губы в улыбку, чтобы успокоить ее. Не обо мне ей нужно волноваться.

— Все хорошо, — говорю я.

Но еще мне хочется сказать, что у папы дела не очень, что в заповеднике он выглядел очень больным, однако мама уже прижимает меня к своему мягкому свитеру и запускает пальцы мне в волосы.

— Хочешь пиццу?

Я морщусь, когда мамины пальцы застревают в спутанных волосах. Она достает из сумки расческу и пытается меня причесать. Я уворачиваюсь, поднимаюсь наверх и снимаю заляпанные грязью штаны. Снова спустившись на первый этаж, я вижу, что папа тоже переоделся. Он опять сидит на диване, но уже в пижамных штанах. Я сажусь на пол и прислоняюсь к его ноге. Папа все еще говорит о лебедях, пытается вычислить, куда могла улететь остальная стая.

— Может, они развернулись обратно к северу? — предполагает Джек.

Папе в это не верится.

— В окрестностях есть и другие озера, — говорит он. — За фабриками и позади больницы. Лебеди все еще где-то поблизости.

— Ты это чувствуешь, да? — усмехается Джек.

Он всегда подшучивает над тем, что утверждает папа: якобы у него с лебедями есть какая-то духовная связь.

— Да! — усмехается папа. — Я бы почувствовал, если бы они улетели куда-то далеко, это точно!

Джек давится от смеха, папа тоже хихикает.

— Что? — спрашивает он, все еще улыбаясь. — Правда!

Мне на ум приходит та молодая серая самочка, которая кружила над болотом совсем одна. Интересно, папа почувствовал бы, если бы она улетела? Кто-нибудь вообще почувствовал бы это? Я перевожу взгляд на папу.

— А можно завтра после школы мы снова поедем высматривать лебедей? — спрашиваю я. — Может быть, стоит вернуться в заповедник?

Папа кивает. Но в дверях тут же появляется мама.

— Сначала к врачу, — рыкает она.

Папа примирительно поднимает руки и подмигивает мне.

— Прости, птенчик, — говорит он. — Скоро поедем.

Я снова отворачиваюсь к телевизору, прислоняюсь головой к папиной коленке. Даже приятно слышать, как он снова называет меня моим детским прозвищем. Он сто лет уже так не говорил. Так он начал называть меня, когда я только родилась и у меня еще даже не было имени. Он сказал тогда, что я похожа на птенчика, выпавшего из гнезда. Когда я слышу это прозвище, то снова чувствую себя маленькой и беззащитной.

Джек убавляет звук в телевизоре (идет какой-то сериал про больницу), чтобы поговорить с папой. Я замечаю, что брюки у него испачканы: наверное, утром играл в футбол. В прошлые выходные брат разрешил мне и Саскии пойти вместе с ним. Кажется, он абсолютно не переживал по этому поводу, хотя там собрались все его приятели. Иногда он бывает очень добрым. А может быть, ему просто стало жаль меня, ведь он знал, что Саския уезжает. Или мама попросила его взять нас с собой.

В сериале начинается сцена с операцией, и я отворачиваюсь от экрана. Лучше подумаю о том, как играла с братом в футбол; как Кроуви, друг Джека, передал мне мяч. Мне казалось тогда, что я могу бежать с ним вечно. Через все поле, под радостные крики Саскии, наблюдающей с кромки. И так до самой луны. Вот как я чувствую себя сейчас — как будто бегу. Перед глазами у меня стоят мертвые лебеди. А если бежать, можно как-то избавиться от этих образов. Чем быстрее бежишь, тем сложнее мыслям застрять в голове.

Папа принимается рассказывать Джеку, как лебеди врезались в провода. Брату интересна каждая деталь: какой был запах, какие кости были сломаны у лебедя, насколько холодной была вода. От этого разговора мне становится нехорошо. Я стараюсь не слушать, что говорит папа, стараюсь сильнее прижаться ухом к его пижамным штанам.

Потом звонит телефон. Мама берет трубку, и я чувствую, как папина нога напрягается.

— Мне жаль, что так вышло, Мартин, — говорит мама. — Сейчас я им передам.

Прежде чем войти в гостиную, она задерживается на несколько секунд. Я уже знаю, что собирается сказать мама. Вижу морщинку у нее на лбу: она старается придумать, как лучше нам об этом сообщить.

— Лебедь, да? — спрашиваю я.

Она молча кивает. Чувствую, как у меня за спиной вздыхает папа и откидывается головой на подушки дивана.

— Нужно было везти в нормальную клинику, — бормочет он.

Дождь хлещет в окна машины, когда мама везет нас с Джеком в школу. Она тихо рассказывает нам о папе, о том, что на этой неделе ему нужно пройти обследование.

— Врачи думают, что у него могут быть проблемы с сердцем, — объясняет мама.

Из-за шума дождя я не слышу, что она говорит дальше.

Я смотрю в окно, когда мы проезжаем по улице Саскии — точнее, по улице, где раньше жила моя подруга. На ее доме все еще висит табличка «Продается». Мне ужасно не хотелось помогать ей разбирать ее комнату на прошлой неделе; снимать все наши смешные совместные фото, которыми были увешаны стены. Так тяжело было смотреть, как ее семья садится в машину и уезжает. Я прижимаюсь лбом к холодному оконному стеклу и размышляю, каково будет без Саскии в школе. Сейчас она уже, наверное, в Глазго и сегодня пойдет в новую школу. Заведет новых друзей. Привыкнет. Забудет меня. Не хочу об этом думать. Вместо этого я шарю взглядом по небу. Ищу глазами стаю лебедей, хоть и знаю, что они не полетят так близко к городу.

Мы проезжаем магазин на углу, где мы с Саскией постоянно покупали мармеладных мишек. Я снова смотрю на небо. Саския тоже мигрирует, как птицы. Только вот про ее возвращение я ничего не знаю.

Мама тормозит у автобусной остановки, и Джек поспешно вылезает из машины. Он бежит, чтобы догнать Кроуви и Рава, которые уже заходят в школу. Я чуть не сворачиваю шею, чтобы встретиться взглядом с Кроуви, но он уже повернулся ко мне спиной, и я вижу только его школьный джемпер и длинные волосы. Мама поворачивается ко мне и ждет, чтобы я поцеловала ее в щеку.

— У тебя и без Сас все будет в порядке, — говорит она. — Подружишься с кем-нибудь еще, вот увидишь.

Я в этом не так уверена.

Первым уроком у нас рисование и проектирование, и место рядом со мной, где всегда сидела Саския, теперь пустует. Обычно мне нравятся уроки рисования, потому что только в этом предмете я хорошо разбираюсь, но, когда Саскии нет рядом, все как-то не так. Парни с задних рядов смотрят на меня, когда я вхожу в кабинет, а миссис Дайвер мне сочувственно улыбается. Я раскидываю альбом и остальные свои вещи по всей парте, чтобы рядом точно никто не сел.

— Сегодня мы продолжаем тренировать очень полезный навык наблюдательности, — говорит миссис Дайвер.

Она раскладывает по партам разные фрукты, и все начинают стонать. В прошлом году мы уже занимались натюрмортами.

— Эти навыки помогут нам при подготовке главного проекта в этом семестре, — продолжает она. — Он будет связан с движением и полетом, а также с проектированием летательной модели.

Я поднимаю на учительницу глаза, и как раз в этот момент она кладет мне на парту сморщенное яблоко.

— И какое же отношение к полету имеет яблоко? — бормочу я.

— Запомните: хорошая база в виде наблюдательности очень помогает нам в проектировании. — Она подмигивает мне и идет обратно, к карандашному портрету Леонардо да Винчи, который висит у нее над столом. — Помните Лео — величайшего художника всех времен? Прежде чем переходить к изготовлению моделей, он создавал тысячи чертежей на бумаге. О некоторых из этих рисунков мы поговорим на следующем уроке.

Учительница с любовью смотрит на его старое, морщинистое лицо, будто на этом плакате изображен ее отец, а не человек, с которым она не встречалась ни разу в жизни.

Я гляжу на свое яблоко. У него мягкая коричневая кожица и дырочка в том месте, где в него вгрызся червяк. От яблока исходит сладковатый прелый запах, и мне совершенно не хочется смотреть на этот предмет до конца урока. Я очень быстро набрасываю свой рисунок.

— Постарайтесь как-то оживить свою работу, сделать изображение как можно объемнее. — Миссис Дайвер все болтает и болтает, жестикулируя, как делает всегда, когда бывает взволнована.

Я отворачиваюсь и смотрю в окно. Все еще идет сильный дождь, небо серое, как асфальт. Интересно, куда могли улететь лебеди при такой погоде? Я представляю, как они жмутся поближе друг к другу, прячут голову под крыло. Думаю, смог ли папа доехать до больницы в такой сильный дождь.

Мне слышно, как смеются парни на задних рядах, болтая с Софией, нашей новой одноклассницей. Думаю, они подкалывают ее из-за произношения, выдумывают шутки про диджериду[1] и сериал «Соседи». Наверное, мне надо было предложить ей сесть со мной, чтобы она могла немного выдохнуть. Но я этого не делаю. Не хочу, чтобы кто-то был рядом со мной. Пока совсем не хочу. Не пущу сюда никого, кроме Саскии. Мне кажется неправильным, что у нас в классе так быстро появилась новенькая, как будто ей на замену. Я скрещиваю руки на парте, кладу на них голову и слушаю, как дождь стучит в оконное стекло. Похоже на звуки, которые издают лебеди, когда взлетают с пруда, а их перепончатые лапы шлепают по воде.

Почти всю неделю папа курсирует между домом и приемной врача, сдает какие-то анализы, пытается выяснить, что с ним такое. Утром в субботу, когда я стою на кухне перед тостером и жду, пока поджарятся два кусочка хлеба, папа окликает меня. Но, вместо того чтобы рассказать мне о своей болезни, он говорит:

— Давай поедем сегодня в заповедник? Найдем лебедей и сделаем несколько фотографий.

— Каких еще фотографий?

Он машет у меня перед носом листком бумаги, и, чтобы прочитать, что там написано, мне приходится выхватить его у папы. Оказывается, он напечатал какое-то официальное письмо.

— Я написал в городской совет, — объясняет он. — Рассказал им, что произошло с лебедями из-за новой линии электропередачи. Но теперь нам в качестве доказательства нужны снимки.

И он улыбается с довольным видом.

— А с тобой уже все в порядке? — спрашиваю я. — Ты же сдавал анализы и всякое такое…

Папа закатывает глаза.

— Я что, выгляжу больным?

Я медленно качаю головой. И правда не выглядит. Уж точно не сейчас, когда он скачет по кухне и придумывает нам план действий.

— Но мама сказала…

Папа пожимает плечами:

— Пока доктора не выяснят, что со мной не так, я не собираюсь ни из-за чего волноваться. Может, это все — вообще ложная тревога.

Он видит, что я продолжаю сомневаться, и, вздохнув, облокачивается о столешницу.

— А если мы потом поедем в парикмахерскую и сделаем тебе стрижку? — Скрестив руки на груди, папа ждет ответа.

Значит, он все слышал. Сколько раз я просила маму сводить меня к парикмахеру!

— Мама тебя убьет, — говорю я, но уже начинаю смеяться.

Папа хмурится, как бы что-то обдумывая.

— А я скажу, что ты попросила меня свозить тебя перед тем, как я лягу в больницу.

— В больницу? — Тостер тихо щелкает. Но про тосты я не думаю, я смотрю на папу. — Какую еще больницу?

Папа обходит меня, достает из тостера хлеб и сразу бросает на стол, чтобы не обжечь пальцы.

— Ничего страшного, — быстро говорит он. — Они хотят вставить мне в сердце какую-то трубку, чтобы посмотреть, что там происходит.

— Звучит страшно.

— Но это займет всего один день, может быть, даже всего пару часов. — Папа улыбается мне, а потом протягивает руку и берет прядь моих волос. — Ну что, сначала заповедник, потом стрижка?

Он наматывает прядь волос на палец, а потом отпускает, и прядь стремительно распрямляется снова. Я внимательно смотрю на него.

— А если в заповеднике что-нибудь случится?

«Как в прошлый раз», — хочу добавить я, но не произношу этого вслух.

— Да что может случиться? И вообще, ты что, не хочешь найти лебедей?

Я киваю:

— Конечно, хочу. Но…

— Тогда решено.

Папа берет со стола тосты и бросает их мне. Я успеваю поймать оба. Потом лезу в холодильник за маслом. Стараясь не испачкать хлеб остатками бутербродной пасты, кладу его на грязную тарелку, которую не убрал за собой Джек, и разрезаю кусок на четвертинки. Папа протягивает руку и хватает одну из них.

— Эй! — Я хлопаю его по руке, но он отскакивает быстрее, чем я успеваю выхватить у него хлеб.

Он улыбается слегка смущенно.

— Сегодня мы обязательно найдем эту стаю, — говорит он. — Я это чувствую. Поищем сначала в заповеднике. Но в окрестностях есть и другие озера, которые стоит проверить. Для начала посмотрим на том, которое прямо за больницей.

Папа с хрустом откусывает кусок тоста, а я отодвигаю от него тарелку, пока он больше ничего у меня не стащил. Он действительно сегодня выглядит здоровым. Похож на себя. Может, он и прав, говоря, что все это — только ложная тревога.

Спустя несколько часов я сижу в машине, откинувшись на спинку сиденья, и смотрю на мелькающие за окном улицы. Субботние покупатели в теплых куртках снуют по магазинам. Я наклоняюсь вперед и включаю посильнее обогрев в машине. Слышу, как урчит у папы в животе, сую руку в карман, нащупываю там завалявшийся с прошлой поездки леденец и протягиваю ему.

— Что будем делать с волосами? — спрашивает папа, перекатывая конфетку во рту, а потом с хрустом раскусывает ее. — Нужно постричь совсем коротко, чтобы торчали ежиком. Тогда ты и правда будешь похожа на птенчика, птенчик.

Я именно так и хотела сделать: чтобы волосы стояли торчком, как у мультяшного героя. Будет смотреться необычно.

— Буду звать тебя хохлатой уточкой, — смеется папа. — Только давай не будем красить прядь в белый цвет, ладно?

Я достаю из кармана телефон и набираю Саскии сообщение: хочу спросить ее мнение. Папа сворачивает на парковку и глушит мотор. Он оборачивается, чтобы взять фотоаппарат с заднего сиденья.

— Готова?

— Да. А ты?

Вокруг припарковано еще пять машин. Хорошо, что рядом будут люди: вдруг папе опять станет плохо? Мы молча идем по тропинке: прислушиваемся, не кричат ли лебеди. Папа смотрит на небо, одну руку уже положил на бинокль. Я тоже поднимаю голову, высматривая ту молодую серую самку, которую мы видели в прошлый раз. За папой я тоже приглядываю. Но если он и чувствует себя плохо, то виду не подает. Я зажмуриваюсь на несколько последних секунд, перед тем как мы сворачиваем за угол и выходим к озеру.

Лебедей нет. На озере пусто, только парочка лысух ныряет под воду и выныривает обратно. Папа вздыхает.

— Но проверить стоило, — говорит он. — И в других частях заповедника тоже нужно посмотреть.

Он слегка улыбается, старается скрыть разочарование.

Мы идем по главной дороге вокруг озера, мимо реки, к той стороне, где теперь стоит электростанция; нужно дойти до проводов, на которые наткнулись лебеди. Я вспоминаю, как выглядели птицы, которые летели тогда прямо на нас. Казалось, их не остановить.

Камыши все еще примяты в тех местах, где они упали. Папа идет прямо к кромке воды и начинает фотографировать. Я отхожу. На тропинке виднеются перья. Наверное, здесь побывала лиса и утащила мертвых птиц.

— Вон там осталось крыло, — повернувшись, говорит папа непривычно высоким голосом. — На нем видны следы от ожогов. Совету придется повесить сигнальные шары, когда они увидят эти фотографии.

Папа наклоняется к воде и раздвигает камыши, чтобы было лучше видно. Я замечаю пучок перьев и отворачиваюсь. Лучше бы уж лиса съела и крыло тоже. Папа наводит на перья объектив. Вдруг ветер меняется, и мне прямо в ноздри ударяет запах мертвой птицы. Папа кашляет. Я отхожу назад и принимаюсь снова высматривать в небе одинокого серого лебедя.

Всю обратную дорогу папа молчит; мы возвращаемся другим, длинным, путем.

— Будем продолжать их искать, — говорит он. — Может, в следующие выходные, когда меня выпишут из больницы, попробуем посмотреть где-то в другом месте?

— Если тебе станет лучше.

— Со мной все будет в порядке.

Мы доходим до небольшой рощицы. Папа прислоняется к стволу, чтобы отдышаться, и мне кажется, что он немного побледнел. Я прижимаюсь к соседнему дереву, поворачиваю голову, дотрагиваюсь щекой до шершавой коры и смотрю на него. Папа запрокидывает голову и всматривается в крону дерева в поисках маленьких птиц.

— Что-нибудь видишь?

Папа качает головой.

— Все тихо. — Он улыбается мне. — По крайней мере, никаких лебедей там нет.

Мы стоим там некоторое время; вокруг не слышно ничего, кроме нашего дыхания. Я смотрю, как воздух вырывается облачком у папы изо рта, а потом начинает растворяться в воздухе и исчезает, будто его и не было. Кажется, папа дышит не так тяжело, как в прошлый раз.

— Ты боишься ложиться в больницу? — спрашиваю я.

— Это же только на день.

От ствола моя щека становится холодной и влажной, а я все жду, что папа скажет что-нибудь еще. Но он просто отталкивается от дерева, делает шаг назад и внимательно смотрит на меня.

— Прекращай волноваться, — говорит он. — А то ты совсем как мама.

Продолжая прижиматься к дереву, я смотрю на его грудь и думаю о том, что сердце там, у него внутри, работает неправильно. Это ужасно, что папа не рассказывает нормально, что с ним. От этого мне кажется, что я повисла в воздухе, как его дыхание, и чего-то жду. Поэтому мне хочется поскорее поехать с ним домой и там ждать, когда вернутся мама и Джек. Я вдруг понимаю, что мне совершенно не хочется оставаться здесь, наедине с папой.

— Давай сегодня обойдемся без стрижки, — говорю я. — Маме это все равно не понравится.

Мы уже едем домой, как вдруг они появляются, словно по волшебству: летят огромным клином, растянувшимся через все небо. Папа сразу их замечает.

— Кликуны, — выдыхает он. — Поехали за ними.

Мы едем под птичьим клином по кольцевой дороге и стараемся понять, куда они направляются. На некоторое время мы теряем лебедей из виду, когда они летят над полями, по которым мы не можем проехать. Папа чертыхается.

— Перехватим их с другой стороны, — бормочет он.

Он резко уходит на разворот и мчится уже в противоположном направлении. Проезжая мимо больницы, мы уже значительно превышаем скорость.

— Осторожней, пап, — говорю я.

Но он только прибавляет скорость и смотрит при этом в небо, чтобы разглядеть птиц. Решительно сворачивает налево, на проселочную дорогу.

— Они садятся вон на том поле! — кричит он.

Мне приходится вывернуть шею, чтобы посмотреть на небо через лобовое стекло. Птицы кружатся в воздухе, начинают снижаться.

— А там вообще есть озеро?

— Понятия не имею!

На папином лице теперь ни следа бледности. Он прямо светится от волнения. Я подпрыгиваю на сиденье, когда мы несемся по ухабистой и грязной дороге. Папа не снижает скорости.

— Мы нашли стаю, Айла, — говорит он. — Может быть, теперь они будут зимовать здесь.

Я слегка усмехаюсь, подтрунивая над его одержимостью:

— Пап, ты сошел с ума.

Мотор рычит, машина подскакивает на ухабах, и вот мы добираемся до подъездной дорожки у какого-то дома. Папа останавливает машину у живой изгороди. На низкой калитке — табличка с изображением тропинки и стрелкой, указывающей путь вокруг поля, как раз к тому месту, где сейчас кружат лебеди. Папа выскакивает из машины быстрее, чем я успеваю отстегнуться.

— Давай скорей! — кричит он, хватает фотоаппарат и запихивает его в карман.

Прижав к себе бинокль, он перепрыгивает через калитку. Я неуклюже перелезаю следом, нога где-то застревает, но, выбравшись, бегу за папой через поле. Он уже далеко впереди, так что я прибавляю шагу. Кажется, ветер подталкивает меня сзади. Как и папе, мне хочется подобраться поближе к лебедям. Там, где они опускаются, не видно никакого водоема: может быть, это просто поле, где они иногда пасутся. Я перепрыгиваю через коровью лепешку. Изо всех сил стараюсь бежать быстрее. Папу не догнать, он несется со скоростью света. Но я все равно чувствую себя прекрасно: бегу за ним, солнце красиво опускается к горизонту, лебеди садятся на поле.

А потом случается это.

Папа падает. Прямо на моих глазах. В первый момент мне кажется, что он просто попал ногой в кроличью нору или что-то вроде того, но он не встает. Он так и лежит там, и я даже не вижу его за небольшим холмиком; он не издает ни звука.

— Папа! — кричу я. — Папа!

Но он даже руку не поднимает. Тогда я припускаю во всю прыть. Спотыкаюсь о пучок травы и чуть не падаю. Кроссовки скользят по грязи. Но я все-таки добираюсь до папы. Он лежит на боку и держится за грудь. И как-то странно дышит. У него на лбу выступил пот.

— Что с тобой? Что случилось?

Я опускаюсь рядом с ним, щупаю его лоб. Вижу, как широко раскрыты глаза. Он слегка качает головой и приоткрывает рот, но не может ничего сказать. Только хватает ртом воздух, как будто кто-то наступил ему на грудь.

Я беру его за руку. Пальцы ледяные, кончики посинели. Он сжимает мою ладонь. Другую руку я кладу ему на грудь.

— Здесь болит? — спрашиваю я. — Это сердце?

Чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, и все передо мной расплывается. Я не знаю, что делать. Представляю, что совсем рядом, под моими пальцами, его сердце бьется слишком быстро и сильно, словно хочет прорваться через ребра и кожу, словно может взорваться.

— Что с тобой?

Папа слегка поворачивает голову. Он снова открывает рот, глаза от усилия наливаются кровью. Я шарю у него в карманах в поисках телефона, но нахожу там только фотоаппарат. Припоминаю, где видела телефон в последний раз: на приборной панели в машине, рядом с моим. Снова всматриваюсь в его лицо. Стараюсь размышлять логически. Что нужно делать, когда человеку так плохо? Я снимаю свитер через голову и укрываю им папину грудь.

— Мне нужно сбегать за помощью, — говорю я.

Папа снова поворачивает голову. Морщится от напряжения.

— Ничего, если я оставлю тебя ненадолго?

Он тяжело дышит, в горле у него что-то хрипит. Я пытаюсь уложить его спиной на землю. Стараюсь повернуть так, чтобы он расслабился. Он все еще вытягивает шею, чтобы разглядеть птиц в небе.

— Да забудь ты про лебедей! — почти кричу я на него.

А потом пускаюсь бежать. Мчусь через поле, и ветер теперь дует мне прямо в лицо. От этого на глазах выступают слезы, и я снова спотыкаюсь о пучок травы. Перепрыгиваю через бревно, огибаю лужи. Я несусь так быстро, как никогда еще в жизни не бегала, но и этого недостаточно.

И вот я уже у ограды. Практически переваливаюсь через калитку и приземляюсь на колени в грязь. Когда я встаю, одна нога отзывается резкой болью. В ушах стучит кровь, в голове эхом отражаются удары моего сердца. Привалившись к машине, открываю дверь. Хватаю телефон. Набираю номер. Дрожащими пальцами никак не могу попасть в нужные кнопки. Делаю еще одну попытку. На этот раз удалось. Щелчок — и я слышу голос дежурного.

— Пожалуйста, помогите, — говорю я из последних сил. — Моему папе плохо.

Со мной долго говорят по телефону, объясняют, как облегчить папино состояние. Я иду обратно через поле, прижимая трубку к уху. Меня заверяют, что скорая вот-вот приедет. Я слежу за тем, чтобы папа лежал прямо и спокойно. Стараюсь согреть его. Потом вижу мигающие огни скорой. Когда я добираюсь до нее, врачи уже открывают задние двери. От бега я запыхалась так, что не могу говорить, поэтому просто указываю пальцем туда, где лежит папа. Врачей трое: двое несут носилки, третий задает мне вопросы.

Я что-то отвечаю ему, но совершенно не понимаю, что говорю. И тяну доктора за рукав, чтобы он двигался быстрее. Папа все еще лежит с открытыми глазами. Его взваливают на носилки и несут обратно к машине. Загружают внутрь. Тот, кто задавал вопросы, не дает мне залезть туда следом.

— Кто-нибудь приедет за тобой?

Я качаю головой.

— Вы не можете меня здесь оставить.

Ни за что не отпущу папину руку.

И им приходится взять меня с собой. Я крепко сжимаю папину ладонь. Он шарит глазами по машине. Мне хочется сказать ему, что все будет хорошо, но я не могу.

Папу поддерживают в сидячем положении. Один из врачей колет что-то ему в руку. Игла сразу попадает в вену. Затем папе надевают маску, и тогда его лицо постепенно начинает розоветь. Врач продолжает задавать мне вопросы, но я не отвечаю ни на один.

— Что происходит? — спрашиваю я.

Он говорит мне что-то про монитор и сигналы на нем. Я ничего не понимаю. Папины пальцы становятся немного теплее. И я стараюсь думать только об этом.

Скорая выезжает на кольцевую дорогу и наконец может разогнаться. Включается сирена. Сквозь затемненные стекла я смотрю на поле, над которым все еще кружат лебеди. Кажется, что они существуют где-то в параллельном мире. Машины перестраиваются, чтобы пропустить нас вперед. Я замечаю удивленные взгляды людей, которые следят за нами через окна машин. Они все тоже кажутся какими-то нереальными.

Скорая резко сворачивает. Я закрываю глаза: меня начинает тошнить. Но вот машина снижает скорость, немного подпрыгивает, проезжая через «лежачего полицейского», и все приборы и инструменты внутри звенят. Двери резко открываются. Снаружи — целая команда медиков. Они нас уже ждут. Папу на каталке завозят в больницу через широкие двери. Никто не объясняет мне, что происходит.

Мы оказываемся в просторном открытом помещении. Тут еще больше людей. Кто-то в белой форме, другие — в голубой, некоторые — в зеленой. Папе в руку еще что-то втыкают. Все говорят одновременно. Я пытаюсь не выпускать его руку, но какая-то женщина в белом крепко берет меня за плечи.

— Успокойся, — повторяет она мне снова и снова. — С ним все будет хорошо.

Папа уже не так крепко сжимает мне пальцы. Я пытаюсь стряхнуть с себя руки этой женщины, но она поворачивает меня к себе и заставляет посмотреть ей в глаза.

— Твой папа должен остаться здесь, — говорит она. — А тебе нужно пойти со мной.

Она ведет меня в пустую комнату и усаживает на темно-синий диван. Передо мной — низкий столик, на нем — телефон. В воздухе висит запах антисептика. Женщина дает мне стакан с оранжевой жидкостью и ждет, пока я снова не посмотрю ей в глаза. Теперь я понимаю, что это медсестра. Она улыбается мне, обнимает меня за плечи одной рукой и старается приободрить, но я просто не хочу здесь находиться. Сейчас я хочу быть только с папой.

— Сделай хоть глоток, — мягко говорит она, кивком указывая на оранжевую жидкость.

Она чересчур оранжевая и слишком сладкая.

Потом медсестра начинает рассказывать про папу, говорит, что скоро его стабилизируют. Она объясняет все в подробностях, произносит много непонятных слов.

— Мы позвонили твоей маме, — говорит она. — Она скоро приедет.

— А как вы узнали ее номер?

Она удивленно моргает.

— Ты сама нам сказала.

Не помню, чтобы я хоть что-то ей говорила. Медсестра объясняет, что за иглы втыкали папе в руку, что происходило в машине скорой помощи, но я никак не могу сосредоточиться, чтобы понять ее слова. Не знаю, как долго она так со мной разговаривала, но кажется, будто не прошло и минуты, как в комнате вдруг оказались мама и Джек, и вот они уже обнимают меня. Потом оглушают вопросами. Мама тут же начинает плакать, но я сейчас плакать не могу. Почему-то не получается.

Доктор выводит маму из комнаты, чтобы поговорить с ней о папе. Я прижимаюсь к брату. В нормальном состоянии я так не поступаю, но я настолько утомлена… И он не отодвигается. Кажется, пытается сдержать слезы, и это вообще удивительно. Не помню, когда я в последний раз видела, чтобы Джек плакал. И говорит он тихим и очень высоким голосом:

— Я бы совсем растерялся. Ну, сегодня, если бы все это случилось при мне.

Я закрываю глаза. Хорошо бы уснуть, но я знаю, что не получится. Мне хочется, чтобы все это куда-нибудь исчезло, хочется представить, что я снова дома и лежу на кровати тем холодным утром перед появлением лебедей. За дверью мама о чем-то переговаривается с доктором. В глубине души мне совершенно не хочется знать, о чем они говорят. Но Джек напряженно прислушивается. Я фокусирую внимание на тошнотворно сладком запахе оранжевой жидкости, на том, как мои пальцы сжимают мягкий пластик стаканчика.

Мама заходит в комнату с чашками чая. Пить я не хочу, но приятно держать в руках что-то теплое. А еще приятно избавиться от этого сладковатого запаха.

— Теперь нужно просто ждать, — говорит она. — Его пытаются стабилизировать.

Мамины глаза покраснели и опухли, и говорит она почти шепотом.

— С ним все будет хорошо? — спрашиваю я.

И отодвигаюсь от Джека, чтобы посмотреть на маму.

Она быстро кивает:

— Конечно.

Но я не слышу уверенности в ее голосе.

Мы ждем там несколько часов. По крайней мере, так мне кажется. У нас быстро заканчиваются темы для разговора, и мы просто молча сидим рядом. У меня из головы никак не идет папино лицо в машине скорой помощи. Ужас в его глазах. Я пытаюсь думать о школе, о лебедях, даже о Саскии. Но ничто не помогает. Мысли постоянно возвращаются к папе. Входит другая медсестра и спрашивает, будем ли мы ждать и дальше. Мама смотрит на нас вопросительно, и мы киваем. Тогда медсестра приносит нам еще чая.

Джек отпивает пару глотков и встает.

— Мне нужно пройтись.

Приподняв бровь, он смотрит на меня, а я — на маму.

— Останусь на посту, — говорит она. — Не забудьте телефоны.

Я выхожу вслед за братом в приемное отделение. Там около двадцати человек. Я сразу чувствую на себе их взгляды. Стараюсь не пялиться на девочку, которая высоко поднимает руку, замотанную окровавленной тряпкой. Вокруг нее суетится кучка людей, они тихо переговариваются. У меня нет никакого желания слушать их разговор, но несколько слов до меня все же долетает: «Авария… сотрясение… с ним все будет в порядке?»

Джек останавливается у столика с журналами и начинает их перебирать. Увидев табличку с просьбой выключить мобильные телефоны, я засовываю свой поглубже в карман и иду дальше по отделению. На стенах — плакаты о вреде наркотиков и о том, как важно мыть руки. В автоматах многое уже раскупили, а шоколадных батончиков нет совсем.

Перед тем как свернуть в коридор, я оглядываюсь и смотрю на Джека. Он поднимает голову.

— Пойдешь? — спрашиваю я одними губами.

Он показывает мне журнал и качает головой.

— Я скоро вернусь, — говорю я и двигаюсь вперед. Не понимаю зачем. Просто кажется, что от ходьбы мне становится лучше, а еще я хочу уйти отсюда подальше, побыть хоть немного наедине с собой. Такое ощущение, будто у меня в горле застрял какой-то огромный комок или, наоборот, какая-то волна, которая хочет выплеснуться наружу. Мне нужно посидеть в тишине. Одной. Но в этом коридоре нет кресел. Только широкие блестящие полы и бледно-персиковые стены. Я уже думаю повернуть назад, но тут замечаю в конце коридора какой-то проход. За ним что-то происходит.

Я делаю несколько шагов и оказываюсь в битком набитом холле. По периметру — несколько магазинчиков, напротив меня — кафе. На стене — большой экран, на нем мелькают строчки, как будто расписание автобусов. Я останавливаюсь посреди всей этой суеты и удивленно моргаю. Люди повсюду: пациенты в пижамах, медсестры со стаканчиками кофе в руках, дети. Никто меня не замечает и даже не смотрит на меня.

Я подхожу к стоящим полукругом синим креслам и опускаюсь на одно из них — ближайшее к искусственной пальме в горшке. Над головой нависают огромные пластиковые листья, создавая ощущение, что здесь меня никто не найдет. Я украдкой выглядываю сквозь них, чтобы рассмотреть людей, сидящих напротив: пожилую женщину, укутанную в одеяло, мужчину в костюме и парня примерно моего возраста с капельницей. Волосы у него торчат во все стороны, словно колючее пламя. Я хочу примерно такую же прическу, только вот его цвет волос мне нравится гораздо больше. Они какие-то пыльно-рыжие; это цвет осени. Я не могу оторвать глаз от его волос и не сразу замечаю, что он уже поднял голову и смотрит на меня. Я так задумалась, что не отвожу взгляда. Вижу, что парень хмурится: наверное, пытается понять, почему я пялюсь на его волосы. Поэтому просто закрываю глаза, прислоняюсь головой к стволу пластиковой пальмы и перестаю думать о нем.

Вокруг шум и движение, слышатся обрывки разговора о студентах-медиках, кто-то мнет пластиковый пакет, кто-то кашляет. Все это остается далеко. Я зажмуриваюсь сильнее, мне хочется уже наконец расплакаться. Но слезы застревают внутри. Я будто закоченела. На сердце пустота.

Кресло вздрагивает: кто-то садится рядом. Я чувствую, что какой-то человек придвигается ко мне ближе, поэтому мое кресло снова дергается, и голова стукается о пластиковый ствол. Я открываю глаза. Уже собираюсь повернуть голову и посмотреть на незнакомца, но тут понимаю, кто это.

Это парень с капельницей. Он смотрит на меня. У него очень бледное лицо, а глаза огромные и яркие. Он кажется таким красивым и одновременно таким уязвимым. Надеюсь, он не видел, как я пыталась заплакать.

— У тебя все нормально? — спрашивает он.

Я открываю рот, но слова где-то застряли.

— Мне показалось, ты чем-то расстроена.

Я смотрю на него более внимательно. Он не из моей школы? Нет, я бы, конечно, запомнила парня, который так выглядит.

Он откидывается на спинку кресла, кивает в сторону группы столов и стульев перед кафе и говорит, как будто что-то объясняя:

— Я сидел здесь довольно долго.

Он совершенно не напряжен, явно не видит ничего странного в том, что вот так подошел ко мне. Кажется даже, что ему немного скучно. Он молча смотрит на людей вокруг, потом поворачивает голову и всматривается в прозрачную жидкость в мягком пакете на стойке капельницы, как будто рассчитывает оставшееся время.

— Ты почему здесь? — спрашивает он.

Кажется, единственное, чем я занимаюсь с тех пор, как оказалась здесь, — отвечаю на вопросы. Почему бы не ответить и ему?

— Мой папа заболел, — говорю я. — С ним случился сердечный приступ.

И вот тогда совершенно неожиданно я чувствую, как мои глаза наполняются слезами. Сильно прикусываю нижнюю губу и заставляю себя смотреть прямо на информационную стойку. На ней стоит маленький пластиковый Санта с мишурой вокруг шеи. Мне очень хочется скинуть его оттуда. Все равно еще слишком рано для рождественских украшений.

Парень наклоняется ко мне. Он заметил, что я стараюсь не заплакать, и собирается что-то мне сказать, это точно. Он так сморщил лицо, будто очень жалеет меня. Ужас. Мы же с ним даже не знакомы. Я тяжело сглатываю. Делаю глубокий вдох. Перевожу взгляд на пакет с жидкостью у него на штативе. Тот выглядит как пакет из магазина, в котором несут домой золотых рыбок. И внезапно я спрашиваю, не придумав ничего лучше, только чтобы не дать сказать ему никаких сочувственных слов:

— Ты прикреплен к этой штуке?

Он закрывает рот, хмурится. Кажется, он все равно хочет сказать мне что-то доброе, но вместо этого просто кивает. Потом вытягивает руку, чтобы я смогла рассмотреть: от пакета к его руке тянется трубка, конец которой скрывается где-то за рукавом футболки.

— Это просто соляной раствор, — объясняет он. — Питание. Все это скоро выйдет с мочой.

Я понятия не имею, о чем он говорит, поэтому просто продолжаю смотреть на трубку у него в руке.

Парень протягивает руку еще ближе ко мне, поворачивает так, чтобы мне было видно запястье. На нем — толстый больничный браслет, на котором я читаю надпись: «Гарри Юрок». Наверное, так его зовут. Он смотрит на меня вопросительно, явно хочет узнать мое имя. Но я все еще не могу совладать со всеми эмоциями, застрявшими у меня в горле.

— Есть птичка с таким названием… юрок, — говорю я, даже не успев подумать. — Они мигрируют из Норвегии.

И сразу чувствую себя идиоткой.

Гарри смотрит на меня, в недоумении наморщив лоб.

— Птицу зовут Гарри Юрок?

— Нет, не совсем. Без Гарри…

Он начинает смеяться и чуть не оглушает меня своим низким голосом, слишком громким для такого худого тела. В первую секунду мне кажется, что он смеется надо мной — как делают ребята в школе каждый раз, когда я говорю, что в воскресенье поеду с папой смотреть на птиц.

— Хотел бы я мигрировать в Норвегию, — бормочет он.

Я быстро встаю. На глаза опять наворачиваются слезы. Снова чувствую ужасный комок в горле.

— Эй, я же не хотел… — начинает Гарри.

Я трясу головой, чтобы его успокоить.

— Мне пора возвращаться.

И оглядываюсь по сторонам, чтобы понять, откуда я пришла.

Гарри указывает на выход.

— Третий этаж, крыло С. Следующее отделение по коридору после моего.

Я перевожу на него взгляд:

— И что там?

— Кардиологическое отделение. Тебе же туда нужно?

Я качаю головой:

— Пока нет. Мы сейчас просто ждем в приемном отделении.

— Я знаю все об ожидании. — Улыбка пропадает с его лица, и он снова смотрит на пакет с жидкостью. Потом кивает головой в сторону прохода, откуда я пришла: — Ну, тогда вон туда. Приемное отделение там.

Гарри снова откидывается на спинку кресла и смотрит на посетителей кафе. Хочется спросить его, кого или чего он ждет. Но я все еще боюсь, что голос меня подведет. Делаю шаг в сторону. Внезапно у меня возникает ощущение, будто я отсутствую уже сто лет. А вдруг с папой что-то случилось? Нужно возвращаться. Я в последний раз бросаю взгляд на Гарри. Раньше я его не видела, это точно. Просто он ведет себя дружелюбно. Ну или, по крайней мере, старается.

Он тоже встает. Пытается не задеть в процессе трубку, ведущую к его руке.

— Надеюсь, еще увидимся…

Он снова приподнимает бровь и ждет, чтобы я наконец сказала ему свое имя.

— Айла, — быстро говорю я и сразу пускаюсь в объяснения, как будто это так необходимо: — Пишется в четыре буквы, в середине «й».

Гарри кивает:

— Ага, как остров Уайт.

— Ага, наверно.

Кажется, он хочет еще что-то добавить, но я уже отворачиваюсь. Чувствую себя ужасно глупо оттого, что так странно ему представилась, а до этого трещала о юрках. А хуже всего то, что он чуть не увидел, как я плачу.

Парень отодвигается, пропускает меня.

— Позаботься о папе, — ласково говорит он.

Когда я наконец возвращаюсь, мама и Джек уже ждут меня, и я сразу чувствую себя виноватой.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Состояние папы стабильное, — говорит мама. — Его переводят в кардиологическое отделение.

— Мы едем домой с дедушкой, — говорит Джек. На его лице ничего нельзя прочесть. — А мама останется здесь до тех пор, пока не появятся еще новости. Она позвонит нам, когда можно будет его навестить.

Я смотрю на маму:

— Но я не хочу уезжать.

— Джек тоже не хочет, дорогая. Но если не уехать, придется провести здесь всю ночь. Сейчас мне разрешают одной навестить папу, но могут даже и в этом отказать.

— Но это я была с папой, когда все случилось! Они должны позволить мне его увидеть!

Я слышу, как визгливо звучит мой голос. И знаю, что говорю, словно маленький ребенок, но сейчас мне на это абсолютно наплевать. Мне просто хочется быть рядом с папой.

Джек шумно вздыхает.

— Подожду снаружи, — говорит он.

Я смотрю, как он проходит через приемное отделение, выходит сквозь стеклянные раздвижные двери и направляется к парковке. Мама кладет руки мне на плечи.

— Только одну ночь, — мягко говорит она. — В ближайшие часы все немного прояснится: мы должны убедиться, что с папой все нормально.

Она слегка улыбается, и мне это так знакомо, что я уверена: она говорит правду.

— Я скажу папе, что вы его любите, — добавляет она.

Нижняя губа у нее чуть подрагивает, кажется, она вот-вот расплачется.

Я уже поворачиваюсь, чтобы догнать Джека, но тут мама окликает меня:

— Вы же нормально проведете время у дедушки? Тебе не будет слишком тяжело?

Я мотаю головой. Но вообще-то мне будет очень непросто. Кажется, я ни разу не ночевала у дедушки. И у меня с собой нет никаких вещей. Мне хочется спросить у мамы, почему бы просто Джеку не присмотреть за мной дома. Но я не задаю вопросов. Наверное, Джек уже все спросил, а мама, кажется, и так на грани срыва. Не хочу сейчас усложнять ей жизнь.

— Я позвоню вам, как только что-то узнаю, — говорит она.

Выйдя на улицу, я начинаю высматривать Джека. Пока мы сидели в больнице, снаружи стало совсем пасмурно и холодно. Вскоре я замечаю его: он сидит на бордюре неподалеку от тех ворот, куда заезжают скорые… куда заехала скорая с папой.

— Я и сам не в восторге, — бормочет он.

У брата в руке горсть маленьких камушков, и он швыряет их под колеса въезжающих машин. Мне хочется сесть рядом и прижаться к нему, чтобы согреться, но сейчас он уже просто оттолкнет меня. Минут через пять на парковку въезжает дедушка на своем старом коричневом универсале. Со скрипом открывает водительскую дверь и выходит, высматривая нас. Он выглядит взволнованным и старым, потерянным среди ярких мигающих огней. Он щурится, всматриваясь через стеклянные двери в посетителей приемного отделения. Потом замечает нас на бордюре и, шаркая, подходит к нам.

Мы поднимаем головы и смотрим на него. Никто из нас не произносит ни слова. Дедушка снова косится в сторону приемной: наверное, хочет что-то спросить про папу. Но не спрашивает. Может быть, он просто не знает, что сказать.

— У папы был приступ аритмии, — объясняет Джек.

По тому, как при этих словах вздрагивает дедушка, я понимаю, что он знает, о чем идет речь, в отличие от меня. Но мне, конечно, понятно, что так называется тот сердечный приступ, который случился с папой в поле.

Джек кидает очередной камушек под машины, попадает в колпак колеса. Кажется, дедушка хочет одернуть его, но сдерживается. Вместо этого он просто говорит:

— Ну что, поехали? — и начинает нервно потирать руки.

— А с мамой ты не хочешь повидаться? — спрашивает Джек, оторвавшись от камушков.

Дедушка кивком указывает на свою машину.

— Мне нельзя здесь парковаться. — Одна из скорых резко трогается с места, так, что дедушка подпрыгивает от неожиданности. — К тому же ей и без меня забот хватает.

Он несколько раз быстро кивает головой, из-за чего выглядит еще более взволнованным. Потом поворачивается к машине, и мы идем за ним. Дедушка открывает нам двери, Джек забирается на заднее сиденье и растягивается так, что занимает его целиком. Поэтому я сажусь вперед.

— Пристегнитесь, — говорит дедушка, захлопывая двери.

Когда мы выезжаем с больничной парковки, вокруг становится еще темнее. Кольцевая дорога абсолютно пуста, и я смотрю в окно на поля по обеим ее сторонам. Не могу понять, проехали ли мы уже то место, где упал папа.

Дедушка ничего не говорит, и это хорошо. Мне не хочется разговаривать. Та волна все еще стоит у меня в горле, готовая в любой момент выплеснуться наружу слезами. Возможно, дедушка вспоминает тот день, в который мы последний раз были в больнице все вместе, — день, когда умерла бабушка. Тогда он оставался там на ночь, а не мама. А я сидела дома с папой на диване, и мы ждали звонка из больницы.

Мы приезжаем к дедушке, и он сразу идет на кухню. Засовывая голову в шкафчики в поисках какой-нибудь еды, он расспрашивает меня о папе. Я рассказываю, как мы бежали к лебедям, когда это случилось.

Дедушка смотрит на меня в упор. По его лицу проскальзывает какая-то тень.

— Опять лебеди, — бормочет он.

Не знаю почему.

Он открывает холодильник и начинает там копаться. Из маленькой морозилки достает замороженное рыбное филе.

— Пойдет?

Джек закатывает глаза, потом наклоняется, чтобы погладить Дига.

Я скрещиваю руки на груди.

— Больше ничего нет?

— Боюсь, что нет.

Мы находим кочан размякшей брокколи и несколько больших картофелин, которые, кажется, провалялись здесь несколько лет. Потом обнаруживаем ванильное мороженое. Я помогаю дедушке почистить картошку и нарезать ее длинными полосками (приходится срезать глазки и позеленевшую кожуру) и кладу всю во фритюрницу. Когда дедушка закидывает брокколи в кастрюлю с кипящей водой, я замечаю, как дрожат его руки.

Мы едим, сидя на диване, и смотрим новости. Там говорят про взрывы машин, наводнения и похищение ребенка. Я смотрю на все это в полном оцепенении. Меня нисколько не волнуют все эти ужасные вещи, которые происходят с другими людьми. Меня волнует только папа и то плохое, что происходит с нами. Джек отодвигает рыбу на край тарелки и прячет под нее несколько кусочков брокколи. Я тоже съедаю мало. Только дедушка приканчивает всю рыбу. Он просто смотрит на экран и заглатывает кусок за куском. Может быть, у ветеринаров притуплены чувства и болезни и скорые для них — норма жизни.

