<image l:href="#i_002.png"/> <empty-line/> ГЕРЧО АТАНАСОВ <empty-line/> НА ВЕСАХ ГРЕХА ЧАСТЬ ВТОРАЯ <empty-line/> <image l:href="#i

_____

Нягол проснулся, словно от удара электрическим током, от которого по всему телу пробежала дрожь. Залитая лунным светом комната спокойно дремала, и уже наяву Нягол отчетливо услыхал голос покойного отца: а ты исполнил закон черешни?

Нягол сел на кровати и потянулся за сигаретами. Закон черешни… Где он об этом читал? Похоже на поэтическую метафору. Ну да, была когда-то такая популярная французская песенка: «Черешневая пора». Уставившись на эмалево-стылые вещи, Нягол восстановил в памяти мелодию, полную искреннего чувства и ностальгии, светлой тоски по одному-единственному на свете существу. Воспоминание о той, давнишней тоске вернуло его к нынешним переживаниям. Да, ему снился отец, дед Петко, его недавно похоронили.

Быстро рассветало. Огонек сигареты вспыхивал, как запоздалый светлячок. Откуда же отец взял этот закон черешни и что собственно в нем говорится?

Вспомнилось старое дерево во дворе. Уже недели две, как с него собирают черешню, а оно все еще усыпано плодами, особенно ближе к верхушке. Вот он, закон черешни, закон всего сущего на земле — о нем в ночь после похорон они говорили с Елицей, спустившейся во двор в ночной рубашке…

Нягол вышел на широкое крыльцо. Молочно-белые окрестности звенели от оркестра цикад, расположившихся на каждом взгорке, в каждой ложбинке, в каждой складочке и на каждой былинке. Город спал в объятиях окрестных гор, спала и сбегающая на восток, к морю, равнина, убаюканная благодатью неумолчной музыки. Облокотившись на перила, Нягол слушал небесное журчание миллионов ручейков, которыми эфирно струилась, истекая, ночь, а вместе с нею истекало и само время. «Покой, умиротворенность, простор», — появились и исчезли слова. — «Смирение, благодарность за то, что жив, ощущение вечности под мертвыми светилами небосвода».

Как он сказал — «ощущение вечности»? Нет, не сказал, только подумал: для нас, людей, вечность-здесь, на земле. Уже шестьдесят лет, как он дышит на свете. Почти до краев полна чаша, которую природа нам наливает, а вернее из которой она отливает бытие. Что повидал он на свете, что познал в жизни, много, мало ли, сколько собрал зерна, сколько плевел? Он и знал это, и как бы не знал: в минуты душевного подъема ему казалось, что нет, не напрасно растратил он свои тысячи дней и ночей, но в часы раздумий начинал жалеть себя.

Концерт цикад не прекращался. Древняя и вечная, эта музыка никогда не надоедает, как не надоедают плеск воды, небесная синь, молчаливый лес, очертания гор. Или, скажем, стебелек полевого цветка, такой наивный в своей хрупкой красе. Наивный? Разве что в наших глазах. Для природы же нет ничего наивного. Для нее не существует ни понятий, ни идей, ни стремлений, — ей просто не с кем соперничать. Потому что она — единственный творец всего этого мира, который мы по-детски считаем своим, человеческим.

Нягол сел, прислонившись к перилам. Мысли прояснялись, подобно призрачному свету, который перед восходом окутывает гребни гор и потом занимается алой зарей. Природа — единственный, изначальный создатель, повторил он про себя, это бесспорно. Ошибается ли она когда-нибудь? Мы, во всяком случае, считаем, что нет. Каждое ее создание, каждая тварь, цветок, смена времен года, воздух, вода, земля — все это неповторимо и совершенно. Но откуда берется эта мера, это высшее познание, это чутье, если ей не с кем и не с чем сравнивать и соизмерять себя, не у кого учиться, не на что равняться? Философы объясняют это временем и накопленным опытом. Но может ли безликое, аморфное время вместить в себя столько разнообразия, воображения, знаний и интуиции, чтобы произвести на свет и оплодотворить столь дивный мир — от бактерии до человека? И не только произвести, но и выпестовать, — такой уравновешенный и гармоничный в непрестанном самоповторении? Откуда эта энергия, эта воля к творчеству, если они самодельны, если их некому понять и оценить?

Нет, подумал он, время вряд ли содержит в себе такие потенциальные силы, такой стимул к созиданию. Быть может, ближе к истине те, кто допускает существование единственной высшей воли, которая сама по себе и сама в себе, чистой энергии некоего мирового духа, располагающего непостижимыми для наших чувств и ума возможностями?

Нягол беспомощно потер виски. Прав был старый кенигсбержец: мир непостижим, а значит, и необъясним, необъясним до конца — да так оно и лучше. Есть загадки куда интереснее, и первая из них — скрытый смысл нашего несовершенства, всего того, что мы думаем и делаем. Ведь мы — дети этой самой природы, ее творения. По логике вещей следовало бы ожидать, что все совершаемое нами должно носить отпечаток упомянутой высшей меры и опыта. Но это только логически. А логик ли природа, подобно дьяволу? Будь она логиком, все ее умение и творчество свелось бы к одному-единственному веществу в его единственной форме и с единственной функцией — существовать. Более того, если время бесконечно и логика-единственный побудитель существования, то и это вещество с его уникальной формой пришло бы к саморазрушению, превратившись в бесформенное ничто. Только в поэзии одинокий родничок может рокотать сам для себя, упиваясь собственной музыкой, но это — плод нашего воображения, артистическая игра для других, для сцены. Для природы же он — форма существования, подчиненного определенным законам и правилам; родник является частицей мирового круговорота воды, которая, в свою очередь, является элементом мирового вещества. И нам не остается ничего иного, кроме как напиться из родника, а потом его же и воспеть. Или наглухо замусорить…

Как ни крути, у Бытия нет собственного, внутреннего смысла, а значит, нет и цели. Есть существование вещества, энергия и движение, хаос и порядок круговороты и превращения. Какой смысл и какая цел ь может содержаться в том, что электрический разряд шальной молнии, ударившей в первичную земную атмосферу, — что там было, аммиак, метан и вода? — образовал аминокислоты, основу белка. Вероятно, та же самая молния, а вовсе не трение одной деревяшки о другую, подарила нам огонь, — законы черешни приходят гораздо позже… Опершись подбородком на руку, Нягол уставился на небо. И все же, подумал он, это прекрасно, — может быть потому, что не задано предварительно.

С нами, людьми, не так. Без молнии, сиреч без огня, не было бы не только жаркого — не родился бы Прометей, единственный бог-богоборец. Великолепно, но, пожалуй, несколько предвзято. Как великолепен и Гефест, тоже единственный хромой в сонме богов. Но это уже наши прелестные старые выдумки, великая в своей наивности игра человеческого духа. Природа не нуждается в богах, она сначала создает нас, а уже через нас — наши извечные игрушки: дух, любовь, ненависть, иллюзии, надежды.

Над казармами взвилась, сверкнув в низком зените, и погасла зеленоглазая ракета, словно целая жизнь — далекая, безмолвная — промелькнула перед его глазами. Это поразительно, — ведь, не считая самые близкие нам или нашумевшие в мире судьбы, разве не проходят мимо нас миллиарды жизней точно так же отдаленно, бесшумно и неведомо? И не она ли служит первичной силой притяжения между нами, эта спайка самых близких людей в безумно узких кругах родства, забот, любви и дружбы?

И спрашивается, разве сам я способен разорвать эти миниатюрные круги и проникнуть в чью-то далекую судьбу? И зачем — чтобы посочувствовать и помочь, или же чтобы изучить и описать для игры духа, для сцены? И сколь ни постоянно мое любопытство, сколь ни чисты мои побуждения — разве могут они дать мне ту достоверность пережитого, без которой я буду жалок?

Нет, я и впрямь выбрал безумное ремесло, вздохнул он и стал спускаться по лестнице во двор. Черешня сиротливо ежилась от ночной прохлады, но это впечатление было обманчиво: дерево сильное, оно обильно плодоносит. Нягол сел на плетеный стул, спугнув стрекотавшую в траве цикаду. Ставни на окнах софийской мансарды закрыты наглухо, с общественными обязанностями он, кажется, разделался, благо их становится все меньше; нынешней весной он решил переселиться сюда, в отчий дом, пожить до поздней осени, а может, и всю зиму, присматривать за стариком, навещать брата Ивана и наконец-то засесть за новый, самый главный, последний свой роман. Он так и сказал Весо: ты, брат, можешь извиниться перед народом в очередной речи или в статье — в политике и в экономике каждый виноват понемножку. А я? Я не могу созвать пленум и заявить, что в недостатках моих книг повинны плохая организация и дисциплина, медленное внедрение науки и техники, нерациональное использование сырья, машин и прочес. Что я могу сделать? Только одно — встать нагишом перед своими читателями, голым, понимаешь, — впрочем, я и в самом деле голый, — и крикнуть им: «Вот он я, ваш автор, без всяких прикрас, я сгорбился и разжирел, я благоухаю шампунем — а описываю соленый пот, живу на широкую ногу-и повествую, как люди сводят концы с концами, бегу от собраний — и призываю вас на трибуны, терпеть не могу большинство окружающих меня людей — и убеждаю вас быть выше несправедливостей и обид… Хватит, прервал его тогда Весо, дальше все ясно. Только одного не понимаю: что мешает тебе, бывшему подпольщику и нынешнему литературному светилу, что тебе мешает сесть на мягкое место и написать наконец этот свой пресловутый эпос, изумить сначала себя, а потом и весь народ? Что мешает? А что мешает тебе, бывшему руководителю подполья и нынешнему государственному деятелю, создать наконец идеальное государство с идеальными гражданами? Смейся, смейся…

Нягол глянул ему в лицо. Оно посерело, вечный загар поблек, на нем появилась скептическая сетка морщин — признак надвигающейся старости, а может, и не только старости. Что-то происходите Весо, какое-то тайное брожение мысли и опыта, скорее, мысли на основе опыта, причем немалого. Он заметил это еще тогда, в мансарде, где Весо сказал многозначительные слова о коллективном человеке, об истории как о накоплении человеческого нетерпения или что там еще…

Нягол сорвал висевшую над ним черешенку, прохладный сок растекся во рту. Всего месяц назад он часами просиживал у кафедрального собора в Зальцбурге, наблюдал за чистюлей-старичком и неуклюжими голубями, считал дни до конца фестиваля и думал об отчем доме, о новой рукописи, а Марта тем временем потела на репетициях и спектаклях. Посетил родной дом великого композитора, с обеих сторон зажатый на узкой улочке соседними домами, рядом с быстрой зеленоструйной речкой Зальцах, — самый обыкновенный бюргерский дом, а какой дар преподнес он человечеству, взрастив, может быть, самый изящный цветок на могучем древе музыки! Размышлял об этой музыке, первооснова которой — мощная в декоре и филигранная в деталях гармония здешней природы, ее чистое, прозрачное небо и воды, буйная зелень и расточительство красок, невидимые птичьи хоры, дуэты, трио и квартеты, ласковое солнце — в самом деле, ну как тут не родиться поэту или композитору!

Правда, времена меняются. Прогуляйся до ближайшей площади — и увидишь жалкое комедиантство запоздалых хиппи: один — безусый гимназист, другой — охрипший дядька с длинными грязными косичками. Они бренчат у памятника Моцарту, дерут глотки для негустого кружка себе подобных — немытых недорослей со всей Европы.

А над всем этим, над залитым солнцем городом устрашающе высились острые зубцы скал, с которых глядели башни и башенки старинных крепостей и монастырей капуцинов-основателей города. Глядя на них снизу (сверху вид великолепный!), Нягол думал о том, что башенки, наверное, строили для того, чтобы наблюдать, как стекаются со всего широкого света малые веры и религии, а башни — чтобы следить за большими религиями, сулящими великие надежды и неменьшие беды…

Как круто повернула жизнь… Он возвращался из Хельбрунна, расположенного на краю города. В гостинице его ждала телеграмма, он сел в первый попавшийся самолет, гроб с восковым дедом Петко опустили в могилу — и Зальцбург растаял, словно его никогда и не было. Теодор и Милка в смятении поспешили в столицу, а их Елица совершенно неожиданно осталась здесь, с ним. Здесь, со мной, — повторил про себя Нягол и посмотрел на окно комнаты, где уже несколько недель жила его племянница. Эта девочка загадывает загадки: до сих пор ни словом не обмолвилась о странной ссоре с родителями, разыгравшейся после той ночи, напускает на себя бодрый вид, а сама что-то скрывает. Позавчера на вечерней прогулке он спросил, что, в конце концов, произошло у нее в университете, а она покраснела, отвернулась, надулась так, что оставшийся с детства шрам натянулся и стал совсем незаметным, глаза сверкнули, как у разъяренного зверька: «А ты, дядя, откуда знаешь? Опять нажаловались?»

— «Ну, кто станет мне жаловаться!» — попытался он схитрить, но она была предельно точна: «Мой великий опекун и родной отец, а твой кровный брат, вот кто!». В ее тоне слышалась злость. Нягол призадумался и спросил: «Почему ты говоришь об отце с неприязнью? Ты никогда так не говорила». Елица смутилась, лицо ее разгладилось, снова стал виден шрам, напоминавший след от ожога молнией. «Это не неприязнь, — пробормотала она, — это другое».

— «А можно мне узнать, что это именно?» — спросил он. — «Нет! — отрезала она. — И не любопытствуй, это тебе не идет».

Что это — обдуманный ответ или просто находчивость?

«Елица, — сказал он, — не в любопытстве дело, но так нельзя». Елица смотрела на него, не мигая. «Ну, что ты на меня так смотришь? — не стерпел Нягол. — Что тебе сделали отец с матерью, сама подумай!». Не отвечая, Елица побежала вперед и скрылась за кустами. Странно, подумал он. Что это — нервы, старая ли болезнь дает о себе знать или просто детское упрямство? Ну, что с ней делать, ведь характер у Елицы ой-ой-ой, ну да ладно, лето как — нибудь проведем вместе… ах, да, Марга! О ней-то он и забыл!

По спине поползли мурашки. Он в самом деле о ней забыл, еще в самолете, которым летел из Вены. Да нет, еще раньше, в автобусе, который увозил его из Зальцбурга после получения телеграммы о смерти отца. Несмотря на репетицию, Марга нашла время проводить его, держала за руки, притихшая, опечаленная, вероятно, не столько скорбной вестью, сколько разлукой в самый разгар фестиваля, на котором она уже добилась успеха, трудного успеха на оперной сцене. Грешно так думать, но именно это пришло ему в голову, когда он смотрел, как она садится в такси, пряча мокрые, на этот раз по-настоящему, глаза.

Милая, целеустремленная Марга! Она любила его, она потащила его за собой в далекий альпийский город, после премьер прятала лицо у него на груди — внезапно такая беспомощная, ищущая его тепла и защиты.

А он забыл о ней!

Нет, не совсем так. Оттуда она прислала трогательно-длинную телеграмму. Писала, что несмотря на усталость, мучается бессонницей, думает о нем, о его горе, что ей ужасно не хватает его взгляда, голоса, спокойствия; что думает о нем даже перед выходом на сцену, а это очень опасно. Сообщала, что известный дирижер передает ему свои соболезнования. И ни слова о спектаклях, о выступлении на заключительном концерте фестиваля.

Латинское написание внесло в славянский текст кучу ошибок еще там, на зальцбургской почте, а уж на нашей все окончательно перепуталось: некоторые слова неузнаваемо преобразились и потеряли всякий смысл, одно предложение обрывалось посередине и нелепо вклинивалось в следующее. Получился странный документ, напоминающий детский лепет.

Я забыл о Марге…

Два дня назад она позвонила из столицы. Она вернулась с фестиваля уставшая, но довольная, и очень удивилась не увидев его в аэропорту. Сказала, что не понимает, какие заботы могут удерживать его в этом провинциальном городке, и что ждет звонка. Он и в самом деле позвонил ей пару раз, но не застал и… снова забыл о ней.

Нягол глубоко затянулся и задержал дым в груди. Город терялся в низине, видно было только его ночное сияние, Эдисонов нимб, с которым планета давно свыклась. Ему вспомнилось, что ночью, если смотреть с самолета, кажется, будто земля усыпана бриллиантами, а точнее — упавшими с небес и еще трепещущими созвездиями. Но достаточно одной сирены, электрического волчьего воя, чтобы враз все погасло, чтобы ее в один миг отбросило на столетия, тысячелетия назад…

Значит, Маргу я разлюбил, подумал Нягол, стряхнув с себя космические видения. А любил ли по-настоящему? Где-то глубоко в груди резанула затаенная, затухающая, а на самом деле никогда не отпускавшая его тоска по Ней. Она пропала без вести, а Марга всегда рядом, и хотя колесит по свету, ее можно когда угодно увидеть и услышать, с нею можно поболтать, можно ее приласкать — зрелую, доступную Маргу, которой после Нее досталась его скаредная любовь. Почему так, Нягол?

Он и сам не знал, почему. Судьба нам неподвластна, хотя мы строим ее своими руками. Верно ли это? Раньше ему казалось, что верно. Если бы он не бросил учебу в Граце еще на первом курсе, если бы не поддался писательской лихорадке, а просто переболел ей и нашел себе профессию, которая приковала бы его к одному учреждению, коллегам и начальству; если бы не колесил по стране, не встречался с таким множеством самых разных людей, не соприкасался с такими разными судьбами, не читал таких книг; если бы его пути-дороги не пересеклись с путями-дорогами Весо; и, наконец, если бы третьего сентября он вышел пораньше или вообще не ночевал дома, а еще накануне повел бы Ее в другое место и они остались там, как это уже бывало, — Нягол сухо сглотнул, — если бы да кабы… Тогда уж нужно вернуть юность, а еще лучше-вернуть время до детства, а то и до рождения, обратиться к генам, унаследованным от мамы Теодоры и деда Петко. Гены, жизнь и поведение в соответствии со всеми их превратностями, — из всего этого и слагается судьба. Вот и войди, если можешь, в этот хаос и справляйся, опять-таки как можешь…

Нягол загасил сигарету в пепельнице, бросил рассеянный взгляд на мерцающие огни города и ушел в дом.

Вызов на почту для разговора с Маргаритой Нягол принял с упавшим сердцем. Предчувствие не обмануло его — их препирательства, длившиеся целых полчаса, удивили даже видавших виды телефонисток, которые подслушивали, затаив дыхание. С первых же слов Нягол почувствовал, сколько обиды накопилось у Марги — как он мог ее не встретить, не позвонить после телеграммы, почему торчит в этом городе и вообще — в чем дело? О присутствии Елицы она не подозревает, догадался Нягол, слушая ее упреки. «Марта, — отвечал он примирительно, — ничего не случилось, просто я решил побыть здесь немного после похорон, так надо, пойми». Она не понимала: он все-таки мог бы прилететь самолетом в столицу, встретить ее, а потом снова вернуться, раз уж так надо. Ссылка на то, что он не знал даты приезда, ее не удовлетворила: достаточно было позвонить в театр, чтобы узнать не только дату, но и номер рейса, которым она прибывает из Вены. Нягол признал очередную вину, не зная, как сообщить ей, что Елица здесь, с ним, и он не может оставить ее одну. Марта осыпала его упреками и вопросами — она была явно глубоко задета, и он не решился сказать об Елице, потому что это был бы ко-ниц. Дурацкое положение, повторял он себе, вспоминая, какие скандалы устраивала она, узнав о бегстве Елицы. Попробуй, объясни все это женщине вроде Марги, да и вообще любой женщине. «Марта… — он не знал, что ей сказать, — ты в отпуске, почему бы тебе не сесть в самолет и не приехать сюда, проведем вместе неделю, другую, я засел за работу…» «Что еще за работа?» — не выдержала она. «Та самая, которую я все откладывал». «Роман?» — не верила она. «Он самый, пишу каждый божий день…» «В таком случае что прикажешь делать мне, скучать в этом захолустье, ходить по магазинам, готовить, а по вечерам торчать перед телевизором?» «Марга, не вредничай. В конце концов мы не дети», — укорил ее Нягол. — «Да-да, я знаю, мы уже старики. Белые как лунь ветхозаветные старики времен библии, Пелопонесских войн и походов Александра Македонского! — запальчиво ответила она. — Когда ты поведешь меня к старику Архимеду поглазеть на его опыты?». Нягол усмехнулся, а если бы увидал, какое замешательство написано на лицах подслушивающих телефонисток, то расхохотался бы во все горло. «Марга, — сказал он, — для этого придется ехать в Сиракузы. Я готов, дело за тобой…» — «Прекрати, прошу тебя! — снова взорвалась Марга. — Боже, какая же я дура…»

В далеком голосе Марги послышались слезы, и Няголу стало стыдно. «Послушай, — внезапно осенило его, — а что ты скажешь, если мы поедем на море? Снимем какую-нибудь дачку, поживем без забот, ты будешь отдыхать, объездим все побережье, будем купаться — отдых так отдых!». Немного поразмыслив, она ответила потеплевшим голосом, что для моря еще рановато. Нягол ухватился за ниточку: ладно, не будем купаться, а просто поездим; потом вернемся сюда, а в разгар лета снова засядем у Понта, на этот раз по-настоящему. Марга помолчала и вдруг спросила: «С каких это пор ты пристрастился к Понту?». И попала прямо в цель: он действительно недолюбливал летнее море, пляжный гомон, курортную сутолоку и предпочитал пустынные осенние берега, рыбаков, прохладные утра, тихие вечера. «Я не пристрастился, но жду тебя здесь в ближайшие дни. Решать будем вместе, идет?» — «Нет!» — отрезала Марга и бросила трубку.

Нягол вернулся домой мрачный, к чувству вины перед Маргаритой, примешивалось негодование. Эта женщина по-прежнему предъявляет чуть ли не супружеские права, которых у нее нет и не было: они друзья, их связывают интимные отношения, но и только. Она же не хочет мириться с таким статусом. Так она и заявила, когда они однажды поссорились: «Ты, дорогой, законченный эгоист, и твоя игра в статусы мне надоела. Ты забываешь, что я не какая-нибудь юная и восторженная поклонница твоего таланта, а зрелая женщина и хочу полной ясности в наших отношениях. Или мы будем вместе, или расстанемся навсегда». Она знала, что в таких случаях он смягчается и уступает, так получилось и в тот раз: Нягол сказал, что любит се, что на свете нет ни одной души, которая могла бы ему заменить ее, но оба они в тот момент подумали о его племяннице…

Елица возилась на кухне. На плите кипел фасолевый суп, пахло жареным луком. На столе лежала нечищенная картошка, листья салата, небольшие кочаны капусты. Чтобы не выдавать своего настроения, Нягол шумно поздоровался. Но Елица его изумила.

— Что, тетя Марга звонила? — с невинным видом спросила она, не отрываясь от дела.

Нягол сел к столу. Большие его руки ловко заработали ножом, срезая кожуру с мокрых картофелин.

— А ты, чертенок, откуда знаешь, что это была тетя Марга?

— Предчувствие, — весело ответила она, но во взгляде ее трепетало напряженное ожидание, — она, верно?

— Она.

— Сердится, что ты здесь? — продолжала хлопотать у плиты Елица, прибегая к типично женской уловке.

Нягол отложил в сторону недочищенную картофелину и достал сигареты.

— Не сердится, просто спросила, почему я не встретил ее.

Взгляды их встретились.

— Она знает, что я здесь? — осторожно спросила Елица.

— Нет.

— И ты не сказал?

— Елица, не нужно меня допрашивать… А разве надо было сказать?

— По-моему — да.

— Почему?

— Чтобы она не подумала, будто ты меня прячешь.

— Но я же не прячу.

— А получилось, что прячешь. И я знаю, почему.

— Больно много ты знаешь.

— А вот и знаю. Женская любовь, дядя, эгоистична. Тетя Марга ревнует тебя, хоть и сама знает, что это смешно…

— Тетя Марга артистка и некоторые вещи ей простительны.

Елица деловито сновала по кухне.

— Но она-то тебе не прощает. Она держится, как Кармен.

Нягол снова принялся за картошку.

— Плохо, что все это из-за меня… — добавила Елица.

— Выбрось это из головы.

— Я знала, что так будет, — Елица села напротив, — знала и ждала. Я перееду в гостиницу.

— Чтоб я больше этого не слышал! — рассердился Нягол. — И прошу не вмешиваться в мои личные дела!

Елица овладела собой, ее руки перестали дрожать, шрам на щеке растаял, светлые глаза широко распахнулись и уставились на него.

— Дядя, давай поговорим… Я не хочу никого из вас огорчать. Тетя Марга женщина властная, она тебя любит и по-своему она права. Мне лучше переехать.

— И что ты будешь делать в гостинице?

— Буду жить, как смогу. Только дай мне немного денег взаймы.

— Детские выдумки! — Нягол погладил ее по голове, но Елица осталась безучастна к его ласке и он вспыхнул. — Ты что же, хочешь сделать мне назло? Ладно, бери деньги, иди в гостиницу, живи там, в двух шагах от дедова дома. Давай, беги!

Елица глубоко вздохнула.

— Значит, я права, раз ты так сердишься… — она внезапно поднялась. — Раз ты так злишься!

Нет, это уж слишком: про себя помалкивает, а других берется судить направо и налево!

— Послушай, девочка, я не поклонник любительских спектаклей. Если ты вздумаешь выкинуть какой-нибудь детский номер, так и знай, рассержусь и надолго… А свои дела с тетей Маргой я как-нибудь улажу сам, я, а не ты, понятно?

Елица молчала. Нягол встал и принялся расхаживать из угла в угол, как медведь.

— А знаешь, что странно? Что душой мы с тобой такие близкие, а вот характерами — разные.

ЕЛица молчала, поджав губы.

— Когда-то, в твои годы я и сам о-го-го как хорохорился, восставал против всего мира… Помню, однажды поспорил с профессором римского права, как бишь его звали…

И Нягол пустился в воспоминания о студенческих годах, потом незаметно перешел на детство, на жизнь в селе, потом стал рассказывать о подпольной работе. Елица слушала удивительную одиссею Нягола — тайные явки и любовные свидания, перестрелка в Коньовице[1], тюрьма и, наконец, долгожданная свобода с сс неожиданными заботами. Нягол увлекся, но говорил о своих переживаниях сдержанно, о многом умалчивая; например, рассказывая о допросах, описал только глаза своего мучителя, об исключении из партии — голос молодой женщины в окошечке, о перестрелке — жуткое мяуканье пуль, рикошетом отскакивающих от мостовой. Но, говоря о девушке, с которой расстался вечером второго сентября, он преобразился: в глазах затрепетали сполохи далекого огня, голос стал глуше, а слова — мягче, теплее.

— Потерял я ее, в самом центре Болгарии потерял… Поседел, постарел, а не могу забыть, и все тут…

Елица поняла, что он бередит незаживающую рану и что сегодня будет откровенен с ней. С чисто женской осторожностью она стала расспрашивать об исчезнувшей студентке филфака. Нягол и в самом деле дал волю чувствам, а пораженная Елица слушала. Какая же грусть жила в этом человеке столько лет, какая тоска по женщине, давно превратившейся в видение! Эта грусть тихо струилась в его словах, странно высвечивая лицо, чувствовалась в выразительных паузах. По всему было видно, что он продолжает любить эту исчезнувшую, растаявшую во времени женщину, любить с нежностью, которая питается воспоминаниями и тоской по не-сбывшемуся.

Это было более чем странно — у нес сложилось другое представление о мужском постоянстве, она считала мужчин натурами не столько эмоциональными, сколько страстными, не способными привязаться сердцем к одному-единственному цветку. И вот теперь, слушая Нягола, наблюдая за ним, она поняла его бездетное одиночество, трудные будни с Маргаритой, его суровость — суровость чувства, а не души. Да, за этой напускной суровостью ей открылось нерастраченное в мужском одиночестве сердце, которое будто хотело сказать ей: вот как порой бывает, ты считаешь себя счастливее всех, а между тем судьба сграбастает тебя, швырнет на край света, навсегда разлучит с человеком, с которым ты надеялся делить жизнь до самого смертного часа. И неизвестно почему это случается с теми, кто испытывает большое, настоящее чувство. Он так и сказал: большое чувство — редкий гость, Ели, оно приходит раз в жизни, а то и вовсе не приходит. В словах Нягола сквозила горечь человека, многое пережившего на своем веку, и Елица содрогнулась от скрытой в них силы. Неужто и со мной может случиться такое, неужто и меня минует большое чувство и разойдутся мои пути-дороги с тем единственным человеком, с которым я могла бы жить по законам сердца? Не сама ли судьба предупреждает меня, испытывает — сначала легковерием, которое окончилось абортом, а теперь, по другим причинам, толкает к дяде? Волнение охватило ее, и она сама не заметила, как ее захлестнула стихия исповеди, — первой за всю ее жизнь…

Под вечер они через весь город отправились к Ивану, взяв с собой большую корзину, в которую уложили бутылки с вином, брынзу, подковы сухой колбасы. Иван и Стоянка не ждали гостей, засуетились — их смутил приход Елицы, редкой гостьи в их доме.

— Хоть бы предупредили, весточку бы послали, — укоряла их Стоянка, — а то у нас тут сегодня…

Они сидели в гостиной, жевали сухой суджук, запивали вином. Иван уже пришел в себя после похорон, но под глазами его темнели круги. Какая-то подавленность чувствовалась и в Стоянке, обычно сохранявшей бодрость. «Переживают утрату», — подумал Нягол, и ему стало не по себе: сам он не испытал глубокой тоски по отцу, если не считать первых ночей, когда просыпался через каждый час. «А может, я просто стар для таких волнений, — подумал он, — люди пожилые легче переносят потери, они сами чувствуют дыхание смерти, которая нашептывает где-то совсем рядом: и тебе пора на вечный покой…».

Наблюдая за братом и Стоянкой, безвыездно засевшими в родном городе, он испытал смутное чувство недовольства своей бродяжнической жизнью: размениваешь себя, мотаешься по чужим городам и весям, а возвращаешься не богат и не беден, не хвалишься и не каешься. Богатство его не влечет, самодовольство ему чуждо, а для раскаяния нужен бог, от которого он отвернулся еще в молодые годы. Была и еще одна причина для апатии — фантастически далекий Зальцбург, бутафорски-праздничная суета музыкальных торжеств, среди которых он оказался благодаря Марте, наблюдал за пестрой толпой, за отдельными людьми. Среди них выделялась поджарая фигура знаменитого дирижера. Странная птица этот дирижер — осанка протестантского пастора, профиль Линкольна, узкое, испитое лицо с мешками под глазами и впалыми щеками, над которыми выпирали острые скулы. Вместо фрака он носил пасторскую куртку, высокий ворот белого свитера выступал, как кадык хищной птицы, его неожиданный ястребиный взгляд сменялся такой же неожиданной улыбкой-гримасой, готовой вот-вот перейти в стон. Но дирижер не стонал: склонившись над пультом, он хватал ртом воздух, как рыбка на песке, и работал, работал, работал: копал, выгребал, расстилал воздушною руду, пробивался к кладезю с живой водой. Он напоминал Няголу старого илота, хорошо знающего свое дело и прекрасно разбирающегося в лабиринтах рудников духа. Оркестр, хор и солисты подчинялись ему до малейшего дыхания: его неистовая старческая воля исторгала из них то трагические вопли, то романтическое буйство. «Вот у кого осмысленная жизнь», — думал Нягол, не подозревая, что в эти самые вечера, когда он парит на крыльях музыки, отец расстается с жизнью здесь, под родным кровом. Он не стал свидетелем его ухода и знал, что вместо мучительных воспоминаний будет вечно терзаться тягостным чувством вины. Что ж, в жизни так бывает, так случилось и с ними, тремя братьями: те, что чаще и дольше других разлучались с домом и кому по закону божьему полагалось хоть в эти минуты быть у постели умирающего отца, снова оказались за тридевять земель, а тому, кто всегда был рядом с ним, обремененному всяческими заботами и обязанностями, недоучившемуся, смирившемуся с жизнью Ивану, довелось закрыть отцу глаза, а уж потом бежать на телеграф.

— Ты, кажется, решил здесь пожить? — прервал его мысли Иван.

— До осени, если будем живы-здоровы, — ответил Нягол, испытывая чувство благодарности к брату за то, что он избавил его от невеселых мыслей. — Хочу поработать в тишине, а Елица будет обо мне заботиться… Что скажешь, Елица?

Елица смущенно кивнула.

— Вот и хорошо, будете к нам заходить, — вступила в разговор Стоянка, — летом у нас прохладно, а я вам и сготовлю, и постираю.

Милая ты моя, растрогался Нягол, мало тебе своих хлопот…

— Стоянка, не нужно нам ни стирать, ни готовить — смотри, какая у меня хозяюшка есть. А наведываться к вам будем, да и вы приходите, чтоб поровну было.

— Дак мы тебе не ровня, каждый человек к своему делу приставлен.

— Это верно, — поддакнул Иван.

— И как тебя отец с матерью отпустили, — повернулась Стоянка к Елице, — неужто не скучают?

Надо же, прямо в цель попала, подумал Нягол и, чтобы рассеять чувство неловкости, о которой брат с невесткой и не подозревали, добавил:

— Она ведь не ребенок, смотри, какая выросла! — Елица зарделась. — А с Тодором и Милкой мы договорились, они оставили ее мне на лето: мне веселей, а она хозяюшкой у меня будет, да и загорит на солнышке, понюхает чем земля родная пахнет. А, Елица?

— Попробую, дядя.

— А в село ходить будете?

— Будем, Стоянка, у Мальо и мотыги для нас приготовлены.

— Да ты, небось, уж забыл, как ее в руках держать.

— Вспомню, дело нехитрое.

— Тебе-то что, ты к работе приучен, — вмешался в разговор Иван, — а вот ей трудновато придется.

— А что, Нягол, — живо спросила Стоянка, — если тебе сейчас скажут: вот тебе лопата, вот тебе черенки, вот земля — посадишь виноградник, как оно полагается?

Нягол отпил вина.

— Погоди, Стоянка, дай вспомнить по порядку… Если я не ошибаюсь, копать надо так, чтобы первый пласт, гумус, ложился вниз, а второй и третий менялись местами. Правильно?

— Ишь ты, знаешь! — восхитилась Стоянка. — А черенки?

— Черенки? Делаешь ямку глубиной в пядь или две, рыхлишь землю, берешь горсть перепревшего навоза, добавляешь земли и кладешь так, чтобы попало под корень и вокруг него. Левой рукой держишь стебель прямо, правой присыпаешь и легонько приподымаешь стебель. Потом как следует притаптываешь землю, выливаешь кружку воды и берешься за следующий черенок — там, где забит другой колышек.

— Только одно забыл… — поддел брата Иван.

— Срезать черенок сверху? — в Няголе уже заговорил азарт. — Наискосок, чтобы не загнил под дождями?

— Мастер, ничего не скажешь! — воскликнула Стоянка и глянула на внимательно слушающую Елицу. — У дядьки твоего работа завсегда спорится.

— А у меня нет никакого опыта, — заморгала Елица.

— Опыт, как аппетит, приходит во время еды! — похлопал Нягол племянницу по плечу. — А где же молодежь, что это ее не видно?

Хозяева переглянулись. Иван объяснил, что невестки заняты малыми детьми, а сыновья работают по сменам. Меньшой, Диньо, кажись, вернулся, можно позвать…

— Ну, — вздохнула Стоянка, то ли сожалея, то ли возражая, — или всех, или никого.

Кажется, не ладят, заметил про себя Нягол и вспомнил, что брат и его жена жаловались на сыновей с невестками. Ему вдруг подумалось, что сам он ладил бы с зятем или невесткой, только их у него никогда не будет. И снова на душе стало тоскливо. Когда-то Марга готова была родить от него, однажды ночью прямо так и сказала, но он не решился. Он ей ответил тогда: «Стар я уже для этого, Марта», и она уткнулась ничком в подушку. В самом деле он стар был — или душой состарился? Его жизненные наблюдения показывали, что поздние дети — двойные заботы, дитя, насильственно исторгнутое у природы противу се целесообразных норм, требует особых хлопот; ведь рядом с этим ребенком он казался бы дедушкой, куда там… Марга не смогла его понять, она молода, ей хочется ребенка и это отвечает тем же природосообразным нормам. Для себя она, конечно, права, она борется с одиночеством, на которое рано или поздно он ее обречет своей смертью, а может, и раньше. Эгоист я, — сказал он себе, — старость-это биологическая зависть к молодости, обусловленная биологической немощью. Вот я и увяз в болоте, сам того не заме чая, оправдываясь трезвостью мысли и черт знает чем еще. А в это время Марга наблюдала за мной переживала — до вчерашнего телефонного разговора, до первых одиноких вечеров в столичном городе. А может быть, со стороны виднее моя привязанность к Елице, родной кровинке для меня и чужой — для нее? Нягол машинально отхлебнул, не заме: чая, что остальные молча наблюдают за ним. Нет так нельзя, с Маргой нужно объясниться…

Он очнулся.

— Вы что, меня дожидаетесь?

…На землю опускалась звездная июньская ночь преодолевая теплое сухое дыхание земли, поднимавшееся ей навстречу. Иван и Нягол бродили по саду, покрытому густой листвой, притихшему перед плодоношением. В полутьме Иван поправил колышек у помидорного куста, на ходу вырвал стебель бурьяна. Ремень перекрутился на его тощих бедрах рубаха сбилась… Нягол это заметил, когда брат оказался в просвете меж деревьями. Он начал гадать о причинах неожиданной прогулки по ночному саду, но тут Иван сказал глухим, виноватым голо сом:

— А мы, брат, влипли… Дай закурить… Теперь уж все равно…

Удивленный Нягол протянул сигарету. Иван долго и неумело прикуривал, потом зажал сигарету в непривычных пальцах.

— Младший мой, Диньо, под следствием.

— Как под следствием, за что?

— За государственное имущество. Воровали солярку.

— С кем? — никак не мог поверить Нягол.

— Со сменщиком, с другим шофером. Семьсот левов недостачи.

— Когда это случилось?

— Позавчера вызывали. Во всем сознался, пойдет под суд.

— А другой?

— Тот все отрицает. Наш и его вину взял на себя.

— Суд, значит, — Нягол промолчал. — А нельзя эти деньги вернуть? Ну, пусть уволят…

— Не знаю, — сокрушенно вздохнул Иван. — Наверное, нельзя, раз отдают под суд. Уж больно сумма большая.

Нягол хотел было сказать, что размер суммы — не самое важное, но передумал. Они вышли на дорогу, там было светлее. Нягол не знал, что сказать брату, и только смотрел, как неумело он курит. Вот тебе и дети!

— Зачем же он это делал?

— Спроси его… Говорит, собирался возместить ущерб, наверстать за счет экономии…

— Но зачем? — настаивал Нягол.

— Деньги нужны были, ковер собирался купить… персидского типа… Вот тебе и ковер!

С сигареты упал уголек и прожег Ивану брюки. Нягол прислонился к бетонному колу, тот слегка качнулся.

— Я не знаю, что можно сделать, случай деликатный… Если хочешь…

— Ох, брат, я и сам не знаю, чего хочу. Сбежать бы, куда глаза глядят, и больше не показываться на люди… Посадят в тюрьму, выйдет оттуда с волчьим билетом — стыд и позор!

— Это у него первый случай?

— Да ведь он таким не был, никогда на чужое не зарился, одни почетные грамоты да премиальные приносил — и на тебе! И откуда только к нему прицепилась эта напасть?

«Не только к нему», — подумал Нягол.

— Объяснить нетрудно, сейчас у всех аппетит разыгрался: кому ковер нужен, кому машина, а кому добыча покрупнее.

— Чего мы только не передумали со Стоянкой, как только не прикидывали, выходит, что и так и эдак-все кувырком, но… — Иван запнулся. — Ты вот скажи, можно добиться, чтобы ему дали условный приговор, ведь он же впервые провинился, зачем губить жизнь смолоду?..

Нягол задумался.

— Наверное можно, но ведь условный или нет — приговор остается приговором.

— О большем я и мечтать не смею, — искренне сказал Иван и у Нягола что-то оборвалось в душе. Невесть почему ему представилась детская ручонка, пухлая такая, в ямочках. Диньо протягивал родителям такие же ручонки, миниатюрные, совершенные, прозрачно-розовые морковочки. Со временем одни ручонки берутся за кирку или молот, другие — за ручку или скальпель, тарелку или баранку руля, а иные — никто не знает, чьи, — потянутся к чужому, а может, даже к финке или пистолету. Маленькие, изящные, так рано оформившиеся невинные пальчики-морковки…

— Я должен повидаться с парнем.

— Стыдно мне, брат. Что тебе говорить с государственным преступником…

— В том-то и дело, что государственным. Следователь знает, что он взял на себя чужую вину?

— А какая ему разница, — не понял его Иван. — Сознался — и все тут.

— Нет, не все… — Нягол отошел от кола и они снова зашагали в темноте. — А ты уверен в парне, может, это он сейчас в герои лезет, а потом…

— В нем я уверен! Диньо у нас гордый, — Иван шумно вздохнул. — Как подумаю, что придут домой, заберут его под конвоем, ковры начнут выносить…

— Когда заканчивается следствие?

— Кто его знает, в любой момент может кончиться… А что? — спросил Иван, и в голосе его прозвучала робкая далекая надежда. Нягол это почувствовал.

— Я должен поговорить с Диньо, приведи его ко мне.

Через несколько дней Иван и Диньо явились к Няголу. Калитку открыла Елица, и гости очень смутились. Предупрежденная об их приходе, Елица приветливо пригласила:

— Заходите, дядя скоро придет.

Она повела их в дом и усадила за стол, на котором стояли чайные чашки, печенье, домашнее варенье. Они сели, подобрав ноги под стулья, как виноватая собака поджимает хвост, и сидели молча, взглядами спрашивая друг друга, знает ли Елица, зачем пожаловали. Елица в свой черед пыталась угадать причину явного смущения, написанного на их лицах.

— Дядя Иван, так это, значит, Диньо? — невиннс спросила она, чтобы как-нибудь завязать разговор отчего они еще больше смешались: значит, Нягол ей сказал, знает…

— Ага, — сипло отозвался Иван, — познакомьтесь. Он вам двоюродным братом приходится.

Диньо приподнялся и пожал Елице руку. Она показалась ему необыкновенно мягкой и нежной — такой руки он еще никогда не касался.

— Очень приятно, — сказала Елица, по-птичьи глядя на Диньо ясными глазами. — Наверное, мы встречались когда были маленькими у дедушки, но я вас не помню, извините.

Диньо неловко кивнул, будто был виноват в том, что его не запомнили.

— Чем вас угостить? Я поставила чай… Налью-ка я вам лучше водки, — сказала она и вышла.

Вошел Нягол, раскрасневшийся после бани, причесанный кое-как, в профессорском халате, и протянул руку.

— Ну, здравствуйте! Решил вот принять душ на скорую руку… А что, Елица собирается нас чаем поить?

— Я уже исправила ошибку, дядя! — влетела в комнату Елица с подносом. — Вот вам живая вода.

Нягол взял водку.

— Лижет ее, как кот мармелад, а вот поди ж ты, знает, как называли ее две тысячи лет назад.

Они отпили по глотку, и Елица ушла. Иван вдруг опорожнил свою рюмку.

— Разговор будет мужской, — сказал Нягол, поглядывая на Диньо. — Сколько тебе лет?

— Двадцать четыре.

— Что окончил?

— Механотехникум.

— Где служил?

— В автороте.

— Стычек с начальством не было?

— Бывало…

— Ты прямо скажи, что тебя хвалили, — прервал его отец. — Передовик, путевкой в Одессу наградили, чего скрываешь…

— Не скрываю! — огрызнулся Диньо. — Чего мне теперь скрывать…

— Не ори на отца, — осадил его Нягол.

— Я и не ору, я отвечаю.

— Ты на суде попробуй так отвечать, тогда посмотришь! — подлил масла в огонь Иван. Диньо вскочил:

— Хватит! — лицо его побелело, как мел. — Чего вы ко мне пристали… Сам заварил — сам и буду расхлебывать, ни в чьей милости не нуждаюсь!

Он шумно отодвинул стул, собираясь уйти. Нягол взял его за руку повыше локтя, и Диньо почувствовал, какая сила исходит от этого человека.

— Садись! — приказал Нягол, и Иван тоже удивился повелительному тону брата. — Я не спрашиваю, почему ты это сделал. Я даже готов поверить, что ты собирался восполнить недостачу за счет экономии.

Нягол пристально на него глянул и Диньо дрогнул. «Ничего он не думал восполнять», — решил Нягол.

— Я не спрашиваю тебя, подумал ли ты о них, — Нягол кивнул в сторону отца. — Я тебя вот о чем хочу спросить: на что ты надеялся? Думал, что не поймают или на что другое?

— Ни на что я не надеялся, — пробормотал Диньо.

— А на то, что не поймают?

— На это и рассчитывал.

— Неужели на вашей паршивой базе никто не заметил, что вы, мазурики, доите государство?

Несмотря на подавленность, в этом «доите» Диньо почувствовал нечто свойское, тот же подход к жизни, что и у людей, среди которых он живет, шоферов, мастеров, экскаваторщиков, бетонщиков, всякого рабочего люда, который знает, что по чем. «Вот это дядя!» — подумал он уважительно.

— Дядя, я говорю это не ради оправдания, но у нас порядка нет, у нас бардак.

— Что за разговоры… — покосился несколько воспрянувший духом Иван.

— Бардак, говоришь? А контроля над этим бардаком, государственного глаза за ним нет?

— Нету, дядя. Я случайно попался.

— Ревизия разве случайно бывает, голова садовая! — воскликнул Иван.

— А мы все садовые головы.

Нягол ухватился за его слова.

— Что ты хочешь сказать?

— Что сказал…

— Ты хотел сказать что-то важное, а теперь увиливаешь, — не отступался Нягол.

«Он меня засек», — подумал Диньо и ответил:

— Я тебя уважаю и потому скажу прямо: государство хочет, чтобы мы ему были как родные дети, а…

— Снова здорово! — перебил Иван.

— Давай! Только правду! — подстегнул Нягол парня.

— Правду, ну взять, к примеру, меня. Вкалываю за сто шестьдесят плюс тридцать-сорок премии. Хоть убейся, хоть сдохни от работы — все, потолок! И люди не могут устоять…

— Потому что несознательные, было бы у них сознание… — принялся доказывать больше самому себе, чем сыну, оживившийся Иван.

— Сознание, отец, — от бытия, так насучат. Почему тогда жизнь не дает нам это сознание, а подсовывает другое, низкое?

Нягол закурил.

— Диньо, слушай меня внимательно: чистый годовой доход Болгарии составляет несколько миллиардов. Вычти отсюда четверть на строительство, средства на больницы, школы, пенсии, театры и кино. Отложи на оборону и государственный резерв. А теперь раздели остальное на миллионы таких, как мы с тобой, да раздроби на двенадцать месяцев. Получится приблизительно твоя зарплата. Откуда взять больше?

— Вот-вот, втолкуй, втолкуй этой пустой башке, а заодно и моей… — покачивался Иван, смеша обоих.

— Дядя, — погасил улыбку Диньо, — ты, конечно, человек ученый, для всей Болгарии оно, может, и так, но для нас — не совсем. Я например, кручу баранку «Ифы», немецкого дизеля, то есть крутил… На эту самую «Ифу» у меня есть план: столько-то тонн, рейсов и так далее, это не интересно. Интересно то, что если я выполню этот самый план, это зависит не только от меня, то получу кое-как премиальные плюс гроши за экономию горючего И это все! Все!

— Ну ладно, а что ты можешь сделать один?

— Что? — Диньо невольно выпрямился. — А вот что. Машина числится за мной, но это — для автоинспекции, — не стукни, не поцарапай, в общем — косметика, понимаешь? А если серьезно, то я ни перед кем не отвечаю. Никто с меня не спрашивает за то, как я езжу, выбираю ли дорогу, как торможу как трогаюсь с места, как поворачиваю, — от меня требуется только план и экономия горючего, за что мне платят гроши. А откуда я возьму план, за счет машины или за счет предприятия — это никого не касается. Что сломалось, что вышло из строя…

— Потому что гоняете по разбитым дорогам, вмешался Иван.

— …предприятие меняет без разговоров: сломалось, износилось — и точка. — Диньо потянулся к тарелке, наколол на вилку кусок брынзы, но передумал и выпил, не закусывая. — А вот пусть эту самую «Ифу» зачислят на меня, но по-настоящему: вот тебе деньги на бензин и на масло — по нормативам, столько-то километров, столько-то денег на текущий ремонт, столько-то — на капитальный. За все отвечай сам. Нужен лишний ремонт — плати из своего кармана. Хорошо ухаживаешь за машиной — остаток тебе. Да я тогда — царь и бог! Отвечаю, плачу, но и имею с этого! Станет нормальный человек воровать у самого себя?