Когда мы переходим к мороженому, звонит мама. Сначала она разговаривает с Джеком, но я придвигаюсь поближе к трубке и слушаю. Она тихим высоким голосом говорит Джеку, что папа стабилен, но ее пока не пустили с ним повидаться. Говорит, что мы, наверное, сможем навестить его утром, а сама она остается на ночь.

— А почему мне нельзя сесть в автобус и вернуться в больницу, чтобы остаться там с тобой? Что угодно лучше, чем сидеть и ждать здесь.

Дедушка удивленно смотрит на Джека из кресла, и тот замолкает. Потом трубку передают мне; голос у мамы очень усталый. Я снова и снова спрашиваю ее, как там папа. Как же ужасно, что мы торчим здесь, в тихом и спокойном дедушкином доме, когда папа лежит совсем неподалеку и мы очень ему нужны. Пока я разговариваю с мамой, мороженое тает и превращается в молоко. Теперь мне уже не хочется его доедать. Повесив трубку, я опускаю мисочку на пол, чтобы ее вылизал Диг.

Дедушка достает из шкафа несколько спальных мешков и спрашивает, где мы хотим спать:

— В гостевой спальне или здесь, на диване? Либо можете заночевать в старом доме.

Я вспоминаю, когда последний раз оказывалась в старом доме: с папой, дедушкой и тем лебедем. Интересно, он там и умер? И, кстати, где он сейчас? В холодной комнате на заднем дворе? Лежит там, вытянув шею, ледяной и одеревеневший. Меня пробирает дрожь.

— Я лягу в гостевой комнате, — говорю я.

Джек бросает на меня недовольный взгляд.

— Отлично, тогда я буду спать в старом доме.

Но я знаю, что ему одному уснуть не удастся. Ведь там в каждом уголке — призраки умерших животных. В конце концов он переберется на диван.

Когда телевизор переключают на программу об авиакатастрофах, я решаю уйти спать пораньше. Поднимаюсь по лестнице в свою комнату. Расстилаю спальный мешок на голом матрасе, ставлю стакан воды на тумбочку у кровати. На всем лежит слой пыли, толстый, как мох в лесу, пахнет старой одеждой и пустотой.

Мне снятся лебеди. Их сотни, и они летят один за другим, вытянувшись в две длинные-длинные вереницы. Я стою на земле и считаю пролетающих лебедей. Один, два, три… Но как только я присваиваю птице номер, она перестает бить крыльями. Падает с неба. Кружится в воздухе и плюхается в озеро. Я стараюсь остановить счет. Трясу головой, пытаясь закрыть рот. Но продолжаю произносить цифры.

Птицы не перестают падать.

Их убиваю я, я знаю это. Они умирают по моей вине. Но я не могу остановиться.

Проснувшись, я понимаю, что вся горю. Спальный мешок сбился в ногах. Я ложусь на спину и смотрю в потолок, стараясь прогнать образы падающих с неба лебедей. Сначала даже не понимаю, где нахожусь. Потом вспоминаю.

Папа.

Я у дедушки.

Я смотрю на телефон на подушке. Там сообщение от мамы. Мне становится дурно. Когда я беру телефон, руки дрожат,

«Позвони, когда проснешься, солнышко. Папе немного лучше. Люблю тебя. Целую, мама».

Я медленно выдыхаю. Смотрю на часы — 7:30. Неделю назад в это время я просыпалась, чтобы поехать с папой встречать лебедей. Кажется, это было в другой жизни.

Надеваю вчерашнюю несвежую одежду. Провожу пальцами по волосам: в них застряли травинки и какая-то грязь. Спускаюсь вниз и расталкиваю Джека. Он моргает, пытаясь сфокусировать взгляд, а потом его глаза расширяются — он тоже вспоминает, что случилось с папой. Я киваю.

— Да, — говорю я ему. — Тебе это не приснилось.

Дедушка уже на кухне, ставит на плиту маленький серебристый кофейник.

— Звонила ваша мама, — говорит он. — Скоро отвезу вас туда. Кажется, папе за ночь стало немного лучше.

Диг ходит за своим хозяином по пятам, пытается усесться ему на ноги. Дедушка протягивает мне чашку. Кажется, кофе очень крепкий. Дома я никогда не пью кофе, только какао и иногда чай.

— Сахар, да? — Дедушка подталкивает ко мне сахарницу.

Сахар слипся в большие комки, но мне удается набрать ложку. Я задумчиво сижу с чашкой в руках и не знаю, нужно ли мне сейчас что-нибудь говорить. Мне хочется спросить дедушку, волнуется ли он за папу; похоже ли происшедшее на то, что случилось с бабушкой. Но я просто размешиваю сахар в чашке и смотрю в окно на поля за дедушкиным домом. Вижу то место вдали, где поле превращается в дедушкино озеро.

Я прищуриваюсь: что это там? И даже закашливаюсь от неожиданности. Там птицы! По виду похожи на лебедей. Кликуны? Не успев сообразить, что делаю, я уже быстро оглядываю кухню в поисках бинокля. Но, конечно, его здесь нет; дедушка уже сто лет не интересуется птицами. Однако он тоже подходит к окну, встает рядом со мной и смотрит туда же, куда уставилась я.

— Это просто гуси, — говорит он.

Я внимательно смотрю, жду, не упадет ли солнечный свет на их перья, чтобы понять, какого они цвета. Но дедушка прав: оперение у птиц не белое. Это гуси, а не лебеди. Вероятно, канадские.

— Помойные птицы, — бормочет дедушка. — Фермеры не смогут сеять озимые, если не получится защитить от них поля.

Он качает головой и крепче обхватывает пальцами кофейную кружку. Я удивлена тем, сколько злости в его голосе. Раньше он любил птиц — любых птиц. Именно с дедушкой я впервые наблюдала за одной из них. Это была всего лишь зарянка, но благодаря дедушке она показалась мне совершенно удивительной. Он остановил нас и прижал палец к губам, чтобы мы замолчали. Зарянка повернула голову и посмотрела прямо на меня. Я боялась дышать до тех пор, пока она не улетела.

Но сейчас дедушке совсем не интересно наблюдать за гусями. Он идет в гостиную, останавливается рядом с Джеком и тоже пытается его растолкать. Но Джек не спит, он просто лежит на диване. Я захожу в комнату и сажусь рядом; протягиваю брату чашку с кофе, который сварил для меня дедушка. Джек берет ее, не говоря ни слова. У него на щеке отпечатался след от дивана.

— Горячо, — говорю я.

Но он заглатывает кофе, не успев его даже распробовать. Похоже, за всю ночь он не сомкнул глаз.

Дедушка везет нас в больницу. Всю дорогу я всматриваюсь в поля, пытаюсь заметить что-то, о чем можно будет рассказать папе. Лебедей там нет. В пустом сером небе тоже не видно никого, кроме чаек. Дедушка не сводит глаз с дороги.

Он не паркуется, а просто притормаживает у входа.

— А ты не зайдешь? — спрашиваю я.

Дедушка качает головой:

— В другой раз. Ты же помнишь, я не люблю больницы.

Джек с размаху захлопывает заднюю дверь. Мы с дедушкой смотрим, как он топает ко входу. Я медленно отстегиваю ремень и замираю, уже положив руку на ручку двери.

— Хочешь, я передам что-нибудь от тебя папе?

— Да, если хочешь.

Но дедушка не говорит, что именно передать.

Он щурится: солнечный луч падает ему на лицо через лобовое стекло. Сейчас я злюсь на него так же, как мой брат. Нельзя же ненавидеть всю жизнь больницы только потому, что в одной из них когда-то умерла бабушка. К тому же если сам ты ветеринар. У него же была своя клиника, где он видел и кровь, и операции, и все эти ужасные процедуры.

— Ну, тогда до встречи, — бормочу я.

И бегу догонять Джека. Мы заходим не через приемное отделение, и я этому рада. Мы пересекаем большой холл, который я нашла в прошлый раз. Сегодня здесь все немного иначе, нет такой суеты. Я вижу табличку, которую не заметила в прошлый раз: «Главный вестибюль больницы». Смотрю на ряд синих пластиковых кресел рядом с искусственной пальмой, ищу глазами Гарри, но обнаруживаю только двух пожилых дам и мужчину с ходунками. И никаких парней с капельницами и глазами каштанового цвета. Я осматриваю и все остальные кресла. Может быть, я просто придумала его. Ведь это действительно довольно странно — что он так запросто подошел тогда ко мне и заговорил.

Джек ждет в коридоре под табличкой, на которой написано: «Ко всем отделениям». Скрестив руки на груди, он говорит:

— А подольше ты не могла идти? За это время папа уже мог умереть.

И сразу отводит глаза: ему становится стыдно за сказанные слова. Потом поворачивается, взлетает по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и забегает в лифт. Придерживает для меня дверь. А я смотрю на список отделений на табличке рядом с лифтом: онкология, урология, флеботомия.

— Откуда ты знаешь, куда идти? — спрашиваю я.

— Мне мама сказала.

Мы выходим на третьем этаже, и Джек ведет меня по широким светлым коридорам. По обеим сторонам таблички и стрелки, указывающие путь к отделениям с еще более сложными названиями. Я понятия не имею, что они все означают.

Джек замирает перед закрытой дверью. Рядом на стене висит табличка с надписью «Кардиологическое отделение».

Из дверей выбегает мама. Она прижимает нас к себе, а потом проводит внутрь. Останавливается у большой стойки, расположенной в полукруглом холле. Сразу позади стойки видны три большие палаты с кроватями, и повсюду мелькают медсестры.

— Мне можно брать с собой только одного из вас, по очереди, — говорит мама, переводя взгляд с меня на Джека. — Папа пока чувствует себя плохо.

— Я первая, — говорю я. — Мне очень нужно.

В конце концов, ведь именно я была с папой, когда все это произошло.

Джек опускает одно из пластиковых кресел, расположенных вдоль стен, и, глядя прямо перед собой, бормочет:

— Давай недолго.

Мама берет меня за руку.

— Ты готова?

Мы заходим в длинную узкую комнату. По обеим сторонам — синие занавески, подвешенные к потолку: они отгораживают койки. Повсюду какие-то аппараты, что-то пищит и гудит. Но здесь все равно гораздо тише, чем в остальной больнице. Мама останавливается у последней койки по правую руку. Медленно и осторожно отодвигает занавеску в сторону.

— Грэм, я привела Айлу, — говорит она.

Я вытягиваю шею и смотрю через ее плечо. Папа лежит с закрытыми глазами, голова покоится на подушке, из носа торчат какие-то трубки. Из-под простыни тянутся провода, подсоединенные к какому-то монитору.

— С ним все нормально? — спрашиваю я. — Выглядит он до сих пор не очень.

Не знаю, чего я ждала, но точно не этого. Я надеялась, что сегодня папа будет выглядеть хоть чуточку здоровее, таким, как раньше.

Мама кивает:

— С ним все нормально. Он уснул, но только что был в сознании.

Она обнимает меня за плечи и прижимает к себе. От нее пахнет кофе и несвежей одеждой. Наверное, она очень устала, ведь она провела здесь всю ночь.

— Где ты спала? — спрашиваю я у нее.

Мама кивает на жесткий стул у кровати.

— Поверь, у дедушки намного удобнее.

Она пытается улыбнуться. Глаза у нее опухли. Я наклоняюсь и касаюсь папиной руки. Кожа у него теплая и сухая, а не холодная и влажная, как накануне.

— И что теперь будет? — спрашиваю я у мамы. — Его отпустят домой?

Мама качает головой:

— Врачи хотят за ним понаблюдать. То, что случилось вчера… было очень серьезно. Его сердце перестало биться ритмично, начало работать в совершенно другом ритме. Нужно устранить эту проблему перед тем, как выписывать его.

— Но с ним все будет хорошо? — спрашиваю я, не сводя глаз с папиной груди, которая слегка поднимается и опускается. — В смысле, он же не…

Я давлюсь словами и замолкаю. Мама крепче обнимает меня за плечи.

— Через несколько дней будет понятнее, — шепчет она. — Не волнуйся, он никуда не исчезнет.

Мне хочется верить ей, но папа выглядит слишком уж нездоровым. Тут он начинает просыпаться: у него подрагивают ресницы. Я наклоняюсь к нему.

— Не дави ему на грудь, — предупреждает мама.

Увидев меня, папа слабо улыбается. Переводит взгляд с меня на маму и обратно.

— Прости, что напугал тебя, птенчик, — шепчет он.

Голос у него тоже какой-то невесомый, словно пух одуванчика.

Я склоняюсь ближе к нему.

— Теперь все хорошо?

— Уже почти.

Снова тень улыбки мелькает у него на губах, а потом он спрашивает:

— Ты нашла лебедей?

Я издаю какой-то непонятный звук, слегка напоминающий смешок:

— Ты что, забыл? Мне было немного не до того, я волновалась за тебя.

Папа смотрит мне в глаза.

— Я тобой горжусь. Ты все сделала правильно.

Он пытается сказать что-то еще, рассказать о том, что произошло. Но слова будто уплывают от него в самой середине предложения. Вскоре мама снова обнимает меня за плечи.

— Давай позовем Джека, пока папа еще не слишком устал, — мягко говорит она. — Встретимся в кафе минут через двадцать?

Я киваю. Снова касаюсь папиной руки. Мне не хочется покидать папу. Мне страшно и кажется, будто, как только я уйду, с ним случится что-нибудь плохое. Я замираю, уже взявшись рукой за занавеску, и не могу оторвать от папы взгляда.

— Со мной все будет хорошо, — шепчет он. — Обещай, что не будешь волноваться.

Но как я могу такое обещать, если чувствую, что именно я во всем и виновата? Если бы я не согласилась тогда ехать с ним искать лебедей, ничего этого вообще не случилось бы.

Мама ласково подталкивает меня в спину.

— Иди позови Джека, — снова говорит она. — Папа в надежных руках.

Каждый мой шаг от папы дается мне с трудом. Такое ощущение, будто у меня на ногах мощные магниты и они тянут меня обратно, к нему.

Увидев меня, Джек сразу встает. Сиденье с шумом захлопывается.

— Как он? — спрашивает Джек.

Я смотрю на него пустыми глазами, кажется, что пальцами я до сих пор сжимаю занавеску у кровати.

— Ну… он какой-то притихший.

— Но ему лучше?

— Наверное.

Я иду дальше словно во сне. Толкаю двери, ведущие в коридор, и стою там, ничего не понимая. Я снова ощущаю волну в горле, которая пытается вырваться наружу. Мне хочется свернуться калачиком прямо здесь, посреди коридора, и плакать. Но повсюду люди, спрятаться негде. Я сосредоточенно переставляю ноги. Не знаю, куда направляюсь, я по-прежнему не хочу уходить от папы, но знаю, что мама права. Он в хороших руках. Все эти аппараты и трубки должны же как-то ему помогать.

Я двигаюсь вперед, пока не начинаю чувствовать, что волна в горле немного улеглась. Провожу рукой по бледно-персиковым стенам и заглядываю в помещения, мимо которых прохожу. В основном это приемные перед кабинетами или отходящие в сторону коридоры. Но попадается и несколько палат, которые можно рассмотреть через стекло.

Я останавливаюсь у одной из них и заглядываю внутрь. Там люди сидят на койках и смотрят телевизор, некоторые читают. Никаких трубок в носу или занавесок вокруг кровати. Никто из пациентов не выглядит так, как папа, и не кажется таким больным. Я думаю: наверное, у папы самое тяжелое состояние среди всех пациентов больницы.

Поворачиваю за угол. Полы здесь так же сверкают, а стены стали бледно-голубыми. Не знаю, как я теперь смогу найти кафе, но мне даже нравится вот так бродить по больнице.

А потом я замечаю его. Узнаю я его не сразу, потому что сейчас он без капельницы. Но благодаря колючим рыжим волосам становится понятно: это Гарри. Странно, но я чувствую некое облегчение. Я направляюсь к нему по коридору, он не оборачивается.

Прислонившись к дверному косяку, он наблюдает за каким-то помещением. По выражению его лица я догадываюсь: он занимается примерно тем же, что я делала только что в других коридорах, — высматривает самого больного пациента в палате. Но, подойдя ближе, понимаю, что он наблюдает за какой-то большой приемной. Я встаю прямо у него за спиной, но он все еще не догадывается, что я здесь.

— Привет, — говорю я тихо.

И сразу начинаю волноваться, что Гарри меня не расслышал, потому что он оборачивается не сразу, а только через несколько секунд.

Но он все-таки расслышал и ужасно удивился, что это я.

— Ты снова здесь? — спрашивает он.

— Да, потому что мой папа в…

— Кардиологическом отделении. Точно. Это там, дальше по коридору.

Я молчу, кусаю губу. Потом заглядываю в приемное отделение.

— Что ты делаешь?

Гарри тоже смотрит в ту сторону.

— Да не знаю. Наверно, мне просто нравится наблюдать за людьми.

Я хмурюсь, но он ничего не прибавляет. Сегодня его щеки розовее, он не кажется таким бледным. Поверх пижамы у него надет свитер.

— Ты еще болеешь?

Гарри улыбается:

— Я всегда болею.

Потом отталкивается от косяка и спрашивает:

— Хочешь, покажу тебе здесь все?

Я даже не успеваю ответить, а он уже поворачивается и куда-то идет. Я стою в нерешительности: он правда этого хочет? Но Гарри оглядывается на меня через плечо.

— За этой дверью мое отделение, — говорит он, остановившись у закрытой двери в нескольких метрах от меня. — Хочешь взглянуть?

Хочу, наверное… потому что пока не готова идти в кафе и выслушивать, в каком тяжелом состоянии сейчас папа. Но это тоже как-то странно. Мы ведь толком и не знакомы. Человек может быть таким приветливым, только если ему от тебя что-нибудь нужно.

— Мне пора возвращаться, — отвечаю я.

Гарри пожимает плечами, отворачивается и набирает код на панели у двери. Ждет сигнала, тянет дверь на себя и оставляет ее открытой.

— Здесь всегда немного дурдом, — говорит он, кивком указывая внутрь. — Совсем непохоже на кардиологию.

Он продолжает держать дверь открытой. И я решаю последовать за ним.

Первое, что я замечаю: здесь все розовое. Ярко-розовое. И стены, и пол, и стойка в центре холла, и кресла рядом с ней. Единственное, что здесь не розового цвета, — это потолок; он небесно-голубой, и там и сям на нем нарисованы белые облачка. А еще здесь шумно. Слышатся разговоры, музыка, передача по телевизору, детский плач. Гарри проводит меня через весь этот гул. Машет медсестре, которая идет в нашу сторону.

— Это Айла, — говорит он ей.

Медсестра удивленно приподнимает бровь, когда мы проходим мимо; наверно, она подумала, что я девушка Гарри. Я быстро отвожу глаза и смотрю на часы на стене — 9:45. Мама скоро уже будет в кафе.

Я заглядываю в комнаты по обеим сторонам коридора, пытаюсь понять, что здесь происходит. Повсюду дети: лежат на кроватях, играют в игры с родителями, сидят на диванах в яркой комнате с фиолетовыми стенами. Мимо нас проходит маленький мальчик, абсолютно лысый.

— Что это за место? — спрашиваю я тихо.

— Детское онкологическое отделение.

Я резко останавливаюсь прямо посреди коридора.

— У тебя рак? Правда?

Гарри поворачивается ко мне, слегка морщит лоб.

— Ну… я сюда не повеселиться пришел. — Он внимательно смотрит на меня. — Острый лимфобластный лейкоз. Бред, правда?

Он корчит гримасу. Я не смеюсь, хотя он, кажется, этого ждет. Я совершенно сбита с толку. И стараюсь не смотреть на его волосы. Они кажутся такими густыми. Он не выглядит как человек, больной раком.

— Ты уверен?

У него вырывается смешок:

— Кажется, трех лет лечения мне хватило, чтобы в этом убедиться. Правда, сейчас я в ремиссии. Это значит, что рак ненадолго отступил, поэтому меня просто накачивают химией, чтобы все оставалось так, как сейчас. — Он перехватывает мой взгляд. — Волосы пока на месте. Но через несколько дней все может измениться.

— Но ты даже не выглядишь больным, — говорю я. — Сегодня — точно нет.

— Потому что во мне сейчас чужая кровь. — Заметив мое смущение, он подмигивает, наклоняется ко мне и шепчет на ухо: — Это просто переливание крови, я не вампир, если вдруг ты об этом подумала.

Я наконец улыбаюсь. Он так искренне говорит со мной. И ведет себя так, словно жить с раком — это естественно. Но ведь он серьезно болен. Возможно, так же серьезно, как папа. Мне кажется даже несправедливым, что Гарри с виду куда свежее и бодрее. Мне не хочется встречаться с ним глазами, вместо этого я принимаюсь разглядывать коридор. В палате напротив какая-то девочка смотрит на меня с кровати. Она выглядит совершенно измученной, почти без сознания. У меня вдруг возникает чувство, будто я вторгаюсь в чужую жизнь.

— А мне вообще сюда можно? — спрашиваю я. — Как-то это все странно.

— Ты же со мной, все в порядке.

— Но я ведь даже не знаю тебя, мы едва знакомы.

— А это важно? Я тоже не знаю здесь никого из ребят, — отвечает Гарри, шагая дальше. — Кстати, это педиатрическое отделение, так что здесь нет специальных часов посещения.

— Педиатрическое отделение?

— Ну, для детей. — Он закатывает глаза. — Они думают, что нам здесь очень одиноко, поэтому наши двери всегда открыты. Ну ок.

Он останавливается у открытой двери. Я заглядываю в палату. В ней две кровати, но только одна выглядит так, как будто на ней спали. Стены в палате светло-зеленые, на одной висит большой плоский телевизор. Эта палата совершенно не похожа на то место, где сейчас лежит папа.

— Я здесь самый взрослый, — объясняет Гарри. — Поэтому ко мне никого не подселяют. Ну, если сам не попрошу.

— А это твоя палата?

— Сейчас — да. Но если кого-то нужно будет изолировать, меня могут переселить в другую.

Наверное, он хочет, чтобы я вошла, но я не решаюсь. Ведь это же как-никак его спальня.

— А долго ты уже здесь?

Он задумывается.

— Сейчас уже недели три, плюс-минус. До этого я проходил лечение дома. Но маме все-таки нужно ходить на работу, поэтому меня положили сюда.

Обойдя меня, он первым заходит в палату.

— Иди посмотри, какой тут вид.

Окно здесь широкое, во всю стену; гораздо больше, чем окна в папином отделении. Через стекла в комнату льется свет. Гарри подходит к окну. В солнечном свете его лицо кажется бледным, как у привидения.

Он снова приглашает меня войти:

— Не волнуйся, я не заразный.

Он улыбается, а я отвожу взгляд и смотрю на улицу. Там я вижу озеро, окруженное деревьями, и, не успев понять, что делаю, уже влетаю в палату. Внимательно осматриваю поверхность воды, проверяю, не сюда ли прилетели кликуны.

— Я сто лет уже смотрю на это озеро, — говорит Гарри. — Хотел сказать тебе об этом еще вчера, когда ты завела разговор про юрков. Как думаешь, там, у озера, они есть?

Я вся сжимаюсь в ожидании какой-нибудь издевки. Но Гарри больше ничего не говорит и смотрит на меня с искренним интересом.

— Может быть, — отвечаю я. — Но для них пока рановато.

Он заметно грустнеет.

— А как выглядят эти юрки?

— Ну, они маленькие, рыжеватые…

— А, то есть похожи на меня?

Я смотрю на него.

— Да, немного. Но отсюда, сверху, их не увидеть.

Кажется, Гарри хочет еще что-то сказать про юрков, а я тем временем поворачиваюсь и внимательно осматриваю озеро. С одного края стайка уток, какие-то птицы плавают в камышах у берега, но мы слишком далеко, чтобы понять, какие именно.

А потом я кое-что замечаю. Одну птицу. Отсюда я не могу сказать, кликун это или шипун, но это точно лебедь. Оперение у него сероватое, как у молодой особи. У меня перехватывает дыхание, когда я вспоминаю об одинокой серой самочке, которая улетала в тот день от электрических проводов в заповеднике… Она была совсем одна. Может, это она?

— Что там? — спрашивает Гарри.

— Просто лебедь, вероятно, кликун. Может быть, один из той стаи, за которой мы гонялись.

— Гонялись?

Я поворачиваюсь к Гарри, собираясь было объяснить, как мы с папой всегда выслеживаем стаю кликунов и как в этом году они не смогли остановиться в своем обычном заповеднике из-за новой линии электропередачи. Но в конце концов говорю только:

— Именно этим мы занимались, когда у папы случился сердечный приступ.

Уголки рта у Гарри ползут вниз:

— Не хотел напоминать тебе о папе. Или о том, что с ним случилось.

— Все нормально. — Я снова поворачиваюсь к окну и напрягаю зрение, пытаясь определить, кликун это или нет. — Папа обрадуется, когда я расскажу ему, что на этом озере есть лебедь. Честно.

— Правда?

— Да, — я улыбаюсь. — Он на них просто помешан.

Гарри ведет меня к кафе.

— Мама не будет тебя ругать, правда? — спрашивает он в лифте.

Я внимательно смотрю на него, гадая, почему его это беспокоит.

— Могу вас познакомить, если хочешь.

— Не-а. — Гарри качает головой и вдруг кажется очень смущенным.

Он выходит из лифта и указывает в сторону вестибюля, где уже видно кафе. Мама с Джеком сидят за одним из крайних столиков. Мама поднимает голову и замечает меня. Я машу им рукой, чувствуя себя немного виноватой из-за того, что опоздала.

— Ну, еще увидимся, — говорит Гарри. — Не забывай, наше отделение всегда открыто, можешь навещать меня в любой момент.

— Я постараюсь.

Мама протягивает мне бумажный стаканчик с горячим шоколадом. Он почти совсем остыл.

— Мы думали, ты заблудилась, — говорит она.

— Прости. В общем, так и было.

Я утыкаюсь лицом маме в шею — будем считать, что обнимаю.

Потом смотрю на Джека, он хмурится.

— Кто это был? — спрашивает он, глядя на лифты у меня за спиной, где, вероятно, скрылся Гарри.

Я пожимаю плечами:

— Просто парень, которого я встретила в коридоре. Его зовут Гарри.

Мама издает легкий смешок, но мне кажется, она скорее удивлена, чем рада.

— Только ты заводишь друзей в больницах, малышка. Можешь выпить это по дороге?

Я киваю и иду за ней со стаканчиком в руках. В машине мы молчим. Мама очень устала, а Джек, наверное, не может прийти в себя после встречи с папой.

— Что дальше? — спрашиваю я тихо.

Мама смотрит на меня в зеркало заднего вида и сразу понимает, о чем я.

— Будут проводить обследования, искать причину проблемы. Возможно, на этой неделе ему придется сделать операцию. Но сейчас его состояние стабильно. Не стоит волноваться.

Но в ее голосе нет уверенности.

Когда мы приезжаем домой, Джек сразу идет в гараж за футбольным мячом.

— Я в парк, — сообщает он маме.

— Можно мне с тобой? — поспешно спрашиваю я.

Мне не хочется сейчас заходить в дом; не хочется сидеть с мамой, мучительно соображая, что еще сказать про папу. Лучше побыть с людьми, с кем угодно… Даже друзья Джека подойдут. Если бы Саския не уехала, я бы, конечно, пошла сейчас к ней.

Джек морщит лицо, раздумывая. Очевидно, он не хочет брать меня с собой, но все-таки он кивает. Не знаю почему. Может быть, жалеет меня. Не переставая бить по мячу, он идет вниз по улице; мяч отскакивает от столбов и стен. Я иду за ним на расстоянии нескольких метров.

Четверо друзей Джека поджидают его в парке: Дино, Джез, Рав и Кроуви. Со всеми я знакома. Они расселись на верхнем уровне большой деревянной площадки в виде замка, свесив ноги над скалодромом. Я бросаю быстрый взгляд на Кроуви, но он, конечно, на меня не смотрит, опустил голову и сосредоточенно рисует что-то маркером на верху горки. Длинные волосы падают ему на лицо. Я заставляю себя отвести глаза до того, как он поднял голову и заметил, что я на него пялюсь.

Тут есть пара девушек из класса Джека; они катаются на качелях. Увидев их, Джек бросает на меня быстрый взгляд, и я знаю, что он значит: «Не веди себя по-идиотски, Айла. Не позорь меня». Я улыбаюсь всем сразу. Одна из девушек еле заметно машет мне рукой. Я знаю ее с тех пор, как летом посещала спортивный лагерь от школы. Кажется, ее зовут Лора. Прежде чем я успеваю уточнить ее имя, Дино и Джез кричат мне: «Привет!» Сегодня они гораздо приветливей, чем обычно. Может, Джек уже рассказал им о папе, и теперь они знают, что из всех присутствующих здесь мне одной приходилось вызывать скорую. Я опять оглядываюсь на Кроуви, но, кажется, он до сих пор не понял, что я пришла.

Прислоняюсь к столбу у качелей. Сложно делать вид, что хорошо вписываешься в компанию, если знаешь, что все они относятся к тебе как к младшей сестренке Джека. Поэтому я просто смотрю, как брат бьет мячом о стенку скалодрома. Мяч натыкается на выступы в стене и отскакивает к нему под странными углами. Джек легко останавливает его коленом. Он так здорово контролирует мяч и направляет его именно туда, куда хочет. Гораздо лучше, чем я.

Лора — девушка, которая мне помахала, — пытается завести со мной разговор, спрашивает, как прошли мои выходные, и я не могу понять, знает ли она что-нибудь про папу. Я кратко рассказываю ей, что случилось. Лора вежливо кивает и придает своему лицу сочувственное выражение. Может, она просто пытается произвести впечатление на моего брата. Не знаю. Но мне все равно становится как-то не по себе, когда я все это с ней обсуждаю. Она издает столько странных звуков, показывая, как сильно ее волнует эта история. Когда разговор сходит на нет, я опускаю глаза вниз, на свои ботинки: оказывается, я зарылась ногами в опилки, которыми посыпана площадка. Мне хочется спросить Лору, как прошли ее выходные, но после моего рассказа это будет звучать очень глупо.

Парни спрыгивают с замка, чтобы поиграть в футбол. Наступает тот неловкий момент, когда я не знаю, идти мне с ними или оставаться здесь, с девушками. Но тут Кроуви останавливается и оглядывается на качели.

— Нам нужно сделать две равные команды, — говорит он.

Наверное, он обращается ко всем сразу, но какое-то мгновение мне кажется, что он имеет в виду только меня. Потом он улыбается; у него очень красивая улыбка, она открывает все его белые ровные зубы. А потом Кроуви действительно смотрит на меня.

— Ты хорошо играешь, — говорит он, приподнимая брови.

Когда Кроуви отходит, вторая девушка на качелях начинает хихикать и что-то бормотать себе под нос. Я направляюсь следом за ним, но оборачиваюсь.

— Уверена, вы тоже можете присоединиться. Ребята не будут против, — говорю я девушкам.

Те только улыбаются и пожимают плечами.

— Ну, может, попозже, — добавляет Лора.

Они одеты совсем не для футбола, теперь я это замечаю. Наверное, какое угодно другое занятие для них сейчас привлекательнее.

Мальчики отмечают ворота своими свитерами. Я играю в команде Джека и Кроуви. И ужасно этому рада: рада, что Джек разрешил мне играть вместе с ним. Рада, что Кроуви позвал меня. Оглядываюсь на остальных. Кажется, никого не раздражает, что я здесь, никто даже не обращает на это внимания. Все просто хотят начать игру.

— Если получишь мяч, просто пробеги с ним, — тихо говорит мне Джек, — а потом пасуй мне. Не пытайся забить гол.

Он знает не хуже меня, что у меня получается лучше всего. Я медленно выдыхаю. Разминаю мышцы в ногах. Все мое тело уже рвется в игру, я так хочу перестать постоянно думать о папе.

Джек отправляет мяч далеко за середину поля, и игра начинается. Дино тут же бросается к нему, но сбоку подлетает Кроуви и выбивает у него мяч. Он классно играет, может, даже лучше Джека. Некоторое время я не участвую в происходящем, только смотрю, как парни пасуют друг другу мяч. Все бегут в одном темпе, гонят мяч к воротам противника. Кажется, каждый из них всегда знает, где в этот момент должен находиться другой. Мне это напоминает полет лебедей: такое же общение без слов и поддержка… такая же четкая форма. Смотрю, как Кроуви обегает Дино и Рава, закручивает мяч, а потом перекидывает его Джеку. Кажется, ему это дается без всяких усилий.

Джек на секунду останавливается, чтобы отбросить волосы с лица. Увидев меня, он начинает колебаться. Я сейчас нахожусь в хорошей позиции. А к нему уже подскакивает Джез, пытаясь перехватить мяч. Выбора у него практически нет. Джек смотрит мне прямо в глаза и посылает мяч через поле.

Я легко останавливаю его. Затем фиксирую. Вот он, момент, вот мой шанс показать себя. Но ко мне уже бежит Дино. Нужно ускоряться. Я двигаюсь к флангу и перехожу на бег. Впереди чисто, все остались сзади, рядом с Джеком. Думаю, они не ожидали, что брат будет пасовать мне. Не спуская глаз с самодельных ворот, я сосредоточенно веду перед собой мяч. В ногах появляется приятное чувство. Мне ужасно нравится бежать так быстро, оставив всех далеко позади. Уголком глаза я замечаю, что Дино пытается меня догнать. Джек тоже несется изо всех сил, торопится первым успеть к противоположному краю поля, потому что не хочет, чтобы я сама забивала гол. Но даже он не может догнать меня. А он бегает быстро. Обычно даже быстрее меня. Но не сегодня.

Никто не смог даже приблизиться ко мне в тот момент, когда я оказалась у ворот. Поэтому я сама загоняю туда мяч. Я волнуюсь, что могу промахнуться, если решу забить гол с расстояния. Улыбаюсь. И вскидываю вверх кулак. Я только что забила свой первый гол на глазах у всех друзей моего брата. Классное чувство. Я оглядываюсь на остальных, нахожу глазами Кроуви. Он тоже улыбается и аплодирует мне, подняв над головой руки. Потом до меня наконец добегают Дино и Джек. Они оба тяжело дышат и злобно сверкают глазами. Понятно, почему злится Дино, но Джек? Подскочив ко мне, он задирает футболку и вытирает вспотевшее лицо.

— Я же сказал, что голы на мне, — рычит он.

Он наклоняется вперед, упирается руками в колени и старается отдышаться. При этом я чувствую себя прекрасно, кажется, я могла бы так бежать целый день. Подойдя, тыкаю пальцем брату под ребра.

— Ты не рад, что я забила? — говорю я, ухмыльнувшись, и меня разбирает смех.

Все начинается с легкого хихиканья, но дальше я не могу с собой справиться и начинаю так хохотать, что приходится усесться на траву. Я прижимаю руки к влажной земле и пытаюсь успокоиться, но вместо этого фыркаю и всхлипываю от смеха. Джек смотрит на меня сверху вниз. Сначала — очень строго, мечтая, чтобы я заткнулась, но потом даже он начинает улыбаться. Ничего не может с собой поделать.

— Чокнутая, — бормочет он.

— Чокнутая, зато быстрая! — Я продолжаю так хохотать, что еле выговариваю слова.

— Да, этого не отнять.

Брат выпрямляется и протягивает мне руку, чтобы помочь подняться. Я хватаю его за ладонь, и он тянет меня вверх.

— Ну, пойдем, чокнутая, игра не закончилась только потому, что ты забила один гол.

Я бегу обратно на свою позицию и чувствую, как пружинят ноги, отталкиваясь от земли: я готова повторить все сначала. Смотрю через поле и вижу, что Кроуви мне улыбается. И тут понимаю: я уже давно не вспоминала про папу, так мне было весело. И мне сразу становится очень стыдно.

Всю дорогу до школы я пытаюсь убедить маму, чтобы она разрешила мне остаться с ней.

— Просто я хочу быть с папой, — уверяю я ее. — Все равно в школе мы сейчас не проходим ничего нового. Только готовимся к Рождеству.

И это правда. Мы не делаем там ничего особенного, а я действительно хочу быть с папой. Но дело не только в этом. Мне просто невыносима мысль о том, что сейчас нужно возвращаться в школу, где нет Саскии: после прошлых выходных, после всего, что случилось. В конце концов мама сдается.

— Хорошо, я узнаю в школе, можно ли тебе пропустить один день. — Посмотрев в зеркало заднего вида, она замечает, что я улыбаюсь. — Но не думай, что это может войти у тебя в привычку.

— Непонятно только, почему и мне нельзя пропустить денек в школе, — ворчит Джек.

— У тебя экзамены, вот почему.

Мама заезжает на парковку для учителей и, не заглушив мотора, выходит из машины.

— Я недолго.

Она забегает в администрацию.

Я оглядываю парковку, надеясь, что никто из моих учителей не успеет приехать, пока я здесь. Джек медленно бредет к школьным воротам, и оттуда ему навстречу выходит Кроуви. Я нервно сглатываю и в эту минуту жалею, что не иду сейчас в школу вместе с Джеком. Вижу, как Кроуви кладет руку Джеку на плечи и что-то шепчет ему на ухо. Я представляю, каково это — ощущать у себя на лице его дыхание. Потом он начинает смеяться. Я смотрю на его волосы — они гораздо длиннее, чем разрешено правилами школы, — и вспоминаю, как он улыбался мне вчера на поле. Но сегодня он на меня даже не оглядывается.

Мама выходит из администрации, показывая мне большие пальцы.

— Все улажено, — говорит она и садится в машину. Прежде чем тронуться, она поворачивается ко мне и объясняет: — Мне сказали, что ты можешь не ходить в школу столько, сколько тебе потребуется.

Перебравшись через коробку передач, я сажусь на переднее кресло. Закидываю ноги на приборную панель и смотрю, как за окнами мелькает город. Хоть я и знаю, что посещение папы — дело непростое, все равно не могу избавиться от приятного чувства, что мне удалось сбежать. Без Саскии в школе стало совсем невыносимо. Мама прибавляет скорость, и я поднимаю глаза к облакам. Воображаю, что я птица, летящая высоко в небе так быстро, что может равняться с машиной. А еще я, конечно, высматриваю лебедей. Вот бы увидеть их хоть одним глазком, чтобы потом порадовать папу.

Папа выглядит чуть лучше, чем накануне. Лицо у него уже не такое серое. Но он по-прежнему кажется очень слабым, как будто лет на сто старше, чем есть на самом деле. Я стою рядом с мамой. Не знаю, насколько громко нужно разговаривать с папой и нужно ли вообще сейчас с ним говорить. Кажется, если повысить на него голос, он сразу потеряет сознание. Но мне хочется рассказать ему, как я вчера играла в футбол. Папа раньше был прекрасным футболистом, он играл даже лучше, чем сейчас Джек. У меня начинают подрагивать ноги, когда вспоминаю, как гнала мяч по флангу через все поле до самых ворот. Потом представляю Кроуви, который смотрит на меня, а я уже готовлюсь забить второй гол, отвожу ногу и…

— Ай!

Я удивленно моргаю. Мама трет голень. Я случайно ударила ее по ноге.

— Что ты творишь? — спрашивает она, строго глядя на меня.

Перевожу взгляд на папу — он тоже не спускает с меня глаз.

— Вчера я забила гол, — говорю я, не в силах сдержаться, — когда Джек взял меня с собой на игру.

Вид у папы становится такой довольный, что мне кажется даже, будто на минутку и глаза у него начинают ярче блестеть. Я рада, что рассказала ему. А вот мама все еще стоит со скрещенными на груди руками.

— И нужно было обязательно забить еще один гол по моей ноге? — ворчит она.

Я наклоняюсь и тру ее ногу.

— Прости, я увлеклась.

Но на самом деле мама не сердится. Она придвигает меня к изголовью папиной кровати, чтобы мы могли еще с ним поговорить. Я замечаю, что папа начинает улыбаться. Ему явно лучше. Он нормально заканчивает все предложения. Надеюсь, он поправляется. Может, через пару дней его вообще отпустят, когда проведут все обследования? Я наклоняюсь ближе к нему и сообщаю новость, которая точно его порадует:

— Ты был прав, когда говорил, что за больницей есть озеро. И на нем живет лебедь, может быть, даже кликун.

Вот сейчас папины глаза точно загораются, именно так, как я себе представляла.

— Почему ты не сказала мне раньше?

— Я только вчера сама увидела.

— А остальная стая тоже там?

Качаю головой:

— Нет, только один лебедь.

Я подхожу к окну. Оно рядом с папиной кроватью, но, наверное, слишком высоко, чтобы он мог в него выглянуть. Я смотрю в окно вместо папы. Но вижу только парковку, кольцевую дорогу, а за ними — поля.

— Твое окно выходит не туда, — объясняю я ему. — Нужно подойти к окну с другой стороны здания, оттуда хорошо видно лебедя.

Я смотрю на маму, но та качает головой:

— Нет, малышка, не выйдет. Папа должен лежать здесь.

— Может, нам удастся отвезти его туда в кресле, просто чтобы посмотреть?

— Нет. Он слишком сильно болен.

Я возвращаюсь к папе. Улыбка уже исчезла с его лица.

— Вам придется смотреть вместо меня, — говорит он своим низким, хрипловатым голосом, — и продолжать искать остальных.

Я перевожу взгляд на маму, но она только закатывает глаза, как бы говоря: «Ну ты же его знаешь».

Потом наклоняется и берет папу за руку.

— Если тебя это подбодрит, — тихо говорит она, но явно только для того, чтобы сделать ему приятное.

Готова поспорить, что сейчас, когда папа чем-то заинтересовался, щеки у него сразу стали розовее.

И тут вдруг я понимаю, как следует поступать. Я точно знаю, что нужно делать, чтобы поддерживать папу в таком бодром настроении. Нужно и правда наблюдать за лебедем, как он просит.

— Встретимся в кафе через час, — говорю я маме.

Я стараюсь идти ближе к краю вдоль сетчатого забора, окружающего парковку. Нормального входа найти не могу, зато вижу деревянный сарай, покосившийся по краям, и небольшую щель рядом с ним. Она идет примерно с высоты моего плеча и до самой земли. Прислонившись к непрочной деревянной стене сарая, я отгибаю край сетки. Та легко поддается, как будто с ней такое проделывали уже не раз. Тогда я скручиваю ее в рулон, расширяя щель. Потом ногой отталкиваю ее подальше. Не обращая внимания на табличку «Не входить! Только уполномоченные лица», я глубоко вздыхаю и пролезаю в дыру.

Делаю несколько шагов. Здесь все выглядит совсем не так, как из окна палаты Гарри. Пластиковые упаковки, наполовину утонувшие в грязи у меня под ногами, смятые пивные банки и сотни окурков. Я наступаю на выцветшую коробку из-под стирального порошка. Я уже готова повернуть обратно. Определенно мне здесь находиться не положено. Не знаю, что будут делать «уполномоченные лица», если найдут меня тут. Но я, конечно, не первый человек, нарушивший правило. Это видно по узкой, но хорошо протоптанной тропинке, ведущей к деревьям вдали.

Я вспоминаю папино лицо и все-таки иду дальше. Он стал выглядеть гораздо лучше, когда я упомянула лебедя, в лице было столько интереса! А мама говорила, что папе полезно все, что может его подбодрить. Стараюсь убедить себя, что делаю все правильно.

Я шагаю по противному коричневому ковру из пожухлых листьев. В рощице натыкаюсь на еще одну табличку: «Только для постоянных посетителей. Пожалуйста, не сходите с тропы». Тропинка у меня под ногами становится шире и тверже; она уже похожа на настоящую дорожку.

Продолжаю идти, углубляясь в рощицу. Чем дальше я захожу, тем темнее становится. Вокруг тишина. Не жужжат аппараты, мимо не едут каталки, никто не кричит от боли. Слышно только, как ветер шелестит листьями, пакетами и бумажками. И пахнет здесь лучше, чем в больнице: влажной листвой и землей. Как бы мне хотелось собрать этот запах в бутылочку и принести его папе.

Я наступаю на очередную смятую банку из-под пива и всматриваюсь в просвет впереди. Деревья там расступаются. Если бы сейчас папа был со мной, он шел бы рядом уверенно, радостно болтая о том, как помогает человеку пребывание на природе. Он останавливался бы, чтобы рассмотреть жуков в пожухлых листьях, потрогать стволы деревьев. Он бы точно ничего здесь не боялся. При мысли об этом я сразу ощущаю сильную боль в груди. Как же мне хочется, чтобы папа сейчас был здесь, рядом со мной. Это нечестно, что он не может прийти сюда. Но зато у меня в кармане есть телефон. Сейчас я просто дойду до озера, сфотографирую лебедя, хорошенько рассмотрю все вокруг в поисках других членов стаи и пойду обратно. Мне нечего здесь делать долго.

Слева слышится какой-то хруст. Кустарник у тропинки подрагивает. Темные ветки ежевики сильно качаются из стороны в сторону. Я замираю. Движение в кустах тоже прекращается. Всматриваюсь в листву, жду. Капля ледяной воды падает мне на голову и стекает по щеке. Что-то маленькое и черное выскакивает на тропинку. Делаю шаг назад, спотыкаюсь о корень дерева и чуть не падаю. Но это просто птица. Глупая лысуха со смешным белым лобиком. Нервы у меня совсем никуда не годятся.

Наконец я добираюсь до озера. Лебедь все еще там. Недалеко от берега, самочка, плавает совсем одна. Я оглядываю всю поверхность озера и берег вокруг него. Других лебедей нет. Эта самка меньше обычных лебедей, и у нее серое оперение, но она точно относится к кликунам. Клюв длинный и желтый, как у кликунов, но с розовыми пятнышками. Думаю, ей нет еще и года. Это удивительно, но она кажется странно знакомой. Теперь я уверена: это та самая птица, которую мы видели с папой в заповеднике в тот день, именно она кружила тогда над нашими головами. Не сомневаюсь: я нашла именно ее. Папе будет достаточно и этой новости.

Я подхожу к самому краю воды, поближе к ней. Она не двигается, но, кажется, смотрит на меня, не сводит с меня своих маленьких черных глаз. Это красивый лебедь, с чистыми перьями и длинной прямой шеей. Достав из кармана телефон, я фотографирую ее. Птица даже не отворачивается. Кажется, она совсем меня не боится.

Я приседаю на корточки и продолжаю внимательно смотреть. У меня под ногами несколько перьев с ее груди, молодых, сероватых. Они влажные и мягкие, словно мех. Я поднимаю два самых длинных, провожу по ним большим и указательным пальцами, и они становятся совсем гладкими, просто идеальными. Я кладу перья в карман вместе с телефоном. Отнесу их папе.