— Ничего я в этой чепухе не понял! — заявил Иван.

— Ты лучше занимайся своей столярной мастерской…

— Эх, Диньо, Диньо, — маялся Иван. — Когда телега уже под откосом валяется, поздно рассуждать, какой дорогой ехать!

Нягол не обращал внимания на брата: давно уж не слыхал он такой ясной и простой на вид программы хозяйственного порядка, не сталкивался с таким мышлением — без школярских иллюзий и пагубного романтизма. Этот умница и разбойник сам не знает, что говорит.

— Все это дельно… Иван, тебя тоже касается… — Иван смешно вытянул шею. — А теперь скажи вот что: как ты думаешь, почему такой системы нигде не ввели?

— Ты что, смеешься? Будто не знаешь, что болгарин завидует соседу, родному брату, всему свету. Кто ж тебе даст «Ифу» и пустит работать под честное слово, за здорово живешь?

«Нужно что-то сделать для этого паренька, — подумал Нягол. — Душой он еще чист и ум у него острый, как бритва».

Часам к десяти утра перед домом Нягола остановилась черная «волга». Сначала из машины показалась стройная женская нога, потом вышла хорошо одетая молодая женщина и спросила товарища Няголова. Елица объяснила, что товарищ Няголов работает, но если очень спешно… Оказалось, что сам товарищ Трифонов приглашает к себе товарища Няголова по весьма важному делу.

Пока Нягол одевался, перебирая в уме возможные причины столь скоропалительного внимания, Елица предложила гостье кофе, чаю, та с любезным видом отказалась, но охотно вступила в разговор. Оказалось, что насчет товарища Няголова звонили из центра, товарищ Трифонов даже удивился что товарищ Няголов здесь, но люди творческого труда — особенные, разумеется, в самом положительном смысле.

— А вы его дочь? — еще раз оглядела она Елицу — Вы очень похожи.

«Интересно, когда это ты успела разглядеть? мысленно съязвила Елица и вежливо ответила:

— Племянница.

— Ах, вот как!.. Наверное, помогаете ему творить?

— Да, готовлю ему обед, — отомстила Елица.

— Какая вы скромная… Но зачем же так, вы можете ходить в нашу столовую, я проинформирую товарища Трифонова.

— Думаю, что дядя не согласится.

— Почему? — искренне удивилась женщина.

— Он обожает домашнюю кухню.

— Он гастроном?

— Завзятый.

— Все писатели гастрономы, я это давно подметила.

— Интересное наблюдение.

— Это вполне естественно. Писатели изучают жизнь, а для этого нужно здоровье. Я прочла все книги товарища Няголова, — не без гордости объявила женщина.

— Советую вам не говорить ему этого.

— Почему? — изумилась женщина.

— Потому что он может проверить, что и как вы поняли. Он это очень любит.

— Я готова! — выпятила бюст женщина. — Я помню всех его героев! А вы?

— Я его не читаю, — хладнокровно солгала Елица.

— У нас с ним разные эстетические взгляды.

Женщина посмотрела на нее сначала недоверчиво, а потоки с явной укоризной:

— И он терпит?

— А что ему делать — я хорошо готовлю.

Елица уставилась на бюст женщины.

— Странно, — гостья понизила голос, — ваш дядя выдающийся писатель, его читает вся страна…

Вошел Нягол, одетый в летнюю спортивную куртку и цветную рубашку.

— Я готов, — густо пробасил он, будто в комнату влетел огромный майский жук.

Елица проводила его к машине.

Трифонов встретил гостя у наружной двери кабинета. Это был высокий человек лет пятидесяти с лишним, на висках и в чубе, сохранившемся с молодых лет, была седина.

— Здравствуйте, здравствуйте, — он протянул гостю обе руки и поздоровался, подчеркивая этим сердечность отношения и солидность своего положения. — Мы с вами, кажется, только на торжественных собраниях видимся?

Нягол знал его — Трифонов был руководителем местного масштаба, не страдавшим манией собственной значимости. По кабинету чувствовалось, что хозяин любит порядок и чистоту и стремится насаждать их и в округе.

Они сели в кожаные кресла, Нягол придвинул к себе огромную пепельницу, изображавшую исторические баталии, Трифонов, куривший редко, предложил гостю блестящую шкатулку с импортными сигаретами. Нягол похвалил хозяина — прекрасно выглядит, наверное, охотник? Охотник, немного садовод и цветовод, любит бывать на природе, ограничивает себя в мясе, а в последнее время и в хлебе — начал обрастать жирком, а это нехорошо и для здоровья, и не способствует успеху у женщин…то есть у жен, конечно.

— Вы здесь что же, на многоженство перешли? пошутил Нягол, Трифонов громко рассмеялся, — явный признак того, что он человек не скрытный, и сказал, что с точки зрения соображений да заседаний, пожалуй, да: нужно же повышать роль женщины на нынешнем этапе. Он явно старался держаться полушутливо-полусерьезного тона со знаменитостью, каковой был уважаемый земляк Няголов.

Вошла пожилая, гладко причесанная женщина в платье с белым, как у школьницы, воротничком сердечно улыбнулась и спросила, что подать: кофе, чай, соки?

— Виски, по маленькой, а, товарищ Няголов? — предложил Трифонов, нарушая внутренний распорядок.

Нягол согласился.

— По маленькой виски, Стефанка, кофе и соки, — распорядился Трифонов, и женщина вышла с тем же достоинством, что и вошла. — Ну, давно ли в родном городе, надолго ли? А я признаюсь, не знал, — он посмотрел на свои электронные часы.

Нягол не стал сообщать о смерти отца, не желая затягивать разговор и боясь поставить хозяина в неловкое положение. Да и этот взгляд на часы тоже был явно неспроста…

— Надолго. Думаю пробыть все лето, а может, и осень, — смотря как пойдет работа.

— Что-то новенькое, а? — откликнулся Трифонов. — Почитаем, почитаем!

— Об этом еще рано говорить, сначала надо написать.

— Ну-у! — развел руками хозяин. — Писатель мирового уровня, мы же гордимся…

— Не надо, Трифонов, сглазишь.

— Значит, будем за вас болеть и ждать! — моментально сориентировался тот.

«Если нечего делать, сидите и болейте», — с досадой подумал Нягол.

— Знаю, что вы устроились в отцовском доме, — снова начал разговор Трифонов, — для вдохновения это, пожалуй, хорошо, а как с удобствами? У нас есть квартира для дорогих гостей, да и резиденция свободна, так что милости просим.

Нягол отказался наотрез. У него есть все необходимое, к тому же с ним племянница, они вдвоем готовят, друг другу помогают и ни в чем не чувствуют недостатка. Трифонов понимающе кивнул, но добавил, что снабжение порой требует дополнительных забот, и ничего страшного не случится, если Нягол будет ходить в столовую или приобретать там продукты, это не проблема. Нягол еще раз отказался: дескать, все в порядке, ничего не нужно.

Принесли виски, кофе, соки, звякнули хрустальные бокалы, и Трифонов снова посмотрел на часы.

— Товарищ Няголов, — сказал он, увидев, что это не ускользнуло от Нягола, — через две минуты мы свяжемся с Софией, с вами хочет говорить товарищ… — он тихо назвал имя. — Он разыскивал вас в столице, позвонил сюда, но поскольку у вас нет телефона…

Нягол нахмурился: это вызов, да еще спешный явно неспроста. Трифонов подошел к столу и по прямому проводу набрал номер. В считанные секунды трубка оказалась в руках Нягола. «Здорово, писатель! — прозвучало на другом конце провода-Изучаешь жизнь родного края?» — «Что-то вроде того», — ответил Нягол. — «Очень хорошо! Новый роман?» — «С божьей помощью»… «Боги — это мы смертные! — засмеялся голос. — Ты-то, по крайней мере, можешь это доказать!» — «Этого не доказывают, богом надо родиться», — в тон возразил Нягол. — «Ладно, ладно, скромность украшает человека до поры до времени… Слушай, у меня к тебе большая просьба. Знаю, что отрываю тебя от работы, что прогоняю вдохновение, но кто-то должен был сделать это черное дело, так что стисни зубы и завтра первым же самолетом прилетай. Надо, сам понимаешь». Нягол молчал. «Алло, ты куда пропал?» — «Сначала отрываешь, а потом спрашиваешь, куда я пропал», — подумал Нягол и спросил: «А есть ли смысл?» — «Смысл? Да если нет смысла, зачем мы вообще взялись огород городить?» — пошутил голос, но Нягол почувствовал в нем какую-то натянутость. «Вот и я говорю, — подхватил он, — зачем его городить?» Голос помолчал, а потом сказал: «Послушай, ведь мы с тобой все-таки не огородники». — «Не должны быть!» — уточнил Нягол. — «Правильно. А раз мы не огородники, а боевые товарищи, жду тебя завтра утром, в аэропорту тебя встретит машина. Счастливого пути!.. А сейчас дай трубку Трифонову».

Пока они говорили, Нягол отошел к окну и бессмысленным взглядом уставился на бульвар. Нет, они от своего не отказались, — не вышло через Весо, так теперь идут в лобовую атаку. Ну и дела…

Трифонов проводил его до лестницы и долго тряс Няголу руку. Он понял, что настроение у Нягола упало, и терялся в догадках. Значит, договорились, в восемь утра машина будет ждать его у дома. А когда полетит обратно, пусть не сочтет за труд позвонить, его встретят. И будем надеяться, что еще не раз увидимся в родном городе… «Спасибо, Трифонов», — рассеянно ответил Нягол.

На улице он отпустил машину и пошел домой пешком. Город разрастался в сторону плато, сметая на своем пути старые виноградники. В детстве он играл с ребятами в этих райских местах — крутые террасированные склоны по горизонтали опоясаны дорогой, а на круче изрезаны тенистыми тропками. С каждого виноградника открывался как на ладони город: каменный поток, растекающийся все шире, массивный у берегов и мелеющий посередине, он изливался из жерла поросшего вековыми лесами плато. Сейчас он уже карабкался вверх — хаотическая смесь черепичных крыш и бетонных плоскоголовых коробок, утыканных бесчисленными антеннами.

Что за люди обитают в этих скороспелых, лишенных всякой привлекательности домах? Вопрос на первый взгляд риторический, но на самом деле за ним стоит масса проблем, сотни и сотни тысяч людей исконных болгар, которые бросили родной очаг, свой дом и двор, землю болгарскую и ушли в скученные города, в битком набитые разным скарбом дома — ни деревенские, ни городские: пестрые домотканые половики и плюш, сверкающая лаком мебель, обшитые деревянными и пластмассовыми панелями прихожие, по-плюшкински убогие ванные и кладовки, натюрморты, созданные на заре цветной фотографии. В разбухшем городе начинаются кризисы — и в жилье, и в снабжении, и на транспорте, и в медицинском обслуживании. Вот что мы натворили, подумал Нягол вот к чему пришли: в селах пустуют новехонькие дома, некому собирать урожай, в школьных дворах не слышно детского гомона, а в то же время в городах строится корпус за корпусом, открывается школа за школой.

Внезапно он вздрогнул — над ним раздались удары гигантского кулака, крыши окрестных домов приняли на себя грохот и возвратили назад раскатистое эхо. Нягол поднял голову и увидел, что стоит под самым балконом многоквартирного дома, на котором немолодая, но крепкая тетка выбивала свисавший с перил жаккардовый ковер. Из-под выбивалки взлетали желтоватые клубы пыли и ворсинок, медленными струйками оседавшие вниз. Увидев его, женщина остановилась.

— Ты чего стоишь под пылью? — крикнула она.

— Хорошо ты выбиваешь, — ответил Нягол, терпеливо морщась под сухим дождем ворсинок и пыли.

— Как могу, так и выбиваю, ты меня не учи.

— Нет у тебя двора, что ли?

— Чего захотел — двор! Двор в селе остался, его машину не впихнешь!

— Тут ты права, — сдался Нягол.

— Известно, что права. Давай, уноси ноги, не то а мельника станешь похож!

И она нанесла сокрушительный удар по пыльному мешку, именуемому жаккардовым ковром.

Еще не хлопнула калитка, как на крыльце показалась Елица в веселом фартучке.

— А почему вы пешком, мсье?

— Разжаловали меня, Елица.

Нягол грузно поднялся на крыльцо, они испытующе посмотрели друг на друга. «Неприятности?» — спрашивала взглядом Елица. — «Да, моя девочка», отвечал Нягол.

— Передавали французскую раннюю классику, аль, что концерт кончился, — сказала Елица, и Нягол понял, что она не хочет давать воли любопытству.

— Да, жаль, — сказал он, глядя на свои старые часы. — Ели, ты там управься на кухне, а я засяду у себя в комнате. Под вечер можно сходить к Иванке Мальо.

— Чудесно! — потянулась всем телом Елица, — а то я уже засиделась на месте.

— Почта была?

— От тети Марги ничего нет, — глянула на него из-подлобья Елица.

— С тетей Маргой придется говорить по радио, — усмехнулся Нягол и подумал: «Все женщины чертовки…».

Под вечер они вышли на тропинку, живописно вьющуюся вдоль подступов к плато. По обе ее стороны — наверх, к липам и грабовой роще, и вниз — к подступающему городу, разбегались нестройными рядами уцелевшие виноградники, меж ними кудрявились темно-зеленые кроны орехов, синели тонкой дымкой сливы, шевелили пушистыми светлыми ушками яблони. Упоительно пахли полевые цветы — тут тебе и собачки, и тысячелистник, и дикая мята, а надо всем плыл горький запах полыни. Живая ограда, увитая вьюнком, тянулась вдоль тропинки, послушно следуя всем ее изгибам. В цветах тяжело жужжали жуки-бомбардировщики, с тонким звоном пикировала мошкара, над лужицами воды миниатюрными вертолетиками висели стрекозы, виртуозно маневрируя плоскими тельцами. Предзакатное солнце било прямо в глаза, его лучи преломлялись и на какое-то мгновение мир рассыпался многоцветной геометрической россыпью. Однако стоило отвести взгляд, как осыпь словно по волшебству выстраивалась в четкую картину и вокруг раскидывалась спокойная ширь. Далеко внизу ее окаймляла речная долина, лежавшая на юге желто-зеленой скатертью, по которой змеилась в густом ивняке река. За нею начинались густые, кудреватые дубовые рощи, а еще дальше выгибал синюю спину горный хребет. «Хорошо, черт возьми» — пыхтел Нягол и объявлял название очередного цветка или кустарника, а Елица с ее тонким обонянием называла ароматы, источаемые чашечками и тычинками.

— Дядя, объясни, пожалуйста, откуда все это разнообразие, как оно создавалось? Ведь у каждого из них — свой неизменный ген.

— Разве мир станет краше, если его объяснить?

Елица развела руками.

— Не поэтому, но вообще, как создание.

— А что мы создали? Хоть один цветок из ничего — создали? Нет. Или какое-нибудь новое животное? Значит, это не наша заслуга. Мы не мудрее опыта времени.

— Когда я смотрю на мир, мне не верится, что его кто-то создал, но не верится и в то, что он создал сам себя. А ты, кажется, веришь, — лукаво добавила она.

— Я верю в то, что ни одно живое существо не может преодолеть время и пространство, а значит, и понять их. Мы все движемся внутри них, в их границах.

— Но это значит, что мы никогда не поймем до конца и самих себя!

— А почему это тебя беспокоит?

— Нет, не беспокоит, просто как-то странно.

— Если мы до конца познаем себя, значит, до конца противопоставим себя сами себе, моя девочка. То есть истребим самих себя.

Елица забежала вперед и встала перед ним.

— А я сделала еще одно открытие! Ты не только геоцентрист, но и биоцентрист… А по сему случаю вот тебе василек!

Нягол взял цветок, понюхал и сунул в кармашек рубашки.

— Красиво?

— Красиво… — Елица нерешительно сделала шаг и остановилась. — Но чем мы это заслужили?

— Не понимаю.

— Я думаю о том, заслуживаем ли мы, люди, свою землю.

— Странный вопрос. На ней мы рождаемся и умираем…

— А тебе не кажется, что еще сто лет назад люди не посягали на землю так бесцеремонно?

— И что из этого следует?

— Что мы ее не заслуживаем!

Нягол присел на каменный порожек, положенный у входа на чей-то виноградник.

— Представь себе землю, ну, скажем, в виде глобуса, — он описал руками круг. — Это шар с ледяными шапками и раскаленной поясной частью. — Елица присела напротив. — По обе стороны от пояса простираются умеренные зоны, где зародилась человеческая жизнь, но так как в южной зоне главным образом моря и океаны, наша колыбель — северная зона, от Китая до Европы. Теперь заметь история протекала именно так, с востока на запад. Нашествия, переселения, цивилизации, религии идеи и революции. Это, так сказать, горизонталь нашего существования. — Нягол помолчал. — А по вертикали север-юг протекает наша человеческая природа — инстинкты, чувства, темпераменты, страсти. Я говорю условно…

— И что же?

— Теперь сосредоточься и представь себе карту — Египет, Месопотамия, Индия, Китай и прочее, все это огромные теплые поречья, окруженные пустынями, степями и скалистыми горами. А вся эта земля оборачивается человеку не матерью, а мачехой, она уже не может приютить и прокормить людей, потому что их скопилось слишком много.

— Ты меня расстроил, — Елица встала. — Говоришь спокойно, но безжалостно.

Нягол тоже встал и взял ее под руку.

— Ты можешь действительно расстроиться, если ты верующая. Но мы с тобой атеисты, так что это у тебя пройдет.

— Ужасно… В душе ты носишь милосердие, а в уме — беспощадность.

Нягол потрогал василек, торчавший из кармана.

— Ты говоришь о милосердии. Тогда скажи мне, пожалуйста, где милосердие для этого василька, который мы сорвали? Просто так, походя, озабоченные неустроенностью мира, мы взяли и умертвили до.

— Это я сорвала, — вздохнула Елица.

— Что может служить утешением овце, у которой мы отнимаем ягненка и перерезаем ему горло? А, как говорил Фернандель в одном фильме, где он играл сумасшедшего, как объяснишь матери трав, что такое трактор и чем он полезен?

— Ужасно.

— Вот почему, моя девочка, в душах своих мы носим милосердие, а в умах — истину. — Нягол помолчал. — Вот на чем распят человек, и весь вопрос в том, что именно можно изменить на самом деле, как изменить и надолго ли.

Елица подходила медленно, будто боясь чего-то строго, блеснувшего в мысли Нягола.

— Дядя, а ты счастлив, когда пишешь?

Нягол достал сигарету и закурил. Что ей сказать — правду? Или рассказать о Гноме, который в последнее время навещает его во сне? Этот северный старичок взял манеру являться ему глубокой ночью, заводить мучительные разговоры, проявляя поразительную осведомленность о его жизни и времени, о всех временах и нравах. Чей это двойник — его самого или другого, более опытного, более искушенного ума, который испытывает его в самые неподходящие часы, когда он окутан пеленой сна? Прошлой ночью он заговорил о чем-то подобном, дескать, маэстро, я наблюдаю за вами, когда вы пишете, у вас измученный вид, на лице гримаса, брови сдвинуты, рот сжат, глаза блуждают, — что теснит тебе душу, что тревожит?

— Счастлив, говоришь… — отбросил воспоминание Нягол. — Лет двадцать назад — наверное. А сейчас — нет.

Такой категоричности Елица не ожидала.

— Не верю! Ты — замечательный писатель! Нягол шумно засопел. Нельзя говорить ей о Гноме, иначе они зайдут слишком далеко.

— В том-то и дело, что нет, малышка. Елица остановилась среди тропинки.

— Почему?

Она смотрела на него столь испытующе и столь преданно, что он не знал, как ей ответить.

— Ты, моя девочка, еще молода и неопытна, с годами поймешь.

— Какой тут нужен опыт? — наивно возражала Елица.

Нягол сдержал невольную улыбку.

— Опыт времени, Ели. Ко мне оно снисходительно, а к моим книгам — нет. Если бы получилось наоборот, если бы оно было милостиво к ним, а не ко мне, тогда бы я задумался.

— Скромничаешь, дядя. У тебя есть серьезные книги.

Нягол иронически поднял брови:

— Какие? Что-то не припомню…

Елица назвала заглавия, как и предполагал Нягол, самые читаемые, самые хваленые. Бывали у него в жизни минуты упоения собой и языческой веры в себя? Бывали. Но тогда он был молод и это были только минуты. За ними наступали часы раздумий и самооценки, они тянулись мучительно. Оглядывая своих героев, он обнаруживал, сколько важного в их жизни и поступках упустил или просто обошел молчанием, следуя требованиям времени, странно романтичным на фоне реальности. Да, он так и не вышел за их рамки, хотя все отчетливее понимал, что любое молодое общество ревниво относится к своим ошибкам и болезням, в желании самоутвердиться умалчивает о них, пытается их завуалировать и даже эстетизировать. История, если смотреть на нее как на ушедшие в прошлое жизнь и нравы, полна природного материала, но по каким-то неписаным законам, а, может, из необъяснимого страха заглянуть в глубь самих себя, мы обычно предпочитаем события человеку, следствия — побудительным причинам. Вот тут-то я и грешен. Книги мои, как рецепты деревенского врача-недоучки: диагнозы неясны, а то и вовсе не поставлены…

— Серьезные книги, говоришь… Ладно, Ели, пусть так. Но подумай, что найдет в них подготовленный читатель, скажем, через сто лет? Полистает такой господин пожелтевшие страницы, а может, даже прочтет всю книгу — и почешет в затылке: ведь о нашем времени с его глубокими наглухо замурованными конфликтами издадут целые тома документов, воспоминаний, разборов. А что сделал я? Описал эпидермис, дал наставления насчет массажа, припарок… — Нягол помолчал. — Нет малышка, на одном этом большим писателем не станешь…

Дальше они шли молча, каждый погрузился в свои мысли, в свое внезапное одиночество. В ушах Елицы звучал его голос, грудной, удивительно спокойный; так может говорить только человек, убежденный в своей правоте. Плохо то, что за его словами она почувствовала правду, над которой раньше не задумывалась. Она совершенно искренне считала своего дядю маститым писателем и сейчас в эти неловкие минуты спрашивала себя: в чем ошибаюсь я и в чем — он? И разве я со всеми моими чувствами страдаю меньше, чем он — со своим беспощадным умом?

— Дядя, я знаю, как ты взыскателен к себе. Но даже если в твоих словах есть доля правды, в чем я убеждена, следовательно, ты осознал истину, а значит…

— Значит, сажусь и пишу нашего Дон Кихота, рисую Санчо, набрасываю нового Гамлета, — так, что ли?

— Я не об этом.

— А я об этом, малышка. — Нягол вздохнул. — Смешно, конечно. Все они написаны блестяще, причем в какие времена!.. Порой я думаю, что наш Санчо — это и наш Дон Кихот: сам себе господин, сам себе слуга. Всемирный насмешник, любитель зрелищ и доморощенный философ, всегда готовый посмеяться над миром, а уж потом — над самим собой. — Нягол посмотрел на племянницу. — Вот этой способности я не перестаю удивляться, хотя сам ею не обладаю.

Елица нахмурила лоб.

— Но ведь ты великолепно это сказал, ты это увидел, понимаешь? Ты готов его описать!

— В ни к чему не обязывающем разговоре — да, но на бумаге выходит совсем другое, — последние слова Нягол будто приколотил гвоздями и плотно сжал губы, это означало, что ему не хочется продолжать разговор.

Они не заметили, как подошли к селу.

Увидев их со двора, хозяева, почерневшие от загара как узловатые корни, засуетились.

— Всегда-то вы нежданно-негаданно! — добродушно заворчала Иванка. — Учились бы у больших людей, телеграмму бы отбили…

— Ну, завела шарманку! — добродушно заметил Мальо. — Заходите, милости просим!

Пока все рассаживались за столом во дворе, Иванка раз пять сходила в дом, вынесла тарелки, потом другие, поярче.

— Ну, садитесь, мужики по одну сторону, а мы, женская часть — напротив. Значит, ты осталась у дяди, это хорошо… Вот и Петко проводили в его вечное жилище, а жизнь продолжается, слышь, Нягол? Жизнь — она как родник: бьет струя, торопится, а куда? В желоб и обратно — в черноту… Мальо, чего сидишь, нарезал бы закуски!

А Мальо уже резал сухую домашнюю колбасу.

— Вижу, что вы живы-здоровы, — сказал Нягол — Вот и держитесь!

— А что старому репью содеется, — живо отозвалась Иванка, расставляя тарелки. — Уже и листья опадут, и стебель сгниет, а корень знай стоит, только толстеет да бороду отпускает… Так и мы, Нягол. Теперь после Петко мы на очереди…

— Этой очереди никому не миновать. Лучше расскажите, что у вас нового.

— Да что нового, все наши новости старые… Постой, есть и новое. У нас дачи начали строить.

— Дачи?

— С жиру бесятся, — понизила голос Иванка Молодежь не знает, куда себя девать: домов понастроили, обставили, накупили машины, теперь им дачи подавай. Хоть в трехсот шагах от дома, но чтобы дача была!

— Ну, ваше здоровье! — поднял руку Мальо.

Крепкая виноградная ракия обожгла Елице горло, и она закашлялась.

— Молодые нынче не одну коровку доят — у них и общее, и частное, тому плитку починит, а тому нагреватель для воды поставит или залатает, нация же техническая, вот деньги-то и текут. В городе тебе зарплата с высокой пенсией, тут тебе курорт и заработки налево, а как в поле работать — так мы пенсионеры.

— Ваше здоровье, — снова сказал Мальо. — Это все известно, лучше вы сами расскажите что-нибудь интересное.

— Какие там дела в большой политике, никак совсем чокнулся этот Рейган? — не стерпела Иванка.

— Да ну его, твоего Рейгана, дался он тебе! — покосился Мальо. — Лучше расскажи о себе, Нягол.

— Что тут рассказывать, решили мы с Елицей остаться здесь на лето, поработать, а если примете к себе, то и за мотыги возьмемся.

— Нет, это ты оставь, не то все село на нас коситься станет, — не согласилась Иванка.

— А ты людьми не командуй! — вмешался Мальо.

Вскоре мужчины остались за столом, Иванка позвала с собой Елицу и они вдвоем пошли в магазин. Вечерело, в воздухе носился сладковатый запах печного дыма, — видно, поблизости пекли хлеб. Далеко в поле равномерно, неутомимо стучал движок. В саду попискивали птицы, где-то у соседей верещал голодный поросенок.

— Состарились мы, Нягол, — сказал Мальо.

Они выпили.

— Еще год-два назад каждый божий день работали в кооперативе и еще назавтра оставались силы. А теперь уже нет. Проснешься посреди ночи, сказать, чтобы выспался — так нет, есть хочешь — тоже нет, болеть — ничего не болит. Сядешь на кровати, комната в глазах плывет, и ни встать тебе не охота, ни лечь. Посидим так-то с Иванкой в темноте, а она возьмет да и скажет: эх, Мальо, куда мы с тобой годимся, кругом неспособные оказались, хорошо, что есть у нас такие, как наш Нягол, не то и вовсе людей было бы стыдно.

— Это ты оставь!

— Говорю, как есть.

Хуже всего, что Мальо говорит искренне. Как ему объяснить, как растолковать? Ракия и вечерний покой высвобождали мысли. Вспомнилась недавно услышанная история про брата с сестрой. Было это где-то в пазарджикском крае. Брат, не дожив до тридцати лет, остался без обеих почек. Каждые три дня ему делали переливание крови. Тогда его младшая сестра, по профессии врач, легла на операционный стол, чтобы одну ее почку пересадили брату. А тот и не знал, для чего его снова режут, думал, что настало самое плохое и удивлялся, почему сестры нет рядом. Почка не прижилась, ее удалили, появилась и сестра, уже с одной почкой. Брату она солгала, будто ездила в какую-то длительную командировку, а он был счастлив, что операция прошла благополучно и он будет жить. Не выжил, конечно.

Тут история кончалась, но и этого предостаточно. Какой же надо обладать силой характера, думал Нягол, готовностью к самопожертвованию, чтобы они превосходили надежду обреченного? И как притягателен образ этой молодой женщины, достойной пера древних! Нет, не найдешь в его книгах такой истории, нет и таких слов. Другие истории и другие слова были в них — общественные, поучительные, как и сама его жизнь без жены и детей, а главное, без сердечных волнений, давно уступивших место другим, поучительным…

— И скажу я тебе, — заговорил Мальо, и Нягол вздрогнул. — по-моему, самое главное вот что: если ты взлетел повыше — не поддавайся корысти. Простому человеку можно завидовать, жадничать, даже к чужому тянуться, но большому человеку — нельзя! Не должен!

Нягол прислушался.

— Возьми наше, сельское начальство. Что ни вечер — едят и пьют за государственный счет, что ни год за границу катаются, распустились и ничего не боятся. Спросишь — почему? Да потому, что умно сообразили, держатся за золотую серединку — хвалят их не особенно, но и критикуют не слишком. Поняли, что посередке вернее всего, потому что больше похоже на настоящее. Наша отрасль дает две трети прибыли всего «апека», да руки у нас связаны: что другим, то и нам, разве что работы у нас больше, да почетных грамот, а грамот, как говорит агроном, набралось как у царя Ивана Шишмана…

— А разве эти вопросы не голосованием решаются? — спросил Нягол.

— Голосование-то бывает, да ты же знаешь, какое оно. Люди не смеют пойти поперек — у каждого дети, внуки… А надо тебе сказать, и без голосования хорошо живется, село-то теперь побогаче города будет.

Женщины вернулись из магазина, Иванка скороговоркой рассказала Мальо, кого встретила, кто и что ей сказал, и, между прочим, упомянула, что столкнулась с Еньо, что от него несло ракией и он ворчал, как старый пес. Вовсе человек опустился, на вурдалака стал похож, да ведь пьет-то как… Добром не кончит, дело известное, держись от него подальше, отозвался Мальо.

Нягол их не слушал и потому не узнал, как живет его старый знакомый. А бывший политзаключенный и революционер давно скатился на дно жизни. Тщедушный, одинокий и вечно пьяный Еньо стал злым духом села.

Никто не знал, что именно происходит в душе этого неудачника, а между тем в ней клокотала самая дикая из страстей — неутоленное честолюбие мелкого царька. Выйдя из тюрьмы на рассвете Девятого сентября, Еньо взял первый попавшийся фаэтон и в считанные минуты примчался в село. А там все уже ходило ходуном в ожидании перемен, но Еньо не обратил на это никакого внимания. Кинулся в соседскую плевню, достал спрятанный там пистолет и пошел по еще пустынным улицам. Его тощая фигура терялась среди домов и заборов, из хилой груди с хрипом вырывалась песня, которая не разбудила бы и соседского поросенка, но вскоре все село было на ногах, поднятое грохотом его выстрелов. Выбрав чьи-нибудь кованые ворота, Еньо останавливался, обводил потемневшим взглядом дом и, прежде чем выстрелить в сухие доски, разражался потоком беспредметных угроз. Перед иным домом он, по одному ему известным причинам, стрелял и два, и три раза, щепки летели во все стороны, громкое эхо разносило его дикий восторг а-а-а-а, мать твою так, доска фашистская, изрешечу-у-у-у!

Так начался второй, победоносный, этап в жизни Еньо: комендант села, инструктор райкома, секретарь сельсовета и, наконец, бездельник, отовсюду уволенный и принудительно отправленный на пенсию, повенчавшийся с рюмкой и питавшийся злобой. В редкие трезвые часы Еньо слонялся по обветшалому отцовскому дому или шел в город, тяжелым взглядом смотрел на проходящих женщин, готовый на преступление или неслыханно вызывающий поступок, бродил вокруг тех мест, где когда-то работал, пока приступ гнева не толкал его в первую попавшуюся забегаловку. Оттуда его нередко выводили или даже вышвыривали, потому что он вечно затевал свары. Бывали дни, когда он, жестоко избитый, грязный, оборванный, иногда босой на одну ногу, скитался по городским улочкам, стоически сжав губы и глядя в землю. С горем пополам возвращался в село, вваливался в пивную и с порога начинал обвинительную речь. Под его словесную секиру попадало все — и власть, которая заиграла отбой под первой же крутизной, и местное начальство, перечисляемое поименно, которое только разъезжает на машинах и пугает деревенских гусей, и милиция, которая занимается агитацией вместо того, чтобы насаждать — это было его любимое словечко — страх и порядок, и даже западный пролетариат, так его и разэтак, который поднимает вой до небес из-за каких-то грошей, а наши люди поджали хвосты и смотрят ему в рот… Это попахивает троцкизмом, с пониманием дела судил старый учитель Манол, бывший социал-демократ и «тесняк»[2]. Да какой там троцкизм, возражали ему, знаем мы, какая болячка у него зудит, власти ему хочется, да боле не дают, вот где собака зарыта…

Обе стороны были в чем-то правы, хотя дело было несколько сложнее. Еще в тюрьме и на инструкторской работе Еньо завел двух-трех товарищей, единомышленников и покровителей, с одним из которых, Топалой, особенно сблизился. Иван Крыстев по прозвищу Топала был мучеником революционной борьбы, около девяти лет жизни провел в застенках. Суровой была душа этого человека, суровыми были и его мысли. Серьезного образования он не получил, зато нахватался поверхностных и разрозненных знаний, почерпнутых где придется. После победы он занимал в городе ответственные посты, с которых жизнь его оттеснила, особенно после перемен — их Топала не ждал и не пожелал принять по сердцу, по совести. Ранним-тревожным мартом пятьдесят третьего года он плакал как ребенок, готовый отдать душу, чтобы оживить великого мертвеца. Сердце его разрывалось, будто он потерял родное дитя, и в то же время проходило последнюю закалку горем: никогда ранее Топала не был так яростен в своей вере, так необузданно дик в порывах и так дальновиден в предчувствиях. Вскоре по адресу легендарного покойника посыпались неслыханные обвинения, а в жизни наступили невиданные перемены. Все это вывело Топалу из равновесия. Еньо слушал его ночи напролет, то раскрыв рот, то стиснув зубы, и слова возмущения западали ему глубоко в душу, оседая где-то в извилинах неглубокого ума. Топала говорил о самом страшном — об отступлении…

И когда под метлу попал Топала, которого, хоть и с орденом, преждевременно выпроводили на пенсию, — Еньо за одну ночь вырос в собственных глазах: значит его тоже преследуют не случайно, — и сам себе показался героем. Не откуда-нибудь, а с дачки Топали он являлся в сельскую пивную, чтобы в угрозах и брани излить больную душу…

Вечером, когда усталая после прогулки Елица заснула, Нягол достал свой дневник. Коротко записал разговор с Мальо, особенно его точные суждения. В столице многое выглядит иначе, совсем не так, как здесь. А ведь завтра ему спешно лететь в эту самую столицу… Вспомнился вопрос Елицы, который она задала по дороге в село. Странно, эта девочка угадывает его душевные раны, не постигнутую им и, пожалуй, непостижимую формулу его одинокой жизни.

Рука сама собой вывела: щеголяющий знаниями. Это ему понравилось. Таким он был в молодости. Искусство, писала рука, как и любовь, начинается с чувства, а не с разума. Тогда я этого не знал и явился на свидание с ним, щеголяя знаниями, наивностью в больших вопросах и небрежностью в повседневных вещах, которые считал мелочами. Нет, брат, это не мелочи. Почти все великие книги в свое время казались немного наивными, и лишь со временем становилась понятна их мудрость, и это не случайно. В моих же — серьезности хоть отбавляй, и тем не менее они наивны уже сейчас. Вот что следовало ответить Е.

Нягол провел в дневнике черту, потом еще одну. Ему хотелось писать, но он не знал, с чего начать. Написал: повсюду наука, логика, техника, скорости, организация, системы — новые страсти человечества, которые должны стать страстями каждого человека. Зачем? Наука добралась до основ нашего существования и уже им угрожает. Это еще не осознано до конца и вряд ли будет осознано. Искусство ни для кого не угроза, кроме тиранов. Давно размышляю над этим и прихожу к неутешительным выводам. Во-первых, что есть так называемое «научное познание», на которое современный мир молится, как на идола? В нем мне видится безудержный зуд соперничества с природой, эдакое стремление играть с ней в азартные игры, честолюбие и главное, желание выжать из нее максимум пользы Слишком мало во всем этом чувства, страдания, катарсиса. Катарсисом, пожалуй, послужит ядерный взрыв…

Рука его замерла, будто тоже собиралась с мыслями. До изобретения паровой машины и электричества, продолжал он, в науке было больше духовного начала. Великие перевороты в промышленности, исполинские превращения энергии изменили мир. Я спрашиваю себя: случайно ли все это совпало с демографическим взрывом и повсеместным всплеском социальных проблем? Я признаю существование этих проблем и страшусь их. Вижу, что без помощи познания нам их не погасить, а это значит, что наука — одна из последних великих иллюзий человечества — все больше будет походить на двуликого Януса. На наших глазах она с фаустовской страстью и мефистофельским азартом устремляется к запретным плодам познания. Более того, с тех пор, как Архимед сформулировал свои законы, Мир планомерно и неотвратимо катится по этой плоскости и его ничто не может остановить. Вопрос сводится к контролю и чувству меры. Все понимаю, знаю, что таково развитие мира, смешно лаять на Луну и роптать против цивилизации, плоды которой ежедневно черпаешь полными пригоршнями — все так, Нягол, умом ты это понимаешь, а сердцем?

Он закурил сигарету и записал: а теперь возьмем другой аршин. Путь равен скорости, помноженной на время. Стоп! Если путь — пространство, для нас практически неизменное, а скорости резко возросли, то что же происходит со временем? Мы его уплотняем, сокращаем, овладеваем им, как можем, но самое парадоксальное, что его остается все меньше, особенно на духовные потребности. Отсюда противоречие: с одной стороны, все это необходимо, чтобы прокормиться, иметь крышу над головой, учиться, лечиться, а с другой-это нас подгоняет, изматывает, нервирует, порождая духовную ограниченность, поверхностность (душа — великая расточительница времени!). Мое несчастье в том, что по натуре я человек медлительный, спешка мне чужда, она меня подавляет и даже злит. Разве я могу описывать ее спокойно и справедливо?

Е. назвала меня геоцентристом. Тонкое наблюдение. Милая моя девочка, доверюсь тебе — назло всем астрономам мне хочется крикнуть: центр земли — человек, а центр человека… ты скажешь — сердце? Увы, нет. Разум? Слава богу, тоже нет. Центр человека — никем не открытый орган, его сокровенное «я», то, что ему хотелось бы совершить, или то, к чему он стремился бы, если бы мог уравновесить в себе все потребности, желания, страсти, аппетиты и, даже, если хочешь, капризы, и оставить лишь то что ему всего интереснее и что он готов делать совершенно бескорыстно. Этот-то человек и ускользает от меня, я не могу его описать, или, может быть, заблуждаюсь вдвойне: такого уравновешенного, идеально центрированного душевно существа, которое связано с бесполезным не меньше, чем с полезным — такого существа нет и быть не может.

Такие вот дела, дорогая племянница. Раз мы уплотняем время, разгоняясь в скоростях, мы должны соответственно уплотнять свою душу, ужимать ее по законам аэродинамики с боков, где она особенно чувствительна. И настоящим писателем станет тот, кто сумеет спокойно описать вечно бегущего человека нашего века с аэродинамически ужатой душой. Я не смог…

Пепел сигареты рассыпался по страницам дневника. Нягол хотел было сдуть его, но остановился перечитал написанное и с кривой улыбкой приписал внизу: красивые и удобные утешения.

Хозяин просторного, обставленного массивной мебелью кабинета, встретил Нягола на пороге, и взяв под руку, повел за собой. Они знали друг друга не первый год, заседали, сидели в президиумах встречались на приемах и коктейлях.

— Далеко забрался, писатель! Никак не разыщем, — воскликнул хозяин, указывая на кожаное кресло. — Добро пожаловать, пришелец из глубинки жизни. С приездом!

«Введение к неприятному разговору», — расценил его слова Нягол.

— Сегодня с приездом, а завтра и с отъездом, — отозвался Нягол, опускаясь в кресло, но хозяин пропустил его слова мимо ушей и поинтересовался как он долетел.

— На высоте четыре-пять тысяч метров над просторами родины.

— И как она выглядит с такой высоты?

— Когда таинственно, а когда и беспомощно.

— Беспомощно?

— Да ведь все как на ладони — каждая складочка, каждая тропка, каждый домишко.

— Да, очень красиво, знаю, помню, — сказал хозяин кабинета и стал расспрашивать, над чем Нягол работает, что пишет, давно ли в провинции, видится ли с коллегами, как здоровье, настроение. Нягол отвечал коротко, без лишних подробностей и оценок. Хозяин кабинета понял, что в увертюре нет необходимости, попросил принести соки, кофе и сказал:

— Пожалуй, пора переходить на открытый текст, как говорят радисты. Как считаешь?

— А разве до сих пор мы работали шифром? — уколол его Нягол.

— Признаюсь, слаб я по этой части, — сдался хозяин. — Теперь слушай. У нас тут на твой счет есть четкая ориентировка — ты должен возглавить редакцию. Причин много, перечислю самые важные.

И он набросал довольно точную картину состояния дел на литературной ниве. Нягол слушал молча. Дважды на аппаратуре, установленной возле стола, загорались желтые глазки, внутри что-то астматически вздыхало. Дым от сигареты Нягола стлался тонкими перистыми облаками, располовинивал мебель, картины, книжный шкаф, огромный фикус, тянувшийся к окну.

— При этой ситуации, — подвел черту хозяин кабинета, — тебе необходимо впрячься в работу на год-другой, а там — отдыхай сколько хочешь. Впрочем, Весо еще в прошлом году говорил с тобой эту тему.

Он замолчал, пришел черед Нягола. Все оказалось именно так, как он ожидал, даже слова и доводы те же. Он знал их наизусть, они не менялись, разве что в интонации, давно смягчившейся, — теперь это аллегро, подкупающее мягким, заботливым лиризмом. Если отвечать в том ж тоне, кстати, ему совершенно не свойственном, они еще долго будут играть в лириков. Но если сразу упереться, дело может принять драматический оборот. В довершение всего, подумал он, войдет официантка и прервет меня на самом важном месте.

Для профессионального политика, каким был хозяин кабинета, вопрос не бог весть какой сложный: подумаешь, место главного редактора, большое дело! Няголу, с его знаниями, опытом и именем ничего не стоит прочно взять кормило редакции в свои руки. Три-четыре часа работы в день, у него будут помощники и все условия, в остальное время — работа, творчество, поездки по стране. Будет и продолжительный отпуск, и командировки, и новые впечатления, и, что самое главное, — он будет держать руку на самом пульсе литературной жизни — что может быть интереснее для писателя его уровня, ведь Нягол Няголов уже причислен к классикам!

Так или примерно так рассуждал хозяин кабинета, нечто подобное говорил и Весо, и не только им, — всем казалось, что такова истина.

А для него? Что было истиной для него? Он вспомнил давнишний концерт по телевидению, играла арфистка, камера показывала крупным планом ее лицо, плечи, особенно руки. Это было впечатляюще — изящные пальцы бегали по струнам, правая рука виртуозно сновала, как паук, вывязывая сложный узор мелодии, левая была сдержаннее, совершала быстрые набеги на стан басов и тут же ретировалась, чем напомнила ему рака. Самое странное и загадочное было в том, что сложной игрой пальцев руководило плавное, неброское полноводие рук — от запястьев до плеч, а те в свою очередь были таинственным образом связаны с выражением лица. И, вобрав в себя все это волшебство, арфа словно древняя ладья, неслась по волнам, называемым музыкой. Вот это волшебство, это таинство и священнодействие — только оно имеет теперь значение для него, Нягола, если, конечно, не поздно…

— Видишь ли, — спокойно начал он, — благодарю за предложение, но принять его не могу.

Хозяин нахмурился.

— Знаю, что будешь хмуриться, знаю и всю последующую риторику.

— Извини, но речь идет не о риторике, а о наказе!

— Позволь человеку постарше тебя знать не хуже тебя, в чем его главный наказ. Писатель должен писать, а не заседать!

— Да кто тебе мешает? — то ли невинно, то ли наивно спросил хозяин. Но Нягол знал, что он лукавит.

— Кто будет мешать? Должность, естественно, новые отношения, путанное рабочее время.

Нягол умолк.

— Организуешь, поручишь, проконтролируешь мне ли тебя учить?

Вошла женщина, вкатила сервировочный столик, уставленный напитками, соками, фруктами, приборами. Они подождали, пока она уйдет.

— Слушай, ты написал свои главные книги, тебя знает весь народ, за границей тебя переводят, чего тебе еще? — гнул свою линию хозяин.

Нягол глянул на него исподлобья — явный при — знак того, что он начинает злиться.

— Да кто тебе сказал, что я написал свои главные книги? Критика? Мои собратья? Твои коллеги? Кто?

Хозяин кабинета был явно задет.

— Значит, будем строить из себя старую деву? не без ехидства спросил он.

— Стар я уже, чтобы в игры играть, тем более в литературе. Понятно?

— Нет!

— Тогда ничем не могу тебе помочь. — Нягол встал, подошел к фикусу, погладил молоденький листочек, пробивающийся вверх.

— Значит, отказываешься?

— Да! — ответил Нягол, не оборачиваясь, чем окончательно обидел хозяина кабинета.

— Хорошо, Нягол. Но я должен тебе напомнить, что существует дисциплина.

— Знаю, — все так же стоя спиной, ответил Нягол.

— И что с тобой могут не посчитаться.

Нягол резко повернулся, взгляды их встретились. Он подал пропуск, сухо кивнул и направился к двери. Хозяин смотрел на его широкую, чуть сутуловатую спину, потом вскочил.

— Погоди!

Нягол почувствовал его руку у себя на плече.

— Послушай… Давай отложим этот разговор. Посидим как-нибудь за столом и по-людски все обсудим, если хочешь, давай дома…

Только теперь Нягол обернулся.

— По-людски, говоришь? Согласен в любое время, хочешь у тебя, хочешь — у меня. Но разговор считай оконченным.

— Ты, кажется, рассердился, — попытался улыбнуться хозяин.

— А ты доволен, — так что ли?

— Сам знаешь, какая у меня работа…

— Не жалей себя, — сказал Нягол со всей присущей ему жестокостью. — А редактора вы найдете. Ну, будь здоров!

В коридоре он вспомнил о Весо и решил заглянуть к нему. У Весо шло совещание, он выглянул на минутку, пожал ему руку. Договорились увидеться под вечер.

На улице Нягол неожиданно оказался наедине с самим собой, впереди маячил целый свободный день. Куда податься, что делать? Домой идти не хотелось, к брату нельзя — Елица очень об этом просила. Пожалуй, лучше всего вернуться обратно первым же самолетом, но он испытывал потребность повидаться с Весо, смыть неприятный осадок от разговора. «Надо телеграфировать Елице, что вернусь завтра, — подумал он и вспомнил о Маргарите — Опять я о ней забыл!».

Лицо его потемнело — что с ним произошло за эти недели, с тех пор, как они расстались в Зальцбурге? Почему он то и дело забывает о ней, как о случайной знакомой? «Ты совсем остыл, — сказал он себе, — что-то рано, не ожидал…»

Он позвонил из автомата. Никто не ответил. Интересно, где же она, театральный сезон кончился сообразил он, так что в театре ей нечего делать Значит, вышла в город. А может, просто не берет трубку?

— О, маэстро! Какими судьбами в столице об эту пору? Разве вы не в родных пенатах? Привет!

Это был Грашев, литературное светило, в летнем костюме.

— Здравствуй, Колю.

— Говорят, в Зальцбург ты ездил со своей Дульсинеей, я, брат, все знаю, — тараторил Грашев, пристально разглядывая Нягола. — Давай зайдем куда-нибудь, пропустим по одной, а?

Делать было нечего, они зашли в первый попавшийся ресторан, заказали водку и зеленый салат. Грашев первым хлебнул, закашлялся, а потом будто плотину прорвало: такой-то что ни месяц по заграницам мотается, другой хапанул второй заказ на один и тот же роман, в издательствах неразбериха, тиражной политики никакой, разные чинуши знай норовят срезать гонорар, руководство только и делает, что заседает, а в это время критики вершат суд и расправу, да молодые точат зубки… За полчаса Нягол узнал массу историй и происшествий — кто что сказал, кто какие козни строит, все было подано действительно мастерски, обрисовано кратко и метко, вместе со всей подоплекой событий, притом с высоты неизменной грашевской позиции: я — Никола Грашев, а вы, извините, кто будете?