Потом я поднимаю голову и вижу: лебедь по-прежнему здесь. И не на том же самом месте, а прямо у меня перед глазами. До птицы не больше метра. Не понимаю, как она могла подплыть так быстро и почему я ее не заметила. Она продолжает на меня смотреть. По идее, у птиц нет мимики, у них в глазах не отражаются эмоции, но эта — явно исключение. Кажется, ей очень любопытно; она смотрит на меня совсем по-человечески. Как будто задала мне какой-то вопрос и теперь ждет ответа. Я отвожу глаза в сторону, потом снова смотрю на нее, просто чтобы убедиться, что я это себе не придумала. Но она все так же глядит на меня.

Не поворачиваясь, я начинаю осторожно карабкаться вверх от озера, чтобы не напугать ее. Я, конечно, не боюсь лебедей, но знаю, какие они сильные. Ну, все ведь слышали истории о том, как лебеди могут сломать человеку руку своими крыльями. А дедушка как-то рассказывал, что лебедь способен утопить собаку.

— Почему ты такая смелая? — тихонько спрашиваю я птицу.

Она наклоняет голову, как будто прислушивается. И подплывает ближе. Слышно, как ее ноги чавкают в грязи: она выбирается на берег. Если я протяну руку, то смогу до нее дотронуться. Она расправляет крылья и в этот момент кажется просто огромной; и эта гора направляется ко мне. Ее крылья закрывают от меня свет. Я пытаюсь быстрей встать на ноги. Она бьет крыльями, и меня окатывают брызги ледяной воды. Она вытягивает ко мне клюв, а ее крылья уже касаются моих ног.

— Кыш, — говорю я. — У меня нет еды.

Быстро поворачиваюсь и бегу. Не то чтобы я сильно напугана, но все-таки эта птица какая-то странная. Дикие лебеди должны быть осторожными и опасаться людей. А эта ведет себя совсем иначе.

Я собиралась пробежать всего несколько метров, но почему-то не останавливаюсь. Наоборот, прибавляю скорости. Я знаю, что по земле лебедь за мной гнаться не будет, просто мне так приятно бежать. Бег напоминает мне о том, как я играла в футбол вместе с Джеком, и обо всех забегах, которые мы устраивали в нашем спортивном лагере летом. Обернувшись, я вижу, что лебедь возвращается обратно в воду. Она уже совершенно успокоилась, не злится на меня — или что там с ней было, когда она побежала ко мне. Смотрю, как она отплывает подальше. Может быть, ей просто одиноко.

Чтобы не думать, я бегу еще быстрее. Хочу ощутить то же, что бывает со мной во время игры в футбол: я несусь вперед и забываю обо всех неприятностях. У меня начинает сбиваться дыхание, и я постепенно сбавляю скорость. И тут слышу резкий всплеск и снова поворачиваю голову.

Это лебедь бьет крыльями по воде и приподнимается над поверхностью. Сначала мне кажется, что она гонится за мной. Но потом понимаю: она пытается взлететь. Пробует разогнаться, скользя по воде. Я продолжаю двигаться вперед. Думаю, что она вот-вот поднимется в воздух и пролетит прямо у меня над головой. Но птица не взлетает и продолжает биться в воде. Я вижу, как напрягаются мускулы у нее на шее. Когда она приближается ко мне, я чувствую, что ее крылья поднимают сильный ветер. Она как будто соревнуется со мной в беге.

Потом я вижу птичьи глаза. Она все еще смотрит на меня. Я замираю, всматриваюсь сквозь деревья. Здесь больше никого нет. Только я. Снова перевожу взгляд на птицу. И даже на бегу приближаюсь к ней. Она как будто приманивает меня к себе. Я судорожно вдыхаю, впускаю себе в легкие холодный воздух. Она начинает сильнее бить лапами по воде и ускоряется. И как будто побуждает меня тоже двигаться быстрее. Это просто смешно. Лебеди никогда так не соревнуются друг с другом, а уж тем более — с людьми.

Из моего горла вырываются хрипы, под ребрами начинает колоть. Я замедляюсь, мне нужно притормозить. Лебедь смотрит на меня и на секунду замирает. Я машу руками, стараюсь заставить ее взлететь. Но вместо этого она с сильным всплеском опускается обратно в воду и складывает крылья. И вдруг совершенно успокаивается, как будто не пыталась только что изо всех сил подняться в воздух.

Я падаю на колени, упираюсь руками в землю. Хватаю ртом воздух. Я вся вспотела, рубашка прилипла к спине. Повернув голову, смотрю на озеро. Вдыхаю так глубоко, как только могу. Потом еще раз. Лебедь уплывает от меня. Почему птица так гналась за мной? Почему не взлетела? Если бы папа был тут, он наверняка смог бы это объяснить. Возможно, гоняться за людьми по озеру — такая общая для всех лебедей черта, о которой я просто не слышала? Может, лебеди всегда так себя ведут в стрессовой ситуации. Не знаю.

Я жду, пока не восстановится дыхание, и только тогда сажусь на корточки. Смотрю, как лебедь уплывает все дальше и дальше. Сейчас она не проявляет ко мне никакого интереса. Дрожа, поднимаюсь на ноги. Смотрю на тропинку. В грязи четко видны мои следы. Я совершенно уверена: все произошедшее мне точно не привиделось.

Я быстро прохожу через центральный вестибюль и взлетаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Я не переставая думаю о случившемся на озере. Не может быть, чтобы птица намеренно плыла за мной. Люди не вызывают у лебедей особого интереса. Может быть, я просто сошла с ума или переутомилась из-за переживаний. Мне на память приходит телепередача, которую смотрела мама: там рассказывали, как стресс влияет на наше поведение. Люди, с которыми там беседовали, совершали какие-то невероятные поступки. А у некоторых были такие сильные галлюцинации, что им могли привидеться целые длинные разговоры с воображаемыми людьми. Может быть, это случилось и со мной. Мне просто привиделось, что лебедь бежит за мной. Ну или, по крайней мере, я выдумала ее человеческий внимательный взгляд. Но для меня все происходящее представлялось таким реальным.

Мне нужно поговорить с папой. Знаю, он сможет мне все объяснить. Возможно, и с ним когда-то случалось что-то подобное. Вдруг лебеди и правда время от времени так себя ведут?

Часы посещений закончились, но я все равно иду в папино отделение. Медсестра за стойкой при входе бросает на меня быстрый взгляд и качает головой.

— У тебя грязные ботинки, — говорит она с сильным шотландским акцентом. Сначала я совсем не могу разобрать слов.

Я смотрю себе под ноги. По блестящему полу за мной тянутся грязные следы.

— Но мне нужно кое-что сказать папе, — отвечаю я, не переставая думать о лебеде. — Это очень важно.

Я крепко сжимаю пальцами перья у себя в кармане. Если медсестре не понравилась грязь, вероятно, и от них она будет не в восторге. Она придает своему лицу то сочувственное выражение, которое я так часто видела в последние дни.

— Прости, милая, но нужно, чтобы вместе с тобой пришла твоя мама. Мы не можем пустить тебя без ее разрешения, даже в часы посещений.

Медсестра обходит стойку и встает рядом со мной. Думаю, она видит, как я взволнована.

— А знаешь что? — мягко говорит она. — Давай сходим и вместе посмотрим на твоего папу. Но только с порога.

Она обращается ко мне делано-высоким голосом, как обычно разговаривают с пятилетками. Мне нужно совсем не это, я не хочу стоять в дверях папиной палаты и чтобы рука медсестры лежала у меня на плече. Я хочу подойти к нему и отдать ему перья. Хочу обнять его и спросить про лебедя. Но что мне еще остается?

Сестра ведет меня ко входу в отделение. Встает позади меня и кладет мне руки на плечи. Я чувствую себя подозреваемым, как в кино про полицию; как будто она собирается отвести меня в участок. Занавеска вокруг папиной кровати открыта, но я не могу разглядеть его как следует, даже если встать на цыпочки: я чересчур далеко. Наверное, он спит. Лежит совершенно неподвижно, настолько, что не видно даже, как он дышит. Мое сердце начинает биться быстрее. Я уже просто схожу с ума. Конечно, если бы он перестал дышать, запищали бы мониторы, загудела бы сирена и врачи побежали бы к нему отовсюду. Я отступаю назад. Не хочу даже думать об этом.

— Видишь, милая, с ним все в порядке, — воркует медсестра. — Все очень хорошо. Ну и что же ты хотела ему сказать?

Я стряхиваю с плеч ее руки и направляюсь к двери. Она что-то еще кричит мне вслед: кажется, о том, что попытается найти маму, но я специально не слушаю ее. Ненавижу все это; ненавижу всех этих чужих людей, которые распоряжаются папой… командуют, когда я могу его увидеть и что я могу ему сказать. Уверена, он не хотел бы, чтобы все было так устроено.

Дверь кардиологического отделения с шумом захлопывается за мной. Я иду по коридору; хочу навестить Гарри. Мои ноги сами несут меня туда еще до того, как я успеваю это осознать. Он единственный, кто будет рад меня видеть. А может быть, он даже видел, что произошло сейчас на озере.

Мои ботинки тихонько чавкают, пока я спешу по коридору. У дверей в детское онкологическое отделение я на секунду замираю. Дверь заперта. Прислоняюсь к двери и всматриваюсь сквозь матовое стекло.

Вдруг дверь с щелчком распахивается, и я вваливаюсь внутрь. Медсестра за стойкой приветливо мне улыбается. Кажется, это та же, кого я видела в прошлый раз.

— Пришла навестить Гарри? — спрашивает она.

— А он… мне можно?

Она кивает. Вид у нее уставший, но она не перестает улыбаться.

— Если Гарри не против, то я только за, — говорит она.

Она ведет меня по коридору. Сегодня здесь гораздо тише, не так шумно и людей меньше. Посетителей почти не видно. Дверь в палату Гарри закрыта. Сестра осторожно стучит, слегка приоткрывает дверь и заглядывает внутрь.

— Пришла Айла, — говорит она. — Что скажешь?

Я подаюсь назад и не слышу его ответа. А вдруг Гарри сегодня совсем плохо? Может, он не хочет меня видеть? Я жду, а в животе у меня все сжимается. Медсестра поворачивается ко мне и подмигивает.

— Не слишком долго, ладно?

Она держит дверь открытой, пропуская меня.

Гарри сидит на кровати, обложенный подушками. Увидев меня, он улыбается и кивком приглашает войти, но мне кажется, что я вижу совсем другого мальчика, не того, с кем общалась на днях. Сегодня у него под глазами большие темные круги, а лицо еще бледнее, чем раньше. На подушке несколько прядей волос. Теперь он напоминает мне какого-то зверька, живущего под землей. Я почти жду, что сейчас он спрячется от меня, зароется в одеяло.

— Садись, — говорит он. — Не думал, что ты придешь меня навестить.

В его глазах читается вопрос.

— Хочешь, я уйду?

— Ни за что. — Он мотает головой так, словно я сказала какую-то чушь. — Вы немного разминулись с мамой, а могли бы устроить тут настоящую вечеринку.

Я подхожу к стулу возле его койки. У Гарри ужасно усталый вид, как будто он только что пробежал марафон. Садясь на стул, я стараюсь не скрипеть: мне не хочется издавать громкие звуки. Вдруг все, что произошло на озере, кажется совершенно неважным. Ведь Гарри так плохо себя чувствует.

— Что с тобой случилось? — спрашиваю я.

— Просто химия. Мой организм ее не очень любит.

Мне трудно поверить, что химиотерапия может так сильно изменить человека, да еще столь быстро. Гарри так легко рассказывал мне о ней в прошлый раз. Но я киваю, будто все понимаю. А потом, когда он пытается поймать мой взгляд, быстро отвожу глаза.

— Тебе больно? — спрашиваю я.

Гарри на секунду задумывается.

— Мне не так плохо, как, наверное, твоему папе. Но это… как сказать… очень неприятно. Постоянно болит то одно, то другое.

Он поднимает руку к груди и надавливает на что-то через пижаму. Я сразу думаю, что у него что-то с сердцем.

— Все нормально?

Но он только отмахивается:

— Это просто центральный венозный катетер.

Я опять ничего не понимаю. Кусаю губу. Он как будто живет совсем в другом мире, знает кучу всего о совершенно неизвестных мне вещах. Мне страшновато с ним разговаривать. Что бы я сейчас ни сказала, это будет звучать как-то неправильно. Поэтому я просто смотрю в окно. Отсюда озеро кажется лишь темным пятном. Лебедя не видно.

— Знаешь, я наблюдал за тобой, — говорит Гарри тихо. — Там, на озере. — И поворачивает голову ко мне. В ярком свете его зрачки стали совсем маленькими. — Ты не против?

Я чувствую, что киваю в ответ.

— Конечно. Я…

— Что?

— На самом деле я как раз надеялась, что ты наблюдаешь.

Мы смотрим друг на друга. Я явно сказала лишнее. Наверное, мне стоит отвести глаза, но я не могу. Странно: что-то как будто притягивает мой взгляд, как было и на озере, когда я глядела на лебедя. Гарри тоже смотрит на меня не отрываясь. Его глаза блестят так, словно изнутри их освещают огоньки.

— И что там такое было? — спрашивает он. — Когда ты бегала вокруг озера. У тебя была с собой еда для птицы?

— Не было.

— А почему тогда она плыла вслед за тобой?

— Тебе так показалось? Правда?

Лицо у меня начинает гореть, даже уши становятся красными. Я боюсь говорить что-то еще. Не могу же я просто выложить ему историю о том, как птица внимательно смотрела на меня, а потом гонялась за мной по воде. Гарри подумает, что у меня не все дома. Поэтому я наконец отвожу глаза и упираюсь взглядом в пол. Жду, что Гарри засмеется, назовет меня фантазеркой. Скажет то, что я и сама про себя думаю: что все это — просто плод моего воображения. Но он вдруг подается ко мне.

— Ты была на тропинке, а она — в воде, — тихо говорит он. — Она била крыльями, но…

— Не взлетала, я знаю. — Я осторожно смотрю на Гарри, чтобы убедиться, что он не смеется надо мной. Сейчас он даже не улыбается.

— Очень странно, правда? — говорит он. — Разве лебеди так делают?

— Дикие лебеди должны бояться людей. А она совсем меня не боялась.

— Она хотела на тебя напасть?

— Не думаю. Лебеди не такие, да я никак ей и не угрожала.

В какой-то момент мне даже показалось, будто лебедь хочет, чтобы я бежала быстрее. Однако, несмотря на мое желание рассказать об этом, я сдерживаюсь. И все же мне так хочется, чтобы кто-то еще понял: в этой птице действительно есть что-то необычное; я не просто выдумала все это под влиянием стресса. Вдруг мне в голову приходит мысль.

— Может быть, сходим вместе? — предлагаю я. — К озеру. Тогда ты сможешь хорошенько разглядеть лебедя.

И сразу жалею о сказанном. Очевидно, что Гарри сейчас слишком плохо. Он хмурится, задумавшись, как будто ищет подходящие слова.

— Сто лет не был на улице, — тихо говорит он. Потом замолкает и смотрит на свою кровать, как будто удивляясь.

— Прости. Я не хотела напоминать тебе о том, как сильно ты сейчас болен.

Он качает головой.

— Может быть, я мог бы пойти, если медсестры разрешат. — Он все еще смотрит с сомнением на кровать. — Но не уверен…

Я задумчиво сглатываю. Может быть, Гарри просто не хочет никуда выходить со мной. Но если бы ему удалось посмотреть на лебедя хоть раз, я уверена, он бы все понял. Я трогаю перья в кармане.

— Необязательно, чтобы я шла с тобой, — быстро говорю я. — Ты можешь пойти с медсестрой, или со своей мамой, или…

— Я бы очень хотел, — мягко перебивает он, ковыряя какое-то пятно на одеяле. — Просто… из этого места так просто не сбежишь. Понимаешь?

Я хмурюсь. Он пытается что-то сказать мне, не произнося этого вслух. Но я, кажется, понимаю. Здесь, в онкологическом отделении, есть медсестры, обезболивающие, катетеры. Что-то надежное. Что-то, к чему он привык. Там, внизу, на озере, все совсем иначе.

— Думаешь, тебе станет хуже, если мы сходим туда?

Гарри кладет руки на колени.

— Я лучше посмотрел бы на птиц из окна, — говорит он тихим, слегка дрожащим голосом.

Меня это удивляет. Может быть, ему страшно? Может, он столько времени провел на койке, чувствуя себя разбитым, что уже забыл, каково это — жить нормальной жизнью, гулять у озера. Теперь я не понимаю, о чем говорить дальше. Мне хочется еще рассказать о лебеде и о том, что чувствуешь, когда бежишь наперегонки с ветром. Хочется показать Гарри фото в телефоне. Но сейчас все это кажется глупым.

Он приподнимается на кровати.

— Но ты же пойдешь туда еще, правда? — спрашивает он.

Я с удивлением смотрю в его глаза.

— А ты хочешь, чтобы я пошла?

— Ты должна выяснить все про лебедя: почему эта птица так за тобой гоняется… — Он отводит взгляд. — Ну и вообще… мне здесь больше особо нечем заняться… до трансплантации.

Я пытаюсь поймать его взгляд.

— До трансплантации? Что ты имеешь в виду?

— Ну, это процедура, когда убивают всю гадость, засевшую у меня в костях, а вместо нее пересаживают мне вещество от кого-то другого.

— Гадость у тебя в костях?

— Ага, ну, знаешь, костный мозг. Кажется, мой уже совсем ни на что не годится. — Он хмыкает, заметив мое выражение лица. — В общем, они запихнут в меня чужой костный мозг и будут надеяться, что мой организм его примет.

— И когда это должно случиться?

Гарри проводит рукой по волосам, и несколько прядей остается на пальцах.

— Да не знаю… недели через две… или месяц… когда найдут подходящего донора. Именно поэтому я здесь… вот чего я жду. — Он коротко улыбается. — А до тех пор мне нужно какое-то дело. Поэтому твои пробежки вокруг озера…

Он резко краснеет, так что на секунду с его лица исчезает вся бледность. Это так мило. Я начинаю смеяться, когда до меня доходит, что именно он собирается сейчас мне сказать.

— Ты хочешь смотреть на меня? Хочешь, чтобы я носилась вокруг озера и изображала для тебя персональное телешоу?

От изумления в его глазах я начинаю смеяться еще сильнее.

— Ты такой же чокнутый, как этот лебедь, — говорю я.

И вдруг Гарри тоже начинает смеяться.

Я бегу вниз, в кафе. Перед мамой лежит надкусанный сэндвич с сыром.

— Прости, — говорю я.

Она приподнимает бровь.

— И все-таки кто такой этот Гарри? — спрашивает она. — Наверное, очень милый парень, раз из-за него мне приходится ждать тебя двадцать минут.

Она внимательно смотрит на меня, явно пытаясь понять, что Гарри для меня значит. Но я не могу дать ей ответ. Я и сама еще этого не знаю.

— У него лейкемия, — говорю я. — По-моему, ему очень одиноко.

Мама довольна таким ответом: он кажется ей разумным. Гарри одиноко. Наверное, это единственная причина, по которой он хочет подружиться со мной. Чтобы смотреть, как я бегаю вокруг озера, и не скучать.

По дороге домой мама рассказывает последние новости про папу:

— Штуки, которые закрывают вход в сердце, — клапаны работают у него сейчас плохо. Врачи говорят, что он нуждается в операции.

— Звучит серьезно.

— Да, это большая операция. Им придется заменить часть его сердца.

— И потом оно станет работать лучше, да?

— Надеюсь, если его организм это примет. — Мама внимательно смотрит по сторонам, выезжая на кольцевую дорогу. — Ему заменят один из клапанов сердечным клапаном свиньи.

— Свиньи? Что, правда?

Мама слегка улыбается.

— Звучит странновато, да? Оказывается, некоторые части человеческого сердца и сердца свиньи очень похожи.

— Значит, папа будет частично человеком, а частично — свиньей… как бы наполовину зверем? — Я хмурюсь, пытаясь это осознать.

Мама бросает на меня взгляд, и ее улыбка становится шире.

— Думаю, можно и так сказать.

Я откидываю голову на сиденье и представляю себе, как папа превращается в свинью… как вместо рук у него вырастают копытца.

— Честно говоря, жалко, что он не станет птицей, — замечаю я наконец.

Мама кивает:

— И не говори. Птичье сердце ему бы прекрасно подошло. Тогда он, наверное, даже ждал бы этой операции!

Я поднимаю глаза к серому небу. Я почти могу представить себе папу там, наверху, летящего под облаками и раскинувшего руки, как крылья… наполовину человека, наполовину птицу. Мама права: папа, наверное, запрыгал бы от радости при мысли о таком. Я нащупываю в кармане перья, которые забрала с озера, и размышляю, станет ли папе лучше в следующую нашу встречу и смогу ли я отдать перья ему.

Я смотрю на поля, проносящиеся за окном. Но вскоре они сменяются фабриками и автосалонами, приятный зеленый цвет за окном превращается в серый. Я выпрямляюсь, чтобы не пропустить дедушкину улицу.

— Как тебе кажется, дедушка беспокоится? — спрашиваю я.

— По поводу папы?

— Да.

— Думаю, да. Но по-своему. Просто он не умеет показывать свои чувства.

Я вспоминаю, каким неуверенным выглядел дедушка, когда мы ночевали у него дома, как он практически избегал разговоров с нами, и вдруг замечаю тени, мелькающие по полю. Поднимаю голову к небу и вижу лебедей. Целую стаю. Опустив стекло, я высовываю голову наружу, чтобы получше их рассмотреть. Холодный воздух ударяет мне в лицо.

— Айла! — кричит мама. — Холодно!

— Но там же лебеди!

Я смотрю, как они летят по небу большим клином. Этого достаточно для того, чтобы понять: это кликуны. Они кричат, гудят и не отстают от машины, двигаясь в том же направлении.

— Нужно проследить за ними, — говорю я. — Тогда мы сможем сказать папе, что знаем, где они остановились на зимовку.

Теперь лебеди летят над другим полем, слева от нас. Я осматриваю местность, пытаясь понять, куда они направляются.

— Они возвращаются назад, к фермам, — говорит мама. — Мы не можем ехать за ними, а то не успеем забрать Джека.

Она перегибается через руль, чтобы рассмотреть птиц, и на секунду машина теряет управление.

— Кажется, что им так легко лететь, — говорит она. — Но, когда видишь их на суше, они выглядят очень неуклюжими и слишком большими для полета.

— Да, они совершенно меняются. За это папа их и любит.

Мама вдруг начинает смеяться:

— На первом свидании папа позвал меня смотреть на этих проклятых птиц. Заставил ради этого встать ни свет ни заря. Пообещал, что это будет волшебно.

— Кажется, это сработало, — говорю я. — Ведь вы все еще вместе.

Мамина улыбка куда-то исчезает, и на секунду мне кажется, что она сейчас заплачет. Потом она мельком смотрит в боковое зеркало и, включив поворотник, начинает обгон. Мы обе молчим. Я смотрю на лебедей до тех пор, пока они не пропадают вдали. Их перья сверкают, когда на них падает солнце, и в этот момент они действительно кажутся волшебными существами. Мне становится интересно, что им видно с такой высоты, что они думают обо всех этих дорогах и зданиях. А заметили ли они нашу красную машину, которая едет внизу?

Я закрываю окно и смотрю вперед. Начинается дождь. Я включаю радио на той волне, где все постоянно болтают; знаю, это нравится маме. Слушаю, как капли барабанят по крыше, и вспоминаю, какие звуки издавали лапы птицы, когда она бежала со мной по берегу.

Когда мы въезжаем в город, машин становится больше, и мы застреваем на участке с очередным ремонтом дороги. Мама тяжело вздыхает. Я закрываю глаза, чтобы меня не слепили яркие задние огни машины перед нами. Думаю о лебеде на озере за больницей: интересно, эта самочка — часть той стаи, которую мы только что видели? Может, они возвращаются, чтобы забрать ее, а она прямо сейчас мчится по озеру, пытаясь взлететь? Я медленно выдыхаю. Отчасти мне совсем не хочется, чтобы эта птица улетала.

В эту ночь мне снятся сны.

Я стою у озера, у самой кромки воды, на мне только моя тонкая ночная рубашка. Я смотрю на серого лебедя. Мои глаза как будто приклеились к глазам птицы, я не могу отвести взгляд.

Она приближается ко мне, даже не мигает и выглядит так, словно чего-то хочет, словно ей что-то нужно. Я не даю ей желаемое, поэтому она готова вырвать это у меня прямо из груди.

Я поворачиваюсь и пытаюсь бежать. Но не могу. Ноги увязли глубоко в грязи. Лебедь приближается к берегу. Ее широкие перепончатые лапы не увязают в мокрой земле, как мои ноги. Я стараюсь высвободиться.

Лебедь вытягивает ко мне клюв. Щиплет меня за лодыжку. Кожа у меня сразу холодеет, и вверх по ноге поднимается резкая боль. Я тру укушенное место, стараюсь унять боль. Поднимаю ночную рубашку, чтобы рассмотреть ногу. Кожа в этом месте надувается, как будто под ней образуется кровяной пузырь. Резкая боль превращается в легкое покалывание. Птица переходит к другой моей ноге и щиплет ее тоже. Я кричу и падаю на спину. Моя голова обо что-то ударяется, а потом погружается в грязь. Лебедь щиплет мне живот и плечи. Каждый раз сначала очень больно, но вскоре боль утихает.

Я смотрю на поврежденные места. Везде надуваются кровяные пузыри, а потом кожа разрывается. Что-то лезет из меня наружу. Появляются маленькие серые перья, пробивающиеся на поверхность. Они уже повсюду. Я покрываюсь лебединым пухом.

Лебедь шипит. Пробегает клювом по моим рукам, раскидывает их в стороны по земле. Нет смысла сопротивляться. От ее прикосновений дрожь пробегает у меня по позвоночнику. Я поворачиваю голову и смотрю в ее маленькие черные глаза. И вдруг понимаю, что делает птица: она меняет меня, хочет сделать частью своей стаи.

Второй день подряд я не могу прогуливать школу.

— Теперь, когда папа под наблюдением, с ним все будет хорошо, — говорит мама, притормаживая у школьных ворот. — Не волнуйся.

Но я все-таки переживаю. Переживаю на протяжении всего урока математики, где я все равно ничего не понимаю, а потом на биологии, где мисс Гайлс рассказывает нам об адаптации. Теперь, когда Саския уехала, мне не с кем даже общаться на переменах. Поэтому я сижу совсем одна и волнуюсь.

Но вот урок рисования и проектирования — совсем другой, для меня он всегда был особенным. Миссис Дайвер первым делом подходит ко мне и спрашивает про папу.

— Я слышала о том, что случилось, — говорит она. — Если тебе нужно больше времени на проект или просто приятно приходить сюда во время обеда, чтобы немного посидеть в тишине, — я только за.

Она улыбается, и я вижу, что улыбка искренняя. Учительница обнимает меня рукой за плечи, уводит от того места, которое я обычно занимаю, и сажает за одну из передних парт. Там уже сидит новенькая, София.

— Я подумала, вы можете сидеть вместе, — говорит миссис Дайвер.

Она, конечно, хочет как лучше, хочет свести вместе двух одиноких девушек. Но я сейчас совсем не в настроении общаться. Кажется, Софи эта мысль тоже не по душе. Уперевшись взглядом в парту, она молча сдвигает свои вещи, чтобы освободить место для меня. Мы обе не произносим ни слова.

Миссис Дайвер раздает нам стопку светло-голубых листов, а затем поворачивается к портрету Леонардо да Винчи и кладет руку на раму картины.

— Как вы знаете, главная наша задача в этой четверти — поразмышлять о полете, — начинает она. — Сначала мы изучим, а потом создадим сами движение, необходимое для полета. Мой приятель Лео одним из первых в истории попытался постичь полет на практике. Да Винчи изучал и рисовал разнообразных летающих животных и предметы, которые видел вокруг себя, а затем использовал свои знания, чтобы создать хитроумное изобретение — летательную машину — и дать людям возможность летать. Свойственные ему как художнику способности к наблюдению помогли понять суть полета, и именно этим будем заниматься и мы с вами.

Учительница достает из ящика стола какие-то картины и просит некоторых ребят из первого ряда подержать их. К счастью, меня она не трогает. Это карандашные наброски: на одном изображено что-то типа дельтаплана, на другом — гигантский парашют. Тут есть также зарисовки крыла птицы и крыла летучей мыши, а еще чертежи, показывающие, как да Винчи планировал прикреплять крылья к человеческому телу с помощью ремней и дощечек.

— Ваша задача, — продолжает миссис Дайвер, — изучить что-то летающее. Сначала вам нужно сделать рисунки, постараться понять и передать на бумаге движение, изучить, как летает ваш объект. Потом вы сумеете использовать полученные знания, чтобы создать собственную летательную модель. Можно сделать простую модель летающего существа или предмета, который вы будете изучать, или взяться за более сложную задачу: попытаться использовать свои знания в создании некой летательной машины для человека… что-то подобное тому, что делал да Винчи. Ваши модели не обязательно должны быть большими, и они даже не должны непременно летать, но я хочу, чтобы вы хорошенько подумали и постарались понять принцип движения вашего летающего объекта. Для вдохновения можете пользоваться рисунками да Винчи.

Она раздает нам копии этих рисунков, чтобы мы могли рассмотреть их подробнее. Я пролистываю дельтаплан и парашют, но внимательно всматриваюсь в набросок птичьего крыла.

Рядом со мной вздыхает Софи. Кажется, рисование — это не ее тема.

— Что собираешься изучать? — шепчет она.

И быстро отводит глаза, смотрит на кого-то другого из одноклассников, но потом снова возвращается взглядом ко мне. Она очень застенчивая, наверное, даже больше, чем я. Мне вдруг становится ее жалко. Я смотрю на голубой листок у себя на парте. «Выберите что-то летающее и изучите его движение» — написано на листке.

— Я могу заняться лебедями, — говорю я.

Я думаю о лебеде на озере: интересно, он все еще там? Я могла бы изучить эту птицу и зарисовать ее крылья. Может быть, я могла бы сделать летательную машину, как у да Винчи, но на основе лебединых крыльев. Папе будет приятно смотреть на рисунки, а потом на саму модель. Это может неплохо поднять ему настроение.

— А как ты найдешь лебедя для изучения? — Софи придвигается ко мне поближе.

— Легко.

Я объясняю ей, что мой папа увлекается птицами и знает, где их можно найти. Но про лебедя на озере я ничего не говорю. Софи снова смотрит в голубой листок.

Миссис Дайвер начинает перечислять, что может послужить основой для наших наблюдений: летучие мыши, вертолеты, бабочки… Я принимаюсь рисовать силуэт лебедя. Но у меня не получается изобразить его на озере. Тогда я рисую птицу с широко раскинутыми крыльями, как будто она летит. Но этот рисунок тоже кажется неправильным. Через некоторое время я чувствую, что Софи смотрит на меня. Она оперлась подбородком на руку и просто наблюдает за тем, как я рисую.

— Знаешь, там, откуда я родом, лебеди черные, а не белые. — Она снова коротко вздыхает и опять смотрит в листок, лежащий перед ней. — Здесь все по-другому, даже все наоборот. Вот и птицы — тоже.

Мне кажется, я ее понимаю. Сейчас и я чувствую, что в моей жизни все перевернулось вверх дном.

После школы мы едем в больницу, и я беру с собой альбом для рисования.

— Хочу зарисовать того лебедя для моего школьного проекта, — объясняю я маме. — А потом я смогу все рассказать о нем папе.

И мама не возражает. Кажется, она сейчас так переживает за папу, что даже не осознает, что я делаю.

— Встретимся в папином отделении через час, — говорит она.

Я бегу по краю парковки. Нахожу деревянный сарай и дыру в заборе. Пролезаю в нее и быстро иду к озеру. В воздухе пахнет сыростью, землей и пожухлыми зимними листьями. Дни сейчас становятся все короче, и скоро начнет темнеть.

Лебедь все еще здесь. То заплывает в заросли камышей, то появляется снова и смотрит на меня; то есть ведет себя именно так, как я и надеялась. Кажется даже, что птица меня ждала. Она скользит клювом по воде, а затем поднимает его к небу и что-то глотает.

Я вся напрягаюсь, вспомнив свой сон, ощущение ее клюва у себя на коже. Но сейчас мне не страшно. Я пробегаю глазами по ее крыльям. Они не кажутся сломанными или каким-то образом поврежденными. Уверена, она могла бы полететь, если бы захотела.

— Что с тобой? — бормочу я. — Почему ты все еще здесь?

Найдя пенек, я усаживаюсь поудобнее, достаю альбом и начинаю рисовать. Хочу, чтобы лебедь раскинул крылья широко, как в прошлый раз, и я могла бы нарисовать их для своего проекта, но они аккуратно сложены на спине. Я все равно набрасываю силуэт птицы. Перья лежат так ровно, каждое на своем месте, перышко к перышку. Некоторые шевелятся от легкого ветерка. Я стараюсь нарисовать перья так, чтобы было видно, что они немного топорщатся. Лебедь продолжает что-то искать в воде, не обращая на меня внимания. Сегодня она ведет себя обычно, точно так же, как все остальные лебеди, которых я видела.

Начинает темнеть. Я кладу альбом обратно в рюкзак и крепко обхватываю себя руками. По глупости я забыла куртку в машине. Покрепче сжимаю руки и пытаюсь согреться. Выдыхаю, и в воздухе повисает облачко пара. Надо вставать и двигаться, иначе можно превратиться в ледяную статую. Я разминаю ноги, делаю пару шагов.

— Сегодня ты пойдешь за мной? — спрашиваю я.

Лебедь наклоняет голову набок, как будто прислушиваясь. Я резко и громко хлопаю в ладоши; птица вздрагивает, но не отплывает. А вот парочка диких уток сразу срывается с места. Я шагаю по тропинке. Как только я сдвигаюсь с места, птица делает то же самое. Она скользит по воде в мою сторону. Я трясу головой и смеюсь.

— Ты странная, — говорю я. — А что, если я сделаю вот так?

И медленно перехожу на бег. Я сразу понимаю, как я рада движению, мое тело тут же начинает согреваться. Оборачиваюсь и смотрю на птицу. Она бьет крыльями по поверхности озера и поднимается над водой. Разгоняется. Шлепает лапами по воде до тех пор, пока не догоняет меня. Медленно машет крыльями, чтобы не отстать. Но не взлетает. Кажется даже, что она этого и не хочет. Она просто смотрит на меня.

— Ну давай, — тихо говорю я, — лети!

Шея у нее извивается, словно змея, а потом лебедь вытягивает голову над водой, проносится мимо, и в меня попадают брызги. Но в этот раз я не останавливаюсь. Я хочу знать, насколько быстро птица может двигаться, и увидеть, как она наконец взлетит.

Я смотрю на ее крылья: теперь они широко раскинуты; она бьет ими по воде, создавая рябь. Они такие сильные, странные и сложно устроенные. Как идеальное произведение искусства. Часть крыла, которая ближе к телу, остается спокойной и неподвижной, а внешняя бьет по воде, опускаясь вниз. Кажется, такое невозможно скопировать, нельзя создать похожую модель.

Она мчится вперед. Я прибавляю скорости, бегу еще быстрее. Теперь уже я пытаюсь не отстать от нее. Лебедь не смотрит на меня, но движется очень быстро. Я чувствую, что ноги мои гудят. Стараюсь не сбавлять скорость. Но не знаю, долго ли еще смогу так бежать. Повернув голову, я смотрю на нее, встречаюсь с ней глазами. Не хочу сбиваться с ритма, но спотыкаюсь. Хватаю ртом воздух. Продолжаю бежать. Все еще смотрю ей в глаза и тут обо что-то снова спотыкаюсь. Тело еще движется вперед, но ноги уже запутались.

Я со всего размаху падаю на землю и прокатываюсь вперед. Останавливаюсь почти у самой кромки воды. Кажется, что из меня выходит весь воздух, а в рот набивается грязь. Перед глазами заросли осоки. Я провожу по лицу тыльной стороной ладони. На коже остается небольшой мазок крови; она тонкой струйкой стекает у меня по щеке.

Лебедь все еще на озере: разворачивается и направляется в мою сторону. Приближается к берегу. Я не двигаюсь. Ее глаза — как темные глубокие озера, они не дают мне пошевелиться. Я смотрю на нее и чувствую, что мне становится холодно. Она стоит на мелководье и хлопает крыльями, заливая мне нос грязной водой. Двигает свое большое округлое тело прямо ко мне.

Когда птица подходит совсем близко, у меня сбивается дыхание. Она так внимательно глядит на меня. Обычные представители пернатых смотрят на людей не так, а порывисто, быстро и испуганно. А она совсем не боится. Ее взгляд направлен прямо в мои глаза. Птица приближает ко мне свой клюв так, что он в конце концов замирает в нескольких сантиметрах от моего носа, и мне кажется, что она собирается меня ущипнуть. Я еле дышу. Тело напряжено и неподвижно, и я жду, что она будет делать дальше. Надеюсь, Гарри видит все это. Мне нужен свидетель, который подтвердил бы, что все это происходит на самом деле.

Лебедь касается клювом моей щеки. Я вздрагиваю, жду, что будет больно. Но вместо этого мне на кожу просто скатываются капли холодной воды с ее перьев. Я ощущаю ее дыхание, легкое и прохладное. Лебедь пахнет влажными перьями и камышами. Я буквально превращаюсь в камень.

Птица передвигает клюв к моей шее, касается и ее. Я вспоминаю свой сон и почти готова увидеть, как из-под моей кожи пробиваются перья. Ожидаю, что будет больно. Но ощущаю только холод. Жуткий холод. По спине пробегает дрожь. Даже пальцы начинает пощипывать от холода. Я продолжаю смотреть в ее темные птичьи глаза. Она как будто хочет, чтобы я что-то поняла.

— Я себе это воображаю, — говорю я довольно громко, чтобы самой услышать и осознать сказанное. — Это все неправда.

Услышав меня, лебедь дергает головой. Я хмурюсь, и на секунду мне кажется, будто вижу виноватый блеск в ее глазах. Потом она поднимает крылья. Не успев подумать, я закрываю голову руками. Но крылья не опускаются с шумом вниз. Лебедь держит их неподвижно, в нескольких сантиметрах от моего лица, их кончики касаются моих волос. Я быстро осматриваю их, ищу повреждения. Не видно никаких сломанных костей, выпирающих наружу, или погнутых перьев. Они идеальны. Лебедь двигает головой, как бы кивая мне в знак согласия.

— Кажется, твоя проблема не в крыльях, — говорю я тихо, как будто она может меня понять.

Птица медленно складывает крылья и уходит прочь. Покорно опускает голову. Что бы она ни думала, на меня явно не злится. Я смотрю, как она скользит по воде, даже не оглядываясь.

Я почти не замечаю дождя. Только когда капли просачиваются мне в волосы и стекают по шее, осознаю, как мне холодно. Я бегу обратно к деревьям, но точно знаю, что еще вернусь сюда.

Я останавливаюсь под деревьями, чтобы отряхнуть волосы от воды. Они так намокли, что по лицу стекают струйки. Я поднимаю штанины, чтобы понять, сильно ли поранила ноги, и закатываю рукава. Но выглядит все не очень страшно, хотя болит сильно. Вынув из ранок застрявшие в них мелкие камешки, я снова опускаю рукава и штанины. Вытираю лицо, убедившись, что кровь больше не идет, и выбегаю под дождь.

Через один из боковых входов пробираюсь в больницу: удачное решение. И сразу вижу тележку со свежевыстиранными больничными простынями. Бегу к ней, мои кроссовки скользят по полу и громко скрипят. Я оглядываюсь и, убедившись, что никто на меня не смотрит, вытягиваю из стопки накрахмаленную, аккуратно сложенную простыню, быстро вытираю волосы и лицо, потом пытаюсь как-то промокнуть свитер. Захватив с собой простыню, поднимаюсь наверх. Сворачивая в папин коридор, все еще пытаюсь обсушить ею волосы. Вся надежда на то, что сестры не заметят, какая я грязная. Я прижимаю руку к щеке — крови уже нет.

Гарри ждет в холле, у папиного отделения, прислонившись к стене.

Я останавливаюсь и таращусь на него.

— Как ты узнал, что я сейчас приду?

— Я все видел. — Он оглядывает мою мокрую, грязную одежду. — В таком виде тебя к папе не пустят.

С этими словами Гарри направляется куда-то по коридору. Потом оборачивается и выжидательно смотрит на меня:

— Я серьезно.

Я стою в нерешительности. Мне правда очень хочется увидеть папу, нужно рассказать ему о лебеде. Но Гарри ждет меня и зовет совсем в другую сторону.

— Тебя правда не пустят. В таком виде — точно. Без вариантов. Тут все слегка помешаны на инфекциях.

Я опускаю взгляд на свои грязные руки.

— Пойдем, помогу тебе все отчистить, — говорит Гарри. — Потом сможешь вернуться.

Без особой охоты я соглашаюсь и следую за ним. Мой приятель останавливается у входа в свое отделение и смотрит через стекло внутрь.

— Давай быстро, — говорит он. — За стойкой сейчас никого. Мы успеем проскочить.

Гарри набирает код на панели и манит меня за собой. Я быстро подхожу к нему, а он подталкивает меня к двери. Полубегом мы добираемся до его палаты, и рука Гарри по-прежнему лежит у меня на спине. Мне кажется, нехорошо приходить сюда в таком виде, но вместе с тем и волнительно. Он заталкивает меня в свою палату и быстро закрывает дверь. Заглядывает под кровать, достает оттуда два полотенца, протягивает одно мне. Потом приоткрывает дверь, высовывает голову, оглядывается и уходит куда-то со вторым полотенцем. Вскоре возвращается довольный.

— Теперь никакой грязи на полу, — говорит он. — Мы спасены! Не думаю, что кто-то нас заметил, наверное, все ушли кормить малышей.

Меня пробирает дрожь. Я тру полотенцем свитер и брюки, промокаю волосы. У Гарри в палате жарко, как в печке, но почему-то от этого я дрожу еще больше. Я сжимаю челюсти, чтобы зубы перестали стучать. Подхожу к окну. Уже почти совсем стемнело, но мне кажется, я все еще могу различить лебедя там, на озере. На секунду воображаю, будто она сейчас тоже подняла голову и высматривает меня в окнах. Тут подходит Гарри с белой рубашкой, очень похожей на школьную, которая сейчас на мне.

— Надевай, — говорит он.

Я смотрю на него с удивлением:

— Я не буду надевать твою одежду.

Он сует рубашку мне в руки.

— Но она хотя бы сухая.

Гарри отворачивается от меня, залезает в кровать и натягивает одеяло на голову.

— Я не смотрю.

— Но она же твоя.

— Просто возьми и надень, ладно? Иначе папу тебе сегодня не видать. — Из-под одеяла его голос звучит глухо. — И я ведь уже говорил тебе: моя болезнь не заразна.

Но я же не об этом беспокоюсь!

Я выглядываю в маленькое окошечко у него на двери, чтобы убедиться, что сейчас в палату никто не войдет. Потом отхожу в угол палаты, не спуская глаз с кровати Гарри: хочу быть уверена, что он не подглядывает. Поспешно стаскиваю через голову мокрый свитер и расстегиваю блузку, бросаю их на пол. Просовываю руки в рукава чистой рубашки. Она восхитительно сухая! Это так же приятно, как ложиться на новое постельное белье. Холодные неповоротливые пальцы с трудом справляются с пуговицами. Рубашка мне немного великовата, но, если заправить в брюки, смотрится очень даже неплохо. И пахнет сосновыми иголками.

— Спасибо, — говорю я.

Подбираю с пола мокрую одежду, волнуясь из-за лужи, которая натекла с моих промокших вещей. Высунув голову из-под одеяла, Гарри окидывает меня взглядом, оценивая, как сидит на мне его рубашка. Я чувствую, что немного краснею, и поспешно спрашиваю:

— А что делать с этим?

— Все просто. Вышвырнуть из окна.

Гарри подходит к окну и, повозившись с щеколдой, распахивает его как можно шире — но все равно отверстие получается довольно узкое. Я смотрю вниз: там стоит мусорный контейнер, а вокруг — голый бетон.

— Сто очков, если попадешь в контейнер, — говорит Гарри.

— Но я не могу выбросить школьную форму из окна.

— А здесь нельзя держать грязную одежду. — Он смотрит на меня, приподняв брови. — Ну давай, а то зря, что ли, я взламывал этот замок на окне?

Он кивает на окно:

— Либо ты — либо одежда. Выбирай.

Гарри смеется, и я, глядя на него, тоже начинаю хихикать. С громким хохотом выбрасываю одежду из окна, и она с чавканьем приземляется на бетонную площадку. Гарри выглядывает наружу.

— Родильное отделение будет в шоке, — смеется он. — Они прямо под нами.

Я представляю себе рожениц и думаю: первым, что увидел пришедший в этот мир малыш, стала моя мокрая блузка, пролетающая мимо окна. Потом быстро захлопываю окно, а Гарри запирает его и снова ложится на кровать.

— Спасибо за рубашку, — говорю я и уже направляюсь к выходу, чтобы наконец навестить папу, но тут Гарри окликает меня:

— А ты не собираешься поделиться со мной тем, что произошло там, у озера? Я же все видел.

И я рассказываю, по крайней мере, пытаюсь. Трудно изложить все так, чтобы это звучало осмысленно. К тому же мне не хочется слишком затягивать рассказ, ведь еще нужно успеть к папе.

— Ты мне веришь? — спрашиваю я наконец. — Что лебедь носится со мной наперегонки и смотрит, как человек?

— Странные вещи случаются сплошь и рядом, — тихо отвечает Гарри. — Со мной они происходят всю жизнь. — Он смотрит на стену у кровати в бледно-зеленых обоях с изображениями кораблей и цветущих деревьев. — Лучше бы со мной происходили твои странности, а не мои собственные.

Он поворачивает голову и смотрит в окно. На улице уже совсем стемнело, и в стекле видны наши отражения.

— И что ты собираешься делать дальше? — наконец спрашивает он.

Я вздыхаю:

— Если бы там был папа, он бы знал, что нужно делать. Может быть, есть какое-то простое объяснение тому, почему лебедь так за мной гоняется.

Вдруг меня поражает новая мысль, и я сажусь к Гарри на кровать. Как глупо, что я не спросила у него это раньше.

— Ты же видишь лебедя каждый день, правда?

— Ну практически. Эта птичка здесь поселилась не больше недели назад.

— Ты когда-нибудь видел, чтобы она летала?

Гарри качает головой.

— А другие лебеди сюда хоть раз прилетали? Кто-нибудь из ее стаи?

— Нет, никогда.

— Но она же должна была сюда как-то прилететь, так почему же сейчас не летает?

Гарри покусывает губу.

— Может, разучилась?

— Это равносильно тому, как если бы мы вдруг разучились ходить. С птицами такого не случается.

— С некоторыми может случиться. Вот с ней, например. Ты уверена, что она никак не покалечилась? У нее с крыльями все в порядке?

— Я на них смотрела с очень близкого расстояния. Кажется, что все в порядке. Внешне никаких повреждений и переломов.

Гарри медленно моргает. Кажется, его веки отяжелели и он прилагает усилия, чтобы держать глаза открытыми.

— Может, ей просто не хватает компании? — предполагает он.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… если бы я был этим лебедем и ты пришла бы на мое озеро, мне бы это тоже понравилось.

— То есть она считает меня частью своей стаи, ты об этом? — Я вижу, как ширится его улыбка.

— Может быть. Птицы вроде особо не отличаются умом, правда?

Я качаю головой, вспомнив напряженный взгляд лебедя.

— Она не глупая.

— Ну, тогда, может быть, она просто не хочет летать.

Гарри наклоняется и тянется за стаканом воды на тумбочке, морщась от боли.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Да, все отлично, — отвечает он, но я ему не верю. Наверное, он просто хочет казаться крепче, чем есть на самом деле. Я вспоминаю, как в прошлый раз сестра просила меня не сидеть у него слишком долго.

— Ну, я пойду.

Гарри тут же подается ко мне с широко раскрытыми глазами.

— Я вернусь, — говорю я. — Не волнуйся. Просто мне нужно успеть повидать папу.

Тогда он кивает. Но я все равно чувствую себя виноватой, оттого что ухожу и оставляю его одного.

— Я послежу за ней вместо тебя, — тихо добавляет Гарри.

Я торопливо иду по коридору. Мама ждет меня перед папиным отделением, руки скрещены на груди.

— Где ты была? У папы сейчас закончатся часы посещения.

— Извини… я застряла…

— Очевидно, под дождем. — Мама осматривает меня с ног до головы, хмурится. — Посмотри, на кого ты похожа! Я не могу пустить тебя в таком виде. А где твой свитер?

Я опускаю взгляд на свои ботинки.

— Я его где-то оставила.

Мама сжимает губы.

— Мы вернемся сюда завтра вместе с Джеком. Тогда и повидаешься с папой. Все равно он сегодня уже устал.

— Но я хочу увидеть его сейчас. — Я сильно прикусываю нижнюю губу. — Мне нужно многое ему рассказать.

— У тебя была такая возможность, — тихо говорит мама. — Что ты делала все это время?

Она очень рассержена, но старается не повышать голоса: мы посреди больницы, и на нас уже начинают поглядывать люди. Мама разворачивается и направляется к выходу, а я бегу за ней, чтобы не отстать.

— Прости, я не хотела…

Она резко оборачивается:

— Папа так хотел повидаться с тобой, Айла, а ты забыла о нем, и только потому, что ходила смотреть на какого-то лебедя!

— Но еще есть время…

— Нам нужно забрать Джека с тренировки.

Я замолкаю и даже не смотрю на маму, когда мы идем через парковку. Она слишком сильно злится, чтобы разговаривать со мной.

Едет она чересчур быстро, дважды проскакивает на желтый свет. Сложив руки на коленях, я утыкаюсь в них взглядом. В животе тяжесть, как будто кто-то положил туда камень.

Мама сворачивает на парковку у школьного футбольного поля. В машину забирается Джек. В этот раз я даже не смотрю, не идет ли за ним Кроуви, сижу с опущенной головой. Думаю о папе, который ждет меня в больнице. Мне ужасно стыдно. Чем дальше от него мы уезжаем, тем хуже мне становится. Кажется, будто сердце растягивается, как резина: одна половина его тут, а другая — там, с папой. Будто сейчас во мне что-то лопнет.

На следующий день я беру с собой все рисунки лебедя, которые сделала накануне, и показываю папе. Потом, достав телефон, открываю и снимки птицы. Папа уже не такой бледный и сидит на кровати. Кажется, он не сердится на меня и даже не расстроен.

— Прости за вчера, — мямлю я.

Он выглядывает из-за листков бумаги.

— Да ну, отлично, что вчера ты успела сделать эти рисунки, — говорит он. — Очень красиво.

Удивленная, я забираю у папы свои наброски.

— Мы изучаем полет на уроках рисования, — объясняю я. — Я собираюсь сделать модель летательной машины, типа как у Леонардо да Винчи, но у моей в основе будут лебединые крылья. И сначала нужно было их нарисовать.

— Трудное дело. Крылья так сложно устроены. — Папа наклоняется ко мне и берет меня за руку. — Как бы я хотел тебе помочь…

Я вспоминаю, как много раз он помогал мне со школьными проектами и сколько хороших оценок я получила благодаря ему.

— Тебе бы точно хорошо удалась летательная машина, — говорю я.

Он смеется, но не своим обычным громким смехом, а как-то тихо и немного грустно.

— Думаю, сейчас мне и самому такая пригодилась бы.

Он тяжело вздыхает и поворачивается к окну. Небо совсем белое, словно лист бумаги. Мне хочется сказать что-нибудь такое, что поможет папе хоть на время забыть о больном сердце. Так что я принимаюсь рассказывать о происшествии на озере. А тем временем слежу за его лицом.

— Она неслась за мной, — шепчу я. — По всему озеру.

Папа цепляется своим мизинцем за мой; мы всегда называли это «рукопожатием феечек».

— Я думаю, лебедю просто интересно, — мягко говорит он. — Не о чем беспокоиться.

Мне хочется поспорить с ним, объяснить, как птица смотрела на меня, как взметала надо мной свои крылья, но у папы такой уставший вид, что я не решаюсь.

Вместо этого киваю и говорю:

— Может быть.

Возможно, он прав. Вдруг лебедю правда просто интересно, а я навыдумывала себе всякое. Я достаю перья, которые взяла на озере, и протягиваю папе. Он осторожно берет их и разглаживает, как будто они драгоценные.

— Какие красивые, — шепчет он, проводя по перьям кончиками пальцев. — Даже сами по себе как произведение искусства.

Папа изо всех сил старается приподняться еще немного, тянется ко мне и говорит:

— Знаешь, эти летательные машины на самом деле не могут летать. Те, в которых за основу берут птичьи крылья.

Он улыбается, и в этот момент я вижу в нем привычного мне папу: он заинтересован в моем школьном проекте даже больше, чем я.

— Моя модель не обязана летать по-настоящему, — говорю я и склоняюсь к изголовью, чтобы поправить подушки. — Но все-таки почему эти летательные машины не летают?

Подавшись ко мне, папа шепчет:

— Потому что люди — не птицы.

Я с улыбкой отстраняюсь.

— Да, я это уже поняла, спасибо.

— Нет, — он хватает меня за руку, — в этом и проблема. Для того чтобы модели да Винчи заработали, нужно, чтобы у человека, который их использует, были такие же мышечная сила и координация движений, как у птицы. Но у нас всего этого нет.

Я продолжаю улыбаться.

— Потому что птицы совершенно невероятные, да?

Он тоже улыбается.

— Вроде того. Но еще у них полые кости, огромные сердца и больше мышц в теле, чем мы можем себе вообразить.

Уголок его рта дергается: ему пришла в голову какая-то мысль.

— Знаешь, — начинает он, — у дедушки в сарае есть одна штука, которая может тебе пригодиться. Она выглядит страшновато, а лежит там с тех пор, как дед переехал в этот дом. Кажется, она была там всегда.

— И что это?

Папа на минуту задумывается.

— Может, помнишь, ты видела ее в детстве, но тебе она совсем не понравилась.

Он поднимает глаза от перьев и широко зевает.

— Бабушка его называла «Старый птиц». Спроси у дедушки, пусть он тебе покажет.

У папы начинают закрываться глаза; я придвигаю к нему поближе стакан с водой. Проваливаясь в сон, он бормочет:

— Лебеди и правда удивительные. Абсолютно волшебные.

Я беру папу за руку, ожидая, что он в миллионный раз начнет рассказывать о лебедях-кликунах. Но ошибаюсь. Он открывает глаза и смотрит на небо.

— Некоторые считают, что крылья лебедей могут ловить человеческие души, — говорит он.

Я крепче сжимаю его руку.

— О чем ты?

Кажется, от этого вопроса папа немного взбадривается.

— Существует легенда, — говорит он, поудобнее устраиваясь на подушках. — Считалось, что, если перед смертью над головой человека пролетит лебедь, он сможет поймать себе в крылья душу умирающего и отнести ее на небеса… и будет петь в это время лебединую песнь.

Папа начинает путаться в словах, но я пытаюсь снова его разбудить.

— Что значит «лебединую песнь»? — спрашиваю я. Мне не нравится, куда повернул наш разговор, не нравится то, о чем думает сейчас папа. Но он уже не может открыть глаза.

— Это последняя песня, — бормочет он. — Последнее, что должен услышать умирающий человек… не стоны боли, а пение… самую прекрасную песню из всех, что поются на земле.

Его пальцы в моей руке разжимаются, и он засыпает. Я думаю о лебедях, которые летели у нас над головами, когда папа упал в поле. Возможно, папа мог тогда умереть, а лебеди, которые кружили над ним, должны были забрать его душу. Я пытаюсь сглотнуть, но в горле пересохло; я слушаю тихое пиканье, которое издает аппарат у папиной кровати. Его искусственное сердцебиение.

— Твоя душа никуда не улетит, — шепчу я ему.

Когда папино дыхание становится глубже, я осторожно высвобождаю ладонь из его руки, выхожу из палаты и отправляюсь на поиски мамы.

Мама с Джеком сидят на откидных пластиковых стульях и о чем-то разговаривают.

— Когда мы в следующий раз поедем к дедушке? — спрашиваю я, присоединяясь к ним и все еще гадая, что такое «Старый птиц».

Мама поворачивается ко мне:

— Вообще-то мы думали поехать туда сейчас. Он же должен знать, как дела у папы.

Джек встает, стул хлопает о стену.

— Но сначала купим какой-нибудь еды, — говорит он. — Ни за что больше не буду есть то, что готовит дедушка. Клянусь, в последний раз я видел плесень на брокколи.

Мама не улыбается, и это странно. Обычно она смеется шуткам о дедушкиной стряпне.

— С папой что-то не так? — спрашиваю я.

Немного поколебавшись, она качает головой:

— Ничего нового. Я просто думаю об операции, которая ему предстоит; она очень серьезная. Я говорила с папиным хирургом, и…

Она нервно сглатывает.

— Что? — спрашиваю я.

— Кажется, он не может дать гарантий, что папа ее переживет.

Меня будто ударили в живот. Мне не хватает воздуха. Мама обнимает меня.

— Эй, — тихо говорит она. — Ты же знаешь, папа сильный и крепкий. Наверное, я просто слишком беспокоюсь. Мне не стоило тебе это говорить.

Она внимательно смотрит мне в глаза, внушает, что я должна перестать паниковать. Но это сложно, потому что в ее глазах я тоже вижу страх. Однако мама старается улыбнуться:

— С ним все будет хорошо, Айла. У него очень неплохие шансы, даже хирург так сказал. Поэтому давай и мы не будем волноваться. Но я подумала, что в любом случае нужно поехать к дедушке и все ему рассказать: может быть, это заставит его навестить папу.

Я смотрю на Джека, но он только нервно подергивает ногами: ему уже хочется двигаться. К машине я иду как в тумане. У меня пропало желание навещать дедушку. Я хочу остаться в больнице, в папиной палате, и никогда от него не уходить. Я плюхаюсь на заднее сиденье и даже не пристегиваюсь. Мама этого не замечает, только громко вздыхает, когда снова начинается дождь. Капли скользят по стеклу, словно гонятся друг за другом. У меня возникает ощущение, будто это правильно, что сейчас идет дождь. Все хранят молчание. Джек смотрит прямо перед собой в лобовое стекло, и у него на коже отражаются отблески фар встречных машин.

Недалеко от дедушкиного дома — ряд магазинчиков очень унылого вида; раньше мы никогда сюда не заезжали. Единственная еда навынос там — индийская.

— Ну что ж, дедушке просто придется смириться, — говорит мама, перехватывая взгляд Джека. Мы все знаем, что дедушка не ест никакой готовой еды, кроме рыбы с картошкой.

Мама с Джеком заходят внутрь, а я остаюсь в машине. Ложусь на спину и слушаю, как дождь стучит по крыше. Снаружи слышатся детские визги: малыши прыгают по лужам. Потом звучит мужской голос, он велит детям зайти в дом. Папа ни за что так не поступил бы. Когда он был помоложе, всегда выбегал на улицу под дождь и прыгал по лужам вместе с нами.

Возвращаются мама с Джеком и приносят с собой запах чеснока, рыбы и мокрой одежды.

— Мы взяли тебе дал[2], — говорит Джек. Он бросает мне пакет с лепешками пападам, и мне приходится сесть, чтобы поймать их. — Но, если дедушке не понравится карри, вам придется с ним махнуться.

— У него карри из трески и жареная картошка, — объясняет мама. — Мы решили, что это ближе всего к тому, что он ест.

Дождь становится сильнее. Кто-то собирает всех детей, прыгающих по лужам, и загоняет их под навес газетного киоска. Джек лезет в один из пластиковых пакетов у себя на коленях и отламывает кусочек лепешки наан. Он предлагает и мне, но у меня нет аппетита. Я все думаю о том, что папа лежит в больнице, на своей кровати, представляю, как через несколько дней его повезут на каталке на операцию и что будет, если он не вернется. Мама трет виски медленными круговыми движениями. Она всегда так делает, если у нее начинается головная боль.

Мы выезжаем обратно на кольцевую дорогу, и Джек включает радио. Оно настроено на какую-то мамину радиостанцию, с болтовней. Низкий скучный мужской голос рассказывает про птичий грипп.

— Эта болезнь уже унесла жизни тридцати пяти человек в Индии, — говорит он. — Эксперты предупреждают, что она может развиться до масштабов эпидемии.

Я стараюсь вытеснить из головы эту информацию. Думаю, это последнее, о чем мы все хотели бы сейчас беспокоиться. Но Джек почему-то не переключает радиостанцию. Он просто стучит пальцами по стеклу. Когда мужской голос принимается рассказывать, что в Бангладеш ожидается новая вспышка заболеваемости, мама включает дворники на лобовом стекле на максимальную скорость. Джек поворачивается ко мне, чтобы взять пападам.

— Почему ты не повидалась вчера с папой? — спрашивает он.

Мама угрожающе смотрит на него. А я ничего не отвечаю. Мне и так плохо оттого, что я вчера не смогла увидеть папу; не хватает только его дурацких вопросов.

Но Джек не сдается:

— Ты снова виделась с тем парнем? — спрашивает он противным голосом. Кажется, я слышу в нем злость.

— Ну, ты-то вообще играл в футбол, — говорю я сквозь зубы.

Глаза у Джека становятся узкими, как щелочки. Он сжимает губы и явно думает, как поддеть меня посильнее.

— Ты с ним встречаешься? — с издевкой спрашивает он.

— Что за глупость!

Я швыряю брату в лицо пакет с лепешками. Попадаю в подбородок. Теперь он не отстанет. Он снимает с куртки кусочек лепешки и перегибается через сиденье ко мне.

— Значит, лучше навестить больного мальчика, чем повидаться с папой?

— Это вышло случайно!

Я набрасываюсь на Джека и пытаюсь ударить его поверх спинки сиденья. Колочу его кулаками по плечу и пинаю кресло ногами. Брат поворачивается и хватает меня за руки. Лепешки из пакета разлетаются в разные стороны. Пытаясь остановить Джека, мама хлопает его по рукам.

— Хватит! — кричит она.

Он отпускает мои руки.

— Придурок, — шиплю я, потирая запястья.

Я жду, что мама отчитает Джека. Но она молчит, и я с удивлением смотрю на нее. Обычно, когда мы с Джеком деремся, мама реагирует очень бурно. Она умеет кричать громче, чем все остальные члены семьи вместе взятые. Но не сегодня. Сейчас она похожа на робота: смотрит прямо перед собой и не обращает на нас внимания. Проследив за моим взглядом, Джек поворачивается к маме и тоже замечает, в каком она состоянии. Он медленно и молча отводит глаза.

Мама прибавляет громкость. Я прижимаюсь ухом к холодному стеклу, но все равно слышу каждое слово. Теперь ведущий берет интервью у женщины, муж которой умер от птичьего гриппа. Их голоса превращаются в лебединые крики. Похоже на стаю кликунов. Слышится звук выстрела. Кричит лебедь. Хлопают крылья. Не хочу все это слушать. Хочу просто открыть окно и слышать шум ветра, и чтобы все голоса исчезли. Но на улице все еще льет дождь. Я уже собираюсь пролезть вперед и выключить радио, но тут опять замечаю мамино лицо.

Оно все сморщилось, по щекам текут слезы. Я, замерев, смотрю на нее. Отчего мама так расстроена: из-за папы, из-за новостей по радио или из-за нашей драки с Джеком? Мне хочется дотянуться до нее и взять за руку, но кажется, что она где-то далеко, как будто едет в другой машине. Я упираюсь взглядом в затылок Джека, желая, чтобы он сказал хоть что-нибудь. Он же все-таки старший брат. Но мы оба молчим. В полной тишине мы доезжаем до дедушкиного дома.

Дедушка вылавливает кусочки рыбы, вытирает с них соус карри и каждый раз обнюхивает наколотую на вилку еду, прежде чем положить ее в рот.

— Хочешь доесть за мной? — спрашиваю я, подталкивая к нему свою тарелку.

Но он только раздраженно морщит лоб. Мама ждет, пока мы все замолчим.

— Грэму предстоит операция по замене клапана, — говорит она. — Это очень серьезно.

Дедушка переводит взгляд с меня на Джека, тщательно пережевывая рыбу.

— Ты совсем не волнуешься? — в конце концов спрашивает мама; ее голос звучит жестче, чем обычно. — О собственном сыне?

Дедушка проглатывает кусок, проводит языком по зубам.

— Уверен, он справится. Он крепкий парень.

— Может, и так, — тихо отвечает мама. — Но ему было бы приятно, если бы ты его навестил.

Дедушкино лицо сразу краснеет. Я пугаюсь, что он подавился; он даже начинает кашлять.

— Я не люблю больницы, — говорит он наконец.

В последнее время он говорил это много раз. Но на маму эти слова не производят никакого впечатления. Она со звоном опускает вилку и нож на тарелку и смотрит на дедушку.

— Знаешь, Мартин, — начинает она, — Бет была тяжело больна. И больница в этом не виновата.

Мы с Джеком обмениваемся взглядами, и я понимаю, о чем он думает. Сейчас при дедушке никто не упоминает бабушку: мы все знаем, как сильно его это расстраивает. Мама не ждет дедушкиного ответа, просто хватает его тарелку и стремительно уходит на кухню. Дедушка смотрит на нас, моргая от изумления, у него на скулах играют желваки.

Мама вытряхивает содержимое дедушкиной тарелки в мусорное ведро и принимается слишком громко мыть посуду. Стаканы и тарелки так и звенят, когда она ставит их на сушилку. Джек откидывается на спинку стула.

— Тебе помочь? — кричит он маме через плечо.

Ему просто хочется отсюда уйти, как и мне. Но мама ничего не отвечает. Джек осторожно отодвигает стул от стола и идет к телевизору. Начинает переключать каналы. Дедушка скармливает Дигу остатки пападамов. Он не смотрит ни на кого из нас, но я замечаю, как дрожит лепешка в его руке, когда он протягивает ее собаке.

Джек останавливается на каком-то американском сериале: красивые парни и девушки о чем-то спорят, сидя в ресторане. Дедушка такое очень не любит. Он морщится при каждом взрыве закадрового смеха. Ситуация усугубляется еще и тем, что Джек и сам начинает смеяться в самых несмешных местах. Его смех звучит странно и непривычно; складывается впечатление, будто он заставляет себя изображать веселье. Дедушка так крепко держится за край стола, что у него белеют костяшки пальцев. Он сильно нервничает и даже выглядит нездоровым. Я наклоняюсь к нему, стараюсь привлечь его внимание.

— Папа сказал, что у тебя в сарае лежат какие-то штуки, — осторожно начинаю я. — Предметы, которые могут мне пригодиться для нового школьного проекта. Кажется, он что-то говорил о Старом птице.

Дедушка, все еще с красным лицом, переводит на меня взгляд.

— Правда? — Он продолжает хмуриться. — Бет нашла его в углу сарая, когда мы только переехали в этот дом.

Я замолкаю. Мне совсем не хочется еще раз напоминать дедушке о бабушке. Он со скрипом отодвигает стул.

— Пожалуйста, бери все, что хочешь, — бормочет он. — Только, думаю, сейчас все это уже превратилось в кучу мусора.

Он косится на маму, орудующую на кухне, и направляется на веранду. Закрывает за собой дверь и погружается в темноту. Я остаюсь за столом одна, краем уха слушаю все глупые реплики из сериала. А потом, сняв куртку со спинки стула, выхожу на улицу, закрываю за собой заднюю дверь и прислоняюсь к ней. Глубоко вдыхаю холодный воздух и направляюсь к сараю. Уже успело стемнеть, все вокруг освещено только луной. Я отодвигаю холодную ржавую задвижку на больших металлических дверях. Внутри еще темнее. Здесь впотьмах может прятаться что или кто угодно. Я провожу рукой по стенам, чувствуя под пальцами шершавое дерево, и наконец нахожу выключатель.

Оказывается, сарай просто огромный. Я уже и забыла, какой он большой. Вдоль одной стены — стойла, которые использовались в дедушкиной ветеринарной клинике, но теперь вместо лошадей в них стоят враскоряку два старых ржавых велосипеда. Остальное пространство забито ящиками, старой мебелью и садовым оборудованием. Там и сям — покосившиеся стопки книг и журналов, мятые коробки. Всякий хлам, больше не нужный дедушке. Мусор и воспоминания. Я понятия не имею, что и как искать. Кажется, здесь нет ничего, связанного с птицами или летательными машинами. Я готова сдаться. Но пока мне не хочется идти обратно в дом.

Я пробираюсь между кучами хлама и неожиданно натыкаюсь на коробку с надписью «Учебники и школьные фотографии Грэма». Почерк мне незнаком, так что, наверное, это писала бабушка. Я провожу пальцами по начертанным ею словам и пытаюсь ее вспомнить. Она была улыбчивой и энергичной, как папа, и всегда встречала нас в дверях, а из кухни непременно пахло чем-нибудь вкусным. Как весело было приезжать сюда, здесь всегда находилось столько дел! Раньше мы с папой часто навещали этот дом. Бабушка первой, еще до папы, стала рассказывать мне о лебедях. Кажется, я скучаю по ней не меньше, чем дедушка, но мои воспоминания о ней отрывочные и немного расплывчатые.

Однако я хорошо помню, как она умерла. У нее были какие-то проблемы с сердцем. Как у папы. Она легла в больницу на операцию, но там подхватила какой-то вирус. И так и не вернулась домой. Когда папе позвонили из больницы, он страшно побледнел и долго не мог выпустить трубку из рук.

Я откидываю крышку коробки и смотрю на разрозненные фотографии внутри. Вот бабушка в платье в цветочек, а вот дедушка, молодой и высокий, позирует рядом с лошадью. Папины снимки тут тоже есть. Один такой мятый и тонкий, будто напечатан на обычном тетрадном листке. На нем папа совсем еще мальчик, но волосы у него такие же светло-русые, как сейчас, а на шее уже болтается бинокль. На его плече лежит чья-то рука, но сам человек не попал в кадр. Наверное, это дедушка. Папа улыбается так, будто это лучший день в его жизни.

Я иду вглубь сарая и замечаю пыльный металлический операционный стол и скелет лошади. Трогаю пальцами прохладные сухие кости. Бросаю взгляд на плакаты по анатомии животных.

А потом вижу его. Папа, конечно, говорил именно об этом. Это и есть Старый птиц.

Я подхожу к нему. Он смотрит прямо на меня не мигая. Наклонившись, я стираю пыль со стеклянной витрины. Теперь я припоминаю. В детстве из-за него мне снились кошмары: что он ожил и гоняется за мной по всему сараю.

«Это просто чучело», — вдруг звучит у меня в ушах бабушкин голос. Она столько раз говорила мне это. Смеялась, прижимала меня к себе и баюкала: «Эта птица никогда ни за кем не будет гоняться — обещаю тебе». Она прятала его обратно в полумрак сарая: «Просто старая глупая вещица», — шептала она.

Сейчас она выглядит совсем иначе… Совсем не такая страшная, скорее, похожа на обычный музейный экспонат. Я провожу пальцем по стеклу вдоль крыльев. По большому черному клюву понимаю, что это самец лебедя-шипуна. Его крылья широко распростерты, как при взмахе, и прикреплены к задней стенке витрины. Огромные, красивые. Меня больше не бросает в дрожь от взгляда его стеклянных глаз. Они просто безжизненные и грустные. Ничего общего с напряженным взором моей серой самочки-кликуна на озере.

Я размышляю, как можно использовать его для проекта, и подавляю смешок.

— Пап, я же не собиралась делать модель в натуральную величину, — бормочу я себе под нос.

Но теперь, глядя на эти крылья, я думаю, что это неплохая мысль. Можно присоединить какие-нибудь деревянные дощечки к телу птицы и смастерить что-то вроде дельтаплана с настоящими крыльями. Слегка бредово, но зато это будет выглядеть почти так же, как на рисунках да Винчи; миссис Дайвер должно понравиться.

Витрина громко скребет по полу, пока я тащу ее к выходу. Я прислоняю ее к старому операционному столу, чтобы на нее падал яркий свет. Слышу, что мама зовет меня, и оборачиваюсь. Она идет по дорожке, ведущей к сараю. Слышны ее быстро приближающиеся шаги. Войдя внутрь, она моргает от яркого света и сначала выглядит потерянной, но потом замечает меня.

— Пойдем, уже пора ехать, — говорит она.

И мне приходится оставить чучело в сарае. По крайней мере, пока…

Этой ночью мне снятся крылья: огромные, сильные, белые. Они хлопают повсюду вокруг меня; их сотни, и все двигаются рядом со мной, касаются моей одежды и кожи, прорастают из спины. Они двигаются так быстро, что вокруг меня закручивается смерч. Волосы развеваются за спиной. Я закрываю глаза и подставляю лицо ветру и холоду. И, кружась, лечу в ночь, подхваченная миллионом перьев.

Первое, что я вижу утром, — рубашка Гарри. Накануне я оставила ее на спинке стула, чтобы не забыть вернуть. Встав с постели, я принимаюсь за поиски собственных школьных блузок, но все они закончились: перекочевали в корзину для грязного белья на первом этаже. Стиркой у нас всегда занимался папа. С тех пор как он попал в больницу, никто даже не приближался к стиральной машине.

Я беру рубашку Гарри. Интересно, можно в ней пойти в школу? Просовываю руки в рукава, застегиваю пуговицы и получше заправляю ее в брюки. Больше все равно ничего нет. На шею я повязываю школьный галстук, но сильно не затягиваю. Поверх надеваю запасной школьный свитер. А вот брюки у меня вчерашние, грязные.

Спускаясь по лестнице, я осознаю: мне нравится, что я в рубашке Гарри. Сразу чувствую себя как-то по-новому. Сначала мне казалось, что это странно — носить рубашку какого-то больного парня. Но сейчас я так не думаю. Теперь мне просто кажется, что у меня есть тайна, приятная тайна. Рубашка все еще немного пахнет сосновыми иголками. По дороге к кухне я пытаюсь щеткой отчистить грязные брюки, оттереть хотя бы самые заметные пятна. Джек уже сидит за столом, быстро заглатывая завтрак.

— Ты куда-то торопишься? — спрашиваю я его.

— Да, хочу поиграть в футбол перед школой; встречаюсь со своими.

— Можно мне с тобой? — прошу я, даже не успев сообразить, что говорю. И сразу понимаю, что он думает, как бы повежливее мне отказать.

Я сажусь напротив брата, насыпаю в мисочку рисовые хлопья. Наливаю молоко и мешаю до тех пор, пока хлопья не начинают хрустеть.

— Почему ты всегда просишься со мной? — спрашивает он и как-то странно смотрит на меня: в глазах читается подозрение.

Я помешиваю хлопья ложкой.

— Не знаю… — Я думаю о его друзьях, собравшихся на детской площадке; мне всегда кажется, что они очень близки. — Просто так…

Джек доедает свои хлопья и со звоном бросает ложку в миску. Вздыхает и смотрит на меня.

— Это не из-за Кроуви, нет? Он тебе нравится, а?

— Конечно, нет! — отвечаю я слишком поспешно. Щеки сразу начинают гореть и краснеют; я быстро сую в рот ложку хлопьев, чтобы не пришлось что-то добавлять. Но Джек уже все заметил.

— Ха! Я так и знал! — Он всплескивает руками. — И что вы все нашли в этом парне?

Он хмурится, пытаясь понять. Встает из-за стола, но тут же останавливается, как будто что-то припомнив.

— Значит, тебе нравятся не только больные мальчики?

По дороге к раковине он останавливается, замерев с ложкой у меня над головой, и ждет, пока капля молока упадет мне на шею. Я быстро отодвигаюсь.

— Отстань от меня!

— Наша птичка влюбилась! — говорит брат противным певучим голоском.

— А вот и нет, — отвечаю я, потому что вовсе не влюблена в Кроуви; мне кажется, что не влюблена… уж точно не больше, чем все остальные девчонки в школе. К тому же в последнее время я больше думаю о Гарри. Я оборачиваюсь и выхватываю у Джека ложку, пока он не успел налить мне еще молока за шиворот. — Он просто самый приятный из всех твоих дружков-лузеров.

Я бросаю ложку в раковину, но промахиваюсь: она отскакивает от столешницы и врезается в стакан. Покачнувшись, стакан опрокидывается, и Джек быстро подхватывает его на лету.

— Эй, я не хотел тебя злить, — говорит он со смехом. — Просто мне кажется, что это забавно. Сначала больной мальчик в клинике, теперь вот Кроуви. Притормози, сестренка!

Вымыв ложку, брат возвращается к столу. Он улыбается, но в глазах все еще читается издевка.

— Мне ни один из них не нравится, — говорю я. — Ну, не в том смысле.

Джек приподнимает брови. Мне все равно, какие гадости про меня он сейчас думает. Если бы папа был здесь, он уже поставил бы Джека на место. Брат берет со стула рюкзак.

— Не смей ничего говорить своим друзьям или кому-то другому!

Джек останавливается, оборачивается:

— Так что, это правда?

Я молча мотаю головой:

— Еще чего!

Он фыркает и берет яблоко из корзины для фруктов.

— Ищи себе собственных друзей! Кроуви — мой!

Он продолжает улыбаться, но я по-прежнему слышу колкость в его голосе. Я вдавливаю рисовые хлопья в молоко до тех пор, пока они не превращаются в одну большую слипшуюся массу. Потом достаю из рюкзака альбом и принимаюсь рисовать крылья в ожидании, когда мама спустится, чтобы отвезти меня в школу.

Миссис Дайвер отводит целый урок для того, чтобы мы поработали над своими летательными машинами. Сама она прохаживается по рядам, смотрит, какие у нас появились идеи.

— Когда закончите заниматься чертежами, можно будет приступить к самим моделям, — говорит она. — Помните: можно брать за основу что-то настоящее, умеющее летать, а можно сконструировать собственную летательную машину, как у да Винчи. Модели не обязательно должны быть большими; разрешаю пользоваться любыми материалами.

Я вспоминаю о Старом птице и размышляю, имела ли в виду миссис Дайвер что-то подобное. Большое чучело лебедя вряд ли можно считать стандартным материалом для моделирования. Откинувшись на спинку стула, я размышляю, каким образом можно его использовать. Можно развить идею о деревянном параплане с прикрепленным к нему лебедем. У него не будет колес и разных механизмов, как у машин Леонардо, но, если все правильно сделать, выглядеть будет очень круто. Правда, конструкция получится огромной.

Миссис Дайвер возвращает меня в реальность:

— Но, прежде чем вы начнете обдумывать свои модели, вам нужно сделать много набросков с наблюдениями.

Я возвращаюсь к рисунку лебедя. Изображаю широко раскрытые крылья: так птица выглядела, когда неслась по поверхности озера. Вспоминаю, как перья поворачивались по ветру, и стараюсь передать это. За моей спиной Джордан жалуется, какой это сложный проект.

— А представь, насколько трудно было Лео, — отвечает учительница. — Он делал такую работу пятьсот лет назад.

Я утыкаюсь носом в воротник рубашки Гарри, вдыхаю аромат сосновых иголок. Удивительно, что у нее такой природный, древесный запах, ведь Гарри боится даже выходить на улицу. Я ненадолго откладываю изображения лебедя и вместо этого рисую портрет мальчика. Большие глаза; правда, сложно передать их блеск с помощью простого карандаша… Ставлю точки на носу — это его веснушки. Добавляю их и на щеки. Я так сильно вдавливаю карандаш в бумагу, что грифель ломается. Глаза у мальчика получились очень большими, а улыбка — чересчур широкой. И, в отличие от Гарри, он совершенно не выглядит больным.

У Софи я беру светло-коричневый карандаш и начинаю раскрашивать глаза; наконец они приобретают карий оттенок. Дорисовываю волосы, чтобы они стали длиннее и темнее… Мальчик получается похожим на Кроуви. Потом я отодвигаюсь от стола и внимательно рассматриваю рисунок. Не понимаю, кто на нем изображен. Портрет немного похож на Гарри, чуть-чуть на Кроуви и слегка на кого-то, мне неизвестного. Наверное, это парень моей мечты. Может быть, Джек и прав в том, что они оба мне нравятся…

Мэтт и Джордан начинают смеяться. Я быстро оборачиваюсь к ним. Они перегнулись через парты и заглядывают в мой рисунок.

— Кто это? — шепчет Мэтт. — Твой парень?

Я быстро прикрываю рисунок рукой, но они продолжают смеяться, сжав зубы так, что от них доносится только противный свистящий звук.

— Вы шипите, как змеи, — говорю я.

От этого парни только еще громче хихикают. Я закрываю портрет чистым листом бумаги и возвращаюсь к наброскам летательной машины. Но теперь у меня не получается сосредоточиться: я знаю, что на меня смотрят. Заглядываю в листок Софи: она пытается изобразить самолет. По форме он больше похож на кенгуру, и кажется, что вот-вот рухнет. Мэтт с Джорданом все еще хихикают. Отвернувшись ото всех, я смотрю в окно. Сегодня небо бледно-серое, как перья моего лебедя. Мне не хочется находиться здесь, даже на уроке рисования. Хочется оказаться на озере, бежать наперегонки с лебедем и чтобы Гарри был там вместе со мной.

Когда звенит звонок, я выхожу из класса и бреду по школьным коридорам, продолжая думать о нем. В меня врезаются ученики, бегущие на свои уроки; все так спешат. Тут все совсем не так, как в больнице. В школьных коридорах стоят шкафчики, мелькают рюкзаки, звучит смех. Пахнет влажными свитерами и потом. В конце коридора стоит мистер Симонс, учитель информатики: он ждет нас. Я воображаю, что рядом с ним стоит Гарри, поджидая меня, совсем как тогда, у папиного отделения.

На информатике я никак не могу вспомнить, что такое электронные таблицы и для чего они нужны. Дождавшись, пока мистер Симонс отойдет подальше, чтобы помочь кому-то из одноклассников, я лезу в интернет. Если подойдет учитель, успею быстро переключиться обратно на таблицы. В классе я не одна такая. Почти все проверяют почту, а парни позади меня пытаются открыть какие-то запрещенные сайты. Слышно, как они перешептываются и кликают по картинкам.

В строке поиска я набираю «как сделать летательную машину с крыльями». Результатов более четырнадцати миллионов. Первое, что выскакивает, — модели самолетов. Кликаю по ссылке с заголовком «Как сделать собственные крылья». Тут более полезная информация, с инструкциями и идеями. Я нажимаю на картинку, на которой изображен человек, сделавший огромные крылья ангела: он использовал для этого два мешка индюшачьих перьев, а потом пришел в них на вечеринку. Но я ничего не могу найти о лебединых крыльях и о том, как превратить чучело лебедя в модель летательного аппарата.

Продолжаю искать.

На девятой странице находится кое-что новенькое. Появляется картинка с карандашным наброском мужчины; его руки разведены в стороны. За спиной у него огромные крылья, которые крепятся к рукам и груди чем-то вроде сбруи. Это совершенно точно лебединые крылья. Для всех остальных птиц они слишком большие. Кажется, будто они растут у него прямо из спины. Я наклоняюсь ближе к экрану, чтобы рассмотреть получше. Картинка тусклая и совсем древняя, кажется, она была создана задолго до того, как изобрели интернет. Так должен выглядеть рисунок, сделанный самим да Винчи. Прокручиваю вниз. Под рисунком список материалов, и в конце — инструкции:

1. Возьмите крылья крупной птицы.

2. Загните стальную проволоку по контуру крыльев.

3. Сделайте на крыльях двадцать надрезов вдоль костей…

Я читаю инструкции, которые становятся все сложнее. Добираюсь до чертежей. Кажется, на них показано, что по завершении работы можно будет поворачивать крылья и хлопать ими, совсем как птицы. Кожаные ремешки тянутся от сбруи и прикрепляют крылья к рукам человека, чтобы он мог управлять ими с помощью собственных телодвижений. Я продолжаю прокручивать инструкции; они очень трудные, даже слишком трудные. Но у меня есть дедушкино чучело лебедя и куча других странных вещей в сарае, которые могут пригодиться. А вдруг получится… Я сохраняю ссылку, сворачиваю браузер и возвращаюсь к таблицам. В конце урока, когда нужно распечатать то, что мы успели сделать на занятии, печатаю заодно и инструкции.

В субботу мама подвозит меня до больницы, а сама уезжает за покупками.

— Встретимся позже у папиного отделения, — говорит она. — И не смей опаздывать.

Я жду, пока мамина машина исчезнет на кольцевой дороге, а потом иду через парковку к забору. Быстро прохожу под деревьями. Я почти уверена, что моя птица уже улетела. Но она все еще на месте. И по-прежнему одна.

Бросив рюкзак, я сразу подхожу к самой кромке воды. Лебедь смотрит на меня, ждет. Я сказала маме, что мне нужно снова нарисовать лебединые крылья, но я здесь не только поэтому. Я покрепче завязываю шнурки и пускаюсь бегом, надеясь, что птица последует за мной. Вскоре становится слышно, как ее лапы шлепают по воде. В этот раз я пробую кое-что новое. Замедляюсь, кошусь на нее и вижу, что она тоже сбавляет скорость. Я ускоряюсь. Она делает то же самое, приподнимается над поверхностью озера и бьет крыльями. Я резко останавливаюсь. Она — тоже: выставляет одну лапу перед собой, как тормоз, так, что брызги летят от нее во все стороны, и ждет следующего моего движения. Она все повторяет за мной. Абсолютно все!

Я поворачиваюсь к ней, неожиданно разозлившись. Мне вдруг до смерти надоели все эти странности.

— Прекрати гоняться за мной! — кричу я ей и бегу к воде, размахивая руками. — Почему ты никак не улетишь?!

Лебедь вздрагивает, но не уплывает. Она просто смотрит на меня: сначала одним глазом, потом, повернув голову, — другим. Затем моргает. Я подбираю на берегу камушек и пускаю его по воде — не знаю зачем. Наверное, просто хочу, чтобы она хоть на что-то отреагировала, как нормальная птица. Но она все равно не уплывает, а камень, не долетев, погружается на дно. Секунду поколебавшись, лебедь подплывает ко мне. И, нисколько не боясь, выходит на берег.

Птица опускает голову в знак мира. Поэтому я подхожу к ней. Она как будто хочет, чтобы я к ней прикоснулась. Я протягиваю руку и осторожно кладу ей на голову. Она не убегает. Я глубоко вздыхаю и расслабляю плечи.

— Почему ты меня не боишься? — спрашиваю я уже спокойнее.

Я глажу ее шею, чувствуя худое тельце под слоем перьев. Птица невероятно мягкая. И очень ранимая. Я могла бы обхватить руками ее шею и сжать. Она позволила бы мне. Лебедь закрывает глаза, я провожу рукой по маленьким желтоватым перьям вокруг глаз. Выдыхаю и сажусь напротив.

— Ты просто глупая птица, правда? Сумасшедшая. Может быть, надо попросить кого-нибудь отправить тебя в зоопарк.

Я чувствую ужасную усталость и опустошенность от бесплодных попыток ее понять. Мне на лицо падают лучи утреннего солнца, нагоняя сон. Я прислоняюсь к стволу дерева и смотрю на озеро, безучастно пересчитывая птиц. Три кряквы, две хохлатые утки, четыре лысухи. Через некоторое время лебедь возвращается к воде. Опускает в воду клюв и принимается искать еду. Как нормальная птица.

День становится ярче. Вскоре солнце пробивается сквозь тучи и освещает озеро. Вода начинает блестеть так, что больно смотреть. Я закрываю глаза, наслаждаясь теплом. Кажется, это первый солнечный день после лета. Поэтому он особенный.

Я пытаюсь сосредоточиться на этом тепле, не думать про папу, больницу и все неприятности. Солнечный свет проникает даже сквозь сомкнутые веки. Я стараюсь стать такой же неподвижной, как ствол дерева, к которому прислоняюсь. И вскоре словно уплываю куда-то далеко.

Мне кажется, что я тону… или падаю с высоты на землю, как будто кто-то тянет меня вниз. В ушах свистит ветер.

Потом появляются картинки. Сначала все только мелькает перед глазами. Слишком много картинок, они друг за другом проносятся у меня в голове. Я стараюсь ухватить хоть что-то и вот постепенно начинаю различать нечто.

Небо. Облака. Шум крыльев. Вокруг меня лебеди. Посмотрев вниз, я вижу, что подо мной распростерся целый мир.

Я лечу.

Впереди пятном маячит озеро. Когда мы приближаемся к нему, лебеди начинают переговариваться. Ветер подталкивает меня сзади… двигает вперед.

Это происходит так быстро.

Первого лебедя вдруг отбрасывает назад. Падая, он оглядывается по сторонам, бессильно опустив крылья, и пронзительно кричит. Я оборачиваюсь, пытаюсь найти другой путь. Ветер слишком силен. И вот кричит вторая птица.

Вдруг я их замечаю: две линии, пересекающие небо прямо у нас на пути. Чувствую, как стая распадается, теряет строй. Рассеивается. Я с надеждой лечу прямо на солнце. Раздается звук удара: третья птица врезается в провода. Я продолжаю махать крыльями. Поворачиваю тело, пытаюсь поймать ветер. Летевшие со мной птицы остаются позади. Но я не могу остановиться. Пока нет. Мне нужно улететь далеко. Я смотрю вниз, на землю.

И там, далеко-далеко внизу, вижу двух человек: большого и маленького. Меня пронизывает холод, когда я понимаю: это мы внизу — я и папа. Мы на тропинке у кромки озера, машем руками, как сумасшедшие, и громко кричим.

Именно так мы и вели себя в тот первый день, когда на озеро прилетели лебеди.

Я резко открываю глаза. Лебедь все еще покачивается на воде передо мной, тянет клюв к берегу и что-то ест. На меня совсем не смотрит. Но мне снился про нее сон, в этом я не сомневаюсь.

Я подползаю к озеру. Лебедь поднимает голову, проверяет, где я, а потом продолжает искать пищу. Отплывает подальше. Сейчас она выглядит как самая обыкновенная птица. Я тру глаза. Смотрю на часы. Еще рано. Я спала не больше десяти минут, но солнце уже спряталось за тучу, и озеро потемнело. Я смотрю на свою самочку кликуна, уплывающую все дальше и полностью занятую едой. Не хочу рисовать ее. Не сейчас. Мне нужно поговорить с Гарри.

Я иду к нему в палату словно в тумане. Кажется, я еще не до конца проснулась, как будто продолжаю лететь высоко в небе над заповедником…

Меня впускает та же медсестра, что и в прошлый раз.

— Он выглядит хуже, чем чувствует себя, — осторожно говорит она мне.

Гарри в кровати, подушки подоткнуты так, чтобы он мог смотреть в окно. Кожа у него вокруг глаз потемнела и кажется совсем тонкой, скулы выпирают. Я нерешительно медлю в дверях. Гарри замечает меня уголком глаза, поворачивает голову. Я сажусь на краешек кровати, поближе к нему.

— Я все видел, — говорит он.

Я улыбаюсь. Я счастлива. Тянусь к стакану с водой на тумбочке у кровати и вкладываю его в руку Гарри.

— Ты сегодня выглядишь не очень.

Он выдавливает улыбку.

— Много химии. — Он моргает, делает глоток. Отдает стакан мне обратно. — Помоги мне сесть.

Он тянется ко мне. Я смотрю на его тонкие бледные руки, длинные пальцы. Наклоняюсь к нему, и он обхватывает меня за шею. Я осторожно просовываю руки ему под спину. Почти касаюсь лицом его шеи. От него пахнет не болезнью, а деревьями и жизнью. Наверное, он сейчас чувствует мое дыхание у себя на коже. Крепко ухватившись пальцами за мои плечи (я даже через рубашку чувствую, какие они холодные), Гарри толкает себя вверх. Приподнявшись, снова откидывается на подушки. Мне хочется еще минутку посидеть так, прижавшись к нему, но я этого не делаю. Я убираю руки, и мы оба смущенно смотрим в сторону.

— Ну что, — начинает он, устроившись поудобнее, — что там у вас происходило?

Он кивает в сторону окна; ему и правда интересно. Я рассказываю ему, как моя птица точно повторяла все мои движения. Говорю, что потом я уснула и видела во сне, как ее стая налетела на провода. Наблюдаю за тем, как Гарри меня слушает. Он не смеется, не сомневается в моих словах. Даже если он мне не верит, то очень хорошо притворяется, что это не так.

Потом он зевает.

— Наверно, тебе нужно найти ее стаю, — говорит он. — Может быть, если она снова будет в стае, она полетит.

Это хорошая мысль, но я все равно начинаю смеяться.

— И как я доставлю ее к стае? — спрашиваю я. — На такси?

Он слабо улыбается.

— Да, звучит как-то глупо.

Я выглядываю в окно. Вижу, что лебедь все еще медленно плавает по озеру.