— Ты мне скажи, Нягол, чего, собственно, хотят критики? Взять нас за ручку и переводить через дорогу только на зеленый свет?.. Не дождутся…

— Нам-то с тобой грех жаловаться…

— Не в этом дело, дорогой. Меня хвалят, тебя тоже, но не в этом дело…

Нягол знал подлинную причину грашевской тревоги: не так давно в академическом издании один известный критик позволил себе роскошь произвести разбор одной из хваленых грашевских книг. Он безжалостно раздел Грашева при всем честном народе, оставив его в неглиже — мятой, поношенной пижаме бюргера местного пошиба, который, по его же собственным словам, берется пропагандировать высокие идеи, изображать современные конфликты шекспировского масштаба и могучие характеры, испепеляющие страсти и героические судьбы функционеров, директоров, Диогенов от науки, медсестер и реформаторов села.

Естественно, Никола Грашев пережил встряску болезненно, но, к его чести следует признать, быстро оправился, последовали интервью с фотографиями и без фотографий, беседы на телевидении и рациораздумья по самым разным поводам, из-под его благородно разгневанного пера на скорую руку выбилось несколько новых опусов, они полетели на крыльях старой славы и новой молвы: Никола Грашев залатал пробоину, рассеял сгустившиеся тучи.

Однако Грашев, кажется, уже не тот. Под глазами легли какие-то тени, его беззаботность, которую принимали за врожденный оптимизм, на самом же деле это была не больше чем уверенность в успехе, подспудно перерождается в мнительность. Он стал подозревать окружающих в тайном сговоре, объяснение же находил самое простое: зависть, разумеется…

Нягол рассматривал его дорогой костюм, как всегда прекрасно сшитый из дорогого материала слушал и думал о том, что этот человек родился и вырос в селе, среди реальных обстоятельств и реальных людей, учился и работал в столице, тоже среди реальностей, и бог весть когда сделал крутой поворот, предавшись явному сочинительству. Это тем более странно, что Грашев не лишен ни таланта, ни культуры, хотя ум у него посредственный, Спрашивается, откуда же берется растущая водевильность его книг? Это непростой вопрос, и касается он не одного Грашева. Если здраво поразмыслить, а того лучше — вспомнить недавнее прошлое, то увидим, что Колю Грашев, до войны писавший рассказы о серости городского бытия, после победы вдруг бросился в кипящий водоворот преобразований и начал выдавать книгу за книгой о новой жизни и новых людях. Его рассказы, повести и романы были густо населены рабочими, крестьянами инженерами, общественными деятелями — с одной стороны, и врагами — с другой. Большинство из них размышляло вслух и произносило громкие фразы враги, конечно же, предпочитали шептаться и лобно шипеть), их судьбы были полны головокружительных событий, внезапно возникали тяжелые конфликты, которые так же внезапно разрешались, в сознании героев то и дело вызревал скороспелый перелом — словом, жизнь бурлила и била ключом. Нягола подхватила та же лавина, он и сам отдал ей дань, но Грашев ушел далеко вперед и догнать его было не просто. Нягол не раз задавался вопросом: как это произошло с нормальными людьми вроде него самого и Колю, откуда взялась эта пелена, застилавшая им глаза? Он был вынужден придать силу догмы, романтически разукрашенной, экзальтированной и экзальтирующей. Время было такое — духовно незрелое и весьма самонадеянное, мысль отступала перед порывом и самовнушением. Ему еще помнятся поездки по стране, наивные литературные посиделки, выездное трубадурство на местах и беседы в цехах и на полях, повышенная возбудимость, фаустовская атака на природу человека, побуждаемая самыми добрыми намерениями.

Теперь все это — достояние истории, но не для Колю Грашева. И Нягол как будто догадывается, почему. В отличие от большинства своих собратьев по перу, Грашев оказался непревзойденным романтиком в книгах и неожиданно предусмотрительным скептиком в жизни. Богемное писательское существование он очень рано, и притом систематически начал сочетать со столь прозаическими вещами, как общественные мандаты, высокие знакомства, ответственные редакторские и другие посты, связи и публикации за рубежом, речи и доклады на конференциях и конгрессах. Параллельно с этой консульской деятельностью Грашев занимался мелочами быта, вроде своевременно приобретенных и обставленных апартаментов — для себя, для всех чад и домочадцев, большой дачи под столицей и еще одной дачи, в родном краю, поближе к жизни, к землякам. Просторные домины он украшал каминами на европейский и старинный болгарский лад, завел покои в народном стиле и венские гостиные, увешал их картинами, половина из которых была подарена или выпрошена, и старинными иконами. В родном краю он устраивал ужины, созывал на них главным образом местное начальство и с озабоченным видом разглагольствовал, напирая на мораль. Гости почтительно слушали и кивали, а Грашев распалялся до того, что обвинял во всяческих грехах чуть ли не всю нацию. Нет такого великого писателя, предупреждал он, который не посвятил бы себя народу, но нет и такого, который не высказал бы ему тяжких упреков. Возьмите хоть Ботева, хоть Алеко, возьмите Захария Стоянова… Знай нашего Колю, государственных масштабов человек, говорили одни гости, а другие тихомолком подсмеивались: они кое-что знали об ораторе и были уверены, что наш Колю не выскажет своему народу тяжкого упрека — слишком доброе у него сердце…

Порой Няголу казалось, что Грашев хорошо знает, что почем в этой жизни, и всегда был холодным циником, но потом он отмахивался от таких заключений, видел в нем нечто свойское, родимое, замечал торчащие уши мелкого жулика и говорил себе: нет, неправ Бюффон, не стиль, а характер делает человека. Наверняка и у меня то же самое, только некому сказать мне это…

— Колю, — прервал он наконец Грашева, — давай перейдем на другую тему, подальше от наших забот.

— Извини, дорогой, — без притворства обиделся Грашев, — какой смысл в утилитарных разговорах, когда перед нами во весь рост стоят глобальные вопросы? А ты как, начал новый опус?

— Какой опус?

— Ладно, ладно, нечего…

— И не думал, — откровенно соврал Нягол.

— Кому ты говоришь, — твой последний роман плачет по продолжению. Да я по глазам вижу, что ты уже половину отмахал!

Нягол пожал плечами и опрокинул рюмку.

— Послушай, брат, — Грашев последовал его примеру. — Мы с тобой не соперники, а старые волы, тянем одну упряжку, прокладываем самую глубокую борозду. Правильно?

Нягол смотрел на него, не говоря ни слова.

— Кто еще, скажи на милость, лезет в драку, кто расчищает авгиевы конюшни, может… — и Грашев назвал несколько имен. — Как бы не так! Один ударился в историю, другой в гротеск, третий-в обряды и мистику районного масштаба, четвертому подавай интерьеры и психиатрию… А кому пахать народную ниву? Няголову и Грашеву, у них есть опыт… Ты на меня не смотри такими глазами, тут целый заговор…

Кое в чем Грашев был прав, но его слова каким-то образом моментально обращались против него самого.

— Мужское у нас ремесло, Колю. Каждый сам должен решать, что и как.

— Потому что мы честные люди, потому что у нас — Грашев указал на свою тщедушную грудь, — вот где болит… Дочитал я новый кирпич нашего Енчо, знаешь, конечно. И что? Притчи, метафоры, параболы — читаешь и кричать хочется: да разве это наша жизнь, наши проблемы, это ли магистральное направление?

Нягол стоически слушал. Эх, Колю Грашев, Колю Грашев… Знаю я твою болячку, знаю, где у тебя зудит, если бы ты мог — сегодня же взялся за эти самые параболы и местные притчи, да только они тебе не даются, ты из другого теста, вот и корчишь из себя Геракла перед авгиевыми конюшнями… А все-таки чистил их Геракл или не чистил?

С этого момента Нягол перестал слушать Грашева.

Днем прогулялся по городу, обошел книжные магазины, заглянул на одну выставку, звонил Маргарите. Она не отвечала. После обеда поднялся в свою пыльную мансарду, вздремнул и проснулся в каком-то муторном настроении: не хотелось ни читать, ни браться за какое-нибудь дело, например, навести чистоту. Он потоптался по дому, как старый медведь в берлоге, включил проигрыватель, немного послушал и выключил. Набрал номер телефона и продиктовал телеграмму Елице, чтобы не ждала его сегодня. Ей придется ночевать одной впрочем, в этом нет ничего особенного, хотя — как сказать: девушка, да еще с ее коварной болезнью.

Нягол вздрогнул. А вдруг ей, не дай бог, станет дурно, именно сегодня, когда она будет одна? Нет надо ехать.

В справочной аэропорта ему ответили, что билетов нет. Нягол снова схватился за телефон. Пусть Иван заберет Елицу к себе или, в крайнем случае, пусть Стоянка у нее переночует. Телеграмму-молнию приняли сразу.

Он вытянулся в шезлонге на террасе. В такие послеобеденные часы Витоша казалась умытой и свежей. В молодые годы, когда город еще не подступил к ее подножию, Нягол любил смотреть на Витошу с балкона какого-нибудь высокого дома — она казалась интимно близкой, очертания были четкие, подробности — видны глазу. Вечером на ее темном теле мелькали редкие одинокие огоньки, а не лучистые усики ползущих машин. Витоша походила на гигантское древнее животное, уснувшее под еще более древним небосводом.

Теперь картина совсем иная. Украшенная россыпью огней, освещенная заревом миллионного города, Витоша будто уменьшилась ростом, осела, утратила свое достолепие древности и незыблемости. Что это — внушение, обман чувств или человек и в самом деле способен подавить собой целую гору? Наверное, молодым и привычным глазам она кажется неизменной, а то и еще более внушительной, прелестной. Особенно влюбленным…

Влюбленные… Это слово звучит для него все более отвлеченно, заставляет испытывать какое-то личное неудобство, граничащее с самоиронией. Влюблен ли он в кого-нибудь, во что-нибудь? В Маргу? Нет, с самого начала это была скорее привязанность, порой — страсть, а больше всего — теплота товарищества. Елицу он любит отечески, это совсем иное. Та, без которой он не представлял себе будущего, особенно когда был в тюрьме, как сквозь землю провалилась. Время взяло свое, все кончено, он никогда ее не увидит, не услышит ее голоса, не почувствует ее ладони в своей — ну почему, господи?.. Ему удалось сохранить в памяти ее бледный лик, обрывки фраз, детали походки, исчезающие мгновения близости. Ее образ, уже иконописный уходит все дальше туда, вглубь, черты его расплываются и он, тайно преклоняя колени, уже не имея сил просить, только робко вопрошает: за что, господи?

Под вечер он дождался Весо у служебного входа, они обменялись рукопожатием и пошли, не выбирая направления. Прозаседались сегодня, признался Весо, спина одеревенела, а в голове пусто. Ну что, проводил деда Петко, телеграмму получил? Нягол кивнул. Такова жизнь — круговорот, в котором оказываешься лишь однажды. «Однажды, — повторил Весо. — Отец сильно мучился?» Нягол объяснил, что его вызвали из Зальцбурга, он застал только стылое тело. Весо расспросил о поездке, о которой не знал, речь зашла о Марте, и Нягол сознался, что с тех пор они не виделись. Да нет, ничего не случилось, все очень просто — гаснут угольки, гаснет костер. Весо этого не одобрил: Марга — светлая душа, она любит его, он же помнит их последнюю встречу в мансарде, как она смотрела на Нягола, как они шептались. Все это было напоказ, ради гостя, неуверенно отбивался Нягол, а Весо насту — пал: Марга заслуживает его руки, в Зальцбурге она пожала золотые колосья, ее отметила европейская пресса, как же так можно? Нягол вздрогнул — об успехе Марги он не читал. Конечно, он в нем не сомневался, был уверен заранее, но в чем этот успех выразился — в звании лауреата или в чем ином — ей богу не знает. И в телефонном разговоре забыл поздравить, и не написал ей. Нет, что-то с ним происходит, какая-то сердечная амнезия. Снова ей позвони, настаивал Весо, пригласим ее посидеть с нами.

Маргарита упорно молчала. Весо предложил зайти к ней — а вдруг телефон не работает или она больна. Но Марга не открыла на звонок. Они переглянулись. Нягол достал связку ключей и открыл дверь. Их встретила душная тишина. Нягол обошел всю квартиру. Кругом царил полный порядок, все было на месте, мыло в кухне и ванной было совершенно сухо. Значит, уехала, а ему не сообщила. Он еще раз заглянул в спальню. Золотистый гобелен на стене, двуспальная кровать старательно застелена покрывалом. У Нягола перехватило дыхание: здесь они пережили сладостные минуты и спокойные часы умиротворения.

На тумбочке у кровати лежала рядом с лампой раскрытая книга. Нягол подошел поближе и застыл: его последний роман! Прежде, чем уехать невесть куда, Марга перечитывала его книгу. «Милая Марга», — прошептал он про себя, но на лице его ничего не отразилось.

Они пошли к Весо, занялись в кухне приготовлением ужина, да так там и остались. Весо достал выдержанные вина известных марок, Нягол выбрал тосканское кьянти.

— Аванти кон кьянти! — вдруг сочинил он.

— Ты и итальянский знаешь?

— Это вино созревает на роскошных холмах, — обошел вопрос Нягол. — Внизу оливковые рощи, а наверху- виноградники. Ты только хлебни! Какой аромат!

Весо отпил, облизнул губы и сказал:

— Да, действительно ароматное… А утром ты держался как дубина.

Нягол этого не ожидал: быстро же пожаловался коллега.

— Странные вы люди, — сказал он Весо, — по-вашему, берись за дело и все тут, даже если к нему душа не лежит, а что из этого выйдет — не важно, лишь бы взялся. Интересно, ты к своей работе…

— Что же ты будешь делать?

— Ты к своей работе тоже так подходишь? — не давался Нягол.

— Чем будешь заниматься целый божий день?

— Как чем? Своим делом.

Они замолчали. Слышно было, как размеренно, тихонько позванивая, капала вода из кухонного крана, отмеряя какое-то свое, капельное, время Весо ткнул вилкой в мясо, повертел ею.

— Нягол, — начал он глуховато, — может быть, я ошибаюсь, но скажу вот что: по-моему, тебе надо на какое-то время отложить перо.

Нягол обомлел.

— Тебе нужно отдохнуть, оглядеться, послушать что происходит вокруг. Извини за поучение…

— Так-так… — забарабанил пальцами Нягол. Валяй дальше!

— Я уже сказал. По-моему, ты начинаешь повторяться.

Когда они опорожнили рюмки, Нягол сказал:

— Мы говорим серьезно. Что ты имеешь в виду?

— Ну как что… замечаю в твоих романах один и тот же круг людей, схожие конфликты, причем они все глуше и глуше. Понимаешь, нет остроты современного этапа.

Ужасный стиль, пришел в раздражение Нягол, но слова о все более глухих конфликтах обожгли: Весо попал в точку.

— Ты меня удивляешь. Глухие конфликты, черт их побери… Это есть…

— А раз есть, почему ты продолжаешь так писать? — менторским тоном сказал Весо, чем вконец разозлил Нягола. Он встал, плеснул себе в лицо водой из-под крана и желчно объявил:

— По той же причине, милый мой, все по той же… Ты сказал: глухие конфликты. Ладно, вот тебе острый…

И Нягол описал свой разговор с Диньо, братовым сыном.

— Ну и что? — устало спросил Весо.

— Весо, — понизил голос Нягол, — нужно смотреть на вещи трезво и с перспективой. Человек — животное общественное, Аристотель несокрушимо прав. Наш век с его техникой и скоростями формирует, по-моему, законченного прагматика, человека пользы. Этот прагматизм породили еще промышленные перевороты в Европе, он утверждается как всемирный образец, и мы не можем этого избежать, раз должны обогнать капиталистов в экономической области, тут ничего не поделаешь. И я думаю, что мы далеко не полностью используем эту стихию, помноженную на сегодняшнюю технику, потому что не сумели найти и увязать воедино какие-то тонкие, но чрезвычайно важные нити между отдельным человеком, коллективом и обществом в целом. Надо, наконец, решиться на великий компромисс между общественным и природным в человеке. — Нягол помолчал. — Хотя, если Хочешь знать мое мнение, я далеко не в восторге от этого прагматизма, потому что знаю, чем он грозит человеческому духу.

— Прагматик, говоришь, да, что-то такое есть, но ты зря на него жалуешься: этот самый прагматик читает твои книги от корки до корки.

— Значит, все правильно: средний писатель пишет средние книги, а средний читатель усердно их читает, — Нягол поморщился. — И то у нас среднее и это среднее, талдычим одно и то же. Но ты уходишь от ответа.

— Я?

— Ты не ответил насчет компромисса. Или не обратил внимания на вопрос.

— Ошибаешься, Нягол, я хорошо его запомнил — насчет компромисса между природным и общественным, так?

— Вижу, ты слушал внимательно.

— А что ты хочешь услышать — что это наша ахиллесова пята? Ладно, считай, что я это сказал и скажу даже больше: не смеем мы, все еще не смеем.

— Потому что смотрим на вещи чуть ли не религиозно.

— Не только поэтому. Мы не готовы.

— Весо, я иногда думаю о нас с тобой и спрашиваю себя: о чем хотел бы и сможет ли говорить с твоим будущим преемником его будущий друг?

— Не понял.

— Послушай. Необходимо, чтобы простой человек, как мы его называем, имел возможность говорить и действовать публично так же, как говорим мы с тобой с глазу на глаз, и даже еще откровеннее… Теперь понял?

— Ты слишком торопишься, — произнес Весо после паузы.

«И это говорит человек, убеждавший меня, что история — накопившееся человеческое нетерпение!» — вскипел в душе Нягол, мысль его оттолкнулась и отнесла его к Марге. Куда это она запропастилась? Марга — певица, интерпретатор, и в глубине души он не может преодолеть нежную снисходительность к ее ремеслу, сотканному из таланта, воли и творчества, которое, однако, опирается на другое, первоначальное творчество. Зато Марга первоклассная певица, она не соприкасается со средним, с обычным, в водах которого, по сути дела, плавает он. Одно утешение — Марга носится на крыльях дюжины гениев, а он примитивным орудием труда копает, дробит грубую человеческую породу в надежде наткнуться на самородок — блестящий образ или сложный характер. Но какое это утешение, когда на полке у тебя стоят книги, написанные десятками гениев за две с половиной тысячи лет? Милая, ревнивая Марга, она все еще переоценивает его, тянется к нему, бережет его для себя, для своего запоздалого бабьего счастья…

— К черту! — воскликнул Нягол.

— Кого это ты? — полюбопытствовал Весо.

— В первую очередь себя… — Нягол поднял глаза к потолку, помолчал. — И все же, по-моему, лучше шум да гам, чем мертвая тишина.

— Мы маленький народ, а, как известно, по одежде протягивай ножки, — без всякой видимой связи заявил Весо.

— Малые народы, в отличие от малых семей, живут счастливее. Я давно уже подметил, что счастье бежит от силы, и она его гонит. — Нягол насадил на вилку кусок мяса и протянул рюмку Весо: ну-ка, налей по этому случаю.

Весо налил и погрузился в свои думы. Малые народы, малые семьи, счастье. Он — государственный деятель небольшого народа и глава малочисленной семьи, ее гнездо осиротело после скоропостижной смерти жены. Когда ему сказали, что у нее кровоизлияние в мозг, он даже не поверил: Кристина болела почками и соблюдала разные диеты, но давление у нее поднималось редко, она никогда не жаловалась на головную боль. Но она была из тех женщин, которые все принимают близко к сердцу, снова и снова возвращаясь к пережитому. Они знали друг друга со времен подпольной борьбы. Кристина была членом Рабочего молодежного союза, участвовала в опасных операциях. Тогда она не знала его настоящего имени, да и обе их встречи были почти случайными. Он запомнил черноглазую девушку с родинкой над верхней губой, которая дежурила во дворе явки и время от времени входила, чтобы сообщить: «Чисто».

После Девятого сентября они встретились на какой-то конференции, где Весо выступал с докладом о политическом положении. В перерыве он заметил ее в толпе, они разговорились, Кристина явно смущалась, смотрела на него во все глаза, и Весо не ошибся: много позднее она призналась, что влюбилась в него еще во время дежурства на подпольной явке. Свадьбу отпраздновали скромно, пригласили только товарищей да ее родственников — людей мастеровых, не питавших к новой власти ни теплых чувств, ни доверия. Кристина ужасно их стеснялась и даже всплакнула тайком, Весо же объяснил себе ее слезы сердечными переживаниями. Кристина стала его доверенным лицом, и он не раз выплакивал ей свои горести и печали. Она окончила курсы, стала библиотекарем и вскоре пошла на повышение. Потом у них родился первый ребенок. Они были маленькой дружной семьей, почти счастливой, — до тех пор, пока не начались времена внезапного недоверия, расследований и унижений. Тогда он, сам того не желая, еще раз по-настоящему испытал характер жены. Кристина держалась с достоинством аристократки, не задавала лишних вопросов, не испугалась, не поколебалась в своей уверенности в нем. Оба они осунулись, поблекли, но Кристина поддерживала в семье бодрость духа даже такими, казалось бы, простыми вещами, как чистота и порядок в доме — даже в те дни и ночи, когда участь Весо была поистине неизвестна. В одну из таких ночей она поцеловала его в лоб и тихо сказала: «Что бы с тобой ни случилось, я с тобой, мы будем тебя ждать». Помнится, тогда он подумал, что счастье можно найти и в несчастье, среди терниев большой беды…

Кристины не стало. Когда-то, когда дети выросли, обзавелись семьями, они остались вдвоем, он — вечно занятой, вечно в разъездах, она же, страстная читательница — наедине с книгами. Мысли их стали схожими, привычки тоже, у нее как будто не было от него тайн, зато у него — целые горы: государственных, военных, дипломатических и даже сердечных. Большинство их было связано с судьбой отечества, о которой у Кристины было собственное мнение.

Теперь, потеряв ее так неожиданно, он часто ночами перебирал в памяти пережитое и сам себе удивлялся: откуда брались его мимолетные увлечения и что порой раздражало его в Кристине? Если посмотреть на нее сегодняшними глазами, как будто ничего, кроме однообразия, служившего ей душевной опорой. Да, Кристина была из той породы болгарок, которые прочно держатся на корню. Ясные отношения, маленькие, чистые радости, незыблемые доводы и неизменность привычек — вот что составляло основу ее сокрытой от постороннего взгляда уверенности в себе.

Конечно, все это имело свои теневые стороны, иногда они его раздражали; в такие редкие дни он доходил до греха. Хуже всего, что с некоторых пор одиночество стало нашептывать ему, будто он причастен к ее смерти, с которой он никак не может свыкнуться… Мысль неожиданно метнулась в сторону. То среднее, та посредственность, о которой говорил Нягол, не относится ли оно к малым народам и семьям, к ним с Кристиной, например? Как жена и супруга Кристина как будто стремилась уюту и прочности, к золотой середине, носила в себе все критерии, полученные еще в отчем доме и воспитанные средой мастерового, ремесленного люда, из которого она вышла; она не стремилась к роскоши, даже страшилась ее, как избегал ее и он, бывший бедняк. Однако, что касалось государственных дел, там у нее было свое мнение — она считала, что люди способные и работящие страдают от так называемой всеобщей справедливости и — более того, была убеждена, что именно в этом коренится несправедливость, аморальность и недальновидность. Теперь смотри внимательнее, Весо: если среднее сословие, средние пласты, а к ним принадлежат миллионы, сами по себе предполагают усредненность, то не грозит ли это тем, что она распространится на всех и вся, станет образом мышления, превратится, если еще не превратилась, в мораль — со всей ее видимой справедливостью и невидимыми бедами? И разве не прав Нягол — да разве только он! — утверждая, что усредненность гибельна даже в материальной сфере, она препятствует стимулированию и лишает перспективы. И это в материальной сфере, а что говорить о духовной! Да, прав Нягол, но где тот справедливый и беспристрастный судья, где всевидящая Фемида, способная отменить нынешние закостенелые и усредненные тарифы, нормы, ставки, проценты, за которыми стоят государство, министры, директора, плановики и бухгалтеры, целая армия блюстителей статус-кво, что с грехом пополам сдерживает разливы половодья, но зато преследует каждый незапланированный дождик, каждую дополнительную поливку. Нет у меня ясности по этому вопросу, практической ясности, — вздохнул про себя Весо, и мысль о безвозвратной утрате Кристины снова обожгла его. Потерял он ее, потерял навсегда, — она ушла недооцененная недоласканная, недослушанная, ушла, когда наступила зрелость, осень жизни, когда само время, кажется, сгустилось, а ему как никогда нужен верный друг, бескорыстный советчик, неразвращенная соблазнами бытия душа…

— Знаешь, о чем я думаю? — встрепенулся он от слов Нягола. — О трагедии политиков нашего времени. Не столько в отсталых и бедных странах, не в малых, а в больших и передовых. Интересно, могут ли они спокойно спать, и что им снится… — Весо помолчал, все еще занятый своими мыслями. — И, в сущности, не слишком ли обожествляем мы такой глубоко мирской факт, как бытие на этой нашей единственной земле, одной-одинешенькой в мертвом космосе?

Весо снова замолчал.

— В этом есть что-то от безумия, Весо, какие-то мистические силы, которые толкают нас на край гибели. Я отказываюсь их понимать.

Весо посмотрел на него долгим взглядом и поднял свою рюмку. На лице его не дрогнул ни один мускул.

Отяжелевший от вина и одуревший от сигарет — он выкурил полпачки — Нягол отказался переночевать у Весо и отправился домой. Было поздно, город спал и видел летние сны, какие снятся теплыми ночами. В голове гудело от разговора с Весо. Странный человек — ведь как будто многое понял, а сам… Это от страха, любой государственный муж со временем обретает эдакий особенный, государственный страх. А может быть, это мудрость?

Он резко повернул назад и пошел к дому Марги. Если она в городе, это будет для нее неожиданностью, они помирятся. Из первого попавшегося автомата он позвонил, но Марга снова не ответила. Нягол постоял у аппарата под прозрачным плексигласовым шлемом. Все понятно, после их телефонного разговора Маргарита уехала.

В квартире было темно и тихо. Нягол потоптался на кухне, заглянул в холодильник. Он был почти пуст — кусочек завернутого в фольгу рокфора, банка простокваши, начатый пакетик сливочного масла и тюбик горчицы. Холодильник одинокого человека, знакомая картина.

Он посидел в гостиной. В книжном шкафу — скромная подборка книг, главным образом по музыке и немного по изобразительным искусствам. Там же стояли его книги, которые он дарил ей в разные, всегда счастливые времена, с простыми словами посвящения, казавшимися теперь напыщенными. Неужто слово так коварно, что может подвести даже когда пишешь близкому человеку? Что уж тогда говорить о посланиях к далеким от тебя людям? Ужасное ремесло!

Ему захотелось выпить. Он нашел початую бутылку виски, отпил из горлышка. С книжной полки на него смотрели партитуры и прочие опусы, орудия ремесла Маргариты. Мы живем в совершенно разных мирах, подумалось ему, мне никогда и грядки не перекопать на ее земле, а ей и шагу не шагнуть в моем бурьяне. Эта мысль поразила его. Действительно, что может знать Марга о том, над чем он каждодневно ломает себе голову? Почти ничего Она старательно читает его книги, ищет в них интригу, чувство, вьющиеся тропки, которыми он шел, — главным образом это. Все остальное ее тяготит, хотя она в этом не признается. Но спрашивается, есть ли в этих книгах он сам, настоящий, или его нет? И из чего, собственно, состоит настоящий Нягол Няголов, какую смесь он собой представляет — благородную, алхимическую или родимую похлебку из полусварившейся фасоли и сырых овощей с лежалым стручком горького перца?

Тихо звякнул телефон, — вероятно, у соседей сняли трубку. Жаль, что в отцовском доме нет телефона — он мог бы поговорить с Елицей. Он взял бутылку и сел у аппарата. В такой час Теодор уже наверняка спит праведным сном, который легко вычислить при помощи какой-нибудь формулы. Как живут эти люди и почему не могут удержать при себе собственное дитя? Еще весной, когда Елица сбежала, он понял, что в доме Теодора произошло нечто, не имеющее прямого отношения к се припадкам. Но эта упрямая коза ни о чем не сказала. Молчит она и теперь, после неожиданной просьбы остаться у него, хотя прошло столько времени.

Он набрал номер брата. Долго не отвечали, потом к телефону подошел Теодор. Сейчас перепугается до смерти, подумал Нягол и объяснил, откуда звонит, сказал, что возвращается к Елице, она жива и здорова. Теодор и в самом деле не мог прийти в себя от неожиданности, верил и не верил брату.

Няголу послышался шепот — значит, и Милка примчалась. Теодор робко спросил, почему Нягол не позвонил раньше. Ну, как объяснишь этому примитиву, химическому существу, досадовал Нягол, но ответил, что был занят весь день, вечер провел с друзьями, выпил лишку и только теперь добрался до дому. Снова помолчали. Теодор спросил, на кого он оставил Елицу. Нягол его успокоил, сказав, что у нее ночует Стоянка, о дочери пусть не беспокоится — настроение у нее хорошее, сон спокойный, аппетит тоже хороший, она читает, ходит на прогулки, позавчера они гостили у Иванки с Мальо, а следующую неделю проведут в селе, разомнут косточки на винограднике. «Где-где?» — не понял Теодор. — «У Мальо на винограднике, копать будем!» — громче сказал Нягол. — «С Елицей?» — не поверил отец. — «Да, ей это полезно, а вот винограднику — не знаю», — пошутил Нягол.

На другом конце провода снова зашептались. «Но у нее нет подходящей одежды, — отозвался Теодор, — и денег нет…» — «Какие там деньги! На винограднике не деньги, а мотыга нужна!» — живо ответил Нягол. «Уж этот виноградник», — сказал Теодор. «А ты что, против?»-спросил Нягол. «Почему против, просто она не привыкла». — «Я присмотрю за ней, — заверил его Нягол. — А вы как? Живы-здоровы?» — «Сам знаешь… — понизил голос Теодор. — Терпим наказание…» — «Я не знаю, какое наказание вы терпите, да и не хочу знать, это ваше дело, — сказал Нягол. — Одно скажу: Елица давно не ребенок, и пора вам это понять».

У Теодора снова зашептались. Эта баба на нем верхом ездит, а он делает вид, что правит! — рассердился Нягол. «Кто там у тебя шепчет, Милка что ли?» — неожиданно спросил он. — «Да… нет… — запутался Теодор. — Я один, а что?» — «А мне показалось, что у тебя там какой-то советчик». — «Нам надо увидеться, брат», — сказал после короткой паузы Теодор. Больно надо, подумал Нягол, начнет плакаться в жилетку и просить совета, а вслух сказал: «Надо, только я улетаю рано утром, первым самолетом, так что как-нибудь в следующий раз». — «Елица рассказала тебе о своих делах в университете?» — Нягол не имел об этом никакого понятия «Она не явилась на экзамены, мне с трудом удалось добиться, чтобы ей разрешили сдавать осенью», — пояснил Теодор. Удивленный Нягол осведомился по каким предметам, попросил выслать учебники и программы и обещал заняться этим вопросом. «Ты должен сам приехать, — почти приказал он Теодору — Садись в самолет и прилетай один — понял?» — «Понял», — упавшим голосом ответил Теодор. «Баба! — пробормотал в сторону Нягол и положил трубку Эти люди сами не знают, что творят. Создали на свет чувствительное существо, да еще с характером, а теперь охают да вздыхают. Если так пойдет и дальше, они чего доброго, настоящую беду накличут! Елица заболеет, или они попросту оттолкнут ее от себя, а виноватым в конце концов окажет он, поскольку ему навязали роль родителя… Нягол зашагал из угла в угол. Навязали или он сам захотел? Он поглядел на кровать. Здесь, на этом ложе Марга хотела зачать от него ребенка, но он не решился: формально он стал бы будущему ребенку отцом, но житейски — дедом… Марга уехала. Если бы она нашла себе другого, то привела бы его сюда, в эту постель — по законам женской мести. Кто его знает, может быть, сейчас она и вправду мстит ему с отчаяния где-нибудь в огромном городе?

При этой мысли он не почувствовал боли и снова подумал о том, что больше не любит ее. Весо сказал, что он делает ошибку, отказываясь от нового поста, что с возрастом он изменился — замкнулся, сосредоточился на своем «я». Рвешь важные нити, сказал он, и если не знать, какой ты на самом деле, можно сделать превратные выводы… Нет, что-то ему не по себе, не надо было приходить сюда, к Марге, да и вообще не надо было ехать в столицу, сидел бы себе в отцовском доме с Елицей — там тебе, старику, и место!

Покрутившись по дому, он включил проигрыватель, погасил свет и лег на кровать. Лунный колокольный звон сонаты клубился в комнате, заполнял ее до предела, проникая глубоко в него самого, пульсировал в крови. Он испытывал блаженное состояние полета в невесомости, где-то над жизнью и миром. Что это были за времена, что за дни, если они побуждали человека к такому самоуглублению, к такой благородной исповеди, куда они девались и почему? Что-то изменилось-вне нас и над нами…

Нынче вечером Весо сказал, что он повторяется, глушит конфликты. Вот ведь ирония судьбы: горькую истину сказал ему человек, которому самому впору выслушивать горькие истины от него, писателя. На прощанье он сказал Весо: «Несколько веков назад Кромвель одержал победу и ввел во всех колледжах новую дисциплину: историю и философию поражений Британии». Помнится, Весо промолчал. Это у него такая привычка — когда ему нечего ответить, он отмалчивается. А понимает ли он Нягола до конца? Как государственный деятель Весо по-своему видит правду жизни — крупноблочно, считая на миллионы. Его же, Нягола, представления чаще всего ограничиваются отдельно взятым живым человеком. Где-то здесь и зарождается напряженность и даже обоюдная неловкость, это чувствуется. Более того, в такие минуты ему кажется будто они молча и нехотя меняются ролями: Весо смотрит на вещи с его позиций, а он — с позиций Весо. Однако гордость и привычка мешают им сказать об этом вслух, признать, но разве о гордости и привычке речь…

Нягол пошевелился — лунная музыка звучала, будто где-то в поднебесной выси гудел колокол, посылая мощный призыв ко всем живым существам вселенной, бодрствующим в этот поздний час. Не спите, звенела она, не только утро бывает мудрым земля вас рождает — земля и берет к себе, но над нею есть небо, я говорю композиторам, что оно возвышенно, философам — что оно бесконечно, писателям — что оно состоит из кислорода, великого газа жизни и свободы, и если найдется достойный пилот, я увлеку его ввысь и он выпишет своим самолетом от края до края горизонта три единственных слова: «Люди, щадите небо!» — а потом выключит моторы и как птица бесшумно устремится к земле…

Кажется, я впадаю в детство, подумал Нягол, когда соната кончилась и аппарат щелкнул как гильотина.

Готовясь к возвращению в столицу в тот, теперь уже далекий, день похорон, Теодор был вне себя. Кошмарная ночь, которую он провел, закусив уголок подушки и слушая похрапывание жены, а главное — свинцово тяжелый взгляд дочери выбили его из колеи. Наутро он встал разбитый, обессиленный. В отцовском доме хозяйничала Милка. Как всегда, жена его не лишилась ни сил, ни душевного равновесия — чему быть, того не миновать, но раз солнце встало, значит, надо прибрать постели, умыться и причесаться, приготовить завтрак.

Елица не выходила из своей комнаты, не видно было и Нягола. Спят еще или хотят появиться последними? Ему представился мертвый отец, и он снова погрузился во вчерашние густые соленые воды, омывшие и осушившие его раны.

Из кухни доносился противный стук посуды, и Теодор отправился во двор. Там он столкнулся с Елицей, непричесанной и очень бледной. Она крутила в руках былинку и в этом бессмысленном движении ему вдруг увиделся скрытый смысл. Он поздоровался, Елица ответила ему только легким кивком. Будто чужие, стояли они на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Теодор не подозревал о полуночном разговоре дочери с Няголом под черешней, не знал, что происходит в ее душе, но как каждый человек с нечистой совестью жаждал ясности. Душевно изнемогая, в эту минуту он больше всего на свете хотел знать, намекнула ли Елица о чем-нибудь Няголу, но спросить об этом прямо не мог, это было выше его сил. «Как спалось?» — поинтересовался он, растирая себе виски. Елица сказала, что заснула очень поздно, а он? И он тоже с трудом. Елица промолчала. Ногой она чертила неясную фигуру на росистой траве. «Придется привыкать, — примирительным тоном сказал Теодор, — жизнь такая штука». — «Какая?». — Теодору послы шалея в ее вопросе некий подтекст, как всегда неясный, но он решил ни в чем не перечить дочери — он искал малейшей возможности приласкать ее, а в сущности — умилостивить. «Суровая, Ели, суровая и беспощадная». Елица навострила уши: слово «беспощадная» было необычным для отца. «Жизнь всякая бывает, папа», — ответила она, и Теодор вздрогнул — давно уже не слыхал он этого теплого, ласкового слова.

День занимался медлительный и необъятный, щебетали птицы и на душе у него посветлело. Нет, она не выдала, не намекнула, она щадит и бережет отца… Нужен только шаг, небольшой, но верный, и они поймут друг друга, все простят и забудут, — в память о деде, о его могиле… «А хочешь, когда вернемся домой, снова начнем выезжать за город? — тихо спросил он. — По субботам и воскресеньям, без машины, только вдвоем?». Теперь вздрогнула Елица: на какое-то мгновенье она увидела себя маленькой девочкой в коротком платьице с огромным бантом на голове, пустынные аллеи парка. Снизу отец казался огромным и сильным, сильнее всех волков и медведей, притаившихся в кустах… «За город… повторила она; нога ее перестала чертить узоры по траве. — И что?» — «Как что? — Теодор запнулся, не понимаю, ты о чем?»

— «Что мы будем там делать?» — «Будем ходить, гулять, Ели, долго гулять.

— «А потом?» — осторожно спросила она. «Потом ничего, вернемся домой». Елица взъерошила траву ногой, туфля стала мокрая. «Вернемся домой, потом что?». Теодор напряженно думал, как двоечник у доски. «Потом… — он пожал плечами. — Что всегда». Это и все, на что способна твоя ученая голова! — решила Елица, но вслух сказала: «Мы с тобой не можем, как всегда, папа. Уже не можем». Теодор молчал, тщетно подыскивая какие-нибудь доводы. «А может быть, попробуем?» — сказал он с наивной надеждой. Он не готов, он снова умоляет, разозлилась Елица, ужасный. характер… «А дядя? — неожиданно спросила она. — Мы бросим его одного?». Теодор слегка побледнел, но на и без того бледном лице это было почти незаметно. «Насколько я понял, он хочет поработать в тишине и одиночестве». — «Это не одно и то же», — сказала Елица, подчеркивая каждое слово. Не зная, что ответить, Теодор спросил: «А ты говорила с ним?» — «О чем?» — «Об этом, об… одиночестве». Елица пригладила влажную траву, благодарно стелящуюся под ногами. «Мы с дядей о многих вещах говорим, папа, и об одиночестве тоже… Но я не могу оставить его сейчас одного». Нога се замерла, потом снова принялась гладить траву. Теодор помолчал, Елица домой не вернется, она уже решила. «Мы можем взять его с собой, — собрался он с силами. — Поедем вместе, ты права». — «Вместе, но куда?» — после паузы спросила Елица, и, прояви Теодор хотя бы наблюдательность, раз уж ему не хватало чуткости, он понял бы, что от ответа на этот вопрос зависит многое. Но он упустил эту единственную возможность. Он даже не заметил, что Елица говорит тихо, не поднимая головы, будто ждет, что и вправду свершится чудо: они будут вместе с Няголом, есть такой путь, по которому они могут идти вместе, два брата, а посредине — Елица… «В Софию, естественно, — ляпнул Теодор. — Там ему, пожалуй, будет легче».

Елица убрала ногу, выпрямилась, посмотрела на отца ясным и холодным взглядом. «Дядя никуда не поедет, он мне сказал об этом. Я останусь с ним… До свидания».

Она повернулась и, всей своей хрупкой фигурой демонстрируя превосходство, пошла прочь.

Поездка в Софию была кошмарной. Они то и дело останавливались — на автостоянках, у обочин, маленьких городках. Милка требовала кофе, заставляла его умываться холодной водой из колонок и безостановочно молола языком: дожили, какой позор, единственная дочь сбежала, как цыганка без роду и племени, да еще сразу после похорон, почему ты молчишь? Что он мог ответить — разве что сказать грубое слово или внезапно нажать на тормоза Нягол тоже хорош, а еще родной брат называется не унималась Милка, черная душа, а строит из себя ангела небесного, ты видел, как он нас провожал — можно подумать, он тоже переживает! «Замолчи!» — ревел в ответ Теодор, и машину резко заносило.

Домой добрались измученные и все решения от дожили на потом. Но события их опередили. На следующее же утро в почтовом ящике оказалось письмо на имя Елицы, полное угроз. Деканат предупреждал ее, что если она не явится к декану, ее исключат из университета. А еще через полчаса позвонил Чочев — он спешно требовал Теодора к себе.

Закрутились безумные дни: из института он бежал в университет, оттуда обратно в институт, в лаборатории. Разговаривать с Теодором декан отказался. Всегда любезный и выдержанный, этот человек неумолимо рубил под корень. У Елицы слишком много прогулов, преподаватели отказываются допустить ее к зачетам, а сессия уже на пороге.

Теодор бросился спасать дочь, увещевал, обещал, каялся — и все от имени Елицы. Особенно мучительной была встреча с ректором, который принял его по просьбе академика Тенчева. Совершенно отчаявшийся Теодор потел, показывая медицинские справки о тяжелом состоянии дочери — и настоящие, и состряпанные на скорую руку, объяснял, что дочь осталась в провинции, сраженная недугом, в окружении врачей, а он бегает по инстанциям, вместо того чтобы быть у постели больного ребенка.

Никогда в жизни он так не лгал — спокойно до наглости. И никогда не подозревал, что ложь, даже такая наглая, может доставить человеку наслаждение, сродное чувству мести.

Ему поверили, прогулы оправдали, экзамены перенесли на осень. Однако на прощанье декан, стараясь быть любезным, сказал: «Коллега, пусть это будет между нами, но для вашей дочери это последний шанс. В следующий раз я ничего не подпишу».

Вечерами Теодор возвращался в свою сверхблагоустроенную квартиру без сил от унижения и усталости. Коварно лишив его возможности закончить докторскую диссертацию, причем на последнем этапе, и подсунув новую тему, официальным руководителем которой считался уже он сам, директор института и вчерашний друг Теодора, Чочев пришпорил его так, как не пришпоривал своего Россинанта неистовый идальго. Целые дни и даже ночи напролет Теодор не выходил из лабораторий, бегал по совещаниям и рабочим встречам, согласовывал, выбивал дополнительные средства и валюту, решал все вопросы, недорешенные Чочевым. Для настоящей работы у него не оставалось времени, но и это было не самое страшное. Больше всего его угнетало вмешательство Чочева.

Странный человек! Осторожный, выжидающий, взвешивающий каждый свой шаг во всем что касалось административных вопросов, здесь он менялся до неузнаваемости: импровизировал, вносил в программу внезапные поправки, ставил дополнительные опыты. Сотрудники недоумевали и поглядывали на Теодора — его заместителя, а по сути дела, руководителя работ, надеясь, что он все расставит по местам. Но Теодор не решался. «Ладно, давайте попробуем, — говорил он упавшим голосом, — в этом есть свое рациональное зерно».

Трудно поверить, но порой так оной было: комбинативный ум Чочева ухитрялся нащупывать ходы, причудливо связанные с главной идеей исследования. Эти находки поражали Теодора настолько же, насколько возмущали явные несуразности, на которых настаивал Чочев. «Тео, — сказал он ему как-то в поздний час, — в науке, как в любви: не знаешь, откуда явится и куда тебя поведет вдохновение, когда оно тебя осенит и когда улетучится яко дым… Ты только посмотри, что другие делают по всему свету! И ведь все гипотезы, милый мой, все начинается с гипотезы: я предполагаю, ибо это абсурдно! А там, глядишь, и вышло нечто вполне логичное. Так что попробуй высвободить душу из тисков, а ум сам выйдет на волю!».

Теодор не был на это способен. Сторонник порядка, логики и последовательности, он шел сначала от «а» к «6», затем от «б» к «в» итак далее, никогда не меняя их местами, потому что не находил в этом смысла: он был глубоко убежден, что все в природе, а следовательно, и в жизни, подчиняется строгому порядку, идет своим определенным ходом, каким бы сложным ни было взаимодействие отдельных частей. В этом он видел самую суть Натуры, ее глубоко закодированную функцию. Потому что, рассуждал он, в природе нет ничего случайного, в ней все испробовано, проверено и взаимно уравновешено на протяжении миллионов лет, и все во имя одной цели — функции. Куда ни посмотри — везде природа работает, трудится, в ней что-то совершается для подготовки следующего этапа, потом еще одного и так далее, — и это не просто движение, а отдельное звено общего, вызывающее или облегчающее некий процесс, некую функцию, без чего общее теряет смысл. В природе царит логика, заключал он. Иначе она не могла бы существовать ни в этом, ни в каком-либо другом виде и формах, она бы попросту распалась, свелась бы к непонятному и ненужному протовеществу, существование которого невозможно. Вся суть — в функции, подытоживал он. Иначе не было бы разнообразия устойчивости, наследственности, движения. Функция — это сама жизнь, и в этом смысле жизнь — это функция.

Чочева эти вопросы не занимали вовсе. Если бы в молодости ему сказали, что он когда-нибудь займется наукой, он только бы посмеялся. Что у него было за спиной? Богатый житейский и скромный профессиональный опыт. Первый ему подсказывал, что пост его — дом на юру, открытый всем ветрам, и первая же буря в научных кругах может его снести; второй же говорил, что сейчас самое время утвердиться в науке: докторская, курс лекций студентам-заочникам (для очников нет времени) — и профессура в кармане. А если найти подходящего коренного для упряжки, можно и в лауреаты выскочить. И тогда ему сам черт не брат! Доктор наук и профессор — вот твоя стратегическая задача, мой милый.

Что этому мог противопоставить Теодор? Ничего. Он мог лишь разумно приспособиться. Поражение с докторской диссертацией — это он хорошо зарубил себе на носу — лишний раз показывало, что Чочев не только силен, но и ловок, с ним шутки плохи.

Домой Теодор возвращался все позже, посеревший лицом, молчаливый. Его уже ничто не радовало, он все реже включал стереосистему, которой втайне гордился — душа его съежилась, онемела в тех своих уголках, которыми воспринимала музыку. Я должен привыкнуть, привыкнуть, внушал он себе.

Милка была иного мнения. Как всякая нормальная женщина, перешагнувшая за сорок, она давно перестала удивляться жизни, а человеку и подавно. Она знала десятки запутанных историй — любовных, служебных, семейных, соседских, с малых лет не сомневалась в главенствующей роли эгоизма и корысти, за которыми прячется и точит зубы личный интерес. Более того, она умом и сердцем верила, что это главная сила, не видела других, более глубоких первооснов человеческих поступков. Что касается ее самой, то и здесь все было предельно ясно: потолок достигнут, любовь улетела, амбиции и стремления прополоты и распределены по грядкам: Елица и Теодор. «Отец и дочь, а как не похожи они друг на друга, — частенько думала она. — У Теодора все ушло в ум, у Елицы — в характер. Теодор как будто мужчина, а сколько в нем мягкого, женственного. Елица, казалось бы, женщина, а смотрит на жизнь решительно, по-мужски, всегда готова дать отпор. При ее коварной болезни…».

Больше всего мучила Милку тайная причина охлаждения между отцом и дочерью. Этот елицын дневник, эти строки о братоотступничестве Теодора, при виде которых он упал в обморок, упорное молчание Елицы, ее скитания допоздна неизвестно где, замкнутость, неразбериха в университете и наконец, ее бегство к Няголу — все это звенья одной цепи, к которой ее не допускают. Она, мать, не могла с этим смириться и чуяла, что произошло нечто из ряда вон выходящее.

Однажды Теодор вернулся заполночь. Сквозь сон Милка услыхала, как щелкнул замок входной двери, проснулась и стала слушать, как раздевается Теодор: снял туфли, потом пиджак, вот застучали шлепанцы — сначала отчетливо, по мраморной плитке прихожей, потом глухо, по ковровой дорожке. Внезапно шаги смолкли совсем. Милка напрягла слух: что он там делает, неужто ходит в одних носках, зачем?

В квартире стояла тишина. Милка встала, прислушалась и вышла в коридор. Теодора там не оказалось. Она заглянула в кабинет, в кухню, приоткрыла дверь в комнату Елицы — нет. Ей стало страшно, мысль о том, что в квартиру забрался вор, окатила ее холодной волной, сковала, в горле пересохло, из него вырвался слабый, хриплый звук.