— Может, я придаю этому слишком много значения, — говорю я. — Лебеди-кликуны не полетят обратно в Исландию еще месяца три точно, так что время пока есть. Чтобы она снова полетела. Чтобы ее стая нашла ее. Не знаю даже, почему я так за нее волнуюсь.

Переведя взгляд на Гарри, я замечаю, что он закрыл глаза. Сейчас, засыпая, он выглядит более расслабленным. Волос у него явно стало меньше, на голове залысины, а на одеяле там и сям видны рыжие пряди. Его дыхание становится глубже. Я провожу рукой по одеялу и касаюсь его пальцев. Они по-прежнему холодные, как папины пальцы в скорой. Мне хочется взять его руку в свои, попытаться согреть его.

Некоторое время я жду, не проснется ли Гарри. Но он спит, и тогда я пишу ему записку на обороте рекламки больничного кафе:

«Продолжай наблюдать за ней. Сообщи мне, если что-то изменится. Айла».

Внизу пишу номер своего мобильного. Может, поставить в конце смайлик? Я смотрю на его бледную, почти белую кожу, на подрагивающие веки, под которыми скрываются такие яркие глаза. Сейчас он выглядит словно каменный ангел; такие изваяния часто встречаются в церквях. Я наклоняюсь к Гарри и стряхиваю у него со щеки несколько волосков. Он слегка вздрагивает. Быстро убираю руку. Не знаю, что бы я делала, если бы он сейчас проснулся и увидел мою руку у себя на лице. Я задерживаю дыхание, выжидаю. Но он не двигается. Он уже слишком крепко спит, чтобы проснуться от простого прикосновения.

Мама с Джеком ждут меня, сидя на пластиковых стульях у папиного отделения. Как только я вижу их лица, все внутри у меня сжимается.

— Что случилось?

Мама берет меня за руку.

— Сердцебиение снова участилось, — говорит она. — Нужно срочно делать операцию.

— Но с ним все в порядке?

Мама кивает:

— Иди, повидайся с ним, малышка. Мы с Джеком подождем здесь.

Я захожу в палату одна. Папа лежит совершенно неподвижно, с закрытыми глазами. Не могу избавиться от комка в горле, глядя на него. Протягиваю руку и кладу ему на грудь. Расставляю пошире пальцы, чтобы почувствовать сердце. И да, вот оно, сердцебиение, совсем слабое. Этот быстрый, нестабильный стук сердца — лучшее ощущение на свете.

Я выдыхаю, но не убираю руку с его груди. Не хочется отпускать его. Стою не шевелясь, прислушиваясь к легкому стуку; папина грудь подрагивает под моими пальцами. Когда папа лежит вот так, с закрытыми глазами, он выглядит моложе, чем обычно.

Я пытаюсь молча передать папе мысль, что-то вроде молитвы, чтобы ему стало лучше. Его веки вздрагивают, как будто он услышал меня. Я опускаюсь на краешек стула у его кровати и жду. Когда он открывает глаза, наклоняюсь к нему. Увидев меня, папа улыбается.

— Как твой лебедь? — спрашивает он еле слышно. — Все еще там?

Киваю в ответ.

— Он не летает.

— А стаи нет?

— Пока нет.

Он хмурится.

— Не волнуйся, — говорю я. — Они еще не скоро полетят обратно.

— Пожалуй.

Но он продолжает хмуриться.

Я наклоняюсь еще ближе.

— Он полетит, — говорю я ему, — со дня на день.

И папа снова улыбается.

Мы снова покупаем готовую еду и едем к дедушке. Мама берет для него единственное английское блюдо из всего меню: омлет и жареную картошку.

— Не пойму, почему я об этом беспокоюсь, — говорит она, уже сидя за рулем. — Он все равно не будет нам рад.

Я наклоняюсь к ней и прижимаюсь головой к спинке ее сиденья.

— А я хочу его навестить.

Джек стонет и закидывает ноги на приборную панель.

— Если этого хочешь ты, это еще не значит, что все окружающие хотят того же.

Мама наклоняется и хлопает брата по ногам, чтобы он сел нормально.

— Он твой дедушка, Джек!

— Но сегодня суббота! — Он сжимает руку в кулак и слегка стучит по стеклу.

На этот раз дедушка нас ждет, он даже заранее накрыл на стол.

— Все нормально, Кэт? — спрашивает он у мамы и забирает у нее сумки.

Мама удивленно приподнимает брови и идет за ним к столу.

— Операцию Грэма перенесли на понедельник, — тихо говорит она. — Решили поторопиться. И, знаешь, он был бы рад повидаться с тобой.

Дедушка не поднимает голову, он сосредоточенно вынимает из пакета один контейнер за другим.

— Что, сердечко сильно затрепыхалось? — говорит он. Бросив на нас с Джеком быстрый взгляд, дед начинает сам смеяться над своей шуткой.

Мама крепко сжимает губы. Она берет контейнеры с середины стола и с шумом ставит нам на тарелки.

— Я рада, что ты воспринимаешь болезнь собственного сына как шутку, — говорит она себе под нос.

Джек вытряхивает карри себе на тарелку и начинает копаться в еде. Я двигаю по тарелке луковое кольцо. У меня нет аппетита. Но хочется побыстрее поесть, чтобы скорей уйти в сарай. Дедушка снова смотрит на нас с Джеком, а потом наклоняется к маме.

— Дети и так перепуганы, — спокойно говорит он. — Не нужно еще больше волновать их здоровьем Грэма.

— А ты бы что сделал? Вообще им ничего не говорил бы? — Мама впивается взглядом в дедушку. Он тут же отводит глаза.

Никто из них не замечает, как Джек плюхается на диван. Я вытягиваю из тарелки длинный тонкий лист шпината и думаю, не присоединиться ли к брату. Сжимаю губы и тру их друг о друга; они какие-то жирные. Мама с дедушкой в миллионный раз заводят разговор о том, что случилось с бабушкой.

— Грэм не виноват в том, что она умерла в больнице, — говорит мама, слегка повысив голос.

Я аккуратно кладу нож и вилку на тарелку, тихо отодвигаю стул и выскальзываю из-за стола. И направляюсь к сараю, поглубже засунув руки в карманы куртки. Там же лежат аккуратно сложенные листы с инструкциями, которые я распечатала на уроке информатики. Я отодвигаю задвижку, включаю свет и направляюсь прямо к чучелу лебедя. Где-то хлопает дверь. Не знаю, из-за спора это или просто порыв ветра. Я прислушиваюсь, не ищет ли меня кто-нибудь, но все тихо. Прижав палец к стеклу витрины, я провожу по пыли линию, повторяющую контур крыльев. Как классно было бы иметь крылья и способность улететь куда угодно в любой момент. У птиц с этим все просто.

Я достаю из кармана инструкции. Просматриваю длинный список необходимых материалов: «Одна крупная птица, кожа, крепкая веревка, застежки и ремни, нож, толстые нитки…» Несколько схем показывают, как сделать кожаную сбрую в центре всей конструкции. Кажется, это ужасно сложно. Вот если бы папа был здесь, он с легкостью смог бы все это сделать. Я представляю, как он лежит сейчас в кровати, совсем один, и ждет операции, пока мы все собрались тут, у дедушки.

Потом я принимаюсь искать нужное оборудование. Вскоре обнаруживаю черную пластиковую коробку со всевозможными ножами, зажимами, скальпелями… Наверное, эти инструменты дедушка использовал в ветклинике. Я беру коробку, возвращаюсь к витрине с лебедем и опускаю ее на пол лицевой стороной вниз. Задняя стенка крепится небольшими металлическими скобами. Я отгибаю их плоскогубцами, поддеваю заднюю стенку и тяну вверх. Та оказывается тяжелее, чем я ожидала, потому что чучело лебедя прикреплено именно к ней, но мне все-таки удается ее вытянуть. Перевернув крышку, я кладу ее на пол и смотрю на огромную белую птицу, оказавшуюся у моих ног. Оттого что крылья широко распростерты, она кажется особенно крупной. Крылья очень мягкие, но при этом плотные и упругие. Широкие, как огромные веера. Я вспоминаю, что говорил папа о лебединых крыльях, способных подхватить душу и отнести ее на небеса. Теперь мне становится понятно, почему люди так считали. Если кто-то и может нести что-то настолько ценное, то именно лебеди на таких крыльях.

Я беру маленький острый нож и разрезаю тугие петли, которыми лебедь привязан к задней стенке витрины. Высвобожденные крылья распахиваются еще шире и кажутся совсем огромными. Я приглаживаю их рукой и нащупываю место, где они крепятся к туловищу. Они держатся очень крепко, как будто под перьями все еще таятся сильные мышцы. Представляю, как нож разрежет эти крылья, отделит их от тела. Сажусь на корточки. Не знаю, способна ли я это сделать. Это будет почти так же ужасно, как разрезать на куски живую птицу, уничтожить что-то прекрасное.

Слышится шум. Потом — тяжелые шаги: кто-то идет по тропинке в мою сторону. Я замираю с ножом в руке. Не знаю, почему я чувствую себя виноватой оттого, что делаю, но факт есть факт. Может, попробовать все спрятать? Я встаю и иду к двери.

Но не успеваю я до нее добраться, как внутрь врывается Джек. Он даже не смотрит на меня, просто пинает картонную коробку, попавшуюся ему под ноги, и та проезжает по бетонному полу.

— Черт бы ее побрал!

— Мама? Что она сделала?

Джек отшвыривает ногой какую-то кучу барахла, и в угол отлетает пластиковый цветочный горшок.

— Почему она не может просто принять тот факт, что дедушка не поедет навещать папу? Меня это все уже достало!

Он отправляет второй горшок вслед за первым.

— А ты что здесь делаешь?

Брат смотрит на мои руки, на нож, который я забыла оставить рядом с лебедем. Потом переводит взгляд на мое лицо и смотрит на меня так, словно я чокнутая.

— Ничего, — отвечаю я.

Но Джек мне не верит. Он подходит ко мне, хватает за руки, поворачивает запястьями вверх.

— Прекрати, я ничего не собираюсь с собой делать.

Он щурится. Я высвобождаю руки и кладу нож в карман. Джек смотрит через мое плечо вглубь сарая.

— Покажи, — командует он.

Секунду я стою на месте в сомнении, но он снова подходит ко мне и твердо говорит:

— А ну покажи, что ты там делаешь.

Я не спорю. Какой в этом смысл? К тому же Джек может помочь мне разобраться в сложных инструкциях.

— Я видел эту штуковину раньше, — говорит он, когда я подвожу его к лебедю. — Помню его еще с тех времен, когда мы были маленькие.

Он поднимает лебедя с пола, и крылья повисают у него на руках.

— Зачем ты достала его из витрины?

Я показываю инструкции. Джек быстро пробегает их взглядом, щурясь, чтобы рассмотреть мелкий шрифт. Потом снова смотрит на лебедя и нащупывает пальцами то место, где крылья крепятся к туловищу.

— И что, будешь их отпиливать? Зачем?

Я пожимаю плечами:

— Для проекта.

— С ума сошла, — смеется он. — Подумай, что скажет дедушка!

Выражение его лица вдруг меняется: он явно представляет себе эту картину. Потом протягивает руку:

— Давай сюда нож.

— Зачем? — спрашиваю я, крепче сжимая его в ладони.

Джек снова щупает крылья.

— Давай это сделаю я.

Он кивает своим мыслям, в нем закипает энергия. Если принять во внимание его нынешнее настроение, он, скорее всего, раскромсает птицу на куски. Ему просто хочется что-то сломать.

Я убираю нож в карман.

— Нет, я сама.

— Спорим, ты не сможешь? — Он впивается в меня взглядом. — Уверен, ты тут сто лет сидела и раздумывала, можно ли так поступить. Ни за что на свете ты не согласишься разрезать птицу, даже если это просто чучело. Дай мне нож.

Джек пытается засунуть руку мне в карман. Я быстро уворачиваюсь.

— Я могу сама, — говорю я.

Он предпринимает еще одну попытку, но я опять отступаю и уворачиваюсь.

— Я думал, тебе нужна моя помощь, — возражает он.

— Ну, только не когда ты в таком настроении.

Он протягивает ко мне руку.

— Да ладно тебе, Айла. — Теперь его голос звучит гораздо спокойнее. — Ты же знаешь, что не будешь это делать. В этом ты очень похожа на папу: не станешь резать это существо. Для этого ты слишком мягкая.

— Буду.

— Ну давай, докажи. — Джек улыбается одними губами и смотрит мне прямо в глаза.

Потом встает и тыкает носком ботинка в одно из крыльев. Знаю, он злится только из-за того, что услышал сейчас в доме, но я все-таки крепче стискиваю нож в кармане.

— Я все сделаю, — говорю я.

Я сажусь на корточки и заношу нож над правым плечом птицы. Опускаю его до тех пор, пока он не касается перьев. Аккуратно надавливаю, чтобы понять, много ли сил мне придется приложить. Джек опускается рядом со мной на колени.

— Ну, давай, — шепчет он. — А, кстати, зачем все это? Для твоего бедного парня в больнице?

Во мне словно что-то лопается. Я отворачиваюсь от лебедя и толкаю брата. Направляю на него нож.

— Исчезни! Иди и злись где-нибудь в другом месте.

Насмешка сразу исчезает его с лица. Он поднимает руки, как бы защищаясь.

— Эй, успокойся, — бормочет он. — Я же просто хотел помочь.

— Ты не помогаешь, а только все портишь.

Я смотрю на него в упор. По-прежнему сжимаю нож в кулаке, направив острие на Джека, и в конце концов он поднимается на ноги.

Отступив на пару шагов, он смотрит на меня как на сумасшедшую. Но мне плевать. Джек может думать обо мне все что угодно; я знаю, что права. Я поворачиваюсь к лебедю, берусь за рукоятку обеими руками и резко опускаю лезвие.

Когда нож вонзается в чучело, слышится треск. Стиснув зубы, я надавливаю сильнее. Давлю до тех пор, пока лезвие не стукается об пол, выйдя с противоположной стороны. Я двигаю нож в сторону, чтобы он прошел по всей ширине крыла. Закрываю глаза, чтобы не слишком задумываться о том, что делаю. Не перестаю резать, пока крыло не отделяется от туловища.

Только тогда я открываю глаза. Повсюду ошметки набивки: на крыльях, на полу. Да и на мне тоже. Отрезанное крыло напоминает мне другое, то, которое мы нашли в заповеднике, недоеденное лисой. Оно, конечно, не пахнет так плохо, но все-таки при взгляде на него меня слегка мутит. Я вытираю лезвие о штаны. Потом подтягиваю лебедя к себе поближе и принимаюсь за второе крыло. Пытаюсь представить, что взрезаю подушку, а не плечо. Не хочется думать, что я режу нечто, когда-то бывшее живым.

Подняв глаза, я понимаю, что Джек ушел. Сажусь на корточки. Поднимаю голову и рассматриваю паутину, опутавшую стропила крыши. Делаю глубокий вдох, и еще раз, и еще. Кладу голову на колени. Нож со звоном падает на пол, и я чувствую, как глаза наполняются слезами. Я прижимаю лицо к коленям и даю волю рыданиям.

В сарае становится холоднее. Ветер стучит металлическими листами обшивки. У меня над головой мигают люминесцентные лампы. На четвереньках, разбрасывая кусочки набивки, я подползаю к чучелу лебедя. Складываю крылья одно на другое и отодвигаю их в сторону, потом заставляю себя поднять туловище. Оно кажется мне очень длинным и худым. Без крыльев оно почти ничего не весит, похоже на комок ваты. Не знаю, куда его девать, поэтому кладу на старый операционный стол. Укладываю ровно, как будто это труп, и отворачиваюсь.

Потом сажусь рядом с крыльями и снова достаю инструкции. Какая-то часть меня совершенно не хочет продолжать; она знает, что Джек прав: я не смогу это сделать. Но другая часть очень упряма и не хочет вот так бросать эти крылья, отрезанные и бесполезные. Кажется, это будет неправильно — напрасно загубить нечто ценное. Я откладываю самые сложные инструкции о том, как смастерить кожаную сбрую, и занимаюсь той частью, где написано о надрезах по периметру крыльев. Протыкаю их ножом быстро и аккуратно, потом встаю и принимаюсь копаться в коробках в поисках проволоки — ее нужно продеть сквозь надрезы.

Дверь сарая снова открывается. Осторожно заходит дедушка. Пытается улыбнуться. Улыбка очевидно фальшивая: она призвана показать, что между ним и мамой снова мир.

— Мама спрашивает, не хочешь ли ты домой, — говорит он.

Интересно, он заметил, что я плакала? Дедушка подходит ближе, и я вижу, как расширяются его глаза при виде лебедя на операционном столе. Увидев крылья, он хмурится. Глядит на меня почти так же, как до этого смотрел Джек: будто предполагает, что я сошла с ума.

Дедушка подходит еще ближе, а я обхватываю себя руками, готовлюсь к его вспышке гнева: ведь я разрезала на куски вещь, напоминавшую ему о бабушке. Жду, что его лицо сейчас станет красным и грозным. Внезапно мне становится жаль, что Джек ушел. Я принимаюсь объяснять дедушке, что делаю модель для школьного проекта. Он останавливается и смотрит вниз, на крылья, уже не хмурясь.

Потом опускается на корточки, и я слышу, как хрустят у него суставы.

— И все эти усилия ради школьного проекта? — спрашивает он.

— А еще я хочу подарить эту модель папе, когда все закончится.

Я протягиваю дедушке инструкции, но умалчиваю о своей глупой надежде: что благодаря этим крыльям папа пойдет на поправку… что они смогут его взбодрить. Подняв глаза к лампе, вижу, как в ее свете кружатся частички пыли. Когда я снова перевожу взгляд на дедушку, перед глазами пляшут яркие звездочки. Он достает из кармана очки, чтобы лучше видеть написанное. Затем поднимает одно из крыльев и издает горлом какой-то звук, нечто среднее между кашлем и смехом.

— Ни за что бы не подумал, что Старый птиц тебе нужен для того, чтобы резать его на куски, — бормочет он. — Он же здесь сто лет проторчал.

Я напрягаюсь: все еще жду, что дедушка вот-вот разозлится. Но вместо этого он снова издает этот странный звук: то ли кашель, то ли смешок. Кажется, его все это забавляет. Он опять возвращается к крылу и изучает надрезы, которые я на нем сделала.

— Неплохо, — говорит он. — Совсем не сложно будет зашить все места надрезов. А вот здесь надо разрезать еще немного…

Я встаю на колени рядом с ним.

— Ты не сердишься из-за того, что я его разрезала?

Дедушка смотрит на меня поверх очков, и его глаза кажутся больше, чем обычно.

— С чего бы мне сердиться? — спрашивает он тихим, уверенным голосом. — Бет много лет не знала, куда его девать.

Он возвращается к инструкциям, медленно читает их.

— У меня есть почти все необходимое. Где-то здесь лежит даже старое папино альпинистское снаряжение. Можно воспользоваться им и не делать собственную кожаную сбрую.

Он всматривается в схему, на которой показано, как прикреплять полоски кожи к крыльям и потом обвязывать их вокруг тела человека.

— Ты же сама будешь их надевать?

Я пожимаю плечами.

— Ну наверно…

— Что ж, тогда папина старая альпинистская обвязка нам подойдет.

Когда дедушка улыбается мне по-настоящему, у него даже морщины на лбу разглаживаются. В этот момент он так напоминает папу, что я вздрагиваю. Дедушка медленно встает и начинает копаться в коробках рядом с операционным столом. В одной из них оказывается много всякого полезного, даже толстая нить, которой он зашивал раны животным.

Он находит старую обвязку: папа пользовался ею в юности, занимаясь скалолазанием; рассматривает ее со всех сторон, проверяет, нет ли повреждений.

— Твой папа куда только не залезал; он с детства был таким сорванцом… даже немножко чокнутым.

Дедушка отдает мне страховку; я дергаю за ремни, прикидываю. Эта гораздо меньше, чем та, которой папа пользуется сейчас, обрезая высокие деревья; она должна отлично мне подойти.

— Нам нужно будет только привязать побольше ремней сзади, чтобы можно было прикрепить ее тебе к груди, — говорит дедушка и поворачивает страховку, показывая, что он имеет в виду. — И, конечно, ее нужно будет прикрепить к крыльям.

Он быстро кивает своим мыслям, разглядывая ремни; он больше не похож на ворчливого старика, готового спорить со всеми окружающими. Поэтому я не сопротивляюсь. Странно, но кажется, это занятие заметно его меняет. Он больше улыбается, и голос становится мягче. На секунду мне даже удается представить, что это папа сидит сейчас со мной в сарае.

Дедушка щурится, выбирая иглу и пытаясь продеть в нее нитку.

— Давай помогу, — говорю я и сама вдеваю нитку в ушко.

Потом он принимается зашивать надрезы. Он работает быстро и аккуратно, совершенно не повреждая крыло.

— А ты знала, — бормочет он, — что кости в крыле лебедя очень похожи на кости человеческой руки? Удивительно, правда? Некоторые ученые предполагают даже, что мы произошли от птиц.

К тому моменту, когда мы переходим к следующему пункту инструкции, он уже широко улыбается.

Когда приходит мама, дедушка все еще сидит над крыльями с иголкой и ниткой. Он не подает виду, что заметил ее, она тоже ничего ему не говорит. Только достает откуда-то старую куртку, расстилает ее рядом со мной и садится. Медленно скользит взглядом по широко раскинутым крыльям.

— Джек сказал, что ты делаешь что-то для школы, — начинает мама.

— И для папы.

Она кивает:

— Они очень красивые.

Вскоре к нам присоединяется и Джек. При виде того, что мы сделали, у него расширяются глаза.

— Ты их все-таки отрезала, — говорит он. — Или это сделал дед?

Ухмыльнувшись, он усаживается по другую сторону от дедушки и начинает копаться в коробке с хирургическими инструментами.

Я жду, что мама сейчас скажет: «Пора домой». Но она молча наблюдает. Поэтому я помогаю дедушке с альпинистской обвязкой: держу ее, чтобы ему было удобнее пришивать ее к крыльям. Он делает такие маленькие и аккуратные стежки, что их практически не видно.

— Как здорово у тебя получается, — говорю я.

— Просто практика.

У него даже руки не дрожат. Сейчас, помогая мне со школьным проектом, он выглядит совершенно иначе. Я уверена: мама тоже это заметила.

Спустя еще какое-то время Джек начинает вздыхать и поглядывать на часы.

— Крылья никуда не улетят, — говорит он. — Давайте уже поедем домой, а?

Мама кладет руку мне на плечо и поднимается.

— Поехали, Айла, уже почти девять.

Дедушка прекращает шить, растерянно поднимает на нас глаза.

— Но я не хочу останавливаться, — говорю я, потому что мне в голову вдруг приходит одна мысль. — Мне хочется закончить эту модель в подарок папе до его операции.

Мама крутит кольца на пальцах, думает.

— Я могу потом привезти ее домой, — говорит дедушка. — Или просто отвезти утром сразу в больницу.

Я смотрю на дедушку. Мы все на него смотрим. Так непохоже на него: предложить какую-то помощь. Сначала мне кажется, что мама не знает, что ему ответить. Приподняв брови, она переводит взгляд на меня.

— Тебе решать, малыш.

Я киваю, думая о папе… Сейчас я готова сделать что угодно, чтобы хоть немного ему помочь. Даже такую странную вещь, как принести ему модель летательной машины.

— Хочу все поскорей закончить.

И это правда. Мы уже так близки к концу, глупо было бы останавливаться. Даже если для этого мне снова придется ночевать у деда.

Мама встает и гладит меня по голове.

— Будь умницей.

Но мы с дедушкой не ложимся спать и работаем еще много часов, превращаем крылья в летательную модель, которая действительно постепенно начинает двигаться. В какой-то момент дедушка приносит еще одну лампу из другой части сарая, чтобы нам было лучше видно. А спустя какое-то время — несколько старых одеял, которые мы набрасываем на плечи. Они такие пыльные, что у меня начинает першить в горле. Потом мелкие буквы на страницах начинают расплываться у меня перед глазами. Я зарываюсь в одеяла и просто смотрю, как работает дедушка. Он очень сосредоточен, полностью погружен в свое занятие. Наверное, он бывал таким же серьезным, когда работал ветеринаром. А потому и был так уверен, что сам сможет ухаживать за бабушкой; и сильно разозлился на папу, когда тот увез ее в больницу.

Я уже по-настоящему сплю к тому моменту, когда дедушка откладывает нашу модель и смотрит на меня.

— Эй, — говорит он, — пойдем в дом, попьем чего-нибудь.

Мы выходим из сарая; ветер уже стих. Единственный звук — это скрип наших шагов по дорожке. Когда мы заходим в освещенную кухню, я начинаю тереть глаза, потом долго смотрю в пол, пока привыкаю к яркому свету.

Мы садимся на диван и потягиваем чай, горячий и сладкий. Дедушка выглядит уставшим, но не изможденным. Его глаза сверкают. А сама я снова куда-то уплываю; чувствую только, что дедушка забирает чашку у меня из рук. Моя голова падает на подушки, и я проваливаюсь в сон.

Мне снится папа. Лебеди несут его на небо и, улетая, поют самую прекрасную песню на свете. Это лебединая песнь, и она уносит его далеко-далеко.

Вздрогнув, я просыпаюсь от писка у себя над ухом. Комната залита серебристо-серым светом, дедушки рядом нет. На ковре чашка с остывшим чаем и мой телефон. Я свешиваюсь с дивана и хватаю его. Мне пришло сообщение с незнакомого номера.

«Птица снова пыталась взлететь, но все без толку. Я видел стаю, летевшую на некотором расстоянии, она не останавливалась поблизости. Гарри. P. S. Как бы я хотел, чтобы ты сейчас была здесь».

Я перечитываю сообщение три раза. Потом смотрю на время — 6:47. Как рано он встал. Лежа на диване, я оглядываю старенькую дедушкину гостиную и думаю, что бы ответить Гарри. Закидываю руки за голову. Все тело болит, как будто я бежала несколько часов подряд. Я сажусь и смотрю в сторону кухни. В доме тихо и совершенно пустынно. Встав, иду к задней двери. Открыв ее, слышу ясное, громкое пение малиновки. Я окидываю взглядом предрассветные поля в поисках лебедей, встаю на цыпочки и пытаюсь разглядеть озеро.

Пишу ответ Гарри: «Мы скоро увидимся. У меня для тебя сюрприз».

Я кладу телефон в карман и, зевая, иду к сараю. Утренний воздух холодит мне щеки, кожа становится влажной от росы. Дедушка роется в коробках, но, услышав меня, сразу поднимает голову.

— Я все закончил, — говорит он, — вот только что.

— Почему ты меня не разбудил?

Сначала я начинаю злиться. Я сама хотела сделать летательную модель; это же как-никак мой проект. Но потом вижу на бетонном полу широко распростертые крылья, а между ними — папину альпинистскую обвязку и понимаю, как я рада, что дедушка все сделал.

Проволока связывает разные части нашей самодельной сбруи с перьями. По центру крыльев проходит ряд застежек-липучек, чтобы я могла продеть туда руки, а на концах крыльев — садовые перчатки, которые мне тоже предстоит надеть. Модель получилась прекрасной, сложной и очень похожей на то, что изображено на схеме. Я поднимаю с пола смятые листочки с инструкциями и сравниваю с тем, что смастерил дедушка.

— Уж не знаю, где ты нашла эти инструкции, — медленно произносит он, — но они хороши. Все, что в них написано, можно смело делать; все работает.

Я опускаюсь на корточки рядом с моделью. Провожу пальцами по толстым кожаным ремням, идущим сзади от сбруи к крыльям, и отмечаю, как крепко они пришиты.

— Потрясающе, — говорю я. — У меня бы ни за что так не получилось.

Дедушка смущенно кашляет. Потом, явно довольный собой, расправляет плечи. Так же двигается лебедь, когда поправляет перья.

— Давай посмотрим, как все это работает, — говорит он.

Он осторожно поднимает крылья, не сгибая. Они кажутся такими массивными.

— Тяжелые? — спрашиваю я.

Дедушка качает головой.

— Да не особенно. Странно, правда? Но вообще-то кости у них полые, а сейчас в крыльях только мягкая набивка.

Я поворачиваюсь спиной к дедушке, и он помогает мне влезть в обвязку. Затягиваю ремни на бедрах и сразу чувствую, что крылья тянут меня назад.

— Сейчас будет легче, — говорит дедушка. — Вытяни руки в стороны.

Он прикрепляет мои руки к крыльям с помощью липучек. Потом обвязывает мне грудь кожаным ремнем (кажется, это старый ремень от брюк), и крылья сразу плотно прилегают к моей спине. Когда дедушка затягивает еще один кожаный ремень у меня на животе, я вдыхаю поглубже. И наконец он фиксирует липучками мои ладони в садовых перчатках.

— Вот, — говорит он, — красиво и удобно.

Я замечаю свою тень на дальней стене: маленькое тельце и огромные крылья, распростертые за спиной. Я выгляжу, словно крылатый супергерой. Девушка-Птица. Пытаюсь пошевелить пальцами, одним за другим. Кошусь на крылья и взвизгиваю от восторга, заметив, что проволочки, ведущие от перчаток к крыльям, тоже начинают шевелиться. Я двигаюсь взглядом вверх по проволочкам и вижу, что от моих движений первичные маховые перья отделяются друг от друга и разворачиваются. Поведя плечами, чувствую, как у меня за спиной вздрагивают все перья. Именно так шевелились бы перья на крыльях у настоящей птицы.

— Это волшебно, — выдыхает дедушка.

Крылья так плотно прикреплены ко мне, что я улавливаю запах пыли и набивки. Мне кажется, что у меня за спиной висит огромный рюкзак. Выгнув спину, я смотрю на свою тень на стене: крылья медленно меняют форму при каждом моем движении.

— Попытайся их сложить, — говорит дедушка. Он сверяется с инструкцией. — Согни локти и прижми кулаки к груди.

Пробую это сделать. Сначала кажется, что крылья слишком тугие, чтобы двигаться, но я тяну немного сильнее, и тогда они послушно складываются.

— Теперь попробуй скрестить руки на груди.

Я кладу правую руку поверх левой, и крылья охватывают меня по бокам. Дедушка зажимает рот руками и слегка качает головой. Точно так же всегда делает папа, если что-то сильно его поражает.

— Прямо как настоящая птица, — говорит он. — Никогда не видел ничего подобного.

В ответ я только киваю. Я и сама до сих пор не могу прийти в себя от всего этого. Мы с дедушкой сделали потрясающую модель из этих крыльев, настоящую летательную машину, почти как у да Винчи.

— Давай отвезем их в больницу, — предлагаю я.

— Можешь припарковаться вон там.

Дедушка сжимает руки на руле. Ему совсем не хочется это делать, но я его заставляю.

Он не заглушает мотор, ждет, пока я выйду из машины. Я перегибаюсь через сиденье и поворачиваю ключ в зажигании.

— Пойдем, вместе покажем их папе.

Дедушка шумно выдыхает и медленно выходит из машины. Пока мы идем через парковку ко входу в больницу, он не произносит ни слова. Но глаза его нервно бегают, и он крепко сжимает руки в кулаки. Я прижимаю к груди нашу летательную модель, запакованную в тугой сверток. Еще рано, чуть больше восьми. Мамы еще точно тут нет: мы с ней договорились встретиться у папиного отделения в девять. Я покрепче сжимаю крылья, осознав, как холодно на улице. Мимо нас с воем проносится скорая, мигая голубыми огнями в бледном утреннем свете, и от неожиданности дедушка врезается в меня. Пока мы идем через главный вестибюль, его начинают одолевать сомнения.

— Ты уверена, что меня пустят?

Я пожимаю плечами:

— Мы можем подождать в кафе, пока мама все уладит.

У пластиковых пальм дедушка останавливается, и мне кажется, что он готов прямо тут развернуться и уехать домой.

— Ну, давай попробуем, — уговариваю я. — Только представь себе папино лицо, когда он увидит, что мы с тобой сделали.

Дедушка идет за мной к лифтам. Я придерживаю двери до тех пор, пока он не заходит вслед за мной в кабинку. Рядом с нами в лифте — маленький мальчик с мамой, и оба смотрят на меня с подозрением. Уверена: мальчик думает, что я несу живую птицу. Вообще-то держать нашу летательную модель довольно тяжело. Я подхватываю ее снизу руками и упираюсь подбородком в верхнюю часть. Наверное, если не видеть всю систему креплений, кажется, будто я обнимаюсь с лебедем.

От лифта к папиному отделению дедушка идет очень медленно. Дальше по коридору уборщица моет полы, сильно пахнет антисептиком, и дедушка отворачивает нос. Я вижу, как тяжело ему все это дается, как трудно ему просто здесь находиться. Когда мы добираемся до входа, он останавливается, скрестив руки на груди.

— Давай ты сначала спросишь, можно ли нам войти, — бормочет он.

Я захожу в отделение и спрашиваю у медсестры.

— Время для посещений начинается в девять часов, — говорит она и с опаской косится на крылья. — Тогда я и смогу вас пустить.

Я возвращаюсь в коридор, но дедушки там уже нет. Я бросаюсь назад тем же путем, каким мы сюда пришли, но нигде его не вижу. Все лифты заняты, поэтому я сбегаю вниз по лестнице, одной рукой держась за перила, а другой крепко прижимая к себе крылья. Внизу с трудом уворачиваюсь от человека в инвалидном кресле. Дедушки нет ни в кафе, ни у пластиковых пальм. Сквозь раздвижные двери я выбегаю на парковку. Вот он, открывает дверцу машины. Увидев меня, машет рукой.

— Папе точно понравятся эти крылья, — кричит он мне. Потом садится в машину. Я просто в шоке оттого, что он вот так сбежал; я стою в дверях, мешая людям входить и выходить, и смотрю вслед машине. От злости у меня сжимается горло, а потом начинает колоть в груди. Я крепко обхватываю свою модель. Теперь мне понятно, почему мама все время злится на дедушку.

Я поворачиваюсь и захожу обратно. На лифте поднимаюсь наверх и иду к Гарри. Не то чтобы это было сознательное решение, ноги сами несут меня туда. Какая-то женщина выходит из отделения, как раз когда я оказываюсь перед ним; она придерживает для меня дверь. Внутри тихо и сонно. Даже медсестер еще нет за стойкой.

Дверь в палату Гарри закрыта; я заглядываю внутрь через окошко и вижу, что он не спит. Он сидит в кровати спиной ко мне и смотрит в окно сквозь щель в занавесках. Я окидываю взглядом коридор, проверяя, не идут ли медсестры. Потом пытаюсь влезть в обвязку. Это трудно сделать без дедушкиной помощи, а завязать все как следует вообще невозможно. Я немного расправляю крылья, чтобы просунуть руки в петли, и затягиваю липучки зубами. Толкаю дверь ногами, пока она не открывается. Боком протискиваюсь в палату. Потом развожу руки в стороны, и крылья у меня за спиной расправляются.

Гарри оборачивается. При виде меня он открывает рот от изумления, а глаза его становятся огромными, как блюдца.

— Айла? — шепчет он.

Мне становится даже смешно от того, в какое замешательство я его привела.

— А ты кого ждал?

Я делаю несколько шагов к нему, крылья слегка покачиваются у меня за спиной. Сложно держать равновесие, когда они так широко раскрыты, трудно идти прямо: они для этого чересчур большие. Левым крылом я задеваю телевизор на стене. Пытаюсь немного подтянуть крыло к себе. Сначала я кажусь себе неповоротливой, а крылья представляются неуправляемыми, но очень быстро я начинаю осваиваться. На самом деле все проще, чем я думала. Гарри поднимает руку: кажется, хочет потрогать перья. Я встаю рядом с кроватью, чтобы он мог дотянуться. Лицо у него белее подушки.

— Ты выглядишь так, как будто встретил привидение, — пытаюсь пошутить я.

Но он даже не улыбается.

— Я и правда так подумал, — отвечает он. — Когда на тебя сзади падал свет из коридора… ты была очень похожа на ангела.

Я не могу удержаться от смеха.

— Что за глупости!

Но он совершенно серьезен. Некоторое время он молчит, переваривая случившееся. Гладит пальцами крылья.

— Где ты взяла их? — спрашивает он. — Зачем они тебе?

Я рассказываю о своем школьном проекте, о летательных машинах и о том, как разрезала на куски чучело лебедя. Добавляю, как сильно помог мне дедушка.

— Понимаешь, раньше он был ветеринаром, — объясняю я. — Поэтому хорошо умеет все резать и зашивать.

Я показываю Гарри, как с помощью движений пальцев можно управлять разными частями крыльев. Потом складываю их, скрестив руки на груди. Мы еще немного экспериментируем вместе и приходим к выводу, что, поворачивая руки, я могу двигать и другими частями крыльев. При обнаружении каждой новой детали лицо Гарри становится все живее.

— Никогда не видел ничего настолько классного, — говорит он.

Я не перестаю смеяться, глядя на выражение его лица, и от этого сбруя туже стягивает мне грудь.

Вдруг Гарри загадочно улыбается.

— Я кое-что придумал, — говорит он. — Ты сказала, что эта самочка-лебедь на озере повторяла все твои движения?

— Да. Когда я бежала, она тоже неслась изо всех сил; когда я останавливалась, она…

— Значит, она точно повторяла все, что ты делала?

Я киваю.

— Куда ты клонишь?

Улыбка у него становится шире, растягивает щеки.

— Может, тебе стоит побежать с ней наперегонки в этих крыльях?

— Что?

— А если кто-то из нас найдет описание, что лебеди делают с крыльями, чтобы взлететь, какими перьями двигают, ну вот это все… и тогда с помощью твоей модели ты покажешь ей, как это делается.

— Но зачем?

— Ну… если она повторяет все твои движения, то может повторить и эти. Тогда ты покажешь ей, как нужно взлетать.

Я смотрю на Гарри с открытым ртом.

— Это безумие.

Он смеется:

— Может быть. А ты вообще сможешь бежать с этой штуковиной?

Я складываю крылья.

— Они довольно громоздкие, — отвечаю я. — И я в жизни не запомню, как нужно двигать крыльями во время бега.

— А если я пойду с тобой и буду выкрикивать тебе, что нужно делать?

Вот теперь я начинаю слушать внимательно. Не свожу с него глаз, пытаюсь понять, насколько серьезно он это говорит.

— Ты можешь пойти со мной?

Гарри медленно кивает.

— А как быть с твоим лечением, с химией? Я думала, ты не хочешь выходить на улицу.

Он продолжает смотреть на меня; от света, падающего через окно, его кожа становится золотистой.

— Если я не пойду сейчас, то неизвестно, когда смогу в следующий раз. Меня уже достало все время соблюдать осторожность!

От этих слов все, что я хотела ему сказать, сразу кажется неважным. А Гарри все говорит, мягко, но настойчиво:

— Мы можем даже не говорить об этом в больнице. Пойдем ночью.

Я поднимаю руку и наконец останавливаю его. Мне не хочется говорить ему это, но я должна:

— Я не буду выкрадывать тебя отсюда. Я серьезно влипну.

— Да ничего страшного, ночью здесь никогда ничего не происходит, я бы знал; все равно я почти не сплю.

Его голос слегка сбивается, когда он это произносит, но взгляда он все-таки не отводит. Он говорит очень серьезно, теперь я это вижу. Но я понятия не имею почему. Пытаюсь представить себе картину: мы с Гарри вдвоем на озере, в темноте. Вокруг никого, только лебедь. Но в моем воображении Гарри сразу возникает здоровым и сильным, он уверенно ведет меня по тропинке, взяв за руку. В моем воображении он не болен.

— И тебе не страшно? — спрашиваю я.

Он задумчиво качает головой.

— Конечно, страшно.

— Зачем тогда это делать?

Я хочу понять, почему он передумал, почему хочет пойти со мной к озеру.

— Вчера я говорил со своим врачом, — объясняет он. — Как только для меня найдут подходящий костный мозг, меня поместят в изолятор. И тогда я, наверное, не смогу видеться с тобой и выходить, и кто знает, когда вообще оттуда выберусь. Поэтому…

Я киваю, потому что все поняла.

— Поэтому ты хочешь выйти, пока есть такая возможность.

— Хочу сходить туда с тобой.

Я сажусь к нему на кровать. Он сейчас выглядит испуганным и очень юным и совсем не похож на того Гарри, которого я знала до сих пор. Его рука лежит на одеяле рядом с моей. Мне достаточно сделать одно движение, чтобы коснуться ее.

— Я подумаю, — говорю я.

Он коротко кивает и поворачивается к окну. Некоторое время я жду, не скажет ли он еще что-нибудь. Потом встаю с кровати и начинаю снимать крылья. Зубами расстегиваю липучки на руках. Гарри подается вперед и помогает, насколько хватает его сил.

— Это сработает, — шепчет он. — Знаю, что сработает. Она будет за тобой повторять.

— Откуда ты знаешь?

Он пожимает плечами:

— Просто чувствую.

Я улыбаюсь. Точно так сказал бы и папа. Гарри придерживает крылья, пока я вылезаю из обвязки. Я поворачиваюсь лицом к кровати, чтобы сложить их и запаковать. Мне хочется погладить руку Гарри и узнать, насколько я ему нравлюсь. Но я просто забираю у него крылья и делаю несколько шагов к двери.

— Уверен, твоему папе они очень понравятся, — говорит он.

Гарри снова смотрит мне прямо в глаза. И сейчас больше всего на свете я хочу попросить его пойти со мной туда, на озеро. И вообще много всего хочу ему сказать. Но вместо этого я просто киваю, улыбаюсь и говорю:

— Продолжай наблюдать за ней.

Я иду к папиному отделению и всю дорогу думаю о том, что предложил Гарри: может ли это сработать? Если я заставлю свою летательную модель двигаться, как настоящие крылья, будет ли лебедь повторять за мной эти движения? Смогу ли я научить ее взлетать? Это звучит совсем безумно, может, даже и пробовать не стоит. Но Гарри сказал, что пойдет со мной и посмотрит на лебедя. Ведь это именно то, чего я хотела. Так почему же я не согласилась? Размышляя, я обхожу мужчину, который моет пол. Может быть, сейчас я боюсь за Гарри, опасаюсь, что с ним может что-нибудь случиться, а я буду виновата?

Я жду маму возле папиного отделения. Она улыбается, увидев, какой сверток я сжимаю в руках.

— Вы закончили?

Я киваю:

— Привезла показать их папе.

Когда мы проходим мимо стойки администрации, пухленькая шотландская медсестра, которая сегодня опять дежурит, сурово кладет мне руку на плечо.

— Ты хочешь пронести это в отделение? — Она осуждающе смотрит на мою летательную модель.

— Это крылья от чучела лебедя, — объясняю я. — Я принесла их папе.

Она удивленно приподнимает брови, смотрит на маму, потом говорит:

— Только один раз. И их нельзя здесь оставлять.

Она отворачивается от нас, качая головой.

Папа сидит на кровати, ждет нас.

— Что там за суета? — спрашивает он.

Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что медсестра не наблюдает за нами, и кладу крылья папе на кровать. Его глаза расширяются от удивления и начинают блестеть. Он медленно проводит по ним руками, переворачивает, расправляет, чтобы посмотреть, как они сшиты.

— Потрясающе, — говорит он и улыбается, узнав свою альпинистскую страховку. — Тебе дедушка помогал?

Я киваю.

— Хочу, чтобы ты увидел их в действии. Они и правда работают, если надеть их на человека.

— Прямо как крылья настоящего лебедя? — От удивления папа снова качает головой, точно так же, как дедушка.

Мне очень хочется рассказать ему, что дедушка пришел сегодня утром со мной в больницу и почти согласился его навестить. Но не хочется, чтобы папа расстраивался: ведь дедушка не захотел оставаться. Так что я просто помогаю папе расправить одно из крыльев, и оно накрывает койку почти полностью. Он трогает первичные маховые перья, самые длинные, на конце крыла.

— Каково это — чувствовать, что у тебя за спиной крылья, а? — бормочет он. — Летать там, наверху, с лебедями!

Он смотрит на бледное небо, и его глаза блестят. Я вспоминаю, как мне снилось, что папа высоко в небе, улетает от меня, а вокруг него красиво поют лебеди. Вспоминаю, как у нас над головами кружили лебеди, когда папа упал там, в поле. От этого в горле у меня появляется комок.

Он тянется к моей руке.

— Не волнуйся, — говорит он. — Скоро я проснусь с сердцем свиньи в груди, зато с улыбкой на лице. Все будет хорошо.

Я пытаюсь улыбнуться ему в ответ, желая поверить в то, что он говорит. Но это сложно, когда у папы из руки торчат какие-то трубки, а у меня за спиной медсестра говорит маме, что кровяное давление немного поднялось.

Я наклоняюсь к нему, кладу голову ему на грудь. Вот оно: как сильно бьется!

— Увидимся завтра, — шепчу я, — после операции.

Он крепко обнимает меня за плечи.

— Буду ждать.

Не хочу ехать домой. Завтра первым делом папу поместят в специальную палату, чтобы готовить к операции, и неизвестно, когда после этого мне разрешат его навестить. Пока мы едем с мамой в машине, я погружаю пальцы в перья у себя на коленях и смотрю на небо в поиске птиц. Проезжая улицу Саскии, замечаю, что табличку «Продается» уже убрали, и в этот момент меня колет чувство вины: я пропустила уже кучу ее звонков и сама не позвонила ей ни разу.

Пока мы стоим на светофоре у паба, мама спрашивает меня про дедушку. Я рассказываю ей о том, что произошло в больнице; она вздыхает. Мы сворачиваем на подъездную дорожку к нашему дому; мама наклоняется ко мне и поправляет прядь волос, выбившуюся у меня из-за уха.

— Ты же знаешь, почему он такой, правда? — спрашивает она. — С тех пор как умерла бабушка, у него остался страх перед больницами. Он думает, что там людям делают только хуже.

Мне вдруг становится очень холодно: я представляю, как папа лежит там, в отделении, совсем один и ждет операцию.

— Но с папой ведь все будет хорошо, да? — спрашиваю я в ответ.

Мама смотрит на меня и глушит мотор.

— С папой не случится того, что случилось с бабушкой.

Мама ждет в машине; я иду в комнату Джека — он сидит за столом и просто смотрит на футбольный плакат у себя перед глазами.

— Теперь мама повезет тебя, — говорю я ему.

Он встает из-за стола, задержавшись взглядом на моей летательной модели.

— Уверен, папе очень понравилось, — тихо говорит он.

Брат проходит мимо меня и с шумом сбегает по лестнице, а я стою, замерев от удивления: неужели он для разнообразия сказал мне что-то приятное?!

Некоторое время спустя мы втроем сидим в гостиной перед телевизором. Но никто из нас не смотрит на экран. Мама постоянно достает мобильник из сумочки и проверяет, не появились ли новые сообщения, а Джек пытается удержать на колене футбольный мяч.

— Вернусь через час или чуть позже, — внезапно говорит он маме и вскакивает с дивана.

Мама кивает, но, кажется, она не уловила смысла его слов. Входная дверь за братом громко хлопает. Я вижу в окно, как он сворачивает к парку. Смотрю на часы. Папина операция начнется через девятнадцать часов. Я поднимаю глаза на маму.

— Я тоже пойду прогуляюсь.

Мне стыдно оставлять ее тут совсем одну, но я больше не могу сидеть дома. Тут так жарко и тесно, и здесь я не могу найти себе места. Мне хочется побегать. Ужасно хотелось бы оказаться сейчас у озера, но футбол с Джеком тоже сойдет.

Мой брат так погружен в свои мысли, что не замечает, что я иду за ним. Мне хочется догнать его и предложить вместе попинать мяч. Через калитку он заходит в парк и направляется к качелям. Я уже собираюсь окликнуть его, когда замечаю девушку; она ковыряет ботинком опилки на детской площадке. Это Лора из спортивного клуба — девушка, которая пыталась поболтать со мной на днях. Джек подбегает к ней и целует в губы.

Глядя на них, я замираю на месте. Так странно видеть Джека целующимся. Он никогда не говорил со мной о девчонках, ни разу не упоминал, что у него есть девушка. Я стою замерев при входе в парк. Не хочу даже шевелиться, чтобы Джек меня не услышал. Он так разозлится, если узнает, что я тут. Вижу, как Лора прижимает руки к спине Джека, обнимает его за плечи. Интересно, что чувствует человек, которого так целуют и который сам так целует кого-то… Когда вся страсть от другого передается тебе через этот поцелуй.

Я заставляю себя отвернуться, по краю обхожу площадку. Мне не хочется идти домой; не хочется сидеть там с мамой и волноваться из-за папы. Я не поднимаю голову до тех пор, пока не оказываюсь на футбольном поле. А там пускаюсь бегом.

Пробегаю мимо крикетного поля. Не так-то просто двигаться быстро, если рядом нет лебедя. Я пытаюсь смотреть только на землю у себя под ногами, на мелькающую под подошвами зеленую траву. Прибавляю еще скорости и пытаюсь представить, каково это — бежать с лебедиными крыльями за спиной.

Я делаю большой круг вокруг футбольного поля и вскоре оказываюсь в том же месте, откуда начинала. Выгибаю спину и глубоко дышу. Даже облака сегодня похожи на крылья: большие, пушистые, светло-серые крылья. Подходя обратно к калитке, я замечаю кучку ребят на детской площадке; сгрудившись, они сидят на вершине деревянного замка. Там Джек, Рав и несколько девочек. А вон и Кроуви. Я ощущаю, как кровь приливает к щекам, и чувствую себя ужасно глупо. Провожу рукой по лицу, стираю пот. Кроуви, конечно, ужасно красивый, даже сейчас, когда его шикарные волосы спрятаны под капюшоном.

Я пытаюсь незаметно проскочить мимо них, но меня окликает Джек:

— Что ты тут делаешь?

— Я просто бегала.

Я внимательно смотрю на него. Он вроде не злится: наверное, не сообразил, что я видела его с Лорой при входе в парк. А может, ему просто все равно. Он обнимает Лору за талию и широко улыбается. Мне хочется кричать, оттого что он такой расслабленный и счастливый. Кажется, это просто неправильно, ведь папа так тяжело болен. Я пинаю ботинком опилки, и они летят к стене замка.

— Когда ты пойдешь домой? — спрашиваю я. — Скоро стемнеет; ты ведь знаешь, мама будет волноваться.

Джек хмурится, и я жду, что сейчас он скажет мне какую-нибудь гадость; я смотрю ему прямо в глаза, и он сдерживается. Потом слегка кивает, поворачивается к Лоре и что-то ей говорит. Кроуви перебирается по стене замка поближе ко мне.

— Мы видели, как ты бегала, — кричит он мне сверху. — Ты гоняешь очень быстро.

Я еще больше краснею. Он замечает это и смеется.

— Приходи играть с нами в футбол почаще, — говорит он.

Джек наклоняется и хлопает его по руке. Кроуви снова смеется и переползает по стене обратно, к девушке, которую я не узнаю. Джек съезжает вниз по шесту и подходит ко мне.

— Ну что, довольна? — спрашивает он сквозь зубы. Он оборачивается, чтобы попрощаться с друзьями, а я уже иду мимо качелей к выходу.

— Удачи вашему папе! — кричит Лора ему вслед.

— Спасибо!

Джек говорит это таким мягким и высоким голосом, что я его даже не узнаю. Но когда он догоняет меня, его губы уже крепко сжаты, как будто он борется с каким-то внутренним переживанием, не хочет, чтобы оно вышло наружу. Обогнав меня, он решительно направляется к дому.

Сплю я очень плохо. Всю ночь мне снятся лебеди, снится, что папа летит вместе с ними, раскинув руки, словно маленькие, слабые крылья.

Утром я прихожу в спальню родителей. Мама еще спит, одна на их огромной кровати. Но когда я забираюсь к ней, она просыпается.

— Не хочу идти сегодня в школу, — говорю я. — Я буду думать только о папиной операции и не смогу сосредоточиться.

Мама очень глубоко вздыхает и крепко обнимает меня.

— Но это в последний раз, — разрешает она.

Тогда я иду на кухню и делаю тосты. Приходит Джек, садится за кухонный стол и смотрит в окно.

— Малиновка, — говорит он, — в папиной кормушке.

Я подхожу к окну, чтобы рассмотреть получше; птичка не улетает. К ней присоединяется маленькая круглая черная синица и тоже начинает клевать зернышки. Я подхожу совсем близко к стеклу. Синица смотрит на меня своими маленькими черными глазками, а потом отворачивается и продолжает есть. Может, дело во мне? Вдруг у меня есть какая-то особая власть над птицами, поэтому они так странно ведут себя со мной? Опершись о подоконник, я пристально смотрю на синичку, жду, чтобы она снова повернулась ко мне, как мой лебедь. Прижимаюсь носом к стеклу.

— Ты их напугаешь, — говорит Джек.

Не обращая на него внимания, я продолжаю наблюдать за птицами. Смотрю на них так долго, что у меня немеет кончик носа. А птички просто клюют зерна. Малиновка даже не смотрит на меня, ни разу не обернулась. Сдавшись, я прислоняюсь лбом к стеклу. И тогда птицы улетают.

— Я же говорил, — замечает Джек. Он со скрипом отодвигает стул и идет готовить себе завтрак.

Три часа до папиной операции.

Два часа.

Время тянется так медленно.

Я не могу сосредоточиться на домашнем задании, не могу даже написать комментарии про мою летательную модель. В конце концов я сажусь на диван, прижимаюсь к маме, и мы вместе смотрим какие-то жуткие дневные передачи по телику. Я то и дело перевожу взгляд на фотографию на стене: там мы вчетвером в прошлое Рождество. У папы на голове шапочка Санта-Клауса, и, кажется, он выпил многовато джина с тоником. Мы все выглядим такими счастливыми. Когда начинается третье ток-шоу подряд, я уже жалею, что не поехала в школу. Единственное приятное событие за день — сообщение от Гарри о том, что он узнал кое-что о полете птиц.

«Есть! Я нашел точное описание того, как летают лебеди. Теперь мне можно пойти на озеро?;)»

Телефон звонит только после обеда. Мама довольно надолго уходит из гостиной, а когда возвращается, выглядит очень усталой.

— Папину операцию продлили, — говорит она. — У хирургов возникли какие-то проблемы с заменой клапана. Нам сообщат, когда появится дополнительная информация.

— Поехали подождем у дедушки, — предлагаю я. — Оттуда гораздо ближе ехать, если вдруг…

Мама останавливает меня кивком головы.

— Захватим Джека по дороге. Все равно уроки уже почти закончились.

Мама советует мне взять с собой домашние задания, поэтому я прихватываю свою летательную модель. Усевшись на заднее сиденье, я прижимаю ее к себе, как огромного плюшевого мишку. Джек ждет нас перед школьными воротами с телефоном в руке.

У меня внутри все сжимается, пока мы едем через город, а потом по кольцевой. Я приоткрываю окно, совсем чуть-чуть, и мне в лицо дует холодный ветер. Мы сворачиваем на дедушкину улицу, и машина буксует, проезжая через лужу. Джек хватает свой рюкзак, я беру крылья, и все вместе мы входим в дом.

Дедушка варит кофе. Теперь мы все садимся на диван и смотрим дурацкий телевизор. Джек достает телефон и начинает строчить сообщения. Я тоже достаю свой, чтобы написать Гарри, но меня хватает только на «Папа все еще в операционной». Не знаю, что еще можно сказать. Подумав, я сохраняю сообщение, но не отправляю. Мамин телефон лежит на краю дивана. Он звонит примерно час спустя. Дедушка сразу же выключает телевизор, и мы все прислушиваемся к разговору. Повесив трубку, мама вздыхает.

— Они наконец поставили новый клапан, — говорит она. — Но должны продержать папу под пристальным наблюдением еще несколько часов. Меня просят приехать.

Я обнимаю ее за талию.

— Можно мне с тобой? Так хочется увидеть папу.

Мама гладит меня по волосам.

— Пока никого, кроме меня, к нему не пустят. Но я позвоню вам, как только появятся новости.

И она уезжает в больницу.

Джек поднимается в гостевую комнату, подальше от моих и дедушкиных ушей, чтобы спокойно поговорить по телефону. Я сажусь на ступеньках лестницы, чтобы подслушать, но он все равно не говорит ничего интересного, просто много раз повторяет «да», «конечно» и «позвоню тебе завтра». Готова поспорить, что он разговаривает с Лорой.

Я возвращаюсь в гостиную и подсаживаюсь к дедушке; он смотрит новости. Безработица выросла, а птичий грипп добрался до России. Дедушка смотрит в экран, но, кажется, не понимает, что там происходит. Наверное, теперь он чувствует себя ужасно оттого, что не остался тогда в больнице и не повидался с папой. Я достаю альбом и принимаюсь рисовать моего лебедя. А сверху рисую других лебедей в небе. Это остальная стая. У папы есть теория о том, как они добираются сюда каждый год. Он думает, они чувствуют некое притяжение к месту своего назначения, как будто их ведет в нужном направлении какой-то внутренний магнит. А еще, по словам папы, у всех лебедей-кликунов огромное сердце — для того, чтобы преодолевать такие длинные расстояния.

Я откладываю карандаш. Не хочу думать о сердце. Поэтому я отправляюсь в сарай и принимаюсь там копаться в куче дедушкиных старых вещей. Нахожу велосипеды, которые видела здесь в прошлый раз. Выкатываю один из них в проход. Он старый и скрипучий, с паутиной между спицами, но все еще в рабочем состоянии. Даже шины не до конца сдуты. Я пробую покататься по сараю, но это сложно: повсюду столы, коробки и всевозможное барахло. Проезжая мимо операционного стола, я замечаю, что чучела лебедя там уже нет. Значит, дедушка куда-то его убрал.

Через некоторое время звонит мама: она до сих пор не смогла увидеть папу.

— Возникла новая проблема, — говорит она. Ее голос звучит тихо и как бы издалека, словно она звонит нам из другой страны. — Папу снова подключили к аппаратам. Нужно еще раз все проверить.

— А можно мы приедем и будем ждать в больнице вместе с тобой? — спрашиваю я.

— В этом нет смысла. Даже когда папина операция закончится, он будет спать еще несколько часов. Вас к нему не пустят, и вы просто будете маяться от скуки.

Я думаю о Гарри, который ждет меня в своей палате, о лебеде на озере.

— Я не буду скучать.

Но мама не разрешает мне приехать:

— Ложись спать, я позвоню утром. Не волнуйся, все будет хорошо.

Но спать я не собираюсь. Как можно сейчас уснуть?! Мне хочется пробежать весь путь до больницы, чтобы вдохнуть в папу жизнь.

— На этот раз я сплю в гостевой комнате, — говорит Джек.

Дедушка смотрит ему вслед, не зная, сердиться или нет.

— Хочешь, отдам тебе свою кровать? — спрашивает он.

Я качаю головой. Мне неважно, где лежать: я все равно буду думать о папе. Дедушка выключает свет на первом этаже. Я лежу на спине и смотрю в темноту. Диванный подлокотник пахнет томатным супом, а в лопатку мне впивается пружина.

Повернувшись на бок, я смотрю на лебединые крылья на кухонном столе. На перья из окна падает лунный свет, отчего кажется, будто они светятся, как крылья на иллюстрациях в книжке со сказками Андерсена.

Над головой слышен скрип: дедушка и Джек ходят наверху. До меня доносится шум воды в туалете, гул водонагревателя. Потом все звуки стихают, и я достаю телефон. Нахожу недописанное сообщение для Гарри и заканчиваю его: «Папа все еще в операционной, я не могу уснуть. Так хочу оказаться сейчас в больнице! Ты не спишь?»

Нажимаю на кнопку «отправить». Через несколько секунд телефон начинает звонить. Я поспешно отвечаю, чтобы остановить сигнал. При звуке его голоса у меня в животе словно начинают порхать бабочки.

— Приезжай, — говорит Гарри.

Сначала я думаю, что ослышалась.

— Ты о чем?

— Приезжай в больницу и приходи ко мне.

Я встаю с дивана, перехожу в кухню и закрываю дверь.

— Ты шутишь?

— Никто не узнает. Я скажу тебе код от двери, и ты сможешь войти. Навестишь меня и будешь тут ждать новостей от папы. Тогда ты сможешь увидеться с ним сразу же, как только он придет в себя.

Гарри говорит таким тихим, мягким голосом, что я начинаю сомневаться, уж не разговаривает ли он во сне.

— Я не могу сейчас приехать в больницу, уже темно и поздно.

— Мне казалось, ты говорила, что твой дедушка живет всего в паре миль отсюда.

— Да, но пара миль — это не так уж и мало, а на улице страшный холод. И, если ты вдруг не заметил, водить машину я пока не могу из-за возраста.

Мне на ум сразу приходят велосипеды в гараже, но я отбрасываю эту мысль. Нельзя и думать о том, чтобы поехать на одном из них. Я беру со стола ручку и начинаю нервно щелкать.

— Мама меня убьет, если я сейчас сбегу от дедушки.

Гарри молчит, я слышу, как он делает глоток.

— Но мне так скучно, — он громко вздыхает. — Давай хотя бы поговорим. Расскажи мне про папу. Что там случилось?

Я смотрю в темноту за окном. Продолжаю крутить в руках ручку и рассказываю Гарри, как мы ждали с утра дома, как потом поехали к дедушке и как мама уехала после звонка из больницы.

— Ненавижу ждать, — говорю я. — Хочется хоть что-нибудь делать.

— А как там у тебя? На что похож дом дедушки?

— Тут бардак, а диван пахнет томатным супом.

Потом я рассказываю о сотнях звезд, которые видно из окна кухни; из окна моей комнаты их почему-то нельзя разглядеть.

— Из моего окна тоже видны звезды, — тихо говорит Гарри.

Я закрываю глаза, и на миг мне кажется, что он сейчас здесь, со мной.

— А что еще тебе видно?

— Большую луну и серебристое озеро. И лебедя — тоже, на него как раз падает свет луны.

Интересно, каково это — оказаться ночью в палате Гарри, сидеть рядом с ним и смотреть на лебедя.

— У него все хорошо?

Повисает молчание — Гарри явно приподнимается в кровати, чтобы лучше рассмотреть.

— Может, мне сходить туда и посмотреть?

— К озеру?

— Ну а куда еще?

По голосу понятно, что Гарри улыбается. И снова у меня в животе становится щекотно.

— Не вздумай спускаться туда один, — шепчу я.

— А я бы сходил. И пойду, если ты скоро-скоро не приедешь сюда сама и не пойдешь вместе со мной.

Он смеется и ждет моего ответа. Я нервно сглатываю, у меня не получается придумать подходящие слова.

— На улице холодно, — говорю я наконец. — Это просто безумие.

— Мне все равно.

— Я думала, ты боишься улицы.

— Ничего я не боюсь! — отвечает он с возмущением.

Я думаю о том, как лебедь в одиночестве плавает по озеру. Представляю, как мы идем с Гарри среди деревьев, пробираемся к нему. И как потом я иду к папе, прямо на рассвете. А что меня ждет здесь? Буду сидеть всю ночь в этой холодной кухне, ждать утра, волноваться. Я прислушиваюсь к дыханию Гарри.

— Только обещай, что не умрешь там у меня на руках.

— Обещаю.

И тогда я соглашаюсь.

Я тут же жалею о том, что сказала, и пытаюсь ему перезвонить. Но Гарри не берет трубку. Зато от него приходит сообщение: «Скоро увидимся:) Код от двери 12023».

Я осознаю, что Гарри слишком болен для полуночной прогулки к озеру, а если кто-нибудь нас застукает, мне вообще придется несладко. К тому же что будет с дедушкой, когда он проснется и поймет, что я куда-то делась? Я опускаю голову и смотрю на летательную модель. Перья пахнут пылью и еще чем-то странным, совсем не так, как влажные, пропахшие рыбой крылья лебедя на озере. Представляю, как птица одна плавает по озеру, и ей совсем не к кому прибиться, потому что ее стая где-то далеко. Лебедям бывает одиноко? А холодно? Папа говорил, что без стаи у лебедя не слишком много шансов выжить. А Гарри сказал, что, может быть, она полетит, если найдет свою стаю. Но проблема в том, что ей нужно полететь, чтобы найти их. Я снова смотрю в усыпанное звездами небо. Папа лежит один в своей палате, да еще и с аппаратом, который помогает работать его сердцу. Но не только ему сейчас одиноко в больничной палате. Я еще раз пишу Гарри: «Нам здорово попадет! Буду через 20 мин».

На кухонном столе я оставляю записку для дедушки, потом несу крылья в коридор. Снимаю куртку с крючка у входной двери. Под ней висит выцветшая зеленая дедушкина шапка, ее я тоже беру с собой. Медленно-медленно нажимаю на ручку и выхожу через заднюю дверь, потом закрываю ее за собой с тихим щелчком. Подняв голову, проверяю, не зажегся ли свет в дедушкиной комнате. Я, конечно, поступаю ужасно глупо, но ноги сами несут меня к сараю.

Ветер бросает мне в лицо опавшие листья. Металлические стенки сарая скрипят под его порывами, но я все-таки отодвигаю ржавый засов. Нахожу велосипед, на котором ездила сегодня днем, и выкатываю его наружу. Ручки руля кажутся ледяными глыбами. Я пытаюсь привязать крылья к велосипеду. Но они слишком большие, чтобы закрепить их на руле, а куда еще их можно деть — не понимаю. Придется прицепить их себе на спину.

Я просовываю ноги в ремни страховки и застегиваю замки на груди и животе. Руки оставляю свободными, чтобы держать руль; сложенные крылья покоятся у меня на спине. От холода у меня начинают стучать зубы, уже когда я качу велосипед вдоль стены дома, так что дополнительное тепло от крыльев, закрывающих спину, мне не помешает.

Я сажусь на сиденье, велосипед немного вихляет на неровной земле возле дедушкиного дома. Еду в темноту. Когда я сворачиваю на шоссе, колеса скользят на льду и я чуть не улетаю в кювет, но как-то мне все-таки удается сохранить равновесие.

Я стараюсь держаться ближе к середине дороги, где покрытие кажется более сухим и надежным. Тут можно крутить педали быстрее. Вокруг ни людей, ни машин. И очень холодно. Я проезжаю ряд магазинчиков с индийской едой навынос и оказываюсь на длинной прямой дороге, ведущей к больнице. Нужно подняться на холм, а потом до самого конца катиться вниз. Взбираясь на пригорок, я жму на педали стоя, иначе мне точно не хватит сил. Вижу, как из-под колес убегает асфальт. Сначала — быстро, потом, чем выше я поднимаюсь, — все медленнее и медленнее. Мышцы ног ужасно ноют, но зато теперь мне не холодно. Я крепче сжимаю руль и заставляю себя не останавливаться. Чувствую, как сильно бьется в груди сердце. Надеюсь, папино сердце бьется так же сильно.

И вот наконец я добралась до вершины холма. Перестаю крутить педали, ставлю ноги на дорогу. За моей спиной светятся городские огни. Между ними и мной, где-то в темноте, стоит дедушкин дом. Я смотрю вперед на большой светящийся прямоугольник — это больница. Территория позади здания кажется совсем темной: это озеро. Где-то посреди всего этого сумрака плавает лебедь. Интересно, она знает, что я скоро приду?

Куртку треплет ветер. Я подкатываю велосипед к началу спуска. И тут мне в голову приходит безумная идея. Я расправляю крылья и раскладываю их у себя на спине. Их подхватывает ветер. Перья хлопают у самых ушей. Велосипед уже движется вперед.

Я отпускаю тормоза и несусь вниз, ветер бьет мне в лицо. Вцепившись в руль, изо всех сил пытаюсь его удержать. Крылья служат мне парусом, и я на всех парах мчусь к больнице. Я еду так быстро, что велосипед начинает дрожать. Но теперь я уже боюсь жать на тормоз. Если меня унесет чуть влево, то я застряну в деревьях на обочине дороги. Чуть вправо — и вылечу на встречную полосу. Крылья у меня за спиной громко хлопают. Наверное, я еду сейчас быстрее машины. Мне кажется, я быстрее всех на свете. Кажется, что я лечу. Если бы мне хватило смелости правильно настроить крылья, пустить их по ветру, уверена, я смогла бы оторваться от земли.

Я качу велосипед через автомобильную парковку и пристегиваю его к перилам у входа. Замечаю мамину машину. Интересно, где она сейчас? Гарри говорил, что на пятом этаже есть спальни для родственников пациентов; там иногда остается на ночь его мама. Интересно, а моей маме разрешили там переночевать? Или она снова дремлет на неудобном стуле? Я ощущаю укол совести: наверное, ее, а не Гарри я должна сейчас разыскивать в больнице.

В пустом лифте поднимаюсь на третий этаж. Звук моих шагов разносится по всему коридору. У входа в онкологическое отделение останавливаюсь и заглядываю внутрь. На стойке нет медсестер, так что я поглубже вдыхаю и набираю на панели цифры, которые отправил мне Гарри. Дверь открывается со щелчком. Я прохожу мимо палат со спящими детьми, стараясь не издавать ни звука. Каждой клеточкой своего тела я прислушиваюсь к шорохам вокруг, боясь, что вот-вот покажется медсестра.

Гарри сидит на кровати. На коленях у него ноутбук, а вокруг по одеялу разбросаны листы бумаги. Я закрываю за собой дверь.

— Почему ты не ответил, когда я тебе перезванивала? — шепотом спрашиваю я.

Он улыбается:

— Ты бы тогда не приехала.

— Это безумие, — говорю я. Обхожу его кровать и сажусь на корточки возле окна. Так, даже если медсестра зайдет в палату, она не сразу меня заметит. — Если нас поймают, у нас будут большие проблемы.

— Не поймают. — Гарри откидывает волосы со лба, и еще несколько прядей, кружась, падают на одеяло. Волос у него на голове теперь совсем мало. Я быстро отворачиваюсь, когда он перехватывает мой взгляд.

— Поверь мне, — продолжает он. — Я прекрасно знаю, когда сменяются медсестры и когда заходят меня проверить. Каждую ночь одно и то же. Они только что были здесь, значит, теперь придут часов через пять.

Я не уверена, что стоит ему верить. Может, он говорит все это только для того, чтобы убедить меня, будто все в порядке. Мне становится дурно при одной мысли о том, сколько всего может случиться с Гарри на улице, если мы пойдем туда ночью вдвоем.

— Не уверена, что это хорошая идея.

Рука Гарри скользит ко мне по одеялу, потом его пальцы накрывают мои. Я смотрю на наши руки. Его ладонь такая невесомая и такая холодная… Хочется перевернуть руку и крепко сжать его пальцы. Наверное, я бы так и сделала, если бы не волновалась так сильно.

— Ну, эй, — тихо говорит он. — А вдруг у нас не будет другого шанса?

— Конечно, будет. Тебе сделают пересадку, папе станет лучше, и тогда мы сможем делать все, что захочешь.

Гарри крепче сжимает мою руку.

— Может быть, — говорит он. — Но что, если я не переживу трансплантацию?

— Что?! — переспрашиваю я слишком громко, и мой голос отскакивает от стен.

Он пожимает плечами:

— Вероятность успеха — пятьдесят процентов.

— Ты мне раньше этого не говорил! — Я не свожу с него глаз. Я знала, что трансплантация — дело серьезное, но даже не подозревала насколько. У меня внутри все сжимается. Сначала — папа, теперь — Гарри. Они оба так тяжело больны. И оба могут умереть.

— Зачем мне было об этом говорить? — спрашивает он и гладит пальцами мою руку. — Стоит сказать что-то подобное, как люди сразу начинают отстраняться.

— Я не буду.

Гарри убирает руку и закрывает ноутбук. Теперь моя ладонь стала совсем холодной.

— Почему только пятьдесят процентов? — тихо спрашиваю я.

Он собирает с одеяла листки бумаги.

— Проблема в том, что нужно найти идеально подходящего донора костного мозга. Но даже и в этом случае моему организму может это не понравиться. Он может вырубиться, когда в него попытаются засунуть костный мозг другого человека.

Гарри говорит об этом так спокойно. Кажется, он совершенно не волнуется. Но ведь так не должно быть. Он ведь может умереть. Как же сохранять спокойствие в такой ситуации? Я смотрю на его щеки, на лоб. Он не кажется тяжелобольным, особенно если не смотреть на волосы. Гарри выглядит так же, как любой другой парень, с которым я могла бы сидеть в больничной палате в полпервого ночи. Вот только он не любой другой парень. Эта широкая улыбка, яркие глаза… Он очень красивый. Когда я это осознаю, у меня перехватывает дыхание. Он даже красивее, чем Кроуви.

Гарри улыбается. Он понял, что получит желаемое.

— Я знал, что ты пойдешь со мной.

Он откидывает одеяло и свешивает ноги с кровати.

Я удивленно смотрю на него. Как он может так легко выпрыгнуть из кровати, если он так сильно болен? Я разглядываю его, как будто в поисках ответа. У него на пижаме маленькие парусники. Заметив мой взгляд, он натягивает поверх нее свитер.

— У моей мамы совсем нет вкуса, — говорит он.

Я встаю, потом снова сажусь на кровать и опять встаю. Я страшно нервничаю. В голове проносится миллион мыслей.

— А если тебе станет плохо? — шепчу я. — Там, на озере. Ведь я не буду знать, что делать.

— Не станет. К тому же… — он берет телефон с прикроватной тумбочки, — эти штуки существуют как раз для этого. Там хранятся все нужные номера.

Покопавшись в шкафу у двери, Гарри достает пальто и шарф. Я вынимаю из кармана шапку, позаимствованную у дедушки, и протягиваю ему.

— Надень-ка и ее тоже, — предлагаю я. — На улице холодно.

Он касается моей руки.

— Спасибо, Айла.

Я замираю, жду, что еще он скажет. Он стоит совсем близко, так близко, что может меня обнять. Но он отворачивается к шкафу и достает оттуда брюки. Садится на кровать и надевает их.

— Я нашел кучу информации о том, как лебеди пользуются крыльями, — говорит он. — Не волнуйся, я в точности объясню тебе, что нужно делать, когда мы окажемся на озере.

— Я все-таки не уверена, что смогу бежать с этой штукой на спине, понимаешь?

— Ну и ладно. Мы спустимся к озеру, я посмотрю на лебедя, ты попробуешь пробежаться с крыльями, ну и если получится, то получится. А если нет…

— Рада, что ты тоже понимаешь, насколько это безумная идея, — быстро говорю я. Потом вытаскиваю из шкафа сложенное шерстяное одеяло и сую его Гарри в руки.

— Осталось только взять инвалидное кресло из соседней комнаты, — говорит он.

— Инвалидное кресло?!

— Если хочешь быть уверена, что ничего не случится… Не факт, что я смогу сам одолеть всю дорогу.

Я выскальзываю в коридор, открываю соседнюю с палатой Гарри дверь. Там что-то типа кладовки. Беру оттуда инвалидное кресло и закатываю его в палату. Гарри усаживается, а я накрываю ему колени одеялом.

— Возьми еще одно на всякий случай, — просит он.

Вторым я аккуратно и плотно укутываю ему ноги.

— Если кто-нибудь спросит, мы просто решили покататься по коридорам, поняла? — предупреждает он.

— Да, я скажу, что ты никак не можешь уснуть, — киваю я.

Он подъезжает к двери, но мне вдруг становится очень страшно, и я не могу сделать ни шага.

— Ну давай, птичка, — шепчет он. — Пошли.

Гарри поворачивается и смотрит на меня очень серьезно, и я понимаю, что сейчас назад пути уже нет. Он отправится на озеро со мной или без меня. Я должна, по идее, радоваться этому. Ночью озеро будет совсем другим, темнее и тише, а Гарри наконец посмотрит на лебедя. Ведь именно этого я и хотела, правда же?

— Сам будешь виноват, если тебе станет плохо, — говорю я.

Гарри торжественно прижимает руку к груди.

— Беру всю ответственность за это на себя, — обещает он, слегка ухмыляясь. Мне так хочется поймать, задержать эту усмешку.

Я натягиваю дедушкину шапку поглубже на голову Гарри. Мне в руку падают пряди его волос. Он следит за моей реакцией.

— Скоро я все их сбрею, — говорит он. — А то уже похож на линяющего кролика.

Он вздыхает, улыбка исчезает с его губ.

Я опускаюсь на корточки, чтобы оказаться вровень с его лицом.

— Ничего подобного, — мягко возражаю я. — Ты похож на птенчика, у которого еще не выросли все перья.

Он подавляет смешок:

— В этом вопросе я тебе доверяю.

Я плотнее обматываю шарф вокруг его шеи и еще раз подтыкаю одеяла вокруг ног.

— Давай сегодня обойдемся без происшествий, — говорю я.

Гарри закатывает глаза, но позволяет мне себя укутать. Я беру крылья с кровати и кладу ему на колени.

Просто чудо, что нам удается выбраться из больницы и никто не останавливает нас по дороге. Я качу кресло по краю парковки и постоянно кручу головой.

— Прекрати, — шипит Гарри. — Из-за тебя мы выглядим подозрительно.

Я фыркаю.

— Как будто так мы не выглядим подозрительно — в час ночи по морозу везем инвалидное кресло через автомобильную парковку!

Он прячет улыбку под шарфом. У меня колотится сердце. Кажется, оно бьется даже сильнее, чем тогда, когда я ехала на велосипеде. И бабочки в животе опять проснулись. Они буквально бьются мне в ребра каждый раз, когда я смотрю на Гарри. Я прислоняюсь к покосившейся ограде и прижимаю руку к груди. Вдруг я сейчас потеряю сознание, прямо как папа? Вдруг у меня с сердцем тоже что-то не так?

— Слышишь? — спрашиваю я Гарри, не отнимая руки от груди. — Как-то уж очень громко оно стучит.

Но Гарри занят тем, что отодвигает металлическую сетку ограды.

— Прекращай паниковать, просто помоги мне пролезть через эту дыру, — говорит он.

Он подъезжает на кресле вплотную к ограде, чтобы крепче ухватиться за сетку; я помогаю ему, и вместе мы отгибаем достаточно большой кусок, чтобы кресло тоже прошло.

— Надеюсь, это транспорт повышенной проходимости, — говорю я, катя кресло по куче пивных банок и сигаретных окурков. Подскакивая, Гарри стискивает зубы. Хорошо, что небо чистое, а луна светит ярко. Так можно следить за тенями среди деревьев. Когда мы углубляемся в рощицу, я расслабляюсь, и сердцебиение замедляется.

Наконец мы добираемся до озера. Гарри крепко держит крылья на коленях и озирается вокруг. Потом достает телефон из кармана, проверяет, ловит ли здесь сеть, и натягивает шарф до самого рта.

— И где она? — шепчет он.

— Сейчас приплывет, — отвечаю я.

Как только я это произношу, сразу замечаю ее. Словно призрак, птица скользит по темной воде. Лунный свет падает на ее перья, и они сверкают. Интересно, это уже начало появляться белое взрослое оперение? Я подкатываю Гарри ближе к берегу; мне приходится толкать кресло изо всех сил: колесики застревают в мягкой земле. Лебедь плывет к нам и останавливается совсем близко. Она смотрит сначала на меня, потом на Гарри. В ее глазах совсем нет страха. Я жду, когда Гарри тоже это увидит.

Но он говорит только:

— У меня нет с собой хлеба.

Птица отводит от него взгляд. Она выходит ко мне и ковыляет по траве, потом, тихонько урча, прижимается клювом к моей ноге. Мое тело пронизывает уже знакомое чувство, похожее на электрический разряд. Я снова смотрю на Гарри.

— Видишь? — спрашиваю я. — Она ненормальная!

Он улыбается:

— Она классная. Покажи ей свою модель.

Я забираю у Гарри сложенные крылья и расправляю так, чтобы птица точно их увидела. Она вытягивает вперед шею и проводит клювом по перьям. И вдруг начинает шипеть: клюв застрял в застежке-липучке. Я быстро помогаю ей выпутаться. Интересно, что она думает? Как это странно, что я показываю ей какие-то крылья. Может, это так же нелепо, как демонстрировать мне пару человеческих ног.

— У Гарри безумная идея, — объясняю я ей. — Он считает, что можно использовать мою модель, чтобы помочь тебе полететь.

Услышав мой голос, лебедь склоняет голову набок, и Гарри смеется:

— Она тебя слушает. Совсем как собака.

Птица, моргая, поворачивает голову на звук его голоса.

— Как ты думаешь, она нас понимает? — спрашиваю я.

Гарри опять смеется.

— Может быть. — Он пожимает плечами. — Ты уверена, что она не домашняя?

Я качаю головой:

— Я видела ее в тот день, когда лебеди врезались в провода, и уверена, что это была она.

Он внимательно смотрит на лебедя. Теперь, когда Гарри не нужно больше держать крылья, он сидит, крепко сцепив руки на коленях.

— Можешь ее погладить. Мне она разрешает.

Я тянусь к птице, чтобы показать, и глажу пальцами ее шею. Мне нравится, как нежно она при этом клокочет. Но Гарри только откидывается на спинку кресла, как бы отстраняясь от нее.

— Ты что, боишься? — спрашиваю я со смехом. — Она не кусается.

— Может, она не кусает только тебя?

Я поворачиваюсь к лебедю и смотрю прямо в глубокие темные птичьи глаза.

— Ну, что скажешь, птичка? На этот раз ты полетишь?

Мы идем к другой стороне озера. Дорога здесь шире, а огни больницы — дальше. Но и ветер сильнее, гораздо сильнее. Он дует прямо нам в лицо, заставляет Гарри кутаться в одеяла. Лебедь не отстает от нас, двигаясь по воде.

Она останавливается лишь на мгновение, поворачивает клюв к ветру и принюхивается. Ветер шевелит ей перья. Он совсем ледяной, как будто прилетел из далеких земель и хочет забрать нас отсюда, унести в другие края.

Я начинаю подпрыгивать, чтобы согреться, а потом хорошенько подтыкаю одеяла вокруг Гарри.

— Ты в порядке? — спрашиваю я. — Не слишком холодно?

Он нетерпеливо мотает головой.

— Давай надевай крылья, — говорит он. — Покажи ей, что собираешься делать.

Говоря это, он улыбается. Но я вижу, что лицо у него побледнело: ему явно холодно.

— Хорошо, но скоро мы пойдем обратно, — отвечаю я.

Когда я продеваю ноги в обвязку, птица подплывает ближе к берегу и с любопытством наблюдает за мной. Я прошу Гарри помочь мне застегнуть липучки на руках и ремень на груди. Он улыбается, протягивает руки к застежкам; пальцы у него совсем одеревенели и посинели. Я согреваю их своим дыханием.

Гарри поднимает на меня свои огромные сияющие глаза.

— Ну вот, — шепчет он. — Удачи, Айла.

— Ты лучше ей это скажи. Она ведь должна взлететь.

Гарри рассказывает, что он прочитал о том, как взлетают лебеди. Объясняет, как они подставляют определенные перья ветру, пока разгоняются в воде. Заставляет меня потренироваться поворачивать первичные маховые перья так, чтобы ветер дул прямо на них. Глядя на меня, лебедь тоже бьет крыльями. Надеюсь, она все понимает.

— Она готова? — спрашивает Гарри, глядя на птицу.

— Есть только один способ это узнать.

Я смотрю вперед, на дорогу, идущую вдоль озера. Сгибаю руки, дергаю проволочки одну за другой, чтобы убедиться, что все в порядке.

— Я буду говорить тебе, что делать, а ты просто слушай внимательно, — говорит мне Гарри. — Я буду выкрикивать инструкции.

— Я попробую.

Лебедь не сводит с меня своих черных глаз.

— Ты готова, птичка?

От ее шипения у меня мурашки бегут по коже. В нем как будто слышится ответ. Она широко раскрывает клюв, начинает кричать, трубить. В такт издаваемым звукам она то поднимает, то опускает голову, бьет крыльями. Мне становится смешно.

— Что она делает? — спрашивает Гарри.

— Так ведут себя лебеди-кликуны перед полетом. Это как бы такой ритуал: вся стая обычно машет головами и кричит.

Гарри приподнимает брови.

— Может, и тебе надо так делать?

— Да ну тебя!

Лебедь уже громко трубит, бьет крыльями изо всех сил и приподнимается над поверхностью воды. Я буквально чувствую ее возбуждение и желание полететь.

— Давай, — говорит Гарри. — Вперед!

Я пускаюсь бежать, опустив голову и сложив крылья за спиной, — именно так, как объяснил мне Гарри. Все внимание направлено на то, чтобы бежать прямо. Это очень трудно, потому что при каждом шаге крылья заносят меня то в одну, то в другую сторону. Ветер дует сзади, подгоняет меня вперед. Лебедь приподнимается над водой, все еще крича. Странно, но мне хочется закричать вместе с ней. Я не делаю этого только потому, что Гарри рядом. Пытаюсь прибавить скорости, но крылья слишком сильно давят мне на плечи. Лебедь не сводит с меня взгляда. Она видит все.

Я все еще слышу голос Гарри, он выкрикивает, что мне делать. Сгибаю руки, разделяю первичные маховые перья. Стараюсь повернуть их по ветру. Птица повторяет каждое мое движение. Это поразительно. Как будто она поняла, что мы пытаемся ей помочь.

— Теперь начинай махать крыльями! — кричит Гарри.

Я хотела бы махать ими не так медленно, но, оказывается, это очень сложно: с таким ветром, на бегу… Кажется, я напрягаю абсолютно все мышцы в плечах и руках, чтобы опускать крылья к земле и поднимать обратно. Лебедь не отстает: ей это совсем несложно. Я поднимаюсь на цыпочки, стараюсь бежать быстрее.

Порыв ветра ударяет в крылья сзади. Он так сильно подталкивает меня, что на секунду ноги отрываются от земли. Но вот я снова на дороге. Продолжаю бежать. Птица вот-вот взлетит, я это знаю. Ветер подгоняет меня, снова поднимает над землей. Потом опять опускает. Я жду, когда лебедь оторвется от поверхности воды. Она все еще не сводит с меня глаз. Я поворачиваю запястья, чтобы перья снова оказались под нужным углом к потоку воздуха. Заставляю себя делать огромные шаги. Никогда еще я не бегала так быстро. Лапы лебедя уже почти не касаются воды. У нее почти получилось, я чувствую.

Вдруг я ощущаю, что в груди все сжимается и как будто что-то лопается. Я хватаю ртом воздух, не могу даже кричать. Кажется, сердце у меня сейчас взорвется и я потеряю сознание, как папа. Но я не сбавляю скорость: просто не могу. Нужно дождаться, когда она взлетит.

— Ну давай же, — прошу я.

Снова резкая боль. Я опускаю крылья и хватаюсь за грудь. Птица тоже опускает крылья. Слышу сзади крик Гарри:

— Нет, нет, нет! Расправь их скорее!

Сердце бьется так быстро и так громко, словно у него есть свои крылья и оно пытается прорваться сквозь ребра. Лебедь как будто кивает мне головой. И взлетает!

Сильный порыв ветра бросает меня в сторону. Вперед. Вверх. Чувствую, как он охватывает все мое тело, начинает управлять крыльями. Я вся холодею. Ветер тащит меня куда-то. Тянет все вверх и вверх… Я пытаюсь как-то сопротивляться, но все без толку. Земля уходит из-под ног. Я расправляю крылья, чтобы вернуть себе равновесие. Пытаюсь снова нащупать землю. Но никакой земли под ногами нет, они парят в воздухе! Я вытягиваю ступни, чтобы достать до земли, но не могу. Не могу делать ничего — только поднимать и опускать руки, бить крыльями. Мне нужно продолжать махать, иначе я упаду. Я вскрикиваю, осознав, что происходит.

Я лечу!

По крайней мере, мне так кажется. Я глубоко вдыхаю ледяной воздух. Земля подо мной все удаляется. Но это же невозможно! Так просто не может быть.

Краем глаза я замечаю ее. Лебедь летит рядом со мной. От ее крыльев доносится свистящий звук, а шея вытянута и устремлена вперед. На секунду я даже перестаю двигаться, просто смотрю на нее. Ветер соскальзывает с ее крыльев, взметается над моими. Птица смотрит на меня, раскрывает клюв и кричит. Я кричу ей в ответ, ветер уносит мой голос назад. Она счастлива, я знаю. Она справилась.

Я перестаю бить крыльями, чтобы лучше ее рассмотреть. Надеюсь, что просто мягко опущусь на землю. Но очередной порыв ветра бросает меня к воде. Оглянувшись, я высматриваю Гарри на берегу. Зову его. Машу руками и ногами, пытаюсь приблизиться к берегу, но это невозможно. Меня переворачивает в воздухе. Я лечу прямо на озеро.

Я падаю на спину в зарослях осоки у самого берега. Крылья распростерлись на растениях и не дают мне погрузиться в воду. Я лежу неподвижно. Не хочу вся намокнуть. Звезды над головой подрагивают, а я покачиваюсь вместе с осокой.

Я поворачиваю голову так, чтобы видеть берег. Гарри вылез из кресла и направляется ко мне. Он что-то кричит, но я не могу разобрать слова. Кажется, что в ушах у меня вода, все вокруг как в тумане. Хочется закрыть глаза и погрузиться глубже в заросли. Нога куда-то соскальзывает, и ботинок начинает наполняться водой. Она ужасно холодная. Зато в груди больше ничего не болит.

Я слышу всплеск: Гарри добрался до озера.

«Что ты делаешь? — хочется мне сказать. — Ты же промокнешь!»

Но он уже по колено в воде. Я поворачиваюсь на бок, и ноги еще сильнее окунаются в воду. Я вскрикиваю: вода просто ледяная. Пытаюсь упереться ногой в дно, но там только ил, кроссовки увязают в нем. Гарри добирается до меня и первым делом расстегивает липучки у меня на руках. А потом тащит меня к берегу, ухватившись за крылья. Он сильнее, чем кажется. Осока бьет меня по лицу, крылья постоянно за что-то цепляются. Я упираюсь ногами в илистое дно, пытаюсь встать. Стараясь не потерять равновесие, хватаюсь за Гарри. Он смеется.

— Это было шикарно, — говорит он. — Как тебе это удалось?

Я пытаюсь сфокусировать на нем взгляд.

— Она полетела, да? — спрашиваю я.

— И я это увидел, — улыбка расползается по его лицу. — Ты тоже полетела. По крайней мере, поднялась на метр от земли.

— Но как…

Он пожимает плечами:

— Из-за ветра?

У него стучат зубы, но, кажется, он этого не замечает. По-моему, он не понимает даже, что стоит в воде. Я высвобождаю руки из крыльев и касаюсь его подбородка.

— У тебя губы синие, — говорю я.

Он замирает, протягивает ко мне руки, накрывает мои ладони своими. Какой он теплый. Я даже не ожидала.

— Ты это сделала, — говорит Гарри. — Лебедь полетел.

Он так счастлив. Я улыбаюсь ему. Думаю о том, куда сейчас направляется лебедь. Немного жалко, что она улетела, но…

— Папа обрадуется, — тихо говорю я.

У меня перед глазами пляшут какие-то пятна, а лицо Гарри как будто дрожит и расплывается. Мы стоим совсем рядом, настолько близко, что я чувствую его горячее дыхание на кончике своего носа. Он смотрит на крылья, свисающие у меня за спиной, протягивает руку и гладит мою щеку пальцами.

— Девушка-Птица, — нежно говорит он.

Кажется, что пальцы у него совсем легкие, как перышки. У меня покалывает кожу. Я теряю равновесие и, пытаясь удержаться, обхватываю Гарри за шею. Кожа у него нежная, но он не кажется таким уж хрупким. Он крепкий, настоящий. Щекой я ощущаю, что у него немного сбивается дыхание. Он совсем рядом. Его улыбка дрожит у меня перед глазами. Он наклоняется еще ближе. Мое сердце снова стучит со страшной силой. Я ощущаю его дыхание у себя на губах. Закрываю глаза.

И это происходит: он целует меня. Очень мягко и нежно. Его губы дрожат. Но они такие теплые и прижимаются к моим.

Он отстраняется и улыбается неуверенно. Неровно дышит.

— Прости, я…

Даже в такой темноте заметно, как он покраснел. Мне приятно видеть этот цвет у него на щеках.

— Все хорошо, — шепчу я.

Мне хочется, чтобы он снова поцеловал меня. Я широко улыбаюсь, он улыбается мне в ответ, и вот мы уже смеемся. Мне становится трудно дышать, а его лицо начинает кружиться перед глазами. Наконец-то все хорошо. Моя птица улетела, Гарри меня поцеловал. Может быть, теперь все начнет налаживаться.

Наконец я немного отхожу от Гарри и спрашиваю:

— Куда она полетела? В каком направлении?

— Она улетела недалеко, — Гарри кивает на озеро за моей спиной. — Когда ты упала, она тоже села.

— Села? — Я в отчаянии качаю головой.

— Но до этого она пролетела приличное расстояние.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на нее.

— Почему же она не полетела дальше?