Теодор вздрогнул. Измученный, погруженный в свои мысли, он стоял, бессильно прислонившись спи — ной к вешалке. В отраженном свете он заметил в коридоре у стены неподвижную, съежившуюся будто от холода, Милку. Он отвел ее в гостиную, закутал. Милка молчала, ее бил озноб. Теодор засуетился, стал успокаивать ее, говорил ласковые, давно забытые слова, растирал ей ладони, но Милка продолжала дрожать.

Ничего не понимая, Теодор спрашивал одно и то же — что с тобой, что случилось, но Милка все сильнее содрогалась в немых конвульсиях, из ее груди вырвался стон, хриплый, сильный и отчаянный. Он никогда не видел ее такой и испугался. «Елица!» — сверкнуло в мозгу страшное предположение, бросив жену, он заметался по пустой квартире, сжимая руками виски, ударяясь о стены и мебель. С Елицей случилось непоправимое, ее не смогли привести в чувство, она задохнулась, задохнулась… «А-а-ах!» — крикнул он и рухнул на колени, потом на локти, ударился лбом о пол, темную гостиную полоснуло лучом света, и Теодор затих…

Через полчаса оба сидели в кухне, странно спокойные, безмолвные. Первой пришла в себя Милка, она бросилась к мужу, стала приводить его в чувство, осыпая вопросами и ласковыми словами, которых он не слышал. Рубашка у него была мокрая, Милка изо всех сил растирала ему шею, плечи, спину, уговаривала, утешала, ворковала. Наконец Теодор пришел в себя.

— Тео… — вырвалось у Милки, — Тео, что с нами происходит?

Теодор уставился на белое как мел лицо жены.

— Что произошло между вами, почему вы скрываете от меня?

Теодор по-прежнему смотрел на нее оцепенело, но уже ясно слышал каждое ее слово.

— Ты все молчишь, — причитала Милка, — что за тайны у вас завелись, что же это такое?

Теодор не выдержал. Вцепившиеся в край стола пальцы побелели от напряжения, он весь словно окаменел, слова жены рвали ему душу на части.

— Там была… дубовая дверь… — тихо начал он, будто говорил сам с собой, не отрывая взгляда от ее лица, — они привели меня, их было двое… На крышке чернильницы был бронзовый орел, широко распахнувший крылья…

Милка изумленно слушала.

Когда дядя уехал в аэропорт, Елица покрутилась немного по дому, вымыла чашки и кофейник, подмела и остановилась у окна. Вниз по склону сбегали сотни черепичных крыш — красные, коричневые, белесые, — на их гребнях торчали антенны, причудливые металлические конструкции для дальней связи, крепкой спайкой объединяющие по вечерам всю нацию перед экранами и неумолимо разделяющие ее на семейные островки. В самом низу стояли осанистые общественные здания с плоскими серыми макушками. Далеко на востоке терялись в летнем мареве окраинные кварталы города. К полудню дымка рассеется и город неожиданно уменьшится в размерах, укутанный со всех сторон лоскутным одеялом садов и виноградников.

Обернувшись, Елица оглядела кухню, пожелтевшие стены, старую кафельную раковину, и решила выйти прогуляться. Надела подаренную Маргаритой шелковую блузку в голубую полосочку, перехватила пояском чесучовую юбку. В светло-серых туфлях на каблучках она выглядела еще стройнее. В зеркале она увидела косую линию шрама-будто русло тоненькой речки, когда-то бежавшее по щеке. Елица прикрыла шрам пальцем, потом открыла. Нет, со шрамом лучше.

Она шла по улице и чувствовала на себе любопытные взгляды соседок, скрывающихся за тюлевыми занавесками. До чего же ужасное мы племя, усмехнулась она про себя, нас хлебом не корми, только дай подсматривать за другими. Прошла мимо скулившей тонким голосом насосной станции, обогнула летний кинотеатр, на сцене которого разыгрались дешевые эстрадные страсти, и снова усмехнулась — Остап Бендер сказал бы: нет, это не Эпидавр…

За театром на покатом склоне зеленел сквер, прорезанный аллеями, которые в свою очередь были прорезаны козьими тропками, проложенными практичными прохожими. Вдоль аллей цвели кусты, яркий карликовый лесок, над которым роились пчелы и бабочки. Елица постояла перед одним кустом с живым интересом наблюдая за бабочками, выделывающими головокружительные фигуры высшего пилотажа.

Елица перешла городской бульвар, деливший город пополам, поглазела на витрины книжного магазина. Как обычно, дядиных книг не было. Интересно, он уже летит в Софию или еще трясется в самолете на взлетной полосе? Вдруг собрался и уехал, а почему — не сказал, скрытный все-таки человек. Или нет, скорее, сдержанный.

Ей нравится эта черта характера. В ней есть какое-то достоинство, внутренняя уверенность в себе. А вот у меня этого нет, у меня что на душе, то и на лице, а так нельзя. Не надо было так далеко заходить в ссоре с родителями, особенно с папой, он малодушный человек, надо было проявить великодушие. Она тряхнула головой, взлохматив волосы. Дома, наверное, как на кладбище, сидят и молчат, мама всплакнет время от времени, а папа молча страдает, нет, надо бы с ними помягче. Хоть бы из деканата ничего не прислали, а то будут обмороки, сердечные приступы…

Захотелось пить, и Елица вошла в кафе по соседству с книжным магазином. Кафе недавно отремонтировали, между столиками поставили перегородки, в нем было полно прыщавых школьников и школьниц. Единственный свободный столик был у окна, впрочем, за ним сидела молодая женщина с узким и выразительным как у мима лицом: четко очерченный рот, крупный с горбинкой нос, насквозь пронизывающий взгляд больших неподвижных глаз под высоким прямым лбом. Рядом со щекастыми низколобыми девчонками молодая женщина казалась пришелицей с другой планеты.

Елица вежливо спросила, свободны ли остальные места за столиком, женщина глянула на нее в упор немигающими глазами и с достоинством кивнула. Садясь, Елица почувствовала, что ее оглядели с придирчивостью знатока.

Помолчали. Женщина-мим потягивала свой напиток через соломинку. При каждом глотке по ее худому лицу пробегали узкие длинные морщинки.

— Я, кажется, помешала, — сказала Елица.

Женщина покачала головой по-европейски слева направо, и — странное дело — лицо ее засветилось благожелательством, пробившимся в чуть заметной улыбке. Но взгляд больших глаз по-прежнему был неподвижным, резким. Наверное, циркачка, решила Елица, разыгрывает номера перед всякими лопухами.

— Я ненадолго, только выпью чего-нибудь холодного.

В ответ женщина-мим покачала головой, и Елица снова уловила таинственную улыбку, которую умерщвляли неподвижные глаза. Должно быть, немая, снова предположила Елица, такие выразительные глаза бывают у немых.

— Сидите себе, сколько угодно, — неожиданно низким голосом сказала женщина и, не давая Елице опомниться, спросила в упор, — что вас смущает, мои глаза?

— Ваши глаза?

— Насколько я понимаю — мои.

— Вы ошибаетесь.

Женщина-мим привычно нащупала губами краешек соломинки и сделала небольшой глоток.

— Вы нездешняя и, кажется, гордячка. Я тоже. Давайте познакомимся.

Они назвали свои имена и фамилии, женщина-мим прислушалась, красиво сморщила лоб, и глядя на Елицу все тем же всепроникающим взглядом, спросила:

— У вас есть что-нибудь общее с писателем Няголовым?

Изумленная Елица пролепетала:

— Это мой дядя… Вы его знаете?

— Немного… Не беспокойтесь, я его не соблазняла…

Какая-то ненормальная, подумала Елица.

— Не сожалейте, вам это все равно не удалось бы.

— А вы уверены?

— Я хорошо его знаю. Он не падок на приключения.

— А вы смелая девушка, — сказала женщина-мим.

— Признаться, ваш дядя произвел на меня впечатление сурового человека. Он и в самом деле не падок на приключения.

Они посмотрели друг на друга в упор. Елица не выдержала:

— У вас глаза жрицы. Дядя вам говорил об этом?

— Товарищ Няголов был серьезен, мы говорили о высоких материях, а не о моих глазах. — Неуловимая улыбка вновь пробежала по ее лицу. — Впрочем, почему жрицы, вы не объясните?

— Объяснить не могу, просто мне так кажется, — сказала Елица и добавила, — наверное, с вами живется интересно и трудно.

— А с вами?

— Со мной трудно, — призналась Елица и заметила, что женщина-мим моргнула.

— В таком случае будьте моей гостьей… как родственная душа, — и она гортанно засмеялась.

Они заказали кампари, бог знает как попавшее в это заведение, и разговорились: натянутость, желание изучить друг друга были отодвинуты на задний план. Женщина-мим рассказала о своем житье-бытье. Оказалось, что она из Плевена, играет в театре, город красивый, но скука ужасная, мужчины здесь здоровяки и очень агрессивные, пусть Елица не думает, что она гетера, упаси боже, один раз обожглась — и хватит, во всяком случае пока, тут Елице мгновенно вспомнился аборт, кровь, головокружение, обморок. Что она играет. Что дадут, выбора никакого, на сцене еще ничего не добилась, даже в классике. Как почему? Потому что не могу, милая, я на сцене стараюсь, из кожи вон лезу, а в театре это особенно заметно. Отец — старый библиотекарь, экспонат периода национального Возрождения, полон жизненной энергии для себя и апатичный для других, она ему нечто вроде родственной души, они понимают друг друга в тонких вещах ровно настолько, насколько расходятся в самых обыденных, она гордится этим изящным, парящим в воздухе духовным мостом, сплетенным из воображения, разума и голого душевного пафоса, под которым бурлит житейская река. Елица удивленно слушала: она часто думала о таком мосте между собой и дядей, но из чего сплетен ее мост? Она спросила женщину-мима, чем привлекает ее мужской ум. Как чем? Силой, естественно, потому что ни один мужчина не сравнится с нами в мощи душевной. Они обе улыбнулись. Товарищ Няголов сказал ей очень много верных вещей, например, что суд писателя над человеком подразумевает прощение, но в прощении его уже нет суда, как у бога. Потому что божеское прощение, как он сказал, — это прощение царя, оно несет в себе зависимость слабого перед всемогущим, содержит практический интерес, а не духовную заинтересованность, поистине всепрощающую.

Значит, они встречались, подумала Елица, интересно, где? В свою очередь она коротко рассказала о себе. Студентка философского факультета, не ладит с родителями, поклонниками химии и формул, дружит с дядей, которого боготворит, лето они думают провести здесь, он пишет новую книгу, а она составит ему компанию, если конечно, не свалится в очередном припадке. Припадке? Каком же? Захмелевшая Елица поняла, что сболтнула лишнее, но назад хода не было. Припадок самый обыкновенный — с ясного неба опускается цветная мгла, в голове гудят колокола, кто-то подключает высокое напряжение к затылку, к ногам, и ты проваливаешься в бездну. А пробуждение? — спросила женщина-мим. Вы хотите сказать, как я прихожу в себя? Это отвратительно — тошнит, голова кружится, боль, весь мир горек, кажется, что даже воздух горчит, Очень интересно, заметила женщина-мим, начинается как оргазм, а кончается как роды. Елица сказала, что такого она врагу не пожелает. Просто воочию видишь, что всей вселенной наплевать на тебя, жалкое существо из крови и плоти, правда в конце концов она проявляет великоду… нет, нет — скорее снисхождение: ладно, шепчет она, живи себе, дыши нормально, ходи и спи нормально, и думай нормально… Вы говорите — нормально? Разве думаете там, в бездне? Да что вы, где там думать — только редкий пульс и короткое дыхание, жизнь висит на волоске, лежишь, как мертвая. Но это же чудо! — воскликнула женщина-мим. Это перерождение! Вы будете жить долго и долго будете молодой понимаете?

Елица печально улыбнулась: все будет наоборот. Ну вот еще, что это вы! Знаете, что нужно? Огромная, изнуряющая любовь, которая захватила бы вас всю без остатка — вот что вам надо. Вы говорите так, будто вам это не надо… Прости я честолюбива, мне надо не любви! А почему вы не пускаете, что я тоже могу быть честолюбива? — упрямилась Елица. Женщина-мим рассмеялась. Потому что, милая, нет ничего глупее женских амбиций, вот почему. Вы меня щадите, заявила Елица, вы хотите сказать, что нет ничего нелепее женщины-философа, правда? Но вы не знаете, какие у меня планы. Какой-нибудь трактат? — улыбнулась женщина-мим. Вы угадали. Диссертация на тему о том, отчего не всякий тростник годится на дудки или отчего тростинке женского пола не стать философской свирелью, торжественно объявила захмелевшая Елица, как только защищусь, перехожу на рукоделие. Все мы в конце концов переходим на рукоделие, согласилась женщина-мим, но для начала нужно родить, хотя бы раз. Она откинулась на стуле, маленькая грудь плотно обозначилась под блузкой. Признаюсь, мне хочется родить. Чтобы у меня было маленькое живое существо, плоть от плоти и кровь от крови моей. Потом буду играть на сцене, как богиня… А вам не хочется? Елица пожала плечами: снова вспомнился аборт, жалкий эгоизм того, кого она допустила — допустила! — в себя. Мужчины переменились, продолжала женщина-мим, стали женственными, а мы — довольно-таки жестокими. Мы ожесточаемся, моя милая, это факт, обусловленный большими нагрузками и честолюбием. Да еще этот сидящий в нас зверь… Зверь? — рассмеялась Елица. Лютый зверь, самка, вы что, не знаете об этом? Я хочу переплюнуть Мельпомену, а вы — Аристотеля, сумасбродство, которое нас ожесточает… Ей богу, до чего же мне сегодня хочется ребенка!

Они вышли из-за стола, перед глазами все плыло от выпитого.

Елица вернулась домой под вечер. Из кафе они отправились было к Мине, но по дороге раздумали и решили прогуляться по старой части города. Свернули с бульвара в сторону и в считанные Минуты оказались в лабиринте узких кривых улочек, вдоль которых стояли облупленные дома, одноэтажные, двухэтажные, с эркерами, без эркеров, с прохудившимися водосточными трубами, с подпухшими каменными заборами, увитые пышно цветущими глициниями. В мощеных булыжником двориках зеленели шары самшита, торчали шпалеры, увитые виноградом, болталось на веревках разноцветное белье, сновали кошки.

В давние времена здесь были обособленные кварталы — турецкий, армянский, еврейский. Теперь все перемешалось, прежние жители выехали, дома заняли переселенцы из окрестных сел, ожидаюющие квартир в новостройках. То и дело попадались то бакалейная лавка с широким крыльцом и пыльными окнами-витринами, то частная сапожная мастерская или парикмахерская, увешанная выцветшими лозунгами квартальный клуб с небрежно заложенной кирпичом дверью, рядом с которой пробита новая. Чирикали воробьиные стаи, аппетит которых до сих пор не исследован наукой, стрелой проносились грациозные ласточки. В это скопище старья и разрухи вдруг открывались маленькие площади с каменными питьевыми фонтанчиками. Древние, сложенные из искусно полированного камня, с резными восточными орнаментами, кованными или литыми кранами, с желобами, перилами карнизами, нишами и выступами, причудливыми надписями арабской вязью, напоминающей следы неведомой дичи. Одни уже давно иссякли, другие роняли скудные струи, но самый большой, на два этажа — целые каменные ворота — был полноводен. Из сдвоенных кранов широкой струей лилась студеная вода.

Елица подбежала и, как девчонка, плеснула себе в лицо. На зарумянившемся лице блестели капли, волосы прилипли к шее, глаза заблестели весело и дерзко. Красавица, решила Мина и хлебнула воды из сложенной горстью ладони.

Они бродили горбатыми улочками, стояли на еще не застроенной верхушке холма, осматривали поросшие бузиной и диким орехом развалины старой мечети, а потом вышли на панорамное шоссе, огибающее город и уводящее вверх на плато.

Отсюда открывался весь город. Далеко на востоке горизонт неожиданно опускался, и над его ровной как борозда линией причудливо вздымались ввысь два округлых холма, как вулканы в стране лилипутов. Где-то там пронеслась конница хана Асларуха, спеша к травянистым полянам, где потом раскинулась первопрестольная столица Первого болгарского государства. Женщины полюбовались видом, набрали цветов, прикололи по веточке сумаха с розовато-коричневой куделькой и зашагали обратно по пустынной дороге.

Дома Елица застала Маргариту. У них не было принято запирать входную дверь, и она с порога заметила огромный кожаный чемодан. «Что сейчас будет!» — сказала она себе, в нерешительности стоя перед чемоданом. Маргарита сидела в гостиной и пила кофе.

— А, ты здесь? — виртуозно разыграла удивление певица, хотя сразу после приезда осмотрела комнаты и видела вещи Елицы.

— Здравствуй, тетя Марга! — подала руку Елица.

— Я тебя не ждала…

— И я тоже, — низким голосом отозвалась певица.

— А дядя в городе?

Узнав, что Нягол уехал, Маргарита растерялась.

— Как же так? Даже не сообщил…

Елица пояснила, что Нягол вернется вечерним самолетом.

— И что его так пришпорило?

Все еще чуть хмельная Елица прыснула — ужасно смешным показалось ей слово «пришпорило» представился Нягол в бурке, со шпорами, с сабле на боку.

— Извини, что-то меня смех разбирает, — начала оправдываться Елица.

— Очень хорошо!

Елица смотрела на нее, лукаво улыбаясь.

— Тетя Марга, а я напилась…

— Ах вот оно что! В компании провинциальных ухажеров?

— В компании одного мима.

— Мима?

— Это чудесный мим. Женщина. Она тоже напилась.

— Вы что же, посетили известный греческий остров? — укусила ее певица.

Елица комично сморщила лоб и снова прыснула.

— Тетя Марга, ты настоящая Кассандра! Вот букет оттуда…

Умный и красивый зверек, сказала про себя Маргарита.

Внезапное предположение о возможной тайной страсти Елицы давало ей козыри в руки. Если это так, другая не сможет терпеть Нягола, надо только умело закинуть удочку.

— А в остальное время стережешь храм?

— Подметаю время от времени.

Маргарита не знала, о чем еще спросить. Непосвященная в семейные неурядицы Елицы, она терялась в догадках, и ревность, подогреваемая главным образом честолюбием, была пыткой на слабом огне. Тут она спохватилась, а как же учеба, семестр еще не кончился, что ты здесь делаешь? Елица ответила, что пробует себя в других университетах, потому что этот ей надоел.

— Молодец, ничего не скажешь! — воскликнула Маргарита. — Порадуешь отца с матерью…

— … и весь сонм преподавателей, наших родных кадильщиков. Усекаешь?

Маргарита посмотрела на нее с новым любопытством.

— И чем, позволь тебя спросить, ты думаешь заниматься?

— Натурфилософией, — весело объявила Елица.

— А что, разве это не шик?

Маргарита покачала красивой головой.

— Ну и поколение растет!

— Тетя Марга, — вдруг попросила Елица. — Спой что-нибудь задушевное.

— Не хочется, девочка. Напелась.

— А когда дядя приедет, ты нам споешь, правда?

В комнату кто-то постучал. Это был Иван с телеграммой от Нягола. Увидев Маргариту, Иван смутился. Промямлил что-то о телеграмме, извинился за неожиданное вторжение — дескать, не знал, что в доме гостья, а он, то есть Нягол, приедет завтра, но если что нужно, скажем, ужин или еще что, милости просим, не бог знает какое угощение, но для близких людей…

Маргарита изучала брата Нягола с легким налетом снисходительности во взгляде и Иван еще больше смутился. Его пригласили сесть, предложили рюмочку ракии или коньяку, но он переминался как наказанный и упорно отнекивался. В конце концов он присел к столу, не зная, куда девать белые мозолистые руки. Елица принесла рюмки. Иван предпочел ракию, а Маргарита — коньяк. Понемногу пригубили, и Маргарита по-свойски принялась расспрашивать о семье, детях, о смерти старика — кончине, как она выразилась. Иван согласно кивал — да такова жизнь, один приходит на свет, другой уходит. Маргарита спросила, чем занимается Иван, сыновья и невестки, он, не вдаваясь в подробности объяснил, сжигаемый мыслью о младшем сыне, и вдруг бог знает с чего вспомнил об успехах Маргариты за рубежом: невестка читала в газете, поздравляем!

Маргарита была тронута: о ней знают даже такие люди, как Иван, в этом захолустье… А вот Нягол не поздравил — ни после фестиваля, ни по телефону. Эгоист, холодный эгоист, — она невольно глянула на Елицу. И этот зверек того же поля ягода. Она поблагодарила Ивана за теплые слова и сказала, что не забудет их.

Будто того и ждавший Иван поднялся из-за стола, повторил свое приглашение и тихо удалился.

Нягол ехал из аэропорта мрачный, невыспавшийся. Такси мчалось мимо плато, укутанного в буковую шубу, которое окаймляло зеленоглазое водохранилище, на берегу его уже пестрели палатки; дальше плато вздымалось мощной скалой, напоминавшей кулак, и полого спускалось к востоку, где в зарослях ивняка и ракиты пробивалась безымянная речушка. Если остановить машину и пойти напрямик через вековую рощу, где гомонят родники с чистой и вкусной водой, через несколько часов хорошего ходу выйдешь к широким скалам, господствующим над городом. В детстве он не раз исходил вдоль и поперек эту безбрежную зеленую ширь, испещренную полянами. Ему казалось, что лесу нет ни конца ни краю, что тропки теряются в чащобе, а проселочные дороги обрываются в зарослях орешника. Они скитались по лесу ватагами, перепоясавшись ремнями, на которых болтались колчаны со стрелами, сжимая в руках кизиловые луки, готовые при первом же подозрительном шорохе натянуть тетиву и броситься вслед пропевшей стреле. Потом вместо луков и колчанов появились и пачки сигарет, и бутылки вина, а компания стала смешанной — парни и девушки. Их беспричинная веселость была по сути нетерпеливым ожиданием опускавшегося вечера.

Нягол улыбнулся воспоминаниям. Куда подевались эти парни и девушки — жизнь разогнала в разные стороны, будто цыплят. Порой он встречает кого-нибудь из бывшей компании, облысевшего мужчину или погрузневшую женщину, бывших одноклассников, бывших друзей. Не верилось, некоторых из них, когда-то стройных девушек, он целовал, а одной из них овладел до конца. Теперь она служит в одном из городских учреждений, растолстела, у нее внуки, он несколько раз ловил на себе ее желтый, как у старой равнодушной кошки взгляд — чужой, безразличный, будто между ними ничего никогда не было. Однажды они даже разговорились на улице, она опустила на тротуар битком набитую хозяйственную сумку, а он, по обыкновению, был с пустыми руками. Здравствуй, сказала она устало, какими судьбами в нашем городе? Он осторожно поправил ее, сказав, что это и его город, но она не согласилась-как же, столичным жителем заделался, в люди вышел, сюда наезжаешь на отдых — какой он тебе родной город? Родной, Петранка, родной, защищался он, на что она криво улыбнулась: какая там Петранка, была Петранка да сплыла, сам видишь… Ну, что поделываешь? Все книги пишешь, внуки есть, вот у меня трое, некогда в зеркало на себя посмотреть, мужу дали пенсию по инвалидности, упал с лесов, жалуйся не жалуйся толку никакого. Она смотрела на него в упор желтыми глазами, в их глубине было нечто вроде затаенного гнева или скрытой зависти — он так и не понял, что именно, и спросил себя, виноват ли он чем перед ней и когда успели пожелтеть ее глаза ведь в те счастливые годы они были светлыми, зовущими. Он ответил что-то неопределенное и по чувствовал, что трещина, которая пролегла между ними сразу, как только они глянули друг на друг здесь, на тротуаре, расширилась, превратилась в пропасть, будто предупреждая: хватит, идите каждый своей дорогой…

Машина мчалась мимо лесистого плато, сверху из иллюминатора идущего на посадку самолета, он казалось не таким диким и нетронутым, было видно, что оно изрезано дорогами и тропками, усеяно домами отдыха, расчерчено линиями электропередачи. А ведь было время, когда полдня ходишь — и не встретишь ни души. Здесь они бродили с Петранкой. Что это было: какое-то забытье, сумасшествие плоти, раз не осталось никакого следа, кроме чувства досады и зависти с ее стороны? Неужто так будет и с Маргой? В этом есть какая-то предопределенность, рок, что ли, огромная, подавляющая нас иллюзия жизни: именно то, что, кажется, бесповоротно сделалось частицей тебя самого, вошло в плоть и кровь, с течением времени улетучивается, исчезает даже в воспоминаниях. Воистину недолговечна и лжива, когда она не кровная, наша привязанность к другому человеку, мимолетны любовные чувства. Почему это так? Может быть, потому, что они возникают на зыбкой почве сладкого самообмана о прекрасном и возвышенном? Вряд ли. Скорее, это инстинкт, влечение плоти, вечно неудовлетворенной, ищущей разнообразия и новизны. По-видимому, любовное чувство по природе своей — мотылек, вечно устремленный к новому цветку, пыльце и тычинкам, и если удовлетворение ума в проникновении, то чувственное наслаждение — в прикосновении.

Но разве чувство может быть только любовным, неужто злоба и зависть, например, — не чувства? Тогда почему они столь долговечны? И верно ли, что злоба круче замешана, чем доброта, что первой движет главным образом выгода, а второй — порыв? Он сидел в мчавшейся машине, закрыв глаза, и перед ним вставали то осыпи на южном склоне плато, то наросты на южных отрогах Хемуса и Родопских гор, которые он видел когда-то с самолета. Да, какая-то гигантская волна обрушилась на наши земли с севера и унесла их на юг, открыв степным нашим предкам доступ к погруженной в руины забвения Элладе и процветавшей Византии.

Дома он застал Маргариту. Она лежала в старом кресле-качалке, на ней был халат. Лицо лоснилось от какого-то крема, и ему показалось, что он видит манекен.

«Поджидает!» — подумал он, крикнув снизу:

— Сейчас посмотрим, кто к нам приехал, не послав о себе весточки!..

Но голос его прозвучал неуверенно.

Маргарита отложила книгу и безмолвно следила, как он грузно поднимается по лестнице. Они не поцеловались, она не подала ему руки. «Повздорила с Елицей, теперь мой черед», — горестно предположил он и облокотился на перила.

— С приездом, — сказал он примирительно, — и милости просим.

— А хлеб-соль не вынесешь? — процедила Маргарита.

— Марга, если я чем-то обидел тебя, отнеси это на счет моего характера. Утром я был у тебя дома.

— Где?

— Улица Янтра, восемь, я там ночевал.

— Как это?

— Ужинал у Весо, мы тебе несколько раз звонили, в конце концов я не выдержал и пошел сам.

Маргарита обмякла, рука ее повисла, почти коснувшись пола.

— И чем же закончился обыск?

— Марга, ты несправедлива.

— Можно мне узнать, зачем ты ездил в Софию?

Нягол немного подумал и рассказал об утренней беседе и об ужине с Весо. Маргарита слушала, застыв в неудобном положении, халат распахнулся, открыв соблазнительно белевшие голые ноги.

— Баста! — крикнула она, не меняя неестественной позы. — Баста, Нягол, комедия окончена! Годами мы изображали влюбленных, духовно близких друзей, возвышенные души и бог знает что еще… — он всхлипнула. — Боже, до чего же наивной я была!

Нягол виновато слушал.

— Я о нем думаю, волнуюсь, как школьница, жду каждой встречи, каждого взгляда… а он играет в чувства, лжет, у меня на глазах морочит голову собственной племяннице… Ты невозможный человек! — крикнула она. — Ты весь — только поза, игра ума и ни капли чувства! И все это знают, все до последнего твоего читателя, один ты не знаешь!

Она попыталась сесть поудобнее, но кресло, качнувшись, перевернулось. Маргарита упала, больно подвернув ногу. Плечи ее содрогались, Нягол бросился было ей помочь, но она остановила его:

— Не прикасайся ко мне! Не смей!

И упала ничком.

Нягол растерянно отошел, повторяя про себя ее слова, обидные, но точно бьющие в цель. В самом деле, все между ними началось с игры, необдуманной легкомысленной игры зрелых людей с укоренившимися привычками, разными интересами и уж совсем разным образом жизни. Что может связывать писателя и знаменитую актрису, которая постоянно в разъездах? У которых при этом солидная разница в годах? На первый взгляд много, а с точки зрения ежедневного бытия — слишком мало. Если присовокупить к этому противоположные характеры, несовместимые знакомства и привязанности, а самое главное — годы одинокой жизни, наложившей свой отпечаток на мелочи быта, то можно себе представить, какой зыбкой была почва под ногами у них, все еще влюбленных друг в друга.

Все это они знали с самого начала, когда она стала с ним флиртовать, охотилась на него словно Диана, а потом увлеклась и даже как будто одержала победу. Но медовый месяц быстро прошел, настали будни, суровые квесторы наших душ. А теперь начались эти унизительные сцены и выход, пожалуй, только один…

— Марга, — сорвалось с его уст, — ты, наверное, по-своему права. Но и я для себя прав и, честно говоря, не чувствую за собой вины.

Маргарита приподнялась на локте, зрачки ее глаз по-кошачьи расширились. Сейчас начнется, подумал Нягол, решившийся идти до конца.

— Нельзя так. жить, Марга, это бессмысленно. Каждая ссора лишь отдаляет нас друг от друга и ожесточает — зачем?

Маргарита не вытерпела долго в неудобной позе и прилегла. Нягол продолжил:

— Ты меня обвиняешь во всех смертных грехах — будем считать, что я в них повинен, только твои нелепые подозрения насчет Елицы принять не могу. Зато я тебя не обвиняю, хотя мог бы напомнить, с чего все у нас началось: ты ведь не станешь отрицать, что я тебе ничего не обещал, что мы были друзьями, а не супругами, и нам есть что вспомнить?.. Не смотри на меня так, знаешь ведь, что гипноз на меня не действует. И учти: не пытайся проглотить меня целиком, мы только оба взорвемся.

— Это и все, что ты хотел мне сказать? — спросила она после некоторой паузы.

— Пока — да.

Маргарита глубоко вздохнула, будто готовясь к самой длинной арии.

— А теперь послушай… С самого начала я чувствовала, что делаю не то, что становлюсь просительницей, а не Дианой, как ты изволил иронически заметить, что за благородной осанкой, за известным именем скрывается эгоист, волк-одиночка, легко меняющий жертвы… Я ошиблась, Нягол, ошиблась чисто по-женски, приняла этого волка за одинокого благородного льва… И что ж? Я отдала тебе все без притворства, и верила, что так же поступишь и ты. Не сбылось. Оказалось, что твоя теплота идет не дальше подкожного слоя, извини за сравнение, страсти у тебя картинные, а покровительство — бутафорское… — Маргарита грациозно подняла руку, подержала в воздухе и так же грациозно опустила себе на колени. — Да, бутафорское, оно хорошо мне знакомо. Сколько раз я задавалась вопросом — что ты за человек? Что в тебе такого, что тебя считают страшно чутким и благородным? Как часто ласкали мое самолюбие зависть других женщин, желчные замечания незадачливых ухажеров. Вот, говорила я себе, как несправедлив может быть обойденный вниманием человек и как превратно может быть понят человек настоящий. Какое-то шестое чувство говорило мне, что ко мне и моему пению ты относишься свысока, но я приписывала это чисто внешним причинам, твоей углубленности в самого себя, нехватке знаний, и в глубине души верила, что это не так, что ты ценишь и меня, и то, чего я добилась ценой такого труда и стольких лишений. Ты слушаешь?

— Конечно.

— Более того, читая и перечитывая твои книги, я находила гармоническую связь между ними и тобой, и мое чувство становилось глубже. Я боготворила тебя, Нягол, — да, были такие дни и месяцы…

Нягол закурил, жадно затягиваясь.

— Было даже такое время, когда я считала тебя большим писателем, писателем мирового масштаба. Было. Но постепенно я начала прозревать. И не только благодаря твоей избалованной племяннице, твое отношение к которой для меня оскорбительно. Может быть, тебя это удивит, но в последнее время я перечитала все твои главные книги. Читала ночами напролет, внимательно, как сторонний человек. И знаешь, что я открыла? Что ты написал холодные, рассудочные книги, где чувство загнано в угол, а в словах ощущается — как бы тебе сказать? — какое-то страдание ума, идущее от равнодушного сердца… Понимаешь, ты способен страдать умом, ты рожден быть философом или государственным деятелем, но не писателем. Ты не способен любить просто так, не обдумывая своего чувства. Так-то, Нягол…

Нягол слушал, пораженный. Это было какое-то колдовство: от слов Маргариты, как от заклинания, все окуталось дымом, в едком хаосе мелькнуло узкое лицо девушки-мима из ночного клуба и ему отчетливо вспомнились ее слова: «Вы склонны пренебрегать чувством, но не мыслью, вы судите мысль, а от ее имени и все остальное. Вы должны написать совершенно другую, непохожую на прежние, книгу».

— Марга, — сказал он глухим голосом, — я внимательно тебя слушал. Ты знаешь, я не сентиментален, но, видимо, я и сам не заметил, что очерствел душой… Неправда, что я не любил тебя, что не привязался к тебе по крайней мере. Признаюсь, что увидев твои голые ноги, я пожелал тебя… — По лицу Маргариты пробежала тень. — Ты наговорила мне много жестоких слов, на которые мне нечего ответить — ни тебе, ни самому себе. Если я тебя в чем-то недооценивал, то не нарочно, а если заблуждался, то не сознавал этого. Просто я такой. Что еще тебе сказать… Думаю, что может быть нам лучше на некоторое время расстаться, уйти каждому в свою берлогу, со своими ранами и надеждами. А там время покажет.

Подбородок, тот самый Маргаритин подбородок, что в оперном зале пробуждал столько сострадания у женщин и эмоций — у мужчин, мелко-мелко задрожал, длинная молочно-белая шея склонилась в бессилии, будто готовая лечь на плаху.

— Я этого ждала… — произнесла она глубоким грудным голосом. — Еще в Зальцбурге ждала, да и потом, когда ты меня не встретил, не позвонил, ни ° чем не спросил, будто я с рынка вернулась… — веки ее опустились, шея матово белела под распахнувшимся халатом. — Хорошо, пусть будет, как ты хочешь, но при одном условии — это конец. Я не хочу никаких надежд — ника-ких!

Нягол видел, как затрепетали жилки у нее на шее, и не выдержал. Схватил ее в охапку, так что у него захрустела спина, пол закачался под ногами и он вместе с расслабившейся Маргой ввалился в притворенную дверь.

После обеда Елица застала Маргариту в кухне она хлопотала по хозяйству. Из комнаты доносился стук пишущей машинки. Помирились, обрадовалась Елица и бросилась помогать Маргарите.

Вечером ничего не понимающая Елица вместе с дядей махала с перрона Маргарите, стоявшей у окна вагона.

— Тетя Марга поехала на море отдохнуть, — объявил Нягол, когда поезд скрылся в туннеле.

В этот день они оба встали рано, позавтракали и, одевшись по-спортивному, направились в село Лето чувствовалось уже по предрассветной суше, будто все окрест было посыпано мелкой белесой пылью. Эта пыльная белесоватость, чуть подернутая прохладой, обещала бесконечный знойный день. Они спускались вниз к остановке, Нягол молча оглядывал просыпающийся город. Через какой-нибудь час из этих бетонных коробок поползет в разные стороны человеческий муравейник — кто на заводы и в учреждения, кто в магазины и на рынок. Чуть позже поплывут машины многочисленного начальства, начнутся оперативки и совещания. С вокзала, аэропорта и автовокзалов хлынет всякий люд. В парикмахерских, увешанных цветными фотографиями и картинками, вырезанными из журналов, начнут обсуждать внутреннее и международное положение, главным образом новости спорта, мужская половина артистической богемы будет хлебать похлебку из рубца в эпической борьбе с похмельем. И надо всем этим будет беспощадно извергать зной встающее из-за горизонта солнце, примеру которого советовали подражать древние римляне.

Нягол шагал размеренно, сдерживая инерцию тела на спуске, а рядом семенила как коза еще сонная Елица. Интересно, что замечала она в утреннем городе, что видела и не видела вокруг? Вероятно, она не знает всей его многоликости.

В последние недели он усиленно писал, но все это были отдельные эпизоды, диалоги, фрагменты, авторские размышления об этой многоликости, дымящей, ферментирующей, как-будто понятной и ясной, но стоит только коснуться — окажется, что все окутано туманом. Вот в таком тумане виделся ему племянник Диньо, которого он спас от тюрьмы, поручившись за него перед первым человеком округа. Хозяин кабинета, как видно, не ожидал такой развязки их второй встречи, кто его знает, что он там думал, — у него на глазах Нягол разговаривал на «ты» с центром, уехал по спешному вызову, вернулся и сам попросил о встрече — все это неспроста, в этом что-то было, вероятно, какое-то тайное поручение, связанное с округом, а может, все это выльется в книгу, во всяком случае осторожность не мешает, нужно расположить к себе литературное светило, дружески побеседовать, а между прочим и кстати можно ввернуть хорошо сбалансированную информацию о задачах сегодняшнего этапа, перспективах и дальних прицелах, концентрации, интеграции, интеллектуализации, организации, модернизации… Помнится, все это он выслушал невнимательно, зато наблюдал зорко; трезвомыслящий и легко загорающийся руководитель, полный то общественной бодрости, то государственной озабоченности, — попробуй, опиши его.

Хотя, в сущности, этот человек, по уши утонувший в разных обязанностях, понятен и прост. Куда труднее с людьми вроде Диньо, деревенскими хитрецами и государственными простаками, потомственными скопидомами и беззаботными транжирами общего — вот оно, вот где собака зарыта, Нягол.

— Дядя, о чем ты задумался?

Нягол очнулся от мыслей:

— Да так, думаю.

— Думаешь о своем, а с дороги не сбиваешься! — заметила Елица и неожиданно объявила, — а мне ночью снилась тетя Марга!

Нягол искоса поглядел на нее.

— Честное пионерское! Будто я мою тарелки в каком-то баре, а она приехала на белом лимузине заказала кокосовое молоко и подмигнула мне… Елица слегка зарделась. — А я посмотрела на себя онемела — я беременна…

Нягол поднял брови.

— Честное пионерское… а тетя Марга улыбнулась такой жестокой улыбкой, ведь мы, женщины, стали жестокими, ты это знаешь, правда? Потом вытащила какие-то ноты, и говорит: смотри, эти ласточки — письмо от Него… Я вытаращилась и спрашиваю, а кто он, а она мне говорит: Композитор, глупышка, в конце одной арии Он попытался схватить меня в охапку, но Дирижер меня отнял, и теперь Он в изгнании, пишет мне оттуда, ты можешь читать ноты? Не могу, отвечаю я, а тетя Марга засмеялась эдак колоратурно, и говорит, это, глупышка, ария чувств… и ушла.

— Куда? — наивно спросил задетый за живое Нягол.

— Она не сказала, — лукаво ответила Елица.

— Гм… — хмыкнул Нягол, пораженный упоминанием о Дирижере, о котором никто с Елицей не говорил. Или они говорили о нем с Маргой? — Странный сон…

Елица пожала плечами:

— Это к добру, дядя, вот увидишь, тетя Марга чем-то нас удивит.

— Тетя Марга любит удивлять, как, впрочем и моя племянница, — мрачно пошутил Нягол. — Так, значит, господин Композитор…

— Ага! — пропела Елица, исподтишка наблюдая за ним.

— И вы, женщины ожесточились?

— Да, мсьс.

Нягол почесал в затылке.

— Но это ты позаимствовала не у тети Марги.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Елица.

— Важно, что угадал.

Елица поравнялась с Няголом и, подпрыгнув, поцеловала его в висок:

— И я угадала, мсье… — она коснулась Нягола побежала по дорожке, — Догоняй!

Как и следовало ожидать, Иванка встретила их ласковой насмешкой.

— О-о-о, прибыли пролетарии в коротких портках, а я-то говорю недавно Мальо: наши, мол, работнички, видать полегче работенку сыскали… Глаза ее насмешливо светились, а Мальо добродушно почесывал в затылке. — А ну садитесь, вот вам брынза с зеленым чесноком, он еще совсем молоденький да зелененький, так и хрустит во рту. Ешьте, нас работа ждет — сейчас вся республика спину гнет, кто в пиджаке, а кто в рабочей робе. — И, не дожидаясь эффекта от своих слов, первая рассмеялась.

Через полчаса все четверо поднялись на холмы над селом и оказались на винограднике. Это был старый, крутой и каменистый участок с мощеными канавками, засаженный огромными лозами сорта «памид», на нижнем его краю рос раскидистый орех. Под его ядовито зеленой кроной лежала прохладная земля, лишь кое-где пробивались редкие травинки. С середины участка карабкались вверх усыпанные поздними плодами черешни. При виде их Елица ахнула.

Солнце припекало. Далеко внизу, со стороны дороги, слышался тяжкий храп перегруженных щебнем грузовиков, тянувшихся в город. Вокруг летали закованные в бронированные панцири жуки, рогатые как бычки, порхали, словно яхты, бабочки, мелькали ящерицы. Иванка сменила черную парадную, как она шутила, косынку на белую, они с Мальо закатали рукава, а Нягол разделся до пояса. Елица расстегнула молнию спортивного костюма, но, смутившись белизны груди, снова застегнулась. Разобрали мотыги, хорошо наточенные, с зелеными прожилками присохших к металлу травинок и отполированными до блеска черенками: Мальо и Нягол взяли те, что побольше, Иванка взяла среднюю, а Елице оставили самую маленькую, ушастенькую. Заняли места на верхнем краю виноградника, встав поперек участка, Иванка театральным жестом перекрестилась и крикнула:

— А ну-ка, дружина, посмотрю я на ваши спины!

Ее мотыга привычно вскинулась и, достигнув своего скромного зенита, упала вниз. Послышался звон металла, вонзившегося в каменистую землю, — не слабый и не сильный. Второй отозвалась широкая, лопатистая, плотно сидящая мотыга Мальо. Раздался глухой звук. Третьим размахнулся Нягол. Его мотыга взвилась над лозами и, немного качнувшись, опустилась, захватив большой кус земли. Стоя с самого края, Елица следила за первыми неровно отозвавшимися ударами, за живо шевелящимися спинами и с удивлением обнаружила, что в считанные секунды все трое вошли в общий ритм, будто работали под неслышную команду. «А дядя молодец!» — подумала она, восхищенно глядя на спину Нягола, ныряющего меж лозницами. Она стояла, опершись на черенок своей полудетской мотыги, не зная как получше за нее взяться, как вдруг услышала голос Иванки:

— Э-э-эй, да мы про нашу работницу-то совсем забыли!

Мужчины остановились, а она вернулась, чтобы показать Елице приемы работы — не бог весть какая премудрость, дело-то пустяковое, надо только знать как взяться… ну-ка, возьмись вот так, а то копнешь посреди ряда… а теперь шагни вперед, немного, а то потеряешь силу… да не левой, а правой держи…

Смущенная Елица неумело хваталась за рукоять мотыги то одной, то другой рукой, то совсем низко, как первоклассник за карандаш, то слишком высоко. Наконец, она кое-как приспособилась, расставила ноги пошире и размахнулась так, что мотыга у нее взлетела выше головы, отчего сама она покачнулась и рассекла ближайшую лозу.

— Ой, что я наделала, — запричитала зардевшаяся как мак Елица и снова размахнулась. На этот раз мотыга взвилась прямо вверх и с угрожающим треском вонзилась в землю у самых ее ног. Угол падения резко сократился, Елица потеряв равновесие выпустила рукоять, а та, резко дернувшись от удара, стукнула ее по колену. Елица застонала от боли и опустилась на землю.

Ее подняли, отнесли к канавке, дали напиться. Иванка растерла ей колено.

— Ничего, дочка, — утешала она, — лиха беда начало. Оно и в любви так: сначала стукнет по голове, закрутишься, как очумевший утенок, луна станет тебе вместо солнца, а солнце — вместо луны. А там, глядишь, впряжешься в работу с тем, от кого голова пошла кругом, машешь мотыгой, а сама думаешь: тот ли он самый, что вскружил мне голову, али не тот…

— Тот самый, не бойся, — откликнулся Мальо.

Посрамленная Елица сидела под деревом, глядя на работающих. Спины их перегибались сдержанно, в ритме замаха, не слишком склоняясь и не слишком распрямляясь, ноги переступали в точном соответствии с ударами мотыги, а позади оставалась свежевскопанная земля, лунки вокруг лоз и порубленные сорняки. Особенно хорошо работал Мальо. В поворотах высокой костистой фигуры сохранялось нечто от его обычной походки, только они подчинялись внутреннему ритму скупых движений. Казалось, что Мальо не идет, а плывет на сантиметр от земли, будто в состоянии невесомости. Рабочие штаны из чертовой кожи, рубаха из домашнего полотна и полотняная шапка придавали ему классический облик хозяина земли.

Такое же впечатление производила Иванка, потомственная спутница землероба, маленькая, жилистая, покорная на вид и в то же время полная жизненной энергии и воли. Она отставала от мужа на два-три шага, и это понятно — как-никак мужская сила есть мужская сила. Но несмотря на то, что она семенила позади и взмахивала чаще, Иванка не отставала от общего ритма, и в этом был какой-то тихий, воспитанный самой судьбой стоицизм.

По-другому работал дядя Нягол. Елица впервые видела его раздетым. Крутая спина с крупными лопатками говорила о силе и упорстве уверенного в себе человека: Нягол тоже умело перехватывал мотыгу на ходу, так же ловко переступал, зарываясь ногами во свежевскопанную землю. Но сравнивая его работу с работой остальных, Елица быстро обнаружила разницу: Нягол поднимал мотыгу как-то резче и выше, чем Мальо, хотя был меньше ростом и опускал ее тоже резко, в то время как у Мальо мотыга, казалось, сама летела к земле. И головы они держали по-разному: у Мальо она была опущена слегка покачивалась в такт движениям, а у дяди высоко поднята, вздрагивала при каждом ударе мотыгой о землю.

Копщики уходили все дальше, вслушиваясь в постукивание мотыг, Елица позабыла о боли в колене и взялась за свою мотыжку. На этот раз острие повернулось правильно, ударило в нескольких пядях от ее ног, но вонзилось в каменистую почву всего на несколько сантиметров. Елица невольно вздохнула: сопротивляется земля.

Отдохнули, поставили Елицу между Иванкой и Няголом и начали новые ряды в обратную сторону У Елицы уже хорошо получалось, удары ее попадали куда нужно, только вот с ногами она все путалась: как подойдет время шагнуть, она озадаченно останавливалась и делала непостижимое — шагала правой ногой, перехватив рукоять мотыги левой рукой. Нягол поправлял ее, а Иванка ободряюще ворковала: смени, дочка, руки, я в свое время сколько раз хваталась за мотыгу наперекосяк, а отец подсмеивался: ты левой ногой в правую калошу! А ведь босиком ходили, какие там калоши!

Не успели пройти и четверти ряда, как Елица начала угрожающе отставать. Под мышками стало мокро, лицо пылало, по спине поползла первая крупная капля пота. Дыхание становилось все короче, язык разбух, а тело одеревенело.

Остальные подождали, пока она отдохнет, советовали не спешить: как-никак в этом деле она новичок. Елица слышала слова, но не понимала их смысла, потому что у нее было одно желание — совладать с дыханием. Она все чаще останавливалась передохнуть, пока не осталась одна на нескончаемом ряде. Ей удалось дойти до заветной канавки. Силы вдруг оставили ее, она выронила мотыгу и упала навзничь.

Первым ее ощущением было, что земля вспучивается и уменьшается в такт с ее дыханием, а стоило ей посмотреть в сторону, как она видела, что и виноградник раскачивается. Только небо, бездонное, необъятное, неподвижно висело над нею, над виноградником и горами, над всем миром. Было удивительно, что вместо ужаса этот синий омут вселял в нее чувство нежности и покоя; из перевернутой вверх дном идеальной и колоссальной бездны мирно струилось тепло, свет и воздух, хлеб наш небесный. Елица поглощала его и он возрождал ее к жизни, вливал в тело силы, тянувшие ее прочь от песчаной земной постели. Но она не спешила, следя взглядом за низким облачком — куделькой, оторвавшейся от веретена старушки-богини. Облачко висело неподвижно посреди синевы, белое, прозрачное, а Елице казалось, что оно соткано и отправлено ввысь каким-нибудь ручейком…

В полдень они сели перекусить, а потом легла под черешней отдохнуть. Первой заснула Иванка, а за нею и Мальо. Елица прикорнула в неудобной позе и затихла.

Нягол растянулся на спине. Он устал, правда, меньше, чем ожидал, и теперь мысленно оглядывал знакомые с детства места.

Виноградник Иванки лежал на склонах над селом. Здесь все было ухожено и обжито: подпорные стены и канавки, поросшие ломоносом и терном межи, сырые весной и сухие летом овраги — убежище птиц, ежей, черепах, где в каменистых местах водились ласки. И стар, и млад- все любили эти места. Внизу лежала речная долина, сельские пастбища и пашня. В этих песчаных землях, уходящих ввысь и исчезающих в буйной чащобе, было что-то исключительное, особенное, возвышенное. Здесь рано по весне воздух оглашали детские голоса — детвора собирала подснежники, крокусы и фиалки. Земля лежала еще сырая, чуть согретая солнцем, чувствовался запах тронувшейся мезги, кора на деревьях и кустарниках казалась совсем тонкой, будто подмытой изнутри, в долах клокотала прозрачная вода, обрубки виноградных лоз были похожи на старых воинов, присевших на отдых после похода.

Летом здесь сильно печет, ручьи иссякают, а с ними и детский гомон. Только кое-где мелькают мужские шапки да женские косынки — наступает пора, которой, вероятно, болгарин и обязан поговоркой: «И зачем мне виноградник на круче…»

Но приходила осень. Спелый виноград становился прозрачным, поздние яблоки и груши таяли во рту, желтыми сердечками выглядывала из листвы айва, лопалась волосатая изнутри бронь орехов, упоительно пахло переспелой полынью. И тогда к виноградникам тянулись целые семейные флотилии — на телегах, к которым были крепко-накрепко привязаны небольшие кадушки, с корзинками и кошелками. Сбор винограда начинался с утра пораньше и продолжался дотемна, теплые звездные ночи оглашались звоном и скрипом колес, возгласами и песнями, пылали костры, аппетитно шкворчала домашняя колбаса, светлячками мелькали фонари, а дети, вымазанные виноградным соком, носились, опьяненные ночной свободой.

Нягол причмокнул при воспоминании о пережитом удовольствии.

Совсем иная картина была внизу, на равнине. Здесь пахали и сеяли, жали, косили и молотили. Земля была ровная или всхолмленная, жирный чернозем, спекавшийся сухими грудками в зной, липкий и вязкий в непогоду. Песни здесь слышались редко, дети не затевали игр, разве что у реки. Днем солнце немилосердно жгло все живое, а ночи были прохладными, навевавшими чувство одиночества. Не было здесь пестрого птичьего мирка, вместо грациозных ласок зорко оглядывали округу суслики, мелькали ужи, тяжело взлетали вороны. Вообще здесь все было тяжелое — и земля, и ее плоды. Этой земле нужны были просоленные потом спины, потрескавшиеся ладони, молчаливо сжатые губы; дороги тянулись здесь ровные, редко где бил ключ или виднелась каменная шапка колодца; а уж если, бывало, хлынет дождь, то льет как из ведра, и некуда от него деться. Натянув на голову какую-нибудь одежку, стоишь под опустившимся чуть не на плечи небом, одежда промокнет до нитки, отяжелеет, а ты не знаешь, что делать: то ли переждать, то ли идти по раскисшему полю. Небесный грохот умолкает, раскаты грома настигают друг друга и катятся дальше, внезапная вспышка как рентгеном высвечивает небесные вены, разветвленные, тончающие у земли. И вдруг грянет тот самый, режущий слух, раздирающий все окрест удар который прокатывается по тебе эхом, расщепляет тело и уходит в землю, а ты, оглушенный, еще долго не можешь прийти в себя, утешаясь тем, что глухие раскаты уходят все дальше.

В такие часы понимаешь, как ты мал и зависим насколько равнодушна к тебе природа, она лишь учит покорности и выносливости. От поля до дома предстоит отчаивающе долгий путь по жирной грязи, тебя встречает насквозь промокшее село, мутные потоки бегут по дворам и улицам, а когда они спадут, открываются неожиданно глубокие, ощетинившиеся камнем русла, с пастбища бредет молчаливая, в мокрых слипшихся космах скотина, чьи-то ворота грохнулись наземь и приказали долго жить, крыши протекли, повсюду сырость и холод, леденящие кожу и мысли. В такие дни случалось, что, простудившись, кто-то схватит менингит, внезапное половодье уносило людей и скотину, начинались тяжелые запои, вспыхивали скандалы, а то, глядишь, какая-нибудь чувствительная душа ударялась в бегство куда глаза глядят…

— Дядя, ты спишь? — вывел его из забытья голос Елицы. Нягол обернулся. Иванка посапывала во сне, Мальо слегка похрапывал.

— А я думал, ты задремала, — тихо сказал Нягол.

— Как себя чувствуешь?

— Хорошо, только руки немного горят.

— Ты сегодня бросилась в работу сгоряча, а надо приучать себя постепенно.

Елица вздохнула.

— Оказывается, это очень трудно… копать, — сказала она и посмотрела на спящих.

Вечера они проводили дома, чаще всего под виноградной лозой. Разговор вели в основном Нягол и Иванка, время от времени вступал Мальо, а Елица только слушала чудноватые истории о свадьбах, ссорах и распрях между родственниками, о деревенских неурядицах и смешных происшествиях. И снова ее покорила иванкина речь — мягкая, певучая, расцвеченная местными словечками, меткими и образными, от которых тянулась тоненькая ниточка жизненного опыта. Особенно сильное впечатление производило на нее отсутствие всякого пафоса в рассуждениях этих людей. Не посягая грубо на свою надежду, а может, и веру, они разбирали по косточкам жизнь и нравы села, как летописцы, хорошо знающие скрытые пружины человеческой души, из которых главной был личный интерес. Наш человек, говорили они, ничего не сделает за просто так, без выгоды для себя, ему никаких счетоводных книг не нужно, он все в голове держит, на обухе хлеб молотит. Особенно молодежь. Оно, конечно, и правильно, если не жадничать, но жадничают ведь. Наши-то к себе тянут, а власти за общее стоят, вот И равняются друг с другом. Но ты, Нягол, так и знай, говорила Иванка, так оно всегда было и так и будет, на том свет стоит, навряд ли переделаешь человека, чтобы он сказал: пусть мое собаки жрут, мне общественное любо… И не оттого, что человек плох, просто он такой по природе. А я тебе вот что скажу; было бы в доме — будет и у государства.

Мальо придерживался несколько иного мнения оно-то своя рубашка ближе к телу, это верно, но и в общем должен быть порядок. А не так, чтобы кому-то оно — мать родная, а другому — мачеха. Потому как, Нягол, на главной-то площади все видать.

Теперь настал черед Нягола, и Елица ждала, что он скажет. По-моему, говорил Нягол, в человеке заложено все хорошее и все плохое, а значит, все зависит от того, чему дать путь-дорогу, что выпустить на волю… Так-так, поддакивала Иванка. Спрашивается, на что нам опираться — только ли на хорошее? Я думаю, что пора опереться и на плохое, на эгоизм, например, впрячь его в работу под внутренним контролем.

Елица сосредоточенно слушала смущающие душу слова Нягола.

— А ты помнишь, как взяли тебя в оборот в те больные времена? — тихо сказала Иванка. — Уж мы с Мальо думали, что конец, пропал хороший человек.

Нягол коротко усмехнулся.

— Не забуду, как стукнула калитка в тот первый раз, я еще стирала тогда у колодца. Мальо, помню, еще не вернулся с работы…

— Здесь я был… — поправил ее Мальо.

— Ну, думаю, гость дорогой пожаловал, а оно совсем другое оказалось, — Иванка переставила тарелки с закуской, долила всем ракии. — Я уж тебе, Нягол, начистоту признаюсь: сначала-то я усомнилась. Мы тут, в селе, уже знали, что к чему, был у нас один Еньо, вообще-то он в свое время большого лиха хлебнул в полиции, несчастный был парень, но как завертела его эта карусель — все село взвыло. Очень его поддерживали в городе, очень ему верили, а селу не верили.

— Какой Еньо, — спросил внезапно помрачневший Нягол, — тощий такой, с дикими глазами?

— Сейчас-то он присмирел, его на пенсию турнули, да еще, говорят, звания активного борца лишили, — пояснил Мальо.

— Он, он самый, он и теперь задирается, когда налижется. А ты откуда его знаешь?

— Встретил в прошлом году в пивной, — пробормотал Нягол и вспомнил давнишнюю встречу в корчме, животную злобу Еньо к нему, поверженному. А ведь они знали друг друга с ремсовских времен.

— У Еньо болячки давнишние, — добавила Иванка. — Мать его, Веса, хромая была и сильно выпивала. А отец его был тихий, безответный, добывал камень во-о-он там наверху, на Емаче. Сам клинья забьет, сам ручку дернет и заряд взорвет. Там под скалой и остался, засыпало его породой.

— Добрая душа был бай Димитр, — поддержал ее Мальо. — Он нашим в горах патроны делал, фитили давал, но Веса была злющая баба.

— Вечно она перед всеми права, вечно несчастная да обиженная, а сама завистливая и на людей клевещет до девятого колена… Еньо в нее пошел — точь в-точь Веса, даже борода у него не выросла.

— Верно, — сказал Мальо.

— Ведь посмотреть на него, — мужичишка-то с ноготок, а всем селом понукал и на больших людей огрызался, а все от злобы, попутала его злоба и зависть. Умом-то он прост, бедолага, бывало на собраниях одно и то же мелет: мы, говорит, знаем наших врагов, мы им ворота дегтем вымажем и карманы вывернем, всю заразу выведем, потому как того требует революция!

— Черствой души человек, грубый и дикий! — прибавил Мальо.

— Мы с Мальо не раз думали о том, — вновь подхватывала разговор Иванка, — что за наше обще дело вставали все бедные и угнетенные, оно и ученых людей привлекало, но мы тебе скажем вот как много мести в нем накопилось, много злобы и зависти. Хорошо еще, что мы этой болезнью отболели вовремя спохватившись. Однако… Эх, кажись, упустила ниточку, о чем это я говорила?

— О тех годах, когда Нягола взяли в оборот, — напомнил ей Мальо с улыбкой.

— Правильно, годишься вести круглый стол по телевизору! — Иванка важно кивнула мужу. — Так вот, Нягол, в селе все про это знали, но чтобы за тебя взялись…

— Это быльем поросло.

— Ваше здоровье! — пристукнул Мальо рюмкой о стол. — Вперед надо смотреть, а не назад.

По ночам, когда в доме все затихало, очнувшись от первого сна, Нягол чувствовал себя необыкновенно бодро. Он садился на кровати, той самой кровати с расписными металлическими спинками и растянутыми пружинами, на которой он спал долгие месяцы, когда его исключили из партии и нигде, даже в отчем доме не было ему приюта.

Много воды утекло с той поры — и мутной, и чистой. Жизнь, полная превратностей, пошла где старым, а где новым руслом. Жизнь — та же большая вода. Мог ли он тогда предположить, что всего через несколько лет все переменится так решительно, что он дождется воскресения, большого признания и еще больших надежд? Честно говоря — нет. Ему казалось, что коллективная ярость только углубится, что прозябание будет длиться мучительно долго, что жизнь ничем не подтолкнуть. Это объяснялось утвердившимися представлениями о чуть ли не эпической предопределенности общественного развития, в котором человеческая жизнь-лишь мгновение, не больше. Да, тут есть хлеб для него, есть внутренний опыт. У него на глазах жизнь разыграла очередной грандиозный спектакль, причем классически — с новыми героями, с новым хором.

И эта вечная загадка — человек, замкнутая, удивительно консервативная биологическая система, которая в то же время представляет собой сложный клубок связей, приспособляемости и выносливости — этот человек показал, что неслыханно неповоротливая природная основа его личного поведения может сочетаться с удивительно быстрой социальной реакцией. И если бы человек мог оглядеть свое собственное житье-бытье с расстояния, скажем, следующего века, он бы увидел, что чрезмерное заземление идеи так же опасно, как и ее космическая отдаленность от повседневного бытия.

По-видимому, древние это знали. И чем действительней физический Олимп, тем непостижимее он мифически. Иначе афиняне и спартанцы завладели бы им и застроили дачными домиками.

Нягол закурил новую сигарету. Полуночный трактат о человеке как таковом. А попробуй облечь его в простые человеческие одежды, присовокупить какую-нибудь житейскую судьбу, как сюжет вдруг придет в движение, человеческая масса взбунтуется и поди тогда разложи по полочкам намерения и поступки людей! Вспомнился начатый в этом доме эпос о времени и людях, вспомнились былые надежды. И что осталось от летописи? Несколько десятков страниц, беспорядочные дневные записи с ночными вставками, заброшенные, когда настал конец остракизму и началась пора нового расцвета писателя Нягола П. Няголова.

Здесь была своя ирония судьбы. Потому что когда закончились считанные месяцы изгнания, в которые был зачат эпос, он, победитель, триумфатор, перебрался из этого сельского домика в столицу, на литературную виа Венето, по которой невозмутимо прогуливался его собрат по перу и соперник Грашев… Собрат и соперник? Да какой же он, к черту, соперник тебе, если держит нос по ветру, если каждый его том насквозь пропитан фальшью и суетой, его герои рождаются из ничего и никуда не годятся — апостолы собственного. эго, кое-как прикрытого увядшим фиговым листом?

Огонек сигареты вспыхивал в темноте, как маленький маяк, освещающий путь еще более мелким кораблекрушенцам. И все же он тебе соперник, правда? И даже собрат. И ты не только принял этот факт, но и пришпорил свою наспех подкованную клячу, чтобы она живее двигалась по тому асфальту, где уже давно свистят шины грашевского лимузина… Его пронзил глухой, поднявшийся из самых глубин прокуренной груди острый спазм. Неужели теперь, когда ему открылось столько горьких истин, когда он ослабил все серьезные узы, а самые обременительные из них разорвал, когда не сумел удержать Маргу, а в соседней горенке спит дочь брата, когда он, наконец, собрался написать те самые, единственные слова, выношенные и сбереженные с молодых лет, — неужто и на этот раз он заблуждается? И неужели эта последняя попытка, последнее испытание его дарования, — господи, прости меня, грешного, — его призвания ни к чему не приведет?

Рука его сама потянулась к левой стороне груди, в которой появилось ощущение тяжести. Вместо слов в памяти всплыл давнишний декабрьский вечер, дышавший влажными ноздрями, необыкновенно теплый, напоенный водяной пылью и сиянием города. Из окна мансарды, смотревшего во двор, Нягол разглядывал гигантские метлы пирамидальных тополей и, подобно старцу из Сиракуз, думал, что если бы нашлась подходящая палка, он мог бы очистить все небо, смести с него низкие облака.

Тогда появился мотылек, белый маленький мотылек среди водяной пыли. Он появился неожиданно в ночи и закружил перед окном, обманутый струившимся светом. Сначала Нягол не поверил своим глазам: мотылек в канун Нового года! Но это и самом деле был мотылек — малюсенький живой парус, плывущий в безбрежной ночи, один-одинешенек во вселенной. Помнится, это глубоко взволновало его. Куда ты несешься, беспомощное создание, шептал он про себя, как очутился ты здесь в столь позднюю пору, неужто не боишься зимней стужи или не знаешь, что тебя ждет?

Эфирное создание беззаботно танцевало перед распахнутым окном, на улице неслышно моросил дождь, и он подумал, что одни создания живут совсем мало, другие долго держатся на корню, а есть и могикане, которые намного переживают своих товарищей и сверстников. И чем плотнее обступает их одиночество, тем сильнее цепляются они за жизнь, тем больше страшатся конца.

А у мотыльков, видимо, все иначе. Вот этот белый парус не боится того, что он один, машет мокрыми крылышками, кружит и радуется свету и теплу из комнаты — в этот миг, и в следующий, пока я курю и пока водяная пыль не обратилась в снежный саван.

И тогда случилось еще одно чудо. Откуда ни возьмись прилетел еще один мотылек, точно такой же белый и маленький. Никогда он не видел столь радостного и нежного танца, как этот танец двух крылатых существ. Они то носились у самого окна, то резко отлетали в сторону, их крылышки трепетали, они то вихрем разлетались, то вновь нежно касались друг друга, то мельтешили, то на миг замирали на распростертых крыльях, готовые упасть, как цветочные лепестки. И, продолжая игру, они вдруг свернули в сторону, выровнялись в полете и храбро улетели в мокрую тьму. Он долго смотрел им вслед, но мотыльки не вернулись.

Нягол прикрыл глаза. Исчез его белый мотылек, его легкокрылый парус, а Ее поглотило взорванное ночное небо, он слышал эхо взрывов в тюремной камере, следил за сполохами на стене и молился о том, чтобы ад пощадил Ее дом, выходящий на две улицы, и обрушился на каменные стены тюрьмы, а там будь что будет…

Произошло обратное — был расколот надвое дом, выходящий на две улицы. Ее дом. С тех пор ее нет, она уже не встретит его где-нибудь возле университета или на мосту с четырьмя орлами, в белом платье с белой сумочкой, не заглянет в глаза, не скажет тихо: Иван, это я, ты меня не забыл?

После войны он разыскивал ее по всему обезлюдевшему городу — среди развалин, в списках убитых и без вести пропавших, по больницам и родственникам — и верил, что встретит ее возле университета или на мосту с четырьмя орлами.

Он не нашел ее, и это была судьба. Он это чувствовал всем своим существом всем своим кровоточащим сердцем, и никак не мог понять ее и смириться. Безостановочной чередой потянулись воспоминания: слова, взгляды, жесты и моменты близости, ее силуэт и походка, цвет одежды, места, где они встречались, голос ее в шуме уличной толпы, а надо всем — ее милая влюбленность, ее преданность, потрясающее счастье быть любимым. Тогда он не знал формулы этого божественного чувства, только ощущал его в себе, и этого ему хватало. Много позже, смирившись в душе с вынужденным мужским одиночеством, однажды наедине с самим собой он вдруг неожиданно назвал эту формулу: Она была единственной. Единственной…

Единственная. Это так нелогично, по-детски- и в то же время такова была истина, истина его разбитого сердца. Только Она могла смотреть так преданно, понимать его с полуслова, следовать за ним без оглядки; только Она была способна поверить в его талант и вместе с ним пройти все будущие трудные тропы, разделить с ним все сомнения и невзгоды, труды и успехи, уберечь его от соблазнов и легкомыслия — его, юриста Ивана Михова из Фракии, как он представился ей, подчиняясь законам конспирации. Сколько раз он думал, что найди он ее, он отказался бы от своего настоящего имени, печатался бы как Иван Михов, а может быть, и вовсе не стал бы печататься.

А может быть, он, ослепленный чувством, переоценивал Ее, видел Ее в неверном свете? Что сказала бы Она, если б узнала, чем он занимается, кто такой Весо, во имя чего они дали клятву? Помнится, как-то Она спросила, почему он бросил учебу в Граце. Он рассказал ей всю правду, но она, кажется, не совсем ему поверила; ведь ты интеллигентный человек, сказала она, а это все-таки Европа… Что он мог Ей ответить — что уже чувствовал в себе потребность писать, что его снедала тоска по родине, неизъяснимая тоска по родной речи, воздуху, которая радостно щемила молодую душу? Тогда он и не подозревал, что это на всю жизнь, что радости перейдут в глухую тревогу, в вечное недовольство ремеслом, за которое он взялся так легкомысленно. Нет, он не мог бы объяснить ей все, для этого было слишком рано, а подпольная работа, а переброска оружия и людей, а ротапринт и перестрелка в квартале Коньовица? Она бы перепугалась до смерти и не смогла бы принять столь трудно совместимые вещи.

Однажды, когда он пространно рассуждал об истории, галопом перескакивая от первобытно-общинного строя к Парижской коммуне, Она сказала ему: Ваньо, ты молод, а весь устремлен в прошлое; я думала, что только папа такой, потому что он одинок. Он не помнит, что ей ответил, но почувствовал в ее словах чисто женскую проницательность. Будь это сейчас, он бы ей ответил: милая моя девочка, это верно и не может быть иначе, потому что мы, мужчины, смотрим главным образом в прошлое, вы, женщины — в настоящее, а дети — в будущее. Так распорядилась природа, что мы — пленники ума, вы — пленницы чувств, а дети — пленники воображения. Но зачем связывать разум только с прошлым? — возразила бы она, а он бы ответил: потому что прошлое — опыт, а без опыта нет мысли, как без мелочей жизни нет ощущений и чувств, а без туманности будущего — надежды. Очень сложно ты говоришь, сказала бы она, а в сущности, это бы значило: а вот я чувствую, что никогда не поеду в Грац и вообще никуда не поеду, ничего не испытаю…

Порой вспоминались ее слабости, например, ее любопытство, столь неуместное в те времена. А в нынешние? Мог бы он свыкнуться с этой милой привычкой копаться в душе другого человека — тогда это его трогало и даже окрыляло; разве не стала бы она ему со временем досаждать, раздражать если прибавить и другие его и ее черты, склонности пристрастия, неизбежно накапливающиеся с годами трения, привычку и однообразие — что стало бы с ними, если бы весь этот вакуум мечтаний рано или поздно заполнился доверху?

За окном в сухой ночи дремали дома и деревья, где-то поблизости прошел поезд. С моря, подумал Нягол, и на минуту перед ним возникло озлобленное лицо Марги.

Однажды под вечер Нягол и Мальо пошли в корчму. Нягол с любопытством осматривал улице застроенные новыми домами — двух- и трехэтажными, с просторными балконами, крашенными яркой краской наличниками, широкими стрехами, металлическими каркасами увитых виноградом беседок и современными конюшнями — гаражами. На бетонированных крышах гаражей черные, как дельфины, железные бочки — летом они нагревались на солнце и давали бесплатную горячую воду. Гаражные ворота — набранные «елочкой» из сосновых планок и пропитанные олифой — были стянуты кованым железом, повсюду виднелись фосфоресцирующие в темноте надписи на болгарском и французском языках: «Осторожно, гараж!».

Шли медленно. Мальо перечислял фамилии хозяев. С первого взгляда было видно, что болгарин, изменяя традиционному чувству красоты и врожденному вкусу, остался рачительным хозяином, который прочно держится за свой дом — крепость, недоделанный, полупустой, но непременно новенький, пахнущий свежестью. Редко где попадались дома с покривившимися стенами и провисшими крышами.

Они свернули в переулок и оказались перед таким домом. Уже вид забора, местами обвалившегося, подсказывал, как живут хозяева. Дом был старый, немощный, одно плечо осело, лестница, ведущая на второй этаж, прогнила, половина перил обрушились, наличники, не видавшие краски с тех пор, как были сделаны, покосились, поэтому окна смотрели хмуро, исподлобья. Запустением и одиночеством веяло от этого дома, казавшегося необитаемым. И только столбы выходивших на улицу ворот, сложенные из тесаного камня со ступенчатым карнизом и наивным покушением на фриз, говорили о первоначальных честолюбивых замыслах его хозяина.

Мальо объяснил, что здесь живет Еньо, тот самый, о котором они говорили с Иванкой. Долгие годы живет он здесь, как барсук, ни котенка, ни ребенка. Кукует в полуразрушенном доме, и никто не знает, что там внутри. Двери вечно на запоре, окна наглухо закрыты, где висит рваная занавеска, а где и вовсе ничего нет. Вот тебе и судьба! Правда, человек сам вершит свою судьбу. Слишком много пьет Еньо, особенно в последнее время, когда у него решили отобрать звание активного борца. Нягол спросил Мальо, уверен ли он, что слухи верные. Как не уверен, Еньо уже вызывали и сказали, что отнимут удостоверение, потому что он пятнит звание.

Теперь что, заключил Мальо, отбирай не отбирай, все эти билеты и грамоты вовсе не надо было давать. А ведь сколько ему прощали, он такое вытворял, будто совсем озверел. Они остановились перед каменными воротами Димитра-каменщика, Мальо показал рукой на заброшенный дом и сказал «Вот она, его революция, вот он, его социализм. Беда и только».

На небольшой сельской площади перед магазином и пивной собралась мужская компания, окружившая Гроздана, одноклассника Нягола, а теперь председателя отраслевого хозяйства. Нягол не виделся с ним много лет. Они обнялись. Обрадованный Гроздан представил его товарищам. Их заскорузлые ладони царапали руку, как наждак. Разговорились, стали спрашивать о семье, Няголу пришлось признаться, что он остался старым холостяком, это озадачило сельчан. Тут вмешался Мальо, похвалил Нягола за работу на винограднике и сказал, что они многое потеряли, не поглазев, как орудует мотыгой знаменитый писатель. Гроздан тут же ухватился за его слова, рабочих рук не хватает, он готов сейчас же взять Нягола в хозяйство, будут премиальные и оплата жидкой натурой. Вся компания захохотала громко и одобрительно, Гроздана стали спрашивать какой жидкостью он будет расплачиваться, белой или красной. «Обеими, не сойти мне с этого места!» — пообещал Гроздан. Нягол похвалил чистоту и порядок в селе, разговор перешел на общественные темы. По домам-то у нас все как надо, говорили они, все чин чином, теперь дал бы бог навести порядок в общественных делах, тогда лучше нас не будет на всем Балканском полуострове…

Всей компанией ввалились в пивную, дымную и полутемную, заняли стол в среднем ряду, смазали глотки, как выразился кто-то после первого глотками разговор потек дальше. «Мы, товарищ Няголов, — сказал темноволосый парень с синими глазами, — что мы такое? Исполнители — и только. Скажут, пиши два — пишем два. Скажут двести — пишем двести, я не два, а целых пять могу дать!» — «Так, да не так, Пеньо, — прервали его. — Это наш плановик, товарищ Няголов, он планирует нашу жизнь». — «Планирую… планирую у соседа детей, потому как соседка молодая». «Ага! — закричали за столом. — А развода не боишься?» — «Что верно, то верно, — вмешался Гроздан. — Нам еще далеко до того, чтобы планировать как следует. Но и по-старому уже не делаем, а находимся где-то посередке». — «А разве этим не занимается правление, общее собрание?» — спросил Нягол. «Слишком оно стало общее, товарищ Няголов», — ответил ему моложавый на вид человек. «Стоянчо, ты не прав». — «Как же я не прав, Гроздан, что может сделать общее собрание, когда вы его не собираете?» — «Все решает правление, — сказал Гроздан, обращаясь к Няголу, — все проходит через него, но…» — «Проходит да мимо, как скорый поезд на полустанке. А нужно, чтобы тут была конечная станция, скажем, Русе или Варна, — стоп, машина!» — «Ты, Стоянчо, потерся на кораблях, теперь и заладил: стоп машина! Где ты возьмешь столько конечных станций?» — «Дело не в станции а в поезде да в машинистах». — «И в человеке с красной фуражкой», — добавил кто-то. «Ба, да у нас свой железнодорожник, а коль мы заговорили о транспорте, а ну, Мальо, скажи, кто на станции самый главный, — красная фуражка?» — «Расписание — неожиданно ответил Мальо, и все рассмеялись Нягол внимательно слушал разговор. Ни он, ни остальная компания не обратили особого внимания на сидевшего через стол Еньо, который уже выпил три стакана ракии и теперь слушал их разговор. Пивная наполнилась народом, табачным дымом и мужским говором, что-то шкворчало на жаровне, за стойкой хозяйничал лысый мужик, ему помогала жена.

— Ладно, а что мешает правлению работать надо? — спросил Нягол.

— Все и ничего, — ответил Гроздан. — Озираемся по сторонам, как зайцы в огороде.

В этот момент раздался визгливый голос Еньо.

— Заткнитесь, чертовы спекулянты! Распродали государство!

Все повернулись, посмотрели на Еньо, а Гроздан сухо сказал:

— Еньо, не мешайся, у каждого свой стакан и своя компания.

Еньо только того и ждал.

— Ты на что намекаешь, кулак чертов?

— Еньо, брось, не видишь — у нас гость! — посоветовали ему.

— Ты на что намекаешь, я тебя спрашиваю? — еще сильнее взвизгнул побагровевший Еньо. — Кто отгрохотал себе двухэтажный дворец, ты или я?

— Слушай, я тебя не трогаю, не трогай и ты меня, — ответил ему Гроздан.

— Ты на что намекаешь, гад! Перекупщик! — уже во всю мочь, так что жилы на шее вздулись, кричал Еньо.

В пивной стало тихо, все взгляды устремились на компанию.

— Перекупщиком я никогда не был, как ты никогда не был рабочим, — ответил подвыпивший Гроздан. — И думай что говоришь, чего слюни распустил, посмотри на себя!

Еньо дернулся и чуть не свалился вместе со стулом. Гроздана начали увещевать, чтобы не связывался с пьяным, Нягол молча наблюдал за ссорой. Мальо шепнул ему, что лучше уйти, но в это время Еньо приподнялся на локтях, и, подавшись вперед, закричал что было силы:

— Не тебе меня учить, контра такая! Таскаешь сюда разную сволочь, писак всяких, из-за которых у меня отбирают звание… — Еньо помолчал, будто чего-то выжидая, и снова заревел. — Тебе ли меня учить, ведь ты у жены под подолом прятался, когда мы жисть клали за эту самую власть, а теперь вы ее в розницу продаете Западу… Да я вас… — и Еньо отдался на волю стихии, костя на чем свет стоит присутствующих, их жен с чадами и домочадцами, и весь их род…

Его слушали со стоическим терпением, на иных лицах читалось откровенное восхищение: как всякий ущербный человек, Еньо был мастером по части ругательств. Нягол заметил, что казалось бы не владеющий собой скандалист бросает на него исподтишка пристальные взгляды.

Еньо икнул и умолк. Настала тишина. Слышно было, как в жестяной раковине звенит струйка воды из крана. Теперь нужно было повернуться к нему спиной или сразу всем уйти. Но вместо этого Гроздан грохнул кулаком о стол:

— Слушай, долго мы тебя терпели, долго с тобой цацкались!

— Гроздан, черт с ним, брось ты его!

Но Гроздан не слушал:

— Кто тебе дал право оскорблять людей и материться на чем свет стоит?

У Еньо глаза полезли на лоб.

— Ах ты, мать твою… — тихо начал он. — Ах ты сволочь кулацкая, я насквозь красный, аж до кишки, а ты… ах, женка твоя толстозадая…

— Заткнись, сопля! — крикнул Гроздан. — Кишки у тебя может, и красные, да ум зеленый, ублюдок голобородый, ты еще жену мою…

— Гроздан! — закричали все в голос, кто-то дергал его за рукав, Нягол вскочил, повскакивали другие, поднялся гвалт.

И никто не заметил, как притихший и сжавшийся в комок, словно рысь, Еньо вытащил маленький никелированный пистолет. Первый, оглушительный звонкий выстрел, казалось, разнес вдребезги всю пивную. Не успели опомниться, как прозвучал второй, еще более оглушительный выстрел. Все бросились наземь, загремели стулья, раздался женский визг. Полулежа на столе, Еньо в беспамятстве палил из пистолета, лицо его стало серым как грязный мел, глаза побелели, с губ стекал» слюна.

Суматоха была полная. Кто ползал по полу, стараясь залезть под стол, кто пробкой вылетел на улицу. кто, перевернув стол, прятался за ним, как за квадратным щитом. Нягол и Мальо оказались в самом низу давки, слышались крики и чье-то громкое испуганное хрипенье.

Еньо выстрелил, в третий, в четвертый раз, буфет зазвенел разбитым стеклом. Пришедший в себя Нягол пополз к соседнему столу, заметив это, Мальо попытался удержать его, но Няголу удалось подняться. Обезумевший Еньо был в двух-трех шагах в стороне от него. Считанные секунды нужны были ему, чтобы навалиться на Еньо всем телом, но тот как животное, почуяв опасность, повернулся, дуло пистолета изрыгнуло небольшой огонек, грохнул выстрел. Нягол покачнулся. Полыхнуло еще раз, и прежде чем послышался грохот, что-то молниеносно ударило его в пах, пивная поплыла перед глазами, властная истома разлилась по телу, и он рухнул на пол.

За ним гналась полиция, пули свистели в воздухе, со звоном ударялись в мостовую, отскакивали рикошетом, противно жужжа над самым ухом, но ничего этого он уже не помнил. На глаза пала ночь, в ней один за другим беззвучно вспыхивали огоньки, наступила страшная тишина и, проваливаясь в сырую тьму, он увидел, как трепещут крылышками два маленьких белых мотылька…

Исповедавшись перед Милкой, Теодор как будто успокоился — растаяла напряженность, возникшая между ними после ссоры с дочерью и так угнетавшая его. Он был из тех натур, которые не пригодны нести в себе душевное бремя или тайну. Для того, чтобы жить полнокровной жизнью и работать, Теодору с молодых лет нужно было не просто спокойствие, а обстановка, ограждающая от любых неприятностей. В сущности, его стихийное представление о личной свободе сводилось именно к такому бесконфликтному спокойствию: Теодор не принадлежал к породе борцов и знал это.

Знала это и Милка, которую запоздалое признание мужа хотя и поразило, но не потрясло. Несколько дней она молчала, взвешивая на собственных весах поведение мужа и дочери. Она ничуть не сомневалась в том, что Елица давно знает об отцовском падении. Это была загадка, которую она втайне от мужа решила разгадать любой ценой (Теодор скрыл от нее давнишний разговор с Елицей в мансарде брата, полный намеков и завершившийся его неожиданными слезами и снисходительной лаской Елицы). Она понимала, что без этого не сумеет вмешаться, чтобы собрать воедино и склеить куски вдребезги разбившегося семейного очага. К тому же, будучи человеком исключительно трезвого ума, Милка простила мужу его прегрешение, хотя не имела на это никакого права. «Тео, — сказала он ему, — я долго думала, сопоставляла, вспоминала. Ты поступил плохо, но времена были и того хуже а ты был молод, еще совсем мальчишка. Я бы на месте твоего старшего брата, — она редко называла так Нягола, — простила бы тебя. В конце концов, от тебя ничего не зависело, и то, что ты сделал, ты сделал только во вред себе. Полжизни носить в душе жгучую муку — этой кары вполне достаточно…»

Теодор слушал со слезами на глазах.

— Я понятия не имею, откуда Елица обо всем узнала, но это не столь важно, — продолжала Милка. — Важно, что она поступает так по молодости, а это пройдет. Я даже думаю, что она никогда ничего не расскажет дяде, потому что боится его потерять. Это и заставит ее вернуться к нам, она же не выродок…

При этих словах Теодор вздрогнул. Он внимательно слушал жену и вместе с тем наслаждался счастливой рассеянностью, которая охватывает человека, разминувшегося с опасностью. Он понят и прощен — и это первое в его жизни большое отпущение грехов, какого сам он никому не давал. И слезы невольно наворачивались на глаза…

В этот день от отправился в одну из лабораторий, где под его руководством уже полным ходом шли эксперименты по новой теме. Брошенная перед самым финишем докторская диссертация все больше бледнела в его сознании, он уже смирился с потерей, увлеченный совместной работой с Чочевым, а тот, видимо довольный, не вмешивался в его дела. В конце концов, говорил себе Теодор, как-нибудь спихнем тему, защитимся. Чочев силен и ловок, а потом, когда этот груз свалится с плеч долой, он успокоится и может быть вернет себе доверие дочери и брата, а там весь без остатка отдастся незавершенному делу, которое увенчает его жизнь.

Сумеет ли он дожить до тех счастливых дней и вечеров, до высшего спокойствия, когда его единственными противниками снова будут нерешенные вопросы, высшие формулы материи, до которых он почти что добрался.

Дальше загадывать он не смел из суеверного страха. Выдержка, Тео, выдержка и спокойствие.

Шагая тенистым тротуаром, он вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Теодор обернулся и онемел, узнав Сибиллу. Одетая среди лета в черное шелковое платье ниже колен, с черным траурным крепом на голове она казалась нездешней, каким — то эфирным видением, невесть откуда попавшим на раскаленные плиты тротуара. И только глаза ее принадлежали прежней излучавшей щедрую красоту и врожденное честолюбие Сибилле.

Они заговорили почему-то тихо, она рассматривала его, одетого в светлые брюки и летнюю рубашку, смотрела на белые, покрытые чистыми русыми волосками руки, он окидывал взглядом ее Похудевшую фигуру, которую обволакивал полупрозрачный шелк. «Я в трауре, Тео, — сказала она, — у меня умер ребенок». Теодора будто пришибло от ее слов. Они были сказаны просто, в бездонной материнской горести, которой не нужно сочувствие.

«Как это? — бессвязно пролепетал он. — Когда это случилось?» — «Недавно, от вирусного воспаления мозга». — «Девочка, мальчик?» — «Мальчик, год пять месяцев». — «Ужасно», — промолвил он.

Они пошли по тротуару неслышным шагом, будто вовсе не касаясь плиток. «А ты как? — спросила она, — дочь здорова?» — «Да-да, — еще не придя в себя ответил он, — она в провинции, у брата, а что?» — «Просто так. Ты, наверное, спешишь?» — догадалась она. Они сели в первом попавшемся открытом кафе, занимавшем полтротуара. Сибилла повертела в руках пузатую рюмку с коньяком, поглядела на запотевшую бутылку газировки с криво наклеенной этикеткой. Нет, он совсем не изменился, подумала она, и просившиеся на язык слова показались ненужными. А ей хотелось сказать, что он ей нужен в эти страшные дни и ночи, что после похорон муж ушел жить к своей матери, и они общаются только по телефону, все ясно, но эта запотевшая бутылка со скособоченной этикеткой-нет, он тот же, каким она его оставила, в самом главном, существенном человек не меняется.

Отпили по глотку, она — коньяка, он — газировки, помолчали, погрузившись каждый в свои мысли. Теодор никак не мог проникнуться ее болью, мысль ускользала, бежала в воспоминания, к тем сумеречным часам, когда она ждала его в квартирке своей родственницы, трепетная, принадлежащая ему до конца. Сейчас перед ним сидела другая Сибилла, какой-то ее далекий двойник, которого он видит впервые. «Работаешь?» — спросил он. Сибилла недоумевающе посмотрела на него: «Работаю, а что?» — «В такие моменты работа отвлекает», «Да, это так, — подтвердила она. — А ты? Наверное, защитил докторскую?» Он коротко рассказал о вмешательстве Чочева, о новой теме, о том, что как раз шел в лабораторию. И неожиданно отхлебнул из ее рюмки. Снова заказали по порции коньяка, пили торопливо, будто тайно соревнуясь друг с другом. «Жизнь — вещь совершенно неясная, — заявилуже раскрасневшийся Тео, — по крайней мере для меня. Если б ты только знала, сколько всего свалилось на мою голову! Ты даже представить себе не можешь, я и сам не могу до конца поверить в твое несчастье». Сибилла смотрела на него немигающими, бесконечно измученными и все-таки живыми глазами. На мгновение он даже усомнился, слушает ли она. «Елица бросила меня, — признался он, удивляясь самому себе. — Ушла из дома и поселилась у брата, писателя,» — продолжал он, делая второй шаг, и тут его прорвало. Он говорил тихо, с волнением, которого она за ним не знала и от которого то запинался, то снова говорил легко и свободно. Сибилла слушала невероятную историю его падения, аккуратно сложив руки на столике, как первоклассница И чем больше Теодор переживал свое грехопадение, тем яснее выстраивалась перед ее взором мозаика из разноцветных разнокалиберных кристаллов, прозрачных и мутных, которые составляли его существо. Сознание содеянного греха, внезапно Нахлынувшее непрошенное, безумное раскаяние расставили все по местам.

Когда Теодор кончил, они долго молчали. Вокруг стоял ленивый гул человеческих голосов, тихо рокотал бульвар. «Зачем ты все это мне рассказал?» — спросила Сибилла. Он и сам не знал. Так и ответил: «Не знаю». Сибилла спрятала лицо в ладони, ее волосы рассыпались по столу. Через минуту она подняла голову, черты лица у нее обострились «Не нужно было говорить мне этого», — сказала она. «Наверное, но какое это имеет значение?

— «И брат ничего не знает?» — Теодор кивнул. «Елицу ты потерял», — сказала Сибилла. Теодор съежился, как от удара, а она подумала: «Ты не знаешь, но я знаю, зачем ты мне это сказал: чтобы сравняться со мной, чтобы я тебя пожалела».

Теперь молчание не было тягостным. Она записала номер своего телефона, подала ему и сказала с вымученной улыбкой: «Если когда-нибудь решишься, позвони. Я отвечу, если буду дома».

Она встала и вышла из кафе, плотной тенью скользнув под любопытными взорами посетителей.

Нягол лежал в отдельной, специально освобожденной для него палате. Наверное, раньше здесь была амбулатория: по углам стояли высокие застекленные шкафы с инструментами и лекарствами, белела кушетка, в углу примостилась раковина. На круторогой вешалке у двери висел халат в ржавых пятнах крови. Кровать стояла у окна, его наружная рама была выставлена и затянута марлей. К стене была прикреплена на скорую руку желтоватая трубка, посередине которой, словно паук, висела банка с прозрачной жидкостью. В изголовье больного стоял металлический столик на резиновых колесиках, заставленный приборами и лекарствами, над кроватью висела зеленая лампа и кнопка звонка. На противоположной стене красовался лозунг о том. что тишина лечит.

В лозунге не было никакой нужды, потому что в комнате и без того стояла гнетущая тишина. Только время от времени было слышно, как где-то рокотал мотор, наверное, проходил городской автобус или грузовик; чуткое ухо могло уловить далекий гул города.

Время от времени в палату входила пожилая сестра в белой наколке с красной полоской, что-товписывала в карточку, проверяла наконечники трубки, две воткнутые в Нягола толстые иглы, по которым незримо текли капли из банки. Стоило Няголу приоткрыть глаза, сестра начинала ворковать: «Лежите, лежите, я просто так…» — «Сестра, попить!» — непослушным языком выговаривал Нягол, и сестра проводила по его пересохшим губам смоченной салфеткой.

Срочная операция, после которой Нягол спал мертвым сном, длилась несколько часов. Хирургам пришлось вырезать часть кишок и буквально выполоскать внутренности в антибиотиках. Пуля попала в живот, повредила кишечный тракт. Несмотря на все меры, началась инфекция, состояние больного было критическим: высокая температура, бред, потеря сознания. Больница превратилась в боевой штаб. Из столицы вертолетом доставили светил Медицины. Из близлежащего черноморского города — дополнительную аппаратуру. Няголу пришлось во второй раз лечь на операционный стол, и это был и часы, трудные для всех. В кабинете главврача одна за другой шли оперативки, на которых нередко присутствовал сам глава округа. Между больницей и городом сновали машины, столица требовала регулярных сводок о состоянии Нягола. Весо лично, не считаясь со временем суток, звонил главврачу, расспрашивал, предлагал помощь. Однако помочь здесь мог только один человек — Нягол, могучий организм которого вступил в смертельную схватку с безбрежным и не изученным до конца микромиром природы.

На нижнем этаже сидели на поломанных стульях, чередуясь на бессмысленном дежурстве, его брат Иван, Мальо, их жены. Иногда забегал с работы Диньо, вставал у открытого окна, курил, не обращая внимания на замечания персонала.

Елицы среди них не было. Она лежала в другом корпусе больницы, привязанная ремнями к койке. В коридоре у ее палаты дремали то Стоянка, то Иванка, то Мина — девушка-мим.

Происшествие в пивной потрясло всю округу. Ходили самые невероятные слухи, поговаривали о настоящей перестрелке с убитыми и ранеными, то и дело повторяли имя Еньо: как он взобрался на стол, выхватил два пистолета, как ловко стрелял и сколько народу погубил.

Как это обычно бывает, слухи были далеки от истины. Выстрелив в упор в Нягола и увидев, как он рухнул, Еньо будто очнулся, и палец его застыл на курке. Густая пелена, обступившая его со всех сторон во время стрельбы, начала рассеиваться, и прежде чем он услыхал крики и стоны, прежде чем увидел, что натворил, он почувствовал тяжелый запах крови, висевший над приторным облачком горелого пороха. Этот запах был знаком Еньо с детства и он мигом протрезвел. Широко раскрытыми (лазами он увидел винную лужицу под упавшим Няголом, обагренное кровью плечо Гроздана, потом — корчившегося под столом крестьянина с полными пригоршнями крови, в ушах вдруг зазвенели крики и стоны, будто кто-то крутанул до конца ручку молчавшего до тех пор радио.

— А-а-а-а! — простонал он сквозь плотно сжатый рот, из уголков которого стекала густая слюна. — А-а-а-а! Мать твою жизнь… — то ли крикнул, то ли прохрипел он, поставил ногу на стол, качнулся и с визгливо-сиплым «Н-a-a!» — сунул дуло пистолета в рот. Раздался глухой выстрел, нога его дернулась, оттолкнула стул, и Еньо грохнулся на спину…

Агония была страшной. Кровь клокотала у него в горле, он силился подняться и снова бессильно падал, но уже ничком. Неистово свистел вырывавшийся из горла воздух, его заглушало клокотанье, Еньо обливался кровью, корчился, размахивал руками, одна нога резко подергивалась. Наконец его тощие плечи распрямились, он выгнулся нелепой дугой и вдруг безжизненно обмяк.

В пивную ворвалась тишина. Все, кто там был, внезапно пришли в себя. Затрезвонили телефоны, завыли машины скорой помощи, засверкали синим светом милицейские машины. Все село повскакивало на ноги, — кто из-за стола, кто с постели, — и по — валило на площадь, запрудило соседние улицы, где-то послышался одинокий выстрел. Стали выносить жертвы: Нягола и крестьянина в тяжелом состоянии, Гроздана и еще одного — с ранениями полегче.

Еньо остался лежать. Никто не подошел к нему, будто он и мертвый мог подняться и выстрелить. Не пришлось даже ограждать место происшествия: в пивной не осталось ни души, каждый инстинктивно держался подальше от обезображенного Еньо.

Мальо, у которого под разодранной рубахой был тонкий теплый пуловер, помог погрузить умирающего Нягола в машину скорой помощи и поспешил домой. В голове его билась одна-единственная мысль: только бы выжил, только бы выжил! Он еще не чувствовал глубоко запавшего в душу чувства вины за ту самую минуту, когда хотел ухватить Нягола за ноги и повалить на пол прежде, чем Еньо навел на него пистолет. Оно пришло гораздо позже, в больнице, где он торчал вместе с Иванкой и уже в который раз перебирал в памяти этот злосчастный день — час за часом, минуту за минутой.

По дороге ему стало дурно, он из последних сил добрался до дома, где его ждала новая беда: Елица лежала на кровати бездыханная, лицо и руки были словно изваяны из белой глины. Возле нее суетились обезумевшая Иванка и молодая соседка, которая забежала к ним, чтобы выложить новость о случившемся в пивной. Увидев Мальо, Иванка застонала и упала ему в ноги. На мгновение Мальо показалось, что он и сам вот-вот упадет. В глазах у него потемнело, комната качнулась сначала влево, потом вправо и медленно закружилась. «Господи, — мелькнуло в помутившейся голове, — пошли мне сил, хоть каплю сил…» Он впервые взывал к богу, который не занимал в его жизни и надеждах никакого места.

Он кое-как удержался на ногах, утихомирил кружащуюся комнату, поднял отяжелевшую Иван-ку. Потом прижал ухо к груди Елицы и уловил слабое дыхание. Это придало ему сил. Мальо сбегал к зоотехнику, — у того был телефон, — вызвал скорую помощь. Через час оба они с Иванкой, обессилевшие, как мешки, тряслись в скорой помощи рядом с высоко лежащей Елицей по дороге в больницу. Потом они дневали и ночевали то в хирургическом, то в неврологическом отделении, забросив и дом, и домашнюю живность, позабыв о себе.

В день, когда должны были хоронить Еньо, Мальо вернулся в село. Он не смог бы дать сколько — нибудь вразумительного объяснения своему поступку, его просто потянуло туда. Он был не одинок — в село приехали и другие жители города, люди, хлебнувшие в прошлом немало лиха. И никто тогда не понимал, что это был, в сущности, своеобразный пост общественного надзора за похоронами Еньо, следивший за тем, кто проводит его в последний путь, кто пойдет за его позорным гробом. Вечером Мальо вернулся в город и рассказал, что кроме двух цыган-гробовщиков, какой-то старухи и Митю Донева по прозвищу Тромбон, друга и товарища Еньо по тюрьме, с которым они часто выпивали на чем свет стоит кляли весь мир, никого на похоронах не было. Хватит с него и Тромбона, — сказала, как отрубила, Иванка.