Мне хочется сказать что-то еще, но не получается подобрать слова. Кажется, что озеро приближается, а заросли осоки начинают кружиться перед глазами. Тут я понимаю, что Гарри крепко держит меня за плечи.

— Нужно вытащить тебя отсюда, — говорит он.

Он толкает меня к берегу. Крылья тащатся за мной. С них сваливаются травинки, но некоторые прицепились крепко. Я вылезаю из воды и ложусь на спину на тропинке, уставившись вверх, на кроны деревьев.

— Может, мне все это просто померещилось?

Гарри нависает надо мной, его лицо появляется у меня перед глазами.

— Точно нет.

Он расстегивает все застежки и стягивает с меня крылья. Я наконец могу дышать. Закашлявшись, встаю на четвереньки. Ощущения такие, будто я выпила целое озеро. Глядя на воду, я пытаюсь отыскать глазами лебедя, но в такой темноте ничего невозможно разглядеть. Все, что я вижу, — это примятые заросли недалеко от берега, куда я приземлилась. Я чувствую, что Гарри положил мне руку на спину, но его лицо опять начинает расплываться. Кажется, меня сейчас стошнит. С рвотой выходят травинки и коричневая вода. Она заливает всю землю вокруг меня, но быстро впитывается в грязь. И я наконец могу сфокусировать взгляд.

Гарри поднимает крылья и начинает очищать их от травы. Вижу, как он улыбается, и думаю о том, какая прекрасная у него улыбка, вспоминаю, что я чувствовала, когда он стоял совсем близко. И еще вспоминаю, что почувствовала, когда мои ноги оторвались от земли и что-то затрепетало у меня в груди.

Гарри обхватывает меня рукой за плечи, и мы оба садимся, прислонившись спинами к креслу. Я слышу, как тяжело он теперь дышит. Он прижимается щекой к моим волосам.

— Давай отвезем тебя обратно в больницу, — говорю я.

Мы находим мою птицу на противоположной стороне озера; она всегда там меня поджидает. Увидев ее, я перестаю толкать кресло, и она плывет к нам. Я внимательно смотрю на птицу, мне хочется найти в ней ответ на вопрос, почему же она просто не улетела. Я крепко хватаюсь за ручки коляски.

— Хочешь попробовать еще раз? — Голос Гарри звучит приглушенно, потому что он укутан в шарф.

Я вижу, как ему холодно. Кожа у него бледная, как полотно. Сквозь нее просвечивают сосуды. Я поднимаю одеяло ему до самой шеи, а шапку надвигаю на уши. У него и так стучат зубы, но он все равно прижимает мокрые крылья к груди.

— Нужно вернуть тебя в палату, — говорю я. Мне так хочется снова коснуться губами его губ, увидеть, как розовеют его щеки. — Глупо было приходить сюда.

Гарри высвобождается из одеяла и берет меня за руку.

— Нет, не глупо.

Он смотрит на меня сияющими глазами. Сейчас мне больше всего на свете хочется снова его согреть. Я бросаю последний взгляд на лебедя, проверяю, где он, а потом везу Гарри обратно в больницу. На этот раз мы заходим через приемное отделение, вслед за женщиной, которая вот-вот родит. Все слишком заняты ею, чтобы заметить нас. Так странно снова оказаться здесь, везти Гарри мимо маленькой комнатки в синих тонах, где теперь сидит другая семья.

От кресла позади нас остаются грязные мокрые дорожки.

— Мне кажется, нам надо его бросить, — предлагаю я. — Кто-то может пойти по этим следам и обнаружить нас. Ты сможешь идти?

Гарри кивает, но вид у него крайне утомленный, под глазами темно-лиловые круги; дышит он тяжело. Я обхватываю его рукой и чувствую, что от него пахнет озером.

Когда мы добираемся до онкологического отделения, я понимаю, что уже больше двух часов ночи. По коридору я иду первая, проверяю, нет ли медсестер. Нам удается пробраться в палату незамеченными. Гарри садится на кровать и смотрит в пол, у него сразу начинают закрываться глаза. Я копаюсь в шкафу у двери, нахожу сухую пижаму.

— Надень, — говорю я ему. — Тебе нужно согреться.

Он кладет пижаму себе на колени и смотрит на меня. Думаю, он ждет, чтобы я вышла из палаты. Но сейчас не до приличий. Я просто отворачиваюсь и начинаю складывать одеяла, которые мы брали с собой. Когда, по моим подсчетам, проходит достаточно времени, чтобы переодеться, я поворачиваюсь. Оказывается, что штаны Гарри переодел, но теперь воюет с верхом. Я подхожу к нему. Он слишком устал, чтобы сопротивляться. Пока я помогаю ему вынуть руки из рукавов, мой взгляд то и дело падает на его грудь. На ней — две белые трубки. Они похожи на такие проводки, которые подключают к телевизору, с той разницей, что они выходят прямо из груди и крепко закреплены на ней прозрачной липкой лентой. Кожа вокруг этого места желтоватая, вся в синяках. Наверное, это те самые трубки, через которые ему вливают лекарства: центральный венозный катетер.

Я перевожу взгляд на лицо Гарри и понимаю, что он пристально смотрит на меня. Может быть, проверяет, не испугало ли меня то, что я увидела. Мне страшно, но я не собираюсь это показывать. Поэтому просто беру сухую кофту и протягиваю ему.

Я отворачиваюсь к окну, но не могу перестать думать о трубках. И тут меня охватывает паника, настоящая паника. Что, если в них попала вода из озера? Вдруг я сегодня очень сильно навредила Гарри? Слышно, как он забирается в постель. Я открываю окно и выбрасываю мокрую пижаму в мусорный бак под окном. На этот раз попадаю метко.

— Сто очков!

Тихий смешок за спиной. Я оборачиваюсь. Кожа у Гарри посерела от усталости, глаза кажутся совсем темными. Он выглядит совсем не так, как на озере всего полчаса назад. Теперь видно, насколько он болен. Наверное, таким больным он при мне еще никогда не выглядел. Может быть, я просто выдумала того мальчика, который ходил сегодня со мной на озеро?

— С тобой правда все в порядке? — спрашиваю я.

— Перестань волноваться.

Я достаю из шкафа полотенце и вытираю лужи на полу. Потом заглядываю туда снова в поисках сухой одежды.

— Бери все, что хочешь, — бормочет Гарри.

Тут есть синие спортивные штаны, в которых я, конечно, утону, зато они не мокрые. Я снимаю джинсы и натягиваю штаны. Джинсы вылетают в окно вслед за пижамой и приземляются на куче мусора. Потом я, как могу, вытираю крылья и заталкиваю их Гарри под кровать.

— Можно оставить их тут, пока я схожу навестить папу?

Он кивает, тянется ко мне рукой, и мы сплетаем пальцы. Вторую руку я кладу поверх его ладони, пытаюсь ее согреть. Глупо улыбаюсь ему, до сих пор не веря, что он меня поцеловал. Через минуту глаза Гарри опять закрываются. Я сажусь рядом с ним на кровать, прислоняюсь к стене. Смотрю на его губы, слегка подрагивающие при каждом вдохе.

— Пожалуйста, не болей, — шепчу я.

Жду, пока его лицо приобретает нормальный цвет, потом на секунду закрываю глаза, и комната сразу начинает вращаться. Мне кажется, что я лечу.

Когда я просыпаюсь, Гарри еще спит, совсем рядом. Дыхание у него ровное, кожа теплая. Его рука все еще лежит в моей. Мне не хочется уходить от него, но также не хочется ждать, пока придет медсестра и обнаружит меня здесь. Я осторожно высвобождаю пальцы. С минуту смотрю на него. Неужели все это правда было? Поцелуй на озере, полет…

Я направляюсь обратно в приемное отделение. Не знаю зачем. Наверное, это одно из немногих мест, где можно сидеть спокойно и никто не будет спрашивать, что я здесь делаю. Я прижимаю колени к груди и смотрю на людей вокруг. Со мной никто не заговаривает. Вот парень примерно одного возраста с Джеком, у него лицо в крови. Неподалеку сидят еще несколько человек. На улице начался дождь. Каждый раз, как открывается автоматическая дверь, я вижу, что он льет на мой велосипед. Кажется, он не собирается прекращаться. Целый час ничего не происходит. Я кладу голову на колени и снова засыпаю.

Около пяти утра все еще идет дождь, и я решаю написать маме.

«Я не могла уснуть, взяла дедушкин велосипед и приехала в больницу. К папе пока нельзя?»

Через пять минут она мне перезванивает.

— Это же несколько миль! — возмущается она. — По шоссе!

К счастью, про дождь она ничего не говорит: может быть, просто не заметила, что льет уже несколько часов. Пройдя по коридорам, я встречаюсь с мамой у закрытого кафе. Она крепко прижимает меня к себе.

— Не делай так больше, — просит мама, — как бы ни был болен папа. Тебя могла сбить машина. Вообще могло случиться что угодно.

Я киваю, чтобы она не волновалась.

— Как папа?

Мама сажает меня к себе на колени и тихо говорит:

— Он справился. Наверное, ты сможешь увидеть его через некоторое время.

— А клапан?

— Кажется, организм его принял, папу отключили от аппаратов.

Она прижимается щекой к моей макушке и еще крепче прижимает меня к себе. Я жду, что она что-то скажет про спортивные штаны Гарри или про то, что я вся мокрая и грязная… ну или хотя бы рассердится, что я приехала сюда на велосипеде. Но она только всей грудью втягивает воздух, потом вздыхает.

— От тебя пахнет деревьями, — говорит мама, — дикими зарослями и дождем.

Мама звонит дедушке, чтобы сообщить ему, что я в больнице. Не знаю, что именно говорит дедушка, но говорит он очень громко. Мама отставляет телефон подальше от уха, и даже мне слышно, как он кричит в трубку. Она закатывает глаза и смотрит на меня.

— Они скоро приедут, и мы встретимся с ними здесь, — говорит она, закончив разговор. — Он очень волновался, Айла, ты не должна была вот так сбегать.

Когда кафе открывается, мы завтракаем, а потом поднимаемся в отделение реанимации. У дверей нас встречает медсестра.

— Он все еще под седативными, — говорит она маме. — Пока спит.

Потом быстро осматривает мою одежду.

— Вероятно, будет лучше, если вы зайдете совсем ненадолго.

Она заставляет нас надеть поверх обуви бахилы и ведет внутрь. В этом помещении все совсем не так, как в других отделениях больницы. Здесь абсолютная тишина, как будто выключили звук, и совсем ничем не пахнет. Слышны только писк и тихое гудение аппаратов. Никто не разговаривает: наверное, это запрещено. Голубые шторки закрывают четыре кровати, еще два пациента лежат на виду.

Медсестра отодвигает занавеску. За ней — папа. Он спит, от его носа и рук идут какие-то трубки, рядом попискивает монитор. Эта кровать гораздо выше, чем в старой палате, мне по грудь. Рядом нет никаких стульев, сесть некуда. Мама задергивает занавеску, и мы оказываемся в собственном маленьком мирке: мама, папа и я — в маленьком, квадратном голубом мирке. Я плотнее закрываю занавеску, чтобы исчезла щель во внешний мир.

Папа лежит совершенно неподвижно, дышит с хрипами, как будто в горле у него застряла терка и воздуху приходится продираться через нее. Мама наклоняется к папе, гладит его по волосам. У него начинают подрагивать веки, кажется, он просыпается. Мамина рука крепко смыкается вокруг моей.

— Грей! — Мама хочет привлечь его внимание. — Грей, я привела к тебе Айлу.

Не дождавшись ответа от папы, она смотрит на меня. Наверное, не знает, что сказать. Другой рукой мама берет за руку папу и слегка сжимает. В этот момент мы все соединены, моя жизненная энергия бежит к папе через маму. Но ничто не нарушает тишины; молчание окутывает нас, словно ватное одеяло.

Мне хочется рассказать папе все: о странной ночи на озере с Гарри и лебедем, о том, что мы заставили лебедя взлететь. Я даже открываю рот. Но слова не выходят наружу, они кажутся слишком громкими для этого места. Папа снова крепко смыкает веки; момент упущен.

Мама стискивает мне руку.

— Давай дадим ему поспать, — шепчет она.

Она наклоняется и осторожно целует папу в лоб.

— Я приведу Джека попозже, — обещает она.

Я думаю, нужно ли и мне поцеловать папу. Я все еще не высохла после озера, и от меня пахнет тиной. Я касаюсь его руки. Кожа у него гладкая и будто восковая, не очень теплая.

Джек ждет у стойки администратора.

— Дедушка проснулся в час ночи, — говорит он и смотрит на меня в упор. — Я никогда не видел его таким злым. Пока мы ехали сюда, я думал, что он точно в кого-нибудь врежется.

— Да тут всего пара миль, — возражаю я. — И я же оставила записку.

Джек пожимает плечами:

— Ты не могла подождать, пока все проснутся?

Медсестра строго смотрит на нас из-за стойки: мы сильно шумим. Мама берет Джека за руку и ведет внутрь, повидаться с папой. Медсестра идет с ними. Я нахожу стул рядом со стойкой, сажусь и прислоняюсь головой к стене. У меня сразу закрываются глаза. Тело куда-то уплывает, мне снова кажется, что я лечу далеко-далеко, над больницей, под самыми облаками. Со мной летит моя стая, они помогают мне двигаться вперед.

Вдруг я чувствую у себя на плече холодные пальцы, кто-то начинает осторожно меня трясти.

— Ты совсем вымоталась, — шепчет мне мама. — Давай я отвезу тебя домой.

Мы идем по коридорам.

— Мне нужно повидаться с Гарри, — внезапно объявляю я. — Я быстро.

Мама нетерпеливо упирает руки в бока, как будто хочет мне запретить.

— Я буду в кафе через пять минут, обещаю, — говорю я.

Джек идет впереди и совершенно не обращает на меня внимания. Мама приподнимает брови, но я уже бегу: не хочу дожидаться ее ответа.

Медсестра открывает мне дверь отделения.

— Гарри очень устал.

— Мне нужно только забрать кое-что, — объясняю я. — Буквально секундочка.

Сестра пускает меня, но идет за мной следом. Я почти бегу, чтобы опередить ее. Оказавшись в палате Гарри, снимаю куртку, быстро достаю крылья из-под кровати и оборачиваю курткой. Встаю, крепко прижимая к себе сверток. Смотрю на Гарри. Его глаза все еще закрыты, он лежит на боку, лицом к окну. Во сне он слегка шевелит губами. Мне так хочется остаться и подождать, пока он проснется.

Но тут входит медсестра; она смотрит на меня с подозрением. Я обхожу ее: не хочу, чтобы она обратила внимание на сверток у меня в руках.

— Вернусь, когда он проснется, — говорю я и выскальзываю за дверь.

Я спешу по коридору, опустив голову, и выбираюсь из отделения, пока никто ни о чем не успел меня спросить. Быстро иду к кафе.

Мама удивленно смотрит на распухшую куртку у меня в руках.

— Что это? — спрашивает она.

— Просто моя летательная модель.

Я пытаюсь сказать это самым будничным тоном, и она меня больше ни о чем не спрашивает. Но ей приходится сдерживаться: у нее на лице читается миллион вопросов. Я просто прижимаю крылья к себе, отворачиваюсь и иду к выходу. Чтобы не разговаривать обо мне, я спрашиваю о папином состоянии.

— У него все еще высокая температура, — говорит мама. — Так что пока нельзя сказать, что опасность миновала.

— Я думал, сегодня он уже будет в сознании, — замечает Джек.

Они еще что-то говорят о папиной операции, а я просто бреду за ними. Отстегиваю велосипед от перил. Мне приходится катить его одной рукой, потому что другая занята крыльями, но я все-таки подтаскиваю его к машине. Смотрю вдаль, на озеро. Интересно, лебедь еще там?

Джек ворчит, пытаясь втиснуть велосипед в багажник.

— Что вообще с тобой творится? — спрашивает он. — Ты ведешь себя очень странно.

— Почему это странно?

Он закатывает глаза.

— Ты уверена, что с тобой все нормально?

Я пожимаю плечами. Если рассказать Джеку о ночной вылазке на озеро, о том, как птица повторяла все мои движения, а ветер подхватил меня и поднял в воздух, он точно решит, что я сошла с ума.

Мы заезжаем в школу. Джек сразу выскакивает из машины.

— Позвони мне, если что-то изменится, — просит он, захлопывает дверцу и влетает в школьные ворота.

Мама оборачивается и внимательно смотрит на меня. Достает травинку у меня из волос.

— А тебя давай-ка мы лучше отвезем домой, — говорит она.

Этой ночью мне снится, что я на озере. Только на этот раз Гарри надел крылья сам. Он сильно и ритмично машет ими и бежит рядом с лебедем. Я смотрю, как он убегает от меня по тропинке. Мне хочется побежать за ним, но я не могу. Я сижу в его инвалидном кресле и не могу даже ногой пошевелить. Ступни Гарри отрываются от земли. Он взлетает. Поднимается в небо. Все выше и выше. Он не отстает от лебедя, так же вытягивает шею. Я подаюсь как можно дальше вперед и слежу за его все уменьшающейся фигуркой. В груди что-то отзывается болью. Но я все равно не свожу с него глаз. Боюсь, что, если перестану смотреть, он просто исчезнет. Мне страшно, что я никогда его больше не увижу.

Когда я просыпаюсь, мама разговаривает по телефону. Я сажусь на верхней ступеньке лестницы и прислушиваюсь. Попрощавшись, мама некоторое время стоит неподвижно, с закрытыми глазами, прислонившись головой к стене. Я спускаюсь по лестнице и встаю рядом с ней. Она берет меня за руку.

— Папе не очень хорошо, — осторожно говорит она. — Температура так и не спадает, к тому же у него появились отеки.

— И что это значит?

— Врачи не уверены. Или его организм отторгает клапан, или… у него какая-то инфекция.

Я тоже на секунду закрываю глаза.

— Как у бабушки?

Мама крепче сжимает мне руку.

— Не знаю, Айла. Они ничего мне не говорят.

— Ты расскажешь дедушке?

— Не знаю.

Задумавшись, мы так и стоим в коридоре. К горлу подкатывает тошнота. Когда бабушка чем-то заразилась в больнице, ее состояние быстро ухудшилось. И вскоре она умерла.

— Как же он ее подхватил? — шепчу я.

Я чуть не рассказываю маме о крыльях, о том, как я ходила с Гарри на озеро и как упала в воду. Может быть, папе стало хуже из-за меня? Вдруг он заболел потому, что я занесла ему грязь и травинки, когда приходила навестить? Но мама только глубоко вздыхает:

— Кто знает, малышка… Сегодня возьмут анализы.

Я медленно сглатываю.

— С ним все будет хорошо?

— Конечно, — кивает она. — Пока ничего серьезного, просто врачи решили, что нам нужно об этом знать.

Мама все равно везет нас в школу.

— Нет никакого смысла просто сидеть и волноваться, — говорит она и смотрит на меня в зеркало заднего вида. — И ты уже достаточно пропустила. Если ему станет хуже, я позвоню вам на мобильный.

На коленях у меня лежит моя летательная модель, ужасно грязная. Миссис Дайвер хотела, чтобы сегодня мы показали, что у нас получается, но мои крылья все в пятнах после вчерашнего. Я провожу рукой по перьям, пытаюсь хоть немного счистить присохшую грязь. Они совсем не похожи на ту прекрасную модель, которую мы с дедушкой смастерили в сарае.

У школьных ворот Джек на секунду останавливается.

— В обеденный перерыв я буду на футбольном поле. Ну, если мама позвонит.

И он бежит навстречу своим приятелям, которые уже ждут внутри. Лора тоже там. Джек что-то говорит ей, потом обнимает рукой за плечи, и они уходят. Оглянувшись, он смотрит на меня, поднимает руку с часами повыше и машет ею в воздухе.

— Ты опаздываешь!

Меня никто не ждет в воротах. Даже Софи, хотя я рассказала ей, что с папой. Я снова жалею о том, что Саскии нет рядом. Она бы ни за что не позволила мне идти в одиночестве. Я тащусь позади приятелей Гарри; мне так хочется стать частью их компании. Всегда кажется, что они очень близки, настоящая команда. На секунду мне становится очень завидно, но потом я замечаю, с каким выражением Рав и Дино смотрят на мою модель. Они склоняются друг к другу и явно отпускают какие-то шуточки. И тут Кроуви хлопает Дино по затылку.

— Она же рядом, — шипит он.

Он поворачивается ко мне, чтобы понять, слышала ли я то, что сказал сейчас Дино. Пробегает глазами по моему лицу. Я чувствую, что краснею. Опускаю голову и смотрю вниз, на его желтые кроссовки. Когда я снова поднимаю взгляд, то вижу, как Кроуви хмурится, рассматривая крылья у меня в руках.

— Джек рассказал мне, что там у вас творится, — говорит он. — Ты нормально? В смысле папы и этого всего?

Я киваю:

— Да, все окей.

Мне хочется сказать что-нибудь такое, что заставит Кроуви еще постоять тут, передо мной, пока Джек и все остальные расходятся по кабинетам. Секунду я сомневаюсь, не рассказать ли о лебеде, о том, как я бегала вокруг озера и как ветер поднял меня в воздух. Но это безумие. Я просто хочу, чтобы Кроуви постоял, поболтал со мной и посмотрел на меня так же, как смотрит Гарри.

Но он этого не делает — лишь слегка кивает и уходит со всей остальной компанией, направляясь в кабинет английского.

Я одна иду на урок рисования. Миссис Дайвер видит, что я пришла, и отводит меня в сторону.

— Ты сможешь рассказать сегодня о своем проекте?

Я приподнимаю грязные крылья.

— Он еще не закончен.

— Ого, ты уже сделала модель, — она улыбается. — Какая она огромная! — Она хмурится, пытаясь понять, что это такое, и добавляет: — Просто расскажи нам, что это будет, этого достаточно.

Я сажусь рядом с Софи и слушаю, как другие говорят о своих работах. Большинство делает очень простые модели. Мэтт, например, сооружает что-то вроде парашюта: он хочет обклеить тканью коробку для салфеток и прицепить снизу корзину. Ни у кого нет настолько сложной модели, как у меня; ничто даже близко с ней не стоит. И никто еще не закончил.

Каждый доклад длится совсем недолго, и вскоре я остаюсь единственной в классе, кто еще ничего не сказал. Миссис Дайвер смотрит на меня:

— Хочешь рассказать нам о своем проекте, Айла? Но я не настаиваю.

Я знаю, что моя модель в сто раз лучше, чем у всех остальных, но все равно волнуюсь. Жалко, что у меня не было времени ее отмыть. Я встаю перед классом. И слышу, как народ перешептывается. Я разворачиваю крылья и раскрываю их на столе миссис Дайвер. Из них вываливаются травинки и ошметки грязи. Крылья уже не белые и не прекрасные, все перья загнулись. Даже сбруя вся грязная. У меня комок подступает к горлу, когда я вижу все это. Дедушка проделал такую тяжелую работу, а я все испортила за одну ночь. Все гораздо хуже, чем я ожидала. Я долго-долго смотрю на крылья, размышляя, как можно что-то исправить. Тут миссис Дайвер начинает покашливать, и я понимаю, что весь класс смотрит на меня. Я медленно сглатываю, делаю глубокий вдох.

— Моя летательная модель имеет в основе крылья лебедя. Я попыталась сделать что-то типа птичьих крыльев, которые с помощью специальных креплений можно надеть на человека.

Я поднимаю свою модель, но мне сложно сделать так, чтобы крылья были раскрыты, ведь я не надела на себя сбрую; так что они снова закрываются. Отдельные перья слетают вниз, на стол. В этот момент кто-то в классе отчетливо смеется.

Джордан кричит:

— И кого ты убила, чтобы сделать такое?

Я крепче обхватываю крылья руками.

— Это было чучело лебедя, — объясняю я. — Просто чучело.

— Из какой помойки ты его вытащила?

Я смотрю на класс; они все таращатся на меня так, будто я сумасшедшая. Парни с заднего ряда смеются: зажимают ладони под мышками и машут руками, как крыльями. Ужасно стоять перед ними с этой грязной, мятой моделью, которая совсем не производит того впечатления, на которое я рассчитывала. Джордан прав: крылья выглядят так, будто я вытащила их из помойки, или еще хуже… словно я выловила мертвую птицу из озера. У меня внутри все сжимается. Рот захлопывается сам собой, и у меня не получается рассказать о проволочках, с помощью которых можно шевелить отдельными перьями. Не получается сказать и о том, как тут все интересно устроено. Я просто молча смотрю на одноклассников, все крепче и крепче прижимая к себе крылья.

— Убийца птиц, — произносит Джордан.

Наконец миссис Дайвер приходит мне на помощь: она выходит вперед и просит меня сесть.

— Думаю, у тебя получится впечатляющая модель, — говорит она. — И вскоре мы услышим о ней больше.

Весь день надо мной издеваются. Говорят гадости о том, как я разрезала лебедя на кусочки.

— Я думал, ты любишь птиц, — шипит Мэтт, проходя мимо меня в коридоре.

Даже Софи не сидит со мной на переменах. Говорит, что ей нужно в библиотеку: она проводит какое-то исследование. Я сижу на улице и постоянно проверяю телефон, но мама не звонит. Может быть, это значит, что с папой уже все в порядке? Это, конечно, странно, но мне даже хочется, чтобы она позвонила, просто чтобы наконец сбежать отсюда.

На большой перемене я иду на футбольное поле. Все что угодно лучше, чем торчать у школы с идиотами-одноклассниками. Ситуация усугубляется еще и тем, что крылья слишком большие: они не влезают в мой шкафчик, и мне приходится повсюду таскать их с собой. Когда я прохожу мимо Мэтта и Джордана, они принимаются кудахтать мне вслед. Мое терпение иссякает. Я поворачиваюсь, собираясь закричать на них и сказать что-нибудь такое, что заставит их заткнуться. Но в горле снова застревает комок, и я ничего не могу выговорить. Только беззвучно открываю рот, отчего они начинают смеяться еще громче.

Я пускаюсь бежать. Кажется, вся школа смотрит на меня и все смеются над крыльями у меня в руках. Я опускаю голову, чтобы ни с кем не встречаться глазами. Достаю телефон из кармана и снова смотрю на него, отчего чуть не врезаюсь в кого-то; но там ничего нового.

Приятели Джека на поле, собрались у одних ворот. Шесть парней, включая Джека, пасуют друг другу мяч; несколько девушек смотрят на них со стороны. Лора тоже там. Она смеется, когда Джек останавливает мяч плечом, а потом перекидывает Кроуви. Тот скатывает мяч вниз, до колена, и гордо улыбается. Кажется, никто из них меня не замечает.

Я кладу крылья на землю и бегу на поле. Подскакиваю к Джеку, но он кричит Кроуви, чтобы тот пасовал ему обратно.

— Что ты здесь делаешь? — шипит он.

Я удивленно смотрю на него:

— Ты же сам сказал, что будешь здесь.

Джек получает мяч и легко удерживает его на ноге, поглядывая на девушек.

— С папой что-то случилось?

— Мама не звонила.

Он спускает мяч на землю, но не пасует мне. Красуясь перед девушками, он закидывает мяч себе на колено. И тогда я понимаю, почему брат не хочет, чтобы я с ними играла.

— Ты же просто выпендриваешься, — выпаливаю я.

Он отворачивается и сильным ударом посылает мяч Кроуви.

— Не будь дурой.

Кроуви останавливает мяч грудью и скатывает себе на колено. Перекидывает с одного колена на другое. Девушки аплодируют, говорят ему, чтобы раздевался. Начинают выкрикивать спортивные кричалки. Джек бежит к Кроуви, оставив меня одну на краю поля. Я принимаюсь ковырять траву ногой так яростно, что комочки земли взлетают в воздух.

Когда Кроуви начинает изображать стриптиз, девочки кричат еще громче. Края его рубашки поднимаются, открывая живот. На меня он даже не оглядывается: наверное, и не заметил, что я здесь. Просто красуется перед девчонками. Я пинаю газон. Мне хочется подбежать к ним, схватить мяч, поиграть нормально. Хочется, чтобы Кроуви не вел себя по-идиотски. Я оглядываюсь на Джека, но он смеется вместе с остальными. И почему-то это бесит меня больше всего. Как он может смеяться и кривляться, когда папа лежит на больничной койке?

И я бегу к нему. Мне лень даже красиво перехватывать мяч, вместо этого я со всей силы ногой отталкиваю его в сторону.

Слышу, как Кроуви одергивает меня:

— Эй, потише.

Но я его не слушаю. Выставляю вперед руку, упираюсь Джеку в грудь. Он спотыкается, но не падает. И как-то ему удается снова завладеть мячом.

— Что ты делаешь? — спрашивает он шепотом.

— Отдай мне мяч.

— Зачем это?

— Потому что ты выглядишь, как дурак.

Он смотрит на меня нахмурившись.

— Ты слетела с катушек.

— Просто хочу поиграть нормально.

Я упираюсь обеими руками Джеку в грудь и пытаюсь оттолкнуть его. Прорываюсь к мячу. Но он снова рядом, наваливается на меня и со всей силы толкает на траву. Я спотыкаюсь о его ногу и лечу вниз, и в этот момент звонит мой телефон.

Я с глухим стуком падаю на землю. Джек наклоняется надо мной, вцепляется руками мне в куртку, пытается выхватить телефон из кармана.

— Отвали! — кричу я.

Он тянет меня за руки, пытается поднять.

— Это мама, возьми трубку.

— Прекрати! — Я перекатываюсь по траве подальше от него. — Она же звонит мне, а не тебе!

— Просто возьми чертову трубку! — Он все еще крепко держит меня, не думая о том, что мне больно.

Я роюсь в кармане. Не могу быстро нащупать телефон. Кроуви подбегает к нам и встает позади Джека, переводя взгляд с него на меня. Он все еще улыбается, думая, что все это — просто глупая шутка. Телефон замолкает.

Джек швыряет в меня ногой комок грязи.

— Это ты виновата!

Я стою на коленях на земле и смотрю на него.

— А тебе плевать, — говорю я. — Ты только кривляешься перед своей подружкой и совсем не думаешь о папе.

Лицо Джека темнеет. Он бросается на меня, явно собираясь ударить. Но тут снова начинает звонить телефон. Я отхожу на несколько шагов, чтобы ответить, а Кроуви встает между мной и Джеком и что-то шепчет ему на ухо. На экране высвечивается мамино лицо.

— Как папа? — спрашиваю я.

Повисает молчание. Я вся каменею; уверена, что на секунду у меня перестает биться сердце. Джек и Кроуви подходят ближе, встают рядом со мной. Я не шевелюсь, даже не отталкиваю их. Слышу, как тяжело вздыхает мама.

— Ему стало хуже, — тихо говорит она. — Давайте я заеду за вами.

Я хватаю крылья и бегу. Не глядя на Джека и его приятелей, несусь через поле опустив голову. Конечно, Джек следует за мной.

— Мама будет на автобусной остановке через десять минут, — кричу я ему через плечо. — Сам решай, хочешь поехать с нами или нет.

Он оборачивается и что-то кричит друзьям. Я бегу не останавливаясь. Мимо музыкальной школы, через парковку для учителей, мимо здания администрации. Мне даже не приходит в голову остановиться и сообщить кому-нибудь, что я уезжаю.

Мы садимся на остановке, на противоположных концах лавочки. Джек и не думает извиняться за то, что толкнул меня.

Подъезжает мама; под глазами у нее черные полоски от потекшей туши.

— Как он? — спрашивает Джек.

— У него снова нарушились сердечные ритмы, и он не реагирует на антибиотики.

Она наклоняется и стирает грязное пятно у Джека со щеки.

— Теперь врачи практически уверены, что это инфекция.

— А они знают, как он ее подхватил? — спрашиваю я тихо.

— Они проводят исследования, чтобы понять.

Мы замолкаем. Единственный звук в машине — скрип щеток по лобовому стеклу. Я убираю крылья с колен и отталкиваю подальше от себя. Вспоминаю, как все смеялись над ними в школе, и вдруг понимаю, что я их просто ненавижу. Они даже не помогли лебедю взлететь. И папа благодаря им не стал чувствовать себя лучше.

Мама рассказывает о переживании доктора из-за того, что папин организм может отторгать новый клапан.

— Если причина в этом, то все правда очень серьезно, — шепчет она.

Я надеюсь, что клапан для папы взяли у крепкой свиньи. И что эта свинья могла бегать целый день и никогда не уставала. Я растираю руки в тех местах, где хватал меня Джек, потом отворачиваю рукава рубашки и вижу, что на коже уже появились красные пятна.

Мама выруливает на кольцевую дорогу, и мы выезжаем из города. Мы уже приближаемся к больнице, когда появляется стая. Лебеди пролетают над дорогой, прямо перед нами, и направляются в противоположную сторону. Я оборачиваюсь и смотрю на них. Как и в прошлый раз, мне кажется, что они летят к полям позади дедушкиного дома.

— Нужно проследить за ними, — говорю я. — Папа очень хотел бы узнать, куда они переселились. Это может сильно поднять ему настроение.

Мама смотрит на меня в зеркало заднего вида:

— Не сейчас, Айла.

Вся парковка занята, и маме приходится нарезать круг за кругом. Кажется, будто все места забиты навечно. В конце концов она ставит автомобиль в каком-то углу вплотную к забору, где даже не обозначено официального места.

— И так сойдет, — заключает она.

Я оставляю крылья в машине. Хватаюсь пальцами за сетку ограды и прислушиваюсь к голосам лебедей. Но слышу только дождь. Может быть, птица с моего озера уже улетела, может, она присоединилась к стае, которая только что пролетала у нас над головами. Почему Гарри не написал мне, не рассказал об этом? Он поцеловал меня уже почти два дня назад, и больше от него не было никаких вестей.

Я бегу за мамой и Джеком. Лифт мы ждем сто лет. Засунув руки в карманы, я сжимаю их в такт сердцебиению. На этаже Гарри в лифт заходит целая команда медсестер. Надеюсь, с ним все в порядке. Может, у него просто села батарейка в телефоне и он почему-то не смог его зарядить. Или до сих пор смущается из-за того, что произошло той ночью. Я впиваюсь ногтями в ладони, пока не становится совсем больно, и изо всех сил стараюсь верить, что Гарри не стало хуже. Зайду к нему после папы; схожу и сама посмотрю. При одной мысли, что я его увижу, в груди снова начинают порхать бабочки.

Навстречу нам торопливо идет медсестра, которая присматривала за папой в прошлый раз.

— Пока без изменений, — сообщает она и внимательно следит за маминым выражением лица. Переводит взгляд с меня на Джека. — Боюсь, вам придется заходить по одному. И каждый сможет провести там не больше пяти минут.

— Я первый, — говорит Джек. Ненавижу его за это.

Мама с Джеком надевают бахилы поверх обуви и заходят в палату. Я хочу подождать их на стуле у стойки администратора, но не могу усидеть на месте. Принимаюсь расхаживать туда-сюда по коридору. Провожу рукой по стене. Кажется, я помню, как однажды уже ждала чего-то в таком же коридоре, давно, до папиной болезни, и тогда мы были все вместе. У меня в голове целая куча странных воспоминаний, в которых я не могу разобраться. Мама обнимает папу за пояс. Я прощаюсь с бабушкой. Дедушка плачет. Вспомнив это, я замираю на месте. Я в ужасе от одного воспоминания о плачущем дедушке. А может, в голове у меня все перепуталось и на самом деле тогда плакал папа…

Я опять подхожу к отделению реанимации. Почему мама с Джеком так долго не возвращаются? Медсестра сказала: пять минут. Смотрю на часы, подсчитываю, что уже прошло целых семь. Не в силах больше ждать, я осторожно иду к папиной палате.

Как и в прошлый раз, голубые занавески задернуты вокруг почти всех кроватей, но только не папиной. Даже отсюда мне видно, что мама и Джек склонились над ним. Я делаю еще несколько шагов, чтобы разглядеть папу. Когда я вижу его, у меня внутри все холодеет. Ноги перестают слушаться.

Папа лежит с закрытыми глазами. Рот и нос закрыты кислородной маской, совсем как тогда, в машине скорой помощи. Он выглядит очень плохо, даже хуже, чем в тот первый день. Папа как будто вот-вот растворится, сольется с белыми простынями, на которых лежит. На мгновение у меня перехватывает дыхание. Кажется, сейчас я потеряю сознание. Мне нужно выйти отсюда.

Мама слышит меня. Поворачивается, хмуро сдвинув брови. Открывает рот, чтобы что-то сказать. Я уже знаю, что она скажет: что-нибудь про инфекцию, которую подхватил папа. Это я во всем виновата. И теперь папа умрет. Все будет точно так же, как было с бабушкой.

Я поворачиваюсь и, пошатываясь, бреду прочь. Не хочу слушать маму. Кто-то хватает меня за плечи, пытается остановить, но я отбиваюсь локтями. У меня из горла вырывается странный звук — то ли слова, то ли крики, то ли какой-то непонятный клекот. Мама идет ко мне, но я уворачиваюсь от нее, от всех уворачиваюсь. Выскакиваю из отделения и натыкаюсь на тележку. Отталкиваю ее, чтобы пройти. Теперь Джек что-то кричит мне вслед. Но я не слушаю. Не хочу ничего знать. Не хочу знать, что это я во всем виновата. Не желаю даже думать об этом. Но и не думать не могу. Только это и крутится у меня в голове, пока я бегу по коридорам. Я вспоминаю бледное, бескровное папино лицо. Представляю, как нас в семье останется только трое, как снова будет плакать дедушка. Мне нужно уйти, нужно сбежать отсюда.

Я бегу по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. В конце делаю очень длинный прыжок. Несусь через парковку. Просто бегу. Не знаю, куда я направляюсь; куда глаза глядят. Ничего другого я делать не могу. Оставляю позади мамину машину. Пролезаю сквозь дыру в заборе. Поскальзываюсь на куче листьев. Кажется, во мне растет огромная дыра и я сейчас в нее провалюсь. Нужно бежать.

Лебедь ждет меня. Почему-то я точно это знала. Она подплывает ко мне, к самому берегу. Мне хочется зарыться лицом в ее перья или лечь ей на спину и улететь вместе с ней. Она все понимает, я это чувствую. Смотрит прямо на меня, манит меня взглядом. Ее глаза чернее угольков. Она тихо шипит.

Поднимается ветер, бросает мне волосы на лицо. Я поворачиваюсь лицом к ветру и слегка наклоняюсь вперед; ветер держит меня. Лебедь поднимает и опускает голову. Бьет крыльями по воде, и я точно знаю, чего она хочет. Я хочу того же.

Я пускаюсь бежать по тропинке. Птица движется рядом по воде. Она обгоняет меня, как бы предлагая бежать быстрее. Поскользнувшись на обледеневшей земле, я раскидываю руки в стороны, чтобы удержать равновесие. Слышу, как громко бьется в груди сердце. Как бы мне хотелось поменяться сердцами с папой, чтобы его сердце снова стало здоровым. Мое сейчас бьется все громче и громче. В груди появляется боль. На секунду я закрываю глаза и бегу вслепую. Чувствую под ногами каменистую тропинку, вдыхаю влажность от озера.

Слышу, что лебедь движется рядом. Кричит и трубит. Она собирается взлететь. Я пытаюсь делать шаги шире. У нее из-под крыльев вылетают брызги, попадают мне на щеку. Я тоже машу руками, надеясь, что это ее подбодрит. Хорошо бы на мне сейчас были мои крылья. Но вообще-то птице это не нужно. Повернув голову, я как раз успеваю увидеть, как ее лапы взмывают над озером. Она взлетает все выше и выше. Она летит!

Вижу, как лебедь вытягивает шею, указывая клювом прямо в небо. Вижу, как ветер треплет ее перья, как двигаются мускулы у нее на шее. Слышу шум ее крыльев, когда она поднимается все выше и выше.

Я тоже бегу. Мне хочется следить за птицей до тех пор, пока она не скроется из виду. Но она не хочет от меня улетать, не поднимается выше пяти метров над моей головой. Как будто зовет меня за собой. И я продолжаю бежать. Мимо озера и по кромке рощи. Вижу тропинку, которая ведет через изгородь и дальше теряется в полях. Я бегу по ней. Забор остается позади. Сейчас, когда я бегу вслед за летящим лебедем, мне кажется, будто я смогу бежать так вечно. Поднимаю голову. Лебедь смотрит на меня сверху, летит с моей скоростью… специально медленно, чтобы я не отстала. Не знаю, кто из нас кого ведет и куда.

Потом я кое-что вспоминаю. Птица летит в том же направлении, куда сегодня направлялась стая лебедей. Я сильнее отталкиваюсь от земли, пытаюсь бежать быстрее. Теперь мне кажется, что все очень просто: мне нужно доставить ее туда, привести обратно к стае. Если я не могу помочь папе, то по крайней мере смогу помочь лебедю.

Я мчусь через поля, надеясь, что выбрала правильное направление. Пока я бегу, начинает смеркаться. Огни больницы и кольцевой дороги постепенно исчезают, когда я углубляюсь в сельские районы. Но я все еще вижу, что лебедь летит у меня над головой. Ее белые, почти светящиеся крылья четко выделяются на темнеющем небе.

В груди появляется боль; переходит на плечи. Но я не останавливаюсь. Даже когда вокруг меня сгущается туман. Он забивает мне нос и рот, отсыревшая одежда сразу становится тяжелой. Из-за тумана огни шоссе полностью исчезают. Слышен крик. Это птица. Я поднимаю голову. Небо абсолютно черное. Только по тому, что мои глаза холодит морозный воздух, становится понятно, что они открыты. А птица исчезла.

Я бегу в полной темноте. Крики лебедя ведут меня вперед. Теперь она где-то впереди. Я бегу, ориентируясь только на этот звук, и надеюсь, что лебедь не заведет меня в озеро или к высокому забору. Закрываю глаза, потом снова открываю. Никакой разницы. Черным-черно. Я не знаю, что впереди или позади меня, надо мной или подо мной. Я бегу в черной дыре. Кажется, будто я лечу, парю вслед за лебедем.

Я прижимаю руку к груди, нащупываю сердце. Оно бьется очень сильно. Не убирая руки от груди, начинаю думать о папе, который бежал где-то в этих полях две недели назад… Да, наверное, это было тут, рядом. Как я жалею сейчас, что не смогла тогда его догнать. Я бы схватила его за руку и велела остановиться.

Лебедь снова кричит. Я поворачиваюсь на ее голос. Вижу проблески света среди облаков. Это звезды. Слышу какое-то движение у себя над головой. И что-то еще. Из тумана доносится звук. Звук, который я так ждала: клич, тихий и жутковатый. Это голоса ее стаи.

Когда мы приближаемся, я вижу их тени. Воздух пахнет иначе; он более влажный и свежий. Мы рядом с озером. Слышно, как начинают клокотать птицы, приветствуя нас. А лебедь у меня над головой все кричит и кричит. У меня получилось. Я нашла ее стаю! Я перехожу на шаг. Ноги гудят, плечи одеревенели. Не знаю, может, это из-за тумана, но у меня вдруг начинает кружиться голова. Меня как будто куда-то несет. Словно я вместе с лебедем лечу к воде.

И, конечно, я не замечаю пенька на своем пути, со всего размаха натыкаюсь на него и по инерции пролетаю вперед, в сторону озера и птичьих теней. Ударяюсь головой обо что-то твердое. Проезжаю щекой по камням. Все, что я слышу, — это крики лебедей.

Потом все становится белым. Это перья. Это птица. Перед глазами все расплывается. Я словно погружаюсь куда-то, в мягкую землю, в траву на берегу озера. Холод растекается по мне и превращает меня в лед. Если шевельнусь — разобьюсь, как льдинка.

Что-то теплое у меня в ухе. И противный запах. Кто-то меня обнюхивает. От этого я и просыпаюсь. Веки совсем отяжелели. Но я слышу курлыканье лебедей, и в меня снова кто-то тычется. Интересно, я все еще лечу? Что-то холодное и мокрое касается моей щеки. Я снова пытаюсь справиться со своими веками и наконец открываю глаза.

Черная мордочка, розовый язык. Пыхтение. Это собака. Чья-то рука оттаскивает ее от меня.

— Диг, отойди!

Знакомый голос. Я моргаю, пытаясь понять, откуда он доносится. Но перед глазами все расплывается. И вокруг слишком темно. Пытаюсь повернуть голову. Мне холодно, и я вся задеревенела. Розовый язык снова пытается меня облизать. Потом появляется дедушка, наклоняется надо мной. Его глаза — как большие серые озера.

Вокруг шеи у него намотан теплый шарф.

— Не шевелись. Я тебе помогу.

Он надавливает мне на плечи, переворачивает на спину, и я чувствую под собой холодную неровную землю.

— Лебеди, — бормочу я.

Дедушка снова наклоняется надо мной и немного улыбается.

— Да, — говорит он, — я знаю. Они вернулись. Как и ты.

Чувствую, что моя голова куда-то проваливается. Дедушка просовывает руку мне под шею, поднимает меня. И я вдруг снова становлюсь невесомой, я парю, я лечу. Смотрю в ночное небо: в нем звезды сверкают, как драгоценные камни.

Я чувствую запах томатного супа. Открываю глаза. Я лежу у дедушки на диване. Он сидит в кресле напротив и внимательно на меня смотрит. Когда я пытаюсь сфокусировать на нем взгляд, он наклоняется вперед.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он.

Я пытаюсь сесть, но позвоночник пронзает острая боль. Я вскрикиваю. Дедушка тут же подскакивает ко мне и помогает поудобнее устроиться на подушках.

— Я тебя осмотрел, — говорит он. — Ничего не сломано. Я позвонил маме, когда нашел тебя.

Мне хочется вытянуть руку и коснуться его лица, просто чтобы убедиться, что он мне не снится. Мне уже гораздо теплее. И лебедей не слышно.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Дедушка просовывает руку мне под спину, поддерживает меня. Его рука — как лебединые крылья, поднимавшие меня вверх в полете. Мне хочется спросить его, летала ли я на самом деле. Хочется узнать, что он видел. Я смотрю в окно и вижу светло-голубое небо — и никаких птиц.

— Ты бежала, — говорит дедушка, — от больницы в этом направлении. Я услышал, что лебеди прилетели, и вышел на улицу, чтобы посмотреть, что творится на озере. Там я тебя и нашел. Ты долго проспала.

Дедушка внимательно смотрит на меня. Кажется, он хочет сказать мне что-то важное. Тут до меня доходит.

Папа.