Первой поднялась на ноги Елица. Тяжелый приступ приковал ее к больничной койке на две с лишним недели, были часы, когда казалось, что жизнь ее висит на волоске, и врачи беспомощно переглядывались: по их мнению, у Елицы не был затронут ни один орган. Однажды утром она очнулась от вызванного лекарствами сна с ясным взглядом и ощущением легкости в груди. Солнце за окном радостно слепило мир, на ветках липы щебетали птицы, Елица прислушалась к их гомону и поняла, что поднимется с кровати. Предчувствие было трепетное: за эти страшные дни она утратила веру в то, что будет ходить, убежденная, что уже никогда ноги не смогут служить ей верой и правдой.

Ощупав себя, она убедилась, что ремни расстегнуты. Теперь надо было подкараулить момент, когда выйдет соседка по палате, ухватиться покрепче за стойки и подняться. Если удержится в этом положении — отбросить одеяло, спустить с кровати одну ногу, потом вторую и, храбро глядя на аспарагус на подоконнике, ступить на пол. Главное — ступить! И выпрямиться, а там можно думать об остальном!

Так она и сделала. Никогда не предполагала, что будет ликовать, ощущая, что держится на ногах, что голова не кружится и можно сделать первый шаг…

Первый шаг! Мать ей рассказывала, как в свое время она стояла, вцепившись в прутья детской кроватки и, широко расставив ножки, охваченная неудержимым желанием пройти по ковру, сосредоточенно разогнула пальчики один за другим, кроме большого, оглядела огромную, притихшую в ожидании комнату, и отпустила руку. Она покачнулась, выгнула спинку, запрокинула головку и засеменила прямо вперед, к застекленному шкафу.

Несмотря на строгие запреты врачей, к обеду Елица добралась до своей одежды, сбросила больничный халат и побежала в хирургическое отделение. Начались ее долгие дежурства у постели Нягола, которые не смог отменить и сам главврач. Очень быстро она изучила все данные о состоянии дяди, все доступные ей анализы, лекарства, проце ~ дуры. Перезнакомилась со всеми врачами, сестра^-ми и столичными консультантами, а застав шефа больницы за телефонным разговором с Весо, в конце концов отняла у него трубку.

С Няголом она переговаривалась взглядами, садилась у его постели, и безотрывно с фанатичным упорством глядела на его страшно исхудавшее» неузнаваемо изменившееся лицо, чего она просто не замечала. Бывали минуты, когда оно будто распадалось на отдельные черты — линию бровей, очертания носа, подбородка. Охваченная своими мыслями Елица не замечала и этого — она видела перед собой воображаемого Нягола, прежнего, Потом все возвращалось на свои места, черты его лица становились знакомыми, и на нее смотрел прежний Нягол, который уже мог слабо улыбнуться… «Девочка моя, — слетало с пересохших губ. — Ну что, еще поработаем на винограднике?» Елица до боли сжимала ему руку, а Нягол тихо продолжал: «Отцу с матерью ничего не сообщайте, погодите немного. Марге тоже…» — «Тебе нельзя говорить», — увещевала его Елица, но Нягол спрашивал, действительно ли живы Гроздан и остальные, и верно ли, что Еньо застрелился. Елица говорила, что Гроздан и другие вне опасности, как и он сам, в это вопросе врачи единодушны.

Нягол закрывал глаза и с наслаждением слушал ее шепоток: «Дядя Весо звонит через день и собирается скоро приехать. Он тебе настоящий друг, дя дя… Если бы ты знал, сколько народу хочет тебя видеть — из села, из города, но только никого не пускают, тут очень строго, даже дядю Мальо с Иванкой не пускают. Они, бедные, сидят внизу и ждут. Мы вес собираемся дома, приходит Диньо, Мина…» «Кто?» — удивленно спрашивал Нягол, и Елица объясняла, что Диньо заходит после работы, приносит соки, расспрашивает о нем, а потом подолгу молчит. А Мина — моя новая подруга, вы с ней познакомились в клубе деятелей культуры. Нягол вспомнил: Мина, девушка-мим, с которой он танцевал до того, как черноволосая затащила его в свое воронье гнездо…

В палату заглядывала строгая сестра, и Елица поспешно уходила.

Теодор явился в больницу прямо из аэропорта. Молва о несчастье уже разнеслась по столице и, переговорив по телефону с Иваном, Теодор бросился в аэропорт. В больнице его проводили к главврачу, который заверил, что опасность уже миновала, положением удалось овладеть, но товарищ Няголов все еще на системах. Теодор слушал и изо всех сил мял одну руку другой. Он попросил разрешения увидеться с Няголом. Врач позволил, лично проводил его в палату, и только по дороге сообразил, что Елица приходится дочерью Теодору, которому явно ничего не сообщили ни о происшествии с братом, ни о состоянии дочери. Странно, подумал он, поднимаясь по лестнице, а вслух объяснил: состояние Нягола таково, что его нельзя переутомлять и потому у него нельзя засиживаться, а в разговоре ни в коем случае не касаться пережитого. Значит, брат плох, сообразил Теодор.

И все же он не ожидал увидеть то, что открылось ему еще с порога: Нягол был неузнаваем. Он лежал с закрытыми глазами, закутанный простыней, и походил на мертвеца.

— Входите, входите! — нарочно повысил тон врач, видя, что Нягол не спит.

Больной открыл глаза.

— А — Тео! — тихо сказал он, и какое-то подобие улыбки тихо скользнуло по растрескавшимся пересохшим губам.

— Брат!

Он нащупал руку брата под простыней — рука была исхудавшая, одни кости. Это его сразило. Теодор безвольно опустился на краешек стула, врач это заметил и поддержал его:

— Как мы сегодня себя чувствуем, товарищ Няголов? — бодро спросил он, трогая лоб больного. Нягол пылал.

— Хорошо, доктор.

— Вижу, — сказал врач.

Братья посмотрели друг другу в глаза.

— Брат… — повторил потрясенный Теодор. — Как же так?

— Случается, Тео…

— А мы ничего не знали…

Теодор запнулся, и врач воспользовался паузой.

— У вас интересная и немного своенравная дочь, — сказал он. — Как белка шныряет по больнице.

— Да, да, — промолвил Теодор, — я останусь вместе с ней, мы будем заботиться…

— Не нужно, Тео, — Нягол с усилием улыбнулся — видишь, до чего довели меня заботы.

— Раз писатель шутит, значит, в мире все в порядке, — заключил главврач и взял Теодора под руку. — Пойдемте, профессор, больному нужно отдохнуть.

На пороге Теодор обернулся, братья махнули друг другу рукой. Из больницы Теодор направился к отчему дому.

Город плавал в полуденном мареве. Немного посвежевшая после ночной прохлады листва деревьев снова поникла. Дождя давно не было, машины поднимали полупрозрачные клубы пыли, витрины магазинов были словно припудрены. Теодор расслабил узел галстука: мало ему предстоящей встречи с Елицсй, так еще эта жара впридачу! Как они посмотрят друг другу в глаза, что скажут? С той минуты, когда ему сообщили о ранении Нягола, Теодор был как в лихорадке. Молва была противоречива, одни говорили, что Нягол в агонии, другие — что он умер от ран, и Теодор летел в родной город, раздавленный сознанием своей вины.

Дома он застал Елицу и незнакомую девушку с большими, пристально-зоркими глазами. Дочь покраснела от неожиданности, но взяла себя в руки и представила Мину. Теодор же обрадовался присутствию постороннего человека, благодаря которому разговор откладывался. Девушки вскипятили чай, все трое сели за стол, Теодор стал расспрашивать Елицу о случившемся несчастье: почему этот человек начал стрелять в безвинных людей, неужто он был настолько пьян или кто-нибудь его разозлил? Елица ничего не знала о давнем столкновении Еньо и Нягола в той же самой пивной, о том, что Еньо грозил дяде, не знала она и подробностей ссоры между Еньо и Грозданом, но из разговоров Мальо с Иванкой поняла, что случилось все не по пьянке. Как могла, она объяснила все это отцу.

— Но это же патология! — воскликнул Теодор.

— Общественная, — неожиданно заметила Мина.

На него произвела впечатление уверенность, с которой она произнесла это слово. По-видимому, эта девушка знает себе цену. Он спросил:

— Вы так считаете?

— По-моему, нужен общественный суд. Вы согласны?

Она знает обо мне, мелькнула в голове нелепая мысль, но он тут же ее отбросил.

— Согласен.

— Значит, мы единомышленники, — сказала Мина, мельком глянув на Елицу.

Если бы Теодор поймал этот взгляд, он наверняка уверился бы в своем предположении, но он его не заметил.

— Вы тоже изучаете философию? — спросил наугад.

— Я актриса. Играю роли инженю прошлого века.

— Да, понимаю, — неуверенно отозвался Теодор — Такие у нас времена.

«У твоего отца не все дома», — взглядом сказал Мина Елице.

Под вечер из села пришли Мальо с Иванкой, на груженные продуктами. Увидев Теодора, они засуетились: Елица успела их предупредить, чтобы они Не проговорились о ее припадке. Обменялись обычными вопросами, осведомились о здоровье, и Иванка начала:

— Страшное дело вышло с Няголом, Тео, черное дело. Еньо-то чуть не поубивал всех подряд!

— Мне рассказывали, Иванка. Просто не верится.

— Мы с Няголом за одним столом сидели, — сказал Мальо.

— Что же это он, нарочно?

— Сказать, чтобы нарочно, так нет. Как бы тебе растолковать… Ведь этот убийца, Еньо, значит, сто палок получил в полиции, а вот после победы спился. Сам он из себя был тощий, тщедушный, к тому же безбородый, женщины и не нюхал, вот и закрутил любовь с властью да с выпивкой.

— Ох и лют же был, — добавил Мальо, — на глаза не попадайся.

— Значит, он случайно напал на Нягола?

— Небось случайно, конечно! Они друг друга и знать не знают!

— Да нет, знают, — поправил жену Мальо.

— Ну что с того, что знают, кабы не пошли вы в пивную, ничего бы и не было. Сейчас Нягол сидел бы тут живой и здоровый!

— Невероятно! — моргал глазами Теодор.

— Да он бы и не палил в него, так ведь Нягол-то возьми и встань, чтобы его схватить, — пояснил Мальо. — Мы залегли на полу, а Нягол поднялся, чтобы зайти ему в спину…

— Знать, так было писано! — взволновалась Иванка.

Вошел Иван, братья обнялись и замерли.

К Няголу повалили посетители. Первым заглянул Гроздан. Он отделался легким ранением, но тоже получил осложнения и довольно долго пробыл вбольнице. Когда его выписали, к Няголу еще не пускали, Гроздан уехал в село и только сегодня выпросил короткое свидание.

Много повидал Гроздан на своем веку, но и он опешил при виде больного. Обуреваемый сомнениями, выдюжит ли этот человек, он несмело подошел к койке…

Нягол долго смотрел на него, пока наконец не узнал.

— Здорово, бай Нягол, — тихо сказал Гроздан, неожиданно прибавив к его имени почтительное «бай».

— Садись, Гроздан, — пошевелил губами Нягол.

— Садиться не буду, я только заглянул повидаться. Ну, как ты?

— Как видишь. Садись же.

— Ну и ну, — переступил с ноги на ногу Гроздан.

— Ведь как гром средь ясного неба, черт бы его побрал!

— Как остальные?

— Поправляются.

— А ты? — оглядел его Нягол.

— Я-то легче всех отделался… Слушай, говорят, у тебя тут строгая диета. Когда тебя выпишут, знай ни в какую Софию ты не поедешь. Заберу тебя в село до осени, до зимы — покуда душе твоей угодно.

Нягол улыбнулся.

— Кроме шуток, мы так решили. Тогда мы с тобой на такую диету сядем, что никакие весы не выдержат!

— Обязательно, Гроздан!

— Ты мужик двужильный, потерпи еще немного, пока перевал не одолеешь, о другом не думай, уж мы обо всем позаботимся. Сегодня я сказал нашему партсекретарю: нужно выгнать Еньо из партии, посмертно, чтобы надолго запомнилось!

Нягол слушал, словно издалека.

— А он говорит, что нет такого параграфа. Нет, так будет!

В дверях появилась сестра, и Гроздан коснулся руки Нягола:

— Выгоняют, бай Нягол. Смотри у меня: здоровье и только здоровье! Чтобы на следующей неделе уже был на ногах. Ну, пока!

И он вышел, не затворив за собой дверь.

Нягол опустил веки. Так было легче. Гроздан — прямо местного масштаба Стамболийский, только усов не хватает.

Вошла сестра, спросила, как он себя чувствует, не устал ли, потому что снаружи ждут писатели. Нягол удивился: какие писатели? Из Софии, главврач разрешил им зайти, но не надолго. Нягол кивнул и тут же услыхал голос Грашева:

— Ну-ка поглядим, кто тут лежит, не желает встречать гостей?

Шумно вошел Грашев, за ним Кира — когда-то они с Няголом были товарищами по РМС. Увидев больного, Грашев моментально сменил тон и походку.

— Здравствуй, — приглушенным голосом произнес он, подходя чуть ли не на цыпочках к пожелтевшему Няголу.

Нягол подал иссохшую руку.

— Здравствуй, дорогой, здравствуй, — сказала и Кира.

«Думают, что я уже на краю могилы», — решил Нягол, рассматривая их смущенные лица.

Сестра принесла стулья и вышла. Наступила неловкая тишина. Снаружи доносился звон металлической посуды.

— Угодил же ты, брат, в историю, — первым нару — шил молчание Грашев, — сильно похудел. Но выглядишь ты неплохо, что-то бодрое читается во взгляде.

— Значит, ты из Софии приехал за тридевять земель. Спасибо тебе, конечно, но не нужно было, — сказал Нягол. Грашев уловил в его голосе привычные басовые нотки и почувствовал себя увереннее.

— О чем речь, — отнекивался он. — Большое дело самолетом-то… Я говорил с главврачом, кризис проходит.

Нягол неопределенно кивнул.

— Честное слово, опасность позади, тьфу, тьфу, не сглазить! Рубикон перейден и путь на Галлию открыт! Кажется, так?

«Как раз наоборот, — подумал Нягол, — но какое это имеет значение?» Грашсву он ответил:

— Я не собираюсь воевать с римским сенатом.

Грашев и Кира не поняли иронии и многозначительно улыбнулись, думая каждый о своем: Грашев решил, что Нягол имеет в виду руководящий орган писателей, а Кира поняла под его словами местные органы власти, которых, как она считала, можно привлечь к ответственности за случившееся.

— Если надо, то и с сенатом сразимся, нам не впервой! — торжественно заявил Грашев.

Нягол кивнул.

— Особые приветы от коллегии. Большинство товарищей отсутствует, но шлют тебе пожелания скорого выздоровления, стального здоровья и бодрости духа, каковая у тебя в избытке!

— Спасибо, Кольо.

— Да-а-а, — потер ладони оправившийся от потрясения Грашёв, — у судьбы, брат, есть баловни, но есть и любимчики, которых она подвергает высшим испытаниям. Знаю, что так не принято говорить, но все же скажу: после такой преисподней тебе предстоят большие книги. Ты их выстрадал, и я без всякой ревности желаю их тебе от всего сердца и просветленной души, аминь!

Это уже был настоящий Грашев — Грашев тут, Грашев там. Нягол довольно помаргивал: все же лучше этот мольеровский спектакль, чем беспомощные охи да ахи и неуклюжие сочувствия. Да и как знать, может быть это неожиданное «аминь» и в самом деле исторглось из глубины души, не знающей настоящего горя и больших потрясений?

— Дай боже каждому, — миролюбиво сказал Нягол.

— Дай боже, дай боже, — повторил Грашев, доставая из сумки книги. — Поскольку медицина другого не позволяет, я привез тебе новые издания с автографами авторов. Прошу.

Положив книги у изголовья койки, он посмотрел на свои позолоченные часы.

— Пора! Я обещал, что не буду злоупотреблять! — он наклонился и поцеловал Нягола в сухой горячий лоб. — Скорейшего тебе выздоровления! Ничто не ново под луной, и ничто не старо в страдании. Дерзай!

Грашев вышел, на прощание махнув рукой, Кира осталась. Она была явно взволнована всем, что видела и слышала, восхищалась Грашевым, которого встретила впервые, и гордилась тем, что присутствует при встрече двух писателей, а потому бросилась к Няголу.

— Ты будешь жить, дорогой друг и товарищ! чуть не всхлипывала она. — Ты будешь жить долгой и плодотворной жизнью, назло слепой природе!

Кира ткнулась лицом в плечо Нягола и побежала к дверям. Последним, что видел Нягол, был ее коротко подстриженный затылок…

Наконец-то настал покой. Нягол вытянул руки, пошевелил плечами, осторожно расслабив ноги — чтобы не напрягать мышц живота, где все еще пульсировал темный сгусток боли. Сегодня впервые после операции, он почувствовал себя лучше, ощутил слабый прилив сил; ему захотелось бульону с зеленой петрушкой и горбушки свежевыпеченного хлеба. Сама мысль об этом возрождала его к жизни Он чувствовал у себя на языке вкус супа, аромат специй, тающую во рту корочку. Неужто дело идет на поправку, спрашивал он самого себя, чувствуя сладкую щекотку надежды. Память его непроизвольно перебирала все пережитое после выстрелов — свободная, ясная, вырвавшаяся из капкана боли.

А боль эта была невыносимой. Приходя время от времени в сознание в первые дни после операции, он чувствовал, что живот у него разбух, как квашня. В его изрезанных внутренностях что-то постоянно пульсировало, толчки доходили до каждой клетки, от них темнело в глазах, замирала мысль и спирало дыхание. Какая-то сила медленно давила на стены, потолок, на все предметы в комнате, преодолевая их тяжесть, потом начинала их поворачивать в непонятном направлении. Вместе с ними поворачивались и деревья, заглядывавшие в окно, а там и даже небо. И он, лежащий в центре этого вращения, неподвластного никакому сопротивлению, казался себе жалкой точечкой, плывущей в хаосе инерции.

И так до следующего кризиса, до следующего погружения в небытие. Хороший пловец, Нягол знал магнетическую силу водоворота, темную и неистовую водяную плоть, будто впадавшую в оргазм от соприкосновения с беспомощным телом, попавшим в ее текущие объятия. Нечто подобное происходило с ним в минуты кризиса.

Теперь боль утихла, как отшумевшая буря, и он походил на потрепанную ураганом, но оставшуюся на плаву лодку с поломанными веслами, искривленным рулем и мокрым дном, укрывшуюся в заливе жизни и покачивающуюся на укрощенных волнах. От слабости его клонило в дрему, глаза сами собой закрывались, но он уже не впадал в беспамятство, как прежде: мысль работала.

В который уже раз ему виделось дуло пистолета в руках Еньо, короткая вспышка, слышались выстрелы и крики, звон разбитого стекла. Несчастный стрелял в состоянии крайнего озлобления, в порыве неуемной мести. Люмпен эпохи, чего он хотел? Хлеба? Он у него был. Алкогольного забытья? Было. Зрелищ? Ему хватало старенького телевизора. Нет, не хватало. Еньо хотел положения в обществе, почестей и уж конечно власти, пусть маленькой, но вполне реальной власти, от которой зависели бы окружающие. Он был добровольным евнухом — надзирателем эпохи, уволенным за чрезмерный фанатизм и накал страстей.

Чрезмерный фанатизм и накал страстей, повторил про себя Нягол. На первый взгляд, это вещи несовместимые, но когда подлинный фанатизм был разумен и разве может быть фанатичным зрелый разум? Однако самое странное тут — мимикрия Еньо обладал этим свойством, хотя, может быть, не вполне это сознавал. В глазах многих Еньо выглядел мучеником собственных убеждений, воплощением одинокой совести, догорающей над стаканом ракии. Но подошло время, когда этот самый мученик поднял руку на своих же товарищей по борьбе. Как произошло превращение, когда и почему? Вроде бы все ясно, ан нет. Почему Еньо не отправился в город, не подкараулил того, кто посягнул на его почести и привилегии, а набросился на Гроздана и остальных, на него, писателя, с которым виделся так редко?

Нягол замер. Если описывать Еньо, с чего следует начинать — с телесной немощи, отнявшей у него большие радости жизни: любовь, близость женщины, отцовство и семейный очаг, друзей, заслуженное и прочное место в обществе? Кто может что-либо сказать о подлинной, скрытой от постороннего взгляда жизни Еньо, о его тайных склонностях и пороках, о его безумных мечтах и мрачных восторгах, химерах необъятного одиночества, на которое он был обречен с ранней юности?

А может, следовало бы начать совсем с другого — с какого-нибудь случая, переживания, который ударил по энзимам и генам нормального до той поры мальчика, заставив его блуждать дикими тропами недоразвитости, сторониться других, копить в себе зависть и злобу ко всему нормальному и естественному? И когда пробил час борьбы, совпавший с его свирепеющей молодостью, он с воодушевлением принял исключительное — за нормальное, риск — за праздник, кровь — за вино и кинулся в водоворот — слабый, но неистовый, необразованный, но впавший в экстаз, пьяный от мысли о возмездии — личном возмездии и личном триумфе, пусть даже посмертном?

Кто знает, что может таиться в душе такого человека?

Рана пульсировала вместе с мыслями, и Нягол заметил их внутреннюю связь. Трудно поверить — но это правда, он был связан с этим человеком задолго до случая в корчме, они были товарищами по идеям и борьбе, людьми одной общественной группы крови. Но жизнь — великий циник, она не знает других судей кроме времени, а потому разыгрывает то комедии, то трагедии, то прикинется безнадежно наивной простушкой, то сбросит личину детского простодушия и смотрит на тебя с выражением безмерного скепсиса в вечно бодрствующих глазах. Она привела их с Еньо с разных полюсов под одно знамя, а когда знамя начало победно реять, вновь разметала их, каждого в свою сторону, чтобы потом столкнуть друг с другом в качестве противников столь же странных, сколь странными товарищами они были в далекие и трудные времена.

Он расслабил напряженные ноги, выпрямился так, что живот у него натянулся, ему казалось, что он поднимается на ноги без опоры и поддержки, готовый сделать первый шаг после ранения — свой первый шаг в жизни, возвращенной ему судьбой. И в этот миг он понял, что прощает своему убийце:.

Это было особое, никогда прежде не пережитое им состояние, когда чувствуешь в себе половодье неожиданно хлынувших чистых вод, до тех пор находившихся под спудом в неведомых тайниках, и они омывают каждую твою клетку, унося скопившийся там осадок или тину пережитого. И ты готов встать очищенный, с полегчавшей душой, заглохшей памятью и умудренным сердцем. Да, Еньо мертв, он сам этого добился своим последним, кровавым крахом, и гибель стала для него первым и подлинным триумфом — он сам вынес себе приговор и сам его исполнил…

Нягол позвонил и попросил у изумленной сестры сигарету.

Так начались его одинокие бдения в больничной палате. Приходили и уходили родные и близкие, оставляя после себя эхо голосов, озабоченность взглядов. Да, эти люди любят его, в этом настоящее чудо его жизни — чудо зрелой, нетелесной любви, и странно, что такая любовь направлена на телесное, бренное.

Наиболее зримо это чувство владело Елицей. Она приходила чаще всех и засиживалась дольше всех, приносила огромные букеты, полные сетки ненужных продуктов, а порой являлась без единой веточки и без всяких гостинцев, смущенная, но с решимостью во взгляде. Садилась на краешек кровати, легонько, будто бабочка, касалась рукой его лба, отчего на коже оставалась бесцветна пыльца ее тревоги. Спрашивала одно и то же, сильно ли болит, как спал, что ел, какая температура. Потом умолкала, уставившись в одну точку, неподвижная, будто бездыханная. И Нягол в который уже раз открывал для себя, что у нее по-детски тонкая шея, которой, наверное, трудно держать голову, что плечи остро торчат под блузкой, ключицы выпирают, полупрозрачные длинные руки, будто готовые обнять весь мир, висят плетьми. «Дядя, а ты мне снился», — робко объявляла она и рассказывала очередной сон, сотканный из странностей, испытаний и внезапных дождей, очищающей роли которых она не понимала. Они вечно заставали ее под открытым небом, без зонта или плаща, то по-летнему теплые, то по-осеннему холодные и хмурые и она признавалась, что после этих снов не может сомкнуть глаз, пока не постоит под горячим душем. Нягол, усохший наполовину и уже привыкший ощущать свое тело как живые мощи, слушал и иногда представлял ее себе в ванной под дождиком, бьющим из водяного подсолнуха — полуженщину, полуребенка, идущую по касательной между земным и небесным. По той же касательной протекает таинство их взаимного тяготения, чистого и дерзкого одновременно, которое оказывается порой в нем сильнее отцовских чувств. В нас течет одинаковая няголовская кровь без примесей и с умеренной дозой семейных ядов, думалось ему в такие минуты, наверное, она одной группы и одного состава, что бывает как раз при косвенном родстве…

Нягола тоже посещали видения. Посреди белого дня будто на киноленте видел он давно знакомую картину: холодный ноябрьский ветер внезапно налетает на дерево и увядшая листва порхает как стая желтых пташек. В другой раз он как наяву пережил полет в самолете. Металлическая сигара дрожала от напряжения, разрывая тонкие перистые облака, под которыми как-то вдруг открывалась далекая земля, нагромождение гор, густая паутина путей и дорог, высвечивались квадратики селений, синие лоханки водохранилищ и озер, пестрые ковры полей и садов. Нягол наблюдал, как величественно и медлительно меняется вид в иллюминаторе и почти физически ощущал гигантское, непостижимое на земле вращение планеты, благодаря которому существует жизнь, смена времен года, чувство времени. Это была эпическая картина, настраивающая ум на глобальную работу. Но стоило им нырнуть в густую, грязно-серую массу облаков, самолет начинал трястись и подрагивать крыльями, все мысли исчезали и в душе всплывало чувство бессилия и боязнь высоты, свойственное земному существу.

Он летал десятки, может быть, сотни раз, но только здесь, на больничной койке по-настоящему ужаснулся: сколько раз его несло, как сорванный лист, над горными вершинами и пропастями, равнинами и морями, он возносился над матерью-землей, дрожал вместе с машиной, не имея собственных крыльев, — жалкая, хрупкая, мыслящая тростинка… И что нового может он сказать этого машинного полета грядущим поколениям, какие мысли может приписать Галилею и Ньютону, Икару и Антею? Что земля круглая и, видимо, вращается вокруг солнца и собственной оси, что она страшно тяжелая, хотя и плывет как шар в воздушном океане, что она манит и притягивает к себе, что ты и в самом деле теряешь силы, отрываясь от ее груди; что там, в поднебесье, солнце печет еще безжалостнее, угрожая в любой момент расплавить железную метлу, припаянную к рыбьему телу летательного аппарата…

Не верилось, что он часами беспомощно висел над планетой, над чужими землями, над своим отечеством, вместо того, чтобы пройти их пешком или проехать верхом, а на худой конец — на машине или на поезде. Ведь он рисковал просто так, по инерции века — лишь бы пришпорить время, а в сущности, самого себя, или же из любопытства взглянуть с заоблачной выси на планету-дом человека. Невероятно…

Он отчетливо слышал, как рычит и стонет приземляющаяся машина, как захлебывается, стремительно взмывая над вырастающими под ней холмами, смотрел в иллюминатор на ее напрягшееся брюхо, напружившиеся ноги, видел, как по стоящей поодаль горе пробегает тень пикирующего орла, готового кинуться на бетонную ленту и вместе с нею ухнуть в небытие.

Неожиданно входил Весо, на лацкане его пиджака светилась красная лампочка. Я пришел, чтобы привести в порядок твои мысли, заявлял он с порога, потому что ты опять сбился. Нягол не понимал, почему он сбился, и потому спрашивал: ты на Икара намекаешь? Какого Икара? — недоумевал Весо. На Икара, сына Дедала. Вот видишь, я прав, — заключал Весо. — Икар, дорогой мой, всего-навсего легенда, а мы с тобой живем в конце двадцатого столетия, в век сообщающихся сосудов. Все сообщается — человек и природа, пространство и время, движение и покой, а выше всего стоит человек, мы с тобой. Раз все сообщается, тогда как же мы оказались выше всего? — спрашивал Нягол, а про себя заключал: они ждут от меня чего-то важного, потому и озабочены… Ты забываешь, что человек — венец природы, указал ему Весо, лампочка у него на лацкане замигала. Человек — животное, дорогой Весо, а из животного какой венец природы.

В сущности, Нягол собирался сказать, что человек — не просто сосуд, сообщающийся с общественным бассейном, что у него есть свой, внутренний уровень, независимый от внешнего, и вместо того, чтобы поддерживать его в индивидуальном порядке, человечество взялось выравнивать его с остальными, не отдавая себе отчета в том, что на одинаковом для всех, пусть даже мировом, но среднем уровне, могут рождаться лишь явления среднего порядка — будь то мысль, чувство или воображение, а самое главное — такие же усредненные цели.

Значит, я прав, повторил Весо. По-видимому, вследствие ранения начал развиваться скептицизм, а этого мы допустить не можем. Ты у нас баловень судьбы, от тебя многого ожидают.

Нягол был доволен — еще бы, он угадал, как развиваются события за стенами больницы. К концу пути, дорогой мой Весо, человек приходит, имея в руках только одно — свою судьбу. И тогда видишь, что все твои желания можно выразить в нескольких словах. Смотря потому, чего и как человек желает, он думает и живет на белом свете — это старая истина. И если хочешь знать, для меня самый интересный из всех богов — Гефест, потому что он хромой! Но при чем здесь… Да-да, не перебивай, хромой бог, понимаешь ли ты, какая в этом прелесть и глубина? Нет, признался Весо. Ты еще скажешь, что не понимаешь разницы между «разделяй и властвуй» и «откладывай и властвуй»? У тебя снова температура, озабоченно сказал Весо, ощупывая ладонью лоб Нягола. Твоя озабоченность, брат, весьма похвальна, но ты, кажется, упустил из виду великую операцию, которую религии проделали с будущим, оторвав его от настоящего и поместив в потусторонний мир, совершенно серьезно заявил Нягол. А вот я нахожу, что это самая пластичная из всех когда-либо сделанных общественных операций: откладывай, как можешь, будущее и владей душами сегодня — гениально! Без этого погрязшие в житейской тине религии износились бы и опровергли самое себя всего лишь за несколько поколений, ты понимаешь, о чем я говорю? — Нягол приподнялся на локтях. — Лежи, лежи, тебе говорю! — придавил его Весо…

Входила сестра, укрывала бредящего Нягола, который уже пил виски с Гномом. Гном обычно являлся около полуночи, однажды Нягол даже спросил его, почему он избрал именно это время суток, на что Гном ответил, что днем он занимается делами. День ясен, а ночь — возвышенна, маэстро, сказал с порога Гном, сознаюсь, в таком взгляде на вещи есть что-то немецкое, но при моей северной натуре я не могу этим не поделиться. Знаю-знаю, для вас, южан, ночь-это прежде всего любовь, сны и убийства, а день принадлежит житейским погремушкам… По обыкновению Гном успел поужинать где-то в мотеле или снек-баре, но от виски со льдом не отказался.

Нягол подливал ему коричневатой жидкости, добавлял льда и слово за словом вытягивал из странного гостя такие подробности о людях и государствах, какие ему и не снились. В прошлом веке, лет за десять до русской кампании Корсиканца, рассказывал Гном, на пирушке в Авиньоне я шепнул в белое ушко одной монахине, что юг в своих набегах на север обречен на поражение, ибо буйство его огня недолговечно. Кто бы мог предположить, что она близка к высочайшей свите, а может быть и к самому Корсиканцу… И я оказался в его компании, он своей рукой подливал мне «Бордо», заставлял повторять авиньонское пророчество, резко смеялся и повторял: «Ох уж эти холодные души и ледяные умы, на этом свете нет ничего более преходящего и ничего более вечного, чем страсть! Я взбунтовал Европу для великих страстей, а теперь смотрю на вас, жалких гасителей на службе разума». Ваше величество, сказал я, ибо к тому времени он уже провозгласил себя императором, ваше величество, нет огня, который нельзя было бы угасить или который не погас бы сам, кроме божественного пламени Солнца. Верно, вы взбунтовали народы, по вместо того, чтобы сократить расстояние между человеком и государством, вы его увеличили, оно стало еще больше, чем до Четырнадцатого июля. Когда-то в одной афинской бане, давно, еще до рождения Христа, я слыхал от одного грека, что тайна их государственного устройства в том, что они выбрали масштаб один к одному, такой масштаб не позволяет чрезмерного накопления силы и насилия… «В афинской бане, говоришь? С голыми Афродитками, а? — басил Корсиканец. — Передай своему греку привет от меня и скажи ему, что после Рима масштабы стали другими. Они изменились навсегда…» Тогда, маэстро, мне впервые пришло в голову, что Наполеон путает побуждения с интересами — типичная ошибка лидера на финише…

Старик, с надеждой спрашивал Нягол, а не был ты в нашем городе, когда его бомбили американцы? Гном отхлебывал виски, собирал в пригоршню реденькую бороду, оглаживал ее и хитро посматривал на Нягола. Знаю, какая у тебя рана, человече, ту же рану ношу и я, он тыкал себе на грудь. Если ты думаешь, что юный принц менее коварен, чем аэроплан, ошибаешься. Я потерял свою Белоснежку, ее отняли у меня в самом разгаре чувств — с тех пор я стал мал ростом и вошел в сказки… Не ищи свою любимую, не расспрашивай о ней, она не вернется, — я знаю, что говорю. И запомни: порой судьба расплачивается странной монетой. Она отняла у меня Белоснежку — и сделала меня свидетелем страстей человеческих. Забрав у тебя девушку в далеком сентябре, она дает тебе взамен трудное отцовство, к которому ты должен быть готов…

Нягол растирал большими руками тощие плечики Гнома, а тот повизгивал от боли и удовольствия…

Через две недели действительно появился Весо Как обычно, он путешествовал инкогнито, но местным властям не составляло особого труда узнать о его приезде. И все же Весо появился неожиданно, в ранние послеобеденные часы. Нягол в это время спал, и он сел ждать.

Очень скоро в палату явился главврач. Весо не пожелал будить больного, и они перешли в кабинет. Пока врачи докладывали о состоянии Нягола прибыл Трифонов. По одному его взгляду хозяин кабинета понял, что его ждет строгое внушение за запоздалый звонок в комитет.

Однако врачи обрадовали гостя: Нягол быстро идет на поправку, уже выходит на прогулки в парк разумеется, в сопровождении сестры и врача. Состояние товарища Нягола, добавили врачи, не раз было критическим, пришлось повторно класть его на операционный стол, но все это в прошлом, рана почти затянулась, температура нормальная, но самое главное — к больному вернулся аппетит, причем такой, как и полагается настоящему болгарину старой закваски. Вообще кремень, не человек, а самообладанию его можно позавидовать.

— Они соратники по подполью, — вставил Трифонов, показывая взглядом на Весо. — Старые боевые товарищи…

— Было, да быльем поросло, — сказал Весо. — Значит, будем считать, что все в порядке?

Все разом кивнули, Весо поблагодарил, и врачи гуськом вышли из кабинета. Остались только Весо, Трифонов да главврач — он не понял их желания поговорить с глазу на глаз и слушал так внимательно, будто хотел выучить наизусть каждое слово.

— Насколько я знаю, вас подробно информировали о случившемся, — начал Трифонов. — Следствие закончено, готовим выводы.

— Ага, — сказал Весо. — И какие же?

В глазах его маячила насмешливая искорка.

— Разумеется, прежде всего политические. Но и моральные.

— Не знаю, какими будут ваши выводы, но, очевидно, нам есть над чем задуматься. Во-первых, разве этого человека не знали раньше? Сведения показывают, что он уже давно распоясался. — Весо искоса глянул на собеседника. — Во-вторых, оружие. Как это вообще возможно?

— К сожалению, оно у него осталось еще с антифашистских времен. Служебный пистолет он давно сдал.

— А вы лично знали этого Еньо?

— Бегло.

— А когда его решили лишить звания, вы с ним не беседовали?

Трифонову наступили на больную мозоль: это неприятное дело он перепоручил другим.

— Это мое упущение… Я был очень занят, да и кто мог предположить…

— Еще один вопрос. Правда, что когда-то в той же корчме Еньо уже угрожал Няголу?

«И это знают…» — подумал Трифонов.

— Увы, правда. Это стало известно в ходе следствия.

— А были тогда в корчме коммунисты?

— Двое.

— И промолчали?

— Они не придали этому значения, к тому же один из них туговат на ухо.

— А говорят, что Еньо кричал, как сумасшедший.

Трифонов тщетно поглядывал на главврача.

— Да-а-а, — протянул Весо. — Все мы крепки задним умом. Вы, наверное, знаете, что говорят в народе: человек пал от рук своих же?

Это переполнило чашу: раз в центре и до этого добрались, значит, последуют выводы.

— Эти россказни исходят от определенным образом настроенных людей, — осторожно возразил Трифонов.

— Настроенных, говорите. Это еще как сказать Вот я, например, как только обо всем узнал, сразу подумал то же самое… А вы нет?

— Признаюсь, нет, — Трифонов ерзал, как на угольях. — Все было так неожиданно, что я не успел проанализировать возможные последствия.

— Понятно, — неопределенно сказал Весо и спросил: — Вы упомянули о выводах. Что вы имеете в виду?

Трифонов снова запнулся: начальство сыпало соль на живую рану.

— Мы еще не уточнили, но, очевидно, начнем с парторганизации села. Проведем собрание, заседания, разберемся во всем досконально. Виновные будут привлечены к ответственности.

Первый человек округа говорил с частыми паузами, перебирая в это время в памяти людей, среди которых неожиданно мелькнула фигура Топалы. Этот крупный, чуть неуклюжий человек — не сторонний во всей этой истории, наоборот, его дружба с Еньо известна, как известны и настроения Топалы и его маленькой группки неподдающихся. Сам Трифонов осведомлен по этой части до малейших подробностей, даже комичных, как например, происшествие с последней начальнической формой Топалы, служившего в окружном хозяйственном предприятии. Вдень выхода на пенсию Топала публично срезал с кителя все пуговицы и знаки отличия, собственноручно пришил обычные пуговицы и в таком классически упрощенном мундире ходил довольно долго, — это производило впечатление.

Случай столкнул их как-то лицом к лицу. Это было на одной конференции. Топала подкараулил его, оглядел тяжелым взглядом, снисходительно кивнул и потащил в угол. «Трифонов, — начал он медленно, — задачи экономики — само собой, однако я хочу тебе сказать, что есть задачи поважнее и по-большее. — Топала попытался было поправить большой, с огромную луковицу, узел галстука, но только совсем его перекосил. — Ты молод, делаешь карьеру, однако смотри вперед. До свидания».

Помнится, первой его реакцией был гнев. Но потом, поразмыслив, он решил оставить дело без последствий. Во-первых, всем известно, что Топала отдал борьбе много сил, не дрогнув под пытками и не испугавшись приговоров. Не меньшую трудность представлял и характер этого человека — дьявольская смесь верности принципам и тяги к лидерству, жажды власти и умения настоять на своем причем эти самые принципы он проводил в жизнь сообразно собственному их пониманию. Вся сложность была в том, что в конечном итоге Топала был искренним, хотя умел хитрить и остерегаться. Сбитый с толку переменами, он казался в новое время одиноким кряжистым дубом с мощным стволом и сильными корнями, но с высохшими ветвями, с которых опадает листва. Потеряв всякие ориентиры он то глядел прямо на солнце, то поворачивался к нему спиной, задетый за живое, сберегая свой самый главный орган чувств, в котором были и сила его, и слабость — веру. Его зоркий, но невежественный взгляд подмечал каждую ошибку, каждый неверный ход, заставляя его страдать и злорадствовать одновременно, и не было на всем свете силы которая могла бы его убедить, что изменились не принципы, а сама жизнь.

Частично из личных наблюдений, но больше из других источников, Трифонов знал о компании, собиравшейся на даче Топалы, затерявшейся наверху, в виноградниках, знал и о том, что Еньо был постоянным посетителем дачи. Теперь он понимал, что недооценивал положение вещей, что внешне дисциплинированное поведение Топалы, его регулярное участие в собраниях, воскресниках и демонстрациях, скромный образ жизни и искренние заботы о районе, в котором он живет, уважение, ко-торос он снискал к себе на этой почве — лишь одна сторона медали…

Весо внимательно слушал Трифонова, объяснявшего, какое влияние оказывали на Еньо люди вроде Топазы, не называя однако имен. Этот тип людей ему был знаком еще со времен подпольной борьбы. Обычно, это были бурные натуры, все принимавшие близко к сердцу, не склонные к продолжительному размышлению, люди действия. Нужно отметить одну важную особенность: большинству их свойственна орлиная зоркость к жизни и странная слепота мышления, крепко-накрепко держащегося нескольких честно воспринятых общих истин — голых и неприступных, а потому неизменных. Эти люди знают жизнь во всей ее горечи, они угадывают ход времени и его направление, но не понимают и не способны познать его внутреннюю суть, то есть характер эпохи. Еще более странно, что именно в их среде — в силу причудливого сплетения честолюбия, воли и амбиций — произрастают личности, претенциозно выдвигающие собственные идеи и доморощенные теории, но тем более страстные и непримиримые…

Конечно, к Еньо это не относится, потому что он скорее был оруженосцем, обычным люмпеном. Но дело осложняется тем, что именно он напал на Нягола и Трифонов, кажется, то ли не понимает, то ли не чувствует, что трагедия, разыгравшаяся в сельской корчме, далеко не ординарный случай. И не только потому, что Нягол мог умереть там же, на полу, рядом с Еньо, а потому… Хорошо еще, что Трифонов сам упомянул о том, кто вдохновлял Еньо, это в какой-то мере снимает с него вину Корень зла здесь, но говорить об этом Няголу не стоит.

— Трифонов, — сказал он, выслушав секретаря, — я не хочу опережать события, но мне кажется, что Еньо следует исключить из партии — посмертно. И это будет не просто символика. — Трифонов кивнул. — А что до Нягола, то он человек везучий.

Гость сказал, что хотел бы увидеться с Няголом наедине. Его проводили в палату, сестра сообщила, что больной не спит. У порога Трифонов шепнул Весо, что будет ждать его в комитете. Весо кивнул и нажал на ручку двери.

Неожиданность была полная для обоих: Нягол не ждал его, а Весо был поражен наступившей в нем переменой. Они обнялись, тихо, по-мужски поохали. Весо ощупывал сквозь пижаму костлявое тело, плечи Нягола торчали, будто крыша пагоды, его крупный нос, казалось, растаял, на нем обозначилась тоненькая ниточка вены, от мясистых губ остались какие-то лиловые червяки.

— Да ты ли это, человече? — спрашивал Весо, держа друга за плечи.

— Я, человече.

Весо заглянул ему в лицо.

— Знаешь, на кого ты стал похож?

— Откуда мне знать?

— Ладно, в другой раз… — Весо придвинул к себе, стул и сел. — А теперь рассказывай.

— О том, что видел там? — лукаво спросил Нягол, показав взглядом на потолок. Его запавшие глаза смотрели проницательно.

— А ты запомнил все, что видел?

Нягол поджал и без того истончавшие губы и стал походить на беззубого старика, лицо его приобрело скряжническое выражение.

— Запомнил, Весо: страшно только в предпоследний миг. Сама же смерть — сладкая истома. Проваливаешься по всем направлениям сразу, а ощущение такое, будто летишь в бездонную пропасть.

Весо удивленно слушал.

— Никаких очертаний, красок, звуков, ни вздоха, ни боли — только бесплотность и невесомость…

— А ты, часом, не поэтизируешь?

— Это длится мгновение — не больше.

— И никакого сожаления или ужаса?

— Нет, только новизна ощущения. Знаешь, почему в смерти есть нечто от зачатия?

Над этими словами Весо немного призадумался.

— Я слыхал, что тяжело раненные долго не теряют сознания, — сказал он.

— Я очнулся уже в скорой помощи.

— И ужаснулся?

— Нет, примирился. Сказал себе через боль, через силу: так-то, брат Нягол, это конец…

— Гм, не знаю, насколько точно можно было судить об этом на твоем месте.

— А я и не старался, — ответил Нягол, ничуть не рассердившись. — Второй вспышки не будет — это я тоже сознавал.

— Значит, ты все-таки видел выстрел?

— Мельком, потом раздался грохот… А может, я его и не слыхал.

— Ты хотел взять Еньо сбоку?

— Что-то вроде того.

— И он тебя заметил.

— Скорее почувствовал. Он был интуитивной натурой.

— Алкоголик и садист!

— Весо, все далеко не так просто, как кажется. Не забывай, что Еньо был смертельно пьян, а все-таки размозжил себе череп.

— А что ему еще оставалось?

— Сам размозжил себе череп, — повторил Нягол и выразительно посмотрел на Весо.

— Ты что, стараешься его простить? — нахмурился Весо.

— Простить — вряд ли, а если понять?

Нягол снова как-то странно посмотрел на Весо, а тот, заметив эту перемену, воскликнул:

— К черту этого типа! Важно, что ты уцелел.

Няголу страшно захотелось закурить.

— Я мог описать этого человека. А он отмени ускользнул.

Взгляды их скрестились.

— Да, Весо, — повторил задумчиво Нягол, — описать его, этого люмпена. А теперь поздно.

— Глупости!.. Но, в конце концов, если это так важно для тебя, почему поздно?

— Потому что я совсем не знал его.

— Брось ты эту чепуху!

— Ты раздражен, и это вполне понятно: ведь Еньо наш. В его безумных глазах мы — вероотступники, люди, изменившие идее — как он ее себе представлял. Так-то, брат.

— Все это твои выдумки. Какие идеи могут быть у деклассированного типа?

— Деклассированного, но кем?

— Ясное дело — жизнью.

— Ничуть не ясное. Деклассировала его не жизнь, а время, — и это большая разница, Весо. Он не люмпен жизни, а люмпен идеи. И нам некуда его девать, даже мертвого.

— Будь это так на самом деле, он напал бы на тебя, — заключил Весо с той снисходительностью, какую честолюбиво таят в себе государственные деятели по отношению к людям рангом ниже. Нягол знал эту слабость и прощал ее другу, но сейчас он приподнялся на локтях.

— Ты меня недооцениваешь, но это еще полбеды. Плохо, что ты недооцениваешь людей вроде Еньо.

— Еще чего!

— Вот тебе и чего! Ведь Еньо хотел попасть в Гроздана, председателя хозяйства, с которым они разругались до чертей. Но после первого выстрела впал в транс и уже стрелял куда попало. — Нягол откинулся на спину. — Обрати внимание: это были отдельные, рассеянные выстрелы, он разбил витрину за стойкой… Но увидев меня, Еньо вдруг протрезвел. Теперь слушай внимательно: в меня он стрелял дважды, потому что с первого раза не попал…

— А ты уверен?

— Он хотел меня убить, это я видел по его глазам. — Нягол обтер пересохшие губы. — Спрашивается, почему именно меня, ведь между нами нет ничего общего?

Весо не отвечал, задумавшись о чем-то своем.

— Я тебе скажу, почему. Если оставить в стороне зависть, злобу и алкоголь, в его глазах я тот самый чужак, который в свое время примазался к борьбе, а теперь сумел высоко взлететь и пускает пыль и глаза власти и народу.

— Ты чересчур усложняешь этого Еньо, — возразил Весо, вспоминая разговор с Трифоновым.

— Человек видит сложность окружающих по мере собственной сложности…

— Ладно, пусть будет по-твоему. Выздоравливай, садись и описывай его с головы до пят, а то и до зубов мудрости, которых у него никогда, наверное, не было. Нашел героя нашего времени…

И Нягол снова уловил в его голосе раздраженно-покровительственные нотки. Весо с ним не согласен. По характеру он вообще не любит усложнять окружающий мир, предпочитая даже упрощать его, по врожденной склонности ума и вследствие приобретенного опыта. Сейчас он просто не хочет спорить с больным.

— Еньо не стало, теперь поздно даже иронизировать, — сказал Нягол. — Лучше скажи, что у тебя нового.

— Ничего особенного, работа и сложности в связи с предстоящей реформой. В целом касательная государственного и общественного оказалась капризнее любовницы, — уточнил Весо и лукаво улыбнулся.

Нягол полюбовался сравнением. Странный человек этот Весо, то кипятится из-за простых истин, то формулирует гораздо более сложные. Или те же самые?

— Значит, касательная. Ну-ка, расскажи.

— Ты устал, — отклонил его просьбу Весо, — приляг, отдохни. А Марга здесь?

Нягол рассказал о ссоре.

— Вы прямо как дети, — упрекнул его Весо. — Я с тобой не вожусь, отдай мою куклу. Где теперь Марга?

Нягол пожал плечами.

— Понятия не имею, собиралась на море.

— Наверное, она ничего не знает, иначе бы приехала. Нужно ей сообщить.

— Чтобы выйти в герои? — Нягол нахмурился. — Пусть все идет своим ходом, своим чередом.

Он подпихнул под себя смятую подушку. Складка меж бровями углубилась, стала резче, будто работящий гном провел борозду.

— Ну, не будем ссориться, — сказал Весо и поглядел на часы. — Ого, да я уже все правила нарушил. Поправляйся, выше голову. Постараюсь заглянуть снова.

Он наклонился и взъерошил Няголу слежавшиеся волосы.

— И помни: ты везучий!

Нягол проводил его взглядом, потом долго смотрел на закрывшуюся дверь и думал: жизнь — вечный мираж…

Август перевалил за половину. Над опустевшим городом полыхал солнечный зной, улицы и крыши домов так раскалялись за день, что ночью не успевали остыть. Тонкий слой пыли лежал на траве и деревьях, испещренных первой ржавчиной — дождя давно не было. Душная тишина, усиливающаяся после полудня, лежала окрест и только похожие на кашель хлопки на песчаном карьере, прогрызающем самый красивый склон плато, свидетельствовали о том, что жизнь продолжается.

Назло врачам Нягол часами лежал полуголый во дворе отцовского дома и загорал до седьмого пота, до изнеможения. С того дня, как Елица и брат Иван привезли его из больницы, он с неожиданным упорством начал принимать солнечные ванны и никакие увещания не действовали на него. «Я же чувствую, что солнце влияет на меня лучше любого лекарства», — утверждал он. И в самом деле, рана его подсохла и начала зарубцовываться. Землистого цвета кожа сначала посветлела до желтизны, а потом быстро посмуглела. Распростершись на одеяле Нягол часто засыпал, а проснувшись, ощущал легкость во всем теле и здоровое чувство голода. Он делал обтирание мокрым полотенцем, потому что мыться ему было еще нельзя, потом растирался спиртом, потом шел на кухню, где его ждало целое пиршество. Готовили Елица и Мина, которая пере, селилась сюда после ранения Нягола. Пока Нягол был на больничном режиме, девушки почти ничего не могли сделать для него, зато теперь они развернулись. Дом светился чистотой, двор был очищен от бурьяна и сушняка, деревья окопаны, трава полита, а за цветами они ухаживали, как за малыми детьми. С раннего утра все окна открывались нараспашку, ветерок вздымал тонкие занавески, и в одно мгновение дом становился похож на белую бабочку, которой никак не удается сорваться с тяжелого фундамента и воспарить над землей. Зато во дворе бесшумно порхали настоящие бабочки, надсадно гудели жуки, выводила свои рулады какая-то птица, грациозно, словно маленький тигр, кралась садом кошка. В ослепительной синеве то и дело гудел невидимый самолет — это курортное взморье встречало и провожало гостей.

Нягол видел, что стол буквально ломится от яств, и понимал, что вся эта гастрономическая роскошь предназначена для него, он сердился, иногда отказывался есть, чем очень огорчал девушек, но в конце концов всегда сдавался. После обеда, отяжелевший, разморенный, он погружался в прохладную постель и засыпал глубоким сном. В эти часы дом замирал — Елица и Мина уходили к себе в комнату.

«Какой он худой, ты заметила?» — шептала Елица. Мина не видела Нягола обнаженным до ранения, но помнила его кряжистое тело, полное нерастраченной с годами мужской силы, которую почувствовала, танцуя с ним в ночном клубе. Помнила его сильные объятия, когда он привлек ее к себе за талию, покатые плечи, короткую мощную шею. Теперь перед нею был другой Нягол — он так отощал, что на плечах выпирали мослы и можно было пересчитать ребра, шея стала тонкой и жилистой, глаза ввалились и прятались глубоко в орбитах, глядя на окружающих подозрительно, словно издалека. Неужто это тот самый Нягол из ночного клуба, которому она была готова сдаться, объятая сладкой тревогой.

К вечеру начинались визиты, утомлявшие Нягола. Брата, Иванку и Мальо он встречал с радостью, да они и не засиживались, зная меру; приходили они не для того, чтобы засвидетельствовать свое уважение и внимание или соблюсти приличия, а просто потому, что заботились о Няголе и об Елице. Но приходили и другие гости, начиная с Трифонова и кончая ветеранкой Кирой, приносили неизменные букеты, шоколадные наборы, бутылки, а женщины — даже торты. Визитеры располагались в гостиной, начинали сочувственные раcспросы, давали напутствия, расхваливали его загар, изрекали наставления. Особенно старалась Кира вкупе со своими оруженосицами, одна из которых была учительницей литературы на пенсии. Нягол стоически выслушивал целые лекции по вопросам своего ремесла, анализы своих книг, неуклюжие хвалебствия и еще более неуклюжие заклинания насчет будущих успехов. Товарищ Няголов, попомните мое слово, распалялась бывшая школьная литераторша, все великие люди прошли через страдания, это ужасное испытание поможет вам написать новые шедевры, посвященные нашему бурному времени, мы будем с нетерпением ждать…

Тут вмешивалась Кира. «Нягол, — доверительным, а на самом деле наставническим тоном начинала она. — Венета права, но при условии, что ты не замкнешься в себе. У каждого из нас, прошедших через горнило борьбы, есть свои раны, такова наша судьба. Ты помнишь наши беседы около здания университета?» Нягол помнил. «Как подумаю, где мы были тогда и где мы сейчас! — Кира откидывала голову и приглаживала коротко подстриженные крашеные волосы. — Я в общем-то слежу за работой наших писателей и могу сказать, что несмотря на успехи, наша литература отстает от жизни, да-да, отстает. Не то, чтобы у нас не было хороших книг, но, — только ты не обижайся, если я тебе по-товарищески, по-партийному скажу, — больших, возвышенных романов о герое нашего времени у нас пока нет. А почему, спрашивается? Чего нам не хватает — талантов, условий, методики или, может, читательской аудитории? По-моему, не хватает той глубины, которую вскрыли такие писатели, как Шолохов или Кетлинская…»

Бывшая школьная учительница слушала и еще больше возвышалась в собственных глазах, а Нягол внутренне кипел: и это ему внушает, поучает и обвиняет его не кто-нибудь, а та самая Кира, которая руководила собранием, на котором его исключили даже из Отечественного фронта, и которая чернила его самыми последними словами! Брат мой, Овидий, метаморфозы происходят во все времена, думал он, томительно ожидая, когда Елица поднесет десерт, — сигнал к тому, что гостям пора и честь знать.

Дважды являлся Гроздан, нагруженный домашней колбасой, копчеными окорками, вином и ракией. Вино было выдержанное, о виноградной ракии и говорить нечего, а закуска — лучшего домашнего приготовления. Режь, наливай и пей! Он сообщал Няголу, что все деревенские зайцы, по которым стрелял Еньо, живы-здоровы, снова перешли на алкогольный режим второй и третьей степени по местной шкале, времени зря не теряют и дожидаются его, Нягола. Только не в корчме — туда теперь никто не ходит, все по домам сидят. Так что давай, брат, кончай с этой медициной, она уже сделала. что могла.

Гроздан доставал из заднего кармана брюк плоскую бутылку, предлагал Няголу и отпивал за двоих. «В селе жарковато, Нягол, — говорил он, — все поголовно в поле, сто дел вершим сразу, а людей раз-два и обчелся, теперь оно так: в городе тесно, как беременной бабе в старой юбке, а села опустели, как рубаха на роженице, представляешь? Черт бы ее побрал, эту жизнь, которую мы сами так устроили, ты только скажи, почему так получается…»

Нягол слушал молча.

— Мы-то ладно, как-нибудь дотянем до пенсии, а там и уйдем каждый своим чередом. Посмотрим, что будут делать молодые, ведь их по пальцам можно перечесть… слушай, ну-ка хлебни малость, она до кишок не достает — прямо во рту испаряется, это же пятьдесят пять градусов по товарищу Цельсию! — Нягол отпивал крошечный глоток, ракия жгла небо и разливалась по жилам горячей волной. — Вот так! — одобрительно кивал Гроздан, — назло чертям! А народ, я тебе скажу, созрел и перезрел, уже до предела дошли: с одной стороны, люди избаловались, привыкли делать все кое-как, для показухи, потому что все с рук сходит, и вот тут-то, по-моему лежит рубеж: или мы будем продолжать по-старому, когда все только и держится контролем со стороны и контролем за контролем, тогда я не знаю, чем лее кончится; или обратимся к своему, внутреннему сторожу. Потому что, скажу я тебе, болгарин жаден до большой работы, до самой большой — ты только посмотри, какие чудеса творятся в личных хозяйствах! Ты скажешь: так то личное! А я считаю, что на этом можно горы свернуть, если об общем заботиться так же, как о личном, — надо только вот этим местом поработать как следует… — Гроздан постучал себя пальцем по лбу. — Я вот позавчера в одном месте говорил по этому вопросу, может, даже лишнее сказанул, знаешь, какая тишина стояла? Муха пролетит — услышишь… А когда объявили перекур… слушай, у тебя тут можно курить? — Гроздан закурил, выдохнул дым и продолжал: — Так вот, значит, кончился молебен и меня обступили со всех сторон, будто чудо невиданное. Болгарин, скажу я тебе, не дурак, у него башка работает, когда по-крупному, когда по мелочам, но зрелища он любит. Хлебом не корми, а дай поглазеть… Прав я или неправ?

Нягол с улыбкой кивал.

— Молодец, что признаешься, — уловил его настроение Гроздан. — Потому что вы, те, кто повыше сидит, признаваться не любите, чего греха таить. Но я тебе скажу вот что, и пускай мне будет свидетелем эта самая комната, и нынешний день, честной четверг: рано или поздно мы устроим прямую трансмиссию от личного к общему и обратно, иначе нам некуда деваться. Сейчас новый ветер поднялся и будет дуть все сильнее. Кто угадает его направление, пойдет на всех парусах. Не могу сказать, что я какой-то там особый оптимист, но я и не пессимист. Нягол, брат ты мой, это буря, и в этой буре мы и живем… А теперь хлебни еще разок с воробьиный глоток, да я пойду — есть у меня здесь одна бабенка на примете, веселая такая. Сам понимаешь, дело житейское…

Нягол проводил его до калитки и еще долго смотрел вслед юркому «газику».

Постепенно визитов поубавилось-посторонние отбыли свою повинность, остались только самые близкие люди и среди них Елица. Глядя, как она хлопотливо снует по дому, слушая переливы ее внезапного смеха, ее заботливый голос, то ласково воркующий, то назидательный, Нягол блаженно расслаблялся, лежа в саду на одеяле, и предавался запоздалой радости: выходит, жизнь каждому приносит утешение, думал он, одному — успехи, другому — взаимность в любви, третьему — детей, а таким как он — воскрешение. В самом деле, он вернулся из ада, а еще в молодости утратил самое дорогое, — а вот теперь оказалось, что судьба не забыла его потерь, она подарила ему в утешение Елицу…

Покончив с утренними хлопотами — Мина нередко брала на себя покупки — Елица включала магнитофон, подходила босиком, ложилась на краешек одеяла, и, если Нягол не замечал ее появления, долго лежала, не давая о себе знать. Но чаще всего Нягол быстро обнаруживал ее присутствие и касался ее руки.

— Ну-ка, мсье, отгадайте, что играют? — задорно спрашивала Елица.

Нягол прислушивался.

— Если меня не обманывает левое ухо, то это венцы, — отвечал он ей в тон.

— А что говорит правое?

— То же самое — венцы.

— Но ведь их много, мсье.

— Это ведь не Людвиг ван, верно? — лукавил Нягол.

— Нет.

— И не Гайдн.

— И не он.

— Тогда остается третий, Вольфганг Амадей.

— Вы хитрите, мсье…

Елица отводила руку, и в щелочку проглядывало белесое от жары небо, листья черешни, поникшие, словно уши у дремлющей в полдень скотины, — она видела стадо на краю села. Потом прикрывала глаза рукой и чувствовала, что блаженно растворяется в мерцающем полумраке, в игривых всплесках оркестра. Нет, провидение существует. В то утро, проводив родителей в Софию и оставшись здесь, она будто знала, что с дядей случится самое страшное, что он будет убит и потом воскреснет у нее на глазах. Эти полные неизвестности недели были невыносимы, ну а если бы она уехала и оставила его в чужих руках, на милость чужих сердец?..

А может быть, тогда он не пошел бы в село и не встретил бы своего убийцу? Заперся бы у себя дома и писал, никем не обеспокоенный, и не было бы никакого выстрела? Судьба никогда не говорит в будущем времени, она — наше зыбкое прошлое. Но порой она любит подсказывать, легонько, одним прикосновением, надо только его почувствовать. В ту ночь она уловила это легкое прикосновение-после дедушкиных похорон мать и отец спали глубоким сном, а дядя сидел здесь, под черешней. Она долго наблюдала за ним из окна темной комнаты — наверное, он прикуривал одну сигарету от другой, потому что рядом с ним что-то постоянно вспыхивало, обмечая медленное, тяжелое биение скорби. Дядя приехал из далекого Зальцбурга, помнится, дома он поздоровался со всеми за руку, лицо суровое, небритое, наверное, в дороге некогда было побриться, Когда подошел ее черед, он посмотрел на нее пристальным взглядом, погладил по голове, а потом спросил окружающих: «Где он?» Дед Петко лежал в соседней комнате, обмытый, переодетый, с восковым горбатым носом и ввалившимися щеками, дядя вошел к нему один, дверь сама собой захлопнулась за ним. Весь день накануне и после похорон он так и не помрачнел, ходил прямо, чуть склонив голову, разговаривал совсем мало и как-то особенно ласково, почти не пил, в отличие от дяди Ивана, который еле держался на ногах. Ты, Елица, сказал он ей после обеда, прилегла бы хоть немного, да отдохнула. А сам отдыхать не стал, долго беседовал с родней.

В тот день в дедовском доме оборвалась какая-то очень тонкая нить, связывавшая тех, кто в нем собрался, — это была нить перегоревшей жизни, которая в свою очередь дала жизнь трем мужчинам, вроде бы родным, братьям, а таким разным, особенно сегодня. Все трое были мальчиками, юношами, потом молодыми, а теперь зрелыми мужами, y которых за спиной осталась добрая половина жизни, их отношения были просты и естественны, как и положено между родными братьями, в жилах которых течет одна кровь, переживавшими в эти часы одно горе. Но она знала нечто такое, что замутняло эту чистоту и нарушало естественность; знал это и отец.

Глубокой ночью, наблюдая за пульсирующим огоньком сигареты, которую курил дядя, и, прислушиваясь к посапыванию матери в соседней комнате, она не выдержала и достала пожелтевший документ, в котором ее будущий отец отрекался от брата. Она уже приняла решение, и ничто не могло остановить ее: в эту ночь она оставит отчий дом и переселится к дяде на месяцы, на годы. Синеватые язычки, охватившие со всех сторон старую бумагу, довершили дело…

С тех пор прошли месяцы. Сначала она не думала о родителях или просто гнала от себя мысли о них. Они уехали на машине сокрушенные, виноватые, а она не испытывала к ним никакой жалости. Да, так и было. Потянулись долгие, однообразные дни, заботы ее были невелики, времени оставалось много, послеобеденные часы тянулись ужасно долго, а ночи были просто бесконечные: она с трудом засыпала, но с еще большим трудом отгоняла мысли об оставленном доме и одиноких родителях, которые вот так же, наверное, не спали сейчас, не зная, что сказать друг другу. Не слишком ли опрометчиво поступила она в ту ночь, все ли как следует обдумала? Этого она не знала, а заглядывать в будущее боялась. Здесь она чувствовала себя хорошо, днем была спокойна и даже радостна, с нетерпением ждала вечерней прогулки, ей нравилась оригинальность его мысли, спокойствие и уверенность, которые он излучал и которые умел вдохнуть в окружающих. Но приходила ночь, а вместе с нею бессонница, подспудное чувство вины и угрызения совести: имела ли она право выносить столь тяжкий приговор? И что будет дальше, как она будет жить без них обоих, до каких пор? В часы душевной смуты и сомнений всплывали воспоминания о простых, обыденных вещах, — о ее комнате, например, где все устроено и расставлено ее руками и где каждый предмет, каждая мелочь служили ей до недавнего времени, она привыкла к их силуэтам и цвету, к уюту, который они излучали, к тишине и удобству просторного дома, к вечерним хлопотам матери по дому, легким отцовским шагам…

Все это она перечеркнула и все свои чувства отдала дяде, но как он будет смотреть на это дальше, что скажет Маргарита, которая и без того ее ревнует? Разве случайно дядя, при всей своей доброте и, тактичности, расспрашивает о том, что происходит у них дома? И что может она ему ответить? А вдруг она превратится в навязчивое, неблагодарное существо, которое невразумительно мычит при каждой попытке завязать откровенный разговор? Дорогая Елица, говорила она себе, кажется, твоя гордость превысила свои права…

Елица еще немного отвела руку. Магнитофон выключился, дядя лежал рядом, не говоря ни слова, — наверное, заснул на солнышке. Она посмотрела на него в розовую щелочку под рукой. Нягол лежал с закрытыми глазами, дышал ровно, чуть реже обычного, на висках у него выступил пот… Нет, все коренным образом изменилось. Это ранение, эта преисподняя, из которой он выкарабкался из последних сил, — само провидение велело ей остаться, чтобы она могла быть рядом с ним сейчас, и еще долго потом. Она приподнялась на локтях, взволнованная внезапной мыслью. А может, это — веление судьбы, испытание, которое вместо отца должна пройти его дочь? Может быть, это и есть тот долгий путь, который они с отцом должны заново пройти навстречу друг другу, если такой путь вообще существует?..

Пришла Мина, нагруженная сумками, нужно было готовить, потом обедать, а там — сон, послеобеденный кофе и небольшая прогулка вдоль заброшенной железнодорожной ветки. Рельсы сняли несколько лет назад, получился пустынный проспект без единого деревца. На самой дороге еще виднелись следы шпал, напоминавшие позвоночник гигантского ужа, который растянулся во всю длину города и нашел в нем свою смерть. Долгое время сквозь залитый мазутом щебень не могла пробиться ни одна травинка, но постепенно природа взяла свое: первым явился пырей, а за ним и полевые цветы — одуванчики, лютики, колокольчики, какие-то особенные васильки, кое-где, словно юбочки маленьких фей, алели маки.

Наклон был плавный, приспособленный для исчезнувших поездов, так что идти было легко. В начале века, когда строили этот путь, его проложили над городом у самого леса, через пустыри и виноградники. Сейчас он делит пополам нагорную часть города, по обе его стороны тянутся новые кварталы, но с крутого ската видны всхолмленные, гудящие, светящиеся окнами центральные кварталы. Сам город изменился до неузнаваемости: исчезли мечети с минаретами — эти каменные ракеты ислама, не стало старых ремесленных и бедняцких слободок, базаров и торжищ, торговых улочек с постоялыми дворами, пивными и богатыми особняками. Лишь кое-где среди параллелепипедов и кубов из кирпича и бетона попадаются старинные дома, среди верб и тополей стоит, выпятив живот, точно беременная баба, старая мечеть, превращенная в музей, а по другую сторону оврага одиноким стариком мается средневековая башня с городскими курантами.

Нягол смотрел на крутые улицы, напоминавшие каменные осыпи; кое-где они расширялись, ручьями разбегаясь в разные стороны. Он прислушивался к подземному гулу. Чуть не половина городского населения каждую неделю сбегает из своих каменных коробок в село, с понедельника по пятницу они — служащие, токари, общественные деятели, а по субботам и воскресеньям, словно по волшебству, превращаются в садоводов, свинарей и чабанов. Вечная наша раздвоенность, думал Нягол, между христианством и язычеством, Византией и Римом, православием и богомильством, а теперь, в духе времени, — между городом и деревней, службой и содержательной жизнью, между дипломом и тем, что он означает.

Они шли медленно, то и дело останавливаясь передохнуть. Поддерживаемый с обеих сторон под руки Елицей и Миной, Нягол походил на библейского великомученика, вернувшегося из заточения, или аскета, поводящего жизнь в постах и молитвах. Он неловко чувствовал себя под взглядами прохожих, но заботливая рука Елицы и немного робкие, будто ищущие опору пальцы Мины придавали ему твердость духа. После нескольких прогулок Нягол почувствовал, что руки Елицы и Мины касаются его по-разному, и смутился: этого еще не хватало.

Они говорили обо всем, что придет в голову. Чаще всего Нягол рассказывал о прошлом города — о людях, о разных происшествиях, о буднях и праздниках, а девушки слушали и расспрашивали. Нягол отвечал с удовольствием, присущим пожилому человеку.

Это не укрылось от Мины. Обхватив обнаженную руку Нягола с блестящей, уже ставшей упругой кожей, испещренной веснушками, она слегка сжимала ее и чувствовала твердые мышцы. Мина тайком поглядывала на исхудалое лицо — он все еще походил на аскета, каким никогда не был. Она помнила его по ночному клубу, помнила и тот единственный танец — когда Нягол был осанистым, мускулистым, говорил напористо, сжато, а в глазах была насмешливая искорка, словно он иронизировал над всем, что видел и слышал, и это ей нравилось. Теперь она видела Нягола совсем другим, беспомощным и словоохотливым, помнившим события и людей, столь далеких, что она поневоле содрогалась: когда она родилась, он был старше, чем она сейчас…

Днем она нарочно оставляла Елицу наедине с Няголом, ожидая вечера перед телевизором или за чашкой чая. Сама она редко пускалась в разговоры, только слушала, стараясь ни в чем не переступить черты, чтобы не задеть ненароком Елицу и не оттолкнуть от себя Нягола. Стоило Елице заговорить, она чисто женской интуицией догадывалась, что может без труда возбудить в ней ревность, мелочную женскую ревность, которая так хорошо ей' знакома. Не раз она вспоминала ту ночь в клубе, когда она сама предупреждала Нягола: осторожно, вас ревнуют, а мне достанется…

Догадывался ли кто-нибудь о том, что творится в ее душе? Вряд ли. Да и где было догадаться, если она и сама не знала, что с нею. Но что-то все-таки происходило. Она ловила себя на том, что часто думает о Няголе, особенно в его отсутствие, в больнице она испугалась, а теперь старалась ради него, только ради него; бывали минуты, когда ей страстно хотелось коснуться его руки, причесать его поредевшие волосы, застегнуть ему рубашку. Просыпаясь среди ночи, она была еще смелее в своих мечтах: смочив спиртом ватный тампон, она растирала ему плечи, грудь и ниже, почти до самой раны, которую она не видела…

За свою одинокую жизнь она повидала разных мужчин. Они бросались на нее, как ястреб на добычу, она храбро оборонялась и выходила из битвы победительницей, отделавшись горстью перьев. По-настоящему она увлеклась только однажды, еще студенткой, без оглядки отдалась человеку, который разыгрывал перед ней богемистого парня, способного на широкий жест, и страстного поклонника театра. Но потом, когда они сблизились, когда она переехала в его квартирку, ужасно чистенькую, оборудованную дюжиной домашних приборов и приборчиков, над которыми он дрожал, сердечный туман начал рассеиваться и она поняла свою ошибку. Последовал первый и единственный скандал. разыгравшийся после учебного спектакля — она вернулась поздно и чуть навеселе, господин инженер встретил ее в столь поздний час, облачившись в кухонный фартук, и объявил, что он этого не потерпит, он хорошо знает мораль балаганных паяцев, которые не могут обратить театр в жизнь и потому превращают жизнь в театр, однако здесь, в порядочном доме, этому не бывать!

В считанные минуты она собрала чемодан и пошла ночевать к одному сокурснику, скромному миловидному пареньку, у которого пережила кошмарные часы самообороны. С тех пор она всегда была начеку, держалась строго, не давая поводов для вольностей, чем снискала себе славу чокнутой.

Нягол был, пожалуй, первым мужчиной, который сумел внушить ей доверие и столь необходимое женщине чувство надежности. С первых минут она увидела в нем сходство с отцом, он попросту не был алчен, во всяком случае, не был падок на удовольствия, в нем угадывались спокойствие и широта взглядов. И, как часто бывает в жизни, вместо того, чтобы быть ласковой и понимающей, она пустилась с ним в споры, принялась иронизировать и даже поучать его. Помнится, Нягол то ли не заметил ее тихого исступления, то ли великодушно не обратил на него внимания, и она ощутила в сердце тревожное покалывание…

В этот вечер Мина снова отметила, что наблюдает за Няголом, невольно запоминает каждую черточку его лица «особенности речи, восхищается его мудростью, что где-то в груди поднимается радость от сознания того, что она рядом с ним, что может смотреть на него и слушать его голос, наливать ему чай, спать в соседней комнате, а завтра сказать ему «доброе утро».

Она не знала, что с некоторых пор Елица начала испытывать уколы ревности. Поводом служили взгляды, которые Мина украдкой бросала на Нягола, разные мелочи, например то, что Мина вызвалась подобрать кассеты для магнитофона, а вчера вечером окончательно выдала себя, предложив погладить белье Нягола. Елица сдерживалась, отгоняя коварно подкрадывающееся чувство неприязни к сопернице, и до сегодняшнего вечера это ей удавалось. Сегодня же она случайно увидела, как Мина вошла в спальню Нягола, постояла перед кроватью, оправила простыню и, немного поколебавшись, наклонилась и потерлась щекой о подушку. Елицу словно обожгло где-то под сердцем, она убежала в кухню и прижалась к двери, чтобы перевести дыхание. В памяти мелькнула Маргарита, ее властный голос, потом нахлынули воспоминания о собственном увлечении, об истекающей меж ногами умерщвленной жизни, замаячило лицо матери, поглупевшее от мелочных забот и еще более мелочных страстей и пристрастий. И Елица скорчилась от внезапного спазма: что нужно этой Мине, что нужно ей самой, Елице, что ищет и что находит на этом свете женщина и что — мужчина?

— Мина, — попросил ее Нягол, — включи, пожалуйста, музыку.

Мина долго выбирала кассету. Магнитофон тихонько щелкнул и в комнате запахло южной весной с ее густыми ароматами, потекли времена года, сезоны природы, сезоны души… Чего только в них нет — солнце и стужа, ликование и боль, ранняя пахота и осенняя страда, сбор винограда. Внезапно пропоет птица, хлынет дождик, летний путь ляжет перед тобой и исчезнет за поворотом — как неразделенное чувство, как прощание, как ожидание новых встреч, твой путь, человече. Он вьется перед тобой, то досадливо долгий, то манящий вдаль, и очень важно, кого ты встретишь на этом пути, с кем пройдешь до последнего поворота…

Смолкли последние аккорды, мажорные, полные предчувствия чего-то светлого, нахлынувшая тишина напомнила всем троим о том, что пора спать. Елица отнесла посуду на кухню, послышался плеск воды. Нягол старчески подпер голову. Стараясь не потревожить его, Мина неслышно поднялась. Никогда не предполагала она, что эта музыка может звучать грустно. Так грустно, что…

— Ваша постель готова, — тихо сообщила она.

Нягол поднял голову и застыл, пораженный выражением ее глаз. Огромные, распахнутые изнутри, они утратили блеск, затянутые тонкой паутинкой печали. Казалось, Мина потеряла зрение — так беспомощно стояла она посреди смолкшей комнаты. Во всей ее позе, в блуждающем взгляде было что-то сиротское, отверженное. Одиночество безошибочно выбирает свои жертвы, успел подумать он, и в следующий миг почувствовал влажное, невыразимо нежное прикосновение ко лбу. Глаза его закрылись сами собой.

— Спокойной ночи, — услышал он сквозь туман, а когда открыл глаза, Мины в комнате не было.

Вошла Елица, как-то по-особенному веселая, оживленная, она проводила его до постели, откинула одеяло. Они посмотрели друг на друга, и она порывисто обняла его.

— До завтра!

И быстро вышла.

Нягол лег, расслабился. Елица почувствовала! Ох уж эти женщины! И в самом деле как животные, Елица права. Откуда, по каким тайным каналам она все поняла, и что это за ревность, что за дикая жажда властвовать?

В животе у него болезненно защемило, он приподнялся в кровати и снова лег. Равнодушен ли он к Мине? Нет, не то слово. Он испытывает к ней некое теплое отеческое чувство покровительства, благодарность, неясную привязанность. Вместе с Елицей, через нее, но это другое, совсем другое…

Он поправил подушку, сунул ее под голову. На потолок ложились мягкие отсветы уличного фонаря. Странно, до сих пор он этого не замечал. Фонарный столб стоит далеко от дома, а гляди, как светит. Он помолчал, прежде чем задать себе вопрос: неужели Мина — тоже отблеск далекого света или тень, Ее тень, затерявшаяся в хаосе жизни и вопреки всему разыскавшая тебя, уцелевшего благодаря неверной руке Еньо? И неужто нынешней ночью судьба испытывает тебя, проверяет, забыто ли пережитое с Нею за те короткие дни, посылает на склоне лет единственное утешение нашептывая погоди, Нягол, не спеши…

Ужасная подушка, кажется мягкой, а на самом деле будто камнями набита. Он швырнул ее на пол, вытянулся на кровати всем телом и замер. Но вопросы улетели вместе с ответами. Вместе с ответами… Вместо них нахлынули другие вопросы и другие ответы, он хорошо их знал, он так давно живет на свете. Его детство прошло на этих улочках, в этом краю. Он исходил вдоль и поперек пол-отечества — нет, половины отечества не существует — всю страну, летал над нею и над дальними странами, ходил по земле пешком, успел познать славу и ее обратную сторону, тюремное заключение и радость освобождения, взлеты и падения-все это было, было. И наконец, был прострелен наемником, а вернее — наивным исполнителем воли судьбы, которая шепчет ему: хватит, Нягол, хватит, я остановила тебя выстрелом, чего же больше? И в самом деле, чего же больше, — спрашивал он себя, кроме как не спускать глаз с Елицы и согреть оставшимся теплом одно существо, которое, кажется, полюбило тебя… Нягол сцепил руки на животе.

Наутро оказалось, что Мины нет. Не было и ее чемоданчика. Записки она не оставила.

Лето медленно угасало. Утра похолодали, внезапные вихри закручивали веретеном, поднимая над землей пыль, мусор, опавшие листья, промасленные обрывки бумаги, ветки, раскручивали все это по спирали и запускали в мучнистое небо. Сухие травы тронула первая ржавчина, в предчувствии близких осенних дождей с водосточных труб взлетали последние птичьи стаи. Над городом стоял запах гари, народу на улицах становилось все больше, однако днем солнце по-прежнему нещадно палило, воздух трепетал, а ночи стояли теплые и даже душные, хотя небо стало как будто выше и прозрачнее. Было время тайных приготовлений к скорой перемене, которую предчувствовало каждое живое существо.

Нягол окреп, рана зажила, с нее отпала корочка, и теперь это место чесалось, тело раздалось и налилось соками. Он уже мог подолгу ходить, сильно загорел, двигался живо и легко. Только лица оставалось худым, да возле носа пролегли две глубокие складки. По его настоянию они вдвоем с Елицей несколько раз ходили к Мине на квартиру, пока хозяйка не объяснила им, что квартирантка уехала в отпуск. Больше о ней не вспоминали.

Между тем Нягол получил весточку от Весо. Оказывается, он прервал отпуск, поэтому увидятся они только осенью в столице. Весо сожалел, что так получилось, радовался быстрому выздоровлению Нягола, о чем ему регулярно сообщали, а в сентябре надеялся увидеть прежнего Нягола, полного новых идей, образов и метафор, только эпитетов желательно поменьше. Правды ради следует сказать, писал дальше Весо, что ты и без того скуповат по этой части, так что я это говорю на всякий случай. Он случайно узнал, что Маргарита отдыхала на море, а потом, кажется, уехала за границу, вероятно, по служебной линии. Кроме того, он узнал так же случайно, что до своего отъезда она ничего не знала о Няголе. Пусть это служит ему еще одним утешением. Слова «еще одним» Весо взял в скобки* очевидно, перечитав написанное. В постскриптуме Весо писал, что соскучился и ждет его, чтобы отметить Избавление и вообще ждет его.

Заботливый, одинокий Весо, государственный муж. Специально разведал, где была, что знала и чего не знала Марга, чтобы утешить его, пусть даже и в скобках. Нягол часто вспоминал о ссоре с Маргой, пытался представить себе, где она и что делает. И когда понял, что она не даст о себе знать, решил: она или переживает какую-то сумасбродную интимную историю, или уехала за границу, чтобы рассеяться и переболеть разрыв. В любовное приключение ему не верилось, то есть он вполне допускал нечто подобное, но без авантюры. Более вероятной представлялась ему поездка за границу, у Марги был постоянный паспорт и валюта, она могла поехать куда угодно. Значит, он угадал.

Письмо Весо ободрило его. Оно было написано просто, но он верил каждому его слову, верил и тому, что Весо соскучился. Старый друг, что старый вол — он тебя не оставит одного в борозде.

В это же время на его имя пришла бандероль от Теодора. Он посылал учебники и писал, что положение его дочери в университете весьма критическое, экзамены удалось перенести с большим трудом, о стыде же, который ему пришлось испытать, и о ненормальных отношениях с Елицей и говорить не хотелось. В довершение всего они с Милкой боятся, что Елица совершит очередную глупость, не явится на экзамены, и это будет роковая ошибка… Критическое положение, ненормальные отношения, роковая ошибка… — повторил про себя Нягол. Что за переживания, что за вопли?

Обедали вдвоем в полном молчании — такого с ними еще не случалось. Поев, Нягол приказал: «Принеси сигареты!» Елица удивилась и его тону, и самой просьбе — после ранения дядя не прикасался к сигаретам. И тут ее как молнией поразило: дядя узнал о грехе отца!

Первые слова Нягола только подлили масла в огонь:

— Сядь.

Нягол долго выбирал сигарету, чего она раньше за ним не замечала, потом размял ее между пальцами, понюхал, прикурил от зажигалки, вспыхнувшей, огненной лаской, глубоко затянулся. Елица ждала. Наконец из его уст вырвалась плотная струйка дыма, и Елица смотрела, как она превращается в густое облачко. Она не знала, что в это мгновение у отвыкшего от сигарет Нягола закружилась голова, будто он вот-вот потеряет сознание.

— Будем говорить откровенно, — начал он наконец. — Откуда у вас в доме эта вражда?

Елица побледнела: конец, он все знает! Она облокотилась на стол, собираясь с силами.

— Дядя, извини меня, но пусть это останется нашим личным делом.

— Я тебе не опекун, но должен сказать, что не понимаю вас.

— Ничего особенного. Война нервов.

Нягол наблюдал за ней сквозь дымовую завесу., Этот зверек о чем-то умалчивает, это чувствовалось.

— Отец у тебя человек спокойный, мать — тоже. Насколько я тебя знаю, и ты умеешь владеть собой. Что же это за войны и что за нервы?

— Домашние, дядя.

— И это все?

— Да.

— И ты ничего не скрываешь? — понизил голос Нягол.

Елица не дрогнула.

— Нет, дядя.

Нягол откашлялся.

— Тогда послушай и постарайся понять меня правильно. Мы будем вместе столько, сколько ты пожелаешь — ты знаешь, что мне это приятно… Но с отцом и матерью ты должна помириться, подать им руку, как и подобает дочери.

— Что я им такого сделала, что должна подавать руку?

Нягол вскипел:

— Послушай, Елица! Не смей так со мной говорить! Свои мелодрамы можешь разыгрывать в самодеятельности! Понятно?.. Да кто ты такая, чтобы отрекаться от отца с матерью?

Елица молчала, стиснув зубы.

— Ты что же, хочешь опозорить меня, навлечь дикие подозрения, — этого ты хочешь?

Елица почувствовала приступ дурноты. Только бы выдержать, только бы выдержать, повторяла она сама себе, он ничего не знает…

— Дядя, — простонала она, — бог мне свидетель, этого я хочу меньше всего… — Комната вдруг закружилась, оба они на мгновение оказались на потолке, потом все снова встало на место. — Поверь, это нервы… Папа и мама знают, что ты здесь ни при чем…

— Но подозревают меня, я же не слепой, вижу!

— Им стыдно перед тобой, дядя.

— Но это просто глупо, как ты не понимаешь!

Елица глубоко вздохнула, чтобы не дать комнате закружиться снова.

— Одно дело понимать, а другое…

Елица откинула голову, шрам на щеке угрожающе блеснул. Нягол спохватился: надо сменить тон, иначе она не выдержит.

— Ну хорошо, — сказал он примирительно, — понял. Понял, что вам нужно время. — Он ожесточен-, но смял сигарету в пепельнице. — Однако я требую, чтобы ты взяла себя в руки, а кроме того, выправила положение в университете.

Елица вздрогнула:

— При чем здесь это…

— А при том, что нужно получить образование.

— А если я его не получу?

— Будешь жалеть.

Елица ушла в себя, Нягол это понял по опущенным векам, безвольной позе и бессильно упавшим рукам. Тайное сияние осветило изнутри ее лицо, высветлило летний загар, придав ей неземную красоту, будто она вот-вот вознесется на небеса. Это была та, настоящая Елица, ради которой он был готов на все.

Она медленно открыла глаза. На него смотрела другая, нездешняя Елица, и перед нею его воля странным образом таяла.

— Зачем мне образование, дядя, — произнесла она, устремив взгляд куда-то вдаль, — если я все равно долго не протяну.

Нягол попытался было возразить, но у него сжалось сердце, он наклонился и неловко обнял Елицу.

— Глупышка ты моя, маленькая моя глупышка…

Вечером, убедившись, что Елица заснула, Нягол сварил себе кофе, принес и положил рядом особой сигареты и сел за стол. Достал заброшенные после ранения рукописи, полистал, задымил и погрузился в чтение.

Это была продолженная нынешней весной летопись, которую он начал когда-то, получив убежище у Мальо с Иванкой, потом снова начал и снова забросил после реабилитации. Наверное, он просидел за чтением долго, потому что потом насчитал в пепельнице пять окурков. Дверь была распахнута, со двора тянуло прохладой, доносился запах обмолоченных хлебов и свежей соломы — дыхание зрелости, постепенно теряющее тепло в ночном воздухе. Примерно в это время появлялся старый Гном, прошлой ночью он снова посетил Нягола и попросил сделать ему массаж, размять старые кости, застуженные еще в Средневековье…

Голова у Нягола опустилась, он вздрогнул и понял, что задремал. Он вышел на крыльцо, потянулся. Остывающая ночь окутала сном город и окрестности, земля и небо притихли в ожидании утра, которое уже делало разминку в далеких азиатских степях и весях. Давно умолк последний мотор, утихомирился последний кузнечик, и если бы не электрические гирлянды над городом и далекие светящиеся россыпи сел, можно было подумать, что мир вернулся на века назад, в те времена, когда природа и человек были связаны друг с другом, как мать с ребенком. Конечно, это наивная мысль, но сколько непреходящих истин кроется в неподдельной наивности…

Непреходящих? Все в этом мире преходяще, в том числе сам этот мир, и цена преходящему нередко ниже процентов, которые приходится выплачивать за него. Кто мог предвидеть последствия открытий, сделанных за два последних века? Ведь они в корне изменили бытие и сознание, выпустили на волю тысячелетние мечты, превратили их в хотение, геоцентризм обратили в эгоцентризм — и все это во имя человека. Более того, сбылось давнее стремление: мерой всех вещей воистину стал человек, который — увы — только часть этих вещей…

Колоссальное противоречие, подумал Нягол, вдыхая пахнущий спелостью воздух. Как оно разрешится — за счет высшей взыскательности к себе и воздержания или ценой всеобщего падения в бездну? Сегодня никто не может с уверенностью сказать: будет так, а не иначе! Кажется, сама природа, которой в конце концов все безразлично, еще колеблется, позволяя нам все глубже проникать в ее тайны.

Где-то во дворе сонно застрекотал кузнечик, наверное, просто зевнул во сне, но от этого проснулись его друзья и соседи. Воздух мирно затрепетал, окрест зашелестели, зажурчали небесные ручьи. Каким волшебством владеют эти маленькие существа, что властны успокаивать и примирять, приобщать и облагораживать…

Нягол вернулся в комнату, снова полистал рукопись, потом лег и выключил лампу. Новый роман, летопись, эпос. Что и кого он должен описать — Мальо с Иванкой, Весо, Елицу, Мину… А может Еньо, Киру, Грашева? Или всех вместе?

Этого он не знал. Будущие герои|кружились перед глазами, как в бесцветном калейдоскопе, силуэты их сливались, образуя серую массу. Сумеет ли он разделить их, восстановить и оживить своим пером, воздать каждому по заслугам? И чем захватит его книга читателя будущего, если уцелеет, — идеями или страстями? А может, идеями страстей или страстью идей? Да и каковы они, страсти нашего века, — созидание или потребление? А может быть — разрушение? Познание или его грехи? Свобода или подчинение во имя этой самой свободы? Или все вместе…

Нягол задремал и вдруг отчетливо услышал низкий басок Гнома, который уже регулярно являлся к нему по ночам. Древнее лицо его бороздили глубокие морщины, поредевшая бородка придавала ему сходство с китайским мудрецом, под белыми, словно припорошенными мукой бровями, светились многое повидавшие на своем веку глаза.

— Добрый вечер, маэстро, — кланялся Гном, а вместе с ним кланялся и помпон на его островерхом колпачке. — Да будет тебе известно, что во всей округе ты один бодрствуешь по доброй воле.

— Ты мне льстишь, старик.

— Верь мне, человече, ведь я помню самих римлян, галлов помню, франков и славян. Не говоря уже о викингах.

— Ты это уже говорил.

— Более того, я видел экзекуции королей и костры святой инквизиции.

— И уцелел? — не поверил Нягол.

— Я существо с пониженным тонусом, — загадочно сказал Гном. — Недаром я зачат во фьорде.

— То есть ты — существо хладнокровное?

— Хладномыслящее, маэстро, — не без чувства превосходства поправил его Гном.

Нягол предложил крошечному гостю сесть и спросил:

— Раз так, помнишь ли ты, о чем говорили в толпе, когда летели с плеч королевские головы?

— Помню, конечно, — огладил бородку Гном. — О верности короне, вот о чем.

— Так-так… — барабанил пальцами Нягол. — А что сказал Галилей, узнав о гибели Бруно, помнишь?

— Мне нравятся твои вопросы… Не найдется ли у тебя глотка виски?

Нягол принес бутылку и налил гостю, тот добавил льда.

— Обожаю лед, а вот горло уже не то, не переносит… Так значит, о Галилее. Помнится, старик долго молчал, потом поглядел на небо и прошептал: господи, Джордано, я же говорил тебе, нельзя проводить земную ось через сердце…

Нягол обомлел: неужто они со стариком родились под одним зодиаком?

— Ты рассказываешь удивительные вещи. Убийственные.

Гном испытующе посмотрел на него.

— Не хочу тебя пугать, но запомни, что я скажу: если для астронома опасно проводить любую небесную ось через сердце, то в твоем ремесле опасно другое — проводить ось тревог человеческих только через разум… Вообще, твое ремесло не терпит двух вещей: лжи и слюнтяйства!

Он выпил бурую жидкость, проглотил нерастаявшие кусочки льда, откланялся и исчез за дверью. Пораженный Нягол долго смотрел ему вслед, не замечая, что комната превратилась в огромную мрачную пещеру. Тогда он закричал…

А когда опомнился, над ним стояла Елица, лихорадочно растирала ему виски.

Оба проводили дни в работе. Нягол, который уже вполне окреп, подолгу запирался у себя, строчил на машинке. В соседней комнате Елица хмурилась над учебниками и конспектами. Она обещала Няголу одолеть экзамены и не тревожить его больше своей учебой. Они устраивали перерывы, пили чай или ели фрукты, после обеда отдыхали час-другой и снова расходились по комнатам. Вечером выходили гулять по холодку и все собирались зайти к Ивану, с которым давно не виделись.

Но Иван их опередил. Он пришел под вечер прямо с работы, лицо его выдавало сильную тревогу.

— Все, брат, конец! Диньо забрали…

Такого удара Нягол не ожидал. Он помолчал, потом по привычке принялся ходить из угла в угол, закурил. С прежними грехами он, значит, Диньо снова взялся за старое. Непонятно. Вроде бы умный парень, при первой их встрече был готов сквозь землю провалиться от стыда, и вот, на тебе!

— Снова солярка?

— Снова.

— И снова таким же образом?

— Таким же, брат.

Нягол почувствовал, что в нем закипает кровь.

— И как объясняет?

— Да что тут объяснять… Задолжал какому-то парню с базы, решил отдать долг. Стыдно мне, брат, перед тобой. Стоянка сидит дома и скулит как собака.

«Хоть тебе и стыдно, а ведь опять ко мне пришел», — подумал разгневанный Нягол.

— Тебе стыдно, а мне каково? — Иван так мял свои пальцы, что они гнулись и хрустели, как хворост. — И что же теперь, судить будут как рецидивиста?

— Во всем сознался и сказал, что сам пойдет в тюрьму…

— Эге, да он у тебя гордый!

Иван шумно вздохнул.

— Особенный он человек, не могу я его понять.

Нягол взорвался:

— Особенный! Особенным был Христо Ботев, а Диньо Иванов — обыкновенный вор!

Сказал и пожалел: Иван весь сжался, будто подкошенный внезапным ударом. Нягол смотрел на него, такого маленького, похожего на муравья, который всю жизнь боролся с тяжелой веткой, боролся честно, до оглупения. И какое воспитание мог он дать сыну, раз отцовский пример не подействовал и раз пример других оказался более заразительным?

— Не знаю, можно ли теперь что-нибудь сделать, — смягчил он тон, — особенно после моих жалких обещаний.

— Я не затем пришел. Хотел тебе пожаловаться на свое горе и попросить прощения.

— Какого еще прощения? Мы же не барышни! Можно мне с ним увидеться?

— Не надо! Он просил ничего тебе не говорить до суда, сказал, что напишет тебе из тюрьмы.

— Артист твой Диньо…

Иван ушел так же внезапно, как и пришел.

Весь вечер Нягол бесцельно крутился по дому, на вопросы Елицы отвечал рассеянно, спать ушел рано, даже не взглянув на рукописи, и лег, прихватив с собой бутылку водки. Что происходит с этими людьми, куда они идут и насколько во всем этом виноваты?

На следующий день он отправился в комитет и вкратце рассказал о новых приключениях Диньо.

— Да-а-а, товарищ Няголов, — протянул удрученно Трифонов, позабыв спросить именитого гостя о здоровье, — понимаю, случается и в лучших семействах… Однако ничего утешительного сказать не могу. У этого красавца был, кажется, условный приговор, так ведь?

Няголу понравилась его прямота.

— Этого красавца будет судить суд по всем законам, как рецидивиста, — сказал он, как отрезал.

— Но тогда…

— Тогда — ничего. Я просто пришел извиниться. Нягол встал.

— Ну чего же ты вскочил, работа не медведь…

Говорил Трифонов неискренне.

— Не хочу зря отнимать у тебя время, — сказал он, подавая руку. — В другой раз, по более приятному поводу — с удовольствием.

Озадаченный Трифонов проводил его до двери.

Нягол прошелся по центру, заглянул в книжный магазин, потом сел отдохнуть на скамейку рядом с пожилой крестьянкой, увешанной покупками. Она оглядела его с ног до головы, немного подвинулась, освобождая место, и спросила:

— Ты не здешний будешь?

— Здешний, а что?

— Да так, ничего. Вот, автобуса дожидаюсь. Домой еду.

И она назвала отдаленное село.

— Очень рано ты с покупками справилась.

— Ждать-то некогда, магазины обойти, что надо купить — тоже ведь дело, зачем же зря время терять.

— Твоя правда.

Крестьянка снова посмотрела на Нягола.

— Гляжу я на тебя, ты вроде ученый, а откуда по-нашему говорить умеешь?

— Говорю тебе — здешний я.

— Стало быть, погостить приехал, с родней повидаться?

— Угадала, — Нягол выждал, пока она устроит поудобнее сумки с покупками, и спросил: — А мужик твой жив?

— Жив-здоров, ему уже девятый десяток стукнул, а ничего, шустрый, молодок во сне видит…

— А ты откуда знаешь? — развеселился Нягол.

— Да как вас не знать, мужиков-то, у вас одно на уме — молодки, бутылка да служба, только и всего.

— А у вас?

— Наше бабье дело известное — детей рожай, домом заправляй, да в поле, да на рынок — только успевай поворачиваться, внуков, правнуков встречай, дай им бог здоровья… А у тебя есть внуки? Есть, небось, как не быть…

— Нету, милая, — подавил вздох Нягол. — И жены нет.

— Иль потерял?

На мгновение он задумался.

— Потерял, еще в молодости.

— И с той поры вдовый?

— Вдовый, — признался Нягол и сам удивился слову, которое произнес.