Я стремительно сажусь, чувствуя острую боль в руках и ногах. Дедушка пытается снова откинуть меня на подушки, но я сопротивляюсь. Сначала мне нужно все узнать.

— Что случилось? — спрашиваю я шепотом. — Папа…

Я вспоминаю кислородную маску у него на лице. Мамино выражение лица в палате. Чувство опустошенности. Сглатываю, пытаясь прогнать подступившую тошноту, и жду дедушкиного ответа.

Дедушка берет меня за подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза.

— Твой отец… Врачи думают, что он справится… Он начал реагировать на лечение.

Я не отвожу от него глаз. Прислушиваюсь к его дыханию.

— Я думала… — пытаюсь я выговорить, — я думала, что он…

В горле встает комок, глаза наполняются слезами. У дедушки глаза тоже мокрые.

— Знаю, — говорит он. — Я и сам так думал.

Он крепко обнимает меня. От его свитера пахнет костром и чем-то жареным, а все тело напряжено. Интересно, когда он последний раз кого-нибудь обнимал?

— Давай я отвезу тебя в больницу, — предлагает он.

И отодвигается от меня. Садится на корточки, вытирает руками лицо.

— Хочешь поехать сейчас? — спрашивает он. — Или лучше еще немного полежать?

— Давай поедем сейчас.

Я встаю, а дедушка поддерживает меня за талию. Он почти несет меня к машине. На улице так холодно. Гораздо холоднее, чем во все последние дни. От нашего дыхания вылетают огромные клубы пара. Я прошу дедушку остановиться на минуту, чтобы послушать лебедей. Отсюда мне их не видно, но я знаю, где они: на дедушкином озере, всего в нескольких сотнях метров отсюда. Дедушка поворачивает голову и тоже прислушивается. Я закрываю глаза. Интересно, мой лебедь тоже там? Открываю глаза и смотрю на дедушку: он все еще прислушивается.

— Их здесь не было шесть лет, — бормочет он.

— Я знаю. С тех пор как бабушка…

Слова застревают у меня в горле, я поднимаю глаза на дедушку. Он кивает.

— Да, с тех пор.

Он внимательно смотрит на небо над озером и слегка качает головой.

— Я так хотел, чтобы она это увидела, перед тем как… — Он не может подобрать слова, закашливается. — Она не должна была умирать в четырех стенах. Она так любила природу.

Он смотрит не на меня, а вперед, на машину. И идет в ту сторону. Я позволяю ему меня увезти. Еще будет время вернуться и посмотреть на лебедей. Раз стая нашла себе стоянку, она пробудет тут некоторое время. Я думаю о своем лебеде, плавающем вместе с остальными. Хоть мне и приходится цепляться за дедушку, чтобы добраться до машины, я очень рада, что сумела привести ее сюда.

Дедушка заводит мотор и медленно выезжает на шоссе. На кольцевой дороге — ни одной машины, кроме нашей. Все еще спят. Смотрю, как мелькают поля за окном: наверное, по ним я бежала накануне вечером. От мороза они кажутся блестящими. На проводах сидят скворцы. Интересно, как птице это удалось? Как она долетела? Это я ей помогла? Я показала ей путь или она сама как-то догадалась, где стая, и ей нужно было до них добраться?

Я растягиваюсь на сиденье, кладу голову дедушке на плечо.

— На этот раз ты пойдешь со мной, — говорю я ему, — прямо в больницу. Ему нужна поддержка всех нас.

Я заставляю дедушку припарковаться, потом жду, чтобы он тоже вышел из машины. Он достает носовой платок и вытирает лицо.

— Я ненадолго, — говорит он.

Мы входим вместе. Я держу его под руку. Он кашляет, шмыгает носом, мнется. Внизу мы ждем лифт.

— Ты же не исчезнешь на этот раз, правда? — спрашиваю я. — Когда мы доберемся до папиного отделения?

Дедушка прижимает платок к носу и громко сморкается. Смотрит на других людей у лифта.

— Я побуду там, — отвечает он, — но недолго. Кажется, доктора и сами неплохо справляются с твоим отцом.

Я веду его по коридору к отделению реанимации. Мама ждет перед дверью. Я скрещиваю руки на груди, жду, что сейчас она возьмет меня за плечи и начнет отчитывать. Но она только обнимает меня. Я вдыхаю цветочный аромат ее кофты.

— Прости меня, — говорит она. — Нужно было подробнее рассказать тебе, что происходит. Ты так быстро убежала, что я ничего не успела тебе объяснить. — Она отодвигается от меня и смотрит мне в глаза. — Мы с Джеком волновались.

Теперь моя очередь извиняться. Я виновато отвожу глаза.

— Папе лучше? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Ему пока очень плохо, Айла, но лечение начало действовать.

— Но вчера вечером он…

— Знаю. — Она треплет пальцами мои волосы. — Я тоже была напугана. Но врачи добавили другой антибиотик, и организм стал реагировать. Инфекция не очень страшная.

— Это все из-за меня? Это потому, что я пришла навестить его сразу после озера?

Мама быстро качает головой:

— Нет, просто такое иногда случается. Причиной могло стать что угодно. — Она проводит рукой по моему лбу, стирает с него складку. — Никто в этом не виноват.

Джек стоит позади нее. Глаза у него красные и заплывшие, как будто он совсем не спал. В волосах веточка, а к свитеру прилип листок.

— Где ты был? — спрашиваю я.

— Ходил тебя искать, дурочка.

— На озеро?

Он кивает. И как-то странно смотрит на меня, у него на губах играет улыбка.

— И что ты видел?

— Я видел, как ты очень быстро бежала, а за тобой гнался лебедь. Потом я потерял тебя из виду.

Я тоже ему улыбаюсь.

— И ты не смог меня догнать?

— Нет, — хмурится он. — Ты же стартовала гораздо раньше.

Он продолжает хмуриться.

— У тебя все хорошо? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами:

— Если папа в порядке, то да.

Я прислушиваюсь, о чем говорят мама и дедушка. Она благодарит его за то, что нашел меня. Но дедушка отмахивается:

— Это все лебеди. Я бы и не пошел туда, если бы не услышал их клич…

Не дослушав, я ухожу в папину палату. Джек следует за мной; он что-то говорит медсестре, когда мы проходим мимо ее поста. Мы идем через всю палату, мимо всех остальных пациентов. Наконец я вижу папу. У него из носа и из руки торчат какие-то трубки, но кислородной маски на лице уже нет. Он лежит с закрытыми глазами. Я подхожу ближе. Папа выглядит примерно так же, как и накануне: все еще очень плохо. Джек подходит и встает рядом со мной.

— Температура упала, — говорит он. — И он уже не спит все время.

Я нежно касаюсь пальцами папиной руки. На секунду он приоткрывает глаза. Он не улыбается, вообще не шевелится, но я знаю, что он видит меня и чувствует, что я здесь. Я накрываю его ладонь своей. Кожа на ощупь все еще восковая. Он слегка шевелит пальцами, пытается взять меня за руку.

— Я привела к тебе дедушку, — говорю я ему.

Я не остаюсь смотреть, как дедушка заходит в палату, вместо этого отправляюсь навестить Гарри. Медсестра меня впускает.

— Я тебя несколько дней не видела, — говорит она.

На этот раз дверь в его палату открыта. Он сидит на кровати спиной ко мне и смотрит в окно. У него на голове дедушкина зеленая шапка. Но из-под нее не выглядывают рыжие пряди. Я делаю шаг к нему; у меня дрожат коленки. Наверное, я волнуюсь из-за того, как он поведет себя со мной сейчас, после всего, что случилось на озере. Вдруг Гарри жалеет о том, что сделал? Может, он не собирался меня целовать? Ведь прошло уже три дня с тех пор, как мы туда ходили, и он ни разу не написал мне за это время. Но он оборачивается ко мне с сияющей улыбкой, и все его лицо будто светится.

— Где ты пропадала? — спрашивает он.

Я шумно выдыхаю. Не знаю, с чего начать. Поэтому сперва подхожу к нему и сажусь на край кровати.

— Я ждала, что ты мне напишешь.

Он смеется, тянется ко мне и обнимает.

— Ты сама виновата, — говорит он мне на ухо. — Когда ты выбросила из окна мою одежду, вместе с ней улетел и телефон. — Он немного отодвигается и смотрит мне прямо в глаза. — Представь, как мне пришлось выкручиваться перед мамой.

Кожа у него на скулах натянулась, а брови почти совсем исчезли.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я. — Выглядишь как-то непривычно.

Он вздыхает и берется рукой за шапочку.

— Ты готова?

И снимает ее. Он совершенно лысый. Кожа на голове совсем белая, а сама голова теперь кажется очень большой.

— Вчера побрился, — объясняет он. — Надоело, что волосы постоянно лезут.

Я трогаю его голову. Кожа очень мягкая. А когда я провожу по ней пальцами, чувствую крошечные новые волоски.

— Похоже на шерстку, — замечаю я.

Без пышных волос вокруг лица его глаза кажутся огромными и даже более яркими, чем обычно. Гарри собирается снова надеть шапку, но я останавливаю его руку.

— Тебе идет, — говорю я.

Он криво усмехается:

— Ты просто хочешь сказать мне что-нибудь приятное. Но ты не обязана.

— Ничего подобного. Ты выглядишь как… какое-то существо… из дикой природы.

— Как крыса? — Он опускает глаза. — Или как лысый крот?

Я жду, когда он снова посмотрит на меня.

— Нет. — Я снова касаюсь его головы, мне нравится ощущать под пальцами эту мягкую кожу. — Ты очень красивый.

Слова срываются с языка сами собой. Услышав их, я замираю. Моя рука все еще лежит у него на голове. Я чувствую, как краснею от смущения.

Но он придвигается ко мне и нежно целует.

— Спасибо, — говорит он.

Потом крепко обнимает меня, и мы долго сидим так. Я кладу голову ему на плечо.

— Когда будет трансплантация? — спрашиваю я.

— Недели через две. Костный мозг везут из Германии. Охренеть, правда?

Чувствую, как он напрягается.

— И как все это будет проходить?

Он приподнимается на подушке, чтобы видеть меня.

— Сильными препаратами убьют весь мой костный мозг и раковые клетки, потом подготовят тот немецкий костный мозг и введут мне его через этот катетер.

Он прикасается к тому месту у себя на груди, где я видела две трубки.

— И будем надеяться, что моему организму это понравится. А иначе…

Он прерывается на полуслове и смотрит в сторону.

Меня пробирает дрожь.

— А сколько… — шепчу я, — сколько времени у тебя будет, если твой организм его не примет?

Гарри по-прежнему не смотрит на меня.

— Не знаю точно… Наверно, совсем немного.

Он так загрустил, что мне очень хочется хоть немного развеселить его.

— А знаешь, что говорят про немецкий костный мозг? — спрашиваю я.

— Что?

— Что он лучший! Крепче и сильнее всех остальных. Это не хуже, чем сделать себе титановый позвоночник. Ты станешь сильным, как Росомаха.

Он улыбается.

— Хорошо бы.

Его голос звучит совсем тихо. Он хочет сказать что-то еще, но не может. А мне и этого достаточно. Я и так знаю, что он хочет сказать. Я и сама думаю о том же. У Гарри есть только пятьдесят процентов. Пятьдесят процентов вероятности, что операция поможет. Он может умереть даже в день пересадки. Я прижимаюсь к нему и обхватываю руками его грудь. Через пижаму чувствую трубки, которые давят мне на щеку, но все равно зарываюсь в него носом и вдыхаю его сосновый запах. Чувствую, как подрагивает его грудь, как будто он сдерживает в ней целую лавину слез. Но вскоре он расслабляется, прижимается щекой к моим волосам и дышит мне в самое ухо. Я долго его не отпускаю.

Наконец Гарри отстраняется.

— Ну, давай расскажи мне, — просит он. — Ты снова ходила на озеро?

— Откуда ты знаешь?

— В тебе всегда что-то меняется после этого. Как будто появляется какая-то искра. И это заразно. К тому же лебедя больше нет на озере, и, как я понял, без твоего участия тут не обошлось.

И я все ему рассказываю.

— Я нашла ее стаю. И отвела ее к ним.

Я рассказываю, как бежала через поля и как потеряла сознание у озера. Рассказываю даже о своем сне, в котором я летела вместе с птицами.

— Было так похоже на правду, — шепчу я. — Я прямо чувствовала, что лечу. Мне казалось, что лебеди летят вместе со мной над дедушкиным озером.

Гарри смотрит мне в глаза.

— Ну это ведь уже не в первый раз.

Он улыбается, и я понимаю: он вспоминает, что произошло той ночью на озере. Потом отворачивается к окну.

— Теперь, когда птица нашла свою стаю, как ты думаешь, она останется с ними? В смысле, сюда она больше не вернется? — Он внимательно осматривает поверхность озера.

— Ты будешь по ней скучать?

— Думаю, да. — Гарри пожимает плечами. — На что мне теперь смотреть?

Он двигается к стенке, чтобы я могла сесть на кровать рядом с ним. Мы оба смотрим на озеро.

— Я буду тебя навещать, — говорю я.

— Обещаешь? — Он снова обращает ко мне взгляд. — Ты ведь не забудешь меня, когда твой папа поправится?

Я удивленно поднимаю брови:

— Ты что?!

Гарри откидывается на подушки.

— А кстати, как он?

И я рассказываю все про папу. Рассказываю, как накануне решила, что папа умирает. С Гарри так просто разговаривать. Кажется, с ним я могу обсуждать что угодно. Пока я говорю, он крепко держит меня за руку.

— Обещай мне еще кое-что, — просит он.

— Что?

— Обещай, что мы еще раз посмотрим на лебедя до того, как меня отправят в изоляцию.

Я смотрю в его ясные глаза.

— А если она сюда не вернется? Если останется на дедушкином озере?

— Тогда я спрошу у своего врача, можно ли мне съездить туда с тобой, всего один раз…

— А тебе разрешат?

Он улыбается:

— Может быть. Если я буду просить и умолять и вдобавок скажу, что это мое последнее желание.

— Эй! — Я щиплю его за руку. — Не смей даже шутить на эту тему!

Потом я поднимаю мизинец и говорю ему, что мы должны сцепиться мизинцами: это называется «рукопожатие феечек».

— Обещаю, — ласково говорю я.

Гарри снова смеется и всматривается в мое лицо, пытаясь что-то понять. Он долго не отпускает мой палец.

— Так и буду тебя теперь держать, — говорит он.

И я очень хочу, чтобы так и было.

Я встречаюсь со всеми в кафе на первом этаже. Джек истязает картонный кофейный стаканчик: отрывает от него куски. Дедушка тоже там, но ничего не пьет. Он весь напряжен, и по его виду я понимаю: ему не терпится уехать отсюда.

— Ты навестил папу? — спрашиваю я.

Он кивает, продолжая разглядывать остальных посетителей.

— Он выглядит лучше, чем я ожидал. В этот раз врачи более профессиональные.

Он быстро встает, со скрипом отодвигая стул. Приподняв брови, смотрит на маму.

— Ну, до встречи, Кэт.

— Пока, Мартин.

Она улыбается, и я понимаю, как она рада, что он все-таки пришел сегодня. Потом мама смотрит на меня, слегка удивленно.

— Ты молодец, — говорит она. — А он и правда готов на все ради тебя!

Она придвигает ко мне стаканчик с горячим шоколадом и рассказывает, что будет дальше:

— Еще несколько дней за папой будут внимательно наблюдать, просто чтобы убедиться, что он идет на поправку. Будут помогать ему привыкнуть к новому клапану.

— А когда его выпишут? — спрашивает Джек.

Мама наклоняется к нему и собирает со стола кусочки стаканчика, которые он накидал.

— Он пробудет в больнице еще некоторое время, — отвечает она. — Сначала врачи должны убедиться, что организм восстанавливается.

Мы идем к машине. Она припаркована в другом месте, не там, где мы оставили ее накануне. Наверное, они все-таки заезжали домой или к дедушке, пока я спала. Но моя модель по-прежнему там.

Я растягиваюсь на заднем сиденье и использую крылья как подушку. Устраиваю голову так, чтобы видеть небо. После вчерашней ночи у меня до сих пор болит все тело, мышцы гудят от долгого бега. Потом я закрываю глаза, зарываюсь лицом в крылья и вдыхаю запах озера.

Я навещаю папу каждый день. Вскоре у него из носа убирают трубки. Потом он возвращается в свое отделение и снова может есть обычную больничную еду. Мы каждый день приносим ему что-нибудь вкусненькое. Мама разрешает мне самой выбирать для него угощение в магазине при больнице. Он мигом сметает все, что мы приносим, хотя медсестры говорят, что он не должен быть таким голодным.

— Ты прямо как пылесос, — говорю я ему. — В тебе исчезает все, до чего ты можешь дотянуться.

Я вижу, что папе становится лучше. Сначала он дышит тяжело и хрипло, но через пару дней все приходит в норму. И вот он уже настолько окреп, что может вставать с кровати. Ходит он медленно и неуверенно, и сначала ему приходится подержаться за угол прикроватной тумбочки и подождать минутку, чтобы восстановить дыхание, но он не сдается. Делает круг по всему отделению. На следующий день он проходит этот маршрут уже без остановок.

Я помогаю ему улечься обратно в кровать. Взбиваю ему подушки. Он сильно похудел за последнее время. Я размышляю, сколько должно пройти времени, пока он вернется к своему обычному размеру. Думаю и о своем лебеде, перелетевшем на новое озеро. Лебедь тоже, наверное, сейчас меняется в размерах, становится больше и упитаннее, готовится к перелету обратно домой. Молодые серые перья превращаются в белые, взрослые. Только Гарри пока не идет на поправку, и новые перья у него не вырастают.

Я захожу к нему каждый раз, когда навещаю папу, сижу рядом с ним у него на кровати. Мы вместе смотрим на озеро. Заросли камышей и осоки пожелтели, а на дороге — огромные лужи. Гарри как-то притих после того, как птица улетела. Он говорит, что скучает по ней, но я знаю, что он волнуется из-за трансплантации. Он сжимает руки, крутит большими пальцами. Как бы мне хотелось стереть постоянную морщинку с его лба.

Тем же вечером я достаю свою летательную модель и раскладываю крылья на кухонном столе. На следующий день у нас урок рисования, и миссис Дайвер хочет, чтобы мы показали готовые проекты. Я думаю об этом с ужасом. Я ничего не сделала за последние дни, и весь класс будет только снова надо мной смеяться. Это будет ужасно. Но мама предложила помочь мне почистить перья. И я согласилась.

Она достает чистящее средство из-под раковины и пятновыводитель из шкафа в прачечной. Я насыпаю порошки в две миски и развожу водой. Мы окунаем губки в растворы, а потом принимаемся аккуратно мыть крылья. Грязь счищается легко, вода вскоре становится коричневой. В конце концов мы избавляемся от всех пятен, и крылья из серо-бурых снова становятся белоснежными. Потом мама берет нитку с иголкой и зашивает те места, откуда выпали перья. Я надеваю на себя сбрую. Мама вскрикивает, когда я расправляю крылья за спиной.

— Потрясающе! — восклицает она.

Я шевелю пальцами и поворачиваю руки, чтобы привести в движение отдельные перья. Но некоторые повреждены и не шевелятся.

— Повернись, — просит мама.

Я пытаюсь повернуться. Но одно крыло цепляется за шкаф для посуды, другим я смахиваю лампу со стола. Мама поднимает ее, а потом помогает мне сложить крылья.

— Не волнуйся по поводу завтра, — успокаивает она меня. — Просто покажи, что у тебя есть, как работают отдельные проволочки, и объясни, как ты все это сделала. Они должны это оценить; а если не оценят, значит, они просто дураки.

Я удивленно моргаю.

— Дураки?

— Да.

Мама помогает мне расстегнуть застежки на груди.

— Мне кажется, то, что ты сделала, — просто гениально! Папа тоже так думает. И, судя по всему, — она шутливо тычет меня пальцем в бок, — Гарри такого же мнения.

Я краснею, и она это видит.

— Ну и раз нам всем так нравится твоя работа, — заключает мама, — о чем еще тут можно волноваться?

Миссис Дайвер стучит ручкой по столу, чтобы привлечь всеобщее внимание. Сейчас очередь моей презентации. Она внимательно смотрит, как я встаю из-за парты.

— Все хорошо? — спрашивает она одними губами.

Я киваю. Выношу свою модель крыльев к доске. Уже слышу, как народ перешептывается, а кто-то — кажется, Джордан — подавляет смешок. Миссис Дайвер шикает на них и просит меня начать. Я нервно сглатываю и стараюсь не смотреть на компанию парней в последнем ряду: они снова машут руками, изображая из себя птиц. Я перевожу взгляд на изображение Леонардо над столом миссис Дайвер и представляю, что обращаюсь только к нему.

— Когда Леонардо да Винчи работал над своими летательными машинами, он изучал крылья птиц, — начинаю я. — Он делал чертежи, показывающие, как можно присоединить птичьи крылья к человеческому телу. Поэтому, когда я нашла чучело лебедя в сарае у дедушки, я решила, что моя модель будет как раз такой: похожей на летательные машины, в основе которых были настоящие птичьи крылья.

Я окидываю взглядом класс. Парни в последнем ряду все еще усмехаются, они готовы начать шуметь, как птицы. Кто-то из первого ряда рисует в тетради, не обращая никакого внимания на мою презентацию. Другие обмениваются записочками. Я влезаю в альпинистскую обвязку; миссис Дайвер помогает мне затянуть на груди кожаные ремни и застегнуть липучки. В классе слышится приглушенный шепот. Ребята в первом ряду уже смотрят на меня. Но до остальных еще не дошло, что я сейчас закрепила у себя на спине пару лебединых крыльев. Поэтому я сгибаю локти и свожу сжатые в кулаки ладони у груди, потом с силой снова их распрямляю. Проволочные крепления тугие, но мне все-таки это удается. Я расправляю крылья, начинаю ими махать. Поднимается ветер, и кучка листков взмывает в воздух. Страницы в учебниках шелестят и переворачиваются. Я двигаю пальцами, чтобы перья отделились друг от друга. Повожу плечами, и крылья у меня за спиной слегка подрагивают.

В классе наступает тишина. Все взгляды обращены на меня.

— Я наблюдала за тем, как машет крыльями лебедь-кликун, — продолжаю я, — и делала наброски.

Миссис Дайвер показывает всем карандашные рисунки, которые я сделала на озере. Она кивает головой в знак одобрения. Я продолжаю слегка махать крыльями.

— Я подумала, что если я пойму, как именно летает лебедь, то смогу разобраться, какие части чучела лебедя мне нужно использовать в своей модели.

Я выгибаю спину, и крылья выгибаются вместе со мной. Начинаю махать руками чуть быстрее, и перья издают шелестящий звук. Мне приходится говорить громче:

— Я узнала, что лебедь чувствует ветер каждым своим пером. Он знает, как повернуть крылья так, чтобы ветер дул в них под правильным углом.

Я сильнее машу крыльями, одновременно сгибая запястья; и когда я это делаю, перья поворачиваются. Листки с моим проектом, кружась, оседают на пол. От стен отклеиваются уголки плакатов. Я уже достаточно освоилась. Теперь мне даже не нужно смотреть на крылья, чтобы понять, какие перья я привожу в движение. Поворачиваясь направо и налево, я посылаю мощный поток воздуха через весь класс, вздымая вверх челки и галстуки. Чувствую, как покалывает кожу. Мне хочется сейчас оказаться на озере, бежать наперегонки с моим лебедем.

Я поворачиваюсь лицом к классу:

— Но лебедь не может летать в одиночку, по крайней мере, на большие дистанции. Воздух чересчур плотный и ветер слишком сильный для одной пары крыльев. Им нужна стая.

Теперь я машу крыльями чуть медленнее и завершаю свою речь:

— Только в стае у лебедей появляется достаточно сил, чтобы совершить перелет. Именно поэтому летательные машины Леонардо да Винчи так и не заработали… не летали по-настоящему. Нужны и другие лебеди, которые взмывали бы в воздух и летели вместе с тобой… Полет нужно разделить на всех.

Я перестаю махать руками и поднимаю пальцы, чтобы перья вернулись на место. Смотрю на одноклассников. Теперь все не спускают с меня глаз. Софи подалась вперед и улыбается мне. В коридоре собралось несколько человек, они заглядывают в кабинет через окошко, недоумевая, что я такое творю. Кажется, среди них мой брат. Я подцепляю зубами липучку и расстегиваю ее. Ослабляю кожаные ремни и вылезаю из своей сбруи. Миссис Дайвер смотрит на меня с открытым ртом, явно под сильным впечатлением.

Субботу мы с Джеком проводим дома, наводим красоту к папиному приезду. Делаем большой плакат «С возвращением!»; по всему периметру на нем я нарисовала птиц. Это ужасно банально, но папе точно понравится. Примерно за полчаса до того, как должны приехать мама с папой, появляется Лора. Джек со всех ног бежит к двери, а потом подводит ее ко мне, чтобы мы познакомились по-настоящему.

— Я подумал, что она может помочь нам с украшением, — говорит он.

Сначала всем немного неловко: Лора стоит в коридоре, а я — на кухне, и мы просто смотрим друг на друга, не говоря ни слова. Потом Джек кидает ей пакет с воздушными шарами, и она принимается за работу. Он кладет руки ей на талию, поднимает и ставит на стул, чтобы она помогла нам прикрепить плакат к стене. Несложно понять, как сильно она нравится моему брату. Закончив все, мы садимся вокруг стола.

— Приходи к нам в парк, когда сможешь, — говорит Лора. — Нам нужны еще девочки в компанию.

Джек в шутку толкает ее в бок.

— Ты что, хочешь подружиться с моей младшей сестренкой? — и первым смеется.

Я думаю о том, как это будет — сидеть с ними вместе на самом верху этой деревянной площадки-замка; мне хотелось бы привести с собой и Гарри, когда ему станет лучше.

— Ага, — отвечаю я.

Когда Лора уходит, мы с Джеком садимся на верхней ступеньке лестницы, чтобы встретить папу. Брат все косится на меня, ожидая, что я что-нибудь скажу.

— Она милая, — говорю я и смеюсь.

Он обхватывает рукой мою шею и зажимает голову у себя под мышкой.

— А какое мне дело до того, что ты думаешь?

Но ему есть до этого дело. Иначе он не позвал бы Лору сегодня к нам. Тут к дому подъезжает мамина машина, и мы вскакиваем, чтобы помочь папе выбраться. Он все еще очень слабый, бледный и худой, но зато улыбается. Джек хрюкает, как поросенок, пока помогает папе добраться до двери.

— Джек! — строго говорит мама.

— Но это же правда, — возражаю я. — Папа теперь наполовину поросенок!

Когда папа входит в кухню и видит наш плакат и шарики, он не может сдержать своих чувств. Начинает плакать и смеяться одновременно.

Я стою позади него, обхватив руками за пояс. Я так счастлива, что он вернулся.

В следующую пятницу я получаю сообщение от Гарри: «Я могу поехать! Только нужно будет взять маму и медсестру и ехать на больничной машине».

Я улыбаюсь и пишу в ответ: «Завтра?»

Не могу поверить, что ему удалось добиться разрешения. Видимо, помог аргумент «Через неделю я могу умереть».

Мы отправляемся на следующее утро. Папа ждет в машине, а мы с мамой встречаем Гарри у входа в больницу. Он в кресле-каталке, укутан в гору одеял, на голове у него по-прежнему дедушкина шапка. С ним женщина с такими же рыжими волосами и яркими глазами каштанового цвета. Это, конечно, его мама. Она тоже сразу понимает, кто я.

— Я о тебе много слышала, — говорит она и подмигивает Гарри, а он сразу становится красным как рак.

Мама смеется, и я прекрасно знаю, что она сейчас скажет.

— А я много слышала о Гарри.

Я рычу, а потом иду прямо к Гарри, а мамы пусть болтают о чем хотят.

— Как ты? — спрашиваю я, присаживаясь на корточки рядом с ним.

Он улыбается.

— Собираюсь снова посмотреть на твоего лебедя.

К нам подъезжает медсестра на совершенно обычной с виду машине, на которой сбоку виден значок скорой помощи. Она подкатывает к ней кресло Гарри, и он с трудом пересаживается на заднее сиденье. Медсестра складывает кресло-каталку и кладет его в багажник. Мама Гарри открывает пассажирскую дверь, а потом останавливается.

— Поехали с нами, Айла.

Мама подталкивает меня к ним:

— Давай. Папа не обидится.

Я сажусь рядом с Гарри. Как только я оказываюсь в машине, он тянется ко мне и крепко хватает за руку. Мне немного стыдно, но мама Гарри смотрит в окно и делает вид, что ничего не замечает.

— У тебя горяченная рука! — говорю я, удивляясь и волнуясь одновременно.

— Все нормально, я пока не умираю, просто у меня в ногах две горячие грелки, — объясняет он. — Меня хорошенько запаковали.

Потом он наклоняется вперед и обращается к медсестре:

— А на этой штуке есть сирены?

Сестра улыбается и качает головой.

— Это же не настоящая скорая помощь, Гарри.

И я этому очень рада. Не хочу больше никогда ездить на скорой. Поворачиваю голову и смотрю назад. Мамина машина едет за нами. Папа корчит нам рожи с пассажирского сиденья, потом начинает посылать воздушные поцелуи.

Я поскорей отворачиваюсь, чтобы Гарри не заметил его шуточек.

До дедушкиного дома совсем недалеко. Больничная машина медленно едет по подъездной дорожке, чтобы не сильно трясти Гарри. Дедушка ждет перед домом. Он сжимает руки, явно немного волнуясь. Может, дедушка и замечает, что у Гарри на голове его шапка, но вслух ничего не говорит.

— Я проделал дыру в изгороди, — говорит он медсестре. — Чтобы можно было провозить кресла-каталки. И постарался выровнять дорожку.

Гарри вылезает из машины, и, пока сестра готовит для него кресло, я стою рядом. Обернувшись, вижу, что мама из своего багажника достает второе, такое же.

— Это для папы, — объясняет она и подвозит кресло к пассажирскому сиденью. — Он ни за что нас не простит, если мы оставим его здесь.

Медсестра смеется:

— Ну и прогулочка у нас получается. Надеюсь, лебеди того стоят.

Мы с Гарри обмениваемся взглядами. Если бы они только знали. Я не выпускаю его руку.

Мы движемся через поле: впереди — Гарри с медсестрой, а мы с его мамой идем рядом. В нескольких метрах позади нас мама везет в кресле папу. Дедушка замыкает шествие. Он сделал очень удобную дорогу для кресел, учитывая, какая твердая и неровная здесь почва, но Гарри все равно морщится, когда кресло немного трясется.

Только завидев нас, лебеди начинают кричать, и их голоса разносятся далеко вокруг. Услышав крики, мама Гарри вздрагивает.

— Это они, — говорит ей Гарри, — лебеди.

Она удивленно смотрит на него:

— Откуда ты знаешь столько всего о птицах?

С поля взлетает стая скворцов, и, когда они все разом разворачиваются, их крылья ярко блестят. Мы останавливаемся, чтобы посмотреть на них. Они трещат, словно игрушечные. Гарри снова морщится, как только сестра сдвигает его кресло с места, а его мама наклоняется, чтобы получше подоткнуть ему одеяла.

— Мы побудем тут совсем недолго, — говорит она. — Просто посмотрим на того лебедя и поедем, да?

Потом она переходит на шепот и спрашивает, как он себя чувствует. Она не сводит глаз с его лица.

Я оборачиваюсь и смотрю на папу, чтобы понять, хорошо ли чувствует себя он, но с ним точно все в порядке. Чем ближе мы подходим к воде, тем шире он улыбается. Он поворачивает голову, чтобы поговорить с дедушкой.

— Их здесь должно быть около двадцати, — говорит он. — Как они все размещаются на озере?

Дедушка улыбается:

— Как-то справляются. Я вырвал сорняки, где мог, так что теперь у них больше места.

Я жду, чтобы они поравнялись со мной.

— Я впечатлен, — говорит папа, бросая взгляд на Гарри. — Смотреть на птиц на первом свидании! И вдобавок он уже познакомился с твоей семьей.

— Папа! — Я строго смотрю на него, чтобы он замолчал. Мама тоже бросает на него суровый взгляд. Но его глаза уже обращены к небу. Он наблюдает за маленькой птичкой, отчаянно хлопающей крыльями у нас над головами.

— Юрок! — говорит он, показывая пальцем на птицу.

Я поднимаю голову и замечаю белое пятнышко на грудке у птицы. И бегу вперед, чтобы показать ее Гарри.

— Я нашла одну из твоих птичек! — кричу я ему.

За моей спиной папа достает бинокль и начинает высматривать других птиц. Одновременно он разговаривает с дедушкой, рассказывает ему о письме, которое только что отправил в совет, по поводу новой линии электропередачи. Дедушка что-то бормочет в ответ.

В воздухе сильно пахнет землей и мхом, но сегодня не холодно. Это один из тех редких зимних дней, когда светит яркое теплое солнце, — настоящий подарок.

Мы подвозим Гарри и папу как можно ближе к кромке озера. По всей водной глади рассеялись фигурки лебедей. Гарри внимательно осматривает стаю, а я уже увидела ее. Она в самом центре, перья у нее уже стали гораздо белее. Птица выглядит почти так же, как остальные, но я точно знаю, что это она. Она смотрит на меня своими глубокими темными глазами, и во мне снова возникает желание находиться рядом с ней. Я знаю, что Гарри сейчас смотрит на меня.

— Это она? — шепотом спрашивает он.

Я киваю. Юная самочка отделяется от стаи и направляется в нашу сторону. Когда она подплывает к нам, я ощущаю в груди странный трепет. Птица похожа на волшебное существо, пришедшее к нам прямо из сказки. Ее новые перья блестят, словно латы. Взглянув на Гарри, замечаю, что его щеки порозовели. Я наклоняюсь к нему и обнимаю, не думая о том, что его мама и мои родители сейчас прямо у нас за спиной. Дедушка выходит на берег и садится на корточки рядом со мной. Он тоже неотрывно смотрит на нашу птицу. На его лице задумчивая улыбка, и мне кажется, что он вспоминает бабушку. Наверное, дедушка ни разу не наблюдал за птицами после ее смерти.

Чтобы доплыть до нашего берега, лебедю требуется всего несколько секунд. Она выбирается на сушу. Мама Гарри сразу подается вперед и кладет руки на ручки кресла-каталки, но Гарри отмахивается от нее.

— Лебедь не сделает нам ничего плохого. Поверь мне, — говорит он ей.

Мама Гарри никуда не отходит и смотрит взволнованно. Лебедь распрямляется во весь рост всего в метре от нас. Слышно, как ойкает медсестра, да я и сама поражена тем, насколько огромна эта птица. Она так сильно выросла за последнюю пару недель, превратилась во взрослую самку лебедя. Она подходит еще чуть ближе, и мама Гарри непроизвольно откатывает кресло немного назад. А я, наоборот, подхожу к ней.

Лебедь прижимает клюв к тыльной стороне моей ладони. Он влажный и холодный. Холодок поднимается у меня вверх по руке. Я глажу ее по голове, и она закрывает глаза, прижимается ко мне, гортанно урча. Птица поднимает на меня глаза, и я, кажется, понимаю, о чем она думает. Потом она шлепает обратно по берегу и плюхается в воду. Приподнимается над поверхностью и бьет по воде крыльями. Я смотрю на Гарри.

— Давай, — говорит он. Он тоже увидел, как смотрел лебедь, и понял, что это значит.

Папа тоже кивает мне, улыбаясь до ушей.

Я делаю несколько шагов вперед. Медсестра и мама Гарри, наверное, подумают, что я спятила, но мне все равно: я пускаюсь бегом. Знаю, что она от меня не отстанет. Мои шаги становятся все длиннее, и я слышу шлепающий звук: это ее ноги, поднимаясь на поверхность, бьют по воде. Другие лебеди уступают ей дорогу, а из зарослей камыша беспокойно взлетает кряква. Я еще прибавляю скорости, и мои кроссовки стучат по земле в такт ударам ее крыльев. Я поднимаю и опускаю руки. Лебедь отрывается от поверхности и одним сильным, плавным движением взмывает в небо, сразу поджав под себя лапы. Я снова чувствую в груди странное волнение, непреодолимое желание быть там, с ней, наверху. Пробегаю еще немного, смотрю, как она все выше и выше поднимается у меня над головой. Одно длинное белое перо, кружась, падает с высоты и опускается прямо у моих ног. Наклонившись, я поднимаю его. Это первичное маховое перо.

Я разворачиваюсь и бегу обратно к остальным, чтобы отдать его папе.

Мы с Гарри возвращаемся к нему в палату. Таким усталым я еще никогда его не видела. Но он счастлив и улыбается каждый раз, когда встречается со мной взглядом.

— Не сиди здесь слишком долго, Айла, — шепчет мама.

Я обнимаю Гарри и целую в шею. Он откидывается на подушки и держит меня за руку.

— Спасибо, — тихо говорит он.

Во мне бурлит целый поток слов. Мне хочется столько всего сказать Гарри перед тем, как он отправится на пересадку. Но я не знаю, с чего начать, поэтому просто молча смотрю на него. Склонившись к нему, я провожу рукой по его голове, покрытой ершиком коротких волос, и в горле встает ком.

— Я еще приду перед трансплантацией, — обещаю я.

Два дня спустя мама снова везет меня в больницу. Я заворачиваю свою летательную модель в кофту и держу ее в руках. Джек едет со мной. Думаю, ему интересно посмотреть на Гарри, ну и потом мама подбросит его на футбольную тренировку. Когда мы идем по онкологическому отделению, он нервно озирается.

— Все в порядке, — говорю я ему. — Это, наверное, самое приятное отделение во всей больнице.

Джек старается не таращиться на лысого мальчика, идущего нам навстречу.

Никто из персонала меня не останавливает. Думаю, все они уже успели ко мне привыкнуть. Кажется, их не беспокоит даже странный сверток у меня в руках. Я опускаю голову пониже и тащу Джека за рукав.

— Подожди минутку, — прошу я и оставляю его в коридоре.

Он не успевает возразить: я быстро захожу в палату Гарри и закрываю за собой дверь. Он сидит на кровати.

— У меня для тебя подарок, — объявляю я.

И кладу сверток на одеяло. Он наклоняется вперед и, ни слова не говоря, разворачивает кофту. Широко распахнув глаза, рассматривает мою модель, потом осторожно начинает расправлять крылья. Недавно я снова их почистила, и они выглядят еще белее, чем раньше. Гарри берет их очень аккуратно, словно это самая драгоценная вещь в мире.

— Ты не можешь отдать их мне, — говорит он.

— Я уже отдала.

Я киваю на стену у него за спиной, пытаюсь понять, подойдут ли нам крючки от картин.

— Папа тоже хочет, чтобы они были у тебя. Думаю, мы можем повесить их вон туда.

Я сажусь к нему на кровать и улыбаюсь, заметив удивленное выражение его лица.

— Папа всегда говорил, что лебединые крылья — волшебные, — объясняю я. — И вот я думаю, что, если подарить их тебе, они тебя защитят. Ну, во время трансплантации. Это глупо?

Гарри улыбается в ответ.

— Ты удивительная, — тихо говорит он, не сводя с меня глаз. — Спасибо.

Он прижимает мою руку к своей груди, и я чувствую его сердцебиение и его венозный катетер. Думаю о том, как по нему потечет чей-то костный мозг, костный мозг человека, который сделает Гарри сильным и здоровым. Надеюсь, так и будет. Гарри наклоняется ко мне, и мне кажется, что сейчас он снова меня поцелует. Закрываю глаза, но тут в палату вваливается Джек.

— Не могу больше ждать в коридоре, — говорит он. А потом, увидев, в какую минуту он к нам вошел, добавляет:

— Простите.

Я вскакиваю с кровати и хватаю свою модель. Гарри откидывается обратно на подушки.

— Это Джек, — бормочу я, — мой брат. Я подумала, что он сможет нам помочь.

Я достаю из куртки веревку и малярный скотч, которые взяла в ящике на кухне, и отдаю все это Джеку. Потом подхожу к Гарри и помогаю ему выбраться из кровати.

— Посиди на стуле, — прошу я. — Мы с Джеком все сделаем.

Джек встает на прикроватную тумбочку, а я — на кровать. Каждый из нас держит по крылу. Мы снимаем со стены картину с лодками, плывущими по океану, и еще одну, с цветущей вишней. К освободившимся крючкам привязываем крылья, потом закрепляем их для надежности малярной лентой. Вроде бы все получается. Крылья распростерлись по стене.

— Надеюсь, сестры не заставят тебя их снять, — замечаю я.

— Я не разрешу, — выдыхает Гарри. Он не сводит с меня глаз.

Только спустя несколько минут я понимаю, что Джек все еще здесь и смотрит на нас с ухмылкой.

— Ты такой же чокнутый, как она, — говорит он Гарри и смеется. — Вы птицы одного полета. Ведь так говорит папа?

Джек поворачивается и выходит из палаты. Мое сердце начинает биться быстрее, когда раздается щелчок закрывающейся двери. Я снова наклоняюсь к Гарри. Касаюсь губами его губ. Мне нравится, как при этом расширяются от радости его глаза. Не хочется прерывать поцелуй, и я не могу отделаться от мысли: вдруг я целую его в последний раз?

Гарри откидывается на подушки и беззвучно смеется.

— Побудь еще со мной, — просит он.

И я остаюсь. Мы почти не говорим, просто смотрим в окно на озеро. Нежданный луч зимнего солнца проникает в палату, освещает лицо Гарри и скользит по крыльям, отчего они начинают сверкать. Когда луч падает мне на лицо, я ощущаю тепло и начинаю думать о весне. Крепче сжимаю руку Гарри.

— Я буду наблюдать за лебедями, — обещаю я. — Они все еще будут здесь, когда ты выйдешь из больницы.

— Если, — тихо говорит он. — Если выйду.

— Выйдешь. И когда это произойдет, мы можем снова поехать на дедушкино озеро.

Он улыбается. Солнце проникает в палату, и все озаряется светом: прикроватная тумбочка, кровать, стул. Все пронизано светом. Гарри откидывается на подушку, глаза у него начинают слипаться.

Я тихо встаю. Поворачиваюсь, чтобы попрощаться, но он уже спит. Крылья раскинулись на стене позади него, они тоже сияют. Если прикрыть глаза, кажется, что они у Гарри за спиной. Он похож на большого светлого ангела, который купается в солнечном свете, чтобы обрести силы.

В моем сне кто-то кричит. Лебеди приближаются. Летят высоко и быстро, и их очень много. Они собрались в дальний путь, на родину, летят к луне. Я стою на холодной мокрой траве и смотрю на них.

В конце стаи странный лебедь. У него есть крылья, но нет длинной шеи. Он больше остальных и летит быстро и решительно, как будто точно знает, куда направляется. На голове у него что-то зеленое. Это же дедушкина шапка! А потом я понимаю: эта птица — совсем не птица. Это Гарри. Он мигрирует вместе с лебедями, улетает с их стаей.

Лебеди начинают исчезать, будто растворяются в звездах. Они опять кричат. А потом их крики незаметно превращаются в песню. Она прекрасна. Когда они растворяются в темноте, их голоса становятся еле различимы. Остается только тихое шипение. Звук, похожий на дыхание, как последний вздох умирающего. Но один голос все еще различим. Небо наполняется радостными вскриками.

От этого я просыпаюсь.

У меня лицо в слезах. Я лежу не шевелясь, просто дышу. Вдох, выдох, вдох, выдох. Смотрю на темные очертания предметов в комнате: пока они практически неразличимы. Окно дрожит от ветра, решетка на окне гремит, словно мешок с костями. Я перекатываюсь на бок и прижимаю колени к груди.

— Гарри, — шепчу я.

Трансплантация была сегодня. И я до сих пор ничего не знаю.

Я сажусь. Из сада доносится какое-то хлопанье. Подхожу к окну, раздвигаю шторы и смотрю на улицу. Не знаю, чего я жду. Может быть, лебедя с озера. Или Гарри, свалившегося с неба, прилетевшего из моего сна. Но никого не вижу — только сарай, дуб, веревку с бельем. На ней простыня колышется взад-вперед, она и хлопает, как нечто живое.

Я кладу локти на подоконник. Ночное небо — чистое, как вода. Шарю глазами по небу, в голове все еще крутится мой сон. Но там нет ни лебедей, ни Гарри — только звезды. Сейчас их можно разглядеть сквозь дымку городских огней. Вздохнув, я прижимаю нос к стеклу. Сон был такой реальный, я как наяву почувствовала, что Гарри улетает, оставляет меня.

Я решительно трясу головой. Это был просто сон. Он ничего не значит. Мое отражение в окне мутнеет: стекло потеет от моего дыхания. Я протираю стекло и стою там, глядя на лунный свет, пробивающийся сквозь деревья, рисующий дорожки на траве. Потом снова перевожу взгляд в безмолвное бесконечное небо. Еще очень рано для перелетов. Лебеди никуда не отправятся до весны, но потом, спустя несколько месяцев, снова вернутся. Они всегда возвращаются.

А Гарри?

Я забираюсь обратно в кровать и беру телефон с прикроватной тумбочки. Вижу несколько сообщений от Саскии. Но пока не хочу их читать. Делаю глубокий вдох и пишу: «Как ты?»

Потом листаю контакты, пока не дохожу до имени Гарри. Сейчас четыре утра. Даже если он жив, то сейчас спит. Но я все равно отправляю. Хотя даже не знаю, можно ли пользоваться телефоном в изоляторе.

Я прислоняюсь к спинке кровати и обхватываю колени. Вокруг меня сгущается темнота; она такая плотная, что можно задохнуться. Не знаю, долго ли я так сижу, прислушиваясь к тихому скрипу и шепоту дома. Снова слышится стук в мое окно, и мокрое белье хлопает на веревке. Я еле-еле дышу, как будто боюсь что-то сломать своим дыханием. Чувствую непонятную дрожь в груди, она распространяется по телу, пока я не начинаю дрожать вся целиком. Я не свожу глаз с телефона.

И тут экран загорается. Мне пришло сообщение. Я со стуком опускаю голову на спинку кровати и шумно выдыхаю. Мне кажется, что от яркости экрана я даже на секунду слепну. Это номер Гарри. Я читаю, и у меня на глаза наворачиваются слезы: «У меня все хорошо. Ты мне сейчас снилась. Целую». 

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: https://mif.to/proza-letter

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Валентина Люсина

Арт-директор Вера Голосова

Иллюстрация обложки Татьяна Шувалова

Макет Анна Кроник

Корректоры Татьяна Чернова, Надежда Лин