— Пострадал ты в жизни, это я сразу поняла… А сестры, братья есть?

— Два брата.

— Постарше, помладше будут?

— Я за старшего.

— Так-так. Родней-то, если она кровная, человек и держится, без нее жизнь — вечеринка, и только…

Нягол усмехнулся.

— Вечеринка, говоришь?

— А что же еще?

Нягол помолчал.

— А есть возле тебя хоть одна живая душа? — продолжала расспрашивать старуха. — Ну, постирать, сготовить, слово живое молвить?

— Есть, братова дочка, присматривает за мной.

— Женское сердце жалостливое, — рассудила женщина. — Как зовут-то братову дочку?

— Елица.

— Приветливое имя, так, так…

Вдруг она встала, подхватила свои объемистые сумки:

— Заговорились мы тут с тобой, а автобус ждать не будет.

— Будь здорова, — проводил ее взглядом Нягол, глядя, как она ловко переваливается на кривых ногах.

Под вечер Нягол и Елица отправились к Мальо. Увидев нежданных гостей, Иванка запричитала, закудахтала, как наседка; замелькали скатерти, забренчали тарелки, появился и ужин.

— Ба, Нягол, все-то вы нежданно-негаданно, все на маневре нас застаете, — зачастила Иванка.

— На маневре? — прыснул Нягол.

— Так ведь мы с Мальо всю жизнь только и делаем, что маневры, аж пыль столбом. Выучился он этому ремеслу на станции, а теперь дома им занимается — толкни вперед, потом дай назад, открой путь тому составу, пропусти вперед этот, а как глянешь — ан ты и в тупике, всю жизнь маневрируешь, а все там стоишь!

— Что ты на это скажешь, а, Мальо?

Мальо пожал костистыми плечами:

— А что сказать! Не жена, а начальник движения. Только красной фуражки не хватает.

— Какой там начальник движения! Начальник станции и все тут! — смеялась Иванка и сменила тему. — Ох, Нягол, все органы у меня болят, только одному ничего не делается и какому, думаешь? Языку! — и она задорно показала ему язык. — Вот я и говорю Мальо, язык — орган парламентарный, это тебе не шуточное дело, пусти меня в Народное Собрание хоть на полчаса, я такую речь им выдам, что всем на удивление!

Мальо беззвучно смеялся, будто говоря: тебя только не хватало в Народном Собрании…

— И о чем будешь говорить? — любопытствовал Нягол.

— Ты лучше спроси, про что я им не скажу! Про все наши внутренние болезни, почище самого доктора Лечева!

— Был у нас тут один доктор по внутренним болезням, терапевт, значит. На разговоры горазд, а вот болезнь редко угадывал.

— Дак они, наши внутренние болезни, все наружу, чего тут угадывать! — не сдавалась Иванка.

Разговор пошел о сельских делах, упомянули Гроздана, но об остальном говорить избегали. Нягол следил, как ловко Мальо режет свежие овощи, домашнюю брынзу и чувствовал, что его уже не радует ни спелый плод, ни прозрачное молодое вино в кувшине. Только что, приближаясь к окружающим село холмам, он почувствовал в себе холодок, какую-то отчужденность при виде знакомой и любимой с детства картины. Такое с ним было впервые. Даже в те времена, когда Мальо с Иванкой приютили его у себя, как изгнанника, эти пустынные в то время холмы манили его к себе, придавали сил. Сейчас все вокруг полно жизни, все гнется под тяжестью плодов, нигде ни одного заброшенного участка, меж деревьями и кустами вьются утоптанные тропинки, мостки подновлены, промоины засыпаны и заглажены. Однако ничто не ласкает взгляд, не пробегает по жилам ток, возникающий при радостной встрече со знакомыми местами. В памяти всплыла корчма, заслонила все остальное, и он понял, что, пожалуй, в последний раз гостит в этом году у Иванки с Мальо, что встреча с Грозданом и товарищами, вместе с ним сидевшими за кровавым столом, не состоится.

Они с Елицей ехали в автобусе стоя, через плечо у нее была переброшена ажурная кофточка. Именно в ту минуту, когда он это понял, она шепнула ему: «Красиво, правда?» Помнится, он смерил ее тяжелым взглядом, чего она, кажется, не заметила, и подумал: «Даже самые близкие, самые любящие люди порой не подозревают, что творится у тебя на душе. Наверное, и я многого не знаю об Елице, ее отце, Марте. И чем ближе люди друг другу, тем глубже это непонимание и тем труднее им его преодолеть. Милая Елица, она искренне радуется прогулке, ну что ж, она рассуждает нормально: я выздоровел, что было — то прошло, сейчас нас встретят Мальо с Иванкой, у них мы отогреемся душой, а потом поздно вечером будем трястись автобусом обратно в город, она примет душ и заглянет ко мне в комнату в банном халате, с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами, и я услышу самое искреннее, самое нежное «спокойной ночи!» Что это говорил Гном в последний раз, перед тем, как оказался в темной сырой пещере?»

— А сейчас, Нягол, какую книгу пишешь, — услыхал он сквозь думы. — Небось, про житье-бытье?

Нет, эта Иванка просто рождена оракулом. И откуда ей знать, что гложет ему душу?

— Чтобы писать о житье-бытье, нужно иметь грехи, Иванка, большие, мотивированные грехи. А мои грехи — мелкие и бессмысленные, ненастоящие.

Нягол не заметил, как Елица поглядела на него как-то особенно.

— Э-э-э, Нягол, раз оно грех — все сгодится, — по-соломоновски рассудила Иванка. — Человек до мозга костей грешен. Манит его грех, вот что я тебе скажу.

Разговор перешел на домашние заботы, вспомнили, как мотыжили виноградник, Иванка не стерпела и оглядела их ладони, мягкие, как кошачьи лапы, особенно у Елицы.

— Ну как, летом будешь копать?

— Буду, — дерзко ответила Елица.

— Через три-четыре недели приезжайте собирать виноград, самый лучший отделим для Софии.

Нягол кивнул Елице, дескать, не следует раньше времени говорить о предстоящем отъезде в столицу. Он вспомнил о Диньо и решил промолчать и об этом — к чему тревожить людей раньше времени. Вспомнил и о Гроздане. Узнав о том, что Нягол был в селе, Гроздан, наверное, обидится, и правильно. Но с каким сердцем идти к нему в дом, о чем говорить с людьми, сидевшими за проклятым столом? Если быть до конца откровенным, то ему не сидится и здесь, в этом доме-обители.

Нягол нарушил свой зарок и закурил. В сущности, он и сам не знает, что с ним и куда ему хочется. Перед ним мелькнула Марга и тут же исчезла под руку с каким-то невысоким смуглым мужчиной. Появилась и Мина, он снова почувствовал у себя на лбу ее отчаянный поцелуй. Бабка, с которой он говорил нынче утром, разбередила своими расспросами старую рану и записала его во вдовцы. А может быть, так оно и есть? Хотя на самом деле она только поменяла местами Ее тень и живую Мину — гордую, изгнанную Мину.

Он тайком глянул на Елицу, разговаривавшую с Мальо. Знает она, что наделала, или не сознает? И какое решение было бы мудрее? В груди его поднялась нега, разлилась и потекла двумя отдельными ручьями.

Он не мог уже высидеть ни минуты. Встал, размялся, спросил Елицу, не хочет ли она пройтись до станции, он покажет ей тамошние места. Почувствовав его состояние или просто по привычке, Иванка тотчас сказала, что объявляет антракт, вовремя которого приготовит ужин.

Нягол и Елица пошли пыльной осенней дорогой, уходившей к железнодорожной станции, которая пряталась за мощными шарообразными кронами канадских тополей; над ними словно зеленые минареты торчали два-три обыкновенных нашенских тополя. Вокруг простиралось жнивье, перемежаемое небольшими, нелепо огражденными островками огородов. Вечер опускался теплый и безветренный, в воздухе носились обрывки паутины, по которым уже никогда не карабкаться их ловким ткачам.

Нягол взял Елицу под руку. Обычно это делала она, когда ощущала острую потребность в прикосновении. Елица чутьем поняла его порыв, и коснулась его, проявляя удивительный такт. Они были одни на дороге, на молчаливых пыльных деревьях не было птиц, тополя-минареты притягивали взор.

— Какое образование у тети Иванки? — спросила вдруг Елица.

— Восемь классов, а что?

— Ты их должен описать, дядя.

Нягол оглядел исподлобья волнистую от взгорков и ложбин равнину. Молчаливая окрестность показалась ему живым существом, которое дышит и размышляет о чем-то важном и вечном.

— Описать, говоришь… А если не смогу?

Елица остановилась:

— Ты шутишь!

Какие там шутки! Он уже не уверен, что справился бы, что нашел бы слова, за которыми откроется во всей своей наивной прелести бесконечная скромность и выносливость этих людей, их генетически обусловленная душевная чистота, безмолвная грусть природы, которая когда-нибудь воцарится над их могилами, а потом пройдет, как проходит внезапно налетевший ветер или летний дождь. Нет, тут не интеллигентская романтика и не старческое умиление перед нею. Речь идет о другом — о той безымянной тропке, которая на своем пути соприкасается с тысячами других троп, порой деликатно пересекает их и, наконец, вливается в общую дорогу болгарскую, растворяясь в ней без следа. А может, след остается?

Елице он сказал:

— Насчет своего ремесла я давно перестал шутить, разве ты не заметила?

Елица поправила туфлю.

— Нет, дядя, не заметила, — сказала она, явно недопоняв смысла его слов.

— Плохо, что я и сам до недавнего времени этого не замечал, — мрачно сказал Нягол, обуреваемый давними сомнениями в пережитом и сделанном. Как это случилось, с тоской спросил он себя, что я, не позволявший себе никаких компромиссов в жизни, допустил их в слове? Этот вопрос он задавал себе не впервые.

Ему вспомнился Гном. Что это говорил старик об осях небесных и земных, какое это имеет отношение к его собственному, няголовскому характеру, как будто твердому и честному, а в сущности, тайно зависящему от неспособности охватить во всей их глубине приливы и отливы жизни, весь этот священный хаос, который вечно ускользает от него? И что судит, чем пренебрегает в нем писатель — мыслью или чувствами, идеями или страстями? И зачем ему понадобилось отделять их друг от друга — ради удобства или ради выгоды? Ему стало зябко. Неужто правы Весо и иже с ним, которые пытаются ему вдолбить, что не худо бы ему снова впрячься в работу на общественной ниве? Неужто и впрямь его сердце остыло?

И вдруг он остановился на всем ходу: он вспомнил, что за все это сам называл себя провинциальным идальго… Провинциальный идальго?

Нет, старик, ты не только не провинциальный идальго, а самый настоящий столичный Санчо, изображающий Дон-Кихота, и пока это сходит тебе с рук. Пока…

— Мина! — тихо позвал Нягол, вздрогнул, смутился, и подхватив под руку нерасслышавшую Елицу, быстро пошел к станции. По обе стороны тропы тянулись заросли ежевики, колючей и злой, как завистливая мысль.

Они вышли на посыпанный мелким шлаком перрон. Желтое с зелеными балками здание станционного вокзала, похожего на гренадера, молчало. От путей пахло гудроном и горячим металлом. Рельсы выбегали из-за поворота, распрямляли двойной хребет и исчезали где-то внизу. Над станцией бесшумно трепетали листвой канадские тополя, а еще выше прядали ушами нашенские.

— Как тут странно, правда? — тихо сказала Елица.

— В это время нет поездов, поэтому.

И не успел Нягол произнести эти слова, как из-за поворота совершенно бесшумно, будто не касаясь рельсов, вывернула черная морда локомотива, потекли товарные вагоны и воздух наполнился грохотом, скрежетом и лязгом. Резкий гудок полоснул по низкому небу, Елица испугалась, бросилась в сторону и чуть не угодила в кусты. Нягол проводил ее взглядом, улыбнулся и пропустил мимо себя чудовище, с которого улыбнулся ему многозначительной улыбкой машинист. Состав прогремел, выгибая спину, как живой, и затих в низине. Нягол взял за руку племянницу и повел ее со станции.

Через несколько дней они садились в ночной поезд. Коридор спального вагона был обращен к городу, и Нягол долго смотрел на уходящие вдаль огни, на залитые лунным светом, будто глазурью, окрестности, отдельные деревья, мимо которых пролетал поезд. Трудное было лето, трудное и решающее в его судьбе. Он чуть было не погиб, отношения с братьями неожиданно осложнились, Марга покинула его, ушла и Мина. Остались они с Елицей, и может быть, так и должно быть.

Поезд наддал ходу и пролетел мимо сонной станции. Нягол успел увидеть и тополя, и желтые стены вокзала, и заросли ежевики и даже мелкий шлак на перроне. Сейчас они помчатся по речной долине на запад.

Он заглянул в купе к Елице, помог ей поднять багаж на полку, пожелал двум женщинам спокойной ночи и ушел к себе в колыхающуюся каморку, в которой оказался один. Уснуть, только бы уснуть, тогда можно дотянуть до Плевена. Но он не сомкнул глаз до утра, оглядывая каждую станцию.

Дома его ждало письмо от Маргариты. Он заметил его еще в почтовом ящике, но вскрыл только после обеда, когда Елица пошла к себе домой за вещами. По приезде они вдвоем взялись за уборку заброшенной квартиры, и к полудню мансарда сверкала чистотой. Перекусив на скорую руку, Елица приняла душ и поспешила домой, чтобы обернуться до прихода родителей. Хитруша, подумал Нягол, перебирая почту. Розовый конверт, брошенный Маргаритой прямо в ящик, он оставил на самый конец.

«Когда ты будешь читать эти строки, все будет решено, а может быть, и забыто. Сегодня я выхожу замуж… — Нягол поправил очки, перечитал последние слова и посмотрел на дату внизу — четырнадцатое августа.. — Завтра улетаю с мужем к нему на родину, в Италию. Он дирижер оперного театра, ему пятьдесят четыре года, разведен с женой, есть и дети. Мы познакомились на море. Мне кажется, что мы будем понимать друг друга.

Хотелось написать тебе большое спокойное письмо, а пришлось второпях черкнуть несколько строк. Только в Софии я узнала об ужасном несчастье, которое ты пережил. Чувствую себя виноватой, но не знаю, в чем. Мне сказали, что ты уже чувствуешь себя хорошо, что все, слава богу, позади…

Ты замечательный человек, Нягол, но с тобой очень трудно. Я знаю твой характер и спокойна за тебя. Ничего не вернуть назад, порой мне бывает невыносимо горько, но потом я отвлекаюсь и забываю. У меня много ангажементов, в Софии, вероятно, пробуду недолго.

Я жила с тобой трудно и хорошо. Мы с тобой жили…

Мне пора, меня ждут. До свидания.

Маргарита».

Ниже была приписка: «Замок на двери пришлось сменить, но не из-за тебя, это смешно, а потому что старый сломался. Мой адрес в Милане:…» Нетвердой рукой она написала латинскими буквами адрес мужа и добавила: «Хочется когда-нибудь увидеть твою рану».

Нягол пробежал глазами по строчкам, задержался на последних словах. Итальянца она не любит, подумал он. А я — осел.

Он налил себе водки и выпил, не закусывая. Честно говоря, в душе он не только не порвал с Маргаритой, — он ждал ее, особенно когда лежал в больнице. Если бы она тогда узнала о несчастье, наверняка примчалась бы и все между ними наладилось бы. Но жизнь рассудила иначе: словно жестокий режиссер поссорила их накануне этого несчастья и услала Марту за восемьдесят километров от него, в курортную суету, в самую гущу плотских удовольствий, в сладкий омут которых она бросилась в первый же день. Или в тот самый черный день, когда перед ним полыхнул огонек в жерле пистолета? Остальное — уже развязка: он переживал агонию в больнице, она — в объятиях итальянца, разделенные немногими километрами, защищенные собственной, самой надежной, гравитацией. Все прочее — последствия.

Ему стало больно. Сначала сдавило в груди, потом накатила волна слабости, которая схлынула к животу, что-то защипало в ране. Маргарите хотелось его увидеть — не коснуться, не поцеловать, а только увидеть.

Перед ним снова оказалась Мина, он снова почувствовал прикосновение ее влажных губ ко лбу. Не везет ему с женщинами — они бегут от него. Это его удивило: ему всегда казалось, что все наоборот, что это он их бросает из-за своего характера и ремесла. И ему вспомнился сон Елицы.

Будто Маргарита явилась в какой-то бар, где прислуживала беременная Елица, подкатила на белом лимузине, влюбленная в Композитора-иностранца, которого прогнал Дирижер. Трагикомедия, как в жизни. Но самое главное — сон оказался в руку: наверное, в это самое время Маргарита отдалась итальянцу из Милана, в это же самое время он прощался с жизнью в больнице и только Дирижер не знал, какой кровавый клубок распутывается здесь, в далекой южной стране, считанные недели после блестящего фестиваля в Зальцбурге. К кому, в сущности, он ревнует — к миланцу или к Дирижеру? Пожалуй, ни к кому, ревнует он только свою племянницу, таинственная и непонятная беременность которой его озадачила. Он уже ждал чего-то в этом роде, особенно после исповеди Елицы, ее внезапного приступа ревности к Мине. Не случайно она так разошлась после странного разговора, в котором приняли участие все трое. Елица ополчилась на мужчин, на мужчин вообще, и на того, к которому ее явно тянуло. Не только Теодор, но и я когда-нибудь ее потеряю, подумал он с грустью, буду куковать над рукописями, один на один с невысказанными вопросами. Эх, Нягол, вырвалось у него, сначала познай самого себя. Разберись, если можешь, в своем неоднозначном характере, задиристом, уже поросшим мхом лет и вроде бы мудрости, соизмерь напор своих желаний, высоту своей отваги болгарской, погляди на себя в зеркало времени: что сталось с твоим профилем, с твоим силуэтом, который все меньше совпадает с осанкой, куда подевались твои порывы, сменившиеся знанием, терпкие плоды которого ты уже по-стариковски сушишь впрок на компот?

Нягол оглядел старенькую мебель и отчетливо представил себе надвигающееся одиночество и немощь. Сел за письменный стол, рядом поставил бутылку с водкой, достал чистый лист. Рука его, немного поколебавшись, словно пошарив по листу, вывела букву М. Он отложил ручку и взялся за бутылку. Водка обожгла горло. Он снова взялся за ручку.

«Мина, — вывел он вместо «Маргарита», — в жизни пожилого мужчины бывают минуты, когда одиночество становится ему вместо тени и неотступно, хотя и безмолвно, следует за ним. В такие минуты хочется поднять телефонную трубку, сесть в самолет, схватиться за перо или обратиться к ближнему своему, сколь бы ни был такой выход иллюзорным. Наверное, ты уже вернулась в город, начались репетиции, настала осень — малая осень, время одного года, из многих таких времен складывается осень большая. Я думаю о тебе, но не по-мужски, не только по-мужски, поверь мне, правда, я еще и сам в этом как-то не разобрался, но думаю я о тебе гораздо проще и вместе с тем сложнее — как о близком мне существе. Не обижайся — те, кто нам нужен, не должны страдать честолюбием. Я хорошо тебя помню, хотя не прилагаю для этого особых усилий — и это чудесно. Помню твои слова, их порядок, интонацию, смысл — всегда твои и только твои. Мне врезался в память твой уход. Сейчас я спрашиваю себя: почему я не остановил тебя? Елица ревнует к тебе, это очевидно, но есть ли у нее основания и имеет ли она на это право?

Беззаботное лето несет в себе нечто мимолетное, хотя и кажущееся прочным. Особенно, если это раненое лето. Сейчас стоит осень, здоровая, плодоносная, время забот, предчувствие надвигающейся зимы. Для меня это — осень с большой буквы и эта буква заметно становится все больше. Это естественно, но не утешительно…»

Нягол отбросил ручку. Пишу глупости мудрым тоном, а на самом деле жалуюсь, ищу утешения у девчонки. Эх, Нягол, Нягол, стареешь, брат, скоропостижно дряхлеешь! Он снова схватился за ручку.

«…Это многоточие, Мина, нечто вроде паузы, которой требует совесть. Я понял, что жалуюсь и ищу у тебя утешения, потому что ты молода. Не верь мне. Старость весьма коварна по отношению к молодости, и это естественно, хотя и отвратительно. В нас, стариках, поднимает голову потихоньку звереющий эгоизм, отчаянная жажда радостей жизни. «Живи и радуйся жизни!» — был такой фильм новой французской волны, не знаю, почему он мне вспомнился… Ах, да, — потому что я увидел себя в роли главного героя! А заглавие — не о нем, старике, а о молоденькой девушке, к которой он подбирается якобы по-дружески, благожелательно, но на самом деле им движет атавизм, глубоко затаенный в остывающей, густеющей крови… — Нягол явно путал фильм с другим, но сейчас это не имело значения. — Живи и радуйся жизни, милая Мина, не обращай внимания на старика и его коварные исповеди, в которые он и сам не верит. И если когда-нибудь, летом или зимой, мы снова увидим друг друга-я хочу чтобы мы встретились и могли смотреть друг на друга открыто и говорить простыми словами. Прощай».

Нягол перечитал написанное, зачеркнул запятую и приписал: «Если тебе случится приехать сюда, дай о себе знать, запросто, без всяких стеснений. Пусть будет так, Мина. Нягол».

Сложил письмо, положил в конверт и сунул меж старых рукописей.

На следующий день они встали рано, Елица приготовила завтрак, выпили кофе. Нягол проводил ее до двери: Елица шла на свой первый экзамен, из тех, что ей перенесли на осень. Накануне вечером они говорили о том, что предмет обширный, материала много, но Елица заверила его, что она спокойна, во-первых, потому что готова к экзамену, причем не со вчерашнего дня, а во-вторых, потому что вообще не склонна волноваться по таким поводам. Правда, у нее были стычки с преподавателем на семинарах, они обменивались любезностями; если он решил ее срезать, то все равно срежет и никто ему не помешает, а она — меньше всего. В конце концов, жизнь превыше всякой философии, превыше всех дипломов и образований, нужно только жить как следует. Нягол сказал, что Теодор с Милкой не переживут, если она завалит сессию, на что Елица ответила, что оставила дома записку: «Я постараюсь быть разумной и достойной дочерью профессора и надеюсь когда-нибудь преподнести вам свой диплом». Как голову Иоанна Крестителя Саломее, — добавила она, стрельнув в Нягола глазами. Интеллигентный зверек, залюбовался ею Нягол.

Полдня он листал рукопись, копался в ней, пыхтел, варил себе кофе. Работа не шла, он ждал звонка Елицы, он она все не звонила.

Зазвонил телефон, и Нягол подскочил. Каково же было его удивление, когда он узнал голос Теодора. Начинается, подумал он, но снова был удивлен: не спрашивая об Елице, Теодор пригласил его на ужин с каким-то Хеннесом, своим бывшим учителем немецкого языка, а ныне доктором славистики в Дармштадте, приехавшим на симпозиум. Нягол заворчал, собираясь отказаться, но Теодор принялся страстно его упрашивать: немец говорит по-болгарски, отлично знает русский и очень доброжелательно настроен, интересный человек, но что самое важное — специалист по литературе. Что ему, химику, делать с этим немцем, если Нягол не придет?

Стоит ли брать с собой Елицу? — прикидывал Нягол, но потом решил, что о примирении говорить рано и отец с дочерью будут чувствовать себя не в своей тарелке. Хоть бы она выдержала экзамен! Он ответил брату, что принимает приглашение только ради него. Теодор явно обрадовался, долго и пространно благодарил и только потом спросил, звонила ли Елица. Тут Нягол решил, что, пожалуй, лучше солгать, и потому сказал, что Елица решила сдавать со второй группой, так что ждать результатов еще рано. Теодор помолчал, то ли поверил, то ли не поверил, только оживление в голосе у него пропало без следа. Они простились, договорившись вместе зайти в отель за немцем-славистом.

Только успел он положить трубку, как снова раздался звонок. Елица. «Мсье, — услыхал Нягол, — можете поздравить свою племянницу со всемирно-историческим успехом! Левое крыло Бастилии пало, готовлюсь к штурму правого. Прошу объявить трехдневные домашние пиршества с фейерверками и принесением в жертву вкусных животных. Слышишь?» — «Слышу, слышу — и поздравляю тебя с победой! — ответил обрадованный Нягол. — Обмоем на уровне… Я только что говорил по телефону с твоим отцом. Позвони ему.» — «Малодушие — наша семейная черта, — объявила Елица, — а будущее принадлежит малодушным. Звоню и иду!»

Обедали в ресторане неподалеку, за обедом выпили. Елица рассказала об экзамене, о преподавателе: ему тридцать пять лет, он наконец-то получил долгожданную прописку в столице — привилегия, ценимая даже в средние века, педант, любитель нежного пола, ценз — образованный недогматик. Встретил ее любезно, сказал, что рад ее видеть, беседа протекла весьма дружески, и она даже сказала ему, что инквизиция — не только плод крайнего догматизма, борьбы интересов и страстей, но и продукт тайного атеизма политизованной католической верхушки, среди которой было немало хороших астрономов и химиков. Для них наука была своего рода хобби, поводом для рецензий и источником садистских удовольствий. «А он что?» — спросил довольный Нягол. Глаза у него загорелись, насчет тайного атеизма он был не вполне уверен, но насчет садизма — на все сто. Мужчина, заключила Елица, закидывает удочки и строит далеко идущие планы.

Нягол сообщил об ужине с немцем и предложил Елице сопровождать его, но она отказалась. В литературе я слаба, призналась она, а как представлю себе мамины ужимки и папин лоск, то начисто отпадает всякое желание. Предпочитаю сидеть дома Она сказала это так естественно, что Нягол подумал: это существо, никак, и в самом деле считает мансарду своим домом?

Вечером изысканно одетые братья повели Хеннеса в ресторан. Немец рассыпался в любезностях, особенно по адресу Нягола. Он свободно говорил по-русски, разумеется, с характерным придыханием и временами прорывающимся восторженным лаем в конце некоторых слов: «Я счастлив быть в компании знаменитого писателя, я надеюсь, господин Теодор не обидится?» Теодор не обижался: он тоже был почти счастлив, потому что присутствие брата означало его реабилитацию. Нягол открытым теплым взглядом смотрел на синеокого, лучившегося счастьем гостя. «Господин Хеннес, слава любит государственных деятелей, полководцев и артистов. Писателей же читают или не читают».

Заказали национальные блюда, хорошее вино. Догадавшись о национальности гостя, официант спросил Нягола, не поставить ли на стол флажки, на что тот ответил, что можно, но только если они размером не меньше чем метр на метр. Официант удалился с видом обиженного херувима.

Что мне делать с этим Хеннесом, думал Нягол, обмениваясь с ним ничего не значащими фразами, вызвать его на серьезный разговор или не стоит? Посмотрим по обстановке, вдруг он окажется нетипичный.

Хеннес в самом деле был нетипичен. Оказалось, что он хорошо знает кое-каких писателей, их книги, позиции в литературных дискуссиях, их настроения, удачи, слабые стороны. Читал он и романы Нягола, был хорошо о них осведомлен и даже поинтересовался непростыми подробностями, связанными с его героями. Нягол отвечал откровенно и тем самым как будто расположил к себе дармштадского доктора.

— Господин Няголов, — несколько торжественно начал Хеннес, — вы знаете Болгарию как свои пять пальцев, жили в Австрии, о чем я узнал от уважаемого господина Теодора, ездили по свету. Каково ваше обобщенное мнение о времени, в котором мы живем?

А почему бы тебе, стервец, не высказать сначала своего мнения, разозлился Нягол, но ответил дружелюбно:

— В свое время я не был силен в геометрии, но скажу: по моему скромному разумению, мир распят по двум осям координат: вертикальная — социальные столкновения, а горизонтальная — технический прогресс и потребление.

— Блестящее сравнение, — блеснул в улыбке золотыми коронками Хеннес. — Полагаю, что социальные конфликты не случайно расположены по вертикали, не правда ли?

— А вы располагаете их по горизонтали?

— Определенно да, господин Няголов, вы угадали.

— Тогда я вас слушаю.

— По-моему, все совершенно очевидно: колоссальные превращения энергии, начавшиеся в конце прошлого века, автоматически оттеснили социальные проблемы на второй план. К вашей чести, — Хеннес поочередно кивнул братьям, — это предвидел не кто иной, как Маркс. Вы согласны?

Теодор чутко, как суслик у норки, слушал.

— Не вполне, господин Хеннес. Превращения энергии действительно колоссальны, но вы посмотрите, что произошло именно после изобретения паровой машины и открытия электричества! Франко-прусская война, затем первая мировая, фашизм и вторая мировая война, и самое важное — Октябрьская революция, цепь новых революций и гражданских войн. Ни для кого не тайна, что мы не застрахованы от третьей, ядерной и лазерной мировой войны. Как видите, превращения энергии не спасают от социальных столкновений, более того, они даже технически вооружают их.

— Вы пессимист, господин Няголов! — воскликнул Хеннес.

— Пожалуй, вы еще больший пессимист, господин Хеннес, потому что надеетесь на чистую энергию и ее метаморфозы…

Хеннес усмехнулся.

— Господин Няголов, а теперь личный вопрос. Мне известно, что вы человек образованный и мыслящий. Я знаю множество ваших славянских собратьев и нахожу родство душ: вы, славяне, глубоко коллективистские натуры, я бы даже сказал — эмоционально коллективистские. Это древняя черта. Мы, люди Запада, — индивидуалисты. На первый взгляд нас можно упрекнуть в недостатке нравственности. Однако как вы чувствуете и понимаете коллектив, так мы чувствуем и понимаем человека — я говорю несколько условно, разумеется. Я хочу спросить, а не думаете ли вы, что это — естественная, обоюдосторонняя база для общения и сотрудничества?

Нягол поморщился, он был явно раздосадован.

— Доктор Хеннес, вы действительно говорите весьма условно. Мне не верится, что вы можете считать Гоголя или, скажем, Достоевского, дипломированными обществоведами, писавшими образным языком, как я не верю и в то, что для вас Шекспир или, скажем, Гете, — профессиональные психологи, для которых драматургия и поэзия были не более чем хобби.

Хеннес громко засмеялся.

— Что же до базы общения, то мне она представляется гораздо проще — общение демократически устроенных людей и обществ.

— Браво! — зааплодировал Хеннес и поднял свой бокал.

— А теперь одно мое личное дополнение, — сказал Нягол, отпив вина. — Говоря еще более условно, вы на Западе — баловни истории и Гольфстрима, тогда как мы на Востоке — жертвы гуннских, татарских, турецких, а в новейшие времена и новотевтонских нашествий и порабощения… — Нягол весело поглядывал на гостя. — Мы многое испытали на своем веку, господин Хеннес…

— Да-а-а, — протянул доктор, покачивая русыми кудряшками, — вы говорите интересные вещи. Интересные вещи.

Принесли заказанные блюда, дымящиеся, ароматные, и разговор перебросился на гастрономические темы. Хеннес заметил, что в национальной кухне всегда отражается темперамент народа. После войны он несколько раз был в Болгарии и находит существенные перемены к лучшему в людях, а не только в государстве в целом. Естественно, некоторые вещи ему не нравятся, как, впрочем, и в самой Германии, но довольно политики! А где ваши уважаемые супруги, они бы украсили наш содержательный вечер!

Теодор принес извинения от имени жены, которая сегодня дежурит в лаборатории, а Нягол… он ведь неженат. Старый, классический холостяк, дополнил Нягол.

Они хорошо поели, и теперь вино им показалось еще лучше. Теодор и Хеннес раскраснелись, как девки в хороводе, а Нягол почувствовал, как отяжелело тело и обострилась мысль. На дансинге под многодецибеловое сопровождение оркестра танцевали молодые пары — изящные, гибкие, театрально-сексуальные, а между ними, как тяжело груженные ладьи, колыхались старые сладострастники, мужчины с холеными усиками и пышногрудые матроны с напудренными лицами. В ресторане стоял по-южному громкий гомон, то и дело слышались обрывки отдельных слов и реплик, резко стучали приборы, царило хорошее настроение, которое передавалось всей троице.

Молчавший до сих пор Теодор подвыпил, и его прорвало: он принялся сбивчиво описывать свои опыты, потом решил рассказать анекдот и долго растолковывал Хеннесу его смысл, а Нягол слушал и покатывался со смеху: анекдот был плоский, а Теодор его основательно засушил, и Хеннес ничего не понял. Потом они оба перешли на немецкий и настолько углубились в побочные разъяснения, что забыли, с чего начали, запутались и в конце концов махнули на анекдот рукой: Теодор описывал какие-то сапоги, а Хеннес самым добросовестным образом дополнял описание…

Поздно вечером братья проводили засыпающего Хеннеса до гостиницы, долго прощались, тут же приняли приглашение погостить у него в Дармштадте — конечно, ведь мы будем широко общаться…

До сих пор все шло хорошо. Однако на выходе, когда они проходили мимо наблюдавшей за ними дежурной администраторши с узким белым как у ласточки воротничком, Теодор вдруг сильно покачнулся и чуть не упал у нее на глазах. Нягол с трудом удержал брата и вывел его на улицу…

Нягол не подозревал, что происходит в душе Теодора. А тот был преисполнен чувством благодарности к брату, за то, что он пришел и вел разговор. Само его присутствие, его бас и спокойные глаза внушали чувство уверенности, все страхи Теодора рассеялись, он не заметил, как напился. В сущности, вино одолело его где-то к середине ужина, потом разговор начал распадаться на отдельные слова, а под конец он уже и вовсе не слышал, о чем идет речь. Он переживал состояние блаженной незаинтересованности, мир начал ему казаться пестрым и добрым, а сам Хеннес — незнакомым иностранцем, который забавно и совершенно беспричинно перескакивает с болгарского на русский и обратно. Возможно, Теодор так и вернулся бы домой в состоянии блаженства, если бы при виде администраторши с белым воротничком в нем не сработала потайная атавистическая пружинка страха: он забыл самое главное — ведь за ним следят, зорко следят, с самого детства…

Он молча шел под руку с Няголом, покачиваясь на ходу. «Напился, осел эдакий», — сердито удивлялся Нягол, никогда прежде не видевший брата в подобном состоянии. Это же надо, напился на глазах у своего бывшего учителя!

Они сели на одинокую скамейку в квартальном скверике с несуразными конструкциями для детских игр и робко стоявшей поодаль церквушкой.

— Давай подышим воздухом, — сказал Нягол, усаживая обмякшего Теодора на скамейку.

— Ага.

— Расслабь узел галстука, легче станет.

— Ага, — согласно кивнул Теодор.

Нягол расслабил ему галстук, расстегнул две пуговицы на рубашке, показалось по-женски белое, мягкое тело. «Пожалуй, придется тащить его на себе», — решил Нягол и не успел додумать. Сидевший понурив голову и ничего не замечая Теодор неожиданно выпрямился, шумно вздохнул и громко, болезненно всхлипнул. Сначала Нягол не понял, что это такое, Теодор вытянулся всем телом и снова всхлипнул. Нягол засуетился, приподнял Теодору голову, но всхлипы участились, а потом перешли в рыдания. Теодор плакал, то молча, беззвучно растягивая губы, то вдруг давал волю голосу, странно охрипшему и сильному.

И вдруг он резко смолк. Открыл глаза, обвел взглядом незнакомое место, уставился на брата и совершенно неожиданно запричитал:

— Больше не могу… я виноват перед тобой, а ты даже не подозреваешь… я предал тебя в сорок третьем, подписал декларацию об отречении… — Теодор всхлипнул, — я отрекся от тебя…

Нягол замер, его мускулы оцепенели, в голове было пусто.

— Вот мне и стало легче, — зашептал Теодор, — нет больше тайны, она испепелила мою душу. Если бы ты знал, что они со мной сделали, вот здесь… — Теодор показал туда, где у него находилось солнечное сплетение, — все это здесь скопилось, такой; ужасный комок…

Нягол слушал, не дыша и не знал, что ему сделать — то ли ударить брата по лицу, то ли бежать прочь. А Теодор все плакал:

— Я ничтожество, с детства был робким, ты это знаешь… Сто раз давал себе слово упасть перед тобой на колени, тысячу раз, верь мне, и все не мог собраться с духом, во мне ни одной живой клетки не осталось, а какой-то голос все нашептывал: подожди, может быть, обойдется… Из жалости пошел на это, к себе и к Елице, но есть бог… — Теодор сполз на колени, стукнулся лбом о скамейку и не подымая головы сказал: — Брат, милый, делай со мной, что хочешь, только верни мне Елицу и не говори ей ничего до смерти, прошу тебя!

Нягол стоял над братом, странно отяжелевшие руки повисли, как плети. Скверик легонько покачивался, покачивалась и церквушка. В голове не было никаких мыслей, перед помутившимся взором беспорядочно появлялись и тут же таяли — Елица, тюремная камера, дуло пистолета.

Он поднял глаза к небу, оно было усеяно звездами, далекое, пустынное, ни птицы, ни звука, — и невесть почему подумал о ласточках, о том, как преданно они хлопочут у своих гнезд, какой безумный перелет совершают в конце лета над водной пустыней Средиземного моря. Каким надо обладать сердцем и мускулами, какой ориентацией и волей, чтобы преодолевать тысячи километров, как же надо не бояться снега и стужи и стремиться к солнцу?..

Тысячи тех, чье сердце не выдержит, падают в бездну, но остальные продолжают полет. И никто из них не отречется от родного брата, не станет подписывать позорные декларации и жалко всхлипывать, стоя на коленях…

Услышав громкое шмыганье носом, Нягол опомнился. Он огляделся и, выдохнув воздух из груди, подхватил осевшего Теодора.

— Встань, — сказал он глухо. — Ты ударился?

По лбу Теодора стекала темная струйка и терялась где-то под рубашкой. Нягол достал платок, зажал рану. Теодор с безучастным видом стоял на коленях.

— Больно?

Теодор неопределенно покачал головой.

— Пошли.

— Оставь меня, — сказал Теодор.

— Глупости, пошли!

— Оставь меня, брат…

Нягол скрипнул зубами: «Брат»… Ведь ты отрекся? И грубо поставил его на ноги.

Они пошли, крепко держась друг за друга, время от времени Нягол вытирал кровь со лба брата. Безлюдный город отдыхал, за окнами не мигали синие отсветы телевизоров. В который раз он так и эдак поворачивал в мыслях услышанное от Теодора.

— Откуда об этом знает Елица? — спросил он.

— Не знаю…

— А почему ты решил, что ей это известно?

— Мне попался ее дневник.

— Значит, кто-то ей сказал?

— Ничего не знаю, брат…

— Перестань ты с этим «брат»! Где подписывал-то?

— В военном министерстве. Прежде, чем ехать на учебу.

— Прежде, чем поехать в Германию, — уточнил Нягол. — А почему там?

Теодор пожал плечами, резко скорчился, его затошнило.

Нягол вошел в дом на цыпочках — стояла глубокая ночь. Елица спала. Он был трезв. Наверное, даже анализ не обнаружил бы у него в крови алкоголя. Нягол вышел на балкон, долго и бесцельно блуждал взглядом по окаймленным россыпью огней склонам Витоши. Никогда раньше не видел перед собой он так отчетливо всю свою жизнь, с юношеских лет до нынешней ночи. Помнится, ребенком он очень любил рассматривать рассыпающуюся и мигом образующуюся заново кристаллическую плоть калейдоскопа, неповторимую, неудержимую, захватывающую. Теперь перед его прозревшими старыми глазами наконец-то остановился огромный калейдоскоп жизни. Каждое стеклышко в нем встало на свое место и уже не сдвинется оттуда — этот калейдоскоп мертв.

Правда это или он обманывается? Неужто после всего пройденного, всего пережитого — от раннего сентябрьского утра сорок третьего, когда он попался им в лапы, до пощечины в квартальном гефсимайском саду — неужто после всего этого круг замкнулся, все встало на свои места, последний мотылек-иллюзия упорхнул? Да, кажется, нынче ночью круг замкнулся…

И все же сцена в скверике казалась ему кошмарным сном. Он знал малодушие брата, знал и жестокость тех времен. Но неужто страх может так просто заглушить зов крови, поглотить и иссушить его? Что могли сделать ему — отличнику, еще совсем мальчишке? Самое большее — время от времени приглашать для проверки или отозвать из Мюнхена, из рейха. Неужто он из-за этого? По-видимому, да. Поистине невероятное существо-человек: один гниет в камере ради далеких идей, другой продает родную кровь за какое-то свидетельство, выданное смертными врагами брата…

Но так кажется, с его, Нягола, колокольни. А с Теодоровой? Что происходило в его сломанной душе, в честолюбивом уме — пленнике жалких научных миражей? Вот что произошло: разум отвернулся от души, согнувшейся перед жизнью. Нягол засопел, горе тому, кто отделит разум от сердца, отлучит мысль от материнской груди души: он будет способен на низость, высшую низость человеческого разума. Значит, так, брат писатель, надо было дожить до того, чтобы лицом к лицу столкнуться с братоотступничеством — только после этого ты сформулировал свою мысль о разуме и душе четко и ясно. Нягол снова засопел. Дальше уже понятно. Там уже последствия, объяснения, понимание, а значит, и прощение. Теодор всю жизнь молчал, таился ради самого себя, а главное — ради Елицы, он сам в этом сознался, и ты его понимаешь: отец по воле природы, он хочет остаться отцом и по снисхождению жизни.

Горько…

Нягол вернулся в кабинет, полистал густо исписанные листы, схватился за ручку и нарисовал поперек строк огромный вопросительный знак. Да, все остальное — детали: и то, откуда об этом узнала Елица, и почему Теодор дал расписку у военных, как произошло, что она не выплыла наружу. Так распорядилось время: он, старший брат, преданный младшим братом, должен стать судьей своего ближнего. Готов ли он к этому? Кажется, да, хотя судить других он готов не был. Мина оказалась права. По-видимому, была права и в другом: он, верный своему времени, не смог выполнить свою высшую миссию — снизойти к грешнику, оказать милость падшему, подать утешение несчастному и надежду слабому, — он, незадачливый судья…

Нягол не чувствовал приступов гнева, обуревавших его в скверике, — они начали стихать стой минуты, когда Теодор упал на колени и он увидел у него на лбу кровь. Теперь этот гнев стал далеким и приглушенным, как далек горизонт его будущей памяти о сегодняшней ночи.

И все же — от кого отрекся его малодушный брат? От родной крови, текущей в жилах обоих? Или от подпольщика, большевистского агента Нягола Няголова? От всего и ни от чего, а в сущности — от своего будущего ребенка… Ему ужасно захотелось выпить. Он достал непочатую бутылку и хлебнул прямо из горлышка.

Тут какая-то тайная сила. Прошло сорок лет, за это время братья постарели, зато выросла и расцвела Елица, и тогда эта сила пришла в движение: яд тайно перелился из отцовских жил в жилы дочери, потом в жилы брата и наконец вернулся обратно. Круг замкнулся. Этот яд смешался с кровью всех троих и связал их сильнее всего остального, вытеснил собой все остальное, выполняя свое страшное дело. И перемешалось то, что, казалось, ничем нельзя перемешать: брат стал отцом, племянница — дочерью…

Он приложил бутылку ко рту и стал пить. Вино пролилось из горлышка, на листе с большим вопросительным знаком расцвел причудливый лиловый цветок. Нягол глубоко вздохнул. Нет, ничего более странного нельзя и придумать: Елица знает о позоре отца, Теодор знает, что его тайна известна дочери, а теперь он, Нягол, знает и то, и другое. Круг…

К черту все круги и круговороты! Елица не может знать о том, в чем покаялся ее отец этой ночью! Нс случайно убитый горем Теодор умолял ничего не говорить ей…

Бутылка была опорожнена наполовину, лиловый цветок все глубже просачивался в рукопись. Заметив это, Нягол начал ее листать, кропя рукопись вином. Вино впитывалось в пористую бумагу, и лиловые цветы расцветали пышным цветом. А Нягол все кропил. Да, бумага жаждет вина, а не слов…

Прихватив бутылку, он вышел на балкон. Далеко в ночи возвышалась, залитая лунным светом, по-прежнему спокойно-величественная вершина, безразличная к тому, что происходит в подножии, где глубоким сном спят ее мыслящие чада. Этот отрезок жизни самый мирный и самый невинный, если считать, что наши сны — это наши исповеди, желания, раскаяния, тайно отлетающие во всемирную даль. Очистив душу, наутро человек с новым остервенением кидается в омут жизни, чтобы на следующую ночь заново пережить его во сне.

Нягол растянулся в шезлонге, опустив руки. Нет, я отказываюсь, я не могу объять эту жизнь, — неожиданно четко оформилась мысль. Это мне не по силам и не по умению. Я исчерпался в своем ремесле, я повторяюсь. «Повторяюсь», — явственно отозвалось далекое и тоже четкое эхо. Я чувствую, что никого и ничего не могу описать по-настоящему, во всей полноте, от корней до верхушки. Никого и ничего — ни реального, ни выдуманного мною человека, ни обстоятельств, ни времени, — в себе я не ношу: я ошибался до конца…

Он вздрогнул от этих невысказанных слов. Ошибался до конца — сначала в жизни, а там и в ремесле… Стоп, Нягол! Еще недавно ты утешался тем, что не допустил в своей жизни крупных компромиссов. Это верно? И верно, и нет. Больших компромиссов как будто не было, зато слюнтяйство и потачки самому себе были. Тебя хвалили, ставили в пример, даже считали образцом (а за что, собственно, — за то, что твои сытые герои ловко жонглировали на канате полуправды?). И ты все это принимал и пыжился, делал вид, будто бы недоволен собой, а в глубине души таял от удовольствия. Гном прав. Нс ты ли грозился написать роман о герое нашего времени, упивающемся властью над другими, самим сознанием этой власти? А в конце концов оказалось, что ты и сам такой, — ты втайне упивался властью похвал и похлопываний по плечу, этаких снисходительных, а значит, фальшивых. И в то же время книги твои получались как буханки хлеба фабричной выпечки, как кирпичи из одной формы… Эх ты, гончар…

Нягол шумно вздохнул. Да, я ошибался, ошибался до конца — сначала в жизни, а там и в ремесле. Но жизнь не повернешь вспять, так что остается лишь ответить на вопрос: я ли напортачил в своем ремесле, или оно меня перекособочило? Лицо его исказила гримаса. Я, конечно, и самое достойное в этом положении — поставить точку. Сказать себе: хватит, человече, довольно. Это бремя согнуло тебя до земли — оставь его тем, кто придет после тебя. И пожелай им удачи. Завтра тебя ждет новая задача, не легче старой…

Волна никогда прежде не испытанной нежности захлестнула его. Он встал, легким шагом направился в комнату, которую отвел Елице, бесшумно открыл дверь. В призрачном свете, падавшем сквозь занавеску, была хорошо видна спящая Елица. Она разметалась во сне, одну руку откинула в сторону, другая свесилась с кровати, из-под одеяла высовывалась ступня, как у отдыхающего ангела. Нягол остановился у кровати, затаив дыхание, и всмотрелся в се лицо: в нем была невинность ребенка, порывистость подростка, но высокий лоб и плотно сжатые губы говорили о другом.

Нягол отступил на шаг и снова пристально посмотрел на спящую девушку. Нет, жизнь непостижима. Он страдал, любил, ошибался и презирал, верил и не верил, выигрывал и терял, мечтал о настоящих книгах, о единственной женщине, о детях, — и всегда был один как перст, одинокий, иногда до смерти. И вот, наконец, утешение: братова дочка. Что это — испытание или счастье, долг или дар судьбы? Испытание, конечно. И долг. Долг перед Елицей, перед Теодором, которому в этот час он мучительно прощал.

В сознании, как в тумане, проплыло видение напоенной вином рукописи. Проплыло и исчезло. Губы его зашевелились, как перед молитвой. Держись старик, не раскисай, не жалуйся. Все, что остается после тебя — хорошее и плохое — сотворено тобой. И ты не только не имеешь права — ты просто не можешь от него отречься, потому что оно — твое. Жизнь, которую ты прошел вдоль и поперек и понял по мере своих сил, — эта та единственная вершина, стоящая средь мертвых степей уходящего времени, на которую мы карабкаемся с малолетства до последнего дыхания, держа на плечах непостижимое бремя надежды. Ты уцелел, наперекор всем испытаниям, наперекор зловещему салюту Еньо. У тебя есть родные и друзья, есть Елица. Кажется, есть и время. Остальное ты знаешь сам…

Елица заворочалась, отмахнулась от чего-то во сне и снова затихла. Нягол наклонился над нею, его тень наклонилась вместе с ним, коснулась постели, волос, лица. Он вышел на цыпочках, посмотрел на дымящуюся в лунном свете вершину и опустился в шезлонг.